КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 411733 томов
Объем библиотеки - 549 Гб.
Всего авторов - 150483
Пользователей - 93845

Последние комментарии


Впечатления

Stribog73 про Карпов: Сдвинутые берега (Советская классическая проза)

Замечательная повесть!

Рейтинг: 0 ( 2 за, 2 против).
ZYRA про фон Джанго: Эпоха перемен (Альтернативная история)

Не понравилось. ГГ сверх умен, сверх изобретателен и сверх ублюдочен. Книга написана "афтором" на каком-то "падоночьем языге" с примесью блатной фени. Если автор ассоциирует себя с ГГ, то становиться понятной его попытка набрать в рот ложку дерьма и плюнуть в сторону Украины. Оказывается, во время его службы в СА, у него "замком" украинец был, со всеми вытекающими. Ну что поделать, если в силу своей тупости "замком" стал не автор. В общем, дочитать сие творение, я не смог. Дальше середины опуса, воспалённый самолюбованием мозг или тот клочок ваты, что его заменяет у автора, воспалился и пошла откровенная муть, стойко ассоциирующаяся с кошачьим дерьмом.

Рейтинг: 0 ( 2 за, 2 против).
SanekWM про Тумановский: Штык (Боевая фантастика)

Буду читать

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
SanekWM про Тумановский: Связанные зоной (Киберпанк)

Буду читать

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
PhilippS про Орлов: Рокировка (Альтернативная история)

Башенка, промежуточный патрон..Дальше ГГ замутил, куда там фройлян Штирлиц. Заблудился.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Гумилёв: От Руси к России. Очерки этнической истории (История)

Самое забавное — что изначально я даже и не планировал читать эту книгу. Собственно я купил ее в подарок и за то время пока она у меня «валялась» (в ожидании ДР), я от нечего делать (устав от очередной постапокалиптической СИ) взял ее в руки и... к своему удивлению прочитал половину (всю я ее просто не смог прочитать, т.к ее «все-таки» пришлось дарить)).

Что меня собственно удивило в этой книге — так это, то что она «масимально вычищена» от «всякой зауми», после которой обычно хочется дико зевать (как правило уже на второй странице). Здесь же похоже что «изначальный текст» был несколько изменен (в части современного изложения), да и причем так что написанное действительно вызывает интерес повествованием «некой СИ», в которой «эпоха минувшего» раскрывается своей хронологией в которой уже забытые (со времен школьной скамьи) имена — оживают в несколько ином (чем ранее) свете...

Читая эту книгу я конечно (порой) путался во всех этих «Изяславах, Всеславах, Святославах и тп». Разобрать что из них (кому) был должен иногда сразу и не понять, но все же эти имена здесь «на порядок живей» (по сравнению со школьным учебником истории). В общем... если соответственно настроиться — книга читается как очередная фентезийная)) «Хроника земель...» (или игра типа «стратегия»), в которой появляются и исчезают народы, этносы и государства...

Читая это я (случайно) вспомнил отрывок из СИ Н.Грошева «Велес» (том «Эволюция Хакайна»), в котором как раз и говорилось о подобных вещах: «...Время шло. Лом с Семёном обрастали жирком, становились румянее и всё чаще улыбались. Как-то Лом прошёлся по неиспользуемым комнатам и где-то там откопал книгу «История Древнего Мира». Оба взялись читать и регулярно спорили по поводу содержимого. В какой-то момент, Лом пытался доказать Семёну, что Вергеторикс «капитальный лох был и чудила», тогда как какой-то итальянский хмырь с именем Юлик и погонялой Август «реальный пацан». Семён не соглашался и спор у них вышел даже любопытный. В другое время, Оля с удовольствием приняла бы участие в разговоре об этих двух, толи сталкерах, толи бандитах из старой команды Велеса. Но сейчас её занимали совсем другие мысли, в них не было места, абстрактным предметам бытия».

В общем — как-то так) Но а если серьезно — то автор вполне убедительно дал понять, что все наше «сегодняшнее спокойствие плоского мира покоящегося на китах», со стороны (из будущего) может показаться пятимянутным перерывом между главами в которых совершенно изменится «политический, экономический и прочие расклады этого мира и знакомые нам ландшафты народов и государств»...

Рейтинг: -1 ( 1 за, 2 против).
котБасилио про (Killed your thoughts): Красавица и Чудовище (СИ) (Короткие любовные романы)

нечитабельно с с амого начала, нецензурная лексика

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Товарищи (fb2)

- Товарищи 2.22 Мб, 641с. (скачать fb2) - Анатолий Вениаминович Калинин

Настройки текста:



Анатолий Калинин Товарищи; На Юге; Звезда над лугом; Время «Тихого Дона»

Романы, очерки, стихи

От автора

Замысел настоящего сборника — познакомить читателей с теми сторонами моей литературной работы, которые менее известны.

Во-первых, с самой ранней военной прозой. Но здесь произошло непредвиденное. Чем дальше при подготовке сборника углублялся я в текст романа «Красное знамя», объединявшего под этим названием военные романы «Товарищи» и «На Юге», тем они все упорнее сопротивлялись такому совмещению и в конце концов потребовали от меня вернуть их к своему раздельному, самостоятельному существованию. И ничего нельзя было с этим сделать. Книги, как и люди, насилия над собой не терпят.

Во-вторых, со стихами, которые я до этого публиковал сравнительно редко, хотя и записывал их в свои военные и послевоенные блокноты всю жизнь. И вдруг только теперь с острой грустью ощутил, что в свое время предпочел им прозу. Впрочем, может быть, эта грусть каким-то образом сказалась в той же прозе.

Наконец, с очерками жизни и творчества Михаила Александровича Шолохова. Прежде чем сойтись в книгу под названием «Время „Тихого Дона“», они публиковались на страницах газет и журналов на протяжении пятидесяти лет. Ни в коем случае не зачисляя себя в разряд шолоховедов, я тем не менее всегда считал их необходимой частью своей литературной работы.

Товарищи

Роман

Часть первая

1

Июль уже переломился на вторую половину, а слева от дороги, по которой рота капитана Батурина отступала от Миуса, так и стояла пшеница. Справа шевелилось море. Вдоль Азовского побережья и по всем боковым проселкам, а больше по бездорожью, по неубранному хлебу, бренча и громыхая, двигался с запада на восток поток солдат и беженцев, машин и лошадей, пушек и полевых кухонь. Левофланговая армия Южного фронта, которая после взятия Ростова в ноябре 1941 года зиму и весну продержалась на Миусе, строя уры, доты, дзоты, стремительно отступала к Дону. Враг пришел не оттуда, откуда его ожидали, не с запада, а с севера и северо-востока, и в один день все уры, доты и дзоты оказались ненужными. После прорыва немцами фронта под Харьковом и в Донбассе южные и юго-западные армии отходили к Сталинграду и к Ростову. У левофланговой армии оказался открытым тыл, и она тоже должна была отступить, снявшись с укрепленного рубежа, на котором можно было обороняться не месяц и не два.

В грохоте моторов и колес почти не слышно было голосов людей. Они шли и ехали на повозках и машинах в сплошной туче пыли. Смешиваясь с потом, она застывала у них на лицах серой коркой.

Два солдата, идущие в самом хвосте роты капитана Батурина, тоже молчали. Отстали они потому, что один из них натер ногу. Он шел, сняв с себя гимнастерку, обнажив худые, еще полудетские плечи и грудь. Держался он правой стороны дороги, подставляясь ветру с моря. Его товарищ шел слева, почти касаясь стены пшеницы. Он был на полголовы ниже первого и шире его в плечах. Вылинявшая гимнастерка на спине его пропотела, между лопатками выступили темные круги.

— Ч-черт! — Высокий солдат, сев дорогу прямо в пыль, стал стаскивать с ноги сапог. — Век бы не видал.

Размотав портянку, он снова стал обертывать ею ногу.

— Не так, — останавливаясь и наблюдая за ним, сказал товарищ. — Ты, Петр, опять угол завернул. Погоди-ка. — Он присел на корточки и стал обматывать его ногу портянкой. — Во-от, — сказал он вставая, и они снова пошли по дороге. — Теперь лучше?

Петр рассеянно кивнул головой, и они опять замолчали. Петр думал о том, что он теперь с каждым шагом будет все больше и больше удаляться от матери и сестренки, которые оставались в Таганроге. Они остались там еще с прошлого года. Когда зимой фронт снова придвинулся к Таганрогу, у Петра появилась надежда, что он скоро сможет их увидеть. Но теперь надежда рушилась, после того как армия снова начала отступать. После зимы, проведенной в работе по укреплению рубежей на Миусе и Самбеке, это новое отступление представлялось ему чудовищно бессмысленным и нелепым.

— Не понимаю и никогда не смогу понять, Андрей! — с ожесточением заговорил Петр.

Андрей не ответил. Ему встреча с родными предстояла впереди. Хутор, из которого уходил он на фронт, лежал выше по Дону. Вечером, когда рота остановилась на ночлег, Петр спустился к морю. Оно уже замерцало в темноте знакомым ему зеленоватым светом. Где-то западнее Матвеева Кургана разрасталось зарево. Оттуда тянуло горелым хлебом.

Андрей выстирал в море свою пыльную, прогорклую гимнастерку, с двумя котелками сходил к кухне за кашей и позвал Петра. Сразу же после ужина он ушел в пшеницу и долго лежал там без сна, слушая треск кузнечиков и шелест колосьев.

Как видно, до этого рыболовецкая бригада была хозяином на большой косе, на которой теперь рота расположилась на ночлег. Грузила натянутых между кольями сетей светились в темноте. Сырость, проступавшая сквозь плащ-палатки, на которых лежали солдаты, хорошо холодила после знойного дня. Переговаривались друг с другом совсем тихо.

— Пахнет ка-ак!

— Теперь пчела уже на подсолнух летит.

— А у нас пшеница только в трубку вышла.

Иногда от Таганрога докатывался гул, и потом опять как будто кто-то настойчиво ломом долбил. Белые, красные, желтые отсветы пробегали по лицам солдат. Но они, будто заключив между собой молчаливое соглашение, говорили о другом.

— Не-ет, люцерну у нас не сеют. У нас клевер.

— Морская рыба против донской не пойдет.

— А я только обженился — и война.


Всходила луна. Море, которое роптало с вечера, теперь успокоилось. Слышен был только грудной голос ротной телефонистки Волошиной.


— «Гранат»! Я «Изумруд». «Гранат»! Я «Изумруд».

— Мало ли мужиков, что и девчат берут?

— Они теперь сами к частям пристают.

— На копне бы с ней…

При этих словах молодого солдата, который перед этим только что говорил, что совсем недавно женат, Петр быстро повернулся к нему, но лишь издал горловой звук и, ничего не сказав, отошел в сторону.

— Чего он? — удивился молодой солдат.

— Томится, — ответил ему сосед.

Все вдруг сдвинулись друг к другу и умолкли, прислушиваясь к протяжному гулу, наплывающему из степи. Нет, это не орудийный был гул. В том месте уже в полнеба разросся пожар. Глухо и протяжно гудела пшеница, горящая на корню.

— Капитан Батурин идет, — прошелестело по рядам. Все повставали, ожидая, когда подойдет капитан.

— Отдохнули? — бодрым голосом спросил он.

За день перехода по жаркой степи все устали так, что за время привала еще никак нельзя было отдохнуть. Знал это и капитан. Но с капитаном Батуриным рота шла от самой румынской границы, и поэтому никто не осудил того солдата, который за всех ответил:

— Как огурчики, товарищ капитан.

— Ну, а теперь окапываться, — потускневшим голосом сказал Батурин.

— Не темновато, товарищ капитан? — неуверенно спросил тот же солдат.

— Какое. Луна! — проходя дальше, капитан махнул рукой.


— В том-то и беда, Андрей, что мы все время занимаем оборону, — беря с повозки лопату, проговорил Петр.

— Вы что-то сказали, Середа? — задержав шаги и оглядываясь, спросил капитан.

— Я, товарищ капитан… — громко начал Петр, но Андрей быстро закончил за него:

— Он сказал, что супесь копать легко.

— Рыть только полного профиля, — отходя, предупредил капитан Батурин.

Лопаты с шорохом врубались в землю.

— А это уже не на Миусе гукает, — заметил молодой солдат.

Ему никто не ответил. Там, где горела пшеница, занавесом пожара уже сплошь затянуло окраину степи.

2

Андрей поднялся раньше Петра, по привычке вставать тогда, когда еще дома должен был каждое утро выгонять в стадо корову. Секунду полежав с закрытыми глазами, он как будто даже услышал звон погремков на шеях коров, бредущих по единственной хуторской улице к выгону. Степь до самого гребня искрилась росой, изнизавшейся на усики пшеничных колосьев. На месте ночного пожара вздымались бледные дымы.

Подогрев в котелке консервы, Андрей потряс за плечо Петра. Но позавтракать они не успели. Ротный наблюдатель подал сигнал о появлении танков.

— Занять круговую оборону! — скомандовал капитан Батурин.

Петр спал на боку, подложив под щеку ладонь. Русый хохолок у него взмок от росы.

— Танки! — наклоняясь над ним, крикнул Андрей.

Петр резко сел, сгибая в коленях ноги, и первое, что увидел по направлению взгляда Андрея, километрах в двух от роты, были пять немецких танков.

Они врезались в поле пшеницы, как утюги, оставляя за собой черные глянцевые вмятины. Над выдвинувшимся впереди других танком полоскалось знамя с белым черепом, вышитым по черному блестящему шелку.

Телефонистка Волошина передала во взводы новую команду капитана Батурина:

— Бронебойщики — на фланги!

Андрей и Петр, перейдя на правый фланг роты, заняли крайний окоп. Положив противотанковое ружье на бруствер, Андрей глянул в прицельную рамку. На немецких танках во весь рост стояли танкисты в темных комбинезонах.

— Дай я! — протягивая руку к ружью, сказал Петр.

— Ближе подпускай, — напомнил Андрей.

Припав к ружью, Петр выстрелил в танк с черным знаменем над орудийной башней и промахнулся.

— По гусенице бери, — выглядывая из окопа, сказал Андрей и нырнул за бруствер.

Пули взбили по гребешку бруствера столбики пыли. Немецкая пехота, которая шла за танками, открыла огонь.

Петр выстрелил второй раз и снова не попал. Из головного танка, должно быть, заметили поплывшие над окопом дымки. Круто изменив направление и взревев мотором, танк устремился по пшенице прямо на окоп.

— По гусенице! — с досадой крикнул Андрей после того, как Петр промахнулся в третий раз.

— Попробуй сам! — Петр отшвырнул от себя ружье и стал шарить рукой в окопе.

Над окопами, подхватываясь ветром, уносились от моря в степь бурые барашки дыма. Уже передавалось в окопы, как под тяжелыми корпусами танков дрожит земля.

— Отрезать пехоту! — взяв из рук Волошиной телефонную трубку, крикнул капитан Батурин.

Справа от роты лежали в спелой пшенице другие роты, стояли за курганами в капонирах пушки, а в кустах шиповника прятались пулеметные расчеты. Окидывая со своего КП степь взглядом, капитан Батурин видел все движение боя, который непрерывно перемещался, угасая в одном месте и вспыхивая в другом. Еще правее чернела ниточка моста, перечеркнувшего узкую крутобережную речку Миус. Дальше, на северо-востоке, вставали султаны разрывов вокруг белого, дотла высушенного солнцем и вылизанного ветрами косогора. У подножья его накапливалась немецкая пехота.

Капитан Батурин увидел, как серые фигурки вдруг полезли на косогор. Встретившие их оттуда пулеметные очереди заставили их залечь.

С юга по балке подтягивался к косогору кавэскадрон. В бинокль можно было разглядеть на всадниках красные лампасы. Под одним из них, должно быть командиром эскадрона, горячился серый, будто обсыпанный крупного помола мукой конь. Он полез было на косогор, но всадник осадил его и, указывая плетью, что-то властно крикнул. Кавалеристы, побросав в балке лошадей коноводам, полезли по склону косогора в обход немецкой пехоте. Лишь командир эскадрона остался в седле. Сдерживая коня, он ездил из края в край балки за спиной спешенных кавалеристов.

Но потом среди красных лампасов на склоне косогора и в балке среди лошадей стали разрываться мины. Жалобно заржали раненые лошади. Кавалеристы, вскакивая на лошадей, поодиночке стали выноситься из балки. Но командир эскадрона, поставив своего коня поперек балки и встав на стременах, завернул их назад.

Дальше капитан Батурин не стал смотреть на косогор. Немецкие танки уже вплотную приближались к окопам роты.

Головной танк был уже так близко, что его можно было рассмотреть без бинокля. Передняя часть его была приподнята, а задняя слегка приплюснута к земле. Тупой и покатый лоб, с изображением какого-то фантастического полубога-полузверя, переходил в основание орудийной башни. Пушка, поворачиваясь вместе с башней, обстреливала передний край обороны, но султаны разрывов вставали пока позади окопов, занимаемых ротой.

Вторая группа из пяти танков прорвалась к мосту через Миус. С новым ожесточением застучали там выстрелы противотанковых ружей, и соседняя рота начала короткими перебежками отходить от моста. Первый немецкий танк спустился к Миусу и, заскулив передаточными шестернями, выскочил на мост. Вслед за ним стали спускаться к мосту и другие. Вдруг столб земли, песка и воды взметнулся над мостом. Из оседающей над рекой мглы выступили очертания орудийной башни над затопленным водой корпусом танка.

Перед окопами роты капитана Батурина уже три танка, подожженные выстрелами бронебойщиков, горели на пшеничном поле. Пшеница вокруг них тоже занялась огнем. Но два других продолжали идти на окопы.

— Сейчас, — что-то нащупывая рукой в окопе, сказал Петр.

Андрей молча целился из ружья в правую гусеницу переднего танка.

— Отсечь! — снова скомандовал капитан Батурин.

Вставая из окопа, Петр занес над головой связку гранат, но выстрел Андрея опередил его. В пяти метрах от окопа танк круто развернулся вокруг оси и замер. Разорвавшаяся правая гусеница еще проползла к окопу по земле и застыла.

Но второй танк, выворачиваясь из-за подбитого, все же успел наехать на окоп. Андрей с Петром едва успели упасть на дно окопа. С грохотом над ними промелькнули траки гусениц, и глыбами земли завалило их. В ту же секунду Петр, вскидываясь, бросил вслед танку связку гранат. Подброшенный взрывом, танк накренился на правый бок.

— А-а! — закричал Петр, вскакивая на бруствер окопа и расстреливая из автомата набежавших на позиции роты немецких солдат. Вслед за ним стали выскакивать из окопов другие солдаты. Рота капитана Батурина стала преследовать немецких солдат, повернувших от окопов назад. Впереди роты бежал капитан Батурин. Он очень тонким голосом что-то кричал и махал рукой. Один раз он споткнулся и упал, но тут же поднялся и, прихрамывая, побежал дальше.

— А-а-а! — кричал Петр.

Оглянувшись, он увидел неподалеку Андрея. Андрей бежал, не стреляя из автомата, а размахивая им, как цепом на молотьбе. Выбирая взглядом и догоняя солдата в серой куртке, он заносил над ним приклад.


Возвращаясь после боя к окопам, они наткнулись на убитого молодого солдата. Падая на спину, он обхватил живот судорожно сцепленными руками. Уже загустела проступившая у него между пальцами темная кровь, зеленые мухи деловито сновали по лицу и по губам.

«А я только обженился — и война», — вспомнил Петр.

— Строиться и отходить! — прокричал капитан Батурин.

— Опять? — поворачивая к Андрею растерянное лицо, спросил Петр.

Не отвечая, Андрей что-то искал глазами сбоку дороги, слева от себя. Но там уже ничего не осталось. Над черным, выжженным дотла полем, над серыми кучками пшеничной золы курился грязноватый дымок.

3

Вряд ли можно было бы назвать ночью эту высветленную пожарами ночь, если бы не народился месяц над островом на самом пороге утра.

Никто не ложился спать в городе. Германские танки пересекли Миус и вышли на дорогу, ведущую к Дону. Все, кто мог и кто должен был уйти, спешили за Дон.

Окна Луговых выходили во двор большого каменного дома. Всю ночь в доме хлопали двери. Во двор въезжали порожние машины и подводы и выезжали из ворот, осевшие под тяжестью набившихся в них людей и ручной клади.

— Еще не поздно, а потом могут отрезать, — склоняла мать Анну, чтобы и она спешила уйти со всеми. — Я в твои годы степью по сорок верст за день уходила.

Больная мать лежала в постели. Лишь руки ее, выпростанные поверх одеяла, все время находились в движении, касаясь лица, рук и одежды Анны.

— Пока рассветет, ты переправишься. Выгляни во двор, посмотри, как все спешат. И Марфа Андреевна тебе скажет.

Соседка Марфа Андреевна, с запекшимся румянцем, как у всех женщин, чья жизнь прошла на кухне, кивала, собирая складками подбородок. Она же кивала и словам Анны.

— Спешат семейные, с детьми, а я одна.

— Лодки, говорят, под раненых забрали.

— Если будет надо, я и так переплыву.

— Из-за меня ты…

— Не говори так, мама.

Когда Анна сдвигала брови, резче выступало их сходство. Только у матери живой серый блеск глаз завял с годами, с болезнью.

— Если бы я одна оставалась. Вдвоем не пропадем. Правда, Марфа Андреевна?

Марфа Андреевна кивала ее словам. Разговаривая с матерью, Анна поворачивала голову к двери.

— Ты кого-то ждешь?

— Может быть, придет Павел, — неохотно ответила Анна.

Мать обрадовалась:

— Ты его видела?

— Нет, с того дня, как он ушел на строительство укреплений, мы не виделись.

— Откуда же ты знаешь, что он обязательно должен прийти?

— Я не говорю, что обязательно, а думаю, должен прийти.

И, встав, Анна ушла в свою комнату. Проводив ее глазами, мать переглянулась с Марфой Андреевной.

— Посмотри, что она там делает, — через минуту попросила мать.

Марфа Андреевна, возвратившись, сообщила:

— Смотрит во двор.

— А вдруг он совсем не придет?! И она, ожидаючи, проведет время. Не пойму я ее, Андреевна. Всегда скрытная была. Придет из школы, никогда не похвалится, что пятерку получила. Сережа, тот нараспашку.

4

Тот, кто впервые переступил бы порог комнаты Анны, никогда не подумал бы, что здесь живет женщина.

Ни одного из тех украшений, которые обычно расстанавливает и развешивает женская рука, он не заметил бы здесь: ни фарфоровых слоников на туалетном столе, ни кружевных, собственного рукоделия, накидок на подушках и вышивок на диване. Лишь внимательнее присматриваясь, увидел бы над узкой кроватью приколотый к стене фотографический портрет: большелобая голова в кепке, с тяжеловатым взглядом, с папиросой в углу рта. А рядом — вырезку из журнала: «Марина Семенова — Одетта».

Не зажигая света, Анна, чуть перегнувшись через подоконник, смотрела во двор. Взор ее, скользивший по четко очерченному подковой дома двору, встречал входивших в подъезды налегке и провожал выходивших из подъездов с вещами людей, а ухо слышало постукивание каблуков по асфальтовым дорожкам. Особенно стучали каблучки детей, которых матери выводили из дверей подъездов. Даже самые маленькие несли в руках узелки и чемоданчики, и за плечами у них были сумки на помочах. Ничем до этого в жизни не были так поражены слух и зрение Анны, как этим торопливым топотком маленьких ног по асфальту и этими дорожными сумками у детей за плечами.

Это был не тот беспечный топоток, который обычно раздавался здесь, во дворе, когда они бегали по дорожкам взапуски. И это были не те сумки, что обычно надевали им матери, провожая в пионерские лагеря. Собственно, сумочки были те самые, из парусины, с множеством карманчиков на блестящих пуговицах, но теперь Анна вдруг увидела их другое назначение.

Глохла беготня на лестницах. А снизу толкалось в окна однотонное жужжание. Это текли через город к переправе обозы.

Повязав голову косынкой, Анна вышла из комнаты.

— Куда ты? — испугалась мать.

— Выгляну за ворота.

Таял месяц над крутобережьем Дона. Дым с запада на восток каймой опоясывал город.

Прибрежные улицы были забиты мажарами, мычал скот, с автомобильных платформ зарились в небо пушки. На улице толпа сразу же притиснула Анну к бричкам военного госпиталя. Головные брички госпиталя уже съезжали с моста на левый берег, а задние еще не трогались.

На бричке, к которой притиснули Анну, лежал раненый солдат. Медсестра с черным от усталости лицом подмащивала ему под бока сено. Лежа на бричке вверх лицом, солдат, казалось, оставался равнодушным ко всему, что делали вокруг него люди. Но вот он скосил глаза на сестру, пошевелил губами. Она взялась за флягу.

— Пить?

Солдат отрицательно повел глазами.

— По…ри…ся…бо…б…

Никакой не было возможности понять, чего он хотел. Однако сестра угадала. Но когда она стала поворачивать его на бок, тут же подмащивая ему сено, он снова заговорил:

— Гой… бо…о…

Дальше Анна не слышала. Толпа, отхлынув от бричек, потянула ее за собой.

Сначала ее, бросая из стороны в сторону, несло вниз, к переправе. Не было никакой возможности хоть как-нибудь направлять свое движение в этом потоке. Потом толпа отхлынула обратно и понесла ее обратно.

Выбравшись наконец из толпы, она по широкому булыжному проспекту стала подниматься в гору. Дальше от Дона меньше было людей, пустыннее на улицах.

Свернув в боковую улицу, Анна пошла вдоль решетки парка. За прутьями решетки совсем не было видно людей на желтых дорожках. Лишь и углу парка, под большими деревьями, стояли серые автомашины. Из зиявшей там в земле черной щели люди выносили и складывали в машины какие-то ящики, тюки.

Войдя в парк, Анна по вырубленным в земле ступенькам стала спускаться в щель. Пробегавший мимо обвешанный мотками телефонного провода человек прикрикнул не нее, чтобы она посторонилась.

В узком, покато уходившем под землю коридоре связисты снимали со стен кабель, девушка в гимнастерке скатывала зеленую дорожку. Откинув упавшие на лоб волосы, она посмотрела на. Анну сердитыми глазами.

— Скорое дорожку! — проговорил, набегая на девушку, молодой толстый военный таким тоном, словно в дорожке заключалось сейчас самое главное.

Тусклый электрический свет падал на земляные стены с проступившими на них каплями влаги. Справа и слева открывались сколоченные из досок двери. В крохотных, вырытых по бокам коридора комнатах военные шуршали сворачиваемыми картами.

— Прямой пока оставьте! — приоткрыв одну дверь, крикнул работавшим в коридоре связистам седой полковник. Его глаза скользнули по гражданской одежде. Анны.

— Вы откуда? — резко спросил полковник.

— Мне к Александру Александровичу, — сказала Анна.

— Это дальше, — другим тоном сказал полковник. Лицо его смягчилось. Он посмотрел вслед Анне. Потом прикрыл дверь.

5

В конце коридора падала светлая полоса из двери, открытой в большую комнату. Здесь было просторно. Сквозь обшитые досками стены не проступала сырость.

Стоял длинный стол. Шелестел вентилятор.

В комнате было четыре человека. Одетый в суконную толстовку мужчина, с крупным, монгольского типа лицом, разговаривал с генералом в комбинезоне. Третий, смуглый человек в штатском, то порывался вставить свое слово в их разговор, то опять откидывался на спинку стула.

Четвертый спал в стороне у стены, откинув на спинку стула голову с негустой темной бородой.

— Помните тех женщин, что копали ров? — спрашивал мужчина в толстовке. — Вдову с опухшими ногами помните?

Генерал поднял голову, но, встретившись с его взглядом, снова принялся со вниманием рассматривать свою обзелененную травой обувь.

— И с этого рубежа мы фактически уходим без боя.

— Нам, Александр Александрович, открыли фланг…

— Который можно было защищать на северо-западном обводе, — подхватил мужчина в толстовке. — Два противотанковых рва, — загибал он пальцы, — доты, минные поля, не считая стальных ежей, сделанных рабочими Сельмаша. Ворота на Кавказ — не только эпитет. Мы действительно открываем им ворота к кубанской пшенице, к нефти, к низовьям Волги!

Мигал свет, потрескивали подпиравшие земляной свод балки.

— И главное, никакого смысла, — продолжал мужчина в толстовке, поднимая глаза на карту, занявшую всю стену комнаты. — Оставлять укрепления и такие естественные рубежи, как Дон и Северский Донец, и отходить в степи. Какие соображения? — спросил он, отворачиваясь от карты и сердито встречаясь со взглядом генерала.

Генерал пожал плечами.

— Где, дескать, вам понять, штатским. (Генерал покраснел.) Мне, генерал, эта философия была знакома и в мирной жизни. Провинится какой-нибудь деятель и принимает глубокомысленный вид. А на поверку выходит — опростоволосился, кишка тонка, прошляпил. И приказ подписан?..

— Командующим группой.

— Отойти, дескать, на новые, заранее подготовленные позиции.

Генерал развел руками. В глубине души он был согласен, что на имевшихся рубежах можно было задержать противника. Но по иронии судьбы он должен был не только выслушивать обвинения в том, в чем были виновны другие, но еще и защищать то, с чем не был согласен.

Где-то близко плескалась подпочвенная вода.

— Сымай жилу!

— Эту?

— Нет, это же ве-че… — перекрикивались в коридоре связисты.

— Ты говоришь, Саркис, оборудование погружено? — поворачиваясь к смуглолицему мужчине, спросил Александр Александрович.

— Через полчаса уходит первый эшелон.

— Ничего не оставили?

— Один хлам.

— На этом хламе они, — Александр Александрович сделал движение головой вверх и в сторону, — не смогут ремонтировать свои танки?

— Отвечаю головой, — смуглолицый приложил руку к груди.

— Ну, она-то тебе еще может пригодиться, — впервые скупо улыбнулся Александр Александрович. — Засаживай, Саркис, конструкторов, в пути разрабатывайте технологию, чтобы первый же поставленный на землю станок начал давать снаряды. — И, обнимая его за плечи, он повел его к видневшемуся в глубине комнаты другому выходу. — Коммунистам скажи, что обком вверяет завод в их руки! — крикнул он уже вдогонку.

Еще некоторое время он смотрел в ту сторону, склонив голову набок. Удаляясь, глохли шаги. Вновь стало слышно, как булькает где-то вода.

С грустным лицом он ходил взад и вперед по комнате вдоль длинного стола. В многочисленных ответвлениях не прекращалась суета. Через большую комнату в смежную прошел толстый молодой комендант в сопровождении двух солдат, и солдаты пронесли оттуда к выходу скатки серых одеял, перевязанные красным телефонным шнуром стопы книг, складную, с брезентовым ложем, койку. Александр Александрович, останавливаясь, взглядывал на проходивших сердитыми глазами, но, ничего не сказав, опять начинал размеренно ходить по комнате.

Он бы, пожалуй, и еще молчал, если бы не новый звук как-то по-особенному резко зазвонившего в смежной комнате телефона. Оттуда выбежал помощник с одутловатым бабьим лицом.

— Товарищ член Военного совета, вас по ве-че…

— А-а. — взглянул на него Александр Александрович и быстрыми шагами прошел в смежную комнату. — Я вас слушаю, товарищ маршал, — сказал он там громко.

При этих словах генерал встал и уже не садился. Помощник, сделав страшное лицо, зашикал, замахал руками на коменданта и на солдат, хотевших пройти через комнату за новыми вещами. Те попятились в коридор.

Некоторое время после первых слов разговора в соседней комнате, где стояли телефоны, длилось молчание, так что помощник даже рискнул заглянуть туда, вытягивая шею. Тотчас же он проворно отскочил.

— Не только остановить, но могли и отбросить.

Стоявший у стола генерал побледнел. И потом уже каждое слово доносившегося из соседней комнаты разговора отражалось на его лице так, будто он сам говорил по телефону со Ставкой.

— Нет, это вам показалось. Если доверите, будем исправлять. Скот перегоняем на левобережье. Все подготовили. Так и отбирали. Места у нас безлесные. Что хорошо для брянцев — нам не подходит. Спасибо, передам.

Заглянувший через минуту в соседнюю комнату помощник увидел, что Александр Александрович, положив трубку, все еще держится за нее рукой.

— Ну? — громко спросил он, выходя в большую комнату и окидывая всех взглядом.

— Александр Александрович, — шагнул к нему генерал, — я сейчас еду на переправу.

— Езжай. Посмотри, нет ли там противотанковых пушек. И проверь, как пропускают через мост раненых.

6

После ухода генерала он несколько раз подходил к спавшему у стены на стуле темнобородому мужчине и потом все же дотронулся до его плеча.

— Павел! — Он громче повторил: — Павел!

— Да, слушаю, Александр Александрович, — вдруг сразу открывая глаза и вставая со стула во весь свой большой рост, ответил мужчина. Как ни крепко он спал, он, видимо, обладал счастливым свойством спать в любых условиях и теперь, проснувшись, смотрел безмятежно ясным взором.

— Я тебя, Павел, еще и разглядеть не успел. Ну-ка, выйди на свет. Ни дать ни взять — кулак времен двадцать девятого года! — засмеялся Александр Александрович, рассматривая этого выступившего на середину комнаты человека, одетого в черный, блестевший на швах и лопатках пиджак и в такие же брюки, заправленные в сапоги. Старый картуз прикрывал его голову, коротко остриженную над загорелой шеей. — И бороду успел отрастить.

— Она, Александр Александрович, у меня отросла на окопах.

— А-а, уморил! — веселился Александр Александрович. — Нет, ты только посмотри! — обернулся он к помощнику.

И помощник тоже засмеялся, но столько глядя на бороду, сколько заражаясь его смехом.

— Кулак! — заключил Александр Александрович. — Нет, ты взгляни, — поискал он глазами помощника. Но тут же погасил улыбку. — Не хватает еще торчащего из-под полы обреза. Не годится, — решительно сказал Александр Александрович. — Ты должен при случае раствориться в толпе, кануть, а тебя по одной бороде найдут. Кстати, не грех и поучиться. Знаешь, кого они бургомистром прочат? — И сам же ответил: — Виккерпу. Изволь анкету. — Он взял со стола, поднес к глазам лист бумаги: — Из колонистов. Работал в мехторге бухгалтером. Член месткома. Наша разведка поздно нащупала, и он успел уйти в какую-то скважину.

С брезгливостью он положил на стол и отодвинул от себя лист бумаги.

— Все нечистое повылезет сейчас. Запоминай, Павел. И врагов запоминай, и промахи нашего воспитания. — На секунду прикрыв веки, он круто изменил направление разговора: — Так вот, нужно еще раз обдумать детали. Тут необходимо внести поправки. Садись. Если допустить, что связь между пятерками неизменно осуществляется одними и теми же людьми, то в случае провала одного это может повлечь за собой… — И он стал излагать смысл поправок: — В то время как, вынув одно звено из цепи, можно лишь временно прервать цепь в этом месте, — потянув за одно звено, легко вытащить все остальные. При всей испытанности оставляемых для связи товарищей, которые стоят выше подозрений, нельзя поручиться за то, что враг окажется менее предусмотрительным. Вообще ничего нет опаснее полагаться на глупость врага. В конце концов и самого опытного человека может подвести случайность. Кому-нибудь из товарищей, возможно, воочию придется познакомиться с нравами гестапо. — Заметив тень, скользнувшую при этих словах по лицу Павла, он сердито сказал: — Я вовсе не собираюсь стращать. Обком верит в стойкость товарищей, оставляемых для работы в городе и в лагере военнопленных, однако надеется и на их осмотрительность. Если же связные все время будут меняться, то как бы, допустим, ни тяжела была потеря одного человека, выковать одно звено всегда легче, чем составить всю цепь заново. Никто, кроме одного-единственного связного, не должен знать дороги к руководителю. — Как бы предчувствуя при этом возражения, он вглядывался в лицо Павла. И, предупреждая его движение, сухо сказал: — Это рекомендуется не во имя чьей-то личной безопасности, а в интересах сохранения руководства, к которому сходятся все нити.

— Да, но личное влияние… — заговорил низким голосом Павел.

— Сила вашего влияния должна быть равной влиянию руководителя и в том случае, когда вы не объявляете о себе людям.

В эту минуту вернулся ходивший куда-то наверх помощник и, наклонившись к Александру Александровичу со встревоженным лицом, сказал ему что-то на ухо.

— После! — раздраженно отмахнулся Александр Александрович. Он некоторое время мучительно морщился, восстанавливая в памяти нарушенное течение мыслей. — Конечно, всего не предусмотришь. Известно, что они заигрывают с казачеством. Вплоть до обещания автономии Дона. Могу добавить, что вытащили откуда-то Краснова и пустили по лагерям военнопленных набирать войско. Голодом и железом принуждают. В остальные детали тебя Васильев посвятит. Он мне сказал, что тебя помнит.

— В тридцатом году нас в один район на коллективизацию послали. Потом я уехал, а он остался секретарем райкома.

— Все остальные указания — от него, — кивнул Александр Александрович. — Пора, Павел. Подожди. — Он положил ему на плечи руки и, целуя, легонько подтолкнул к запасному выходу. — Иди.

Постояв у штольни и послушав его удалявшиеся шаги, он вернулся к столу и начал медленно перелистывать бумаги. Помощник дважды останавливался около него и отходил. Наконец решился:

— К вам…

Мужчина в толстовке поднял взгляд от стола и встретился с неласковыми серыми глазами скуластой девушки, устремленными на него с порога.

— Я пришла, — сказала Анна.

7

В полдень капитан Батурин привел роту к переправе. Низовая волна раскачивала понтонный мост. За ним начиналась задонская эстакада — цепь насыпей и перемычек, могучих железобетонных быков, шагающих через займище на Кубань.

Змейка асфальта уходила вдаль, то ныряя под железнодорожную насыпь, то взлетая на перекат. Сейчас она кишела серой массой людей и обозов, стремившихся все в одном и том же направлении — на юг. Правее, по кавказской магистрали, — тоже на юг — двигалась нескончаемая череда товарных составов с беженцами, облепившими крыши вагонов.

У переправы сбились пушки артдивизиона, пастух-старик в смушковой шапке втиснул между ними стадо.

Молодая женщина в зеленом платке наезжала на коменданта переправы ручной тачкой. На тачке жались друг к другу два черноголовых мальчика.

— С детьми я, пропусти, — просила женщина коменданта.

Комендант переправы, лейтенант, взъерошенный и вспотевший, не слушая ее, разговаривал с командиром артдивизиона, майором.

— Техника, понимаешь, техника! Что мы теперь должны в первую очередь спасать? — спрашивал его майор.

— Не могу. Я должен госпиталь пропустить.

Лейтенант оглядывался на мост, и на его круглощеком лице отображалось страдание. Посредине моста застряла полуторка. Обозы и пешеходы сгрудились на мосту плотной массой, а сзади напирали новые, и дощатый настил трещал, понтоны оседали.

Капитан Батурин пробился к коменданту переправы. Его окружала толпа командиров частей, начальников обозов, мужчин и женщин в гражданской одежде. Все кричали, тянулись к нему, дергали за борта желтой кожаной куртки. Черноусый мужчина в полувоенном костюме жужжал ему что-то на ухо.

— Застрелю! — хватаясь за кобуру, закричал на него комендант. Черноусый моментально исчез, растворился в толпе.

— У меня техника стоит, — отвечал комендант наступавшим на него людям. И оглядывался на артиллерийского майора. Майор кивал головой.

Капитан Батурин хотел узнать у коменданта порядок переправы воинских частей, но тот не дал ему рта раскрыть.

— В общем порядке! — замахал он обеими руками.

И, выбираясь из толпы, пошел на мост. Какой это был порядок, он так и не сказал. Он бы, пожалуй, и не смог этого сказать. Вокруг был один беспорядок. Каждый хотел пройти на мост первым.

Женщина в зеленом платке с игривой улыбкой на красивом жалком лице заступила коменданту дорогу.

— Я уже сказал — не пущу! — отстраняя ее рукой, надтреснутым голосом крикнул комендант.

Объезжая подводы, фургоны и пушки, как челнок, расталкивая людей, к переправе спускалась юркая машина, обтянутая зеленой сеткой, увитая метелками полыни, будыльями кукурузы.

— Торопятся, — недовольно расступаясь, заговорили люди.

Но машина не спустилась к мосту, а остановилась поодаль, в стороне. Приподнимая рукой маскировочную сетку, из нее вылез человек в сером комбинезоне. Быстрыми шагами он стал спускаться к переправе. Фуражку, комбинезон и сапоги его припудрила пыль. Люди, провожая его взглядами, обратили внимание, как тонок, почти хрупок он в поясе, перехваченном ремнем. К ремню были пристегнуты планшет и маленький, точно игрушечный, пистолет.

Комендант переправы ничего не мог поделать с застрявшей на мосту машиной и пошел обратно, окруженный свитой людей. Они забегали впереди него, размахивая руками. Мужчина в полувоенном костюме опять вынырнул около коменданта и, не отставая от него ни на шаг, что-то говорил ому в самое ухо. И комендант уже слушал его с большим вниманием, задумчиво полуобернув к нему лицо. Артиллерийский майор, шагая позади, сурово нахмурился.

Дойдя до конца моста, все остановились и, увидев на берегу беспокойную массу, снова заговорили хором, обступив коменданта и загораживая его от толпы телами.

— Нет, ты скажи, кого в первую очередь… — допрашивал коменданта артиллерийский майор.

— Раненых, — приблизившись к ним вплотную, сказал человек в комбинезоне.

Он произнес эти слова негромко, но что-то в его тоне было такое, что на секунду все смолкли. Артиллерийский майор резко обернулся и уже раскрыл рот, чтобы отчитать стоявшего перед ним человека в шоферском костюме, но вовремя спохватился, взглянув на его фуражку. Толстый мужчина спрятался за спину коменданта.

— Раненых должны переправить, товарищ майор, — повторил генерал, указав едва уловимым движением подбородка в ту сторону, где сгрудилась в ожидании переправы толпа. — И женщин с детьми.

— Товарищ генерал, я прошу переправить пушки, — взволнованно сказал артиллерийский майор.

— А зачем? — спокойно спросил генерал. Он окинул взглядом шеренгу пушек, укрытых брезентовыми чехлами. Лафеты, пушечные стволы, зарядные ящики облепила артиллерийская прислуга. — Я полагаю, пушки делаются не для того, чтобы на них кататься. Я приехал с Миуса, там появились немецкие танки и… почти нет нашей артиллерии.

Он говорил, не повышая голоса, но в его тоне слышалась та непоколебимость авторитета, которая в армии не знает преград. Люди, стоявшие на берегу, придвинулись ближе.

— Товарищ генерал, у меня нет снарядов, — сказал майор.

— Снарядов? — Генерал обвел взглядом стоявшие у переправы машины, фургоны и брички госпитальных обозов, вторых эшелонов, походных мастерских и задержался на повозках, укрытых брезентом. Из-под брезента выступали ребра и углы каких-то ящиков. Генерал подошел к сидевшему на крайней подводе рыжеусому ездовому.

— Это артсклад? — осведомился он у ездового.

— Ну? — покосившись на него с брички, пошевелил усами солдат.

— Снаряды?

Ездовой оглянулся на толпу — она стояла, ловя каждое их слово, — посмотрел на небо и перевел взгляд на человека в комбинезоне.

— Ну, снаряды, — слезая с брички и прикладывая кнутовище к голенищу сапога, сказал ездовой.

Генерал отвернул брезент.

— Противотанковые есть?

— Все они противотанковые, товарищ, не знаю, как вас величать, — с озлобленным оживлением заговорил ездовой. — От самого Купянска их возим, начальник склада приказал без требований не выдавать. И кони уже заморились их возить.

— Где ваш начальник?

— Да вот он, сюда идет, — ездовой указал кнутом и опять медведем полез на подводу, наступая на ступицу колеса. К подводе подходил полный мужчина в хаки.

— Я забираю ваш склад, — с любопытством окидывая его взглядом, сказал генерал.

— Мне приказано переправить склад на левый берег, товарищ генерал… — Мужчина в хаки заморгал глазами.

— А я придаю ваш склад артдивизиону, который идет в бой, — холодно перебил его генерал.

И, повернувшись к нему спиной, кивнул головой ходившему за ним по пятам молодому адъютанту. Адъютант подозвал к нему артиллерийского майора. Они отошли к машине, и генерал, поставив на колесо ногу, раскрыл планшет с картой. Майор заглядывал ему через плечо.

— Это новочеркасский шлях, — иным, чем секунду назад, голосом говорил генерал, двигая по карте карандашом, — здесь противотанковый ров. Укроетесь в этой роще, пристреляете развилок. Они никак его не минуют. В обход едва ли пойдут: лишних тридцать километров. На всякий случай поставьте одну батарею справа от шоссе, вот здесь, — короткими взмахами карандаша он отчеркивал крестики.

Стоявшие к ним близко люди ничего не могли понять из обрывков их разговора. Но надежда, посеянная в них человеком в комбинезоне, росла. Они переводили глаза на укрытые чехлами пушки.

— Слыхал?

— Приказал завернуть.

— Еще могут отбить.

— Должно, важная птица.

— Сам командующий, — шелестело в толпе.

— Задача понятна? — спрашивал генерал артиллерийского майора.

— Понятна, товарищ генерал.

— Действуйте. Я проверю.

Майор бегом кинулся к пушкам. Чихая и окутываясь газом, взрокотали тягачи. Артдивизион, с трудом разворачиваясь в толпе, потянулся обратно через город. За ним двинулись подводы артсклада.

— Ну ты, пошевеливай! — заорал рыжеусый ездовой на пристяжную пегую лошадь с затертыми боками.

Толпа охотно давала им дорогу. На мгновенье у переправы стало просторнее. Потом сверху опять надвинулись, прихлынули к мосту.

Генерал снял ногу с колеса машины и, распрямляя корпус, окинул взглядом подходы к переправе.

— Найти коменданта, — вполголоса сказал он адъютанту.

Придерживая рукой кавалерийский маузер (все адъютанты страсть как любят маузеры), тот бросился на мост. Так же бегом вернулся и доложил, что коменданта нигде нет.

— Нет? — переспросил генерал, и усмешка покривила его губы. Он поискал глазами в группе начальников обозов, командиров колонн и частей и громко позвал: — Капитан Батурин!

Батурин, разговаривавший в эту минуту со старшиной роты Крутицким, недовольно обернулся.

— Сюда, сюда! — крикнул ему генерал веселым голосом. — Однако же ты постарел с тех пор, — говорил он, после того как Батурин подошел и устало остановился перед ним, опустив вниз руки. — Это мы с тобой от самого Днепра не виделись. Не забыл, как под огнем купались? — И он улыбнулся Батурину, словно для Батурина и для него могло быть что-нибудь приятное в том, как они под огнем купались в Днепре. И совсем другим тоном, повышая голос и предназначая свои слова скорее толпе, а не Батурину, которому они были предназначены, продолжал: — Назначаю вас начальником переправы. Прежде всего пропустить госпитали. Порожние машины загружайте людьми, в первую очередь женщинами с детьми. (По толпе прошел гул.) Одиночек пристраивать к частям и пропускать только в колоннах. За порядок отвечают начальники колонн. Злостных нарушителей расстреливать на месте. (Гул с новой силой прошел по толпе, и самые ближние отодвинулись от переправы.) Всё.

И, повернувшись, быстрыми шагами пошел к машине. За ним неотступно — адъютант с маузером. Взревев и развернувшись почти на месте, машина полезла на бугор. За ней тянулся шлейф обжигающих запахов. Люди осторожно втягивали их в себя и сторонились маленькой зеленой машины.

8

По команде Батурина рота оцепила подходы к переправе. Андрей и Петр оказались у самого въезда на мост. Прямо на них напирала многоликая масса.

— Попалось нам с тобой местечко, — покрутил головой Петр.

Капитан Батурин подошел к машине, застрявшей посредине моста, и что-то сказал стоявшим вокруг людям. Десятки рук со всех сторон протянулись к машине, вцепились в нее и стали раскачивать. Заколыхались понтоны. Машина, отрываясь колесами от моста, ухнула в Дон. Взметнулись брызги, раздавшаяся вода поглотила темный корпус и опять сомкнулась. Под мостом все так же звучно плескалась низовой волной зеленовато-желтая вода.

И опять густой поток заструился на тот берег. На подножке одной машины стоял бывший комендант переправы. Проезжая мимо капитана Батурина, он сочувственно помахал ему рукой. По всему было видно — новое положение больше устраивало бывшего коменданта переправы.

А Батурина уже плотно окружили начальники обозов, командиры колонн и частей. Ближе всех к нему жался черноусый мужчина. И капитан ловил себя на том, что отвечает ему теми же словами, что и бывший комендант.

— В общем порядке.

Черноусый, казалось, вполне удовлетворился этим ответом. Через минуту его большая фигура уже поплыла на подножке грузовой машины в общем потоке. Когда машина проезжала мимо Батурина, он увидел в ее кузове ящики, клеенчатые чемоданы, большой кожаный диван. Фикусы свешивали через борта машины сочно-зеленые листья.

Батурин сделал стоявшему у въезда на мост Андрею знак остановить машину.

— Что это т-такое? — заикаясь, спросил капитан у черноусого мужчины.

— Товарищ капитан, это имущество нашего треста, — сказал черноусый мужчина.

— С-сгрузить на землю и посадить женщин с детьми, — резко приказал капитан солдатам.

То с готовностью бросились откидывать борта машины, мигом стащили на землю мебель, повыбрасывали чемоданы и стали подсаживать в кузов женщин.

— А ну, красавица! — крикнул Андрей женщине в зеленом платке.

И, подсаживая в машину, поддержал ее под круглый локоть. Вслед за женщиной, как мячи, полетели в кузов ее черноголовые ребятишки. Раскрасневшаяся женщина, стоя в машине и поправляя платок, счастливо улыбалась.

Машина стала съезжать на мост. Директор треста, протянув вперед руки, бросился догонять ее.

Старик с арапником через плечо подошел к Андрею, стал его просить пропустить стадо. До этого Андрей видел, как он подходил к Батурину, и капитан отрицательно покачал головой.

— Я в момент проскочу, — упрашивал пастух Андрея. — Из станицы Елизаветинской, сынок, — старик вдруг снял с безволосой головы шапку и поклонился Андрею.

— Ну, прогоняй, дед. Живо! — свирепо крикнул Андрей.

Старик бегом кинулся к стаду. Через минуту коровы уже затарахтели по мосту копытами. Капитан Батурин издали погрозил Андрею пальцем.

— Летят! — крикнул женский голос.

За Доном заухали зенитки. Толпа раскололась. Одни разбегались в окрестные улицы, другие прихлынули к переправе. Затрещали поручни, над водой колыхнулся исступленный голос женщины.

Оглянувшись, Петр увидел под мостом желтую, как подсолнух головку девочки в пене набежавшей волны. Сунув автомат стоявшему рядом солдату, он сложил над головой руки, прыгнул с моста в воду. Вынырнув, одной рукой поддерживал над водой девочку, а другой подгребался к мосту, борясь с течением. Подав девочку матери, вылез на мост и, отряхиваясь, оглянулся.

Андрей с багровым лицом, загородившись автоматом, силился сдержать напор потока. Толпа сорвала его с места, несла с собой. Петр взял свой автомат у солдата, кинулся к Андрею. Только у середины реки им удалось сдержать поток.

— За то, что покинули мост, вас под трибунал надо отдать, — приближаясь к Петру, жестко сказал капитан Батурин.

Петр дрогнул подбородком, отвернулся.

Залпы зениток приближались. Пушки высунули дула из расщелин в железнодорожной насыпи, из-под эстакадных перемычек, из капониров, изрывших берега Дона. В их канонаду вплеталась разноголосица пулеметов, установленных на крышах эшелонов и на палубах полузатопленных барж, торчавших из воды по Дону. Мост опустел. Кто побежал в город, кто, проскочив на левый берег, пережидал налет под откосами шоссе.

Смеркалось. Самолетов не было видно в мутнеющем небе, а плыла в нем пена разрывов. Петр, упав на мост вниз лицом, прижался к доскам. Андрей целился в небо из автомата. Завершив круг над городом, самолеты подходили к переправе. Эхо принесло из города раскаты. Над темными уступами жилых кварталов в разных местах поднялись стяги пламени.

Внезапно над рекой разлилось бело-голубое сияние. Дон заиграл отсветами на гребешках низовых волн. Подняв голову, Петр увидел над собой свечи ракет, сносимых ветром над Доном. Согнувшись и втянув голову в плечи, он нырнул под настил моста. Содрогаясь, услыхал глухие раскаты, плеск и шум воды, вздыбленной взрывами. С новой яростью заговорили пушки и пулеметы.

Когда он вылез из-под моста, самолеты уже уходили за Дон. Прожекторы распарывали темное небо. Глохла канонада. Но за рекой еще долго трепетали отсветы вспышек, и на самом горизонте полыхало зарево, разгораясь и угасая.

Обернувшись, Петр увидел Андрея. Он стоял на мосту, опустив дуло автомата, но все еще глядя в небо.

Снова загудели моторы, зацокали по доскам копыта. К мосту подъехал мотоцикл. Человек в шлеме подошел к Батурину.

— Где тут командир понтонеров?

— Ищите там, — капитан Батурин указал под мост. Подсвечивая себе ручным фонариком и ругаясь: «Сам черт ногу сломит!», мотоциклист полез под мост. Через минуту он вынырнул обратно и побежал к мотоциклу.

— Можете передать, выполнено! — крикнул вдогонку ему простуженный голос.

Из-под моста вылез командир понтонеров, весь в черной блестящей коже, и, приблизившись к Батурину, сказал:

— Приказано разводить мост.

С тупым недоумением Батурин посмотрел на него и на темную массу людей и обозов, шевелившуюся на правобережье Дона.

Командир понтонеров наклонился к самому уху Батурина.

— Немцы на западной окраине города.

Как ни тихо произнес он эти слова, смысл их каким-то образом дошел до стоявших на берегу людей.

— Немцы!

Женский голос крикнул, что будут взрывать мост. Над берегом повисли голоса:

— К парому!

— На железнодорожный мост!

— Разворачивай!

— К ло-о-одкам!!!

Повозки и машины вырывались в боковые улицы и переулки. Берег мгновенно опустел. Смельчаки сунулись к мосту, надеясь еще успеть перебежать на другой берег, но им преградили путь солдаты.

С подошедшего к середине моста катера бросили на понтон конец троса.

— Прикажете переправить роту? — подошел к Батурину старшина роты Крутицкий.

— Есть приказ развести мост. А приказа оставить подходы к берегу не было, — ответил Батурин.

— А если… — Крутицкий оглянулся на светящееся лезвие Дона, отрезавшего город от левобережной степи.

— В этом случае пойдем правым берегом и переправимся выше.

— Но, возможно, и вверху они уже вышли к Дону.

— Значит, будем пробиваться с боем! — Заикаясь, Батурин повторил: — С б-боем!

9

В балках клубился туман. Дорога шла правобережными буграми, красневшими сквозь полынь глиной. Внизу поблескивал Дон, то прижимаясь к горе, то уходя к тянувшемуся по левому берегу вербному лесу.

Чем выше уходил с ротой по Дону Андрей Рубцов, тем тяжелее ему казались свои, обутые в порыжевшие ботинки, ноги.

Вокруг скрипели обозы, шуршали машины, катились бурые облака пыли, похожие на отары овец. По сторонам и впереди вспыхивала и гасла стрельба. Поддерживая друг друга, ковыляли легко раненные солдаты. Лежали на повозках тяжело раненные с лицами, обращенными в белесое знойное небо.

По Задонью на займище стояли стога сена.

Капитан Батурин, прихрамывая, шел обочиной дороги рядом с Тиуновым и спорил с ним из-за лошади, которую вел за ними в поводу солдат.

— Теперь ты поедешь. Я с самого утра в седле, — сердился Батурин, силясь идти не хромая и все-таки волоча правую ногу.

— Ковыляй, мои глаза совсем ничего не видят, — насмешливо говорил Тиунов. — Не видели они, и когда ты упал.

— Легкая контузия, — небрежно отвечал Батурин.

— Что за упрямый человек! — повернувшись к капитану, идя по дороге боком и крестом складывая на груди руки, заговорил Тиунов. — Да я в жизни не сяду на такую паршивую лошадь, увидели бы меня на ней в Кабарде.

— Ну, что с тобой делать, Хачим, — капитан неожиданно улыбнулся и неумело полез на облезлую, в самом деле никудышную лошаденку.

— Давно бы так, — помогая ему, обрадовался Тиунов. Он взялся рукой за стремя и, разговаривая с капитаном, пошел рядом.

Дорога держалась столбов, бежавших, подламываясь, в волнах раскаленного воздуха, к горизонту, а Дон, все больше отходя от нее вправо, терялся в лугах.


— Конечно, я покинул свой пост и нарушил устав, но сначала закричала женщина, а потом я увидел головку девочки уже в воде и… Но вы не подумайте, что я трибунала боюсь, — говорил Петр, поводя угловатыми плечами и шагая рядом с бричкой, на которой ехала телефонистка Саша Волошина.

Андрей шел сбоку от них, чуть в стороне. Вокруг снова расстилалась степь. Но теперь рядом было не море, а поблескивал сквозь береговые вербы Дон. За ним сверкал под солнцем левый берег, устланный белым песком.

Туман еще клубился в балках, вдоль дороги сияли кусты терна.

— Разве у вас не было, что подумаешь уже после того, как сделаешь? — скользя взглядом по сторонам и не задерживаясь ни на чем, продолжал Петр. — В школе меня тоже считали недисциплинированным. В химическом кабинете у меня постоянно взрывались в руках колбы, а на урок биологии я однажды принес зайца. Девчата, конечно, подняли визг, заяц выбил стекло и убежал, а директор грозил исключить меня из школы. Но из комсомола меня все-таки исключили за то, что я секретаря горкома бюрократом назвал. Он заставил меня пять часов в приемной просидеть. Правда, через месяц обком меня восстановил. А теперь, конечно, меня надо судить.

В клубах пыли брели солдаты роты, сломав строй колонны.

— Но я и сам виноват, что пошел в пехоту. Когда я просил записать меня добровольцем и военком, посмотрев на мой рост, посоветовал мне идти на флот, я сам отказался, надо было учиться еще целый год, за это время и война могла кончиться. А теперь из-за одних портянок можно с ума сойти, — Петр потопал по твердой дороге ногой и сапоге. — Больше воюем лопатой, чем… — он опять дотронулся до ремня автомата. — Говорят, пехота — царица полей, а мы все время носом в землю.

— Вы сами же себе противоречите, Петя, — возразила Саша Волошина, с улыбкой слушая его и поправляя на коленях юбку. Она сидела на перекинутой через борта брички доске без пилотки, с зачесанными назад волосами. — Вчера вы мне говорили, что танк вас не раздавил только потому, что у вас был глубокий окоп…

Натягивая на колени подол юбки, она то посматривала с брички сверху вниз на Петра, то переводила взгляд на гребешок дорожного кювета, усыпанный маленькими бордовыми цветами.

Скрипели обозы, шуршали скаты машин, иногда слева и позади вспыхивала стрельба. Мимо по обочине дороги проехал маленький вездеход, закиданный ветками и полынью, оставляя в мокрой траве сизый след. На миг промелькнул профиль вчерашнего генерала в комбинезоне. Сзади него сидел адъютант с красивым и суровым лицом.

Плакали дети, мычал скот, женщины толкали впереди себя тачки. Поддерживая друг друга, ковыляли по дороге легко раненные солдаты, а на повозках, вверх лицом, лежали тяжело раненные, с сумеречными чертами на небритых лицах.

— Болит нога? — наклоняясь с брички, спрашивала у Петра Саша.

— Ерунда, — он пожимал плечами.

— Вы не стесняйтесь, места много, — подбирая юбку, она отодвигалась в сторону на доске, перекинутой через борта брички.

— Нет, не стоит, — он старался ровнее наступать на натертую ногу и шел, совсем не хромая.

— Вы казак?

— Нет, я из Таганрога. Это он казак.

— Он? — взглядывая на Андрея, с разочарованием спрашивала Саша.

Андрей чувствовал, что они говорят о нем, видел улыбки, которыми обменивались они, то доверчиво приближаясь, то отслояясь друг от друга, и, смутно завидуя их настроению, не мог его разделить. Все больше он узнавал степь. Вот и родник на склоне балки, из которого их тракторная бригада брала воду, а вокруг него ноздреватые глыбы желтого известняка. Мшистой зеленью уже сплошь затянулась каменная станина старого ветряка. Взглядывая вниз, на Дон, узнавал он и заливчик в камышах, куда с отцом поднимался вверх по Дону в лодке ставить невода. На левобережье, за лесом, зеленело займище, откуда летом на лодках, а зимой на санях переправляли в хутор сено.

Дон делил степь на две половины, и каждая резко отличалась от другой. Правобережье горбатилось курганами, левый берег до самого горизонта занимал заливной луг.

Втянув в себя воздух, Андрей на секунду прикрыл глаза. Снова открыв их, он увидел сквозь пыль все так же бредущих и едущих солдат и беженцев.

Колеса пушек, сапоги солдат, копыта лошадей подминали под себя колосья нескошенного хлеба. Зияли пустынные молотильные тока. Не колыхались над ними облака половы, не всплескивался крик зубарей: «Поддай, поддай, подда-а-а-й!» Не погромыхивали в прозрачном воздухе деловито и весело комбайны.

Впереди Андрея толкала перед собой по дороге ручную тачку молодая женщина. На тачке, как грачата, покорно жались друг к другу двое ребятишек. Босые ноги их матери покрылись струпьями, платок сбился с волос, их густо припудрила пыль. Рядом, на бричке, умирал раненый. Он вытянулся через всю бричку, так что его ноги в тяжелых сапогах со стертыми подковами торчали через борт. Скрестив на животе обескровленные руки, он все время шевелил длинными, худыми пальцами, словно считал деньги. Когда бричка подпрыгивала на ухабах, он начинал шевелить пальцами быстрее. Должно быть, у него уже не оставалось никакого другого средства справляться с болью. Не открывая вспухших век, он через короткие промежутки выкрикивал все одно и то же слово: «Ложись!»

10

Взглядывая вниз, Андрей видел прижавшиеся к подошве бугров домики, раскинутые по склонам на кольях виноградные сады. Петр все так же шел рядом с бричкой, на которой ехала Саша Волошина.

— Не понимаю политрука Тиунова, — говорил Петр, встряхивая головой, как бы откидывая со лба чуб, которого у него не было. Вместо него у Петра торчала из-под пилотки только маленькая стружка медно-желтых волос. И теперь Саша Волошина смотрела на эту желтую, прилипшую к влажному лбу Петра стружку. — По-моему, Крутицкий правильно хотел этого эсэсовца расстрелять.

— Он был не эсэсовец, — прислушиваясь, сказал Андрей.

— Это в конце концов не имеет значения, — отмахнулся Петр, встряхивая воображаемым чубом. — Андрей хочет добреньким быть, — со смехом повернулся он к Саше. Она вслушивалась в их слова, подвинувшись на край доски, перекинутой через борта брички, и в ее глазах, которые перебегали с лица Петра на лицо Андрея, вспыхивали огоньки жгучего внимания и любопытства. — Интересно у тебя получается, Андрей. Он залез ко мне в дом и угрожает моей жизни, а я, вместо того чтобы его бить, должен поинтересоваться: какое ваше социальное происхождение? — И опять, быстро взглянув на Сашу, он едко рассмеялся.

— Тут я с тобой согласен, — спокойно посмотрел на него Андрей. — В бою со всеми один разговор, — ноздри у него раздулись. — Но мы о другом говорим. Если он руки поднял…

— Это он потому, что — битый. Воспитанный. Попался бы ты ему… — угрожающе пообещал Петр и опять снизу вверх посмотрел на Сашу.

— А здесь я с вами, Петр, не согласна, — вмешалась она в их спор. Чтобы удобнее было говорить, Саша спрыгнула с брички и пошла между ними. Петр шел слева от нее, Андрей — справа. Говоря, она поворачивала голову то к одному, то к другому. — Из-за того, что они звери, мы не можем забывать, кто мы такие. Если они убивают наших детей, — глаза у нее расширились, — не станем же мы убивать их детей, когда придем в Германию.

— До этого далеко, — передернул плечом Петр. Андрей посмотрел на него с удивлением.

— Сделаем привал: с рассвета идем, — посмотрев на солнце, сказал Тиунову капитан Батурин.

Повозки съезжали с дороги, ездовые, распрягая лошадей, пускали их на траву. Усевшись на склонах кюветов, солдаты перематывали портянки.

Капитан Батурин, спешившись с лошади и опускаясь на траву, снял фуражку. Выступило, бросаясь в глаза, несоответствие между его седыми волосами и молодым лицом. Рядом прилег Тиунов. Старшина Крутицкий принес с повозки хлеб, нарезал сыр и открыл консервы.

— Погреемся? — спросил Тиунов, отстегивая от ремня флягу в кожаном чехле и отвинчивая пробку.

Капитан Батурин посмотрел на небо, улыбнулся. Было жарко в степи. Горько пахла полынь.

Истолковывая его улыбку по-своему и наливая в опрокинутую пробку водку, Тиунов чуть презрительно улыбнулся толстыми губами.

— Э, капитан, только тот боится пить, кто самому себе не доверяет. Каждый себе хозяин будь.

— Ты бы все это в политбеседу включил, Хачим, — выпив водку и передавая стаканчик Крутицкому, с загоревшимися искорками в глазах сказал Батурин.

Крутицкий, налив себе из фляги, опрокинул пробку в рот так, словно она была пустая. Тиунов, проследив за его движениями, поцокал языком.

— Это совсем другой вопрос, — навинчивая на флягу пробку и хмуря брови, возразил он капитану.

Капитан смотрел на него с улыбкой. Тиунов поднял глаза.

— Жарко, капитан. — Он снял с головы мерлушковую, с белым дном, шапку, обмахнул ею со лба капельки пота. Был он почти вдвое старше Батурина, а никто не сказал бы этого, глядя на его черную кудрявую голову и на седые волосы капитана.

Через дорогу, на склоне балки, звякал среди камней родник. Батурин повернул голову. С лица его медленно сходила улыбка.

— Так что же ты ответил Рубцову? — спросил Тиунов. Он опять вытер со лба капельки пота мерлушкой, надел шапку.

— А что можно было ответить? — аккуратно намазывая на хлеб перочинным ножиком масло, уверенно сказал Крутицкий. После выпитой водки его лицо слегка порозовело. Тиунов посмотрел на его большие белые руки и с ожиданием перевел взгляд на Батурина.

— Разрешил, — сказал капитан.

Что-то размякло в смотревших на капитана глазах Тиунова, и он торжествующе взглянул на Крутицкого.

— Отпустили? — переставая есть, переспросил Крутицкий.

— Завтра он догонит роту…

— Может быть, — пожал плечами Крутицкий.

— Уф! — шумно выдохнул Тиунов и, сдернув с головы, бросил на траву шапку. — Мне тебя жаль, старшина, — заговорил он, с презрением бегая глазами по лицу Крутицкого. — Должно быть, очень трудно жить, когда никому не веришь. А ты бы на его месте вернулся, старшина? — Тиунов перевел глаза на капитана.

— Вы шутите, товарищ политрук. — Щеки у Крутицкого задрожали.

— И не собираюсь. — Тиунов выставил под усами зубы. — Для тебя в роте только солдаты, а людей нету. Молчи, я давно замечаю, старшина. Андрей Рубцов здесь на тракторе землю пахал.

— Я им разрешил вдвоем сходить, — пояснил капитан.

— С Середой?

— С ним. Если что, вдвоем лучше.

— Так ведь Середу надо судить, товарищ капитан? — с изумлением сказал Крутицкий.

— Он что сделал? — Тиунов посмотрел на капитана.

— Без приказа отлучился вчера с моста, — неохотно сказал капитан.

— Чуть не сорвал переправу, — добавил Крутицкий.

— Девочка упала в воду… он прыгнул, — медленно продолжал Батурин.

— А второй раз во время налета сбежал под мост. Трус, — качнул головой Крутицкий.

— Трус? — Тиунов поднял бровь. — Ну, этого о нем нельзя сказать. Может быть, это кто-то другой на Миусе подбил танк?

— Это разные вещи.

Стороной, над луговым Задоньем, пролетал самолет. Плавающий над лугом орел вдруг трепыхнул крыльями, камнем упал в траву. Проследив за ним, Тиунов повернулся к Крутицкому.

— Посмотри, старшина, хозяин степи, а самолета испугался. Презрение к смерти — это я понимаю, это человек сначала боялся, а потом поборол себя. А когда говорят — пренебрежение смертью, не могу слушать. Зачем человеку было рождаться, если он может равнодушно умирать?

Капитан Батурин повернул голову. Эхо прокатилось по степи с верховьев Дона.

— Рыбу глушат, черти, — беспечным тоном сказал Тиунов.

Легкое движение пробежало по лицу Батурина.

— Сколько, вы сказали, у нас осталось патронов? — спросил он у Крутицкого.

— По диску на автомат, по три обоймы на винтовку, — ответил Крутицкий.

— Гранат? — Капитан знал, что в роте не осталось гранат, но ему очень хотелось услышать опровержение этого из уст Крутицкого.

— Ни одной, — подтвердил Крутицкий.

— Я командира батальона совсем не могу понимать, — привставая на коленях и раздувая ноздри, заговорил Тиунов. — Ну хорошо, если батальон получил приказ отступать на Кубань, человека для связи он мог высылать?

— Вольемся в другую часть. Пошлем человека связаться с ближайшим штабом, — ответил Батурин.

Ветер принес кучные залпы артиллерии. Пасшиеся на траве лошади запрядали ушами. Лежавшие вокруг на траве солдаты подняли головы.

— Этого надо было ожидать, — невнятно сказал капитан.

— Что? — быстро спросил Тиунов.

— Нас обходят, — с уверенностью качнул головой Крутицкий.

Тиунов поморщился.

— Зачем, старшина, пугать?

— Если разбиться на мелкие группы, просочиться сквозь фронт легче, — продолжал Крутицкий.

На секунду капитан Батурин вскинул на него сузившиеся зрачки и опять опустил глаза.

— На Кавказе поговорка есть, — ощеривая под усами зубы, сказал Тиунов, — ишак ревел, баран пугался, думал, барс. Вот! — Тиунов выбросил вперед смуглую, курчаво поросшую светлым волосом руку. — Все пальцы сжимать, — он сжал небольшой тугой кулак, — а если каждый палец один, — он растопырил шершавую желтоватую ладонь, — что можно сделать?

— Что может сделать одна рота, если у них здесь главные силы? — возразил Крутицкий.

— От Харькова до Волги почти тысяча километров, откуда тут через две недели их главным силам быть? Просто проскочило несколько десятков танков, дуриком захотели взять. Дуриком, — радуясь удачному слову, повторил Тиунов.

— Время покажет, — произнес Крутицкий.

Батурин щурился, рассматривая что-то в траве. При последних словах Крутицкого он, подняв голову, взглянул на него с любопытством.

— Скажите ездовым, чтобы запрягали, — сказал он сухо.

— Есть, — отвечал Крутицкий и, поднявшись с травы, раскачивая бедрами, пошел к повозкам.

— В чем другом, а в исполнительности ему нельзя отказать, Хачим, — провожая глазами крупную фигуру Крутицкого, сказал Батурин.

— Ты так думаешь, капитан? — глядя на него своими блестящими глазами, переспросил Тиунов. — А мне почему-то не нравится это слово — исполнитель. Сегодня он может что-нибудь хорошее исполнить, а завтра — плохое. Да?

— Ну, тронулись, — улыбаясь и вставая, сказал капитан. — Теперь-то я заставлю тебя ехать на лошади, Хачим. Ты не отбояришься у меня.

11

Дом Рубцовых глухой стороной прижался к склону бугра, а садом и окнами выходил к Дону. С высокого крыльца открывались взору поросший вербой остров, займище за левобережным лесом.

Тимофей Тимофеевич поднялся рано, вышел на крыльцо. Солнце еще не показалось из-за Дона, там только медленно краснело небо. На острове подавали голоса первые грачи.

Тимофей Тимофеевич стоял на крыльце не двигаясь, поворачивая из стороны в сторону голову.

Звуки, которые он услыхал вечером, за ночь приблизились, раздаваясь теперь не только в низовьях Дона, а и на горе, в степи и на той стороне — за лесом. Тупые удары приходили с равными перерывами, будто кто-то большим молотом забивал в землю сваю.

В хуторе же, под склонами, приютилась тишина. Из степи по балке сползал туман. Сизо дымились сады.

На забрызганных росой досках крыльца стыли босые ноги. По тихому утреннему воздуху до Тимофея Тимофеевича донесся гомон. Гомонили в нижнем хуторе. Он расслышал женский плач, конское ржание.

Значит, эвакуируется колхоз. Вчера председатель Степан Петрович Тертычный говорил на собрании, что маршрут тех, кто поведет трактора, погонит скот, повезет семенное зерно и фураж, лежит за Волгу. Перед глазами Тимофея Тимофеевича стояла картина собрания. Обычно люди, наморившиеся за день на поле, на виноградниках и задонском лугу, сходились на собрания неохотно, посыльные по нескольку раз заглядывали по дворам. Вчера же пришли все. В хуторской школе заняли все скамьи, стояли в проходах, с улицы заглядывали в раскрытые окна.


Пробегая глазами по школьному залу, Тимофей Тимофеевич дивился, что впервые были все налицо. Старик Сухарев, ста четырех лет, глухой и почти незрячий, сидел в первом ряду, поставив между коленями караичевый байдик. Женщины не грызли семечек. Тишина стояла, как на похоронах.

— Свиньи и овцы теперь уже на подходе к Волге, — говорил Степан Петрович. — Утром трактора потянули зернофураж. За отгон стада отвечаешь ты, Григорий Матвеевич, как завфермой. Табун поручается Чакану и… Тимофей Тимофеевич, ты как решил? — отыскав глазами Рубцова у окна, спросил председатель.

— Я уже сказал, — нехотя уронил Тимофей Тимофеевич.

Все оглянулись на него.

— Удивляюсь, — сказал Степан Петрович. — Кто еще не решил, думайте не позднее утра. Малым детям с матерями и старикам найдется место на бричках, а другим придется своим ходом. Теплую одежонку берите, морозы там покрепче наших. В одиночку идти запрещаю. Я отправлюсь с последним обозом. До утра осталось совсем мало, а делов еще… — Степан Петрович резанул ребром ладони под рыжеватым небритым подбородком.

Все промолчали.

— Всем понятно?

И опять его слова упали в пустоту. Всем было понятно, что говорил председатель. Непонятно было только, как он мог это говорить. Пробегая глазами по залу, Тимофей Тимофеевич читал все это на лицах людей.

Рядом с Тимофеем Тимофеевичем сидел его сосед Чакан. И на его лице с круто подвернутым, как у кобчика, носом Тимофей Тимофеевич видел это же выражение.

Вперив в председателя скучающий взор, Чакан теребил русую бородку. В прищуренных глазах его, устремленных на Степана Петровича, вспыхивали огоньки. Он не выдержал:

— Как правление думает табора ремонтировать? В первой бригаде всю крышу ржавчиной побило, во второй — буря унесла.

Председатель туповато посмотрел на Чакана.

— Очень даже несвоевременный вопрос, Василий Иванович.

— Несвоевременный? — удивился Чакан и, как птица, приподнимая веки, обвел всех взглядом. — А ты в степи, Степан Петрович, давно был?

— Если ты, Василий Иванович, все это время спал, то протри глаза, — покраснев, сказал председатель.

— Колос уже перестоял, — упрямо сказал Чакан.

В глазах у председателя промелькнула растерянность. Впервые за все годы, сколько он знал людей, он ощутил, что они его не понимают.

— Весь хлеб придется сжечь.

Все собрание вздохнуло одной грудью.

— То-то, Степан Петрович, не зря ты вчера полдня в садочке с участковым Митрохиным просидел, — криво усмехнулся Чакан. — Две четверти перед вами стояли, а потом вы казачьи песни играли. Еще полдня в садочке посидишь с Митрохиным и еще что-нибудь надумаешь. — Чакан встал с места и, шагая через лавки, стал пробираться к выходу.

— Это не я. Это Иосиф Виссарионович приказал, — догнали его у дверей слова председателя.

— Я его речь тоже слыхал, — оглянулся с порога Чакан, — в ней про наш колхоз ничего не было сказано. Если бы Иосиф Виссарионович знал, какая этим летом пшеница у нас…

На этом слове Чакан оборвал и закрыл за собой дверь. Все повставали с лавок, повалили к выходу. Уже с порога Тимофей Тимофеевич оглянулся, и ему стало жаль председателя, одиноко оставшегося за накрытым красным сатином столом.

12

Оглянувшись, Тимофей Тимофеевич увидел за соседским забором голову Чакана в фуражке с надломленным козырьком.

— Пойдем туда? — Чакан кивнул в сторону нижнего хутора.

— Сейчас обуюсь, — быстро согласился Тимофей Тимофеевич.

Дорога в нижний хутор лежала через балку. Широкая натоптанная тропа спускалась по суглинистому склону и поднималась на другой склон.

— За ночь пушки ближе придвинулись, — говорил по дороге Чакан. Он был на полголовы ниже Тимофея Тимофеевича и, разговаривая, поднимал к нему лицо с темно-русой бородкой. — Значит, со Степаном Петровичем вчера зря мы…

Они спустились по склону на самое дно балки.

— Не пойму я тебя, Тимофей, — снова заговорил Чакан, — располагал я вдвоем с тобой табун отгонять, а теперь ты…

— С моими ногами, Василий, далеко не уйти, — глядя себе под ноги, ответил Тимофей Тимофеевич.

— А мне показалось, что ты раздумал после того, как к тебе прошлой ночью машина приезжала. Чья была она?

— Мало ли их теперь через хутор пробегает. Шофер воды попросил.

— А мне показалось, это легковичок Васильева, — простодушно сказал Чакан. — И голос будто его. Я как раз выходил на крыльцо.

— Плетешь ты, сам не знаешь чего, — сердито сказал Тимофей Тимофеевич. — Васильев уже давно за Волгой.

— Ну, это ты брось, — Чакан дотронулся до его рукава. — Я же не пьяный был. Сперва он прошел к тебе в дом, а потом вы вдвоем что-то зарывали в саду.

Тимофей Тимофеевич вдруг круто остановил Чакана рукой за плечо и повернул к себе.

— Ничего ты не видел, Василий.

— Я на глаза еще не жалуюсь, — с уверенностью возразил Чакан. — Что-то зарыли вы, а потом машина ушла.

Они стояли уже на самом дне балки. На верхнем краю ее, в просвете между буграми, желтело хлебное поле. Внизу балка выходила к Дону.

— Мы с тобой в одном полку служили, Василий, — глухо сказал Тимофей Тимофеевич, — ты знаешь, что для худого я…

— Я и не подумал… — быстро перебил его Чакан.

— Думать ты, Василий, можешь как угодно, а говорить никому не смей.

— Или я не понимаю? — обиженно сказал Чакан.

— Гляди, Татьяне не скажи.

— Что ты в меня вцепился?! — выворачивая свое плечо из руки Тимофея Тимофеевича, взмолился Чакан. — Сказано — здесь и умерло. — Он приложил к груди ладонь. — Пойдем скорее в хутор.

В нижнем хуторе томилось на пришкольной площади подготовленное к эвакуации стадо, жался к серому забору табун. Стояли подводы, нагруженные мешками, мажары с зерном, арбы с сеном. Из птичника кто-то выпустил гусей, они разлетелись по площади.

Люди суетились, мешая друг другу. Одни бросали на подводы узлы, подсаживали детей, другие начинали стаскивать все это на землю. Третьи, не двигаясь, стояли у подвод, глядя на сборы. Четвертые тащили из кладовой и разносили по дворам мешки с зерном, бидоны с медом, хомуты и шлейки, банки с колесной мазью.

К Тимофею Тимофеевичу подошел Тертычный.

— Ну, как твои ноги, за ночь не поздоровели?

— Странно мне это от вас слышать, Степан Петрович, — ответил Тимофей Тимофеевич.

— И я удивляюсь, — опять, как вчера, сказал Степан Петрович. И, внимательно скользнув по его лицу взглядом, он повернулся к Чакану — Придется, Василий Иванович, тебе одному. Справишься?

— Надо справиться, — пошевелил плечами Чакан.

— Может, кого из женщин прикрепить?

— Избави бог, Степан Петрович, я тогда и сам не поеду, — наотрез отказался Чакан. — Не известно, за кем мне тогда в дороге доглядать. Напрасно сомневаешься, Степан Петрович, разве ж это табун — тридцать голов?

— Тридцать две, — поправил председатель.

— Мне бы только кто помог их через левый рукав переправить. Там течение бешеное.

— Я помогу, — быстро сказал Тимофей Тимофеевич.

— А, это хорошо, — одобрительно сказал Степан Петрович. Он вдруг приблизил свое лицо к самому лицу Тимофея Тимофеевича: — Я тебе желаю…

Он не договорил, оборачиваясь. Над площадью взметнулся плач. Заскрипели колеса подвод. Обоз тронулся.

13

Чакан выгнал табун за хутор и мимо виноградных садов, перед островом, разрезавшим Дон на два рукава, спустился с ним на берег.

Еще вчера ночью, после того как его вызвал к себе Степан Петрович и они с фонарем ходили но конюшням, Чакан обдумал план перегнать табун не на общей хуторской переправе, где сосунки, переплывая, могли не справиться с точением, и не по наведенному саперами мосту в станице Раздорской, забитой войсками и беженцами, а в самом узком и неприметном месте, где можно было перевести лошадей на левый берег частью вплавь, а частью бродом. Таким местом был брод перед островом. Чакан еще помнил то время, когда Дон был так глубок, что ребятишки не доныривали до его дна и пароходы проходили с низовьев и обратно по правому рукаву, а не по левому, как ходили теперь. С той поры правый рукав занесло песком и затянуло кашицей вымытого из-под прибрежных круч суглинка. Почти через весь рукав серебристой дорожкой росли из воды молодые вербы. В летнее время женщины, не замочив юбок, ходили среди них на остров полоть огороды. Теперь и эта мель, и вербы оказались очень кстати.

Лошади, как вошли в реку, потянулись пить.

— Ну, ну, еще успеешь. — Чакан подтолкнул белоногого сосунка, припавшего к матке.

Нехотя отрываясь от водопоя, табун с хлюпаньем стал перебираться на остров. Чистое зеркало недвижно дремавшей под вербами воды замутилось. Но невидимое течение тут же сносило глиняную муть, и опять под солнцем, как сквозь зеленое стекло, виднелось дно Дона.

«Обмелел», — подумал Чакан.

Ближе к середине рукава, где было глубже, табун заупрямился идти. Лошади сбились в кучу, не слушаясь хлюпавшего вокруг них Чакана. Вымучившись, он уже начал было отчаиваться, если бы не молодой красный жеребец, обычно причинявший всем конюхам в колхозе своей строптивостью одни неприятности. Негромко заржав, он первый вступил на глубокое место, замочив белые пахи и поворачивая на тонкой шее сухую голову с бешеными глазами.

— Ну, ну… — шептал Чакан, разом простив жеребцу все его прошлые провинности.

Перейдя середину рукава, табун опять втянулся под листву верб, теперь уже росших, не прерываясь, до острова. Красный, с белой звездой, жеребец вылез из воды и, лоснясь мокрыми боками, расставляя задние ноги, полез сквозь талы на откос. Замыкая табун, Чакан боялся оглянуться на хутор.

Но через левый, глубокий, рукав Дона можно было переправиться только вплавь. Дожидаясь вечерней зари, Чакан пустил лошадей на зеленевшую между вербами траву. Толклась в тени ветвей луговая мошка. В камышах гудел водяной бык. Вверху, в листве, шуршал ветер, а внизу было сумрачно и тихо. Ранней весной, когда деревья еще грузли в снегу, Чакан с Тимофеем Тимофеевичем приезжали сюда рубить тополя на столбы для электрической линии. Вдвоем они тогда много повалили больших тополей. Еще не потемнели пни с тех пор.

Чакан опустился на пень. Рядом на вербу прилетела иволга, чистые, как капли, звуки раздались в тишине острова. И Чакану вдруг стала открываться вся его прошедшая жизнь, возникая в самых мелких, давно забытых подробностях перед взором, устремленным в землю. Но почему-то не по порядку, а как-то вразброд. Сперва припомнилось ему, как привез он в хутор молодую жену с Маныча, отделился от отца и стал строиться на самом яру, а потом уже выплыл из тумана случай раннего детства, как отец порол его в степи налыгачом за то, что недоглядел за быком, который ступил в сурчиную нору и сломал ногу. Потом сразу перенесся к тому времени, когда его подстерегли ночью в зимних садах, через которые он проходил, сокращая путь от сельсовета домой, накрыли чьим-то старым тулупом и стали избивать. Давясь овечьей шерстью, он узнал голоса Ивана Савельевича Лущилина и Гришки Арькова.

С удивлением перебирал подробности, о которых совсем и забыл. Отчетливо представился тот мартовский день, когда они с Татьяной пришли на яр, на котором атаман отвел им подворье. Место было дикое, зимой сюда спускались из степи волки. Жена испуганно прижималась к Чакану. Утешив ее тут же, в бурьянах, Чакан взялся выжигать дерезу на будущей усадьбе. Вода, поднимая лед, подступала к самому яру.

14

Иволга возилась в листве вербы у него над головой. Опять стали падать сверху чистые звонкие капли. Чакан вскочил с пня и пошел среди деревьев по острову, не разбирая дороги, слепо раздвигая руками ветки и обжигая ими лицо.

Перечеркнувшее наискось Дон солнце уже в красном перистом облаке спускалось за бугор. Сгустились запахи белевших и желтевших под вербами и тополями кашек. Журчание водяных быков сливалось в сплошное густое гудение.

Раздвинув молодые веточки, он увидел прямо перед собой на склоне правого берега хутор.

Привычным глазом нащупал свой двор, спускавшийся к Дону садом. В пору больших разливов вода заходила в сад, и Чакан прямо со двора, через задние воротца, выезжал на лодке. Теперь, как ни шарил Чакан глазами по двору от летней кухни до порожек дома и от стога сена до самых крайних, припавших к воде яблонь, он нигде не обнаружил каких-нибудь признаков жизни.

Лишь на окраине хутора увидел медленно выползавшее на дорогу бурое облако пыли с торчавшими из него рогами и дышлами. Режущий скрип колес донесся до его слуха. «Забыли подмазать», — растерянно подумал Чакан. Курчавясь, облако выползало на бугор к другим таким же облакам, катившимся по верхнему шляху. Там черная завеса стояла над степью.

Вернувшись глазами в хутор, Чакан увидел в своем дворе раскрытую настежь калитку и почувствовал, как на него тоже надвинулось что-то черное и мягкое, как двенадцать лет назад, когда накинули на него в садах тулуп.

Сзади лошади похрустывали травой. Скрытые горой домики хутора отступали в тень, а Дон и остров еще были освещены красным полусветом.

Собрав табун, Чакан погнал его через остров к левому рукаву Дона. Здесь, под вербами, у него был притоплен баркас. Он только что стал выплескивать из него ковшом воду, как увидел выходившего из кустов Тимофея Тимофеевича. На плече у него была уздечка. Молча он подошел к Чакану и стал помогать ему ловить лошадей. Взнуздывая, они привязывали их концами поводьев к корме баркаса и поодиночке, вплавь тянули через рукав. Быстрое в узком рукаве течение силилось оторвать их от баркаса. С острова вслед неслись жалобные голоса жеребят, разлученных на время с матками. И ответное ржание неслось над зеленоватой водой Дона.

Почему-то лошади сегодня плохо давались Тимофею Тимофеевичу в руки.

— Перебесились, что ли? — удивлялся он.

Дольше всех не подпускал его к себе жеребец с белой звездой, с какой стороны ни заходил к нему Тимофей Тимофеевич и как ни приманивал его ласковыми словами. Только оставшись на острове последним, жеребец дал ему подойти к себе вплотную и, пригнув уши, сам протянул навстречу длинную голову.

— Не хочет, значит, один остаться, — сказал Тимофей Тимофеевич. — Его особенно береги, — он повернул к Чакану бледное лицо в каплях пота. — Цены ему нет.

Переправив лошадей, они еще долго сидели на берегу рядом, не проронив ни слова. Всю жизнь от рождения они были связаны одной, ни на мгновение не порывавшейся ниткой. Росли по соседству, служили в одном полку и в один день отгоняли своих быков на общественный баз. Теперь нитка впервые порывалась, на время или навсегда — они не знали.

Чем больше сгущались сумерки, тем резче выступал внизу Дон. Из не зажигавшего огней хутора не доносилось ни звука.

— Пора тебе, Вася, — вставая, сказал Тимофей Тимофеевич. Лохматая тень упала от него на воду. — Прижимайся к Манычу. Там травы лучше.

— Если Татьяне спонадобится помощь… — Чакан всхлипнул.

— А ты как же думал?! — сердито оборвал его Тимофей Тимофеевич. Ссутулившись, он шагнул в баркас — Днем держись балками, от большой дороги отбивайся! — крикнул он уже из баркаса. — Если свернешь на Кубань… — Его слова заглушились хлюпаньем весел.

15

Еще не доезжая до середины Дона, увидел одиноко блеснувший в окне дома огонек. Налегая на весла, почувствовал в руках дрожь. Догребая до берега, вспотел. Не примкнув лодки, напрямую полез прямо на яр, цепляясь руками за колючие стебли дерезы.

На озаренном тусклым светом стекле окна колебались тени, в сад падали слова.

— Вот пирожки, вот вареники… — говорила Прасковья.

— Мы уже, мама, через край. Пупок развяжется, — смеясь, отвечал ей гулкий басок.

Тимофей Тимофеевич привалился спиной к холодной стене дома. В ветвях сада шумел ветер. Гудевший в светелке — бу-бу-бу! — голос что-то весело рассказывал. Прасковья смеялась счастливым молодым смехом.

Тимофей Тимофеевич шагнул за угол и, держась за стену рукой, как слепой, двинулся к крыльцу, с трудом переставляя непослушные ноги.

В освещенной желтым светом керосиновой лампы комнате за столом сидел Андрей, рядом с ним — какой-то другой солдат. Не чуявшая под собой ног Прасковья бегала от стола к печке. С набитым вареником ртом незнакомый солдат рассказывал:

— Ну, думаю, ни за что не отпустит. Андрей стоит перед ним бледный, а у капитана лицо, будто он умирать собрался…

— Отец? — поднимаясь из-за стола, сказал Андрей.

Останавливаясь на пороге комнаты, Тимофей Тимофеевич беспомощно оглянулся. Товарищ Андрея догадливо пододвинул ему стул. Прасковья у печки вытирала глаза фартуком.

— От духоты в груди заступило, — виновато сказал Тимофей Тимофеевич. — Ты бы хоть письмом или еще как упредил, — добавил он, окидывая взглядом стриженую, загорелую голову Андрея.

— Какое там письмо, — Андрей махнул рукой. — Почта наша где-то на Кубани болтается, нас в другую сторону откинуло.

— Отступаете? — спросил Тимофей Тимофеевич.

— Дай ты людям доесть, — вмешалась Прасковья.

— Ну, станови на стол бутыль, — сказал Тимофей Тимофеевич. — Да окна отвори. Вздохнуть нечем.

Прасковья бросилась открывать окна. В комнату повалили мошки, закружились вокруг лампы.

— По случаю… — сказал Тимофей Тимофеевич, разлив вино из бутыли по стаканам. — В прошлом году виноград уродил, как перед… — Он опять не договорил. — Выпейте и вы, не знаю, как вас зовут, — обратился он к товарищу Андрея.

— Петром, — с усилием размыкая веки, сказал незнакомый солдат.

— Служивенький, видно, спать хочет, — сказала Прасковья.

— Хочу, — жмурясь на свет лампы, признался Петр.

Прасковья быстро разобрала за печкой кровать, надела на подушки наволочки. Петр разделся за печкой и, как только рука его свесилась с кровати, уже больше не поднял ее.

— Совсем мальчик, — Прасковья вздохнула.

— Меня в окопе совсем землей засыпало, он отгреб, — сказал Андрей.

Скоро и Прасковья ушла к себе на другую половину дома. Радость надломила ее силы, но она еще долго ворочалась на своей кровати. Тимофей Тимофеевич с Андреем остались вдвоем. В тишине ночи бурлила вода под яром.

— Всё, — сказал Андрей, отодвигая свой стакан в сторону в тот самый момент, когда отец хотел еще налить ему вина. — Мать говорила, ты остаешься в хуторе, отец? — Тимофей Тимофеевич увидел в его зрачках ледок ожидания.

— Не всем же уходить, — встречая его взгляд, ответил Тимофей Тимофеевич.

— Зачем? — спросил Андрей.

— Там видно будет.

— Я думал, что и ты со всеми своими…

Тимофей Тимофеевич не дал ему договорить.

— А ты что же, думаешь, все, которые останутся, чужие?

— Так я не думал, — помедлив, ответил Андрей.

— Нет, думал, — настойчиво сказал Тимофей Тимофеевич. Наклонив бутыль, он выплеснул остаток вина в свой стакан, выпил. — Ты вот сидишь, смотришь мне в глаза, а понять тебе меня твоя молодость не позволяет.

— Молодость тут ни при чем.

— Есть, сынок, кому, конечно, надо уйти, а есть и такие, кому ничего не стоит кинуть все это в зубы немцам. Он ничего здесь не добывал, и ему не жалко.

— Что же ты тут собираешься делать?

— Разные дела могут быть.

— Какие и с кем?

— С людьми, конечно. На дорогах видно только тех, кто уходит.

— Убить тебя могут, — глухо сказал Андрей.

— А тебя, сынок, не могут? — Тимофей Тимофеевич побледнел.

Храпел за печкой Петр. В раскрытые окна потянуло холодком близкого рассвета. Прислушиваясь, Прасковья терялась, кто говорит: отец или сын? Оба басили, а когда понижали голос, слов одного нельзя было отделить от слов другого.

Оправдывался теперь Андрей, в голосе его слышались неуверенные нотки, а Тимофей Тимофеевич наступал:

— Сейчас вы на Волгу, а потом куда? В Уральские горы? В Сибирь?

— Приказ, отец.

— А если вам и за Волгу прикажут отступить?

— Такого приказа не может быть.

«Пристал старый черт к человеку». Прасковья шумно поворачивалась на другой бок.

На столе чадила лампа.

— Я-то тебя понимаю, Андрей, а вот ты меня не можешь понять, — сказал Тимофей Тимофеевич, вставая и задувая лампу. — Ложись, позорюй еще. А я пока вашу обувь погляжу.

Андрей разделся, лег рядом с Петром на кровать. Петр спал, положив под правую щеку ладонь.

Сон бежал от Андрея. На острове уже пробуждались грачи. Сквозь их бормотанье Андрей услыхал далекие тупые удары. Прислушиваясь, потряс Петра за плечо.

Тот открыл затуманенные глаза.

— Идти надо, — тихо сказал Андрей, свешивая с кровати ноги.

Беззвучно ступая мимо забывшейся предрассветным сном Прасковьи, они вышли на крыльцо. Тимофей Тимофеевич, сидя на ступеньке, шаркал рашпилем в сапоге Петра.

— Уже? — Он испуганно поднял голову.

— Пора, — скупо ответил Андрей.

— А я хотел вам на обувку латочки… — Тимофей Тимофеевич суетливо зашарил вокруг себя руками. Глаза его бегали по их лицам. — А я латочки хотел…

16

— Теперь наши уже далеко, — сказал Петр, когда они поднялись на бугор.

Андрей оглянулся в последний раз на хутор.

В степи, вчера еще наполненной шумом и движением, было совсем тихо. На лентах дорог, нырявших в желтых волнах пшеницы, маячили только редкие точки. Окутываясь пылью, пробегала машина, вскачь проносилась подвода. Почти бегом проходили на восток одинокие пешеходы. Но среди них почти уже не встречалось военных.

К вечеру еще больше обезлюдела степь. Темнота озарялась огнями разгоравшихся по правобережью пожаров.

— Теперь уже и все переправы развели, — сказал Петр. Андрей покачал головой.

— У Константиновской еще должен ходить паром.

— Надо было тебе попросить отца, чтобы перевез нас на лодке.

— А если рота еще на этом берегу? — спросил Андрей.

Чем выше уходили они берегом Дона, тем реже вступали в разговор друг с другом. Разувшись, всю ночь шли, не отдыхая.

— Давай хоть на часок… — перед рассветом предложил Андрей, замедляя шаги около стога сена.

— Пошли, пошли, — не останавливаясь, отмахнулся Петр.

На рассвете они пришли к тому месту, где, по расчетам Андрея, еще должен был ходить паром. Белый песчаный берег был закидан консервными банками, гильзами, окурками, во всех направлениях изрезан и перечеркнут скатами, истолчен копытами, каблуками сапог.

— Есть! — обрадованно воскликнул Петр, увидев приткнувшийся под вербой у левого берега паромчик на двух понтонах.

— Есть-то есть, да кто его сюда пригонит, — с сомнением сказал Андрей.

— Где-нибудь под вербами и паромщик прячется. — Петр трубой сложил руки: — Па-а-ром!

— Брось! — с досадой оборвал Андрей. — Теперь он все равно не поможет нам. Слышишь, буркотит вода.

— Ну?

— Кто-то из последних сообразил прорубить.

Теперь и Петр увидел: паром медленно оседал, вода уже перехлестывала через его палубу. Вскоре и ее не стало видно. Лишь торчали из воды деревянные перила и добела натертый канатом чугунный каток.

— Совсем недавно потопили, — определил Андрей.

Шевеля кустиками выгоревших бровей, он обшарил глазами чуть колеблемый ветром прибрежный камыш.

— И лодок нет. Всё прибрали.

— Значит, не миновать нам с тобой купаться.

Сев на песок, Петр стал быстро раздеваться, но Андрей остановил его:

— Не спеши.

Лицо у него просветлело. В шевелившейся под ветром листве камыша рассмотрел он искусно спрятанный каюк, затопленный и придавленный камнем.

Вдвоем они вывалили из каюка камень, вычерпали котелками воду.

— А весла? — Петр огорченно свистнул.

— И они должны где-нибудь быть, — уверенно сказал Андрей.

Сходив в береговые талы, он принес оттуда весла. Петр побросал в лодку вещевые мешки.

— Садись, я отпихну от берега.

Толкая впереди себя лодку, Андрей вывел ее из камышей, на чистой воде перелез через борт. Дон был недвижен и зелен, как мартовский лед.

17

Переправив роту на левый берег, капитан Батурин, не задерживаясь, повел ее дальше.

Дорога пошла лугом. Колесный проселок, выступая из недавно скошенной и вновь отраставшей травы, вился среди скирд молодого сена. Под скирдами были брошены травокоски.

— И хлеб, и трава в это лето уродили, — сказал Тиунову капитан.

— Да, — рассеянно ответил Тиунов.

Вытянув шею и поворачивая голову, он присматривался к зеленым волнам уходившего от них во все стороны луга.

— Не едет? — спросил Батурин.

— Нет. — Тиунов вздохнул.

Путаясь в траве, Батурин припадал на контуженную ногу. Свою лошадь он отдал связному, посланному на поиски штаба ближайшей части. Как ни плоха была эта лошадь, вызывавшая насмешки всей роты, только теперь капитан почувствовал, как ее недоставало.

— Пожалуй, не Волошину надо было нам посылать, — еще раз пробежав глазами вдоль черты горизонта, сказал Тиунов.

— А кого? — Батурин улыбнулся, вспомнив, как садилась на лошадь Волошина и как наперебой помогавшие ей советами бойцы шутили, что у нее переваживает одно место. — Крутицкого?

Тиунов испугался:

— Что ты?

— Кого же? — с хитростью спросил капитан. Он знал, к чему клонит Хачим, и теперь лишь хотел от самого услышать об этом.

— Я бы мог поехать, капитан, — мягко ступая по траве, кашлянул Тиунов. В лице его и в искоса глянувших на Батурина черных глазах появилось вопросительное выражение.

Батурин погасил улыбку.

— Тебя бы я не отпустил, Хачим.

— Почему? — смущенно спросил Тиунов.

— Не отпустил бы, — сердито повторил капитан, пожав плечами. — За роту отвечаем мы оба. Один калмык сказал: ум — два, а хорошо лучше.

Пекло солнце. Поднимавшийся с влагой запах луга охватывал удушьем. Вытягивая шею, Тиунов всматривался в зеленые волны.

— А тут еще нет Рубцова и Середы, — заговорил он с озлоблением, не шедшим к его лицу. — И чувствую, что они где-нибудь поблизости болтаются, а как увижу…

— Что? — капитан Батурин с удивлением поднял глаза.

Тиунов оглянулся на подходившего к ним Крутицкого.

— Ну как? — недовольным голосом спросил его Батурин.

— Все то же, — с небрежной улыбкой, говорившей, что все это надо было предвидеть, ответил Крутицкий.

— Как увижу эту улыбку, — провожая глазами спину отходившего от них старшины, продолжал Тиунов, — так бы своими руками расстрелял Середу и Рубцова за то, что они так долго догоняют роту.

— Да, пора бы им уже догнать, — прислушиваясь к шуршанью травы под ногами, сказал капитан. — Но тут, пожалуй, не в одном Крутицком дело.

— А в ком же?

— Не столько в Крутицком, — хмурясь, договорил Батурин, — сколько в том, как на это посмотрит рота. От самой границы у нас не было отставших. Я, признаться, и за этих двух не боюсь, а вот как бы их не прихватили при переправе. — Понизив голос, он оглянулся на солдат, которые, разговаривая, шли сзади них возле брички.

Один был маленький, весь заросший бородой и усами, а другой рослый, с почти наполовину торчащими из гимнастерки толстыми руками.

— Если он женатый, — свернув на ходу папиросу и слюнявя бумажку, пояснял пожилой молодому, — то еще неизвестно…

— Нет, Рубцов неженатый, — сказал молодой, глядя на его папиросу завистливыми глазами.

— Значит, скоро ожидать надо, — сказал первый, затягиваясь и окутываясь дымом. — Андрей не должен потеряться. Но Середа — тот горячий.

Запряженные в бричку лошади обмахивались от слепней хвостами. Колеса почти неслышно катились по мягкой земле.

— Степан… — голодными глазами поглядывая на папиросу, сказал молодой солдат, — дай разок.

— Смотри, один раз.

Молодой схватил у него папиросу и, затягиваясь, закашлялся.

— Хватит. Ишь, отдымил! — попенял Степан, отбирая папиросу.

18

Проездив весь день по Задонью и не найдя штаба, Саша Волошина повернула мокрую лошадь и, припоминая приметы дороги, возвращалась обратно.

В разбросанных по низменному левобережью хуторах, на усадьбах ферм и в садах стояли остатки воинских обозов, повозки госпиталей, одинокие полуторатонки.

И почти каждый раз, въезжая в хутор или на усадьбу фермы, она заставала суету: бойцы обоза сносили в машину ящики и тюки, раненые пристраивались на повозках, в полевую кухню впрягали лошадей.

Но как бы ни были заняты сборами люди, всюду, куда приезжала Саша, завидев ее, они находили время, чтобы посмеяться над нею и над ее грязновато-пегой лошадью с метелкой хвоста, вылезшего по самую репку.

— Где ты себе такую добыла?

— Держись, понесет!

— Будешь падать — за хвост хватайся!

— У нее и хвоста нету!

Вначале Саша старалась проехать мимо, а потом стала отвечать:

— Может, и ее припрягете? Что-то медленно драпаете.

— Ого, у нее зубы!

И от нее скорее отставали.

К концу дня она едва держалась в седле. С непривычки ездить верхом у нее все болело. Все чаще попадались опустевшие хутора и станицы. Проходившие через них кучками солдаты на вопросы ее, не останавливаясь, отвечали:

— Какие там штабы, когда танки с тыла заходят. Приставай к нам. И тебя приютим, и твою красавицу не обидим.

Проезжая через станицу Романовскую, Саша слезла с лошади у домика, заплетенного диким виноградом. Черная собака с лаем выкатилась из-под навеса сарая. Из двери выглянула простоволосая женщина.

— Напиться, — размыкая потрескавшиеся губы, попросила Саша.

Жалостливо оглядев ее, женщина открыла калитку.

— Ты зайди в дом, на тебе лица нет.

В доме были прикрыты ставни, держался прохладный сумрак.

Поставив перед Сашей на стол кувшин с молоком и кружку, женщина вздохнула:

— Совсем молоденькая. Что же ты, милосердная сестра или тоже солдат?

— Солдат, — припадая к кружке, кивнула Саша.

Молоко отдавало погребом. Виновато взглянув на хозяйку, Саша потянулась рукой к кувшину.

— Пей, — торопливо сказала женщина. — Молока у меня много. Мой тоже на фронте. Может, где встречала? Тюхов…

— Нет, — поставив кружку на стол, сказала Саша.

— Столько народу, разве встретишь, — согласилась женщина. — И старший сын, Валентин, ушел в истребительный отряд. Один младший со мной. — Открывая дверь на улицу, женщина покричала: — Вла-дик! Вла-дик!

Висевший в углу сборчатый полог прикрывал кровать. Саша покосилась на белевшую из-за полога горку подушек.

Женщина перехватила ее взгляд.

— Передремни чудок. Я сейчас разберу.

— Нет, надо мне ехать.

Прислонив голову к стене, Саша посидела на лавке не двигаясь.

— Владька! Владька! — выглядывая за дверь, опять покричала женщина. — Вот же неслух, в такое время и не загонишь с улицы. Бегает с дружками за хутор до самого кургана. К штабу.

— К штабу? — переспросила Саша.

— Ну да. На машины им интересно поглядеть, на генералов.

— Где этот курган? — все еще не веря в возможность так легко найти то, что она бесполезно проискала весь день, спросила Саша.

— Выедешь за хутор — и сразу, справа от дороги. Там в кукурузе машины стоят.

— Спасибо вам, — вставая сказала Саша.

— А то бы прилегла на часок. — Хозяйка заплакала. — Все бегут без остановки. — Она проводила Сашу до калитки.

— Прощайте, — уже сидя на лошади, сказала Саша. Отъехав от двора, она услыхала за спиной сердито вздрагивающий голос:

— Владик. Вла-адька!

19

Курган поднимался из сочно-зеленого кукурузного поля. Вокруг не прекращалось движение. Съезжались и разъезжались машины, верховые, мотоциклисты. Жилы проводов на тонких жердочках сходились со всей степи и скрывались в норе, вырытой на склоне. Из норы вырывались звонки телефонов, охрипшие голоса связистов. Поодаль пряталось в листве кукурузного поля звено двукрылых самолетов.

Адъютант с маузером на бедре перехватывал подъезжавших на машинах и на лошадях людей и подводил их к стоявшему на вершине кургана генералу. Одет он был теперь не в комбинезон, а в полную форму с звездами, на которые пялили глаза выглядывающие из кукурузы ребятишки. Поворачивая шеей в туго охватывающем воротнике, он с раздражением говорил стоявшему рядом члену военного совета армии.

— Только и слышишь: «обходят», «отрезали», «прорвались»…

— Мне кажется, не столько на передовой, сколько в штабах заражены танкобоязнью, — заметил член военного совета.

Генерал передернул плечами.

— Должен вам сказать, что ни в какую танкобоязнь я не верю. Потеряли управление, перестали надеяться на соседа. Пока, мол, буду драться, меня откроют справа или слева. И, не дожидаясь, когда его откроют, сам открывает соседа. Ну, что? — с недовольством обернулся он к адъютанту.

— Спрашивают, когда разводить мост.

— Всех переправили?

— Остались госпиталь и колонна гражданских тракторов.

— Что же спрашивают? — генерал покраснел. — Не разводить, пока не переправят последнего раненого.

— И последний трактор, — добавил член военного совета.

— Там замечены танки, — медля уходить, сказал адъютант.

— До единого, — повышая голос, повторил генерал. Тугой воротник врезался ему в шею. — Передай, чтобы присмотрелись лучше. Бывает, стадо запылит, а уже кричат: «Танки!»

— Есть, — болтая маузером, адъютант бросился к вырытой на склоне норе. Через минуту оттуда уже вырвался его голос, передававший приказание генерала таким тоном, будто это говорил сам генерал.

Солнце падало за Дон, поджигая стога сена на займище.

— Всех раненых… — доносился из норы голос адъютанта.

— Если они выйдут к переправе… — прислушиваясь, начал член военного совета.

— Но и раненых, Александр Александрович, мы оставить не можем.

— Конечно, — немедленно согласился член военного совета, складывая на животе руки и собирая на желтом монгольском лице крупные морщины.

Прятавшиеся в кукурузе ребятишки высунулись из будыльев. Ближе всех выдвинулся черноглазый мальчик в синей рубашке, в длинных штанах с помочами. Одна помочь оборвалась, мальчик все время поддергивал штаны, спускавшиеся ему на босые ноги.

— Петь! — понижая голос, говорил он своему, почти вдвое выше его, белоголовому товарищу. — Звезды золотые!

— Генерал. — Его товарищ оглянулся. — Тебя, Владька, мамка кличет.

Поддергивая рукой штаны, черноглазый еще ближе выступил из кукурузы к кургану.

— А другой без звездов, — с разочарованием сказал он.

Член военного совета быстро обернулся и расправил на лице морщины. Ребятишки порхнули в кукурузу. Но через минуту кудрявая голова с улыбающимися черными глазами опять высунулась из кукурузы.

20

Подъехав к кургану, Саша стала слезать с лошади. Не обошлось и здесь без насмешек. Первым ее увидел адъютант.

— Ой, зарезала! — так и покатился он, по-бабьи приседая и хлопая себя руками по ляжкам. Сидевшие на склоне кургана офицеры связи, повернув головы, тоже засмеялись.

Тогда адъютант поспешно сбежал с кургана и стал суетиться вокруг Саши, помогая ей слезть с лошади. При этом он оказывал всевозможные знаки почтения ничего не подозревавшей кобыле. Хохот взмыл над курганом. Генерал, оглядываясь, сощурил глаза.

Саша грубо оттолкнула ногой адъютанта.

— Не нужно.

Отчасти из-за его вероломного вмешательства, а отчасти из-за того, что ей мешала юбка, ей никак не удавалось устойчиво опереться на стремя. Уворачиваясь от рук адъютанта и спрыгивая с лошади, она припала на колено. Поднимаясь и отряхивая юбку, взглянула на адъютанта так, что тот попятился от нее.

Но и после этого он не пожелал отстать от нее, а, сопровождая на вершину кургана, всю дорогу расхваливал экстерьер лошади.

— Ее на племя надо сохранить…

Саша крепилась. Расстегивая сумку и нащупывая рукой пакет, она на очугуневших ногах с трудом взбиралась по скользкому травянистому склону кургана.

— Старший сержант Волошина! — приложив руку к пилотке и протягивая другой рукой пакет генералу, сказала она. — От капитана Батурина.

— Ага, переправился? — с вызовом спросил генерал, как будто кто спорил с ним об этом.

Член военного совета, заглядывая через его плечо, тоже стал читать карандашом набросанные на листке из блокнота строчки. Рука, набросавшая их, принадлежала, судя по всему, человеку немногоречивому. Но генералу, видимо, и не нужно было ничего знать больше того, что содержалось в записке капитана Батурина. Он пробежал ее глазами еще раз и, подняв глаза, встретился со взглядом члена военного совета. Тому записка не говорила ничего, кроме того, что рота какого-то капитана Батурина с оружием и в полном составе переправилась через Дон. Конечно, хорошо, что еще одна рота сохранила боеспособность, но все же это была только рота, а не дивизия, даже не полк. Преувеличивать значение этого факта не приходилось. Однако, оказалось, у генерала было на этот счет свое мнение.

— Рота Батурина с боями от южной границы идет, — ответил он на молчаливый вопрос члена военного совета. — Капитан Батурин чуть оторвался — и уже ищет локтя. Много таких рот и батальонов идет сейчас по степи, — он обвел взглядом полукружье горизонта. — До подхода резервов и будем собирать из них армию. Верно? — вдруг спросил он у Саши.

По всем уставам и законоположениям о взаимоотношениях высших и низших чинов в армии Саше следовало бы ответить: «Так точно, товарищ генерал, совершенно верно». Но она ответила:

— Очень, товарищ генерал.

И генерал, услышав эти слова от стоявшей перед ним девушки в пилотке, с обведенными синевой глазами, просветлел. Только теперь он заметил, что она едва держится на ногах.

— Устала?

— Нет, — она постаралась прямее стать под его взглядом.

— Сейчас вас адъютант покормит.

Она отказалась:

— Нет, мне нужно сразу же ехать.

— К ночи успеете, — сказал генерал.

— Там ждут. — Она кивнула головой назад, через плечо.

Генерал развел руками.

— Вот видите, Александр Александрович, капитан Батурин для них, как матка в улье, и все они боятся от него отбиться. Передайте капитану эту карту. — Он взял у адъютанта планшетку и, развернув на планшетке карту, красным карандашом сделал на ней пометки. — С дороги не собьетесь?

— Не собьюсь, товарищ генерал.

— До свиданья, — не по уставу он протянул ей руку.

Адъютант и на этот раз намеревался сопровождать Сашу, оглядываясь на офицеров связи. Те охотно приготовились слушать. Саша шуршала в траве ногами, не отвечая на его насмешки. Адъютанта обмануло ее молчание, он покровительственно положил ей руку на плечо.

— Не робей, такая наша на войне должность, что без шутки не обойтись.

Но его ожидало жестокое разочарование. Саша вдруг резко обернулась, сбрасывая с плеча его руку. Он увидел близко от себя ее раздувшиеся ноздри.

— Твоя должность, младший лейтенант, как у моей кобылы хвост…

— Как? — Он даже приостановился.

— А вот так, — сверкая глазами, с наслаждением договорила Саша. — Пока другие воюют, ты от начальства хвостом мух отгоняешь.

В лице адъютанта вдруг произошла перемена. Сама того не зная, Саша попала ему в самое больное место. Адъютант уже не раз просил генерала отпустить его на передовую и неизменно получал отказ.

Офицеры связи, которых он обещал посмешить, увидели, как он вдруг ссутулился и, отвернув от Саши, медленно побрел мимо них обратно на курган.

21

Мягкий, пушистый чебрец затянул склоны кургана. Ближе к вершине он уступал место полыни, еще выше она переходила в чернобыл. Вершина кургана была устлана серыми и желтыми птичьими перьями.

— Вот где было пролито крови, — с усмешкой заметил генерал члену военного совета.

Тот промолчал. Слегка расставив ноги и наклонив непокрытую крутолобую голову, он что-то упорно высматривал далеко в степи.

— А что это за вешки? — Генерал указал на цепочку невысоких столбов, стороной обходивших курган. Надламываясь в мареве, шагали они через степь с востока на запад и таяли вдали.

— Трасса, — ответил член военного совета.

— Какая трасса?

— Намечалось здесь русло будущего канала. В зародыше его идея принадлежала еще Петру. И опять всплыла уже совсем недавно, незадолго до войны. С поправкой, конечно, на время. Только подумать — связать хлебные районы Дона и Кубани с нефтяными районами Грозного и Баку, с индустрией Донбасса и центра. Но и это еще не все. Наикратчайшим путем Балтика соединялась бы с бассейном Средиземного моря. — Член военного совета расстегнул и, поднимая к глазам, раскрыл свой планшет. — Взгляните, генерал, на карту — достаточно лишь сделать перемычку в междуречье Волги и Дона…

— Теперь я лучше начинаю понимать казаков, — рассматривая карту, задумчиво сказал генерал. Он тоже снял фуражку с золоченой ветвью, ветер зашевелил его седеющие, гладко причесанные волосы. — Целина, виноградники, рыбные клондайки, луга.

— Казаки называют их займищами. Вы бы приехали сюда, генерал, год-полтора назад. По этим лугам бродила донская элита. Правда, не раз замахивались на нее, хотели пустить и под нож, на колбасу, но здесь-то казачество и показало себя. И время показало, кто был прав. Если бы мы не сумели тогда сохранить строевого коня, пришлось бы нам и теперь остаться совсем без кавалерии, а, по-моему, пока еще рано. Танки танками, а конь конем. Недаром же теперь и Сталин, как мне сказали в ЦК, в ответ на телеграмму полковника Рожкова приказал сформировать Отдельный Донской корпус.

Их разговор то и дело прерывали. Машины, мотоциклисты, верховые съезжались и сбегались к кургану и разбегались от него по степи во все стороны. Толстый кабель, извиваясь в траве, вползал в темную нору. Там дремотно, бормотал, выделяясь из голосов связистов, звонков телефонов и других звуков, военный телеграф.

Чуть в стороне, кружась над зеленой лужайкой, заходил на посадку «кукурузник».

Соскакивая с машин и лошадей, взбегали на курган офицеры связи. Генерал брал из рук стоявшего за его спиной адъютанта большую целлулоидовую сумку, делал карандашом на карте отметки, и адъютант с картой бежал в нору, вырытую на склоне. Спустя минуту из норы уже доносился голос телефониста, передававшего по проводу приказание генерала.


Было то время лета 1942 года, когда восемь немецких армий, сосредоточенных между Курском и Таганрогом, тараном десяти танковых дивизий раскололи южный и юго-западный фронты на два крыла. Правое крыло отходило за Дон на участке Богучар — Серафимович. Левое отступило за Ростов. Подвижные группы противника вышли к Каменску с задачей отрезать советским армиям пути восточнее Северского Донца.

После захвата немцами Ростова сражение переместилось в большую излучину Дона. В междуречье Дона и Волги стягивались остатки разбитых дивизий с целью восстановить на протяжении четырехсот километров фронт, который должен был до подхода резервов прикрыть Сталинград.

Все еще текущие через степь по всем дорогам и по бездорожью колонны солдат и машин, обозы с беженцами и стада скота тонули в сплошной черной туче пыли. Клубясь, она ползла с запада на восток.

— Скорее всего, немецкие танки попытаются с ходу выйти к Цимлянской, — сказал генерал.

Член военного совета промолчал, думая о чем-то своем, но через минуту сам повернул к нему крутолобую голову.

— А ты знаешь, генерал, что и первые виноградные лозы в Цимле собственноручно посадил царь Петр?

Генерал недоумевающе взглянул на него серыми, широко расставленными глазами и обернулся к адъютанту:

— Николай!

Адъютант тут же вынырнул у него из-за спины.

— Слетай-ка к Цимлянской сам, посмотри, что там на переправе.

— Есть.

Адъютант дотронулся двумя пальцами до козырька и побежал с кургана по кукурузному полю, болтая на боку маузером. Вскоре самолет выкатился из кукурузы на лужайку и, взлетев почти с места, стал быстро удаляться на юго-запад.

Проводив его взглядом, генерал повернулся к члену военного совета.

— В последних своих листовках они обещают, что самое большее через месяц будут на берегу Волги пить цимлянское во здравие фюрера.

За их спиной неслись из земляной норы телефонные звонки и голоса осипших связистов. С двух сторон обтекая курган, ползли длинные колонны тракторов. Член военного совета, наклонив голову, долго провожал их взглядом.

— Нет, тракторный завод мы весь не станем вывозить, — вдруг сказал он генералу.

— А если?.. — осторожно начал генерал.

— Пока остается на месте завод, останется у людей и вера, что город не будет сдан. Конечно, я теперь всего-навсего член военного совета армии, но уверен, что и Чуянов согласится со мной. Проще латать на заводе подбитые танки и сразу же возвращать их на передовую, чем ждать, когда из Сибири придут новые.

— Уже Николай обратно летит, — сказал генерал.

На юго-западной окраине неба быстро увеличивался в размерах темный крестик, и вот уже, сделав над курганом круг, «кукурузник» запрыгал на зеленой лужайке. Адъютант взбегал на курган, придерживая одной рукой маузер, а другую руку на бегу поднимая к козырьку.

— Товарищ генерал, танки на подходе к переправе.

— Сколько?

— До двух полков. С ними до полусотни больших машин с мотопехотой. — Адъютант перевел дух.

— Нанеси на карту. — Генерал отдал ему свой планшет и опять повернулся к члену военного совета. — Придется снять с обороны КП армии и бросить туда зенитки. Ничего другого у меня под рукой нет.

— Подождем зенитки снимать… — Поднимая голову и всматриваясь в небо, член военного совета дотронулся до плеча генерала.

Шесть сверкающих на солнце точек, вынырнув из-под завесы перистых облаков, шли прямым курсом по направлению к кургану.

— Товарищ генерал и товарищ член военного совета, в укрытие! — появляясь у них за спиной, требовательно напомнил адъютант.

— Уже нащупали, — покоряясь ему, сказал генерал. — Придется, Александр Александрович, спускаться.

22

С восточной стороны кургана сидели на траве три офицера связи. Принадлежали они к тому племени людей на войне, которые не знают, куда их забросит приказ через пять минут, спят, не раздеваясь, в штабах и где-нибудь поблизости от них на лавках и на земле, среди пения зуммеров и треска бодо, а внезапно разбуженные, спросонок опять мчатся по воле начальства верхом, в машинах и в самолетах туда, где бывает особенно горячо.

У старшего из них, майора, из-под черно-бархатного околыша фуражки белела повязка с проступившими сквозь нее темно-желтыми пятнами. Полузакрыв глаза, он лежал на траве на боку, подложив под голову полевую сумку. Напротив, поджав под себя ноги, сидел капитан с красноватым обветренным лицом, с коротким носом и подстриженными щеточкой рыжеватыми усами, которые придавали ему молодцеватый вид. Третий, чернокудрявый, почти мальчик, лейтенант, устроился в стороне, на бруствере только что вырытого глубокого окопа, еще пахнувшего свежей землей.

Ниже, у подошвы кургана, лежал на боку мотоцикл с измятым, изувеченным крылом, а еще дальше, в балочке, пощипывал траву нечисто-белый, будто намыленный, стреноженный конь. На него время от времени поглядывал капитан с рыжеватыми усами.

В ожидании приказа начальства они сидели и разговаривали между собой на тему, без которой не обходятся мужчины на фронте. Разговаривали, собственно, только двое из них, так как третьему, майору, было не до разговоров. Его голову разламывала боль, не утихавшая со вчерашнего дня, когда майора выбросило из газика взрывной волной. Временами ему казалось, что кто-то грызет ему голову и клещами выламывает зубы. Он сжимал челюсти, давя в себе стон.

Рыжеватый капитан и чернокудрявый молоденький лейтенант говорили о женщинах. Все другие возможные темы они давно исчерпали, а произносить слова о танках, обходах и прорывах им давно уже надоело. В то же время разговор о женщинах не мог им надоесть своей вечной неистощимостью и тайным возбуждающим смыслом.

С полуулыбкой на румяных, по девичьи очерченных губах лейтенант утверждал, что все разговоры о женской верности, по его мнению, самообман. «Хорошо, — соглашался он с капитаном, который ему возражал, — если в обычной гражданской жизни это еще имеет какой-то резон, то война и тут внесла поправки. И, пожалуй, не следует слишком строго осуждать женщин».

Встряхивая кудрями, падавшими ему на лоб, он принялся развивать свою мысль: «Долгая разлука с мужем, заботы о семье, нужда и тяжелый труд в поле или на производстве… Как это поется: „Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик“. Не слишком ли всего этого много для женщины? Вначале она еще будет крепиться, но когда-нибудь и у нее может появиться горечь, что годы проходят безвозвратно. А вскоре закрадутся и сомнения, как ведет себя муж на фронте. Известно ведь, в каком иногда свете не прочь выставить нашего брата. Недавно один знакомый поэт из армейской редакции показывал мне стихи, в которых он обращается к подруге с такими словами: „Прости меня, но мы имели право на мимолетную солдатскую любовь“».

— Ну, а диты? — возражал ему капитан с подстриженными усами, искоса бросая взгляды на майора.

— Что дети? — отвечал лейтенант с улыбкой, которая говорила, что он предвидел и этот вопрос — Им — свое. Вот проходили мы через станицы, и многие заводили знакомство с казачками. Разве дети могли помешать? Вы и сами не без грешка, капитан.

— Вы такое скажете. — Капитан передергивал плечами.

— Да-да, я ведь знаю.

Встряхивая кудрями и плескаясь девичьей синью своих глаз, лейтенант рассуждал обо всем этом с видом бывалого человека. И то, что он говорил, совсем не соответствовало ни его внешности, ни молодым летам. Но от этого все произносимые им слова приобретали еще более откровенный смысл. И майор с белой повязкой, который невольно прислушивался к их разговору, не вмешиваясь в него, с возрастающим возмущением думал о том, как мог этот мальчишка, зеленый лейтенант, подводить под один гребешок всех женщин. Майор вспомнил свою жену. После того как они поженились, она, не раздумывая, поехала с ним на погранзаставу, променяв городскую жизнь на таежную глушь. А ведь она тоже была молодой, красивой, полной желаний.

Он попытался представить себе ее внешность и не смог. Только на миг где-то в тумане промелькнули родные серые глаза и исчезли. И его охватило раскаяние в том, что он часто вел себя по отношению к ней как эгоист. Она была так заботлива и нетребовательна, а он порой пренебрегал ее интересами. Он вспомнил, что, когда она однажды собралась поехать в Москву побыть у больной матери, он отговорил ее, потому что ему была невыносима сама мысль о разлуке. И она безропотно с ним согласилась. Ни на секунду он не позволил бы себе усомниться в ее верности.

Но слова лейтенанта о неверности всех женщин незримой отравой всасывались в его сердце и в мысли о жене. С отвращением и грустью поглядывая на красивое лицо лейтенанта, майор думал, что, должно быть, ему дает право так говорить то, что он женский баловень. И чувство возмущения все больше охватывало майора. К этому прибавлялось тайное сознание, что сам он некрасив и никогда не мог похвалиться успехом у женщин.

Но больше всего его раздражала та песенка, которую время от времени принимался напевать лейтенант. Мелодия ее была известная, но слова были грубо исковерканы и заменены новыми. С недавних пор песенку распевал весь штаб.

Прерывая разговор с капитаном и поводя из стороны в сторону своими синими глазами, лейтенант начинал мурлыкать:

Садко в недоумении:
Как все это понять,
То рыба или женщина,
Русалка или…

Слушая его и передергивая плечами, капитан стыдливо похохатывал, но, оглядываясь на майора, спохватывался и, хмурясь, напускал на себя строгий вид. Майор, не сводя глаз, смотрел на них. Испытывая неловкость, капитан думал, какой, должно быть, этот майор сухарь, черствый и скучный в компании человек.

На кургане трещали звонки, надорванный голос телефониста вызывал «Арфу», на вершине рисовалась сухощавая фигура командующего армией рядом с тяжеловесной фигурой члена военного совета. Как муравьи, кишели посыльные. С запада все больше наплывал гул артиллерии, и степь там была задернута желто-бурой завесой пыли и дыма.

— Война… — откидывая движением головы падавшие ему на лоб волосы, заключил лейтенант.

Майор хотел крикнуть ему, что все это давно всем знакомая и пошлая теория стакана воды, он даже приподнялся на локте. Но страшная боль опять свела ему скулы, и он замычал, обхватывая голову руками.

— Та хиба ж нема строгих жинок? — дотрагиваясь пальцами до щеточки усов, возражал лейтенанту капитан.

— Что-то я не встречал, — улыбаясь, ответил лейтенант.

Эти его слова показались майору совсем невыносимыми. Пересиливая боль, он стал приподниматься, чтобы обрушиться на голову лейтенанта.

Но не успел. На склоне кургана показался адъютант командующего.

— Капитан Осередько!

Капитан молодцевато вскочил и, придерживая рукой шашку, побежал на курган. Спустя минуту он, все так же придерживая шашку и как-то на цыпочках, сбежал с кургана, распутав ноги коня, вскочил в седло и, не оглянувшись, поскакал в ту сторону, где над горизонтом вихрилась мгла. Синий верх его кубанки еще долго мелькал в степи на буграх и перекатах.

«Садко в недоумении…» — проводив его глазами, замурлыкал лейтенант.

— Лейтенант Батурин, прекратите эту дурацкую песню! — воспаленно блестя под белой повязкой зрачками, крикнул майор.

Лейтенант повернул голову, песенка замерла у него на губах. Майор увидел пристыженное выражение у него на лице.

В этот момент на вершине кургана послышались крики: «Летят!» Взглянув на небо, майор увидел шестерку «юнкерсов», которые подходили к кургану с запада и уже снижались.

Из кукурузы, из пшеницы, из бурьянов, окружавших курган, захлопали зенитки, небо вокруг самолетов закудрявилось белыми барашками.

С трудом заставляя себя подняться с земли, майор устало подумал, что нужно опять идти прятаться в щель. Он успел заметить, что лейтенант остался сидеть на бруствере окопа, не изменив позы. Вслед за этим послышался над головой свист.

Когда мгла, поднятая бомбежкой, рассеялась, майор увидел, что лейтенант остался все на том же месте, но он уже не сидел, а запрокинулся с бруствера окопа. Два санитара с носилками бежали к нему. Кудрявая голова лейтенанта, откидываясь назад, сползала в окоп. Майор вылез из щели и, прихрамывая, побежал к нему.

Но в эту минуту с вершины кургана донесся голос адъютанта командующего: «Майор Скворцов! Майор Скворцов!» Хромая, майор повернулся и побежал на курган. Уже отбежав, услышал, как голос санитара за его спиной деловито спросил:

— Готов?

— Почти, — ответил другой санитар.

Спустя полчаса майор ехал на своем избитом, разболтанном газике по старому царицынскому тракту на восток. Он вез в город приказ командующего и члена военного совета ускорить установку надолбов и противотанковых ежей, так как немецкие авангарды в большой излучине Дона уже наводят переправы.

Голова у майора перестала болеть, стала вдруг легкой и ясной. Поглядывая из машины по сторонам, он с изумлением думал, как до сих пор мог не замечать, что степь в этих местах от полыни совсем голубая, и на уме у него неотвязчиво вертелся мотив исковерканной нелепой песенки о Садко.

23

Два события произошли вечером в роте капитана Батурина. Вернулась Волошина с маршрутом дальнейшего движения, отмеченным на карте рукой самого командующего армией. А позже, когда солдаты уже спали на лугу на копнах сена, догнали роту Андрей Рубцов и Петр Середа, которых старшина Крутицкий уже снял с довольствия.

В заснувшей на лугу роте, кроме солдат охранения, не спал еще один только Тиунов. Вначале и он прилег на копну рядом с Батуриным, но ему уснуть не удалось. Никак не мог он устроиться на копне, ворочался, шуршал сеном. Сухие стебли, набиваясь за воротник гимнастерки, кололи ему шею, сверчок журчал над самым ухом.

— Что ты все крутишься, Хачим? — на мгновение открыв глаза, спросил Батурин.

И тогда, чтобы не мешать ему спать, Тиунов слез с копны, стал ходить по лугу.

На самом деле не сверчок лишал его сна — сверчки обычно навевают сон, и не сено кололо — оно было молодое, недавнего укоса, а собственные мысли. Впервые за весь путь от границы два солдата отстали от роты.

Не мог простить себе Тиунов, что даже не попытался отговорить Батурина, когда тот разрешил им отлучку. И теперь не сомневался: только гибель на переправе могла помешать им догнать роту. Но в роте с ее десятками людей каждый теперь был волен думать по-своему. И самое худшее, что мог открыто праздновать свое торжество Крутицкий.

Несколько раз проходил Тиунов мимо повозки, на которой спал, нахлобучив на голову шинель, старшина. С каким бы наслаждением Тиунов теперь взял и перевернул его вместе с повозкой! Борясь с искушением, Тиунов опять бродил среди копен по лугу.

Подползшие к темным копнам Андрей и Петр, силясь разгадать, что за люди спят на лугу, по косматой шапке Тиунова и сообразили, что дорога привела их наконец в роту.

— Смотри! — Петр толкнул локтем Андрея.

Почти три дня они шли, две ночи не спали. Теперь же, когда, наконец, догнали роту, силы оставили их. Сломленные внезапной усталостью, они лежали на совсем молоденькой, пушистой отаве.

— Ну, пошли! — первый сказал Андрей, отрывая от земли тяжелый автомат.

Тиунов мысленно вынашивал им самые суровые наказания. Но когда они вдруг вынырнули перед ним из темноты, все сразу рассеялось.

— Вы? — спросил он, отступая от них на полшага и мигая черными блестящими глазами.

— Мы, товарищ политрук, — вместе ответили Андрей и Петр.

— А-а-а! — вдруг закричал Тиунов. Не говоря больше ни слова, он схватил их за руки и потащил к повозке, на которой спал Крутицкий. — А-а! — кричал он, сдергивая с него шинель.

— Что такое? — вскидываясь, Крутицкий зашарил вокруг себя руками. Увидев его бледное лицо, Тиунов оскалил под усами зубы.

— Сейчас же зачисляй на довольствие, заноси в список! — кричал Тиунов.

— Вот вы всегда, товарищ политрук, из ничего поднимаете шум, — разобравшись, наконец, в чем дело, недовольно сказал Крутицкий, нахлобучивая шинель на голову и снова умащиваясь в повозке.

— Нет, сейчас же зачисляй! — Снова стягивая с него шинель, Тиунов смеялся, как ребенок.

Но потом он завел Андрея и Петра за большой стог и стал ругать их самыми последними словами. Ругался Тиунов неумело, выговаривая эти слова с отвращением, брезгливо морщась. Андрею и Петру надо было испытывать страх, но они его не испытывали.

— Не ели? — останавливаясь, вдруг спросил он у Петра и Андрея.

— Вечером нас в хуторе женщина борщом накормила, — ответил Петр.

— Так, значит, спать хотите, — уверенно заключил Тиунов.

— За две ночи ни минутки не спали, — признался Андрей.

— Тогда спать. Утро вечера мудренее. — Тиунов любил русские поговорки.

И сам тоже направился к копне. Только опустился рядом с Батуриным на сено, как сон сразу же сомкнул его веки.

24

На рассвете рота заметно повеселела, узнав, что и Волошина вернулась, и Рубцов с Середой объявились. Пока ездовые ловили лошадей, которые разбрелись за ночь по лугу, рыжеусый Степан из первого взвода взял с повозки баян, сел на копну. При первых же звуках баяна к копне потянулись бойцы.

Склонив на баян голову, Степан пробежал пальцами по клавишам и заиграл «русскую». Некоторое время пятачок у копны оставался пустым. Бойцы, подзадоривая, подталкивали друг друга. И потом все заулыбались, когда в круг вышла Саша Волошина.

Ее встретили тем ласковее, что все уже знали, какое известие она привезла ночью. Умытое, свежее лицо ее еще не успело отойти от сна. Сняв свои кирзовые сапоги, Саша обулась в черные туфли с полувысокими каблуками. Ее ноги еще болели после того, как она вчера весь день проездила верхом, но, услышав баян, она не устояла. Она обошла два раза по кругу и затанцевала против Андрея, приближаясь к нему и отдаляясь, поворачивая одно плечо и другое. Все улыбались, глядя на нее, и она сама улыбалась.

Андрей слегка попятился из круга, наклонив голову и с выжиданием глядя на нее. Кольцо раздвигалось, обутые в туфли с полувысокими каблуками ножки все шире носились по кругу. И каждый раз они настойчиво возвращались к одной точке, мелькая перед Андреем.

Но Андрей чего-то ждал. И Саша в его выжидании почувствовала вызов. Повернув голову, она что-то бросила через плечо Степану. Играя, Степан склоненным ухом вслушивался в баян, а прищуренным глазом с рыжими ресницами нацелился в Сашу. Андрей ближе наклонился в круг. В движениях Сашиных рук появилась утомленная округлость. Она не отступала, вызывая Андрея.

— Платочек! — подсказал Петр.

Вынув из рукава гимнастерки платочек, Саша повела им перед лицом Андрея.

Тогда Андрей повел плечами, подмигнув Степану. Степан перешел на «барыню». Саша засмеялась и вышла из круга.

Рыжеусый Степан заиграл «барыню» совсем медленно, и так же медленно начал танцевать ее Андрей, только чуть подрагивая коленями, почти не отрывая ступни от земли, сохраняя неподвижность корпуса. Так топчется в огороженном плетнем дворике женщина, замешивая кизяки. Лицо у нее постное, деловитое, на губах подсолнечная лузга. Такое же лицо было у Андрея, когда он начинал двигаться по кругу, растанцовываясь. И это постное выражение у него на лице — в сущности, никакого выражения — вместе с топтанием на месте очень скоро стало вызывать смех. Первым начал смеяться Тиунов. Сперва он только посмеивался, а потом залился тонким, журчащим смехом. Дольше всех оставался серьезным Батурин. Со все возрастающим вниманием он присматривался к Андрею. Когда же Андрей, слегка похлопывая себя ладонями по бокам, по животу и пониже спины, сморщив лицо, вдруг запел-заговорил, как барыня с перебором ночевала под забором, Батурин захохотал, тоже хлопая себя ладонями по бедрам. С танцующего Андрея солдаты переводили взгляды на капитана Батурина, и вскоре всех объял хохот.

25

Переправившись с табуном за Дон, Чакан не стал выбиваться на большую дорогу, а погнал лошадей бездорожьем. Кудрявых задонских дубрав и лесных полос он избегал, зная, что их прочесывают из пулеметов немецкие самолеты. В траве же, вздобревшей на илистой почве заливного луга, можно было и затеряться. Только темная широкая вмятина оставалась за табуном.

Потянулись коннозаводские земли. Лошади, накинувшиеся на степную жирную траву, вскоре пообленились и стали пренебрегать ею. С коннозаводских пастбищ тоже снимались табуны, уходили на восток. В предзакатной степи собиралась донская элита. Красноватая пыль окутывала табуны. Восторг объял сердце Чакана. В первый раз он видел такое. На всем пространстве, куда доставал взор, степь похрапывала, лоснилась, прядала ушами. Матки звали отбившихся жеребят. Неслись голоса табунщиков.

Чакан подъехал к одному, сидевшему с распушенной ветром бородой на низкорослой лошади.

— За Волгу?

Табунщик, скосив зрачки в его сторону, не ответил. Но Чакан знал доступ к сердцу. Увидев в его протянутой руке кисет, старик смягчился:

— Туда.

— Жаль кидать? — Чакан обвел взглядом табунные земли.

Из сворачивающих папиросу пальцев табунщика табак просыпался на гриву лошади. Строгое лицо его изменилось, твердые черты распустились.

— Я пятьдесят лет тут, как один день, меня Семен Михайлович Буденный знает… — И, будто устыдившись, он вдруг резким голосом закричал на лошадей: — Гей! — не попрощавшись с Чаканом и не оглядываясь, отъехал.

— Гей, гей! — подхватили другие голоса. Пыль взвилась над степью, табуны колыхнулись. Проводив их глазами, Чакан повернул свой табун на юг. В бумаге, которой снабдил его председатель колхоза Тертычный, был указан маршрут на Дагестан. Там можно было перезимовать с лошадьми на предгорных пастбищах.


В табуне шла своя жизнь. Лошади нагуливали жир на зеленом приволье. Выхоленно засияли на них шкуры. Чакан не торопил их, но и без этого они уходили за сутки вперед на тридцать-сорок километров.

Красный, с белой звездой, жеребец не отходил от молодой кобылки. Была она сухоголова, ушаста. В позапрошлом году колхоз купил ее на терском конном заводе. Материнская, уходящая своими корнями в арабский восток, кровь слилась в ней с донской. Золотистый ремень бежал от гривы до репки через всю спину.

Жеребец жался к ней с одного и с другого бока, закрывая глаза, клал ей на изгиб шеи голову и уже не раз покусался из-за нее с другим, старым жеребцом, с изморозной линялой шерстью.

На раструбе дорог Чакану пришлось придержать табун. И справа, куда уходил один рукав дороги, и слева, куда ответвлялся другой, натекал гул. Но слева гул приходил не такой густой, иногда он совсем ослабевал, и оттуда доносились только одиночные тупые вздохи.

Свернув на эту дорогу, Чакан погнал табун медленнее.

Вдруг сразу приблизились, стали слышны не только тяжелые вздохи, но и прорывавшийся между ними треск пулеметов.

— Куда же ты правишь?! — закричал перерезавший Чакану дорогу солдат на одинокой бричке. И, витиевато выругавшись, он махнул прямо по пшенице, исчез в ее волнах, кружа над головой вожжи.

Все чаще попрядывали ушами лошади, теснее жались друг к дружке. Лишь красный жеребец, равнодушный ко всему окружающему, продолжал упорно обхаживать серую кобылку.

Загнав табун в кукурузу, Чакан привстал на стременах, осматриваясь. Впереди маячили какие-то белые строения. По кукурузе Чакан стал огибать их с юга, откуда не слышно было выстрелов. Вскоре кукурузное поле уперлось в лесополосу, лошади втянулись под густую тень молодых дубков.

Гряда леса, начинаясь южнее станицы, охватывала ее с запада. Между лесополосой и веселыми, побеленными домиками станицы лежало поле пара, залопушенное осотом.

В зеленом затишье глохла канонада. Тем громче казались голоса птиц, населявших кроны дубков. Солнечный свет струился сквозь их листву на опушку, одичало поросшую шиповником.

Под кустами шиповника, в теплом сумраке, буйно росла медовая кашка. Белые зонтики ее манили к себе пчел, летавших откуда-то из-за лесной гряды. Со звоном паслись они на кашке и уносились обратно за лиственный гребень.

Вспомнив свою пасеку, которую он в этом году так и не вывез за Дон, Чакан вслушивался в их приглушенный рокот. И совсем было прослушал возникший вдруг рядом другой, скрежещущий, звук. Едва успев упасть за стволы деревьев, увидел выехавшие на опушку из-за кустов шиповника два танка.

26

Подмяв шиповник, они остановились на опушке лесополосы. Не отрывая головы от земли, Чакан скосил глаза и тут же зажмурился, обожженный крестами, сверкнувшими с их бортов.

Когда снова открыл глаза, на опушке уже стояли два танкиста в круглых шлемах и в комбинезонах, испачканных машинным маслом. Высокий, с худым горбоносым лицом, с увлечением объяснял что-то своему товарищу, указывая на призрачно-тонкую линию оснеженных гор, тянувшихся по горизонту на юге.

Как смог понять Чакан из тех слов, которые ему оставила память от трехлетнего германского плена, танкист говорил:

— Вот тебе, Бертольд, и Кавказ. Эта двугорбая вершина — Эльбрус. Ее еще называют Мингитау — Тысячная гора. Видишь, это не так далеко, как ты думал.

— Но и не близко, Вилли, — возразил ему товарищ. Глаза его, сверля зеленую чашу, уперлись в ствол дерева, за которым лежал Чакан. Чакан врос в землю. Но взгляд немецкого танкиста скользнул дальше.

— Я уже заметил, Бертольд, что ты принадлежишь к числу маловеров, — говорил высокий. — Но это не моя фантазия: каждому, кто захочет поселиться на Кавказе, — двадцать пять гектаров земли.

Внезапно он выпрямился, его горбоносое лицо насторожилось. Посмотрев на товарища, он поднял палец. Случилось то, чего больше всего боялся Чакан, — в глубине лесополосы заржала лошадь. Он узнал голос серой кобылки. Тотчас же ей тихо отозвался красный жеребец.

Высокий танкист резко повернулся к ближнему танку, стоявшему с задраенными люками, что-то крикнул. Слегка подавшись назад, танк повел в прорези серой брони хоботком пулемета. Пули с шуршащим свистом порхнули над головой Чакана. Вторая очередь прошлась ниже. С мелкотой щепок, брызнувших от стволов деревьев, Чакана оросило слезинками древесного сока. Сверху обрушился дождь листьев.

Не дожидаясь третьей очереди, Чакан кинулся в чащу где ползком, а где перебегая на коленях.

Все лошади невредимо паслись за лесополосой. Только серая молодая кобылка лежала на земле, откинув голову. Над ней стоял красный жеребец. Темная строчка пулевых отверстий, прошив девственное подбрюшье кобылки, уходила под пах. Она еще жива была. Задняя нога ее подрагивала, дыхание пузырило в углах губ пену. И в ту самую секунду, когда она в последний раз судорожно вздохнула, а ее нога остановилась, волна дрожи с головы до ног одела жеребца, он оскалил зубы.

Тем временем из-за дальнего края лесополосы, из степи, стала бить по опушке, артиллерия. Снаряды, разрываясь, взвеяли над опушкой тучу перемешанной с землей листвы. Оба немецких танка бросились уходить к станице, виляя по пахотному полю. Султаны разрывов сопровождали их до самых белых домиков, но все же перед самой станицей танки успели нырнуть в балку. Стало тихо.


Из-за южной окраины лесополосы захрустел валежник, послышался вкрадчивый — по мягкой земле — перестук. Среди деревьев замелькали тени верховых. Чакан вздрогнул, услышав:

— А-а, ловко их защучили наши иптаповцы[1]. Посмотри, начштаба, как перепахали артиллеристы опушку.

— Как плугом, Сергей Ильич, — подтвердил другой голос.

— А тут этот дед с табуном. Сорвет, думаю, нам всю маскировку. Впору было ликвидировать его.

Чакан вышел из кустов. Опушку заполнили кавалеристы. Часть из них спешилась, часть была в седлах. Некоторые смотрели в бинокли на засоренное осотами поле пара между лесополосой и станицей. Старшим среди них был плотного сложения полковник с выпуклыми серыми глазами. Фуражку с красным околышем он снял, надев ее На луку седла, обнажив бритую, усеянную капельками пота голову. Он первый увидел Чакана.

— Так это ты тот самый дед, что нашу позицию немцам выдал? Что ты здесь делаешь? — спросил он сурово.

Но в светлых глазах полковника заметил Чакан искорки. Он приободрился.

— Табун отгоняю.

— Куда? — полковник изумленно вскинул светлые, как два пшеничных колоса, брови. — Из казаков? — он зорко взглянул на Чакана.

— Станицы Раздорской, — вытягиваясь, подтвердил Чакан.

— Где же твои лошади?

Чакан молча повернулся и пошел в глубь лесополосы.

Полковник, спрыгнув с лошади и разминая затекшие ноги, двинулся за ним. Следом потянулись и остальные.

Лошади при приближении чужих перестали щипать траву и, подняв головы, сбились в кучу. Лишь жеребец, не шелохнувшись, продолжал стоять над трупом серой кобылки.

— Как же ты не уберег ее? — останавливаясь перед ней, опечалился полковник. Подошли и другие, сгрудились вокруг мертвой лошади.

Чакан всхлипнул.

— Не уберег.

— А этот тоже хорош, — полковник залюбовался жеребцом, равнодушным к тому, что делали вокруг него люди. — Бабки-то, бабки! И эти пойдут под седло, — осмотрев других лошадей, одобрил он. — Сколько их всего?

— Было тридцать две головы, теперь, стало быть… — Чакан ладонью смахнул с глаз росу, — тридцать одна…

Полковник нашел глазами начальника штаба.

— Лошадей взять на учет.

Чакан возмутился:

— Я их не могу отдать.

— А куда же ты с ними? — искренне удивился полковник.

— У меня маршрут, — решительно сказал Чакан, нащупывая в кармане бумажку председателя колхоза.

— От танков не угонишь. Отрежут, и будет тебе маршрут.

— Я за них правлению расписку выдал.

Вокруг засмеялись:

— Веселый казачок.

— Всё, дед, на войну спишется.

Неожиданно полковник оказался другого мнения. Внимательно посмотрев на Чакана, он вдруг достал из планшета толстый красный карандаш, лист бумаги.

— И я тебе дам расписку. — Припав на колено и положив на него планшет, он стал медленно писать, вслух повторяя слова: — Мною, командиром… дивизии… полковником Рожковым, принято от табунщика колхоза…

— Имени Сталина… — заглядывая через его плечо, подсказал Чакан.

— …имени Сталина, — с выражением старательности на широком лице повторил полковник.

— С возвратом после войны, — косясь на его полковничьи знаки, добавил Чакан.

— Правильно, — поднимая голову, воскликнул полковник. — Задумывайся, что будет дальше. После войны нам и землю придется пахать, и зерно возить. — Расписываясь, он оглянулся на начальника штаба: — А печать у тебя с собой?

Порывшись в кармане, начальник штаба подал ему медно-желтый кружочек. Все с тем же выражением старательности на широком лице полковник приложил печать к расписке, протянул ее Чакану.

— Если буду жив, вдвое больше твоему колхозу верну лошадей. — Вставая, он отряхнул колено. — Трофейных.

Тут Чакан решился:

— У меня, товарищ полковник, сын тоже где-то здесь в кавалерии служит.

— Как фамилия?

— Чакан. Дмитрий Васильевич Чакан. Лейтенант.

— Найдем, — пообещал полковник. — А пока оставайся при мне. Пошли! — махнул он командирам.

И, бренча шпорами, ломая сучья, все опять гуськом стали выходить из лесополосы на опушку.

27

Солнце выше поднялось. Как будто ближе стали изломы встающей на юге горной цепи. Зыбкий свет скользил по облакам, набегавшим на их вершины. По-прежнему пустынно было на заросшем осотом поле пара и среди домиков станицы.

— Удивительная до неправдоподобия тишина, — сказал полковнику начальник штаба.

Приподнимаясь на носках, полковник вытягивал шею. Глаза его что-то искали в улочках станицы.

— Эх, не дорос! — с досадой заметил он, опускаясь на пятки своим коротким телом. Взгляд его перебежал к зеленой стене лесополосы, огибавшей станицу с запада.

— И наши как повымерли. — Он протянул руку к начальнику штаба: — Дай погляжу.

Начальник штаба дал ему свой бинокль. Полковник долго водил им вдоль домиков станицы, потом влез на лошадь, стал смотреть с седла. Пряный запах поднимался от медовых кашек.

— Не мешало бы с полчаса вздремнуть, — шепотом сказал маленький кареглазый майор. И сочно, по-домашнему, зевнул, испуганно прикрывая рот ладонью. На него недобро оглянулся начальник штаба.

Стоя сзади полковника, Чакан видел его бритый затылок, круто переходивший в шею.

— То-то и оно, — с удовлетворением сказал полковник, опуская бинокль и возвращая его начальнику штаба. — Как же, думаю, они собираются атаковать? Танки под стенами стоят, а пехоты не видно. Оказывается, за ночь они постарались. Видишь, — указал он. — Вчера там было голо.

— Ловко! — похвалил начальник штаба.

— Какая же ловкость, копны… на пару. — Полковник захохотал. — Так вот. — Он встрепенулся, взглядом подзывая к себе командиров. Сбившись вокруг полковника, они окружили своими разномастными лошадьми его рыжую кобылу. Глаза его испытующе пробежали по их лицам. — Здесь все командиры полков? Надеюсь, сегодняшняя задача ясна, как ясен и весь замысел командования группы: контрударом двух казачьих дивизий при поддержке артиллерии не только прикрыть отход главных сил, но и выиграть время для создания обороны в предгорьях. Атакуют кубанцы… — Командиры задвигались в седлах, зароптали. Перекрывая шум, он поднял голос: — Таков приказ. — Он подождал, пока ропот улегся. — Но после того как они выманят немцев из станицы, нашей дивизии будет принадлежать честь устроить им встречу. — Еще раз он обвел всех светлым изучающим взглядом, подолгу задерживаясь на каждом. — До этого же, чтобы ни один лист в лесополосе не шумнул. Вчера их «рама» весь день над нашими обозами проболталась. Пусть тешатся, что мы ушли, не приняв боя. Во что бы то ни стало избежать случайного выстрела. Скорее всего, они попытаются прощупать нас в центре. Майор Семенов, у вас в центре кто?

— Эскадрон Лугового, — ответил кареглазый майор.

— Напоминаю: ни один лист. Всё.

Командиры поодиночке покидали опушку и, заезжая за лесополосу, с мягким топотом уносились вдоль стены деревьев. На опушке остался полковник с начальником штаба.

— Действительно, не помешало бы вздремнуть, — мечтательно сказал полковник. — Тут где-то близко пасека. От одного запаха одуреешь.

— Нет поспать сейчас, товарищ полковник, не удастся, — прильнув глазами к биноклю, твердо сказал начальник штаба. — Эти копны в самом деле непростые.

28

В строю пшеничных копен, окаймлявших станицу с запада, зародилось движение. Сперва, будто ветер прошелся по их вершинам, они колыхнулись. Потом вдруг все сразу сломались и упали. Поле зарябило грязновато-бурыми фигурками, над ним взвилась пыль. Спотыкаясь в складках поля, немецкая пехота побежала к лесополосе. Вставали из-под распавшихся снопов новые серые фигурки. Залегая и совершая перебежки, они после каждого броска снова залегали, но вскоре, ободренные отсутствием встречного огня, уже не таясь, затрусили по залопушенному листьями осота полю, слепо поливая его из автоматов.

— Много же у них патронов, — с мрачной завистью сказал полковник. — Только не очень-то грамотно, генерал фон де Шевелери. Кто же пускает пехоту впереди танков. — Глаза его тоскующе вспыхнули. — Что-то кубанцы медлит.

— Ждут, когда пройдут половину поля, — успокоил его начальник штаба. — Смотрите, товарищ полковник.

Раскатистый гул возник из-за того края лесной полосы, где грива деревьев мягко сливалась с горизонтом. Оттуда будто гром взрокотал.

Полковник вдруг обернулся к Чакану:

— Смотри и запоминай. Такое теперь редко увидишь.

Дробный звук нарастал над степью. В тот самый момент, когда, достигнув середины поля, немецкая пехота остановилась и, повернув головы, стала смотреть в ту сторону, из-за леса выдвинулась темная лава всадников.

Тут же она и раскололась, растекаясь вдоль поля и двумя крыльями охватывая немецкую пехоту. Часть ее все еще оцепенело стояла посредине поля, другая часть стала откатываться к белым домикам. Но заскакавшее раньше и наперерез левое крыло всадников отрезало ее от станицы и, тесня лошадьми, погнало по паровому полю. Между станицей и лесополосой началась рубка.

Большая группа немецких солдат сбилась вокруг офицера в черной фуражке. Стоя на перекате с пистолетом в руке, офицер заворачивал бегущих солдат. Из-за переката заговорил пулемет.

Одна группа всадников спешилась, другая, повернув налево, поскакала вдоль переката. Несколько раз на пулемет набегала волна спешенных кубанцев. Пулемет умолкал и, опять возобновляя огонь, расчетливо вел его с короткими промежутками.

Вдруг офицер в черной фуражке, блеснув в руке пистолетом, уложил побежавшего от переката к станице пулеметчика и, остановив цепь солдат, сам лег за пулемет.

Сухая земля взвивалась из-под копыт кубанской конницы, довершавшей рубку. Офицер в черной фуражке, встав из-за пулемета во весь рост, бросил гранату в гущу нахлынувших на него кавалеристов.


— Вот теперь и нам предстоит работа, — слезая с лошади, сказал начальнику штаба полковник Рожков.

— В укрытие? — спросил начальник штаба. Полковник не забыл оглянуться на Чакана:

— Иди за нами.

Большой окоп отрыт был в лесополосе в корнях деревьев. Сидел там телефонист, прилипнув к аппарату. Справа чуть брезжили горы, а слева уже садилось солнце. Падавшая от лесополосы тень, увеличиваясь, быстро закрывала поле пара. Когда она уже почти вплотную достигла домиков станицы, от их стен отделились танки и, разворачиваясь, стали выходить на поле.

— Восемнадцать, — вслух сосчитал начальник штаба.

— Совсем неграмотно, генерал Шевелери, — проговорил полковник. Ноздри по-ястребиному подвернутого носа у него задрожали. — Только бы иптаповцы не испортили нам обедню.

— Я командира иптапа еще раз… — начал начальник штаба.

Не договорив, он пригнул голову. Вверху прошелестел снаряд. Взревев моторами, танки быстро побежали через поле к лесополосе. Вздыбленная вокруг разрывами снарядов туча земли и листвы заволокла над окопом небо.

— Товарищ полковник, на проводе командир иптапа… — вставая в окопе с трубкой в руке, сказал телефонист.

— Передай, что за преждевременный огонь будем карать, как за трусость.

У Чакана при виде больших серых машин, неуязвимо переходивших поле, тупо заныло под ложечкой.

— Страшновато? — Полковник догадливо взглянул на него.

— Есть немножко, — признался Чакан.

— Это не только с тобой бывает, — серьезно сказал полковник.

— Среди артиллеристов есть потери, — поднимая лицо от трубки, доложил телефонист.

Полковник лишь ворохнул в его сторону глазами. Танки приближались. В окоп посыпалась земля, ручейком стекая с бруствера.

— Как, Сергей Ильич? — побледнев и опуская в руках бинокль, спросил начальник штаба.

Полковник Рожков наклонил к телефонисту бритую голову:

— Огонь!

29

В сумерки в роту к Батурину приехал на юркой штабной машине офицер связи и показал капитану на карте крестик, к которому должны были стягиваться разрозненные части и группы, отступавшие к Волге. По приказу командующего армией намечалось ночью всех боеспособных посадить на машины, подвезти к линии фронта и, внезапной атакой пробив брешь, вывести к Сталинграду.

— С танками тут у них пока не густо, — в заключение успокоил капитана Батурина офицер связи.

Ночью с потушенными фарами подошли машины. Капитан Батурин сел в первую машину рядом с водителем. Ехали по скошенному лугу. Колеса мягко шуршали в молодой отаве. В тихом ночном воздухе был разлит какой-то монотонный звон.

— Что это? — спросила в кузове машины Саша Волошина у Андрея, который сидел с ней рядом. Напротив из темноты смутно белело лицо Петра.

— Лягушки. Но есть ещё и такие ночные жуки.

На темном небе высыпали мелкие звезды. Скошенный луг окутывало сладковатое облако.

— Волошек пахнет, кашка, — пояснял Андрей.

— А это? — спрашивала Саша.

— Сурепка. Желтая такая трава.

— Как вы все знаете?! — удивлялась Саша, касаясь своим коленом его ноги.

— Я же здесь вырос, — слегка отодвигаясь, отвечал Андрей.

Впереди трепетало зарево. Всполохи метались по горизонту.

— Прожектора, — сказал чей-то голос.

— До Сталинграда уже не больше полета километров осталось, — отозвался другой, пониже и погрубее. — В девятнадцатом он Царицыном назывался, я там два раза раненный был.

— Еще и в третий не опоздал, — пообещал ему первый голос.

Все плотнее сдвинулись в кузове машины. Встречный ветер забирался под гимнастерки.

Капитан Батурин несколько раз останавливал колонну. Каждый раз к нему, спрыгивая с другой машины, подходил Тиунов. Засветив ручной фонарик, они склонились над картой.

— Скоро поворачивать, капитан?

— Еще не было балки.

— Одну мы уже проехали.

И снова машины шли по мягкому луговому бездорожью. Свет звезд стал ярче, темнота сгустилась. От луга запахло болотной цвелью. Чистый монотонный звон угасал. По земле поползли вязкие клочья тумана.

Капитан Батурин снова остановил колонну.

— Ожидать будем, пока туман сядет? — подходя к нему, спросил Тиунов.

— Да, — коротко ответил Батурин.

— Не опоздаем?

— Не должны.

Капитан поглядывал на небо и на часы, досадуя на отставших. Скоро подошли все машины. Рота втягивалась в балку. Ее гребешки еще рисовались на фоне неба справа и слева, а извилистое дно уже затянула туманная мгла. Вдруг впереди вынырнули и остановились прямо против колонны две закрашенные синим фары. Не выходя из машины, командующий армией бросал капитану Батурину отрывистые фразы:

— У вас все готово?

— Все, товарищ генерал.

— Повторите задачу.

— После того как будет пробито окно, прикрывать правый фланг до тех пор, пока пройдут вторые эшелоны и обозы беженцев.

Слова их глохли в тумане.

30

Пока колонна стояла, Тиунов вполголоса разговаривал с новой санитаркой. Она пристала к роте в станице Романовской, и капитан Батурин согласился ее оставить. Тиунов с жалостью рассматривал ее маленькую фигурку и круглое личико с большими серьезными глазами. Она была совсем еще девочка. В довершение ко всему она шепелявила. Несмотря на это, что-то в ней было от маленького зверька.

— Тебя как зовут? — спрашивал Тиунов.

— Ляля, — отвечала девушка голосом, неожиданно для нее звучным.

Тиунов не удержал улыбки: так это имя соответствовало ее внешнему облику.

— А сто вы смеетесь? — Не увидев, а скорее почувствовав в темноте его улыбку, немедленно осведомилась девушка.

— Я не смеюсь, — заверил ее Тиунов.

— А мне показалось, смеетесь.

— И не думал. — Но все-таки Тиунов не удержался. — Ты выстрелов не испугаешься, Ляля?

— А цем я хузе других? — тотчас же подозрительно спросила она.

— Не хуже, конечно. А крови не боишься?

— Не боюсь, — не сразу ответила Ляля.

— И перевязать сумеешь?

— Я в станице на курсы медсестер ходила, — совсем тихо ответила Ляля.

— А как раненых выносить, вас учили? — допытывался Тиунов.

Но Ляля не ответила.

— Для этого нужно быть сильной, — продолжал Тиунов.

— Сто вы меня пугаете, товарись политрук, — вдруг зазвеневшим голосом спросила его новая санитарка.

— Что ты, разве я хочу, чтобы ты боялась? Сперва, конечно, покажется трудно, а потом привыкнешь. Ты должна скоро привыкнуть, Ляля, — успокоил ее Тиунов.

И, отходя от нее, он неслышно остановился за спиной у капитана Батурина, который продолжал разговаривать с генералом.

— Не забыли? — спрашивал генерал.

— Сперва белая ракета, потом две…

— Красных, — договорил генерал и наклонился к шоферу. — Едем.

Машина развернулась почти на месте и тотчас же пропала во мгле. Только капля закрашенного синей краской заднего фонаря еще некоторое время помелькала и канула впереди.

Вскоре капитан приказал сгружаться с машин. Все попрыгали на землю и стали делиться куревом.

— Похолодало, братцы, — подходя то к одной, то к другой кучке, заискивающе говорил молодой пулеметчик, второй номер у рыжеусого Степана. Ему никто не отвечал.

Сам Степан сел на отаву, развязал вещмешок и стал есть сухари. Вскоре он уже насытился, но еще долго не мог остановиться. Трудно двигая желваками, все заталкивал себе в рот сухари.

Разговаривали совсем тихо.

— Туман, однако.

— Завтра будет тепло.

— Это завсегда, когда туман.

Петр поворошил ногой копну сена.

— Преет уже.

— А говорили, здесь хуже наших сена, — ответил Андрей.

Молодой пулеметчик, побродив но балке, подошел к ним:

— Похолодало, а?

— Ты бы покурил, Ваня, — посоветовал ему Андрей.

Туман сгустился. Все запахи заглохли, точно ушли обратно в землю.

— Увидим ракеты? — с беспокойством спросил у капитана Тиунов.

— Это только внизу туман, — сказал капитан. Андрей отошел в сторону, лег на копну и укрылся плащ-палаткой. Петр несколько раз подходил к нему, спрашивая:

— Скоро?

Он то засовывал в карманы свои большие, покрасневшие руки, то вынимал их из карманов.

— Что? — сонным голосом переспрашивал из-под плащ-палатки Андрей.

Махнув рукой, Петр отходил от него.

Андрею уже успело присниться, как они с отцом ставят в виноградном саду новые дубовые сошки, когда его разбудил возглас Тиунова:

— Смотри, капитан!

Вправо от балки взвились, разрывая туман, и заколыхались над лугом, как три больших цветка, ракеты — одна зеленовато-бледная и две красных.

31

Мгновенно хрупкий купол ночной тишины разломился на куски. Минометы и пулеметы одновременно открыли огонь.

Но как ни ярок был свет вспышек трассирующих пуль и орудийных вспышек, он только на мгновения озарял луг то в одном, то в другом месте. Петр лишь смутно угадывал фигуру бегущего впереди него по лугу Андрея. Несколько раз он куда-то нырял, потом опять появлялся из темноты перед глазами.

Вокруг них также бежали, падали, вставали и опять бежали другие солдаты. Туман был, как серая повязка у них на глазах. В озарении вспышек могло бы показаться, что они затеяли на лугу детскую игру в ловитки, если бы некоторые из них не оставались лежать на молодой отаве луга, трепыхаясь.

Петр бежал уже впереди Андрея на что-то круглое и светящееся из-за гребешка балки, как печь завода в Таганроге, на котором он работал подвозчиком метизов. Мокрая трава скользила под ногами. Чем выше рота взбиралась на склон, тем чаще приходилось солдатам припадать к земле. Врытый в землю за гребешком балки танк пушечно-пулеметным огнем встречал роту. Загорелось сено, дым стал поедать туман. Пламя, затрещав, змейчато побежало от копны к копне.

Пробегая вместе с атакующей ротой и упав под копну, капитан Батурин дождался близкой вспышки, при которой можно было разглядеть часовые стрелки. До рассвета оставалось не больше двух часов. Правда, рота уже вытягивалась из балки, но танк своим огнем продолжал держать весь ее правый фланг.

Подбежал Тиунов и как-то боком, неуклюже уткнулся рядом с капитаном в копну.

— Ну как? — спросил его капитан. Он посылал Тиунова поднять залегший перед танком третий взвод.

— Поднялись.

— Ты не ранен, Хачим? — вдруг с сомнением спросил капитан, заметив, что Тиунов как-то неестественно согнуто держит левую руку на весу.

— Нет, капитан, — ответил Тиунов, разгибая руку и помахав ею в воздухе.

На самом деле, поднимая третий взвод, он был ранен пулей в мякоть и, с помощью зубов затянув руку выше локтя бинтом из индивидуального пакета, опять надвинул на нее простреленный рукав.

— Посмотри, Хачим, что там еще можно сделать, — привставая на коленях и глядя на правый фланг, сказал капитан.

— Хорошо, капитан, — Тиунов оттолкнулся от земли здоровой рукой и побежал, загребая плечом.

— Подожди! — вдогонку ему крикнул капитан.

Тиунов не оглянулся. Перебегая, он увидел новую санитарку Лялю. Она стояла на коленях в окружении раненых. Их было уже много. Они шевелились, хрипели, все сразу звали сестру. Она ползла по траве к одному, но в это время за спиной ее начинал звать другой. Ей казалось, что этому хуже всех, и она ползла к нему, но слышала еще более громкий стон в новом месте.

Едкий дым застилал балку. Ляля в растерянности остановилась на коленях посреди раненых, закрыв лицо руками.

— Ляля! — окликнул ее Тиунов.

Открывая лицо, она подняла на него большие, детские глаза.

— Товарись политрук, сто мне с ними сделать? Все сразу кричат, а я одна?

— Ляля! — в изумлении повторил Тиунов. Он остановился, не зная, что ей сказать, — Как тебе не стыдно, Ляля, ты уже большая!

Она недоверчиво посмотрела на него исподлобья, увидела его серьезное лицо с укоризненными глазами и, вытерев слезы ладонями, молча поползла к раненым. Перебегая балку и оглянувшись, Тиунов еще раз увидел ее маленькую фигурку. Она склонилась над раненым, приподнимая ему голову и разматывая бинт.

Перебежав балку и упав на склоне в цепи бойцов вблизи немецкого танка, Тиунов встретился со взглядом Петра. Башня врытого в землю немецкого танка светилась, вращаясь и обстреливая балку. Позади них рвались снаряды.

Услышав шелест снаряда и инстинктивно пригнув голову, Тиунов опять встретился с глазами Петра и перевел взгляд на танк.

И тогда Петр, вскочив с земли и мотая руками, будто они были у него вывихнуты в локтях, побежал к танку. Но не по прямой, а зигзагами, забегая слева. По дороге к нему присоединился Андрей. Из танка заметили их, и пулемет наперерез им дал строчку. Но Тиунов увидел, что пулеметчик взял высоко, а когда поправился, Петр с Андреем уже оказались вне досягаемости его огня. Впереди по-прежнему мелькала длиннорукая фигура Петра.

Навстречу им из-за танка повыскакивали немцы, но другие солдаты роты набежали на них.

Возвращаясь к Батурину, в центр балки, Тиунов снова увидел Лялю. Поддерживая на коленях руками перебинтованную голову раненого, она сердито звала:

— Зивее подавайте носилки, сто поворачиваетесь, как бабы! — кричала она грубым, осипшим голосом.

Луг догорал, и стрельба глохла, лишь изредка вспыхивая на правом фланге. Там бойцы еще выковыривали немецких автоматчиков из последних гнезд.

— Узнайте его фамилию, — говорил капитан Батурин старшине Крутицкому о том бойце, который вскочил на башню танка с гранатой на палке.

— Хорошо, я узнаю, — сказал Крутицкий.

— Чего узнавать, если все уже знают, — подходя к ним сзади, весело сказал Тиунов. — Середа.

Крутицкий, кашлянув, отступил в сторону. Взгляд капитана упал на руку Тиунова, которую тот поддерживал другой рукой.

— Т-ты почему не вернулся, к-когда я тебя позвал? — тонким голосом закричал капитан. — Если ты замполит, т-то я все-таки командир роты, прошу не забывать. Сейчас же в госпиталь. Марш!

— Иду, капитан, — примирительно сказал Тиунов.

Луг догорал. Ветер шевелил серые гребешки дотлевающих копен, выхватывая из них искры. Пленка дыма медленно расступалась над балкой.

Опять погрузившись в машины с потушенными фарами, рота вскоре выехала на шоссе. Светало, теперь уже скаты, шурша, разрывали мелкий гравий дороги. Впереди выступило что-то темное и большое. Вдруг сразу дохнуло в лица запахом сырой рыбы.

За кромкой шлагбаума, перечеркнувшего шоссе, заметался из стороны в сторону фонарь. Грозный, испуганный голос прокричал:

— Стой! Кто такие? Пропуск!

Залязгал затвор. Первая машина затормозила, за ней остановилась вся колонна. Сбавили обороты моторы. Капитан Батурин, приоткрыв дверцу машины, показывал регулировщику документы. Тот, высоко поднимая в руке фонарь, старался лучше осветить его лицо.

— Ну, чего разорался, ослеп?! Тоже мне караульщик, твою мать!! — зло крикнул с борта машины рыжеусый Степан.

Тогда голос другого регулировщика у шлагбаума успокоенно сказал:

— Свои.

32

В городе было знойно и тесно. Сюда набились разрозненные части южных армий, отступивших с низовьев Дона на Кубань. Сюда сходились части правофланговых юго-западных армий. Паулюс[2] и Готт[3] надеялись полностью окружить их между Доном и Северским Донцом, но план этот не удался. Офицеры и солдаты, пешие и верховые, кто на паромах и через наплавные мосты, а кто на лодках, на автомобильных камерах и просто вплавь переправляясь через Северский Донец и Дон, шли к Волге. Из пушек, которые не могли взять с собой, вынимали и с крутых яров бросали в воду замки, пришедшие в негодность автомашины обливали горючим и поджигали. Ночами в Дону отражалось черное пламя костров.

С Миуса пришли в Сталинград только те части левофланговой армии, которые, как рота капитана Батурина, вынуждены были переправляться через Дон уже намного выше Ростова. Вся армия влилась по приказу Сталина в спешно созданный Северо-Кавказский фронт и уже завязала бои с наступающим противником на Кубани. Создавался из остатков юго-западных армий и поступающих из-за Волги резервов и новый Сталинградский фронт. На переправах через Волгу поток обозов вторых эшелонов, госпиталей, тракторных колонн и беженцев схлестнулся с потоком свежих частей, подтягиваемых из глубины страны на оборону города.

Сквозь скрип колес, рокот моторов, гудки пароходов и катеров, сновавших но реке, лишь тупо пробивался отзвук далекой канонады. Но к ночи, когда город засыпал, из степи опять надвигался гул.

Роте Батурина приказано было занять оборону по склонам балки, которая, начинаясь в степи, проходила к Волге через весь город. Множество таких промытых полыми водами балок пронизывали Сталинград с запада на восток. Разросшийся за годы пятилеток город давно уже застроился многоэтажными корпусами зданий, а по склонам балок все еще лепились домики деревенского типа. После того как полые воды сбегали из степи в Волгу, они становились улочками, по которым бродили с веревками на шее козы.

Старшина Крутицкий облюбовал для капитана Батурина домик в самом начале балки. Желтый, с голубыми ставнями домик выходил окнами в степь. В отгороженном частоколом дворе рылись куры, на подоконниках в домике стояли горшки с колючим рашпилем и гвоздикой.

Хозяйка, молодая бездетная женщина, пока капитан Батурин курил во дворе, вымыла в комнатах и посыпала полынью полы, подогрела и поставила на стол обед. Уже нацедив из граненого графина в стакан желтую, лимонную настойку, осведомилась у капитана:

— Выпьете с дороги?

Капитан Батурин улыбнулся.

— Выпью.

Налив ему в тарелку борща, придвинув хлеб, соленые помидоры и огурцы, она села на другом конце стола и, подпершись рукой, внимательно стала смотреть, как он ест. Капитана Батурина смущал ее взгляд.

— Муж? — чтобы нарушить молчание, спросил он, подняв глаза на большую фотографию на противоположной стене.

— На фронте, — кратко ответила она.

Пахли полынью и дождевой водой полы. После обеда, постелив в спаленке капитану Батурину кровать, хозяйка ушла во двор, прикрыв снаружи ставни. Капитан Батурин некоторое время с жалостью смотрел на чистую, свежую простыню и потом решительно стал снимать сапоги.

Но вскоре его разбудили. Сквозь сон капитан Батурин услышал, как в прихожей хозяйка сердито выговаривала кому-то, что человек только что с дороги, а ему даже полчаса отдохнуть не дают. Мужской, не знакомый Батурину голос отвечал ей:

— Ничего не поделаешь. Война.

— Войдите! — крикнул Батурин, свешивая ноги с кровати и быстро надевая гимнастерку.

— Кто здесь капитан Батурин? — пригибая под низкой притолокой голову и входя в комнату, спросил майор в фуражке с черно-бархатным околышем. Из-под фуражки выступал ободок бинта.

— Я, — ответил капитан.

— Наконец-то нашел вас, — снимая фуражку и проводя рукой по затылку, сказал майор.

Не поясняя, зачем ему понадобилось искать капитана Батурина, он положил фуражку на подоконник и присел к столу.

Хозяйка открыла ставни, собрала ему так же, как до этого капитану Батурину, поесть, может быть, лишь чуть больше обыкновенного гремя посудой. Так же, уже нацедив из граненого графинчика в стакан лимонную настойку, спросила:

— Выпьете?

— Спасибо, — взглянув на нее, ответил майор. Веселые искорки на миг вспыхнули у него в глазах.

Капитан Батурин смотрел, с какой жадностью ест майор, и чувствовал, как раздражение все больше охватывает его. Мало того что этот залетный гусь так и не дал отдохнуть ему после бессонной ночи, он еще, судя по всему, и надолго устроился за чужим столом.

Глядя на забинтованную голову майора, Батурин старался заглушить в себе это чувство, но оно все больше овладевало им.

А майору, который, проголодавшись за долгую поездку по степи, впервые хорошо поел и даже выпил водки, лицо сидевшего перед ним капитана начинало казаться все более симпатичным. Отодвинув от себя пустые тарелки и оглядев заблестевшими глазами стены чистой комнаты, майор сказал, что в точно таком же домике он жил до войны со своей семьей на погранзаставе.

И он вдруг, разговорившись, стал рассказывать капитану Батурину о своей довоенной семейной жизни, о жене, с которой он, прожив более шести лет, так ни разу и не поссорился.

Видно, лицо капитана все больше располагало к себе майора. Главное достоинство его жены, говорил он, это полное отсутствие каких-либо бабьих капризов. Ее нельзя причислить к тем командирским женам, которые постоянно требуют, чтобы мужья их ублажали.

Молча слушая, капитан старался не глядеть на него, а смотрел по сторонам, и то начинал передвигать на столе тарелки, то расстегивал полевую сумку и зачем-то шелестел картой. Но потом он притих и сидел уже не шелохнувшись, с побледневшим лицом.

Майор же, нисколько не смущаясь, что его слова или он сам могут быть неприятны незнакомому капитану, становился все более откровенным. Еще два или три раза он придвигал к себе графин с лимонной настойкой, наполняя стаканчик. Ему казалось, что в лице этого капитана с молодым лицом и седыми волосами он наконец-то нашел именно того человека, которому вполне мог довериться. Совсем на днях майор получил письмо от своей жены; вынув его из кармана, он стал вслух читать. Жена майора писала ему, что ни в чем не нуждается, пусть не беспокоится. И в конце письма сообщала, что отец теперь ни за что не узнает свою дочь. Это место письма майор прочел вслух два раза.

— А вам жена часто пишет? — складывая письмо, спросил он.

— М-моя семья погибла в первый день войны, — заикаясь, сказал капитан.

Майор испуганно взглянул на него и, покраснев до корней волос, стал прятать письмо в карман, шаря руками на груди и не находя кармана.

В эту минуту зажурчал на подоконнике зуммер полевого телефонного аппарата.

Взяв трубку, капитан, все еще заикаясь, сказал:

— Б-батурин.

Смысл того, что он услышал в трубке телефона, должно быть, доходил до него с трудом, потому что он переспросил:

— Какой Скворцов? — И, повернув голову, он с недоумением посмотрел на майора.

— Это я Скворцов, — вставая, сказал майор. Он встретился со взглядом капитана и вдруг вспомнил, где недавно видел почти такие же глаза. — Да, да, сейчас буду принимать батальон, — сказал он в трубку телефона. Положив трубку на аппарат и продолжая держаться за нее, он медленно спросил у капитана Батурина: — У вас еще кто-нибудь остался из родных?

Капитан непонимающе взглянул на него и, заикаясь, ответил:

— М-мать… — Он помолчал. — …И еще брат. — По его лицу пошли красные пятна. — Но я н-ничего не знаю о них.

Не глядя на него, майор надел свою фуражку с черно-бархатным околышем.

— Как вы догадываетесь, я назначен командиром батальона. Пойдемте знакомиться с хозяйством вашей роты.

Но уже у самой двери боль, как молотом, ударила ему в голову, и он должен был схватиться рукой за притолоку, чтобы не упасть. Капитан взглянул на его повязку с бурыми пятнами, проступившими через бинт.

— Может быть, позвать медсестру?

— Нет, не надо. Идемте, капитан. — И, не оглядываясь, майор шагнул за порог.

33

Уже поздно вечером, проводив его на КП батальона, капитан Батурин вернулся к себе на квартиру. Но спать ему уже не хотелось. С работы, с тракторного завода, пришел отец хозяйки. Сняв черный парусиновый пиджак, он повесил его на гвоздь у двери и, здороваясь с капитаном, протянул ему широкую темную руку.

— Захар Прокофьевич Безуглов.

У него было спокойное лицо с желтоватыми кончиками усов.

Капитан ждал, что он начнет расспрашивать его о положении на фронте, как это было всюду в других местах, через которые проходила рота. Но хозяин в разговор не вступал. Когда дочь собрала ему на стол, он стал молча есть, ссутулившись и почти касаясь концами усов края тарелки, а пообедав, придвинул табуретку к окну, открыл его во двор и закурил трубку.

Окраинная улочка была почти безлюдной. От Волги доносился гул переправы. Трубка, разгораясь, освещала усы хозяина.

Капитан Батурин тоже, придвинув стул к окну, закурил. Они долго просидели рядом молча. Дочь хозяина бесшумно входила и выходила из комнаты, прибираясь по дому. Не оборачиваясь к капитану и подождав, когда она вышла из комнаты, хозяин сказал:

— На третий день после свадьбы проводила мужа на фронт.

Запах полыни наплывал из степи в открытое окно. Зарево трубки освещало усы хозяина.

— Разве ваш завод работает? — спросил капитан Батурин.

— Ремонтируем танки, — коротко пояснил хозяин и дальше не захотел продолжать разговор. Затушив пальцем трубку, встал с табуретки.

Должно быть по привычке, хозяева улеглись спать рано, а капитан, выйдя во двор, остановился у калитки. После разговора с майором Скворцовым он уже не мог освободиться от мыслей, которые до этого все время глушил в себе. Теперь они опять прорвали запруду.

Он стоял и вспоминал, как прибежал на станцию. Подожженный «юнкерсами» эшелон с беженцами уже догорел, а то, что осталось от людей, выносили и складывали на платформу. То, что осталось, было очень похоже на обугленные дрова. Их складывали отдельно: те, что побольше, — с одной стороны, а те, что поменьше, — с другой. Те, что поменьше, были детьми. И среди этих маленьких черных головешек капитан нашел свою дочь.

Он бы, пожалуй, меньше мучился тогда и потом, если бы не нашел ее тогда. У него бы еще оставалась какая-то надежда.

Он узнал ее потому, что на обугленной шейке сохранились оплавленные бусы из искусственного яхонта, которые подарила ей ко дню рождения мать. С того дня дочь носила бусы на своей тонкой шейке, не расставаясь с ними, даже когда ложилась спать. Капитан поцеловал головку дочери, а бусы снял и взял с собой.

При этом воспоминании кровь ударила в голову Батурина с такой силой, что он долго стоял, держась за столб калитки, глотая раскрытым ртом воздух. Его привел в себя голос Крутицкого. Он стоял в соседнем дворе за частоколом.

— Вышли подышать воздухом, товарищ капитан?

Батурин тупо посмотрел на него, не узнавая, и внезапно спросил:

— Что вы намереваетесь делать после войны, старшина?

— Останусь в армии, — ничуть не удивляясь его вопросу, ответил Крутицкий.

— Зачем?

— По-моему, военный — это самая необходимая профессия. А по-вашему?

— По-моему, самая необходимая профессия — учитель, — сказал капитан.

Крутицкий взглянул на него с недоверием.

— Странно это слышать от вас.

— Почему же странно? — раздражаясь, поинтересовался Батурин. — Если все останутся военными, кто будет работать?

— Каждому свое. Одни уйдут после войны в гражданку, другие останутся в военной касте.

— В касте?

— Да. — Крутицкий слышал, как на переправе через Дон рассуждали об этом два полковника.

— Глупость, старшина! — отрывисто сказал Батурин.

— У каждого свой взгляд, — порозовев, произнес Крутицкий, для которого авторитет полковников, говоривших об этом на переправе, был выше авторитета капитана.

Услышав разговор полковников, Крутицкий потом не раз думал о нем и пришел к выводу, что это будет для него и справедливо, и удобно. Он любил размеренную армейскую жизнь, установленный круг обязанностей и поступков. Такая жизнь была свободна от обычных превратностей и случайностей судьбы. Правда, теперь была война, которая внесла много неудобного в армейский быт. Но войну Крутицкий считал исключительным явлением в жизни армии. Рано или поздно она должна будет закончиться, и тогда начнется привычный распорядок смотров, докладов по начальству, восхождения по служебной лестнице со ступени на ступень.

Капитану Батурину вдруг стало скучно, и, бросив Крутицкого у забора, он ушел в дом. Тихо ступая мимо спавших на передней половине дома хозяев, он прошел в свою комнату, и, присев к столу, стал разбирать «ТТ». При неярком свете керосиновой лампы привычными движениями вынимал, смазывал и вкладывал обратно части пистолета. Это всегда помогало ему поставить непрошеным мыслям запруду.

Постепенно она была восстановлена, и, собирая вместе искрящиеся части пистолета, он стал думать о роте. В боях как-то не было времени подумать о каждом человеке в отдельности, а теперь можно было сложить и отделить от случайного главное. Случайным было для Рубцова и Середы, что они отстали от роты, а вот то, что они стремились догнать и догнали роту, — было у них главным. Случайной ошибкой можно было бы считать и для Крутицкого то, что он вычеркнул их из списка как дезертиров, если бы не сегодняшний разговор с ним.

В роте был не один десяток человек, и ни о ком из них капитан не мог бы сказать, что он похож на другого. И слова, тон, поведение, применяемое к одному, совсем не подходили к другому. Даже те слова, которые человек слышал еще вчера, сегодня уже не действовали на него, устаревали. Люди постоянно изменялись. Может быть, самое важное было чувствовать эти изменения, знать и угадывать, где и к кому применить нужный ключ.

Это особенно важно будет уметь теперь, когда рота, после долгого отступления почти через полстраны, становилась в Сталинграде на оборону. По ряду признаков можно было не сомневаться, что очень скоро город, с его улицами, площадями, парками, школами, жилыми домами, цехами заводов, станет фронтом. Этими признаками было не только приближение артиллерийской канонады, но и то, что из-за Волги переправлялись сюда свежие части. Новый командир батальона майор Скворцов сказал сегодня капитану, что немецкие танки были уже замечены всего в ста километрах от города. Вполне возможно, что они попытаются с ходу выйти к Волге.

Капитан прикрутил лампу, лег на кровать и посмотрел на другую, никем не запятую кровать напротив. Больше, чем когда бы то ни было, ему по хватало сейчас Тиунова. Должно быть, он теперь уже эвакуировался с другими ранеными за Волгу.

Подняв голову от подушки, капитан прислушался. Во дворе разговаривали двое. Сперва капитан решил, что это хозяин разговаривает со своей дочерью, но затем усомнился. Дочь хозяина так же, как до этого майору Скворцову, сердито выговаривала кому-то за дверью, что за весь день их постояльцу так и не дали отдохнуть. Она ни за что по станет его будить.

— Не нужно, хозяюшка, будить, я и утром могу прийти, — миролюбиво соглашался с ней приглушенный мужской голос.

Больше нельзя было сомневаться, кому он принадлежит. Капитан встал и, открывая дверь во двор, увидел Тиунова.

Тот на цыпочках отступал от хозяйки. Одна рука у него была забинтована.

— Это ты, Хачим? — шире открывая дверь, спросил капитан.

— Разве ты не спишь, капитан? — смущенно спросил Тиунов, взглядывая на хозяйку.

Она встретилась с его взглядом своими сердитыми глазами и тут же ушла к себе в комнату, хлопнув дверью.

— Ты откуда? — сторонясь у двери и пропуская Тиунова в дом, спросил Батурин.

— Из-за Волги. — Сняв свою мерлушковую шапку, Тиунов положил ее на стол, опустился на стул. — Ты что же, хотел, чтобы я там пропадал? — заговорил он быстро и сердито. — Кормят в этом госпитале, как маленького, манной кашкой. И потом моя рука уже совсем скоро будет заживать. — Тиунов пошевелил рукой на перевязи.

Улыбаясь, капитан смотрел на его широкое лицо с блестящими глазами.

— А ведь мы с тобой еще и не поздоровались, капитан, — укоризненно сказал Тиунов и протянул ему через стол здоровую руку. — Ну, здравствуй. — Он с одобрением окинул взглядом стены комнаты. — Ты здесь хорошо устроился. Вот только хозяйка сердитая, — он понизил голос. — Для меня тут найдется местечко?

— А как ты думаешь, Хачим? — взглядывая на кровать, которая стояла напротив, спросил капитан.

— Не обижайся, капитан.

Тиунов снял сапоги, сходил во двор за своей буркой и, раскатав ее на кровати, лег, подложив здоровую руку под голову, а больную положив себе на грудь.

— Устал, — признался он, потягиваясь и шевеля белыми и маленькими, как у женщины, ступнями.

Капитан вышел из-за стола и, походив по комнате, подсел к нему на край кровати.

— Что ты думаешь о нашем положении, Хачим?

Тиунов посмотрел на него серьезными глазами.

— Думаю, капитан, что оно еще никогда не было таким тяжелым. — Он вдруг сел на кровать, согнув ноги в коленях, и, приближая свое лицо к лицу Батурина, угрожающе добавил: — Но идти нам больше некуда, капитан.

34

В доме Луговых поселился обер-лейтенант из 13-й германской танковой дивизии.

После августовских боев на Кубани дивизия ремонтировалась в прифронтовом тылу: восполняла убыль в личном составе, нашивала заплаты на броню танков, прибуксированных с поля боя.

…Загремели на лестнице шаги, без стука откинулась дверь, и немецкий солдат внес два больших чемодана. Он поставил их посреди прихожей на пол, деловито осматриваясь. За ним небрежно вошел, как входят к себе домой, молодой офицер с узкими погонами в розовых ободках.

Но, увидев Анну, смотревшую на все это с порога своей комнаты, он несколько смутился. Огоньки зажглись в его взгляде.

Обрушился на денщика:

— Сколько раз повторять, чтобы не врывался в чужие дома без спроса?

Мелкорослый заморыш-денщик в недоумении мигал глазами. Офицер обернулся к Анне.

— Извините, фрейлейн… Мне сказали в комендатуре, что вы знаете немецкий.

Между тем он снимал фуражку с серебряным орлом и вешал ее на гвоздик, спрашивая:

— У вас, фрейлейн, в сентябре всегда так жарко?

Но Анна уже закрыла за собой дверь в комнату. Если бы обер-лейтенант повел себя не так в доме у Анны, как он повел себя, а так, как вели себя во всех других домах его сослуживцы но дивизии, ей было бы легче. Все его сослуживцы сразу же повели себя в чужих русских домах, как хозяева, а он повел себя, как обыкновенный квартирант. И это сразу же сделало напряженной жизнь Анны.

Чаще, пока обер-лейтенант находился дома, она оставалась в комнате с больной матерью. Но обер-лейтенант предпочитал почти все время находиться дома, по целым дням просиживая в проходной комнате в кресле у окна с раскрытой книгой.

И этот вынужденный домашний плен скоро сделался для Анны невыносимым. Не век же ей было кормить больную мать тем, что принесет с базара Марфа Андреевна, которая по воскресеньям ходила на менку.

В клеенчатую сумку Анна положила свои выходные лаковые туфли, надеясь обменять их на базаре у немецких солдат на муку, которой уже не оставалось в доме. Обер-лейтенант, увидев ее на пороге комнаты, в полупоклоне привстал с кресла. Всего секунду Анна постояла на пороге и прошла мимо. Пожав плечами, он снова опустился в кресло.

Но когда она возвращалась в конце дня с сумкой, отягощенной мукой, он все-таки заговорил с ней, отложив в сторону книгу. Непритворное огорчение в его голосе сплелось с решимостью услышать от Анны ответ на свой вопрос.

— Судя по всему, для фрейлейн, — сказал он, без малейшей тени недоброжелательности глядя на нее, — все люди в такого же цвета мундире, как мой, на одно лицо.

Встав с кресла, он полузаслонил ей проход, так что надо было бы протискиваться между его плечом и дверной притолокой. Подняв глаза, она взглянула на него..

— Только откровенно, — отмечая ее колебание, подхватил он с живостью.

— Господину обер…

— Зовите меня Бертольдом, — разрешил обер-лейтенант.

— …обер-лейтенанту, — движением подбородка отклоняя его разрешение, продолжала Анна, — должно быть, известно, что тот, к кому вламываются в дом чужие, обычно меньше всего намерен разбираться, кто из них лучше, а кто хуже.

Обер-лейтенант рассмеялся:

— Ваша прямота заставляет меня изменить свое суждение о русских женщинах.

Анна не стала продолжать этот разговор, сумев все-таки протиснуться между дверной притолокой и плечом обер-лейтенанта в свою комнату. Но он и не пытался ее задерживать. По его мнению, мост через пропасть был переброшен. Удовлетворенный, он вернулся в кресло.

В следующий раз он уже приветствовал Анну, как знакомую.

— Вчера я так и не успел сказать вам, фрейлейн, что не всегда под одного и того же цвета мундирами могут скрываться одни и те же чувства, — заговорил он с видом, что всего лишь продолжает интересно начатый разговор. — Лично я, например, не согласен с моим товарищем Вилли, что, воюя с русской армией, мы воюем и с мирным населением.

Гораздо проще для Анны было понять того же Вилли, который жил этажом ниже и часто поднимался к обер-лейтенанту по лестнице. Этот, но крайней мере, предпочитал оставаться таким, каким был. Он явно не одобрял заигрываний Бертольда с дочерью хозяйки.

Однажды Анна слышала их разговор. Вилли принес с собой бутылку со шнапсом. Они сидели в комнате Бертольда за столом. Денщик поставил перед ними консервы, нарезал сало и, уходя, оставил за собой дверь неплотно прикрытой.

Бертольд, отхлебывая шнапс мелкими глотками, запивал его водой, а Вилли пил, не разбавляя и не закусывая. Вскоре он стал придираться к Бертольду.

— Ты, должно быть, хочешь дождаться, когда яблонька сама нагнется.

— Вилли! — вполголоса предупредил его Бертольд.

Но это оказало лишь обратное воздействие. Крышка стола затрещала под ладонью Вилли.

— Хочешь дождаться, да?!

Бертольд попытался повернуть разговор в другое русло:

— Знаешь, Вилли, нашу дивизию перебрасывают в район Моздока.

— Когда? — спросил Вилли.

— Во всяком случае, полк фон Хаке отправляется уже в начале октября.

Но Вилли не захотел, чтобы его одурачивали слишком долго.

— Увиливаешь?! — спросил он, повышая голос.

— Кто знает, — примирительно сказал Бертольд, — не в том ли вся сладость и состоит, чтобы яблоко само упало в руки.

— А вдруг яблонька возьмет и поднимет ветки, — захохотал Вилли совершенно трезвым смехом.

Бертольд встал, плотнее закрывая дверь в комнату Анны. Но и после этого Вилли не захотел утихомириться.

— Мало из таких, как ты, — гремел он за дверью. — фюрер выбивал гнили. Я бы сперва старуху спустил в окно, а потом занялся дочкой.

Из своей комнаты Анна слышала их разговор слово в слово.

— Фрейлейн нездорова? — спросил утром обер-лейтенант, вглядываясь в ее лицо своими немигающими глазами.

— Нет, — ответила Анна.

— Может, для вашей матушки нужен доктор?

— Ей лучше.

— Если чем могу служить… — он наклонил белесую, с гладко зачесанными назад волосами голову.

35

Только для того чтобы отделаться от его услуг, Анна сказала ему, что матери лучше.

Кровать матери стояла у окна. Сквозь ветви тополя переливалась излучина Дона.

— Приподними меня выше, — просила мать Анну. Анна подкладывала ей под спину подушки. Мать, не отрываясь, часами смотрела на зеленое задонское займище.

Все ярче у нее цвел на щеках лихорадочный румянец. Белые волосы венчиком разметались вокруг головы на подушке.

Знакомый врач, которого Анна уговорила прийти к ним, когда обер-лейтенанта не было дома, скачал, что надо поить мать куриным бульоном. По в доме давно уже не было ничего, кроме картошки и сурепного масла. Сама Анна выпивала на ночь стакан простого, без сахара, кипятка и утром, вставая, долго держалась рукой за спинку кровати. Вытягиваясь в длину, комната уходила из-под ног.

Не укрылась происходившая с ней перемена и от обер лейтенанта. Каждый раз, когда Анна возвращалась с менки, он перебегал глазами с ее лица на сумку. С каждым днем сумка тощала, солдаты из 13-й танковой дивизии и других немецких частей, квартировавших в Ростове, стремительно взвинчивали цены на муку и на картошку. Однажды обер-лейтенант сочувственно заметил:

— Вы изводите себя заботами о хлебе насущном, в то время как…

Анна прервала его:

— Мы привыкли есть только свой хлеб.

Он постарался превратить все в комплимент:

— Вам к лицу сердиться, фрейлейн Анна. Все-таки утром его денщик внес в ее комнату и молча положил на стол две круглые булки хлеба.

Вторую неделю в доме вообще не было хлеба, если не считать обвалянных в кукурузной муке картофельных лепешек, которые Анна пекла матери на сковороде на примусе.

Она вынесла булки хлеба из своей комнаты в прихожую и положила на подоконник.

Привставая с кресла, обер лейтенант спросил:

— Фрейлейн наотрез отклоняет всякую помощь?

— Да. И просит господина обер-лейтенанта отказаться от дальнейших попыток.

В следующее воскресенье Анна положила в сумку шерстяное синее платье, которое сшила себе для выпускного вечера в институте.

Когда проходила мимо обер-лейтенанта, он задержался взглядом на ее сумке.

— На рынок?

— Я уже просила вас… — начала Анна.

— Не буду, — поспешил заверить ее обер-лейтенант. Веснушчатая кожа у него на скулах еле заметно покраснела, глаза блеснули. Но он умел собой владеть. Голос его остался учтивым. — По крайней мере, — сказал он, — я хочу напомнить фрейлейн, что если так сложатся обстоятельства, а они иногда складываются независимо от наших желаний, вы всегда найдете во мне… — На секунду он смолк, глядя на Анну.

— Вы преграждаете мне путь к двери, — напомнила Анна.

— Простите, фрейлейн, — он отступил и сторону. Уже на лестничной площадке Анна услышала, как он с яростным восхищением пробормотал:

— Какое убийственное презрение.

36

Она остановилась у врезанной в глухой зеленый забор калитки и повернула железное кольцо. Во дворе продребезжал звонок. Забренчала цепь, под забор подкатилась собака. Анна невольно отступила: коричневая морда из щели под забором норовила достать ее ноги.

— Марш в будку! Ты забыл, что они уже всех твоих подголосков постреляли, — послышался голос за забором.

Женщина в фартуке, в чувяках на босу ногу появилась в калитке и вскользь, но так, что можно было не сомневаться — ничто не укрылось от ее серых глаз, оглядела Анну, останавливая взор на ее сумке. Скуластое, с разлитой под кожей желтухой, лицо женщины осталось бесстрастным.

— Здесь можно обменять вещи на продукты? — спросила Анна.

— Только верхнюю одежду и обувь, — равнодушно ответила женщина. Руки ее, сложенные под синим фартуком, шевельнулись.

— Именно это я и хотела предложить.

— Пройдите, — женщина отступила от калитки в сторону. Повернув голову, опять прикрикнула на собаку: — Тебе бы пора поумнеть, Волчок.

В тесном дворике, переходившем в сад, цвели на грядках гвоздики. Тень от деревьев лежала на посыпанной белым донским песком земле. Анна задержала шаги у гвоздик.

— Нет, не в дом, — подсказала ей женщина, неотступно идущая следом.

К задней стене дома пристроена была летняя кухня. Анна вошла в нее. Кирпичная печь, заняв полкухни, сквозной трубой уходила сквозь крышу. Полуторное окно на улицу затенено было снаружи навесом. На плите, со сдвинутой в сторону конфоркой стоял утюг.

Другой утюг Анна увидела в руке у сутуловатого, сухого сложения, мужчины в жилете, надетом на белую сорочку. Его коротко остриженная бурая голова была увенчана поднятыми на лоб очками в золоченой оправе. Горячим утюгом он водил взад и вперед по рукаву темно-серого суконного френча.

— Штопаное не берем, — движением головы опустив на переносицу очки и в упор рассматривая Анну небольшими черными глазами, предупредил мужчина.

— Мне это известно, — сказала Анна.

— Садитесь, — он указал глазами на стул. Он взял из рук Анны ее платье и повернулся к свету, рассматривая. — Еще что?

Она молча протянула ему козий пуховый платок. Лицо его будто несколько смягчилось. Но голос, когда он, отодвинув в сторону платье и платок, повернулся к Анне, остался неприязненным.

— Вы совершили ошибку, — сказал он, почему-то глядя на руки Анны.

Руки у нее были шершавые, красные. Последнее время, чтобы прокормить больную мать, Анна брала в стирку белье, которое ей доставляла Марфа Андреевна из больницы, где работала ночной няней. Но ночам Анна простаивала над лоханью. Где уж было остаться рукам белыми, если их разъедал щелок, а суровое; больничное белье плохо поддавалось стирке.

Но портной продолжал смотреть на ее руки сквозь очки колючим взглядом.

— Грубейшую, — добавил он. — Нарушили элементарное правило: ждать, когда позовут.

— Я ждала долго, — сказала Анна.

— Даже если бы вам все время пришлось ждать.

— Я думала, обо мне забыли.

Постепенно Анна начинала привыкать к обстановке этой кухни-портняжной и к этому человеку с неумолимыми черными глазами.

— И не одну ошибку, — продолжал он еще суше, будто чувствуя, что она смелеет, и давая ей понять, что для этого у нее нет оснований. Избрали час, когда на улицах особенно людно. Здесь, на углу, казино. Вас могла бы оправдать только какая-нибудь особо важная причина. Частично, — подчеркнул он, снова давая понять, чтобы Анна не слишком ободрялась.

Но странно: чем больше слушала она его, тем быстрее осваивалась. Что-то в его голосе и в глазах позволяло ей думать, что если он и говорит так сурово, то вовсе не потому, что настроен против Анны.

— Мне казалось важным сообщить вам, что тринадцатая танковая дивизия перебрасывается на Терек, — сказала Анна.

Как ни считала она свое сообщение важным, она не предполагала, что оно может произвести на него такое впечатление.

— Повторите.

— Тринадцатая танковая дивизия… — начала Анна.

Он перебил ее:

— Куда именно?

— В район Моздока.

— Когда?

Он снял очки, положив их на стол. Оказалось, что глаза у него совсем не маленькие, даже наоборот — крупные и блестящие. Без очков он выглядел моложе.

— В начале будущего месяца.

— Точнее?

— Этого я пока не узнала.

— Жаль, — сказал он разочарованно и, взяв очки, снова водрузил их на переносицу. Его глаза стали опять маленькими, но теперь уже они не казались Анне неприятными.

В дверь заглянула желтолицая женщина.

— Что, Дарья? — спросил Портной.

Она молча указала ему глазами на Анну.

— Говори, — разрешил Портной.

— Итальянский солдат с усиками второй раз прошел мимо нашего дома.

— В какую сторону?

— Он зашел в казино. — И сквозь желтую кожу у женщины проступила легкая краска. Она скользнула взглядом по лицу Анны.

— Вы не привели за собой хвост? — Портной требовательно посмотрел на Анну.

— Я шла дворами, — пояснила Анна.

— И никого не заметили?

— Не только не заметила, но уверена, что никто за мной не шел, — сказала Анна.

— Иди, Дарья. Когда он выйдет из казино, скажи.

Женщина закрыла за собой дверь, и через секунду Анна услышала, как она поет во дворе, что-то делая по хозяйству. Голос у нее был глуховатый, заунывный.

— Очень жаль, — повторил Портной. — Вы не сомневаетесь в достоверности своих сведений?

— Не сомневаюсь.

— Как вам удалось их получить?

Анна рассказала ему о квартиранте.

— Он молод? — немедленно поинтересовался Портной.

— Лет двадцать семь… нет, тридцать, — краснея, поправилась Анна.

У нее была особенность, которую она не любила в себе, — краснеть без всякой причины. Теперь она почувствовала, что до ключиц заливается краской.

— Конечно, он пытался ухаживать за вами… — утвердительно спросил Портной.

Поднимая глаза, Анна собралась ответить ему, что напрасно он говорит об этом таким тоном, но Портной обезоружил ее — Я бы не спрашивал у вас об этом, если бы не считал, что это может оказаться важным. Как я понял, у вас не было возможности узнать больше того, что вы узнали.

— Только то, что я поняла из их слов.

— Но не кажется ли вам, что вы упустили еще одну возможность?

— Что вы имеете в виду?

— Ту дополнительную пользу, которую можно было бы извлечь из ваших взаимоотношений с обер-лейтенантом.

— Например?

— Например, мы могли бы теперь знать не только куда и когда примерно перебрасывается дивизия, а когда именно, как и некоторые другие факты. К сожалению, вы повели себя с обер-лейтенантом иначе, чем надо было ожидать.

— А что надо было ожидать?

— Вы держали себя с ним естественно для советской женщины, но неестественно для нее в том положении…

Анна перебила его:

— Вы хотите сказать, что мне нужно было принять его ухаживания?

— Я только хотел сказать, что борьба есть борьба, — ответил он, снимая очки и грустно глядя на нее своими крупными блестящими глазами.

В дверь кухни заглянула Дарья.

— Его выбросили из казино, и он валяется около наших ворот в лебеде.

— Пьяный? — спросил Портной.

В ответ она сделала движение плечом, которое можно было истолковать и так, и иначе.

— Надо взглянуть, — сказал он, вставая.

На несколько минут он оставил Анну с Дарьей. Все время Дарья стояла на пороге кухни молча, заложив руки за фартук. Когда Портной вернулся, она тут же ушла, на прощание скользнув по лицу Анны цепкими серыми глазами.

— Семейная сцена среди союзников, — пояснил Портной Анне. — Судя по всему, они сперва пили на его деньги, а когда он иссяк, захотели избавиться от него. Но все же вам лучше будет выйти на соседнюю улицу через заднюю калитку, — сказал он, давая Анне понять и то, что время их встречи закончилось.

— Да.

Она встала.

— Но прежде надо условиться, что сюда больше приходить нельзя. Ни при каких обстоятельствах. Если что будет нужно передать, вы всегда сможете увидеться с Дарьей на рынке. Если же срочно потребуетесь, мы найдем способ известить вас. Возможно, это произойдет в ближайшие дни. Ваше знание немецкого языка достаточно?

— Я окончила инфак, — напомнила Анна.

— По некоторым сведениям, вскоре им потребуется переводчик в лагерь военнопленных. С Дарьей вы можете видеться в любое утро от шести до семи у лотков, где торгуют лекарственными травами. Дарья! — позвал он, приоткрывая дверь кухни.

— Я здесь. — Она тотчас вошла в кухню.

— Дарья, — сказал он, беря из рук Анны сумку, — положи сюда все, что причитается за платье и платок. К сожалению, — он впервые за все время их встречи виновато улыбнулся Анне, — нам придется их взять у вас, чтобы потом обменять на базаре на продукты. Наши собственные ресурсы крайне ограниченны.

Когда он пошел проводить Анну до задней калитки, выходившей на глухую улицу, солнце стояло в полуденном небе все так же высоко. Оказывается, Анна пробыла здесь не больше часа. Ей же казалось, что много больше.

— Кстати, я должна вам сказать… — Анна остановилась в калитке. — Утюг в ваших руках совсем не похож на утюг в руках у портного.

— Неужели? — спросил он испуганно.

— Это нетрудно заметить.

— Но, может быть, это нетрудно было увидеть лишь глазу женщины? — спросил он с надеждой.

— Нет, для этого совсем не обязательно быть женщиной, — жестко сказала Анна, чувствуя себя хотя бы частично отмщенной.

37

Наступил день, который рано или поздно должен был наступить, но к которому так и не смогла приготовиться Анна.

Последние дни мать уже ничего не ела. Отщипнет от лепешки пальцами щепотку и долго держит во рту, чтобы только чувствовать вкус хлеба. Но пила она много. Анна подносила ей ко рту кружку, и она судорожно отхлебывала из нее тепловатую воду.

— Нет, если бы мне напиться из нашей копанки, я бы скорее поздоровела. В Сальской степи вода почти везде горькая, но твой отец в балке за хутором сладкую жилу нашел. Вода в ней даже в самый жаркий день, как лед, — мать провела языком по губам. — Вот так же сушила болезнь и мою мать, сорвала себе живот чувалами с зерном. Думали, уже по встанет. А потом попила несколько дней из той копанки и на поправку пошла. Но, может, и той копанки уже нет, — вдруг заключила она, устало отворачивая голову на подушке.

Длинный разговор утомил ее. После этого за весь вечер не сказала ни слова, только глазами показывала Анне на кружку.

Ночью Анна, задремавшая на стуле у постели матери, внезапно проснулась. Всходившая за Доном луна проливалась сквозь ветви тополя на постель матери. Ее маленькое, лицо в венчике седых волос было спокойно и сурово. Анна дотронулась ладонью до ее лба — он был совсем холодным.


Вдвоем с Марфой Андреевной они обмыли и одели ее в чистое. Какой совсем маленькой и сухонькой оказалась она! На ручной тачке повезли ее через город на кладбище. Везли глухими переулками, мимо одноэтажных домиков. Никто не встретился им на пути, жизнь за высокими заборами остановилась.

Но немецкий солдат не подпустил их к городскому кладбищу, закричал «век»[4], залязгал автоматом. За кладбищенской оградой среди могил стояли, задрав в небо стволы, зенитные пушки.

Тогда Анна с Марфой Андреевной повезли покойницу в степь. Хоронили среди зарастающих травой старых окопов. Зачистили лопатами один окон, опустили туда ее без гроба. Марфа Андреевна, сняв с себя платок, прикрыла им лицо мертвой.

Бросив последнюю лопату земли, Анна разогнула спину и долгим, запоминающим взглядом оглядела это место, изрезанное гребешками брустверов. Домой шла, пугая Марфу Андреевну молчанием.


Ветер загибал углы немецких афиш и приказов, наклеенных на стены развалин. Приказы были разные, но в них чаще всего повторялось одно слово, напечатанное черными буквами: «Все лица иудейского происхождения обязаны зарегистрироваться. За уклонение — расстрел…»; «Воспрещается под страхом расстрела выходить на улицу после восьми часов вечера…»; «Укрыватели партизан расстреливаются на месте…»; «Объявляется регистрация молодых людей обоего пола от пятнадцати лет… За неподчинение — расстрел…»

Редкие прохожие, не останавливаясь, бежали мимо афиш и приказов.

Под крутобережьем пленные строили новый мост через Дон, наращивая для съезда к воде насыпь. Из вырытой лопатами глубокой котловины поднимались наверх с нагруженными землей носилками. По насыпи ходили конвойные в черных фуражках, а под насыпью стояли местные жители, молча глядя на пленных.

Теперь, ближе к вечеру, охранники уже начинали сгонять пленных в колонны. Военнопленные, бросив носилки и лопаты, строились на краю насыпи поквадратно. Перед каждым квадратом немецкий конвоир выкрикивал номера, присвоенные пленным. Зычные голоса разносились над тихой водой Дона.

Все квадраты были пересчитаны и потянулись уже под конвоем в город, лишь один не трогался с места. Солдат с овчаркой выкрикивал по-немецки все один и тот же номер:

— Тысяча сто девятый!

Но тот, которому принадлежал этот номер, не отзывался.

Тогда солдат с овчаркой вдруг повернулся и быстрыми шагами бросился с откоса насыпи к толпе. Люди волной отхлынули от насыпи. Лишь один из толпы, большой темноволосый мужчина, одетый в пиджак и заправленные в сапоги брюки, замешкался. Правда, и он повернулся бежать, но солдат уже догнал его и, схватив за плечо, поволок на гребень насыпи. Мужчина упирался.

Солдат втащил его на гребень насыпи и затолкнул в серый квадрат пленных.

Марфа Андреевна вдруг ахнула, хватая за руку Анну. В темноволосом мужчине, схваченном немецким солдатом, она угадала одного знакомого Анны, которого раньше не раз заставала у Луговых, когда по-соседски заглядывала к ним за спичками или за солью.

38

Павел Щербинин попал и колонну военнопленных не только по воле немецкого солдата.

По сведениям подпольного центра, гестаповцы привезли с собой в город штаб Донской добровольческой армии, не имевшей еще ни одной боевой единицы, и приступили к формированию казачьих частей из числа пленных и заключенных советской властью за уголовные преступления в тюрьмы местных жителей. Началом должно было послужить предстоящее посещение лагеря командиром 13-й танковой дивизии генералом Шевелери и белоказачьими полковниками Елкиным и Однараловым — доверенными генерала Краснова.

По тем же сведениям, замысел немецкого командования на юге сводился к тому, чтобы впоследствии использовать подобные формирования на охране дорог, мостов и для борьбы с партизанами. И очень важно было расстроить этот замысел. Не вызывало сомнений, что в самом лагере он должен был натолкнуться на сопротивление военнопленных. Но, как доказывал опыт, это могло лишь привести к бесцельным жертвам, если руководство сопротивлением не будет взято подпольным центром в свои руки.

Возглавить сопротивление в лагере военнопленных поручили Павлу. Для этого из всех способов проникнуть в лагерь решено было остановиться на способе столь же простом, сколь и надежном.

После каждого прогона военнопленных через город охрана обязательно недосчитывалась нескольких человек в колоннах, и тогда, чтобы восполнить убыль, она на обратном пути в лагерь без разбора хватала мужчин из местных жителей. Конвоиры отчитывались перед начальством не людьми, а номерами. Павлу достаточно было немного потолкаться на берегу, чтобы тоже очутиться в колонне военнопленных.

Теперь в серой колонне, понукаемой конвоирами, он поднимался в город. Дорога к лагерю вела на его западную окраину проспектом, тянувшимся от Дона до степи. Как обычно, в этот час прогона пленных через город по обеим сторонам проспекта стояли местные жители, больше женщины. Слышались рыдания. Солдаты разгоняли толпу прикладами, но люди собирались снова и стояли на тротуарах вдоль всего проспекта.

— Быстрее, быстрее! — подгоняли пленных конвоиры.

В этой серой массе один только Павел еще сохранял облик человека. Должно быть, немецких конвоиров это больше всего и выводило из себя. Они сразу же принялись избивать его.

Больше всех Павлу досаждал тот высокий костлявый солдат, который и затащил его в колонну пленных. С этой минуты он уже не спускал с Павла глаз. Сперва он не мог примириться с тем, что Павел молча сносит тычки прикладом и дулом автомата в бока и в спину, но затем перешел к более активным действиям. Один раз он подскочил к Павлу из-за спины и ткнул кулаком в переносицу. Кровь хлынула из ноздрей на пиджак и на рубашку Павла. Он инстинктивно откинул голову, и в это время другой тычок между лопатками бросил его вперед так, что он едва удержался на ногах.

Тогда пленные, раздавшись, спрятали Павла в центре колонны. Но костлявый нашел его и вытащил обратно. Теперь конвоир все свои усилия сосредоточил на том, чтобы свалить Павла ударами приклада под колени. Павел старался не упасть, зная, что это могло бы дать повод к убийству. К тому времени, когда колонну пригнали к лагерю, он уже почти не отличался от всех других военнопленных.

В сумерках отсвечивала колючая изгородь, прибитая к остроконечным кольям вокруг лагеря. Когда ветер колебал металлические нити, они, сталкиваясь, высекали вспышки синего света. В их озарении резче выступали по углам лагеря на фоне низкого неба вышки с силуэтами часовых в касках. У подножий вышек к маленьким дощатым домикам цепями были привязаны большие серые собаки. При виде подошедшей к воротам лагеря колонны они начали греметь цепями, бесноваться. Хриплый лай повис над лагерем.

Кто-то больно ткнул Павла в плечо. Костлявый, смеясь и указывая на вышки и на собак, спрашивал Павла, как ему все это нравится.

Встретившись со взглядом Павла, он перестал смеяться и, схватив его за плечо, втолкнул в раскрывшиеся ворота. Конвоиры стали загонять пленных в огороженный колючей проволокой огромный двор лагеря.

39

Четырехугольный двор был вымощен отполированным тысячами подошв булыжником. Нигде сквозь него не пробивалась трава, но росло ни деревца. Тремя рядами тянулись в глубь двора длинные серые бараки под толевыми крышами.

Пересчитывая пленных, конвоиры разгоняли их по баракам. Павла погнали к первому бараку с настежь раскрытой дверью.

Он невольно замедлил шаги. Из темной внутренности барака его обдало сырым смрадом. В бараке стояла желтая мгла, лишь чуть разбавленная светом вечернего неба сквозь решетки узких окон.

Привыкая к темноте, глаза Павла начинали кое-что различать в бараке. Из своей довоенной жизни в городе он помнил, что раньше здесь были городские конюшни. Еще и теперь во всю длину барака вдоль стен тянулись станки для лошадей с узкими проходами между ними. К запаху навоза и конской мочи, которые за многие годы въелись в настил пола, теперь примешался еще и другой, сладковатый запах. За перегородками станков на полу лежали какие-то белые предметы.

— Третий день не велят убирать, — пояснил в темноте чей-то голос.

Только тогда Павел сообразил, что длинные белые предметы за перегородками были трупы. Одежду с них сняли, они лежали на соломе; нагие. Павел услышал рядом с собой голос костлявого конвоира. Пытливо шныряя глазами по лицу Павла, он говорил ему, что, судя по всему, новая квартира произвела на него впечатление.

— Теперь мы будем встречаться часто, — пообещал он перед уходом, выставляя длинные желтые зубы.

Вслед за тем подошел к Павлу седоголовый пленный.

— Ты еще не нашел себе места? Я могу провести тебя туда, где не так сыро.

— Где бы тут, дедушка, напиться? — спросил Павел.

— Мне двадцать четыре года, — просто ответил пленный. — Воду здесь выдают раз в сутки по кружке, но у меня несколько глотков в бутылке осталось.

И, приглашая Павла следовать за собой, пошел в глубь барака. Вокруг в желтой мгле безмолвно двигались серые тени. Пленные заходили в станки и укладывались спать на солому.

Место, куда привел его седоголовый, оказалось в самом дальнем углу барака, напротив окна, из которого не только сочилось немного света, но и сквозил сквозь квадраты решетки ветер. Поэтому здесь было не так зловонно. Охапка соломы на полу еще хранила вмятину, оставленную тем, кто вчера, как сказал седоголовый, освободил здесь место. Теперь это была постель Павла.

— Попей, — порывшись в соломе, седоголовый протянул ему бутылку.

Отрываясь от бутылки, Павел уже с другим чувством взглянул на солому с вмятиной. Из окна падали на нее квадраты разрезанного решеткой лунного света. Все избитое тело Павла горело, болела голова, ныли кости. Но непреодолимее всего было желание спать.

Не рассуждая больше ни о чем и не спрашивая себя, что его ожидает, он рухнул на свою новую соломенную постель.

40

Проснувшись, он решил, что прошло всего мгновение, тогда как прошла уже ночь. Сосед тряс его за плечо. Зеленая заря пылала в решетках барака. За ночь предшествующие события настолько успели выветриться из сознания Павла, что, открыв глаза, он с изумлением всматривался в склонившееся над ним молодое седое лицо.

— Вставай, — говорил седоголовый. — Лучше к их приходу быть уже на ногах.

По бараку ходили солдаты, пинками поднимая не успевших подняться пленных. Было четыре часа утра. Пиная пленных сапогами, солдаты называли их бездельниками, которых только из своего милосердия кормит фюрер.

— Швайн! Швайн! — раздавалось в бараке.

По узкому проходу быстро пробирался костлявый, в руке у него была бирка с номером, надетая на проволочный хомутик.

— Тебя ищет, — сказал Павлу седоголовый. — Ну и нажил ты себе… Все хороши, а этот Шпуле — из всех.

С явным разочарованием, что застал Павла уже на ногах, костлявый швырнул ему бирку.

— До тебя ее носили пятеро, ты шестой. Она к своим хозяевам привыкать не любит. Тысяча сто девятый, выходи! — закричал он на Павла.

— Пойдем. — Седоголовый тронул Павла за локоть.

У выхода из барака солдат с засученными рукавами, зачерпывая в баке половником, раздавал пленным баланду по кружке на человека. В темно-красном вареве плавали какие-то бледные ломтики. С голых по локти рук солдата стекали капли.

— Ешь! — настойчиво сказал седоголовый Павлу, увидев, что он, получив свою порцию баланды, медлит. Десятки глаз сразу же со всех сторон впились в его кружку.

— Я в обед, — отводя от кружки глаза, сказал Павел.

— Ешь сейчас! — повторил седоголовый. — Иначе здесь не протянешь.

— Век! Швайн! — подстегивали солдаты столпившихся вокруг бака пленных, выгоняя их из барака.

41

Пронзительно свежее после затхлости барака утро покачнуло Павла в дверях. Заря над степью из тускло-зеленой становилась розовой. Четко рисовались сторожевые вышки вокруг лагеря.

Солдаты, ответственные за овчарок, подбрасывая к их будкам на шпурах мясо, оттягивали его обратно, не давая собакам наедаться досыта. Гремя цепями, овчарки вставали у будок на дыбы. С удвоенном яростью они начинали колыхать будки, завидев строившихся на булыжном плацу пленных.

Вдоль построенных колонн старшие; из конвоиров выкрикивали номера. Отзываясь, пленный должен был лишь повторить свой номер. В утренней тишине выкрики солдат разносились по гулкому пространству двора, тогда как ответы пленных почти беззвучно падали на камни.

— Четыреста тридцать седьмой!

— …ста…цать…мой…

— Пятьсот сорок девятый!

— …сот…рок…тый…

Вдоль колонны, где стоял Павел, взад и вперед ходил ответственный за нее Шпуле. Мундир с погоном на правом плече виснул на нем, как на жерди. Выкрикнув номер, Шпуле доходил до конца ряда и поворачивал обратно. К изжоге, обычно портившей ему настроение с утра, сегодня прибавилась новая причина. Только что он узнал, что комендант Видеман, получивший повышение за успешно проведенную операцию с ростовскими евреями, сдавал лагерь своему помощнику Ланге, а помощником теперь становился Крафт, имевший для этого явно меньше оснований, чем Шпуле. Крафту просто посчастливилось служить раньше с Ланге в одной зондеркоманде. Теперь с чином младшего вождя отделения Крафт приобретал и право носить белую звездочку на петлице мундира.

Вышагивая взад и вперед вдоль серого строя. Шпуле почти физически ощущал, как ему недостает этой звездочки на петлице.

Голос его с каждым новым поворотом звучал выше. Несколько раз Шпуле, проходя мимо Павла, скользил по его лицу взглядом, наконец, загнув угол, крикнул:

— Тысяча сто девятый!

Как ни готовился Павел в первый раз назвать свой номер, он ответил не сразу:

— Тысяча сто девятый.

— Еще! — останавливаясь перед ним, потребовал Шпуле.

— Спокойно, — шепнул седоголовый, острыми пальцами сжимая локоть Павла.

— Какая у тебя была фамилия? — спросил Шпуле.

— Сухарев, — назвался своей вымышленной фамилией Павел.

— Так вот, — взявшись рукой за бирку на груди Павла и поворачивая ее в пальцах, сказал Шпуле. — Сухарев больше никогда не будет, а будет… — он подергал бирку, — тысяча сто девятый. Не Сухарев, а тысяча сто девятый.

Не отрываясь, Павел смотрел на пальцы Шпуле, вертевшие бирку. Шпуле быстро взглянул на его лицо и выпустил бирку.

— Ма-арш!! — отступая и отворачиваясь от Павла, вдруг замахал он руками на пленных.

Перепутанные колючей проволокой, ворота лагеря, заскрипев, отворились, и сопровождаемый конвоирами с овчарками на поводках серый поток пополз в город.

42

Позднее Павел часто думал, как хорошо распорядилась судьба, когда в первый же день свела его в лагере с седоголовым. Теперь уже Павел знал не только его имя — Степан Никулин, но и то, что до плена летал он на истребителе. Его нашли немцы в нижнедонской степи под обломками сбитого немецкой зениткой самолета.

Когда однажды в те короткие пятнадцать минут, которые отпускались пленным на хозяйственные нужды, Никулин, сняв гимнастерку, накладывал на нее заплаты из мешковины, Павел увидел и его до последней степени исхудавшее тело, обтянутое дряблой кожей. Но не от этого содрогнулся Павел. Не оставалось ни одного живого места на груди, на спине и на плечах Никулина — все было изрыто, изъязвлено и широкими большими рубцами, и совсем маленькими, напоминающими чьи-то укусы.

— Чем это тебя? — вырвалось у Павла.

Движение иглы в руке у Никулина, пришивавшего к рукаву заплату, замедлилось, не ответив, он углубился в работу. Игла так и мелькала у него в пальцах. Вскоре один рукав был зашит, он перешел к другому.

— Ну и ну, — огорченно рассматривал он дыры на этом рукаве, лопнувшем в двух местах: на плече и на сгибе локтя. — Мороки здесь много, а времени в обрез.

Но все же, быстро вырезав из мешковины заплату, он снова взялся за иглу. Еще быстрее она замелькала у него в пальцах. О вопросе Павла он, судя но всему, забыл.

И Павел решил не возвращаться к нему. Молча смотрел, как орудует Никулин иглой. Уже были пришиты латки на спине и на рукавах, и теперь он прицеливался своими светло-голубыми глазами к дыре на плече рубахи, стараясь аккуратнее прикрыть ее вырезанной заплатой.

— Так хорошо будет? — спросил он у Павла и, не дожидаясь его ответа, уверенно, будто штыком, поддел иглой под край заплаты. Только после этого, мельком оглянув багровые рубцы, опоясавшие ему грудь и живот и уходившие назад, под лопатки, пояснил: — Это такие усики, — хоть и медленно, он продолжал двигать иглой. — В обыкновенные плетки вплетаются стальные жилки. Плетка стегнет будто и несильно, а пристает к телу, как горячее железо.

— А эти? — Павел показал на более крупные и рваные рубцы.

— Это травили собаками. — Тут же он добавил: — Но уже совсем давно. Теперь они устали меня бить.

— Устали? — переспросил Павел.

Никулин откусил нитку двумя боковыми, только и уцелевшими в его деснах, зубами.

— Да, — подтвердил он, заметив недоумение в глазах у Павла. И, надевая рубаху с нашитыми на нее новыми латками, пошевелил плечами. Темный холодный блеск вдруг вспыхнул в его серо-голубых глазах. — Они всегда храбрые до слабаков. Когда же не могут добиться своего, устают… А ведь и в самом деле, ремонт ничего, — вдруг неожиданно оборвал он, похлопывая себя ладонями по рукавам, по плечу и красуясь перед Павлом в только что заплатанной гимнастерке. — Главное, на каждую латку не больше пяти минут, — поворачиваясь перед Павлом, нахваливал он свою работу.

Против обыкновения, он на этот раз оказался словоохотливым. Павел сделал вид, что не заметил его маневра. Тем более что рубашка действительно получилась у Никулина хоть куда. Правда, пришитые им к старой, изношенной гимнастерке заплаты были из грубой мешковины, но вырезаны они были аккуратно и подогнаны накрепко.

И больше к этому разговору Павел предпочел не возвращаться. К его удивлению, Никулин вскоре сам к нему вернулся.

— Не эти увечья страшны, — после нескольких дней молчания вдруг заговорил он, когда они сидели на кожухе выступавшей из воды станины быка, на которую должно было лечь основание моста. Конвоиры привезли их сюда на большой лодке и уехали. Никулин с Павлом заливали в опалубку станины бетон. Палило солнце, но снизу, от воды, веяло прохладой. — И не голод, — продолжал Никулин.

Станина поднималась из воды на самой середине Дона. Справа и слева на лесах других бетонных быков, шагавших по реке от берега к берегу, сидели другие пленные.

Зеленый простор открывался их взорам и на восток, откуда выворачивался из-за горы Дон, и на запад, куда, раздаваясь в берегах, уходил он к Азовскому морю. Взяв лопатку, Никулин стал зачищать ею ноздреватую поверхность свежего бетона.

— Страшно не уцелеть до срока.

— Уцелеть? — переспросил его Павел.

Лопатка вильнула в руке у Никулина, оставив на сером тесте бетона зигзаг.

— Ты о чем? — поднимая голову, настороженно посмотрел он на Павла.

— Не слишком мало иго для человека? — встречаясь с его взглядом, спросил Напел.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Никулин медлил с ответом. Светло-голубые глаза его вдруг сузились, устремляясь к берегу. От берега отъезжала моторная лодка с помощником коменданта лагеря Корфом. Его длинная прямая фигура во весь рост стояла в лодке. Лодка сновала среди бетонных быков. Корф каждый день лично объезжал возводимый руками военнопленных мост через Дон.

— Хотят управиться к проезду фюрера в Баку, — сказал Никулин, и уже знакомый Павлу темный огонь вспыхнул в его глазах. — Но это еще бабушка надвое сказала.

— А если управятся?

Никулин усмехнулся.

— Вряд ли.

— Кто им может помешать?

Никулин открыл в усмешке все свои беззубые десны.

— Погода.

— На нее надежда плохая.

Никулин серьезно покачал головой.

— Скоро уже второй месяц пойдет, как на этих быках сидим.

И он опять стал водить железной лопаткой по серому тесту бетона, разглаживая и выравнивая его ноздреватую поверхность.

43

С возводимым пленными мостом через Дон новый комендант лагеря Ланге связывал свои надежды на дальнейшее продвижение по лестнице служебной карьеры.

Хмель успеха еще кружил ему голову. Продвижение из помощников начальника в начальники вообще-то считалось обычным явлением. Но для Ланге, который до этого стоял на самой низшей ступени в чине младшего вождя отделения, это было явление, означавшее поворот во всей его жизни, — выход в офицерство. Прелесть новизны заключалась для него и в том, что теперь не он, Ланге, должен был докладывать коменданту лагеря как помощник, а ему, коменданту лагеря, докладывал его помощник Корф, и в том, что, отдавая приказание, Ланге мог позволить себе тут же отменить его. И ни в ком из подчиненных это не должно было вызвать сомнений.

Вначале Ланге на посту коменданта только тем и занимался, что испытывал на них действие своих приказаний. Всякая новая метла спешит проявить власть не столько ради пользы дела, сколько ради впечатления, которое она производит на окружающих. Но и любая власть должна иметь предел, если не желает впасть в крайность, чреватую опасностями как для подчиненных, так и для начальства. Ланге это почувствовал тем скорее, чем чаще стал замечать оттенок холодного недоумения на продолговатом лице помощника Корфа. Как до этого прежний комендант Видеман, видя в Ланге соперника, всегда стремился жить с ним в мире, так теперь и Ланге не желал обострения отношений с Корфом. И поэтому весь пыл нового коменданта лагеря обратился на тех, на кого его власть могла распространяться без ограничений, — на пленных.

Теперь они должны были подниматься со своих соломенных подстилок не в четыре часа утра, а в три. Дневную норму по выемке земли на строительстве насыпи им увеличили вдвое. К тем же из них, кто не выполнял новой нормы, применялась и новая мера воздействия. На заднем дворе, за бараками, его всего на час оставляли с собаками. Часа, по мнению Ланге, было совершенно достаточно, чтобы внушить любовь к труду если не самому виновнику — чаще всего он не возвращался из загона, — то его товарищам, которых в это время сгоняли к загону.

Но вскоре после этого новая метла завяла, и все управление лагерем окончательно перешло в руки Корфа. Служебные взаимоотношения Ланге и Корфа складывались так, как они обычно складываются у честолюбивых начальников с помощниками. Ланге наслаждался властью, а ключи от подлинной власти находились у Корфа. Во всем остальном Корф предоставлял своему начальнику полную свободу действий. В том числе и свободу ухаживать сколько ему угодно за новой переводчицей, взятой только что в лагерь.

Прежнего переводчика Курта бывший комендант Видеман, получив новое назначение, увез с собой. Ни для кого не было секретом, что их связывали отношения более тесные, чем те, которые могут существовать между мужчинами. Теперь переводчиком взяли в лагерь молодую русскую женщину.

44

Когда колонну пленных прогоняли по утрам через лагерные ворота, в небе еще стояли звезды. Серые ряды сонных, вздрагивающих от холода людей заливались светом прожектора, ехавшего за колонной на машине. В потоке света они, колыхаясь, выходили на мощеную дорогу, ведущую к Дону.

В воротах лагеря старшие десятков из пленных получали наряды на работу. С того дня, как Шпуле вдруг захотелось сделать Павла десятником, он тоже должен был каждое утро, отделяясь от колонны, подходить к барьеру за нарядом.

На этот раз за барьером сам Ланге стоял рядом с новой переводчицей. Отрывая от маленькой белой книжечки листки, она вкладывала их в протягивавшиеся через барьер руки. Свет прожектора слепил ее, и она защищалась ладонью, вглядываясь в лица пленных.

— Что с тобой? — Никулин вдруг подхватил Павла под локоть.

В своем клетчатом, сером, так хорошо знакомом Павлу жакете и в кофейного цвета, с загнутыми вверх полями, шляпке рядом с комендантом лагеря Ланге стояла Анна. Щурясь, она пробегала глазами по рядам пленных, рассеянно отвечая что-то Ланге.

— Твой черед, — подталкивая Павла, сказал Никулин.

Всего несколько шагов нужно было пройти Павлу до барьера для того, чтобы взять наряд и вернуться в колонну. Волоча ноги, он остановился перед Анной. Свет прожектора падал ему в спину. Лицо оставалось в тени.

Теперь он мог разглядеть ее лучше. Она похудела со времени их последней встречи, короче подстригла волосы.

Желая остаться незамеченным, он все поворачивался спиной к свету вслед за движением прожектора и нахлобучивал на лоб шапку. Не было ничего удивительного в том, что Анна так и не узнала его, когда он протянул через барьер руку. Он и сам не узнал бы теперь себя в одичало обросшем волосами человеке. Отрывая от книжечки листки нарядов, она продолжала вглядываться в колонну проходивших мимо нее пленных.

— Номер? — рассеянно спросила она у Павла, не поворачивая к нему головы и все так же продолжая вглядываться ищущими глазами в проходившую через ворота колонну.

— Тысяча сто девятый, — стараясь как можно больше изменить свой голос, ответил Павел.

Она вдруг рванулась за барьером и тотчас же, мучительно побледнев, стала отрывать от книжечки листок. Дергая, никак не могла оторвать его. Наконец все-таки оторвала и, вкладывая его в протянутую через барьер руку Павла, взглянула на него полными ужаса глазами.

Зажав в кулаке листок, Павел повернулся и пошел от барьера. Уже догоняя колонну, услышал, как комендант лагеря Ланге заботливо спрашивал у Анны:

— Вам не холодно, фрейлейн? Вы вся дрожите.

— Здесь, господин комендант, сквозняк, — отвечала ему Анна.

Часть вторая

1

На крутом правом берегу рыли окопы, прокладывали штольни, сверлили лисьи норы, ставили стальные колпаки, отлитые в цехах сталинградских заводов и мастерских.

— Опять зарываемся, как кроты, — говорил Петр.

Андрей молча копал землю. После того как вырыт был котлован, он вырубил в земле лопатой ступеньки. Найденных ими под обрывом на берегу и подтянутых к котловану веревками шпал едва хватило на три наката кровли. В углу кровли Андрей оставил отверстие. Петр удивился:

— А это для чего? Зимовать собрался?

Андрей снова не ответил, нагребая лопатой на шпалы щебень и песок. Потом он спустился с обрыва по козьей стежке к пристани и вернулся оттуда с ведром жидкой извести. С возрастающим изумлением Петр наблюдал, как подбеливает он мочалой стены землянки.

— Ты бы тогда с собой из хутора и корову захватил.

— Молока сейчас бы не помешало попить, — только и сказал на это Андрей.

— И надолго ты собираешься тут корни пускать?

— Сколько надо будет, — скупо ответил Андрей.

— А если опять будет приказ отойти?

Андрей покачал головой:

— Такого приказа уже не будет.

Петр окончательно вышел из себя.

— Этого ты не можешь знать.

Все же он помог Андрею сколотить из досок и приладить дверь, а посредине землянки сам поставил стол на четырех столбиках.

Ночью, когда они впервые только что умостились спать на деревянных лежаках, их разбудил грохот. С кровли землянки между шпал сыпался на них песок.

Выбежав из землянки, они увидели над Волгой черное зарево. Жирный запах нефти ударил им в ноздри. Внизу, у пристани, горели баки с горючим. Один за другим сквозь дым отвесно пикировали на них немецкие самолеты. Грохот залпов зениток смешался с грохотом рвущихся фугасок.

Но и после того как Андрей с Петром уже вернулись к себе, они не сразу могли заснуть. В сплошном грохоте фугасных разрывов еще долго сотрясалась землянка. Металось синее пламя бензиновой лампы в нише, вырубленной в стене. Андрей хотел затушить лампу, но Петр не дал.

— Я с детства не привык спать в темноте.

— Если гильза упадет и бензин выльется, может быть плохо, — предупредил его Андрей.

— Не упадет. Сейчас я замурую ее…

И, выдолбив ножом в нише гнездо, он глубоко засадил в нее гильзу от снаряда, служившую им лампой. Теперь, хоть пламя ее и начинало при близких взрывах судорожно метаться из стороны в сторону, сама лампа надежно сидела в своем гнезде.


На самом раннем рассвете в дверь землянки просунулась голова Саши Волошиной в пилотке, и она весело поинтересовалась:

— Вас не засыпало здесь на новоселье?

Андрей, по обыкновению проснувшийся раньше Петра, сидя на лежаке, пришивал к гимнастерке пуговицу, а Петр, подложив под щеку ладонь, еще по-детски пузырил во сне губы. Но, услышав голос Саши Волошиной, он мгновенно сел на лежаке, по-гусиному поджимая под себя босые ноги.

Полураздетый Андрей поежился под взглядом Саши и, отворачиваясь, стал надевать гимнастерку.

— Оказывается, мы с вами теперь соседи, — переступая порог и стараясь, пока они одевались, не смотреть в их сторону, сказала Саша. Из-под густых темно-русых ресниц она окинула землянку одобрительным взглядом. — Почти как дома.

Пододвинув к ней пустой ящик из-под гранат, Петр кивнул в сторону Андрея.

— Это он все никак свою довоенную райскую жизнь не может забыть. Подождите, скоро у нас тут и петух кукарекать будет.

— А мы с Клавой и новенькой санитаркой только перед утром заснули. Ужасно страшно было. Вы, конечно, уже привыкли к бомбежке, а я никак не могу.

— Я тоже не могу привыкнуть, — вдруг краснея, признался Петр.

— Да? — Она с недоверчивым удивлением взглянула на него.

Пока они разговаривали, Андрей сходил с двумя котелками к полевой кухне за кипятком, наколол ножом сахару и разлил чай по кружкам. Мелкими глотками отхлебывая из свой кружки чай, Саша коротко поглядывала то на одного, то на другого, невольно сравнивая их: один был медлительный и спокойный, другой резкий в движениях, с суровыми глазами.

Допив чай, она поставила кружку на столик.

— Приходите и вы к нам.

И так же быстро исчезла, как появилась.


Она вернулась к себе, в соседнюю землянку, отведенную по приказанию капитана Батурина для девушек роты, и, пройдя в угол к покрытому серым одеялом топчану, стала раздеваться. После беспокойной ночи и перед предстоящим беспрерывным дежурством у телефона на КП роты она хотела поспать час другой.

Ротной санитарки Клавы на своем месте в землянке не было, а новенькая, санинструктор Ляля, еще спала, свернувшись калачиком в углу на топчане. Замполит Тиунов, который подселил Лялю к девушкам в землянку, предупредил их:

— Отвечаете за нее, как за самую младшую, лично передо мной. — И, обнажая под черными усами белое полукружье зубов, пригрозил: — Кто обидит ее — со мной будет дружбу терять.

Их землянка была — как и все другие землянки, которые вылупились за последние дни по склону балки, и все же кое что отличало ее от остальных. Хотя бы то, что на столике в землянке стояла стеклянная банка с ярко-синими сентябринами, а пол, усыпанный песком, тускло серебрился в полумгле. Но было сыро в землянке. Снимая гимнастерку и юбку, Саша вздрогнула и юркнула на топчан под одеяло, натягивая его до подбородка. Уже погружаясь в сон, услышала, как скрипнула дверь и легкие шаги, прошуршав по песчаному полу, остановились у ее топчана.

— Шурка! — услышала она хрипловатый голос Клавы. — Ты спишь?

Клава подождала немного и, притоптывая каблуками своих сапог, стала двигаться по землянке, вполголоса что-то напевая. Не открывая глаз, Саша угадывала ее движения. Вот она бросила на стол пилотку и, распустив свои черные густые волосы, расчесывает их гребешком. Они шелестят и потрескивают. Разъединив волосы на две волны и собрав их впереди валиком, она потерла кулаками щеки и, послюнив палец, приглаживает брови. Потом, опять пробежав по песчаному полу к Саше, она стала рыться под ее топчаном, как мышь.

— Шурочка, — поднимая голову и встречаясь со взглядом Саши, пристыженно сказала Клава. — Позволь мне надеть твои чулки со стрелкой.

— Возьми в чемодане, — высунув руку из-под одеяла, Саша указала под топчан.

Достав из чемодана чулки и устроившись у Саши в ногах, Клава стала снимать аккуратные сапожки, сшитые не из кирзы, а из хорошей мягкой кожи.

— Ты добрая, Шурка, — говорила она, почти до самого бедра натягивая на полную ногу длинный, абрикосового цвета чулок и подтягивая круглую резинку выше. — Добрая, — повторила она, снова надев сапожки и двумя пальцами приподнимая сзади край юбки, чтобы увидеть, как выглядит ее нога в чулке со стрелкой. Прыгнув коленями на постель к Саше, она стала щекотать губами ее шею и плечи. — За это я тебя и люблю, Шурка!

— Пусти, Клава, — выпростав из-под одеяла руки, Саша уперлась ей в грудь, однако не настолько, чтобы обидеть ее.

Подобрав под себя ноги, Клава устроилась на ее топчане.

— Завидую я тебе, Шура.

— Чему же? — с улыбкой глядя на нее, Саша слегка отодвинулась на своей постели.

— Ты со всеми ровная, и тебя никто не беспокоит, а я так не умею. — Клава подвигала под собой ногами, устраиваясь на топчане еще удобнее. — Мне развлекаться надо, Шура. В мирной жизни я как-то об этом не думала. Ну, работала в колхозе на винограднике, вечером сходишь в кино, прогуляешься с кем-нибудь в степь. Все было заранее известно — сперва побесишься в девках, а потом выйдешь замуж. А тут как подумаешь, что через минуту тебя может убить, так сразу и сделается себя так жалко, хоть кричи. — Клава поиграла светло-зелеными глазами. — И не только себя. Поглядишь на солдата: фашист в него стреляет, командиры с него требуют, а он еще совсем желторотый, еще, должно быть, и целоваться не умеет, как твой Петр.

— Почему же мой? — Саша лишь слегка сдвинула брови.

— Ну, не буду. — Клава приласкалась щекой к выступавшей под одеялом груди подруги и, не поднимая головы, блеснула на нее уголком глаза. — А может, твой?

— Глупости. — Саша медленно покачала головой на подушке.

— И Андрей тоже не твой? — недоверчиво спросила Клава.

— И он тоже. — Саша улыбнулась.

— Конечно, Петр еще бычок, — задумчиво сказала Клава. — У него и глаза, как у бодливого бычка, но Андрей… — Она опять поиграла глазами.

— Что?

Клава потянулась сладким движением.

— И ты с ними с обоими ровная?

— Да, — подтвердила Саша.

— Видишь, какая ты. — Клава вздохнула. — А я так не могу. Знаешь, зачем я твои чулки надела? — Она пошевелила под собой ногой в хромовом сапожке.

— Не знаю.

— Не могу же я на свидание со старшиной в портянках идти, — опуская глаза, Клава потеребила угол серого солдатского одеяла.

— С Крутицким? — Саша удержала движение, вспомнив, как старшина предлагал ей в степи пересесть на его подводу. — А как же…

— Сердюков?

— Да.

— Он парень хороший. — Клава вздохнула. — Но к нему во взвод надо через всю балку ходить. А этот под боком.

— Клава! — предостерегающе сказала Саша. Ей послышалось шевеленье в том углу, где спала на своем топчане новенькая санинструктор Ляля.

— Эх, Шурка, разве тебе в такой обувке ходить? — Клава потрогала у топчана кончиком своего офицерского сапожка ее кирзовый сапог. — Нам, девушкам, и так на войне несладко, а ты еще сама себе тяжести прибавляешь. Я бы с твоей наружностью…

— Клава! — указывая глазами в угол землянки, строго повторила Саша.

Клава небрежно отмахнулась.

— Да спит она.

Но Ляля уже сидела на топчане, обхватив колени руками и глядя на них круглыми, расширившимися глазами.

— Вот что ты, Клава, наделала, — шепотом сказала Саша.

— Ничего я такого не сделала, — вставая с ее топчана и потягиваясь на носках, громко возразила Клава. — Ты бы посмотрела, как она за своим политруком глазами шьет.

— Ты сто сказала? — выпрямляясь на постели в белой короткой рубашке во весь рост, угрожающе спросила Ляля.

— Да пошутила я, — примирительно ответила Клава.

— Я не могу с вами вместе зить! — выкрикнула Ляля. И, спрыгивая с топчана, стремительно надевая на себя юбку и гимнастерку, она выбежала из землянки.

— Вот ты что, Клава, наделала, — укоризненно попеняла Саша.

— Пообтешется и будет, как все. — Клава заспешила. — Мне пора, а то мой старшина, ожидаючи меня, может всю тушенку съесть. — Она побежала к двери, но с полдороги вернулась и опять присела к Саше на край топчана. — Ты не подумай, что я какая-нибудь. Думаешь, он мне очень нужен? Да ведь он же баран, у него и глаза бараньи. — Она повела глазами так похоже на Крутицкого, что Саша рассмеялась. — Мне только интересно послушать, как он будет о своей горячей любви городить. А к своему Володьке я как была в полной сохранности, так и вернусь. Я ему, Шурка, каждую ночь на фронт письма пишу и реву, как дура, но он не отвечает. Может, пока я здесь себя для него берегу, у него там уже другая краля завелась. Что ж, только бы я потом не знала про нее. — И уже вставая с топчана, чтобы окончательно уйти, она вдруг с быстрым шепотком наклонилась к Саше: — И для капитана Батурина никогда не растает твоя ледышка? — Она дотронулась ладонью до той стороны груди подруги, где было сердце. — Ну, ну, не сверкай глазами. Ох, Шурка, Шурка, такие, как ты, замороженные, и уводят чужих мужей. Я, Шурка, люблю тебя, — Клава быстро поцеловала Сашу прямо в губы и отпрянула. — Я уже совсем пошла, а то… — Она снова повращала глазами, как Крутицкий.

После ее ухода Саша долго лежала на спине с открытыми глазами, слегка поеживаясь и смутно улыбаясь. Клава всегда вносила какое-то волнение в ее душу. Как будто пробегала по ней рябь. Это ощущение беспокоило Сашу, но она не могла бы сказать, что оно было ей неприятно. Все же она постаралась поскорее вернуть себя в привычное состояние холодной ясности, как это всегда умела делать, и для этого начала вспоминать, как в танцевальном зале и университете, когда ее постоянный партнер Виктор, забываясь, прижимался к ней, она, вскидывая на него глаза, насмешливо спрашивала: «Кто кого из нас ведет?», и он немедленно укрощался.

Она попробовала думать об университете, но мысли ее терялись и обрывались. Перед глазами промелькнуло исполненное непоколебимого достоинства лицо Крутицкого, потом вдруг откуда-то всплыло и надолго остановилось перед взором седое, но еще совсем молодое и всегда будто чем-то притененное лицо капитана Батурина. Особенно тогда, когда он, доставая из кармана оплавленные яхонтовые бусы, начинал перебирать их в пальцах. И при этом воспоминании у Саши, как всегда, когда она видела это, заныло там, куда только что дотронулась рукой Клава. Глупая… Саша еще больше натянула одеяло на подбородок. Капитан Батурин, несмотря на то что уже больше года прошло, как погибли его жена и маленькая дочь, никого и ничего вокруг себя не хотел замечать.

2

Капитан Батурин разговаривал на КП роты с Крутицким. У обоих были серьезные лица. И то, о чем они говорили, было очень серьезно.

Только что из батальона позвонил майор Скворцов и сказал, что, но неуточненным пока сведениям, немецкие авангарды вышли к западной окраине города. Судя по всему, противник попытается с ходу выйти к Волге. В таком случае батальон оказался бы отрезанным от остальных частей, занимающих оборону в городе на маленьком пятачке у самой воды.

— И наша рота оказалась бы на самой окраине этого пятачка, — пояснил Крутицкому капитан Батурин. Рассыпав на столе четырехугольные яхонтовые бусы, он перебирал их пальцами. Никто не знал его личной истории, и многим, в том числе Крутицкому, непонятной и странной казалась эта привычка капитана Батурина. — Но нам приказано эти сведения уточнить. — Капитан Батурин, быстро собрав на столе бусы, сжал их в горсть. Тотчас же он разжал ладонь, оставив их свободно лежать в руке. Крутицкий поднял бровь. Она казалась у него на лице большой скобкой, нарисованной тушью. — Вот зачем я вызвал Рубцова, — сказал капитан.

— Что же, — заметил Крутицкий, но больше ничего не сказал.

— Да, — вдруг улыбнувшись, сказал капитан, — я вызвал его одного, но, уверен, придут они вдвоем. Сейчас сами увидите.

У входа в блиндаж затоптались шаги.

— Входите, — крикнул капитан.

Дверь открылась, вошел Рубцов, за ним, отстав на шаг или два, — Середа.

Капитан бросил на Крутицкого быстрый взгляд, но, увидев лицо Петра, погасил улыбку. Будто на замечая его присутствия, обратился к Андрею:

— Есть данные, что немцы уже проникли на окраину. — Капитан высыпал из ладони бусы на стол. Они защелкали, сталкиваясь друг с дружкой. По его лицу пробежала тень, на секунду он остановился. — Надо проверить и посмотреть, что там есть у них. К-кроме этого — установить связь с правым соседом. — Капитан всматривался в лицо Андрея, смутно выступавшее из тусклого освещения блиндажа. За спиной Андрея пошевелился Петр. — Ясно? — глухим голосом спросил капитан, перебирая на столе пальцами бусы.

— Так точно, товарищ капитан: всё проверить и установить связь с правым соседом, — ответил Андрей.

— С вами пойдет… — другим голосом, и уже не заикаясь, начал Батурин.

Перебивая его, из-за спины Андрея выступил Петр.

— Разрешите, товарищ капитан…

— …пойдет Чердынцев, — повышая голос, сказал Батурин.

— Товарищ капитан…

— Можете идти. — Но когда Петр повернулся вслед за Андреем уходить, капитан окликнул его: — Середа! — Петр остановился, снова поворачиваясь к нему. — Вы пойдете в другой раз.

Когда их шаги уже затихли за дверью блиндажа, Крутицкий с удивлением спросил:

— Почему вы отказали Середе?

Что-то вроде сожаления промелькнуло и тут же скрылось в глазах капитана, когда он поднял глаза на Крутицкого.

— Как вам объяснить… Здесь надо будет все посмотреть, точно сосчитать, ничего не пропустить. Вот когда надо будет… — Но так и не договорив, капитан Батурин стал ссыпать из ладони в карман бусы, склонив побледневшее лицо и слушая, как они стучат друг о дружку.


Отпустив Крутицкого, капитан Батурин достал из планшета, развернул на столе свою карту и долго рассматривал ее. Рубцов с Чердынцевым должны были вернуться из разведки к ночи, но и без этого он, по ряду признаков, уже не сомневался, что отныне город с его улицами и переулками, с площадями, парками, вокзалами, цехами заводов и с каждым в отдельности домом становится фронтом. Войска, которые стянулись к нему со всего юго-запада, оказывались в черте смертельной угрозы и, став на оборону, нуждались в каком-то внутреннем обновлении. Разумеется, со всех точек зрения правильнее всего было бы заменить их свежими формированиями, но, судя по всему, у высшего командования пока не было необходимых резервов. Между тем переправы через Волгу уже оказались под ударами немецкой авиации. Теперь должен будет прибавиться к этому артогонь.

Капитан прислушался к шуму, донесшемуся из-за двери блиндажа. Разговаривали два голоса: мужской и женский. Нахмурившись, капитан подумал, что, должно быть, опять ординарец Василий завел с кем-нибудь из девушек роты шашни. По, прислушиваясь, он определил, что мужской голос принадлежал не Василию. Со старательным и чрезмерно твердым выговором русских слов он настойчиво допытывался у кого-то за дверью блиндажа:

— Ты мне говоришь не всю правду. Почему?

— Не могу я туда вернуться, — возражал вздрагивающий женский голос.

— Какой же, Ляля, у тебя… — мужской голос за дверью помолчал… — неуживчивый характер.

— Хорошо, если вы так говорите, я вернусь! — прерываясь, выкрикнул женский голос, и легкие быстрые шаги стали удаляться от двери.

— Ляля! — крикнул вдогонку мужской голос.

Дверь в блиндаж открылась, и с рукой на перевязи вошел Тиунов. Полуоборачиваясь к двери, он покачал головой в мерлушковой шапке:

— Такая маленькая, и такое упрямство.

— Ты где это пропадал, Хачим? — спросил капитан. — Я тебя уже давно жду.

— В первом взводе Сердюков опять запил, сукин сын, — не отвечая на его вопрос, сказал Тиунов.

— Из-за Клавы? — Капитан сделал движение к телефону, но Тиунов предупредил его.

— Не спеши. Она, конечно, виновата, но какой же он джигит, если из-за женщины совсем голову потерял? Сперва она ему закружила, а теперь за старшину взялась. Пришлось Сердюкова хорошенько пристыдить. От него я на переправу пошел.

— Мало тебе раненой руки, Хачим. Сам под бомбежку лезешь.

— Не может же, капитан, рота вторую неделю на одних консервах и на перловке сидеть. Сколько на переправе овец, капитан! Со всей степи согнали. Без корма и от бомбежки они все равно будут погибать. Только прикажи, капитан, Крутицкому быстрее поворачивать свой курдюк, и чабаны с радостью сколько угодно баранов отдадут. Ба-раш-ков, капитан, — Тиунов поцокал языком.

3

После разговора с капитаном Крутицкий вернулся с КП к себе в землянку, где он жил один, не считая ординарца Степанова, топчан которого стоял за перегородкой. По мнению Крутицкого, старшине, ответственному за все хозяйство роты, обязательно надо было иметь свою отдельную землянку, где мог бы стоять и сейф со всеми документами, который Крутицкий возил с собой в повозке.

— Степанов! — позвал он ординарца.

Степанов, маленький, весь заросший мохнатой бородой, вышел из-за перегородки.

— Никто не приходил? — спросил его Крутицкий.

— Нет, — ответил Степанов. Он был молчалив и двигался совсем бесшумно.

— На, почисть, — снимая китель, подал ему Крутицкий.

Степанов вышел из землянки, плюнул на щетку и с ожесточением заелозил ею по кителю. Он считал желание старшины роты держать при себе ординарца блажью, а для себя это занятие постыдным. И в роте уже посмеивались над ним, пеняя в глаза, что он отсиживается под крылышком старшины от войны.

Думая об этом и все больше расстраиваясь, он достал из кармана кителя пачку папирос, которые курил старшина, и, взяв одну, закурил. Накурившись, вернулся в землянку, держа перед собой за концы плечиков китель.

— Опять брал папиросы? — потянув в себя воздух, спросил Крутицкий.

Не ответив, Степанов прошел за перегородку. «Нет, обязательно нужно его заменить. Заелся», — посмотрев ему вслед, подумал Крутицкий.

Обвязав шею полотенцем и сев к столу, он придвинул к себе зеркало на ножке и стал бриться. Намыливаясь щеточкой, рассматривал себя в зеркале, надувая то одну, то другую щеку. Побрившись и смочив лицо одеколоном, надел китель и написал в Арзамас жене письмо, а потом открыл сейф, достал из него бутылку, колбасу, продолговатые и круглые банки с консервами, раскладывая все это на столе. Окинув взглядом стол, подумал, что Клава, которая обещала вскоре к нему прийти, будет довольна. Она любила поесть. Вспомнив, он опять открыл сейф и достал из него лимон.

Он не сразу услышал, как легкие быстрые шаги прошелестели от порога, и обернулся, когда они уже остановились у него за спиной.

— Клавочка, вы? — Она стояла перед ним, смиренно опустив ресницы и теребя в пальцах стебелек полыни. — А я, признаться, уже грешил на вас, думая, что вы не придете.

— Глупости, — усаживаясь на ящик из-под консервов, она поправила на коленях складки юбки. — Откуда у вас такое воображение?

— Что вы будете кушать? — он придвинул к ней столик, наблюдая за тем, какое это произведет на нее впечатление.

— О! — только и сказала она и, не заставляя себя ждать, придвигаясь к столу, деловито зазвенела баночками, вилками и ножами. Ее полные руки мелькали над столом, открывая консервы, нарезывая колбасу, намазывая на хлеб масло. Крутицкий, наблюдая за нею сквозь облако табачного дыма и сбивая с папиросы ногтем пепел, говорил:

— Старшина, конечно, не командир роты, а без него тоже ни полшага. Боеприпасы подвезти — он, раненые — на его шее, кроме того, всю роту одень, обуй и три раза в день накорми.

— Да, — с полным ртом невнятно сказала Клава.

— Выпьемте, Клава, за любовь. — Крутицкий налил из бутылки в стаканы вино и поднял свой стакан: — Между прочим, это портвейн.

— За любовь? — задумчиво переспросила Клава. — За нее можно выпить.

Чуть сдвинув брови, она медленно выпила из стакана все вино и, достав платочек из рукава гимнастерки, тщательно вытерла им губы.

— Вот это по-фронтовому, — похвалил Крутицкий. Придвигаясь к ней, он положил ей руку на плечо.

— Фу, какой вы надушенный, — отодвигаясь от него, сказала Клава. — Не уважаю, когда мужчины душатся.

— Клава, — низким голосом сказал Крутицкий.

— Мне уже пора, — вставая, сказала Клава. Желтые искорки вспыхнули у нее в глазах. — Меня могут хватиться.

— Скажете, вас вызвал старшина для уточнения списка выбывших из состава роты.

— Рубцова и Середу я уже обратно в список внесла, — возразила Клава, — а здесь у нас пока, слава богу, еще никто не выбыл. Нет, я уже засиделась у вас. Как-нибудь в другой раз.


Она прибежала в свою землянку и упала на подушку, всем телом вздрагивая от разбиравшего ее смеха. Саша и Лиля, которая за время ее отсутствия уже успела вернуться в землянку, с недоумением смотрели на нее.

— Между прочим, портвейн, — поднимая от подушки голову, голосом Крутицкого сказала Клава.

— Ну, а сто было дальше? — нетерпеливо спросила Ляля.

Саша взглянула на нее и вспомнила: «Пообтешется». Лялины глазки сверкали, маленький ротик приоткрылся.

— Дальше я поела всю колбасу и тушенку и отчалила. — Клава опять упала на подушку вниз лицом. Но в ее смех вдруг вплелись слезы. Саша положила ей руку на плечо.

— Что с тобой, Клава?

— Воло-одька уже полгода молчит, — поворачивая к ней заплаканное лицо, протяжным голосом сказала Клава. — Он уже убитый или…

— Успокойся, Клава.

— Я его, подлеца, знаю… А я, дура, сохну.

— Сохнешь? — улыбаясь, переспросила Саша, обнимая ее за полные круглые плечи.

— Сохну, с ожесточением повторила Клава. — Тебе хорошо, Шурка, улыбаться, ты зашнурованная вся. Ходишь между мужиками и не обжигаешься.

Тень скользнула по лицу Саши, но она молча отошла от Клавы, взяла на столе гребешок и стала причесываться. Клава вскочила с постели и, пробежав по полу землянки, стала ласкаться к ней щекой.

— Не обижайся на меня, Шура. И не слушай ты меня, когда я бываю такая злая. Обиделась?

— Не за что мне на тебя, Клана, обижаться, — ответила Саша. Зажав в зубах шпильки, она собирала сзади волосы, перевязывая их бархатной черной тесемкой.

— Нет, я вижу…

Должно быть, из-за того, что шпильки все еще были плотно зажаты в зубах у Саши, ответ ее прозвучал совсем глухо и невнятно:

— Ничего ты, Клава, не видишь.

4

«Препровождаю вам, генерал-полковник, приказ фюрера, — писал главнокомандующий армейской группой немецких войск фельдмаршал Вейхс командующему 6-й армией генерал-полковнику Паулюсу. — От себя могу добавить, что ваши действия в главной квартире расцениваются весьма высоко, и укреплению этого мнения особенно способствовал выход ваших гренадеров к Волге. Войска нашей армии показывают в битве за Сталинград готовность к действиям, далеко превышающим обыкновенную меру, и выдающийся наступательный дух. Выражаю свою признательность и благодарность за эти чрезвычайные достижения.

Я полагаю, что после рассечения сталинградской группировки, столь успешно проведенной вами, вся ваша личная проницательность, генерал-полковник, как и действия ваших офицеров и солдат, будут направлены на изоляцию и уничтожение окруженных групп по частям.

Рекомендовал бы вам вновь довести до сведения войск секретное воззвание Сталина к своей армии и разъяснить им все более выясняющееся из новых сообщений экономическое значение Сталинграда, чтобы каждому солдату на фронте стало ясно, какое большое значение имеет для русских потеря этого пункта. Такое указание окажет подбадривающее действие на войска и разъяснит им значение того успеха, которого мы добиваемся и который нас вскоре ожидает».


Уже далеко за полночь Андрей, заставив ординарца Василия разбудить капитана Батурина и доложив ему о результатах разведки, вернулся в свою землянку. Петр лежал на своем месте вверх лицом, но не спал, поджидая его. На скрип двери он мгновенно сбросил с лежака на пол ноги:

— Ну?

— Когда запрягешь, тогда и будешь нукать, — охрипшим, чужим голосом сказал Андрей, бросая на стол пилотку, вывалянную в желтой глине и сером цементе. Но, встречаясь с устремленным на него взглядом Петра, смягчился. — Отрезали.

Вскакивая с лежака во весь рост, Петр схватил его руками за плечи, глядя ему в глаза:

— Ты что? Что ты мелешь своим языком?!

— А то, что не только наш полк отрезали от дивизии, но и наш батальон от полка, — круто выворачиваясь из его рук, почти крикнул ему в лицо Андрей.

5

В дичающих без людей садах Придонья дозревал виноград. За месяц, как бросили сады их хозяева, повырастал в междурядьях бурьян. Сорная повилика обвила лозы. Стлались по земле жирующие чубуки, сорванные со слег ветром. В устоявшейся под листвой тишине раздавалась лишь трескотня сорок, слетавшихся в сады клевать уже поспевающие гроздья.

Тимофей Тимофеевич все дни после эвакуации колхоза из хутора безвыходно сидел дома. Смотрел из окна, как хозяйничает сорочье на курчаво одетом листвой склоне. На исходе месяца разыгралась низовка. До слуха Тимофея Тимофеевича доходил сухой треск подпиравших кусты деревянных опор. Рушились опоры, разваливались на четыре стороны лозы, подвязанные к слегам. Гибли сады. Дон шумел внизу, как идущий по степи поезд. За день буря повалила на землю все окраинные, подветренные кусты старого сада и затихла. К утру улеглась вода в Дону. Тимофей Тимофеевич оделся и вышел.

В старый виноградный сад надо было проулком подниматься через весь хутор от нижних, припавших к воде дворов до верхних, теснимых сбегавшими со склона зелеными чашами. На всем этом пути только один раз чье-то лицо белым пятном прилипло к стеклу в окне дома, мимо которого проходил Тимофей Тимофеевич, мелькнули испуганные женские глаза. Ни одна собачонка не выкатилась из-под калиток под ноги. Запустением веяло из-за заборов. Разросшаяся во дворах дереза свешивалась через плетни.

Взобравшись на середину горы, Тимофей Тимофеевич оглянулся. За балкой, во дворах, стояли большие серые машины. Немецкие солдаты расселились не в верхнем, смыкавшемся с садами маленьком хуторе, а в большом, нижнем. В новом доме правления колхоза под оцинкованной крышей поместился комендант.

В задонском лесу осень уже рассеяла первые пожары. Посредине Дона ржавел Вербный остров. В это время в колхозе обычно заканчивали пахать зябь, из степи по склонам скатывался в хутор гул тракторов. Тимофей Тимофеевич всегда угадывал среди них трактор Андрея.

Еще больше ссутулился он, взбираясь к садам по склону. Из-под ног обрывались и скатывались вниз комочки сухой красной глины. Переулок, изламываясь, вползал на гору, вливаясь сразу за хутором в зеленую улицу-межу, разрезавшую надвое старый и молодой сады.

Он решил подняться сперва в молодой, посаженный на суглинистом склоне одиннадцать лет назад. С той весны разросся он. Раскинувшиеся на слегах кусты убегали в гору. Они уже смыкались вверху, затенив междурядья. Из листвы свешивались белые и черные гроздья «сибирькового», «пухляковского», «буланого» винограда.

За одиннадцать лет укрепились кусты на склоне. Многие из них Тимофей Тимофеевич высаживал сам. Осенью обрезал, прикапывал от морозов землей, а весной опять поднимал на сохи. Шагая междурядьем, он издали узнавал, где какой сорт.

С молодого сада уже шесть лет как снимали урожай, давили вино и, подержав в бочках, по воде отправляли в Ростов на завод.

Вспомнил он, как весной тридцатого года говорил ему на этом склоне самый первый председатель хуторского колхоза Павел Щербинин: «Еще будем, Тимофей Тимофеевич, с тобой пить вино с этого сада на свадьбе твоего Андрея».

Высовываясь из кустов, Тимофей Тимофеевич глянул под бугор, на опоясанные лентой Дона домики хутора, увидел расставленные по дворам меченные на бортах крестами машины и опять отступил в чащу. Заспешил, спускаясь по склону из молодого сада в старый.

На меже, рассекавшей сады, напился воды из родникового колодца. Вода, переполнявшая сруб, стекала по жестяному желобу и, звякая на камнях, катилась среди кустов к Дону. Даже теперь, осенью, зеленая трава не вяла вокруг.

Старый сад слился из бывших кулацких садов, отошедших в тридцатом году колхозу. Кусты здесь были шире, раскидистее, но озернялись уже не так густо. Было им по тридцать-сорок лет, и они уже начали дряхлеть.

Он вспомнил то утро, когда пришли забирать сад у раскулаченного Лущилина. Упал Лущилин на землю, обхватил руками куст «ладанного». «Не отдам!». Цеплялся за пашины пальцами, такими же коричневыми, искривленными, как корневища винограда.

Медленно спускаясь, Тимофей Тимофеевич проходил рядами бывшего лущилинского сада. С лета позагустел он без прорывки. Низовка много поломала сох, посрывала со слег чубуков. Гроздья лежали прямо в траве, одетые сизой дымкой.

В плетневой круглой сторожке нашел лопату и мочалу для подвязки. Лежали сбоку сторожки под навесом и припасенные для ремонта кустов сохи. Тимофей Тимофеевич сам заготавливал их на острове. С удивлением увидел, что кто-то взял из-под навеса десятка два самых хороших сошек. Кому бы они могли теперь понадобиться? И взяты были они аккуратно, высокий ворох так и остался лежать, как лежал раньше. Тимофей Тимофеевич надергал себе сошек из вороха.

Там, где ветер порушил кусты, он на месте поломанных сох стал закапывать новые. Забивал их в ямки поглубже, уминая вокруг землю ногами. Упавшие чубуки подвязывал к слегам мочалой. До полудня, спускаясь сверху вниз, заменил упавшие опоры в норном, крайнем, ряду и стал подниматься снизу вверх по второму ряду. Уже солнце вышло над островом на середину неба. Тимофею Тимофеевичу стало жарко, он опять сходил на межу к колодцу напиться. Заодно решил еще надергать из вороха сошек.

С тревожным удивлением убедился, что за это время кто-то еще раз побывал под навесом, где лежали сохи. И снова взял самые лучшие, не испортив вороха. Значит, кто-то находился в саду в одно время с ним.

И уже возвращаясь обратно, Тимофей Тимофеевич лицом к лицу столкнулся с этим человеком.

Положив на плечо опоры, Тимофей Тимофеевич спускался со склона, а тот поднимался ему навстречу от Дона. В руке у него тоже была лопата, он на нее опирался. Другой рукой волочил по земле соху.

— Все-таки сошлись наши тропки, Тимофей, а ты сулил, что никогда они больше не сойдутся, — останавливаясь и опираясь на лопату, первый заговорил он с Тимофеем Тимофеевичем дружелюбным тоном старого знакомого. Улыбался он так, что приподнималась только верхняя, поросшая сивыми усами губа, открывая белые крепкие зубы. По этой улыбке Тимофей Тимофеевич тут же безошибочно и признал, кто этот седой человек с горбатым носом, с цепкими молодыми глазами: бывший хозяин сада, Иван Савельевич Лущилин.

— Вернулся? — у Тимофея Тимофеевича сошки посыпались с плеча на землю.

Лущилин весело засмеялся, обнажив верхние зубы.

— А ты небось уже похоронил меня? Думаешь, с того света явился?

— Убег? — оправившись от первой растерянности и досадуя на себя за то, что обнаружил свою слабость перед ним, спросил Тимофей Тимофеевич.

— Зачем же? — искренне удивился Лущилин. — Я там на вольном поселении был. А началась война — и начал полегонечку оттуда подаваться. Самое время, думаю, притуляться к дому. Да и кое-какие старые счеты еще незакрытыми остались.

— Сейчас будем считаться или потом? — опираясь на лопату, спросил Тимофей Тимофеевич. Глубокое спокойствие овладело им после первой минуты растерянности. Здесь, в саду, он чувствовал себя в безопасности и мог внимательнее вглядеться в лицо стоящего перед ним Лущилина. Постарел, усы побило инеем, но еще живуч, глаза острые. Пальцы рук крепко вцепились в держак лопаты.

— Это мы завсегда успеем, — великодушно сказал Лущилин. — Походи еще. — Усы у него дрогнули, ноздри горбатого носа раздулись. — А сперва, как и полагается между хорошими знакомыми, мы еще должны с тобой поздоровкаться. Ну, целоваться не будем, а поручкаться можно. Здравствуй, Тимофей. — Он протянул руку.

— Ты же знаешь, что руки я тебе не дам, — покачал головой Тимофей Тимофеевич.

— А-а… — коротко произнес Лущилин. Глаза его блеснули. Но он сдержал себя. Только крепче сжал пальцами рукоять лопаты. — Все такой же гордый.

— Все такой же.

— Поглядим, на сколько твоей гордости хватит.

— Поглядим, — согласился Тимофей Тимофеевич.

— А за то, что мне сад сохранил, спасибо. Еще и новых кустов подсадил. За это спасибо тебе, Тимофей.

С любопытством Тимофей Тимофеевич смотрел на него.

— Ты что же, Иван, думаешь, для тебя мы тут старались?

— Это как знаешь. — Лущилин усмехнулся, поднимая губу. — А только так вышло, что твоими трудами мой сад уцелел. Я всегда говорил, что у тебя золотые руки. И получилось, поспел я в аккурат к урожаю. — Лущилин обвел взглядом кусты, все в крупных литых гроздьях.

— Опять будешь вино баркасами в город отправлять?

— Эти «буланые» кусты я сам посадил, а эти ты уже без меня, — не слушая его, продолжал Лущилин. — И колодец на старом месте остался. Я его своими руками выкопал.

— Брешешь, Иван, колодец тебе Чакан вырыл.

— Где он? — быстро спросил Лущилин.

— Далеко. У тебя с ним тоже счеты?

— Есть! — мотнул головой Лущилин. И впервые клокотавшая в нем ярость прорвалась наружу. — За то, чтоб меня раскулачили, он первый руку тянул.

— Весь хутор, Иван, против тебя тянул. Со всеми будешь считаться?

— Со всеми! — не в силах больше сдерживаться, закричал, заскреб пальцами гладкую рукоять лопаты Лущилин. — За каждый мой седой волос! За детей, которые от меня отказались.

Они стояли один против другого, каждый опираясь на свою лопату.

— До седых волос ты, Иван, дожил, сказал Тимофей Тимофеевич, — все мудровал, думал жизнь обмануть, а она теперь тебя снова обманула.

— Ну-у? — недоверчиво протянул Лущилин.

— Ты без памяти спешил сюда, к новым хозяевам, в надежде, что они уже дожидают тебя и сразу же введут в твои владения: вот твой дом, а вот, Иван Савельевич, сад…

— А чьи же?

— Держи! — Тимофей Тимофеевич оттопырил пальцами сбоку карман своей куртки. — Там на правлении они бумагу повесили. Почитай, кому теперь все поля и сады отходят.

— Кому же? — Что-то ляскнуло за ушами у Лущилина. Теперь Тимофей Тимофеевич с наслаждением всматривался в его лицо. Видел, как оно меняется.

— Государственной экономии. А нас туда в работники. Но только но-ихнему не сбудется, — добавил Тимофей Тимофеевич.

— Не сбудется? — переспросил Лущилин.

— Но и по-твоему не выйдет, Иван.

— А, значит, надеешься еще, — догадался Лущилин. — За Волгу, в пески, загнали, в Кавказские горы — и все тебе мало. — И, видя, что Тимофей Тимофеевич, поворачиваясь, уходит от него, предостерег вдогонку: — А в сад больше не ходи, тут без тебя поправят сошки. Надеяться — надейся, а в чужой сад не ходи, Тимофей…

Тимофей Тимофеевич уже не слышал ого. Скрылся в кустах, сомкнувших за ним свои лозы с густо нанизанными на них белыми а черными гроздьями.

6

В лагерь военнопленных прибыли наконец давно ожидаемые комендантом Ланге гости.

Еще с утра пленные почувствовали приближение какого-то события. Впервые их не разбудили в три часа утра топот и окрики солдат, не погнали, как обычно, на берег Дона. И утром по двору лагеря разнесся совсем не такой, как всегда запах. В дверях стояли солдаты, выдавая каждому по большому ломтю хлеба и по куску вареного мяса.

Потом на двух шкодовских машинах привезли из города парикмахеров. Испуганные люди в белых халатах — их похватали прямо в мастерских — озирались на одетых в черное солдат, на собак у будок. Пленные зигзагами построились к парикмахерам в очередь. Вспыхнули под солнцем лезвия бритв и ножниц.

Когда подошла очередь Павла, он вздрогнул, угадав в старике, который наизготовке растопырил в пальцах машинку, парикмахера из пристанционного павильона. Но старик так и не узнал в Павле своего постоянного клиента. Некоторое время он с сомнением взирал на косматую, похожую на куст степного курая голову Павла и, покосившись на охранника, решительно зажужжал машинкой. С чувством облегчения Павел заключил, что беспокоился он напрасно.

И после того как старик постриг его, он рискнул даже посмотреться в привезенное стариком круглое зеркало. Со стеклышка глянул вдруг на Павла совсем незнакомый человек. Лезвие бритвы, выскоблив все углы и впадины на его лице, сказало и всю правду о том, как он истощен, измучен.

С утра по шоссе из лагеря в город и из города в лагерь носились в клубах дыма мотоциклисты, осаживая машины у ворот, бежали в комендатуру. Сам Ланге несколько раз выходил за ворота взглянуть на булыжное шоссе, серой змеей убегавшее в город.

Но тот, кого ждут, чаще всего и сваливается как снег на голову. Выслушав в домике комендатуры успокоительный рапорт последнего мотоциклиста, Ланге бросил взгляд в окно и вдруг увидел катившуюся по шоссе к лагерю машину. По черепашьего цвета окраске и распростерто летящему над радиатором орлу он тотчас же узнал в ней машину командира 13-й танковой дивизии генерала фон де Шевелери, стоявшей в городе на ремонте. Выбегая из комендатуры, Ланге громовым голосом отдавал приказания строить во дворе пленных.

Замедляя ход, машина протяжно запела сиреной перед воротами лагеря. В ту же минуту половинки перепутанных проволокой ворот раскрылись. С невыключенной сиреной машина так и въехала в лагерь, останавливаясь посреди двора.

Тотчас же десятки рук — впереди всех руки Ланге — протянулись к ее дверцам и, раскрыв их, приняли и высадили на булыжник двора высокого старого человека в темно-сером генеральском мундире.

За первой машиной во двор вползла вторая, но поменьше и попроще. Она не так сияла никелем фар и ручек, и орел не простирал над ней своих крыльев.

Из нее вылезли, застревая в тесных дверцах, два тучных полковника в брюках с красными лампасами. Так не вязались эти лампасы со всем обликом одетых в немецкую форму полковников, что даже солдаты лагерной охраны стали обмениваться недвусмысленными замечаниями.

— Смотри, Рудольф, оперетта, — толкнул Шпуле локтем стоявшего рядом с ним товарища.

— Представление еще впереди, — медленно покачал крутолобой головой его товарищ.

Тот из полковников, который был и повыше и потучнее своего спутника, вылезал из машины дольше, появляясь, к немалому удовольствию солдат, сначала задней, а потом уже всей остальной частью тела.

— Из этой мышеловки, в случае чего, и выбраться не успеешь, — сказал он по-русски, с раздражением захлопнув дверцу машины.

— Да, — согласился его спутник, скользнув взглядом по машине.

Он вообще держался с меньшей уверенностью, чем другой полковник. Часто поглядывал в ту сторону, где виднелась в окружении черной свиты фигура генерала фон де Шевелери. В своем полковничьем темно-сером мундире выглядел скорее штатским. Выйдя из машины, стоял, озираясь и потирая руки.

— Сколько ни перебывал в лагерях, все они на один манер, — скользнув выпуклыми глазами по квадрату лагерного двора, проговорил первый полковник.

— Да, — и с этим согласился его спутник.

— В девятнадцатом году, эвакуируясь из Новороссийска, мне посчастливилось угодить в лагерь к башибузукам. Вот такие же скотские загоны, ни капли воды, и над головой лютое солнце. Вам, Одноралов, не доводилось пройти через это. Впрочем, на Кипре было еще похуже, — добавил он, задерживая взгляд на дощатых будках. — Без этих волкодавов, но с оттенком чисто британской цивилизации: голодная смерть и ни одного грубого слова, — громко продолжал он, не беспокоясь, что его могут услышать солдаты охраны.

Между тем и солдат, как видно, совсем не беспокоила опасность быть услышанными.

— Теперь, Рудольф, и нам прибавится возни, — говорил Шпуле.

Угрюмо наблюдавший за полковниками из-под крутого наката своего лба, Рудольф отозвался не сразу. Некоторое время он еще разглядывал лампасы.

— Интересно знать, где могли залежаться эти два чучела.

Полковнику Одноралову, который стоял к солдатам ближе, было слышно каждое их слово.

— Никак не могу привыкнуть к их наглости, — вполголоса сказал он спутнику.

— Вот когда сказывается, что вы все эти годы просидели в бухгалтерии под крылышком у советской власти. — На миг по отвисшим, сизым от утренней свежести щекам его спутника пробежала судорога, губы искривились. — На Монмартре, услаждая слух публики медными тарелками, я видывал и не таких хамов.

— Тише, — предупредил его Одноралов.

— Не выгонят. — Но голос его спутник понизил. — Отношения, основанные на взаимной выгоде, по-моему, прочнее всяких других. Да вот уже и зовут нас, — оборвал он, оглядываясь на генерала Шевелери. — Распинаться перед этим сбродом. Заранее можно сказать, какой здесь будет результат.

Но все-таки он не мешкая направился туда, где перед серой подковой построенных на булыжном плацу пленных рядом с комендантом лагеря Ланге стоял командир 13-й танковой дивизии генерал Шевелери.

За ним, неуверенно ступая по булыжной мостовой, как по льду, двинулся другой полковник в немецком мундире с русскими лампасами.


Тусклое солнце висело над четырехугольным загоном в осеннем небе. Ночью на толевые крыши бараков впервые выпал иней, теперь он таял. Построенные подковой пленные дрогли в своей одежде.

Чернели посредине загона мундиры гестапо, плотным кольцом окружая генерала Шевелери.

— А кто эти, с лампасами? — Никулин слегка подтолкнул Павла.

— Скоро узнаем, — ответил Павел.

Рядом с комендантом лагеря Ланге стояла среди немецких мундиров, сцепив впереди руки, Анна. Ветер загибал поля ее, кофейного цвета, шляпки.

— Вот бы кого я своими руками… — тихо сказал Никулин.

От мундиров отделился Ланге, останавливаясь перед строем пленных.

— Вам предоставляется случай, — громко сказал он по-немецки, — услышать казачьего полковника Елкина, соотечественника из числа русских патриотов… — Ланге оглянулся на Анну.

— Вам дана возможность услышать полковника из русских эмигрантов, — медленно перевела его слова Анна.

Странно и почти невыносимо Павлу было слышать в этом огороженном колючей проволокой четырехугольнике загона ее голос. Он видел, как немецкий генерал вскользь охватил ее взглядом. Анна ссутулила плечи.

— Положим, патриот и эмигрант — не одно и то же, — проворчал своему спутнику полковник Елкин. — Эта переводчица, должно быть, из фольксдойче?

— Вероятно, — неуверенно сказал Одноралов.

— Впрочем, — заметил Елкин, — эмигрант это и есть патриот… Э, да не все ли равно!

Он выступил на середину загона.

7

Давно, двадцать с лишним лет назад, у Елкина, тогда подъесаула, голос был молодой и звучный. Славился он умением произносить перед казаками речи. Впадая в азарт, мог даже преклонить колено «перед прахом предков», коснуться усами земли, «впитавшей казачью доблесть». Тогда на слушателей это действовало безотказно. Но за годы эмигрантства голос его заметно выцвел и свои навыки полкового оратора Елкин постепенно растерял. Об этом ли было думать, когда надо было зарабатывать на хлеб в эмигрантском оркестре.

Однако теперь, посреди этого четырехугольного загона, он вдруг вспомнил. Простер вперед белые руки:

— Вам вверяется судьба тихого Дона…

Судя по всему, генералу Шевелери это вступление понравилось. Он склонил голову набок. И на лица окружавших его немецких офицеров тоже сошло внимание.

Павел стоял во втором ряду. Из-за плеча Никулина ему хорошо была видна выступившая на середину двора тучная фигура полковника с казачьими лампасами. Под дебелым подбородком его кожа набегала складками, усы были зеленовато-бурого цвета, щеки обвисли.

Его спутник украдкой бросал взгляды на серых собак, сидевших, подняв уши, у ног охранников по углам загона. На Одноралове мундир морщился, хотя был он совсем новый. Всего месяц назад Одноралов получил его из цейхгауза в Дрездене. Правда, лампасы полковнику Одноралову пришлось нашивать самому. Почти двадцать три года ему не доводилось носить донских казачьих лампасов.

Солнце уже растопило весь иней на толевых крышах бараков, и вокруг лагеря заискрилась степь. Генерал Шевелери стал заглядывать себе под обшлаг на золотую решетку часов и перевел взгляд на дверь комендатуры, за которой, он знал, уже ждал его завтрак. Ланге ловил взгляды генерала и почти с ненавистью сверлил глазами тучную спину полковника Елкина, который только доходил до середины своей речи.

Почти четверть века полковник Елкин был лишен возможности блеснуть перед слушателями своим ораторским искусством. Теперь же мог говорить сколько угодно, и его обязаны были слушать. Перед ним, не шелохнувшись, стояла стена пленных. И к полковнику Елкину мало-помалу возвращался его дар. Чем дальше, тем громче раскатывался его голос по огороженному проволокой мощеному полю. Полковник Одноралов отступил за его спиной назад шага на три. Вокруг лагеря степь, оттаивая, окутывалась розовой дымкой. Елкин вытер платком потную шею. Желая найти кратчайший доступ к сердцам слушателей, выбирал слова попроще: «спокон веков», «ажник», «земля-кормилица». Вдруг сдернул с головы серую папаху и провел ею по глазам. Хорошо помнил, что двадцать три года назад так лучше всего удавалось завоевать симпатии казаков. Подействовать должно было и сейчас.

Над головами пленных вился пар. Справа от Павла стоял голубоглазый, лет двадцати, пленный с широкими костлявыми плечами. Боковым зрением Павел видел его недоуменное, с поднятыми бровями, лицо, худую, напряженно тянувшуюся из воротника рубахи шею. На губах левого соседа Павла все явственнее зарождалась усмешка. Павел знал, что до фронта он жил на Кубани, работал в колхозе комбайнером. Устремленные на русского полковника в немецком мундире глаза кубанца щурились. Исхудалые щеки западали глубже, и усмешка кривила губы. Когда Елкин стал вытирать глаза папахой, кубанец уже окончательно уверился, что этот полковник с красными лампасами, перед тем как прийти сюда, хватил лишку.

Степь, обнажившись, зарыжела вянущими травами. Генерал Шевелери полез в карман за трубкой и, не найдя ее, взглянул на своего адъютанта. Тот ринулся к машине и принес трубку, по Шевелери от него отмахнулся. Ланге метал отчаянные взгляды на дверь комендатуры: там все стыло. В ярости Ланге упирался глазами в багровую шею Елкину. Полковник вторично снял с головы папаху. Адъютант командира 13-й танковой дивизии генерала Шевелери приблизился к Одноралову, пошелкал перед его лицом по часам ногтем. Одноралов, виновато втянув голову в плечи, кашлянул за спиной Елкина.

— Велят заканчивать.

Елкин запнулся. Он и сам уже готовил венец своей речи, но внезапное вмешательство поставило ей запруду. Вспоминая, он стоял, раздвинув ноги и нагнув голову.

Но потом он все-таки сумел вознаградить себя за это минутное замешательство искусным ходом. Не напрямую, как делал в других лагерях, а в обход решил добиться желаемого результата. Во всех других лагерях под конец своих речей он призывал желающих вступить в НОА[5] казаков выйти вперед из строя. Теперь Елкин решил прибегнуть к обратному. Размашисто кинул себе на голову папаху.

— Намерения большинства из вас не вызывают сомнений. Но если найдутся и несогласные одиночки, их никто не будет принуждать, они могут выступить вперед из строя.

Он оглянулся на генерала Шевелери.

На минуту тишина поселилась в четырехугольном загоне. Взгляд Павла бежал по лицам, вглядываясь в них. Его сосед справа стоял, слегка покачнувшись вперед, оглаживая рукой книзу рубаху. Светлоусый кубанец, сощурив глаза, наклонил голову. От лица и шей Никулина отливала землистая бледность.

Оттолкнув Павла плечом, правый сосед первый сквозь шеренгу выступил из строя. За ним сразу же шагнул Никулин. Третьим, выжидающе наклонив вперед голову, — кубанец. Вслед за ними нестройно, вразброд, остальные.

Полковник Елкин даже попятился. Генерал Шевелери, оглядываясь, чего-то искал глазами.

По знаку Ланге охранники с собаками набросились на пленных.

8

— Теперь мы уже не на пятаке, а на двугривенном, — переговаривались между собой солдаты в роте капитана Батурина.

Та невидимая, но вполне реальная линия, куда мог достигать прицельный огонь противника, давно уже проходила через землянку Андрея и Петра. Со временем они почти привыкли к ударам мин, рвавшихся позади них с пустым, лопающимся звуком, к шрапнельным налетам, осыпающим кровлю землянки, как крупным градом.

Для того чтобы сходить за обедом с котелком на кухню и вернуться в землянку, нужно было пробежать или переползти через зону огня на виду окопавшихся за балкой в развалинах здания немцев. Кухня приютилась у самого берега Волги за гребешком обрыва. Батурин приказал, чтобы за едой ходили только в предрассветные сумерки и с наступлением темноты. В остальное время должны были довольствоваться сухим пайком. Но вскоре нашлись охотники, которые научились угадывать промежутки между разрывами мин. Улучив такой момент, они переваливали через гребешок. Первому удалось это сделать Петру.

— Жируешь, — неодобрительно говорил Андрей.

— Почему я на флот не пошел? — спрашивал у него Петр. — Тут мы, как в яме, — положив руки на плечи Андрею и глядя на него сверху вниз, он почти кричал, — или в мышеловке! Молчишь?

Андрей осторожно высвобождал свои плечи из его рук. Он не спорил с Петром, но и не мог его понять. Сам Андрей все время, пока рота отступала от румынской границы, чувствовал себя неуверенно, потому что не знал, когда прекратится отступление и что будет со всеми завтра. Теперь же он, по крайней мере, почувствовал, что не только их рота, но и батальон, полк и вся дивизия не на день, как это было в других местах, окапывается на пятачке. С трех сторон был противник, позади — река. Капитан Батурин сказал, что дальше отступать некуда.

Сообразно с этим и надо было устраивать свою жизнь. Еще натаскать с берега бревен, уложить их на кровлю землянки и потолще нагрести на все волжского песка, гравия. Глубже отрыть окоп на западном склоне балки, обложив его мешками с песком. Если окоп теперь уже становится для них не временным, то и отношения к себе он заслуживает иного. Отец приучал Андрея нести в дом каждую гайку, каждый поднятый на дороге гвоздь. С восьми лет Андрей знал свои обязанности по дому — почистить коровник, убрать двор, на ночь накосить корове резаком травы целую наволочку из-под материной перины.


Горел на левобережье подоженный немецкой авиацией лес. Раздували его волной повалившие из Северного Казахстана ветры. Ночами, когда глохла перестрелка, они сквозили в желобах водосточных труб, гудели в стальной арматуре разбитых зданий, теребили лохмотья обугленной жести.

Перед рассветом сменившийся из сторожевого охранения Андрей разбудил Петра.

— На все сборы дается тебе пять минут.

— Атака? — приподняв сонную голову, спросил Петр. Спал он в гимнастерке, в брюках, как все в роте. — Чья?

— Наша.

— Да ну-у! — не поверил Петр.

Он явно оживился. Взял с собой к автомату запасные диски, пристегнул к ремню трофейный плоский штык в кожаных ножнах.

— Сними, — с сомнением оглядев его, посоветовал Андрей. — Нам до развалин надо будет все время ползти по камням. Загремит.

Выйдя из землянки, они по глубокой траншее, не пригибаясь, двинулись за другими бойцами взвода наверх. Каждый видел перед собой только чью-нибудь спину. Наверху прошелестела команда:

— Ложись!

Но все услышали ее и, припав к земле, поползли к смутно выступающей впереди груде строений. Камни мостовой были влажными от росы, под ладонями проскальзывали кустики проросшей сквозь булыжник травы.

Проползли к проволоке. Саперы уже прогрызли в ней проходы.

Громкая команда взметнула всех с земли:

— В атаку!


Утро застало роту в стенах многоэтажного дома, из которого рота выбила немцев. Еще свежи были следы скоротечного ночного боя. На брустверах окопов, на выщербленных осколками и пулями каменных ступенях дома лежали мертвые немецкие солдаты в серых куртках. Но еще не весь дом был очищен. В правом крыле, в угловой комнате пятого этажа, оставалась группа отрезанных от земли солдат. Оттуда, из окна, пулемет время от времени давал о себе знать короткими очередями, сковывая роту, мешая ей с ходу перейти в новую атаку, чтобы выбить противника из другого такого же дома, стоявшего за балкой рядом с первым.

Капитан Батурин послал было на пятый этаж по лестнице штурмовую группу из пяти бойцов, но, потеряв двух человек, она вернулась. С лестничной площадки пятого этажа держал под обстрелом лестницу другой пулемет.

— Так они нам могут всю роту перестрелять, — заглядывая Батурину в глаза, сказал Тиунов.

— Сейчас должен прийти Середа, — выглянув из окна первого этажа на верхний угол здания, ответил капитан и тут же проворно нырнул за выступ стены. Пуля щелкнула в облицовку окна, осыпав его красной пылью. На крыше соседнего дома сидел снайпер. Ствол его винтовки торчал из-за кирпичной трубы.

— Тебя не зацепило, капитан? — с беспокойством спросил Тиунов.

— Нет. — Батурин провел ладонью по щеке. Вошел Петр Середа. Капитан Батурин подвел его к окну, указывая на верхний угол дома.

— Как, по-вашему, Середа, можно будет этот пулемет снять?

— Только не с земли, — Петр покачал головой. — Пулеметчик там, как в бункере.

— Я же говорил тебе, Хачим, что они туда в ведрах на веревках не шашлык поднимают. — Капитан Батурин с яростью оглянулся на Тиунова.

Хачим виновато кашлянул.

— Но можно его пощупать гранатами, — быстро сказал Петр, — если снизу…

Капитан Батурин догадливо подхватил:

— От балкона к балкону но выступам в стене. — Но тут же он решительно заявил: — По это невозможно.

— Как я понимаю, — сверху вниз глядя на капитана суровыми глазами, сказал Петр, — этот пулемет не дает нашей роте…

— Пересечь балку и выйти и соседнему дому, — быстро досказал капитан Батурин. Да.

По лицу Петра пошли белые пятна, и он, быстро взглядывая наверх, на угол пятого этажа, и снова опуская глаза к Батурину, почти беззвучно спросил:

— Разрешите выполнять приказание?

Капитан встретился с его взглядом. Давно не стриженный русый чуб Петра уже отрос, выбиваясь из-под пилотки.

— Выполняйте, — коротко сказал капитан.


Как только Петр двинулся по асфальтовой дорожке направо, вдоль стены, из соседнего дома тотчас же застучали выстрелы. Но капитан Батурин увидел, что тут же Петр и завернул за крыло дома.

Перейдя к другому окну в своем КП на первом этаже, увидел Батурин и то, как Петр, поставив ногу на кирпичный выступ под балконом второго этажа и закинув голову, смотрит вверх. Сняв и аккуратно положив у стены стеганку, он перевесил автомат за спину. Потом коротко оглянулся и, цепляясь руками и ногами за выступы в стене, короткими сильными движении ми стал подтягиваться кверху.

Длинная фигура его в выгоревших на солнце гимнастерке и брюках распласталась на красной кирпичной стене дома.

Увидел ее и Андрей, который давно лежал у подошвы дома в ожидании сигнала к новой атаке. Она откладывалась из-за того, что огонь немецкого пулемета из бункера на пятом этаже не позволял их взводу головы поднять. С той самой минуты, как только Петр начал подтягиваться от балкона к балкону на руках, Андрей уже не сводил с него глаз.

Когда Петр уже миновал третий этаж, из окна соседнего дома ударил миномет. Хорошо видно было, как рвануло Петра в сторону, но он все-таки удержался и, не останавливаясь, еще быстрее полез по стене наверх. Он спешил вплотную приблизиться к пятому этажу, чтобы немецкие минометчики прекратили огонь из опасения поразить своих в угловой комнате.

По крыше дома за коньком от трубы к трубе переползал немецкий снайпер. Добежав до трубы, он положил дуло винтовки на ребро крыши прямо против стены, по которой лез Петр. Капитан Батурин поднял с пола на подоконник ручной пулемет и приготовился дать очередь.

Но его опередили. Всего на секунду снайпер высунул из-за конька крыши пол-лица, высматривая на стене цель, но этого оказалось достаточно, чтобы из-под стены дома, под которым лежал Андрей, вспыхнул дымок. Снайпер поднялся из-за конька во весь рост и, кособоко хватаясь руками за трубу, пошел по крыше. У края крыши он на мгновение остановился, балансируя руками, и отвесно, как с берега в воду, нырнул вниз.

Капитан Батурин видел, как Петр, поравнявшись с угловой комнатой на пятом этаже, взмахнул рукой — кинул в окно гранату. По всему дому раскатился гул. Взявшись одной рукой за выступ, а другой скользя по стене, Петр пододвигал ногу к подоконнику и, отрываясь от стены, на секунду Оставшись без всякой опоры, прыгнул на подоконник.

Вслед за новым разрывом гранаты прострочил пулемет. Внизу рота поднялась с земли и бросилась в атаку.


По разбитым ступеням лестницы Андрей взбежал на пятый этаж. Петр лежал на лестничной площадке ногами в угловую комнату пятого этажа. Гимнастерка у него на груди быстро намокала кровью.

Андрей перевернул его на спину, поднял. Голова Петра, с крепко зажмуренными глазами, с кустиком отросшего чуба, свесилась с его рук. Вслепую нащупывая ногой разбитые ступени, Андрей начал медленно спускаться по лестнице.

9

Все больше прибывало раненых. В офицерском училище капитана Батурина учили, исходя из опыта прошлого, арифметике смертей на войне. По этой арифметике пропорция раненых к убитым определялась как три к одному. Но эта война и тут сломала привычный порядок. Каждый день появлялись новые орудия истребления, сегодня действовали одни, а уже завтра вводились в бой другие. Соотношение раненых к убитым стало определяться когда как. Теперь уже а роте Ватурина на каждого убитого было ранено по пять человек.

Вскоре в подвале дома, куда сносили раненых, Ляля и другие санитарки уже не управлялись ухаживать за ними, и капитан Батурин послал к ним на помощь свою телефонистку Сашу Волошину. Под низкими сводами клубился полумрак. Мигали язычки коптилок, бросая на пол и стены текучий полусвет. Испарения от промокших кровью повязок сплетались в один удушливо сладкий запах. В сумерках подвала глаза раненых блестели горячечным блеском. Когда в верхние этажи ударял снаряд, по всему зданию проходила судорога. В такие мгновения ранеными вдруг овладевал страх быть заживо похороненными под обломками. Они начинали метаться, все сразу ползти к выходу.

— Сестрица!

— А-а-а-а-а-а…

— В окопы, братцы, придушит тут.

— Где командиры? Забыли нас!!

— Куда? — Саша Волошина заступала узкий проход. Голос ее едва пробивался сквозь гул их голосов. — Это же стальные балки. — Она дотрагивалась до железобетонных опор. — А ночью вас всех погрузят на паром и перевезут через Волгу на тот берег. Будете гам лежать в госпитале в лесу, в тишине.

Капитан Батурин, спускаясь в подвал и услышав ее голос, задержался на ступеньке лестницы. В конусе желтого света он увидел ее тонкую фигуру среди окровавленных тел, забивших проход, и почему-то она показалась ему совсем девочкой. Приподняв перебинтованные головы, раненые слушали ее, мерцая глазами. Их выступающие из полумрака лица были так доверчиво-внимательны, что капитан Батурин, боясь помешать, стал осторожно подниматься по ступенькам лестницы обратно. Уже на верхней ступеньке он прижался спиной к стене, пропуская в подвал Андрея, который нес на руках Петра. Голова его безжизненно свешивалась с рук Андрея.

Капитан Батурин увидел, как Саша Волошина, на полуслове оставив остальных раненых, бросилась снизу по лестнице навстречу Андрею.

10

Тимофею Тимофеевичу приснилось перед рассветом, что он с маленьким Андрюшкой плывет на лодке по Дону. Встав в лодке во весь рост, Тимофей Тимофеевич стреляет из ружья в пролетающую над ними дикую утку. Она тяжело шлепается в воду, и Андрюшка, перегнувшись через борт, загорелыми ручонками втаскивает ее в лодку.

Проснувшись, Тимофей Тимофеевич еще долго продолжал в мыслях видеть Андрея то совсем маленьким, когда он на толстых, кривых ножках с хворостинкой гонялся по двору за петухом, то в коротких штанишках с помочами, то уже с темным пушком на губе.

И так живо проходили перед его глазами все эти картины, что Тимофей Тимофеевич в особенном расположении духа встал с постели и подошел к окну.

Но, глянув в окно, он увидел через улицу на площади возле станичного клуба солдата с примкнутым к винтовке плоским штыком и сразу все вспомнил. И сразу же то настроение, с которым он только что проснулся, безвозвратно исчезло.

Хутор лежал за окном, с детства знакомый каждым проулком, каждым листочком на ветках росших вдоль улицы пирамидальных тополей, — и все же был он теперь каким-то чужим, непохожим на себя.

Так же медленно и тяжело ворочался внизу, под яром, Дон, а посредине его, как всегда в начале осени, костром начинал полыхать лес на острове, но жизнь неузнаваемо изменилась. А скорее, она стала похожа на странный и неправдоподобный сон. Будто крепкая и густая сетка окутала ее. Все сразу так перевернулось, что начинало казаться — и Дон однажды взбунтуется и погонит мутную волну вспять от низовьев.

В новом кирпичном здании клуба, где раньше старшеклассники по воскресеньям всегда ставили спектакли, теперь вделаны в окна решетки, и за ними сидят: учитель Болотский, у которого учился в школе Андрей, фельдшер Анисимов и совсем уже старый агроном колхоза Сухарев. Их перед расстрелом за связи с романовскими партизанами поочередно караулят в паре с немецким солдатом первый хуторской вор и беспробудный пьяница Арьков вместе со своим таким же братом. Верховодит над ними Гришка Суслов, поставленный немцами в хуторе атаманом.

Ходит Гришка Суслов в шароварах с лампасами, хотя никакой он не казак, а хожалой бабенки подзаборный сын. Носит он на ремешке на кисти руки плетку с проволокой на конце, сбивая ею по дороге листья с лопухов. Но к Тимофею Тимофеевичу он подходит пока не с плеткой.

Все знают, что на деле старшим в хуторе не Гришка Суслов, который велит называть себя господином атаманом, а обер-лейтенант Зельц, который разместился со своей комендатурой в двухэтажном каменном здании правления колхоза, а сам со своей овчаркой живет в бывшем сиротском доме. Сирот немецкие солдаты повыбрасывали из дома на улицу, и сердобольные люди разобрали их по рукам. Около комендатуры и около квартиры коменданта всегда дежурят солдаты в касках и с автоматами, а серая овчарка всегда — и в комендатуре и дома — безотлучно находится при нем.

Когда Зельц едет на тачанке по станице, овчарка тоже сидит рядом с ним на кожаных подушках, подняв волчьи уши. Люди, завидев комендантскую тачанку, бегут в калитки.

Молодых ребят и девчат из хутора отгоняют по субботам на станцию Шахты и оттуда в товарных вагонах с пломбами отправляют в Германию. Квартирующие в хуторе немецкие солдаты только и знают что шныряют по дворам, стреляют кур и режут свиней. И сказать поперек ничего нельзя, потому что у них для разговора с местными жителями есть всего три слова: «шайзе»[6], «век» и «капут». Прасковья, которая хотела не дать солдату последнюю курицу, получила от него сапогом пинок в живот. Так и ходит теперь, обхватив живот руками, не может разогнуться.

Тимофей Тимофеевич смотрел на пустынный хутор, на знакомые и неузнаваемо изменившиеся улицы и проулки хутора, и мысли все об одном и том же клубились у него в голове.

Давно уже ржавой лебедой порос весь двор. В саду, под вишнями, стояли взломанные и разграбленные солдатами ульи без пчел. Желтели, как старая кость, стволы деревьев, обглоданные привязанными к ним лошадьми.

Плетень упал, ветер разметал копну сена, валялась сорванная с петель половинка ворот. И не было никакого желания за что-нибудь взяться, исправить, починить.

Впервые вдруг почувствовал Тимофей Тимофеевич себя стариком. А ведь всего полгода назад, приезжая на мельницу, без чужой помощи подхватывал с подводы и нес на себе шестипудовый чувал с зерном.

Выйдя за ворота, он увидел шедшего по улице Гришку Суслова с плеткой, висевшей на хлястике на руке. Шел он зигзагами, навеселе, раскачиваясь на тонких ногах, обутых в немецкие сапоги с ушками, и, как обычно, сбивая концом плетки листья с придорожных лопухов.

Тимофей Тимофеевич, поворачиваясь, хотел скрыться у себя во дворе, но Гришка уже заметил его.

— Уже, Тимофей, и не здоровкаешься со своим начальством, загордел.

Тимофей Тимофеевич задержался в калитке вполоборота к нему.

— Ну как, надумал? — останавливаясь перед ним и закладывая руки в карманы шаровар с лампасами, спросил Гришка.

Тимофей Тимофеевич молчал, боясь поднять от земли глаза, чтобы они не выдали его.

— Гляди, даю до воскресенья последний срок. — Гришка помахал перед его лицом плеткой с махром и пошел дальше сбивать ею лопухи, раскачиваясь на тонких ногах.

Тимофей Тимофеевич смотрел ему в спину; и мысли, обгоняя друг дружку, быстрее прежнего заклубились у него в голове, так что он и сам уже ничего в них не понимал… Тополя все так же стоят над хутором, как в серебре, которое уже начало желтеть и осыпаться на землю. Комендант Зельц ездит в тачанке с собакой, похожей на волка… Гришка Суслов нацепил казачьи лампасы и требует от Тимофея Тимофеевича, чтобы он пошел в помощники к нему, хуторскому атаману… А под яром все так же ворочается, как большая белуга, Дон.

11

С того дня, как за Анной стала заезжать по утрам машина из лагеря, она почувствовала, как переменились к ней все в доме и но дворе. Один были с ней подчеркнуто вежливы, но, здороваясь, спешили проскользнуть мимо.

Другие смотрели на нее недоверчивыми глазами, будто не соглашаясь с тем, что это и есть та самая Анна, которую они знали еще с, той поры, когда мать впервые вынесла ее во двор в кружевном одеяльце. Третьи откровенно выражали ей свое презрение.

Проходя мимо водопроводной колонки, Анна слышала, как женщины, судачившие между собой, умолкали. Дворник Степанович остановил ее как-то в воротах.

— Что же это, Анна Петровна? (Раньше он всегда называл ее Аннушкой.) Ну, с Талки такой и спрос, а как же ты?

Он смотрел на нее укоризненным, высветленным старостью взором и задумчиво теребил спутавшуюся бородку.

Зато ж и торжествовала теперь та самая Талка, о которой он говорил, — толстая бабенка с соломенного цвета волосами и хлопьями краски на ресницах. Ее, собственно, звали Натальей, но Тала, по ее мнению, звучало более шикарно. Ее поддерживала в этом мнении мать, маленькая и черная, как галка, неизменно вступавшаяся за дочь перед женщинами. Женщины говорили ей, что Талка и раньше была беспутной, а теперь совсем потеряла совесть, на что мать отвечала, что это они из зависти. Ее Талочка — женщина красивая, она, если бы только хотела, и до войны могла стать женой генерала.

Красивой Талку нельзя было назвать, даже имелся у нее один изъян — она заметно косила. Но, может быть, это и привлекало к ней ухажеров. Ни до войны, ни теперь она не испытывала в них недостатка.

До войны долго ходил к ней аптекарь, и мать торговала на рынке лекарствами. Поело того как жена аптекаря побила в их квартире стекла, стал ходить к Талке старик армянин, официант из привокзального ресторана. Ходил он только по субботам, а в остальные дни не препятствовал Талке водить к себе других мужчин. Это были временные, они проходили через ее руки, как мелкая рыбешка сквозь редкий бредень.

Но после того как она добыла себе нехорошую болезнь и заразила ею армянина, он ходить к ней перестал и, по слухам, вскоре умер. Почти полгода Талка пробыла в вендиспансере, выписалась оттуда похудевшей, но глаз ее косил все так же зазывающе, и ухажеры снова стали появляться в ее квартире с обитой красным плюшем мебелью.

В дни, когда фронт приближался к городу, она сменила своих штатских ухажеров на военных. У них были деньги, они получали пайки, ездили на машинах и находились вдалеке от своих жен, а значит, испытывали мужской голод.

Развернулась же она, когда в город пришли немцы. Талка сразу же решила придать себе больше цены. Она уже не опускалась до того, чтобы вступать в знакомство с низшими чинами. Из того, как был узаконен в германской армии разврат, она сделала свой вывод. Чинами ниже полковничьего стала явно пренебрегать. Однажды даже поселился у нее на две недели генерал, правда цивильный, но это было неважно. Гораздо важнее было, что в это время к ней прикрепили машину, и адъютант генерала, которому Талка по возможности тоже не отказывала, завалил ее квартиру всякой снедью. По словам матери Талки, дочь ее теперь не носила ничего «нашего». При этом мать поджимала в нитку бескровные губы. Несмотря на то что покушать Талкина мать любила, она оставалась хилой и какой-то расхлябанной старушкой. Может быть, поэтому и была так мстительна. Когда пришли немцы, соседи старались поддерживать с ней хотя бы видимость хороших отношений. На деле же не было в доме человека, который не относился бы к ней и к ее дочери с отвращением. Это не была ненависть. Это было презрение к чему-то такому, на что не распространяется даже ненависть.

Еще девочкой Анна видела, как относятся к Уткиным все в доме, и постепенно тоже научилась смотреть на них глазами взрослых. Впрочем, и тогда от глаз Анны не могло укрыться, как живет эта семья: спекулирует на толчке, пьет и гуляет неизвестно на какие деньги.

Когда же она повзрослела и все поняла, ее отвращение усилилось. Жили Луговые в одном подъезде с Уткиными, и если Анне случалось встречаться с Талкой на лестнице, она спешила пробежать мимо. Однажды, сбегая вниз по ступенькам, Анна слышала, как Талка презрительно бросила ей вдогонку:

— Все вы чистенькие до первого кобеля.

И вот теперь Талка могла торжествовать. Она и раньше во дворе при встречах с людьми не опускала глаз, а теперь могла смело уставлять свой взор навстречу каждому. Не одна она в доме путалась с немецкими офицерами. Нашлась и еще, притом из тех, которые корчили из себя недотрог, а на поверку оказались ничуть не лучше ее. Даже похуже, потому что она, по крайней мере, никого из себя не корчила. Спала с чужими мужчинами и никогда этого не скрывала. Жила на их иждивении и не делала из этого секрета.

Она и раньше не верила в добропорядочность этих недотрог и теперь счастлива была убедиться в своей правоте. Теперь Талка, встречаясь на лестнице с Анной, дружески подмигивала ей своим зелено-карим глазом.

Но однажды, не выдержав, она преградила ей путь на ступеньках и, улыбаясь, спросила:

— А этот, который заезжает за тобой на машине, видно, важный гусь, а? Где ты его подцепила?

Заезжал за Анной по утрам комендант лагеря Ланге.

Слегка отстранив Талку плечом, Анна боком протиснулась между стеной и ею и проскользнула вниз. Этого Талка не могла ей простить. Оказывается, недотрога и в новом своем положении хочет выглядеть чистенькой. Значит, надо сбить с нее форс. В следующий раз Талка, заступив Анне дорогу, заговорила с ней уже с открытой фамильярностью:

— А с тем квартирантом ты тоже жила? Что же это он уехал, а новые туфли тебе так и не купил? — говорила она, наглухо загородив Анне путь своими широкими бедрами. — Или ты, дурочка, задарма с ним спала?

Пришлось Анне вернуться по лестнице в свою квартиру. С того дня взбешенная Талка стала преследовать ее с еще большей настойчивостью. Она не могла простить Анне, что та не хочет стать с ней на равную ногу. Теперь уже Талка затрагивала Анну не только на лестнице, но и во дворе, выбирая моменты, когда присутствовали при этом посторонние. Она всячески стремилась подчеркнуть, что они ягодки одного поля.

Но, к своему изумлению, она натолкнулась на сопротивление, которого не ожидала. В сущности, это нельзя было назвать сопротивлением. Анна попросту не отвечала Талке, и все ее ухищрения вывести недотрогу из равновесия пропадали впустую. Казалось, Анна совсем их не замечала. Со временем она даже научилась не краснеть, услышав брошенное ей Талкой вдогонку слово. Это-то больше всего и выводило из себя Талку. Недотрога, оказывается, обладала железным упорством. Талка была обескуражена. На месте Анны она бросилась бы в драку или пошла бы на мировую.

В конце концов ей надоело вести эту войну, которая до сих пор не принесла успеха и только отнимала у нее время. А жизнь, развернувшаяся перед Талкой, сулила ей немало. Надо было только суметь воспользоваться этим.

12

В роту нагрянуло высокое начальство, и капитан Батурин нервничал.

Вместе с таким начальством обычно приезжало большое число штабных офицеров, адъютантов и других сопровождающих лиц. Они начинали кучей ходить по рубежу, привлекая огонь противника. Для капитана Батурина было как нож острый состояние раздвоенности, когда он не знал, управлять ли ему ротой, или заботиться о безопасности гостей.

С командующим армией и его адъютантом приехали член военного совета армии, незнакомый капитану маленького роста генерал и новый комбат майор Скворцов. По ходу сообщения, извилисто прорытому в земле вдоль и наискось балки, они поднялись к подножию дома, занятого недавно ротой. Во время этого восхождения по крутизне правобережья маленький генерал с трудом поспевал за всеми на своих коротких ногах. Он снял с головы фуражку и поминутно вытирал платком бритый череп. Как только бритоголовый генерал отдышался и огляделся вокруг, он выкатил глаза и хлопнул себя ладонями по бедрам:

— Елки точеные, та самая балка! Здесь в девятнадцатом моя батарея стояла.

На его слова не обратили внимания. Лишь адъютант командующего армией из вежливости повернул к нему лицо.

— Что ж, пройдем дальше, — сказал командующий члену военного совета. Тот в знак согласия наклонил свою крупную голову с гривой седеющих волос — Только не всей свадьбой, — быстро добавил командующий, заметив движение бритоголового генерала. — Лучше разделиться.

Капитан Батурин сразу понял, что генерал был среди них случайным человеком.

По ответвлению центрального хода сообщения, прорытого вдоль стены дома, командующий направился в первый взвод.

— Нет, оставайтесь на ка-пе роты, — предупредил он капитана Батурина, который хотел сопровождать его. — Здесь вы нужнее. Пусть со мной пойдет… — Взгляд его упал на Крутицкого. — Например, ваш старшина роты. В остальном я как-нибудь сам разберусь.

Конечно, это был непорядок, чтобы командующего сопровождал всего-навсего старшина, но начальству было виднее. В конце концов, в чем в чем, а в благоразумии Крутицкого капитан Батурин был уверен. И этого благоразумия у него должно будет хватить, чтобы не повести командующего туда, где ему может угрожать опасность.

Довольный поручением, Крутицкий медленно поплыл впереди командующего по ходу сообщения в своем новом кителе. Проводив их глазами, капитан подумал, что по осанке старшина, пожалуй, на генерала больше похож.

Член военного совета с Тиуновым свернули, разговаривая, в правый отросток хода к расположению второго взвода. Белое дно мерлушковой шапки Тиунова заколыхалось в извилинах хода. Капитан Батурин ни на минуту не усомнился бы, что Хачим сделает все, как нужно.

Оставалось найти провожатого для бритоголового генерала. Но тот сам вывел капитана из затруднения.

— В наше время умели обходиться без свиты, — сказал он с явной обидой в голосе, боком втискивая свое квадратное тело в отросток хода. И пошел по отростку наискось через балку в третий взвод, то и дело обтирая влажный череп большим платком в лиловых горошках.

В последнюю минуту командующий приказал и майору Скворцову остаться вместе с капитаном Батуриным на КП роты, поддерживая по телефону связь со вторым батальоном, который готовился к штурму занятой накануне ночью противником водонапорной башни.

— Что ж, начальству всегда виднее, — доставая и протягивая капитану Батурину раскрытый портсигар, сказал майор Скворцов. — «Беломор» курите?

— Всякие курю, — взяв папиросу, ответил капитан.

— А я привык только «Беломор». — И, спрятав портсигар в карман, майор замолк, ни во что не вмешиваясь, наблюдая, как капитан разговаривает по телефону, рассылает связных, отчитывает командира артбатареи, который во время вчерашней атаки запоздал перенести огонь в глубину немецкой обороны. Лишь один раз, нарушив молчание, майор посоветовал: — А вы не нервничайте. Начальство приедет и уедет. Делайте свое дело.

На миг капитан Батурин встретился с его взглядом и подумал, что с ним, должно быть, немало придется послужить, и эта мысль не была ему неприятна.

Вскоре вернулся из третьего взвода бритоголовый генерал и, хлопая себя ладонями по бедрам, стал рассказывать, как — елки точеные! — встретил он в окопах своего односума, воевавшего в его бригаде под Царицыном в девятнадцатом году.

— Я там вместе с товарищем Сталиным… Один раз он мне такой нагоняй всыпал, — радостно отдуваясь, сказал бритоголовый генерал.

Рассеянно слушая его, капитан с тревогой думал, как бы не опростоволосился в первом взводе Сердюков. Он вспомнил слова Тиунова о пьянстве Сердюкова и уже раскаивался, что допустил пойти с командующим Крутицкому, а не пошел сам.

Но в это время прибежал связной с сообщением от командира третьего взвода, откуда только что вернулся бритоголовый генерал. Судя по всему, сказал связной, противник на их участке с минуты на минуту должен начать контратаку, и командир взвода ждет приказаний капитана Батурина.

— Какие могут быть приказания, — сердито вмешался бритоголовый генерал. — Я же сказал вашему комвзвода: огоньком их надо встретить, огоньком.

Но связной остался неподвижно стоять перед капитаном Батуриным, опустив руки.

— Чего же ты ждешь? — с недоброй ласковостью в голосе спросил генерал. — Я, кажется, ясно…

Капитан Батурин сдержанно перебил его:

— У нас, товарищ генерал-майор, все приказания передаются через командира роты.

— Гм… — побагровев, бритоголовый генерал, как судак, раза два глотнул воздух раскрытым ртом, но, ничего не сказав, стал усердно вытирать платком вспотевшее темя.

Майор Скворцов погасил в уголках губ улыбку. Этот капитан с седыми волосами и с молодым грустным лицом нравился ему все больше. Майор подумал, сказать ли ему сейчас о брате, но опять решил не говорить.

— Передайте, что вас поддержат артогнем, — сказал связному капитан Батурин.

Связной повернулся И побежал по ходу сообщения в свой взвод. Проводив его глазами, капитан опять стал думать о том, что могло сейчас происходить в первом взводе. Он уже не сомневался в том, что совершил ошибку, послав туда в сопровождающие командующего армией Крутицкого. Командующий, разумеется, не замедлит раскусить его и посмеяться над ним, а заодно и над капитаном.

13

Шагая впереди командующего по ходу сообщения, Крутицкий считал себя обязанным давать ему все те разъяснения, какие только он мог услышать от капитана Батурина. Командир первого взвода лейтенант Сердюков шел сзади них. За ним скучающе шел адъютант. Ручка маузера у него, в мелких инкрустациях черненого серебра, выглядывала из желтого деревянного футляра.

Крутицкий, своевременно предупреждая командующего пригнуть голову, когда ход становился мелким, и протискиваться боком, когда ход был чересчур узким, пояснял:

— Это — спираль Буруно.

— Ловушка для танков.

— А это окопы полного профиля.

Командующий, слушая его, подумал сперва, что старшина просто теряется в присутствии высокого начальства и никак не может попасть в нужный тон, но вскоре, присмотревшись к Крутицкому и к его новенькому кителю, стал с простодушием переспрашивать:

— Это дот?

— Нет, это дзот, а это дот, — вежливо поправлял его Крутицкий.

Лейтенант Сердюков шел за ними шаг в шаг, недоумевая. Адъютант командующего, который шел позади всех, по выработавшейся привычке пропускал разговор начальства мимо ушей.

Останавливаясь, командующий сердито посмотрел на Крутицкого.

— Когда же мы выйдем к развалинам?

— Там опасно, товарищ командующий, — осторожно сказал Крутицкий.

— Неужели? — спросил командующий и тут же свернул в правый отросток хода.


Капитан Батурин и майор Скворцов вдруг услышали на КП роты ожесточенную перестрелку в расположении первого взвода. Капитан стал звонить в первый взвод, но его успокоил дежурный связист, сказав, что это у них обычная утренняя музыка.

— Ну-ну, музыканты, — ответил капитан. — Передай Сердюкову, чтобы хозяина берег.


Должно быть, что-то заметив, немцы открыли минометный огонь. Одна мина разорвалась неподалеку от развилка траншей, где остановился командующий.

— Подтянули в развалины тяжелые минометы и головы не дают поднять, товарищ генерал, — вдруг пожаловался все время молчавший Сердюков. — По одному человеку лупят, — Он испуганно замолк, украдкой облизав языком сухие, шероховатые губы.

— Что же до сих пор не выкинете их оттуда? — сурово спросил командующий.

— Капитан Батурин приказал подождать, пока…

— Что? — прервал его командующий.

— …фугасы под стены подведут. Если штурмом брать, большие потери будут.

— Наш командир роты не из кадровых, — добавил к этим словам Крутицкий.

Командующий нахмурился. Он вспомнил седую голову Батурина, свои встречи с ним еще в Донбассе, на переправе в Ростове и совсем недавно ночью в степи и вдруг с неудовольствием подумал, что капитан мог бы в роте выбрать в сопровождающие командующего армией кого-нибудь получше этого старшины. Он не только никак не годится в сопровождающие армейского начальства, но еще и пытается за спиной своего непосредственного командира пренебрежительно отзываться о нем. Все больше впадая в раздражение и разговаривая с Сердюковым, генерал старался больше не смотреть в сторону Крутицкого.

Мина, разорвавшись рядом, осыпала их комьями земли.

— Нас, товарищ командующий, засекли, — побледнев, сказал Крутицкий.

— Возвращайтесь на ка-пе! — резко приказал ему командующий.

Настроение у него ухудшилось. В том, что капитан Батурин прикомандировал к нему этого старшину, он теперь уже склонен был усматривать не только случайность. Командующий невольно стал искать взглядом непорядки в хозяйстве роты. Адъютант, сообразивший по его лицу, что ожидается гроза, весь подобрался, бесшумно ступая по его следам.

Но гроза миновала. Командующий разговорился с двумя бойцами. Немолодой, с курчавой русой бородкой, боец саперной лопаткой углублял огневую ячейку. Генерал остановился возле него.

— Что ж, долго еще мы с тобой будем отступать?

— С горы виднее, — солдат приставил к ноге лопатку.

Генерал улыбнулся.

— А все же?

— До глубины уже дошли, товарищ генерал, — пригладив пальцем взъерошенный светлый ус, сказал солдат.

— До какой глубины?

— До корня. Думаю, хоть немец и лучше вооруженный, а вытащить этот корень ему не под силу.

— До корня? — переспросил командующий. — Это, пожалуй, верно. — Он повеселел. — Ты это правильно сказал.

— А как же, конечно, правильно, товарищ, генерал, — серьезно подтвердил русобородый.

Его молодой товарищ, тоже с саперной лопаткой, подошел к ним, прижмуриваясь.

— Разрешите и мне у вас спросить, товарищ генерал?

— Спрашивай. — Командующий повернулся к нему. У солдата было еще совсем расплывчатое, неосмысленное лицо. Но где-то в самой глубине его зрачков уже пряталась усталость.

— А как думает начальство, скоро мы будем наступать?

— Как тебе сказать…

— Иди, Иван, иди, — русобородый сердито замахнулся на него своей саперной лопаткой. — Вишь, чего захотел.

— Нет, почему же? — заступился за него командующий. — Что должны будем наступать — в этом я не сомневаюсь, а вот когда — ну, уж это зависит не только от меня. — Он развел руками.

— Да не слушайте вы его, товарищ генерал, он у нас с придурью. Кто тебя просил встревать? — закричал на товарища русобородый.

— И на том спасибо, — отходя от них, пробормотал молодой боец.


В приподнятом настроении генерал вернулся на командный пункт роты. Где-то, правда, у него еще оставалось желание вменить капитану Батурину в вину нерадение к высшему начальству. Но хорошее ощущение, оставшееся после слов русобородого бойца, не располагало к этому. К тому же командующий своими глазами смог убедиться, что хозяйство роты в порядке. У него же существовало правило никогда не вмешиваться и не придираться там, где все шло нормально.

По по лицу командующего капитан Батурин так и не мог понять, доволен ли он посещением боевых порядков роты. Лицо его показалось капитану каким-то загадочно веселым. Притом несколько раз Батурин замечал взгляды, которые командующий бросал на Крутицкого, и терялся в догадках о значении этих взглядов.

Тем временем вернулся из второго взвода член военного совета армии с Тиуновым.

— А хорошее место с обзором у вас где-нибудь есть? — спросил у Батурина командующий. — Чтобы можно было взглянуть на город.

— Есть, — капитан Батурин указал на верхний угол пятого этажа дома.

— Сходим? — оглядываясь на члена военного совета, спросил командующий.

— Комната под постоянным наблюдением их снайперов, — предупредил капитан Батурин.

— Ну что ж, их дело наблюдать, а наше… — командующий решительно тронул за локоть члена военного совета.

Бритоголовый генерал посмотрел на верхнее угловое окно дома и, вздохнув, направился вслед за ними, вытаскивая из кармана белый, в лиловых горошках, платок.

14

Из углового окна пятого этажа виден был чуть ли не весь город. В разных концах его вставал лес черных и бурых дымов. Пламя перемахивало через пролеты улиц с дома на дом, бежало по карнизам крыш, пожирая железо и превращая дерево в черную труху. В огне вздыхала кровельная жесть.

— А-а, елки точеные! — сказал маленький генерал, подставляя грудь свежему ветру, дохнувшему из окна.

— Действительно, хороший обзор, сказал командующий члену военного совета.

— Более или менее… неопределенно ответил член военного совета.

— Не понимаю нашего начальника разведки. Отсюда же можно засечь их артбатареи. Смотри: в сквере — раз, за насыпью — вторая.

— Третья у рынка.

— На километр здесь у них не меньше двадцати стволов.

— Это что! — приподнимаясь за их спинами на цыпочки, сказал бритоголовый генерал. — В девятнадцатом мы под Царицыном стягивали по сорока стволов на версту.

Член военного совета пригладил ладонью взлохмаченные ветром волосы.

— Видишь синюю полосу, генерал?

— Степь?

— Да. Представляешь, как она теперь зарастет. Ты имеешь хоть какое-нибудь представление о здешних сорняках? Донник, осот, чернобыл. А весной нам опять придется сеять.

— Я думаю, Александр Александрович, что прежде еще предстоит этот чернобыл дотла из города выжечь. Право, на этом пятачке твои слова смахивают на фантазию.

— Нет, — член военного совета серьезно покачал головой, — какие там фантазии, если мы уже второй год со всеми своими армиями и тылом на шее у сибиряков сидим. Сперва отдали Украину, теперь Дон и Кубань. Ты представляешь себе, что означают эти потери в хлебном балансе страны? Если еще на одну или две дырки затянуть ремень, то дальше уже и под вздох может взять. Во все времена хлеб был пружиной борьбы. И еще совсем недавно из-за него здесь в степи бушевал пожар. Тебе что-нибудь говорит это слово — «саботаж»?

— Слыхать слыхал…

— А я не только слыхал. В девятьсот тридцать третьем году на Кубани придешь, бывало, в станице во двор с заданием, и язык не поворачивается спросить, есть ли хлеб. Сам хозяин на лавке пухлый лежит, жена его с детьми тоже уже от голода доходит. «Нема, — говорит, — в самого вже бо зна колы крихотка у роти була». А щупом[7] в стенку ткнешь, и оттуда пшеница ручьем. Вот тебе и кулацкая философия наяву: сам помру, семью уморю, а никому не отдам.

Из-под крутого лба член военного совета скользнул затвердевшим взглядом по далекой синей полосе. На миг она, будто лезвием, резанула его по глазам, у него затрепетали веки.

— В конце концов немцев тоже привлек сюда наш хлеб. Конечно, в итоге они преследуют более крупную цель, но попробуй отнять у известной формулы «Хлеб — это социализм» первую часть, и все остальное повиснет в воздухе. Вот они и решили отнять. Индустрию мы передислоцировали за Уральский хребет, а хлеб…

Он пробежал пальцами по гриве седеющих волос, зло качнул головой.

— Отнять главные хлебные районы — это самый верный способ затянуть у нас на горле петлю. Если мы еще не на все сто процентов голодаем, то лишь потому, что пшеница теперь растет у нас и там, где раньше рос саксаул[8]. Но голод уже подкрадывается. Твоя голова, генерал, конечно, полна пушками, танками, ожиданием резервов. Но кто-то должен подумать и о том, чтобы уже к весне снова перебросить сюда из-за Волги и Каспия тракторы, сеялки, семена. Небось, когда запаздывают вагоны с мукой, ты сразу же хватаешься за ве-че и клянешь почем зря московских интендантов.

— Бывает и так, — с усмешкой кивнул командующий.

— Но подумать о том, откуда нам скоро придется брать эту муку, даже тебе, уважаемый товарищ генерал, не помешает.

Командующий примирительно кашлянул.

— Хорошо, ты меня убедил. Но ответь, пожалуйста, и на мой вопрос. Ты мне обещал склепать из подбитых танков если не полк, то хотя бы батальон?

— Обещал.

— Где они?

— Они уже готовы.

— Что?

— Дело за экипажами.

— Ну, спасибо, Александр Александрович. Ты даже не представляешь себе, какое дело сделал.

— Не я, генерал. Рабочие.

— Будем возвращаться?

— Да.

Первый номер противотанкового ружья, который все это время ни на секунду не оторвался от амбразуры, пробитой рядом с окном в железобетонной стене, повернул вслед им голову в каске. Член военного совета, перехватив его взгляд, быстро наклонился к нему.

— Андрей Рубцов, ты?

Взглядывая на него, Андрей, поколебавшись, ответил:

— Я.

Все уже вышли из комнаты и, гулко разговаривая в пустом здании, стали спускаться по лестнице, но член военного совета еще задержался в комнате.

— Ты меня помнишь?

— Помню, Александр Александрович. Вы ночевали у нас, а потом ездили с отцом на рыбалку.

— О нем что-нибудь знаешь?

Андрей молча покачал головой. Встречаясь с его взглядом из-под козырька стальной каски, член военного совета только коротко сжал его плечо своей рукой и, больше ничего не сказав, бросился догонять ушедших.

15

Пароходом и двумя баржами, ускользнувшими по Волге от «юнкерсов», в город на берегу Каспия привезли большую партию тяжело раненных в уличных боях в Сталинграде.

Сложенное из розового туфа здание госпиталя стояло на взгорье старой части города. На севере в безоблачные дни вырезывалась снежно-голубая линия Кавказского хребта. Южнее, кутаясь в тучи, горы сходили к туманно зеленевшим внизу долинам. На востоке вставал лес нефтяных вышек, вторгавшихся в море.

В аллеях обнесенного железной зубчатой решеткой парка бродили выздоравливающие. Тех, кто не мог двигаться самостоятельно, санитарки выкатывали в креслах на колесиках. В парке осенняя ржавчина еще только закрадывалась в листву деревьев.

Раньше выздоравливающих свободно пускали в город, но после того как они, не долечиваясь, стали поодиночке и группами убегать в действующую армию, ворота парка захлопнулись и на них повесили внушительный замок-гирю. Однако в палатах госпиталя, казалось бы отрезанного от внешнего мира, обычно знали о происходившем на фронтах и то, чего не услышать было из утренних и вечерних сводок по радио. В проходах между койками, в коридорах, в курительных комнатах сходились одетые в серые халаты артиллерия, авиация, пехота, обсуждая самые последние новости, поступавшие с новыми партиями раненых.

Если известия оказывались плохими, в палатах надолго поселялась тишина. Бурно скакали на пришпиленных к изголовьям коек листках температурные графики. Главврач начинал кричать на ординаторов и дежурных сестер так, что очки прыгали на седловине его мясистого носа.

В угловой палате, выходившей двумя окнами к горам, а третьим в парк, единственным, кто уже мог ходить и приносить новости, был старший лейтенант Жук. До этого он тоже неподвижно пролежал на спине в гипсовом корсете — четыре месяца со сквозным осколочным ранением в грудь. Его сосед по койке, капитан Луговой, часто внутренне удивлялся, как это Жук, начавший войну на самой границе и дважды раненный, не растерял еще своего запаса молодцеватости. И под угрюмым серым халатом ему удавалось соблюдать кавалерийскую выправку. Уже в госпитале завел усы, обещая сбрить их в тот день, когда снова вернется на границу на Пруте.

С Луговым они сразу же сошлись не по общности, а скорее, как это чаще всего бывает, по несходству характеров. Луговой столь же часто винил себя за излишнюю замкнутость, сколь ругал себя Жук за чрезмерную общительность, ронявшую его, как он думал, в глазах окружающих. Но главным было, что они оба служили до госпиталя в коннице. Жук — в корпусе генерала Белова на Западном фронте, а Луговой — в казачьей кавдивизии в горах под Туапсе. В бою за Волчьи Ворота его тяжело ранило в голову осколком отбитого от скалы снарядом камня. От непрерывного оглушающего звона в ушах он страдал даже больше, чем от боли.

Третьим в палате был Юсупов, командир танка, сгоревшего в последних боях под Владикавказом. Он лежал весь в гипсе и в бинтах, как большая снежная кукла, не в силах пошевелить пальцем. Лишь черные глаза мерцали из щели в марле.

Дальше лежал, обычно отвернувшись на своей койке лицом к стене, шофер из стройбата, которому ампутировали гангренозную руку. Пятая, задернутая одеялом, койка второй день пустовала, после того как ее обитатель, летчик, выкрал ночью из склада госпиталя свое обмундирование и сбежал.

Возили в госпиталь раненых с трех направлений: из-под Новороссийска и Туапсе по железнодорожной колее, висевшей на склоне горы над морем, из-за Терека на автомашинах через Крестовый перевал и волжскими санитарными транспортами, если им удавалось прорваться в Каспий сквозь бомбовые удары и артиллерийский огонь немцев.

На этот раз удалось, хотя немецкая артиллерия в нескольких местах уже выдвинулась к самой Волге. Всю ночь из порта ходили в госпиталь машины. В операционной до утра горел свет, проливаясь из щелей в затемненных окнах на листву пирамидальных тополей. По всему госпиталю раскатывался голос главного хирурга, рычавшего на своих нерасторопных ассистентов и на медсестер, подававших ему хирургические инструменты.

К утру все стихло. Жук, который всю ночь бессонно слонялся по лестницам и коридорам госпиталя, сопровождая ходивших с носилками санитаров, появился в своей палате во всеоружии самых последних новостей.

— Есть среди раненых и из Тракторного поселка, и из самого города. Уже под Астраханью их транспорт потрепала авиация. Сейчас и к нам должны одного положить…

Он не успел договорить. Из глубины коридора донесся мягкий гул. Обутые в резину колеса остановились перед дверью палаты. Жук поспешно открыл дверь. С вкатившейся в палату коляской вторглись запахи эфира, камфары и йода.

Санитары переложили новенького с коляски на свободную койку и ушли. Он не шевелился. Уже совсем рассвело, выступил в окне излом хребта, а он все еще хрипел, откинув на подушке голову с полузакрытыми остекленевшими глазами. Жук на цыпочках подходил к нему, вглядывался в его совсем еще мальчишеское лицо и, огорченный, так же, на цыпочках, отходил. Все торопливее стучали каблучки дежурной медсестры, бегавшей к новенькому из процедурной со шприцами и с кислородными подушками.

Вскоре пришел главный хирург, уже успевший вздремнуть перед утренним обходом.

— Состояние… — с беспокойством начала докладывать ему врач-ординатор с большими черными глазами на увядшем желтом лице.

— А вы как же хотели, — прервал ее главный хирург, — чтобы с такой дырой в легком он танцевал?

— Да, но после такого кровотечения…

— Вполне нормально. Взгляните на его грудную клетку. Нет, в ней болезнь долго не задержится, — и в доказательство главный хирург отвернул простыню, которой был прикрыт новенький.

К вечеру раненый пришел в себя. Наклонившийся над ним Жук встретился с его затуманенным взглядом.

— Пить? — догадливо спросил Жук.

Не ответив, новенький отвернул голову и снова прикрыл опухшие желтые веки. На этот раз его сон был чист и глубок. Грудь мерно вздымалась и опускалась под простыней. Подходившая сестра брала его безвольную руку там, где у сгиба кисти пульсировала синяя жилка, и, успокоенная, отходила.

Проснувшись утром, он из угла, где стояла его койка, долго обводил палату недоуменным взглядом, задерживаясь на глянцевитых, окрашенных в светлые тона стенах, на таких же голубовато-белых тумбочках, на широких окнах с выступавшими в них зубцами горной цепи. Складка морщила его светлые брови. Потом, закрыв глаза, он лежал, что-то вспоминая, и опять взгляд его начинал скользить по палате.

Первые два дня он больше спал и отворачивал лицо от ложки с манной кашей, которую подносила ему няня. На третье утро, проснувшись, сам отыскал глазами оставленную на тумбочке чашку. Стороживший его движения Жук с готовностью схватил чашку, но он, нахмурившись, сам дотянулся до нее рукой и, поставив себе на грудь, стал через край прихлебывать жидкую кашицу.

— Но-но, не шути, — прикрикнул на него Жук. — Если, конечно, не хочешь опять под нож. Тебя как зовут?

Раненый почти неслышно пошевелил синими губами:

— Петр.

Как и предсказывал главный хирург, болезнь не захотела надолго задерживаться в его организме. Но и собираясь уйти, она сотрясала его по ночам ознобами. Простыня и подушка под ним взмокали от изнуряющих его потов. Ночами няня то и дело меняла на нем белье.

Через неделю он уже попытался сесть на постели, и это ему удалось. Но после, сломленный усталостью, долго лежал, откинувшись навзничь. Казалось Петру, кровать куда-то плывет под ним, покачиваясь. Он судорожно хватался рукой за тумбочку.

Но, повторяя свои попытки, он все больше убеждался, что дорого только начало. С каждым разом просиживал на койке все дольше. Танкист Юсупов на своей щели в бинтах однажды долго присматривался К его большеглазому лицу, к тонкой шее, выступавшей из широкого воротника сорочки, и, не выдержав, залился журчащим смехом.

— Очень ты на молодого джейранчика похож, — оправдался он под обиженным взглядом Петра.

16

— Что ж, пришло время расставаться, Хачим. От самой границы шли, думалось, и возвращаться будем в одной роте.

Батурин отвернулся, стал смотреть вниз. Они сидели под обрывом. Над ними по кромке лепился скудный кустарник. Внизу дугой выгибалась Волга, обтекая длинное тело острова, поросшего вербами и тополями. Батурин рассеянно скользил взглядом по воде, не задерживаясь ни на чем.


Ночью ему позвонил с КП батальона майор Скворцов:

— Как дела?

— Стреляем, — ответил капитан.

— Знаю, не кашу варите. Тихо пока?

— Тихо.

— Значит, быть жаре. — Перемолчав, майор добавил: — Готовьтесь сдавать хозяйство.

— Как — сдавать? — не сразу понял капитан Батурин.

— А как это делается? Вы свое сдадите новому командиру, а я свое — вам, — весело сказал майор.

— Есть сдать хозяйство, — сказал капитан. Трубка телефона запотела у него в руке. — Кому?

— Это узнаете на месте, — уклончиво ответил майор.

На рассвете в сопровождении Тиунова капитан обошел расположение роты, попрощался с командирами и бойцами. Чем с большим числом людей он встречался и говорил, тем невероятнее казалась ему эта мысль, что он уже посторонний в роте и, быть может, через час-два кто-то другой займет его место. Правда, его назначали на должность командира того же самого батальона, в который входила рота. Но так человек, переселяясь в новый дом, который находится по соседству и, может быть, даже выстроен лучше, всегда с грустью покидает старый, где до этого была прожита им вся жизнь.

В окопах уже знали, что он уходит из роты. Солдаты провожали его долгими взглядами. Но, пожалуй, больше всех жалел о его уходе Тиунов. Он ходил с капитаном по расположению роты, и тень все больше набегала на его лицо. Полные, слегка вывернутые губы его сжались в складку. За все утро он не сказал ни слова. Несколько раз капитан ловил на себе его будто подернутый дымкой взгляд.

Тиунов никогда не выражал капитану своих чувств. Но давно уже не одними служебными узами связало их. Теперь Хачим воспринимал уход капитана, как если бы он понес невосполнимую потерю на войне, успокаивая себя только тем, что рано или поздно это все равно должно было случиться. Не век же капитану Батурину было командовать ротой.

Вдвоем они спустились к Волге, сели под обрывом. Ординарца Василия капитан предупредил, чтобы тот доложил ему, когда из батальона придет новый командир роты. Река чуть заметно шершавилась, легкий ветер гнал ее против течения. С острова тянуло запахом вянущей листвы. Капитан, щурясь, разминал в пальцах красноватый орешек глины.

— Где твоя фляга, Хачим?

Тиунов молча отстегнул от пояса флягу в кожаном чехле, отвинтил пробку и налил в нее водку. Батурин выпил.

— А ты, Хачим?

Тиунов покачал головой.

— Почему?

— У нас привыкли выпивать, когда веселая душа, — глядя на него блестящими глазами, серьезно ответил Тиунов. Отвернув лицо, он стал смотреть на летавших над Волгой бакланов.

— Ну, а я еще одну мерку, — сам наливая себе из фляги в пробку, виновато сказал капитан. Лицо его медленно покраснело, резче оттеняя пепельно-серую седину волос. Глаза подернулись светлым эмалевым блеском. Он расстегнул воротник.

— Мало для меня в этом радости, Хачим. Конечно, если бы я хотел сделать военную карьеру, как тот же Крутицкий… Но ты знаешь, что это не для меня. Думал дойти с ротой до конца, а потом уехать куда-нибудь в деревню учителем.

— Приказ, — неопределенно сказал Тиунов.

Капитан Батурин достал из кармана яхонтовые бусы и стал перебирать их в пальцах.

— Только сегодня я по-настоящему понял, что рота стала для меня чем-то вроде семьи. Кто знает, если бы мы прошли этот год по гладкой дороге, может, и мне было бы все равно… Как мне майор Скворцов сказал: один сдал, другой принял. Но эти полтора года связали всех нас, как узелком. Я тебе признаюсь, Хачим, нелегко мне теперь развязывать его.

Положив бусы в карман, капитан опять нащупал сбоку себя орешек сухой глины и, щуря глаза, бросил его в реку. Там, где канул орешек, разошлось кружево мелких кругов. Тотчас же под зеленовато-прозрачной водой метнулись к этому месту стайки мальков.

— Не о себе жалею, Хачим. В конце концов, ухожу не к чужим. Но ты сам знаешь, как мы собирали роту. Каждого человека нужно было понять. Конечно, ты здесь больше моего сделал, Хачим.

— Нет, капитан, — легкий румянец выступил у Хачима на скулах.

— И хорошо, если попадется умный, спокойный командир. А то, может, за отсутствием других подвернулся начальству под руку какой нибудь из молодых индюков. Вчера еще он в училище штаны протирал, а сегодня его уже поставили над ротой. Начнет глотку драть, людьми швыряться, думая, что раз они на войне, значит, им все равно положено умереть.

Капитан навинтил пробку на флягу и отдал ее Тиунову. Тот пошевелил губами.

— Ты что-то хотел сказать, Хачим?

— Нет.

— Ты уж извини, что такое сегодня со мной — и сам не пойму. Как будто и правда ухожу куда-то за тридевять земель. Напустил на себя блажь. Все равно же будем в одном батальоне.

Взорвавшийся посредине Волги снаряд воронкой закружил мутную желтую воду, разогнал во все стороны бугры опадающих волн. Эхо ушло в низовья. Оттуда еще долго доносился его трубный, трудно умирающий звук. Над местом падения снаряда с резкими криками вились бакланы, выхватывая из кипящей воронки оглушенных рыб.

— Кажется, спускается Василий, — сказал капитан. Из-за кустарника показалась голова ординарца.

— Ну как? — спросил его капитан.

— Ждет уже, — коротко ответил Василий.

И, повернувшись, молча полез обратно на обрыв. Он по-своему переживал уход капитана из роты. Правда, Батурин сказал ему, что заберет его с собой в батальон. Но Василию жаль было и роту покидать.


Как всегда, спустившись в полуподвальную комнату дома, где разместилось КП роты, надо было сперва привыкнуть к полумраку. После того как немецкие снайперы из соседнего дома пристреляли окно, капитан Батурин приказал заложить его кирпичами и мешками с песком. В оставленную узкую щель можно было увидеть трансформаторную будку с черепом на стальной серой дверце, обугленный высоковольтный столб, свитый в спираль и сброшенный с рельсов взрывом авиабомбы, опрокинутый набок вагон трамвая. Лишь скупая полоска света из щели падала на пол.

Вполоборота к двери сидел на стуле черноголовый лейтенант с папиросой в далеко отставленной в сторону руке. Вдруг чем-то страшно знакомым повеяло на капитана Батурина от этой его позы.

Сделав шаг от порога, капитан остановился. Лейтенант повернул к нему голову, взглядывая на него снизу вверх.

— Володя? Брат?! — вставая, спросил он.

Капитан Батурин в растерянности протянул вперед руки, спазма перехватила ему горло. Он оглянулся на Тиунова.

— Ты что же, не хочешь узнавать? — смеющимся баском спросил лейтенант.

— К-коля, — непослушными руками капитан Батурин попытался обнять его плечи. Опять оглядываясь, он поискал глазами вокруг себя. Ординарец Василий быстро придвинул ему стул.

— Экие у тебя стали нервы, — усаживая его на стул, с жалостью сказал брат.

— Откуда ты? — глухим и чужим голосом спросил капитан Батурин. «Распустился, раскис», — с брезгливостью подумал он о себе.

— Из госпиталя.

— Был ранен?

— Всего лишь контужен. Разве тебе майор Скворцов не говорил?

— Н-нет.

— Правда, целый месяц провалялся почти без памяти, разжимали зубы и кормили через трубку какой-то мерзостью.

Всматриваясь в него, капитан Батурин отчетливо вспомнил мать: те же почти синие глаза, курчавые волосы. Только нос — как у отца — широкий. Уже больше года прошло со времени последней встречи Батурина с младшим братом. Но и что-то новое выступило у него в лице. Может быть, эти складочки в уголках рта. Капитан Батурин почувствовал, как горло у него опять начинает сжиматься.

А брат тоже смотрел на него и думал: «Как же ты изменился, милый. Волосы стали у тебя совсем белые, как горелая проволока, и весь ты какой-то стал сутулый. Одни глаза не изменились».

— Черт, злой этот «Беломор», — капитан Батурин смял в пальцах папиросу. — Что же я тебя так плохо принимаю? Конечно, проголодался? Василий!

— Нет. Меня покормили на ка-пе батальона жирной бараниной. Прямо из-под «юнкерсов». Теперь целую неделю буду воду пить.

И когда ординарец Василий принес ему в котелке воды, он выпил ее до дна, собрав губой с края котелка капли.

— А говорили, что у вас тут и хорошей воды не осталось, — он провел по губам рукой, как будто выжимая их.

Так всегда делал их отец, вытирая после обеда усы. Но у брата усы только намечались.

— Матери из госпиталя писал? — успокаиваясь, спросил капитан Батурин.

— Сначала не мог, а потом решил, что не стоит. Мало ли что она начнет думать.

— Стара она стала, слепа.

— Да, стара, — грустно повторил брат.

Тиунов смотрел на них из своего угла и не находил в их чертах ничего общего. У капитана лицо было худое и бледное, с запекшимися губами. А в щеках его брата еще оставалась округлость. «Никто бы не мог сказать, что у них одна мать», — подумал Тиунов. Но когда они заговорили о матери, сходство вдруг сразу выступило у них.

Слушая их разговор, Тиунов ощутил знакомый прилив тревоги. Своей матери, которая осталась в селении Псыгансу под Эльбрусом, он теперь уже не мог написать.

— Из госпиталя, конечно, выписался до срока? — спросил капитан.

— До срока, — признался брат.

— Как и следовало ожидать, — насмешливо сказал капитан Батурин.

— Но ты сам посуди, это же смертная мука, да и какой смысл? Правда, голова еще недели две побаливала… — брат дотронулся рукой до густоволосого затылка.

— А теперь? — недоверчиво спросил капитан.

— Что ей сделается? Батурины живучие, — махнув рукой, возразил брат. Совсем как, бывало, говорил отец. Нет, он не очень изменился. — Если бы мне раньше сказали, что бывают такие совпадения, я бы никогда не поверил, — брат встряхнул головой. — Но и майор Скворцов, конечно, тут приложил руку.

— Как по наследству, Хачим, — оглядываясь на Тиунова, сказал капитан. Он как будто оправдывался, что по счастливому стечению обстоятельств сдавал теперь роту брату. Вставая, он предложил ему:

— Давай, я проведу тебя но хозяйству.

— Не стоит. Это я сам. Давай еще немного поговорим. — Брат уселся удобнее, закурив новую папиросу и неумело отставляя ее в руке. Он что-то хотел спросить, но почему-то не спросил.

Перехватив его колебания, капитан дотронулся рукой до кармана с бусами.

— А то, может быть, пройдем?

— Еще будет время, — сказал брат.

«Нет, не похожи», — окончательно заключил Тиунов.

Запел зуммер. Капитан снял с телефона трубку. Майор Скворцов спрашивал:

— Еще не нацеловались, братья? Пора принимать батальон.

— Иду, товарищ майор, — сказал капитан.

Положив трубку, он поправил надетый через плечо планшет.

— Я пошел, Николай. Потом обо всем поговорим. Все, что нужно, тебе Тиунов расскажет. — Он повернулся к ординарцу — Ты как, Василий, решил?

— Разрешите мне остаться, товарищ капитан, — бледнея сказал ординарец.

Он уже успел сделать для себя выбор. Оставаясь при новом командире, он как будто и капитану Батурину не изменял, и избегал необходимости покидать роту.

— А… — нахмурившись, сказал капитан. Он подошел к Тиунову. — До свидания, Хачим.

— До свидания, кунак, — ответил Тиунов.

Усы у него задрожали.

17

В доме Тимофея Тимофеевича остановились два немецких офицера. С того самого часа, когда первая группа солдат ворвалась во двор и стволами автоматов стала взламывать ульи, уже ни одного дня не обходилось без новых квартирантов. Каждую проходящую машину так и тянуло завернуть в голубые ворота под жестяным козырьком. Они почти не закрывались. Сперва Тимофей Тимофеевич еще пробовал запирать их на ночь, но, после того как одну створку ворот сорвали с петель, махнул рукой.

Солдаты закатывали во двор полевые кухни и сразу же принимались рубить в саду деревья, разводить огонь. Не спрашивая разрешения хозяев, шарили в курятнике и катухе, хлопали крышками закромов, лезли по лестнице на чердак.

Зажав, как клещами, сердце, Тимофей Тимофеевич вынужден был молча наблюдать, как его жена, казачка, воспитанная матерью и отцом в духе нетерпимости ко всякому баловству, должна была терпеть около себя охальство чужих мужчин. Не стесняясь, они расхаживали при ней в одних исподниках и, бесстыдно оголяясь, принимались искать у себя вшей. Спали теперь Тимофей Тимофеевич и Прасковья не в горнице, а за печью. Бывало, Прасковья, ревностно следившая за тем, чтобы в горницу не занесли со двора грязь, заставляла Тимофея Тимофеевича разуваться еще на крыльце. Теперь же грязь на полу в горнице лежала на вершок, окурки шуршали под ногами, как сухая листва.

Но двое новых квартирантов не были похожи на всех предыдущих. Серая приплюснутая машина въехала во двор, и тотчас же два денщика стали выносить из нее большие чемоданы. Пока офицеры разминали ноги во дворе, денщики успели и мусор вымести из дома, и хорошую мебель расставить, доставленную на машине лично комендантом Зельцем из бывшего колхозного клуба. Денщики внесли в горницу черные ящики, а шофер протянул по стенам проволоку и повесил над столом электрическую лампочку. Только после того, как все это было закончено, офицеры вошли в дом.

Один из них был худой и высокий, с седыми бровями, нависшими на самые глаза. Серый френч лежал на нем складками, а брюки, вправленные в широкие, с короткими голенищами, сапоги, казались из-за худобы ног внутри пустыми. На сером сукне френча поблескивали золочеными кантами узенькие серые погоны с двумя звездочками.

На втором офицере погоны были черные. Такого же цвета была на нем и фуражка, которую он, сняв, положил в горнице на тумбочку. На кокарде фуражки Тимофей Тимофеевич увидел такой же череп, какой он до этого видел на бутылках с денатуратом.

Второй офицер по виду годился первому в сыновья. Но Тимофей Тимофеевич догадался потом, что по чину он был старше. Недаром же и комендант Зельц увивался перед ним больше, чем перед высоким.

С дороги офицеры первым делом выпили и хорошо закусили колбасой и черной икрой, которую намазывали на хлеб сверху коровьего масла. После этого они долго шуршали на столе какими-то бумагами и, разговаривая вполголоса, рассматривали большую военную карту. Вечером к ним опять пришел комендант Зельц. Они о чем-то расспрашивали его, рассматривая карту.

Поужинав, потушили свет, но уснули не сразу. Разговор между ними продолжался. Лежа за печкой, Тимофей Тимофеевич слышал его через отдушину в стене. Он успел уже почти забыть немецкий язык, выученный им четверть века назад в германском плену, где он пробыл почти три года вместе с Чаканом, но кое-что из услышанного все же сумел понять. Он наверняка понял бы больше, если бы не удары за окнами ветра по разболтавшимся на петлях ставням и не другой звук, тягучий и стенящий, который Тимофей Тимофеевич последнее время слышал по ночам уже не раз. Видно, и в самом деле пропащее наступило время, если даже волки уже стали безбоязненно приходить из степи к человеческому жилью.


В горнице заскрипела пружинами кровать.

— Вы слышите, полковник?

— Слышу.

— Неужели это волки?

— Россия есть Россия.

— Черт знает что за мистика. И это в двадцатом веке?!

— Я был несколько другою мнения о ваших нервах.

— Нет, это не только нервы, по и долгая дорога по однообразной степи, обстрел из леса.

На некоторое время в горнице стало тихо.

— Курчавенький… — вдруг сказала во сне Прасковья. Тимофей Тимофеевич закрыл ей рот ладонью, и она, всхлипнув, тяжело перевернулась на другой бок. В щели ставен сочился свет месяца. В четырехугольнике трюмо он отражался, как далекое зарево.


— Вы еще не спите?

— Нет.

— А этот Зельц — препротивный субъект.

— Может быть.

— Вы обратили внимание на его внешность?

— Да, она малопривлекательна.

— Такие лица бывают у гомосексуалистов.

— Оказывается, вы наблюдательны.


И опять нить разговора прерывалась, Тимофей Тимофеевич слышал в тишине только стук ходиков. Раньше он всегда любил прислушиваться к их равномерному стуку. Как-то вносил он в душу спокойствие и уверенность в нерушимости вот такого же размеренного течения жизни. Теперь же он казался Тимофею Тимофеевичу совсем неуместным, лишним.


— Полковник!

— Слушаю вас.

— Что вы думаете о нашей миссии?

— Думаю, что она…

— Не вообще, а в широком смысле…

— То есть?

— Как там говорится в приказе фюрера?

— Сейчас уже дословно не помню. Впрочем, могу вам прочитать.

— Не беспокойтесь. Отложим до утра.

— Пустое. Я сейчас.

По застланному мягкой дорожкой полу горницы прошелестели босые шаги, и вспыхнувший там свет электрической лампочки заставил Тимофея Тимофеевича отшатнуться от отдушины, прикрыв глаза ладонью. В горнице зашуршали бумагой. Отняв ладонь от глаз, он увидел худую спину пожилого офицера в меховой безрукавке, склоненную над столом.

— Вы меня слушаете?

— Да, пожалуйста.

— Номер сорок два ноль восемь…

— Это не нужно.

— Ага, здесь… «Приготовления к зимней кампании находятся в полном разгаре. Вторая русская зима застанет нас готовыми и лучше подготовленными. Русские, силы которых значительно уменьшились в результате последних боев, не смогут уже в течение зимы сорок второго — сорок третьего года ввести в бой такие силы, как в прошлую зимнюю кампанию. Что бы ни произошло, более жестокой и трудной зимы уже не может быть».

— Всё?

— Всё.

— Как я понимаю, это означает…

— …Зимние квартиры и жесткую оборону, — быстро досказал за него худой офицер и, свернув на столе бумаги, потушив свет, вернулся на свою постель.

— А теперь скажите, полковник, как это вяжется с той схемой, которую вы мне показывали днем?

В горнице помолчали. Тимофей Тимофеевич прилип ухом к отдушине. Голос худого офицера медленно и задумчиво сказал:

— Думаю, что все это трудно увязать…


Перед рассветом Тимофей Тимофеевич вышел на крыльцо. Ветер уже утих, и месяц растаял, оставив на небе серебрящийся зыбкий след. Но высокий тягучий звук все еще трепетал над степью.

В начале октября на юго-запад от Сталинграда, под местечком Садовое, был убит немецкий офицер. При нем нашли сумку с документами и военной картой. Здесь же была и схема, показавшаяся вначале непонятной. На белом листе, извиваясь, разбегались в стороны стрелы, упираясь синими жалами в красные кружочки. Рядом с каждым кружочком стояла цифра, аккуратно выписанная черной тушью. По этим цифрам и стрелам, нарисованным на листе бумаги, выходило:

Борисоглебск — 5–10 июля.

Поворино — Сталинград — 25 июля.

Сальск — 1 августа.

Саратов — 5–10 августа.

Куйбышев — 10–15 августа.

Новороссийск — 15 августа.

Уральск — 1 сентября.

Баку — 20–25 сентября.

А на оборотной стороне листа красным, как видно, крошившимся карандашом твердая рука быстро и решительно набросала:

«1. Силы, нацеливаемые на разрыв связи в северном секторе.

2. Силы для прогрессивного окружения Москвы.

3. Максимум сил на юге.

4. Идея маневра в наступлении: занять порты Мурманск и Астрахань; Ленинград и Москва наступлением браться не будут; атака пойдет из района Орел; окружить Москву; окружить армии между Донцом и Доном. После падения Ростова атака должна пойти на Новороссийск, Кавказ, Баку».

18

После посещения лагеря генералом Шевелери в жизни военнопленных наступило новое ухудшение. Порядки стали круче, охрана злее. По приказанию Ланге порцию баланды сократили, а нормы на строительстве моста увеличили.

Правда, срок проезда фюрера но новому мосту в Баку отдалялся. Дорога на Кавказ все еще не была свободна. Но война чревата была неожиданностями. Ланге твердо надеялся на поворот к лучшему.

За это время Анне трижды удалось передать Павлу записки от Портного. Крохотные, на тончайшей бумаге, они были написаны столь мелким почерком, что Павлу стоило труда прочитать их и запомнить. После этого он должен был найти способ их уничтожить: сжечь, а в крайней случае — проглотить. Последний способ Павел нашел наиболее удобным, с усмешкой иногда думая, что когда-нибудь на воле сможет похвалиться Анне, что у него теперь во чреве скопилась целая конспиративная библиотека…

В последней записке от Портного, которую Анне передала на рынке в травяном ряду Дарья, говорилось, что настало время приступить к осуществлению основной задачи, ради которой Павла забросили в лагерь.

«Мы исходим из проверенных данных, — писал Портной, — что в ближайшем тылу, на территории Украины, Белоруссии и Крыма, они начали свертывание лагерей и отправку военнопленных в страны-сателлиты и в Германию. Нет сомнения, что это связано с теми мрачными перспективами, которые все более вырисовываются перед ними в Сталинграде. Установлено, что в глубоком тылу военнопленных после фильтра, независимо от их желания, огульно зачисляют в армию изменника Власова.

…При этом рекомендуем обратить внимание на овраг, примыкающий к лагерю. Учтите, что овраг тянется на восток вплоть до самого города. (Эти слова Портной подчеркнул). За пределами лагеря всю заботу о дальнейшей судьбе военнопленных берем на себя. Продумайте, как наилучшим способом парализовать охрану. (Здесь тоже было подчеркнуто). Сообщите заблаговременно весь план для своевременных уточнений и ваши соображения о необходимых отвлекающих мерах. До свиданья».


Кроме того, что прочитал Павел в записке Портного, он вычитал из нее и другое. И оно было неизмеримо больше того, о чем говорилось в записке. Зная сдержанность Портного, Павел не сомневался, что его фраза о мрачных перспективах для немцев в Сталинграде могла предполагать не что иное, как возможное изменение там обстановки. И не только там, а вообще всей военной обстановки на юге. Это вытекало и из слов Портного, что немцы эвакуируют военнопленных, и из других слов, которые, перед тем как уничтожить записку, запомнил Павел.

«До свидания», — беззвучно повторял он, лежа на соломе в бараке.

Гулявший по крыше барака ветер шуршал оторванным листом толя. Все в бараке спали. Спал и Никулин. Венчик его волос тускло серебрился на соломе.

Ветер, отворачивая лист толя над головой Павла, открывал квадрат темного неба с одной единственной звездой.

19

Слухи о предполагаемом проезде фюрера на Кавказ вскоре совсем заглохли, но работы на мосту не прекратились. Уже забетонировали быки, и теперь пленные наращивали настил. Над Доном сеяла изморось. Задувший с юго-востока холодный «астраханец» забирался под мокрую одежду, она примерзала к телу. Из обрезков балок и досок пленные разжигали костры. Дым пеленой стлался над водой.

Дощатая будка, в которой сидела за своим маленьким столиком Анна, прижалась боком к насыпи на самом въезде на мост. Через каждые четыре часа старшие десятков приносили Анне сведения о выработке, и она записывала их в графу, отчеркнутую красной линией в журнале. Через каждые четыре часа она должна была звонить по телефону в комендатуру, сообщая эти сведения Ланге или его помощнику Корфу.

В железной, на трех ножках, печке пылали угли. Сквозь мутное от измороси стекло она, бросая взгляды на мост, видела согбенные фигуры пленных. Где-то среди них работал и Павел.

Она никогда не оставалась в будке одна, при ней находился старший охранник. Только при нем она должна была принимать сведения от десятников. Когда они приходили в будку, она должна была записывать их сообщения в журнал. Если она и могла задать старшему десятка вопрос, то только касающийся выработки.

И с Павлом, который тоже через каждые четыре часа приносил ей сведения о выработке своего десятка, она до сих пор не смогла сказать ни слова. Видеть его в двух шагах от себя через столик — и не иметь права ничего сказать! Но, во всяком случае, через каждые четыре часа она могла слышать его голос.

И она не смела поднять на него глаз от журнала, чтобы не выдать себя. Глаза сидевшего у печки на маленьком табурете немца неотступно наблюдали за ней.

Лишь в дни дежурств светловолосого эльзасца Рудольфа она могла чувствовать себя сравнительно свободно. Он не притеснял Анну и не позволял себе по отношению к ней никаких вольностей. Конечно, и с ним надо было держаться настороже, но все-таки он вел себя по отношению к ней иначе, чем все другие.

Обычно он входил в будку и, поставив автомат в угол, спрашивал:

— Как, фрейлейн Анна, кофе сегодня будем пить или чай?

Затем он ставил на конфорку чайник, предварительно прошуровав в печке кочергой угли, и вскоре после этого наливал в две большие кружки — Анне и себе — чай или кофе. Он заваривал их брикетами из своего ранца.

Первый раз, когда он придвинул Анне кружку с кофе и она отказалась, он с удивлением посмотрел на нее из-под крутого лба своими маленькими глазками.

— А я, фрейлейн, заваривая его на двоих, израсходовал целый брикетик.

И после этого у нее не хватило решимости отодвинуть от себя кружку.

Впрочем, она вскоре убедилась, что ничего плохого в том, что она пьет с ним кофе, не было. Это ровным счетом ни к чему не обязывало ее. И у него, по-видимому, не было с этим связано никаких посторонних побуждений.

Убедилась она и в том, что в дни дежурств Рудольфа военнопленные тоже чувствовали себя на мосту заметно свободнее. Конечно, все так же стояли вокруг них охранники, сидели с поднятыми ушами серые собаки. Но солдаты не так понукали в эти дни пленных ударами прикладов ускорить работу и даже не препятствовали им греться у костров, как в дни дежурств того же Шпуле.

Выпив кофе, Рудольф обычно доставал из кармана маленькую — розовая деревяшка, обитая жестью, — губную гармонику, осведомляясь у Анны:

— Я не помешаю?

— Нет, — отвечала Анна.

Вытерев гармонику платком и продув, Рудольф прикладывал ее к губам. При этом маленькие глаза его делались еще меньше, на широкий лоб набегала складка.

Он всегда играл на губной гармонике одну и ту же мелодию, и Анна вскоре к ней привыкла. В дни, когда в будке дежурил не Рудольф, а другой, она иногда даже ловила себя на том, что начинает мысленно воспроизводить ее.

Эта немецкая мелодия была одновременно и грустной, и лукавой. Рудольф наигрывал ее чуть слышно. Прислушиваясь, Анна почему-то начинала думать, что, вероятно, мать у Рудольфа из крестьянок. Анна даже представляла ее — крупную, в чепчике, окруженную многочисленным семейством немку. Руки у нее почти такие же большие, как у ее сына. Может быть, это она и научила его еще в детстве этой полупечальной-полувеселой песенке.

Потом Анна сердито гнала от себя все эти догадки. Какое ей может быть дело до матери этого немца, который сидит здесь и наблюдает за ней своими маленькими глазками?! Он враг, и думать о нем как о человеке, у которого тоже есть мать, отец, она не имеет права.

Но вскоре она опять невольно начинала прислушиваться к его губной гармонике. Однажды, выждав, когда Рудольф умолк и стал протирать ее платком, спросила:

— Не правда ли, господин Рудольф, ваша мать из крестьянок?

Перестав протирать пазы гармоники, он посмотрел на нее с изумлением:

— Как вы могли об этом догадаться, фрейлейн?

— Чем-то ваша песенка напомнила мне колыбельные, которые у нас крестьянки тоже поют своим детям.

Губная гармоника вздрогнула в больших пальцах Рудольфа. Он положил ее на колени. Эта русская девушка со скуластым лицом и непримиримыми серыми глазами заговорила вдруг с ним о том, о чем еще никто не разговаривал с ним из русских. И она упомянула о его матери.

— Фрейлейн, вероятно, хорошо разбирается в музыке?

— Нет, но моя мать тоже была из крестьянок.

— И вам показалось…

— Нет, конечно, русские колыбельные совсем другие, но, слушая вас, я подумала, что в крестьянских песнях есть что-то общее.

Она сама не заметила, как разговорилась с ним. Его тоже заинтересовал этот разговор. От печки он подвинулся с табуретом ближе к ее столику.

— Что же именно?

— По-моему, все они несут отпечаток тяжелого труда и… как бы вам сказать… надежды на лучшее.

— Я с вами согласен. Ваш отец тоже крестьянин?

— Нет, рабочий, — ответила она значительно суше. Ее начинало беспокоить его любопытство.

— О, — Рудольф заулыбался во весь рот и еще ближе придвинулся к ее столику. — У нас с вами совпадение. Не хватает еще, чтобы он, фрейлейн, был рудокопом.

Анна покачала головой:

— Он машинист.

Она уже жалела, что затеяла этот разговор. Но, внимательнее посмотрев на лицо Рудольфа, почти успокоилась. Не похоже было, чтобы он преследовал какие-то особые цели. Его в самом деле затронул этот разговор. Даже толстые губы у него слегка приоткрылись.

— Он сейчас дома?

— Нет.

— А-а, — Рудольф догадливо усмехнулся. — Должно быть, повел своей эшелон на восток, да?

— Да, — настороженно подтвердила Анна.

— Что ж, — пожал плечами Рудольф, — каждый выполняет свой долг. Вы теперь живете вдвоем с матерью?

— Одна, — глухо сказала Анна.

— Разве она не с вами?

— Она умерла.

— Да? — переспросил он растерянно. — Давно?

— Она умерла в начале этого месяца, — ответила Анна.

Заискивая, он встретился с ее взглядом и увидел в нем одну лишь непримиримость. Он наклонил большелобую голову.

— Если сможете, простите меня, фрейлейн Анна, я теперь вижу, что не должен был спрашивать у вас об этом.

На этот раз Анна с изумлением взглянула на него. Что за странный немец? До сих пор она думала, что все они были на редкость однообразны — все были враги. Незачем было искать между ними различия. Иногда ей казалось, что все они от одной и той же матери. Оказывается, все не так просто. Перед ней сидел немец в таком же, как все они, мундире — и был он другой. В этом еще предстояло разобраться.

Она старалась не смотреть в его сторону. В будке стояла тишина. Но потом она с удивлением повернула голову. Она услышала знакомую мелодию. Ей вторил налетевший из-за Дона на насыпь ветер. Он бил крылом по кровле дощатой будки, шатал ее, швыряя в окно мерзнущие на лету капельки. Чадили у моста костры, освещая серые фигурки, копошившиеся на откосах.


Не похож был Рудольф на остальных охранников и в другом. Если он не играл на своей гармонике, то не оставался в будке. Брал из угла автомат и отлучался, не опасаясь, что за это время Анна может вступить в какие-нибудь недозволенные разговоры с приходившими в будку старшими десятков. С автоматом на груди Рудольф уходил на самый дальний край моста и не возвращался полчаса-час. Во время одной из таких отлучек ей и посчастливилось остаться наедине с Павлом.

20

Истекли обычные четыре часа, старшие начинали приносить в будку сведения о выработке. Анна сидела за столиком, записывая их в графу журнала. Из-за непогоды выработка была сегодня ужасающе низкой, и она думала о том, что вечером многим не избежать наказания. Какое изберут наказание, зависело еще и от того, кто сегодня будет решать этот вопрос: Ланге или Корф. У Ланге степень его жестокости еще зависела от его настроения, и Анна могла надеяться как-то смягчить его менее холодным, чем обычно, обращением. Но Корф был неумолим. Ничто, и менее всего женщины, не могло заставить его изменить своим правилам. Среди всех офицеров охраны не было другого столь же ревностного в исполнении своих служебных обязанностей.

Повизгивала на петлях дощатая дверь, впуская и выпуская десятников. Павел не приходил что-то очень долго. У столика Анны уже перебывало больше половины старших. Заслышав снаружи шаги, Анна каждый раз поднимала глаза к двери и тотчас же, как только она открывалась, опускала: это был не он. В сердце ее капля по капле стала просачиваться тревога. Почему он сегодня запаздывает? Обычно он всегда приходил в будку в числе первых.

Бросая взгляды в окно, она высматривала на насыпи его фигуру в черной лохматой шапке. Где-то Павел достал себе эту шапку. В ней он казался еще выше.

Вскоре после того, как уже больше половины десятников принесли сведения, Рудольф надел тулуп.

— Схожу на другой конец, — предупредил он Анну. — Если позвонят из комендатуры, пожалуйста, не снимайте трубку.

В окно Анна видела, как он вразвалку спустился по насыпи к самому Дону. Вскоре его широкоплечая фигура исчезла за серой мутью.

Но Павла все не было. Не случилось ли что-нибудь с ним? В тех условиях, в которых работали военнопленные, всего можно было ожидать. Не проходило дня, чтобы кого-нибудь из них не придавило бревном или же не свалился кто-нибудь от истощения в Дон.

Все реже открывалась и закрывалась дверь. Оставался последний, который сегодня еще не побывал у столика Анны. Это был Павел.

В эту минуту она увидела его шапку, промелькнувшую за окном. Открыв дверь, он вошел в будку и остановился в трех шагах от нее.

Их разделял только столик, за которым сидела Анна. Впервые за все время они остались одни. Изморось шуршала по стеклу.

— Как долго ты сегодня не приходил, — дрожащими губами выговорила Анна.

— Мы сегодня работаем на том берегу, — ответил Павел. — И надо было подождать, когда этот конвойный, — он имел в виду Рудольфа, — отойдет подальше.

— У тебя теперь другая шапка, — сказала Анна.

— Она теплая… — Он словно в чем-то оправдывался.

— Но я, по-моему, видела ее на ком-то другом.

— Ее носил тот осетин, которого пристрелил Шпуле.

Павел снял шапку и положил на ее столик. Анна не смогла удержать движения. Его давно не стриженные каштановые волосы густо разбавились сединой, косичками свешиваясь ему на лоб и на уши. Глядя на Павла, она не смела сказать ему об этой перемене. Но он слишком хорошо знал ее — он по ее глазам догадался — и провел рукой по волосам.

— С того дня, как нас вербовали в добровольцы, нас больше не стригли.

Он еще мог улыбаться! Она сделала усилие и сквозь пелену, застилавшую ей глаза, тоже попыталась улыбнуться.

Как много им нужно было сказать друг другу! Она давно собиралась при случае сказать ему, чтобы он получше берегся не только для дела, но и для нее, а он хотел предупредить ее, чтобы она особенно опасалась Корфа, хотя и от Ланге, по возможности, следует держаться подальше.

Вместо этого они говорили о другом.

— Как здоровье Натальи Ивановны? — спросил Павел. Он так и не знал о ее смерти. В другое время этот вопрос, без сомнения, вызвал бы у Анны слезы, но теперь она была озабочена лишь тем, чтобы пока он не знал об этом. Павел любил ее мать.

— Она просила, если я где-нибудь тебя увижу, передать привет.

Он обрадовался.

— Спасибо. Конечно, она не догадывается, что я здесь.

— Нет, — подтвердила Анна.

— Вы не голодаете? — спросил он с тревогой.

И это он у нее спрашивает?! Он, который уже второй месяц ничего не ел, кроме бурачной баланды. Глядя на его измученное лицо, горящие лихорадочным блеском глаза, она должна была совершить над собой усилие, чтобы не упасть грудью на стол и не разрыдаться.

— Теперь я получаю их паек.

— Все-таки мне не нравится твой вид, — настаивал Павел.

Руки его, с опухшими пальцами, с грязными ногтями, касались края ее столика. Не в силах больше справиться с собой, Анна перегнулась через столик, прижимаясь к ним губами.

— Он каждую минуту может вернуться, — напомнил Павел.

— Сейчас я запишу выработку, — покорно сказала она, обмакнув в чернильницу ручку и склоняясь над журналом.

— Да, да, — одобрил Павел. — Я и так уже задерживаюсь. — Он назвал цифру.

Ее рука вздрогнула. В случае невыполнения нормы десятком первым обычно наказывали для примера десятника.

Павел небрежно добавил:

— До вечера мы еще натянем. И ветер слабеет.

— Да, — согласилась Анна.

В этот момент порыв ветра, налетевшего из-за Дона, закачал будку.

— Нового от Портного ничего нет? — бросив взгляд в окно, спросил Павел.

— За исключением того, что ждут деталей побега… Он ушел в самый конец моста, — перехватывая его взгляд, успокоила Анна.

— Все детали еще не прояснились. Ясно одно, что лучше всего это осуществить во время воздушного налета, когда они бросают вышки и забиваются в щели. Тогда наиболее вероятно и захватить на одной из вышек пулемет. — Он снова взглянул в окно и перевел взгляд на дверь.

— Еще есть время, — заверила Анна.

— Не хотелось бы, чтобы он увидел нас вдвоем.

— Я скажу, что нужно было уточнить в журнале сведения за весь месяц.

— Конечно, лучше всего, — продолжал Павел, — если бы ко времени побега был приурочен специальный налет. Но это нереально, — тут же заключил он.

— Завтра передам все Портному, — сказала Анна.

— Только предварительно. Но уже сейчас можно сообщить, что с оврагом принимается. Он достаточно глубок и, самое главное, вплотную подходит к лагерю. Но кто выключит ток?

— И это передам, — всматриваясь в окно, сказала Анна.

— В крайнем случае, можно пойти на то, чтобы сделать под изгородью подкоп. Но это отнимет время. Важно также прервать телефонную связь лагеря с комендатурой.

— Портной сказал, что все за территорией лагеря будет обеспечено центром.

— Есть еще осложнение.

— Собаки?

— Да.

— Их можно уничтожить, — сказала Анна.

— Как?

— Им варят пищу в той же кухне, что и пленным?

— Но в разных котлах. Ланге считает, что овчарки не могут обходиться без мяса.

— Кто повар?

— Сероштанов. Как эта мысль не пришла мне в голову? — лицо Павла просветлело. — Только следует рассчитать, чтобы все произошло перед самым побегом. Иначе могут возникнуть подозрения.

— Все необходимое я достану через Марфу Андреевну. Она теперь работает в больнице.

— Весь план в деталях передам послезавтра.

— Он уже идет, — предупредила Анна.

Она давно заметила фигуру Рудольфа, поднимавшегося от моста по насыпи.

— А-а, — тоже взглянув в окно, с ненавистью сказал Павел.

Он быстро перегнулся через столик, взял ее голову обеими руками и, поцеловав, отпрянул к двери. Через секунду в окно промелькнула его шайка.


Вошел Рудольф в искрящемся изморосью тулупе.

— Не ветер, фрейлейн Анна, а настоящий ураган, — сказал он, плотно прикрывая за собой дверь. Иссеченное дождем и ветром его лицо горело. — Вы здесь не замерзли?

— Совсем наоборот. От печки жарко.

— Но ведь она же совсем затухла, — сказал он с удивлением. И, склоняясь над печкой, стал шуровать кочергой угли. — Ай-яй, фрейлейн Анна, вы забыли вовремя подсыпать уголь.

— Именно потому я и потушила ее, что мне стало жарко, — сказала Анна.

— Это вам могло только показаться. На самом деле в будке совсем не тепло. Придется разжечь снова. — Разгибаясь, он внимательно посмотрел на нее. — Вы не заболели? И глаза блестят. Мне кажется, у вас жар.

— Болит немного голова, но это у меня бывает.

— Вы на меня не обиделись?

— За что?

— Что я поворчал на вас из-за печки.

— Я действительно провинилась перед вами.

— Нисколько. Просто мне не хочется, чтобы вы здесь превратились в сосульку. — Он с беспокойством посмотрел на окно. — Идет зима. Трудно работать в такую погоду. — И маленькие глазки его стали суровыми.

— Да, выработка сегодня ничтожная, — сухо заметила Анна.

— Вы ужо занесли ее в журнал? — с живостью спросил Рудольф.

Она только пожала плечами. Он еще спрашивал ее об этом?

— Но ведь вы хорошо знаете, какие могут быть для них, — он кивнул в сторону моста, — последствия?!

— Что же делать, господин Рудольф? Изменить это не в моих силах.

— Дайте мне ваш журнал. — Он взял со стола журнал. С возрастающим изумлением она наблюдала за его движениями.

— Что вы делаете, господин Рудольф? — испуганно спросила она, инстинктивно протягивая руку к журналу.

— Это совсем не будет заметно. — Наморщив широкий лоб, он стал аккуратно вырывать из журнала лист. — А теперь мы вынем лист и с другой стороны. И вам снова придется записать всю выработку, фрейлейн Анна, только, конечно, доведя ее до нормы. — Он положил перед ней журнал на столик.

— По ведь это будет подлог, господин Рудольф, — сказала она строго.

— Я подпишу, — заверил он успокаивающим тоном и отошел к печке. Присев на корточки, стал сосредоточенно выгребать из нее затухшие угли.

21

Ноябрьский ветер из-за Волги, набирая силу, с каждым днем все громче гремел лохмотьями горелого железа на крышах разбитых артиллерией и авиацией зданий, гудел в обнаженной арматуре заводских корпусов и в жилах военных кабелей, переброшенных от одного дома к другому, протянутых по закоулкам чердаков, тонкоголосо заливался в струнах внутриполковой связи.

Разведчики роты сходили ночью за языком и, захватив в немецком блиндаже спящим рослого ефрейтора, спеленав его веревками, приволокли на КП роты и свалили в углу, как тюк. Новый командир роты лейтенант Батурин подошел к нему, попинал ногой и брезгливо отошел.

— Развяжите его, пусть отойдет от страха. Пока не передрожит, никакого толку от него не будет…


В роте все еще присматривались к лейтенанту, неизбежно сравнивая его с капитаном Батуриным. Однажды Тиунов услышал в первом взводе разговор командира минометного расчета, рыжеусого Степана, со своим вторым номером, молодым солдатом Иваном.

— Простой, — говорил о новом командире роты безбровый и круглолицый Иван. Сидя в окопе на корточках, он обтирал тряпкой окрашенный в серо-зеленый цвет станок миномета, тогда как Степан, навертев на стальную проволоку пыж, прочищал им ствол. — Когда идет мимо, здоровкается всегда и шутит. Капитан, тот посуховатей был.

— Ты капитана не трогай, — не подымая головы, гулко, как в самоварную трубу, предупредил рыжеусый Степан.

— Я не трогаю, а только говорю, что хоть и братья они, а будто от разных матерей.

— Ты, Иван, еще бычок, — поднимая к нему лицо, сказал Степан, и волосатые ноздри у него задрожали.

Иван рассердился на него.

— Командовать командуй, а срамить не смей. При чем здесь бычок?!

— А при том, что его под какую титьку не ткни, ту и будет смоктать.

Уже дважды за это время к новому командиру роты пристреливались немецкие снайперы. Но один раз пуля зарылась у него в полевой сумке, а в другой раз только выбила из рук бинокль. Многие видели, как при этом лейтенант, который рассматривал в бинокль из-за бруствера окопа развалины на противоположной стороне уличного перекрестка, даже не тронулся с места, только чуть побледнел, и сразу же отметили:

— Не любит кланяться нулям…

— Если он свою жизнь не бережет, то как же он… — начал на это возражать рыжеусый Степан и смолк, встретившись взглядом с Тиуновым.

Присматривался к лейтенанту Батурину и Тиунов. Он как будто бы уже успел примириться с уходом капитана из роты, и его скуластое, смуглое лицо ничего не выражало, кроме обычной сдержанности. Как-то побывал он на КП батальона.

— Как живешь, Хачим? — спросил его капитан Батурин.

— Ничего, — скупо ответил Тиунов.

— Все у тебя по-старому?

— По-старому, капитан.

— Всё, кунак?

— Всё, — подтвердил Тиунов.

Лишь в голосе его капитан уловил, быть может, чересчур твердые нотки. Он вздохнул и расспросы прекратил.

Язык, которого принесли разведчики, после того как пришел в память, разговорился. Немецкий ефрейтор боялся, что его расстреляют. Из его слов выходило, что идут приготовления к штурму пятачка с целью сбросить оборонявшихся на нем солдат в Волгу. По ночам по ту сторону улицы накапливалась в развалинах пехота и подтягивались пушки.

Еще при капитане Батурине саперы начали подводить под развалины стен фугасы. Теперь командир первого взвода Сердюков доложил лейтенанту, что последний фугас уже подведен.

— Теперь можно и подрывать, — удовлетворенно сказал присутствующий при этом Тиунов.

— Зачем такая спешка? — возразил лейтенант. — Чем больше подтянутся, тем больше мяса будет.

— Капитан боялся опоздать… — осторожно сказал Тиунов.

— Капитан Батурин, конечно, мой брат, но командую теперь ротой, как известно, я, — глядя на него, медленно ответил лейтенант. Что-то новое, жестковатое, выступило у него в лице.

— И язык подтвердил: надо штурма ожидать. — Голос у Тиунова чуть вздрогнул, но тут же выпрямился.

— Паршивый фриц хотел нас запугать, а мы ему поверили. Сейчас я с ним поговорю. Приведи его! — приказал он ординарцу.

И когда Василий привел пленного ефрейтора, лейтенант, округлив глаза, закричал на него срывающимся баском:

— А ну, подойди сюда ближе, колбаса!

Тиунов тихонько вышел: он не любил, когда при нем таким способом выражали свою ненависть к врагам.

22

Все увереннее хозяйничала осень в пригоспитальном парке в старой части нефтяного города на берегу Каспия. Рабочие сгребали с дорожек медно-красную листву. По вечерам с гор стекала прохлада. Няни стали закрывать на ночь в палатах окна.

Подошел день выписываться из госпиталя Жуку. С утра он сходил к главному хирургу на последний осмотр, получил в складе свое обмундирование.

— Все же это чучело в очках не забыл написать: «С ограничением», — жаловался потом Жук, стоя перед своим отражением в застекленной двери палаты и тщательно выскабливая бритвой смуглые щеки. — Что ему стоило вместо «к нестроевой» поставить «к строевой службе». В двух буквах дело. Ну, добраться бы до фронта. — Отступая на шаг от двери и вглядываясь в стекло, он с огорчением заключил — До своего беловского корпуса теперь мне долго добираться, сперва надо через Каспий в Среднюю Азию переплыть, а там еще ехать через всю Россию. Придется ближе причаливать. Говорит, зачем-то две донские дивизии из-под Туапсе на Терек перебросили.

И он покосился одним глазом на Лугового. Все время Луговой молча лежал вверх лицом на койке, по отчужденному взгляду можно было догадаться, что мысли его витают где-то не здесь. Но при последних словах Жука он повернул голову. Жук улыбнулся.

— Могу добавить, что и в наш госпиталь поступило предписание: всех кавалеристов из донских казаков после излечения направлять в новый пятый донской кавкорпус — Попрыскав на себя из флакона одеколоном и разглаживая расческой усы на молодом лице, Жук снова покосился на Лугового. — Похоже, подвижные части создают. Явно замышляется что-то крупное. Ты куда? — вдруг закричал он, увидев, что Луговой, встав с койки и решительно запахнув халат, направился к двери.

Но Луговой не оглянулся. Шаги его быстро удалялись за дверью по коридору.


Когда Луговой вошел к главврачу, тот сидел за столом в халате и колпаке, нахохлившись. С утра он уже выгнал из кабинета пятерых человек, просивших его о досрочном увольнении из госпиталя.

— Ну-с? — не поднимая головы, спросил он голосом, не предвещающим ничего хорошего.

Луговой стоял перед его столом молча. Тогда главврач с удивлением поднял голову. Злые огоньки загорелись у него за стеклами очков.

— Вы еще долго собираетесь стоять передо мной, как столб?

— Я, Георгий Ильич… — начал Луговой.

— Прошу зарубить, что я вам не Георгий Ильич, а полковник медицинской службы! — закричал главврач. — Вы, капитан, чем до ранения командовали, эскадроном? — спросил он тише.

— Так точно, товарищ полковник медицинской службы, — ответил Луговой.

Главврач с досадой отмахнулся.

— В таком случае скажите мне, если бы, допустим, ваши подчиненные перестали повиноваться вам, как бы вы поступили, капитан?

— Так же, как и вы, — твердо сказал Луговой.

— А-а! — Главврач засмеялся.

Но Луговой тут же и не дал ему насладиться своим торжеством.

— Все понимаю, товарищ полковник медицинской службы, но если вы не выпишите меня, я все равно убегу!

Главврач, побагровев, быстро взглянул в его глаза и мгновенно поверил: так оно и будет.

В палату Луговой вернулся с суровым и просветленным лицом.

— Значит, вместе? — догадался Жук.

— Вместе, — кратко ответил Луговой.

Юсупов и Петр, каждый со своей койки, молча наблюдали за их сборами. У Юсупова еще только начинали отставать от обожженного тела бинты, и главврач заявил, что выпишет его не раньше, чем через полгода, притом не в действующую армию, а в тыл. К Петру главврач оказался добрее: обещал выписать его через месяц-полтора. Но и этот срок представлялся Петру страшно длинным. Пожимая руки Жуку и Луговому, он помалкивал.

— Не горюй, не опоздаешь, — загадочно сказал ему Жук.

Из окна палаты Петр видел, как он с Луговым вышел из подъезда госпиталя и по аллее парка направился к воротам. Одетый в кавалерийскую форму, Жук шел, размахивая руками и что-то рассказывая Луговому, в подскакивающих шпорах его взблескивало солнце. Луговой, приотставая от него на полшага, сначала нетвердо, будто учась ходить, нащупывал носком ноги землю и потом уже опускался на каблук. Его заметно покачивало. Один раз он даже придержался рукой за ствол дерева.

Осень сразу же и заметала их следы на асфальтовой дорожке красной и желтой листвой.

23

Теперь уже по многим признакам можно было определить, что готовится эвакуация пленных из лагеря. Дважды приезжали комиссии. Сначала гестаповские офицеры ходили по территории, осматривали бараки. Потом приехала испанская комиссия во главе с генералом. В сопровождении Корфа они с особым тщанием обследовали лагерь, покачивая головами, глядели сквозь рваные крыши бараков на небо, что-то записывая в книжечки. Среди испанцев не было ни одного чином ниже полковника, но Корф держался с ними так, точно все они были рядовые. Когда испанские офицеры обращались к нему с вопросами, он отвечал им отрывисто, а иногда и вообще не отвечал. Визит испанцев завершился тем, что генерал с тонкой ниточкой усов стал кричать на Корфа срывающимся фальцетом, прыгая перед ним, как маленький петух перед большим.

После отъезда комиссии пленных из всех пяти бараков согнали в один. На другой день на грузовых машинах приехали испанские солдаты и начали ремонт освободившихся бараков. Пленные должны были подносить им на носилках песок и выполнять всю остальную тяжелую работу.

Не в пример немецким солдатам, испанские оказались более разговорчивыми. От них и узнали пленные, что на территории лагеря предполагается разместить полевой госпиталь «Голубой дивизии».

Сходив на рынок, Анна через Дарью сообщила об этом Портному, и он на другой же день передал Павлу, чтобы заканчивали подготовку к побегу. Но и без этого Павел понимал, что если оттягивать побег, он вообще может не состояться.

Кроме Павла, из всех остальных пленных в план побега были посвящены только Никулин, Сероштанов и Сердюков. Все остальные должны были узнать о побеге только накануне. Не было сомнений, что никто из них не откажется от возможности бежать из лагеря.

В невероятной скученности жил теперь в одном бараке весь лагерь. Но в конце концов это могло пойти и на пользу дела. В назначенный час легче можно будет поднять всех сразу. К тому же барак, в который вселили пленных со всего лагеря, ближе всех подходил к оврагу, примыкавшему к лагерю.

Это был скорее яр, промытый чалыми степными водами. Глиняные красные склоны его поросли черноталом. Узкой извилистой щелью яр уходил к железнодорожной насыпи и нырял там под мост.

На ночь все двери барака охранники закрывали снаружи железными засовами, и не оставалось ничего иного, как заблаговременно и незаметно пропилить лаз в бревенчатой стене, выходившей к оврагу. Мысль о том, чтобы прибегнуть к пиле, сразу же была отвергнута как неосуществимая. Через Анну Портной передал в лагерь четыре стальных бурава.

Ночью, как только барак погружался в сон, Павел с Никулиным, разгребая в углу солому, начинали буравить бревна. Через каждый час их сменяли Сердюков и Сероштанов. Прокручивая по вертикали и по горизонтали отверстия вплотную друг к другу, надо было суметь не произвести никакого шума. Портной постарался раздобыть в городе буравы из сверхпрочной стали, но и они с трудом входили в дубовые бревна. Тот, кто строил эти конюшни, хотел, чтобы они стояли долго. Витые жала буравов, раскаляясь, не столько прокручивали, сколько прожигали бревна.

За первую же ночь все четверо набили себе кровавые мозоли, но, как только началась ночь, снова взялись за бурава. Все остальные пленные спали, давно уже привыкнув к тому, что по ночам неутомимо шуршат соломой и грызут дерево крысы, безбоязненно бегая прямо по спящим людям.

Иногда кто-нибудь из четверки, сморенный мгновенным сном, падал на солому, зажав в руке бурав. Но они не могли позволить себе этого слишком часто. Надо было успеть пробурить в дубовой стене квадратный лаз — по метру в ширину и в длину, и пробурить его так, чтобы стальное жало ни разу не вылезло снаружи из-под древесной пленки. К тому же надо было надежно спрятать опилки в углу барака под соломой не только от глаз охранников, но и от глаз пленных.

Но самое трудное было впереди. Четыре сторожевые вышки стояли по углам лагеря и одна — у проходной. Днем обычно на вышках дежурили часовые с автоматами, но к вечеру их сменяли пулеметчики. Располагались пулеметы таким образом, чтобы при необходимости можно было блокировать огнем все ближние и дальние подступы к лагерю.

Нечего было и думать об успехе побега, предварительно не обезвредив пулеметы.

— Все их, конечно, не захватить, а один, по-моему, можно, — высказал Павлу свое соображение Никулин.

— Этого будет мало, — возразил Павел.

Они беззвучно шептались, лежа рядом на соломе. Только одни они в этот глухой час и не спали. Сердюков и Сероштанов перед самой зарей как мертвые свалились на солому. Отовсюду доносились храпение, всхлипывания и вскрики людей, и во сне продолжавших ту жизнь, которой они жили в лагере.

— Конечно, риск будет, — согласился Никулин. — Но и другого выхода нет. Ты же знаешь, что по сигналу воздушной тревоги они сразу бегут с вышек в щели?

— Ну?

— Если захватить пулемет у ворот, можно отрезать им обратный путь ко всем остальным вышкам.

— Но для этого нужен будет достаточно опытный пулеметчик.

— Такой есть, — сказал Никулин.

— Кто? — уловив в его голосе какие-то новые интонации, Павел повернул к нему голову. Ему пришлось подождать, прежде чем он услышал ответ.

— Я, — глуховато сказал Никулин.

— Ты? — Павел приподнялся на локте.

— Не шуми, — надавив рукой на плечо, Никулин уложил его обратно на солому. — Какой бы я был после этого летчик-истребитель?

— Но ты не можешь знать всех систем пулеметов! — Павел совсем пс ожидал такого поворота дела.

— Ну уж с теми, которые на вышках, я знаком, — небрежно сказал Никулин. — Обыкновенные «гочкисы».

— И ты не должен забывать, что пулеметчику придется уходить из лагеря последним.

— Да.

— Притом не раньше чем последний человек достигнет железнодорожной насыпи.

— Но ведь иначе побег может сорваться? — помедлив, спросил Никулин.

24

На самом сверхраннем рассвете, когда еще только начала проясняться туманная синева над Волгой, грохот потряс пятачок. Спавший на КП лейтенант Батурин, вскакивая и припадая к амбразуре в замурованном окне, увидел прямо перед собой на перекрестке орудийные вспышки. Вбежал ординарец Василий и сообщил, что немцы начали штурм и уже ворвались в первую линию окопов. Подпоясываясь на ходу, лейтенант выбежал на улицу.

Мельчайшими каплями ложилась на мостовую серая мгла. Над Волгой плыли осветительные ракеты. При их голубовато-серебряном свете вода блестела, как ртуть.

Наперерез лейтенанту вынырнули из тумана фигурки солдат роты. Согнувшись, они через перекресток отступали к балке, лишь изредка оборачиваясь и стреляя из автоматов. Некоторые оставались, распластавшись, на мостовой.

— Назад! — выскакивая на перекресток с пистолетом в руке, закричал лейтенант.

Но голос его потонул в сплошном грохоте.

— Скорее в балку, товарищ лейтенант! — пробегая мимо вдоль стены дома, крикнул ему Крутицкий.

— В балку!! — подхватили другие голоса.

Покидая окопы, вырытые вокруг отбитого недавно ротой у немцев многоэтажного дома, солдаты побежали к берегу.

— Где Тиунов? Кто видел Тиунова?! — спрашивал лейтенант.

— С саперами он остался, — не останавливаясь, ответил ему второй номер минометного расчета — Иван.

Вернувшись на КП роты, лейтенант оттолкнул плечом Сашу Волошину и бешено завертел ручку телефона. Саша видела, как, прокричав по телефону: «Отходим!», он, как обожженный, бросил трубку на подоконник и снова выскочил на улицу.

От дома отходила к балке последняя группа солдат. Отползая по мостовой и вставая для коротких перебежек, они вели разрозненный ружейно-пулеметный огонь. Лейтенант поднял с мостовой брошенный кем-то автомат и вместе с ними, отстреливаясь, стал отходить к балке.

При свете вспышек видно было, как маленькие серые тягачи на буксирах выкатывали из развалин пушки и они, разворачиваясь, тут же прямой наводкой открывали огонь. Шрапнель крупным горохом осыпала мостовую и щелкала по стенам дома. Снаряды, перелетая через балку, падали в Волгу. Выхлестываясь на противоположной стороне улицы из развалин, немецкая пехота неотступно преследовала роту. Маленький офицер в черной фуражке, оборачиваясь и махая рукой, звал за собой солдат. Когда они уже добежали до трансформаторной будки, длинная пулеметная очередь с пятого этажа дома заставила их попадать вокруг нее. Упал и офицер в черной фуражке, но не вниз лицом, а на колени, надламываясь и запрокидываясь навзничь. Ветер, подхватив его фуражку, колесом погнал ее по улице, вниз к Волге.

25

Капитан Батурин впервые за много дней решил устроить себе настоящую ночь: поспать часа три-четыре. Ординарец нагрел ему в ведре воды, капитан помылся, надел все чистое. Он не помнил уже, когда еще в жизни испытывал такое блаженство.

На КП батальона было просторно и тепло. Звуки почти не доходили сюда сквозь укрепленный тавровыми балками свод. За дощатой перегородкой дежурил у телефона связист.

Батурин лег на топчан, закрыл глаза. На другой половине запел зуммер, и тут же связист выглянул из-за перегородки.

— Откуда? — открывая глаза, спросил капитан.

— Из первой роты, — виновато проговорил связист, опять скрываясь за перегородкой.

— Иду. — Батурин сбросил ноги с топчана. Трубка телефона обожгла шипением, свистом. Капитан отстранил ее от уха. Даже по телефону приходили с другого конца провода треск автоматов, разрывы гранат. За ними почти совсем не слышно было по-комариному попискивающего голоса:

— О… хо… ди…

— Что? — переспросил капитан. — шу… по… щи… — кричал на противоположном конце провода до неузнаваемости искаженный голос брата.

«Прошу помощи», — вдруг зловеще сложились обрывки его слов в сознании капитана. Сжимавшие трубку пальцы Батурина побелели в суставах.

— Н-ни шагу! — крикнул он, бросая на аппарат трубку.

И тут же снова настойчиво зажужжал зуммер. Снимая с аппарата трубку, капитан узнал голос майора Скворцова.

— Как погода? — спросил он.

— Меняется, — ответил капитан.

— Жарко?

— Тепло.

— А что я говорил, — удовлетворенно сказал майор.

— Младший внук болен, — помолчав, сообщил капитан.

— Вижу. Тут утюжки подошли.

— Утюжки?

— Танки, — отбрасывая условность, сердито оказал майор. — С десантом. Посылаю. — Он положил трубку.

Капитан опять стал звонить в роту. Ему ответил голос Волошиной.

— Где ваш хозяин? — спросил капитан.

В шипении и свисте потерялись слова ее ответа. Голос Волошиной то исчезал, то появлялся совсем близко. Перебивая его, в трубке раскатывалась дробь пулемета.

— Хозяин где? — повторил Батурин.

— Никого нет, — вдруг в самое ухо ему сказала Волошина. На минуту в трубке стало тихо. С ясной звучностью приходило по проводам каждое се слово. — Он ушел.

— Куда? — переспросил капитан. — А Тиунов?

— Здесь только я одна, — громко ответила Волошина.

— Как одна? Во всем здании? — испуганно переспросил капитан, дотрагиваясь рукой до нагрудного кармана, где лежали бусы, но не доставая их. Они только тихо звякнули у него под пальцами. На миг он отчетливо представил себе, как она всегда расширенными глазами смотрела, когда он перебирал в пальцах бусы, и ему не хватило воздуха, он расстегнул воротник.

— Нет, Владимир Сергеевич, — впервые почему-то называя его по имени, пояснила она. — На пятом этаже остались расчеты пэтэр и пулеметчиков. Они к зданию немцев не подпускают, товарищ капитан, — восторженно добавила она. — Там Рубцов и… — дробью пулемета заглушило ее голос.

Достав папиросу, капитан Батурин стал высекать зажигалкой огонь. Фитилек не хотел загораться. Капитан Батурин бросил зажигалку на стол, прикурил у связиста и вышел из блиндажа наверх.

26

Теперь он хорошо видел все, что происходило в расположении роты. Видел, как безостановочно прямой наводкой обстреливают немецкие пушки пятачок и многоэтажный дом, занятый ротой, и все там затянулось клубами бурого дыма; как тремя волнами прошли «юнкерсы» и, сбросив бомбы, вздыбили косматую мглу; как потом выскочили из нее согнутые фигурки солдат, отбегавших к балке.

Туман, редея, поднимался кверху, над Волгой догорали немецкие ракеты, снижаясь на маленьких парашютах. Дым сплошной лавиной сползал с крутого правого берега к воде.

По орудийным вспышкам, но ожесточенности автоматно-пулеметной перестрелки и волнообразному движению атакующей немецкой пехоты капитан Батурин мог судить о направлении штурма. Теперь ужо ясно было, что захватывал он не только одну роту, а распространялся на весь батальон. Над позициями других рог тоже вставала огненно-чёрная мгла от рвущихся бомб и снарядов.

Но все же там они были заметно слабее, реже, и в атаках немцев на флангах чувствовалась какая-то обдуманная вялость. Пехота при первых же встречных пулеметных очередях и минометных выстрелах послушно залегала. Еще раз скользнув взглядом по флангам, капитан Батурин с уверенностью заключил, что только не здесь противник добивается успеха.

Он добивался его в центре пятачка, там, где была рота брата. Капитан теперь так мысленно и называл ее — рота брата. Пора было привыкать к этой перемене в жизни. Атаки на флангах были лишь отвлекающими, а все усилия немцев будут сводиться к захвату отбитого у них ротой дома, который контролировал подходы к Волге. На месте немецкого офицера, который командовал сейчас штурмом, капитан поступил бы точно так же. Это был самый короткий путь к Волге.

Судя по всему, там, в центре пятачка, у немцев теперь не было недостатка в силах. Несомненно, они постарались стянуть туда все, что имели. С неослабевающей густотой вставал над пятачком и вокруг многоэтажного дома лес артразрывов, с методичностью наращивался напор пехоты. Волна за волной выкатывалась она из развалин на противоположной стороне улицы. Весь перекресток уже усеян был серо-зелеными шинелями, а из развалин выхлестывались новые.

И это был первый большой штурм немцев, который ему приходилось встречать теперь узко в должности командира батальона. Там, в роте, он управлял сравнительно небольшим количеством людей и огневых средств и в особо острые моменты мог только надеяться на возможную помощь соседей. Теперь же он в необходимый момент мог сам привести в движение этих соседей на флангах, заставив их своевременно поддержать роту. Капитан Батурин еще пробежал в бинокль взглядом по сплошь задымленному пятачку и, спустившись в блиндаж, еще раз приказал по телефону командирам левофланговой и правофланговой рот, чтобы они до подхода танков с десантом ни в коем случае не открывали огня из своих резервных огневых точек и не поднимали бойцов в атаку.

27

В шесть часов утра Анна пришла на рынок повидаться с Дарьей. Ростовский рынок жил своей пестрой крикливой жизнью. Теперь он представлял собой смесь женских голосов, зазывающих покупателей, и хриплых выкриков немецких, итальянских, австрийских, испанских солдат и офицеров. Капитан рейхсвера стоял, развесив на руке дамские чулки: «Франс, франс!» Два немецких солдата в русских тулупах торговали со шкодовской машины мукой. Итальянский ефрейтор, повесив на грудь лоток, предлагал желающим бельгийские сигареты. Громадного роста австриец с большими усами, протягивая на ладони коробочку сахарина, то подбрасывал ее в воздухе и ловко ловил с того же самого конца, то, подняв в руке, тарахтел ею.

В двух шагах от себя Анна вдруг увидела узкую, с широкими женскими бедрами, фигуру Шпуле. Он тоже чем-то торговал, но чем — она не стала рассматривать. Она круто повернула назад и обошла его в толпе стороной. Ничего доброго не обещала ей эта встреча.

Разноязычная смесь плескалась над всем пространством рынка. Но ухо Анны не улавливало, как прежде, ни гортанных голосов грузин, торговавших в фруктовом ряду мандаринами и лимонами, ни протяжной мовы украинок и украинцев, привозивших сюда с Мариупольщины и Мелитопольщины сушеную вишню, ни отрывистой речи кабардинцев и осетин, торговавших мерлушковыми шапками, бурками и мягкими, без каблуков, сапогами, ни, наконец, перебранки казачек, которую теперь была бы рада услышать Анна.

Город лежал на перекрестке магистральных путей с севера на юг и с запада на восток, и через него постоянно, как река через шлюз, переливался поток разноплеменного люда. Другого такого города не было на юге. Чтобы убедиться в этом, достаточно было лишь час или два потолкаться с утра на рынке.

Проходя той окраиной его, которая называлась толкучкой, Анна увидела знакомую мешковатую фигуру артиста городского театра. В дни отступления он, вероятно, не успел выехать из города и теперь, стол в ряду старьевщиков, продавал свой темно-синий костюм.

Сторонясь и избегая шнырявших по рынку молодцов с нарукавниками «милиц», Анна вышла на противоположную окраину его, где торговали травами.

Здесь было меньше людей. Травянки и травницы располагались у церковной ограды. Еще только приближаясь, Анна с жадностью вдохнула в себя горько-сладкий запах. Разложенные кучками и в сумочках, на дощечках и на холстинках, сухие листья и стебли, коричневые корешки, серебристо-сизые метелки, семена и ягоды, и завянув, не растеряли запахов степи и лугов. Но все-таки над всеми другими и здесь, как в степи, властвовал запах полыни.

Дарья торговала травами рядом с глухонемым дедом. Он давно уже не слышал ни слова, но, несмотря на это, Анна с Дарьей, разговаривая, никогда не пренебрегали правилами осторожности.

— Мне от желудка, — останавливаясь возле Дарьи, сказала Анна.

Закутанная коричневым полушалком, Дарья сидела на деревянной скамейке и грызла семечки, сплевывая шелуху себе через плечо. У ног ее лежали пучки засушенных трав и кореньев, стояли баночки с ягодами и семенами.

— Смотря от какой болячки, — встречая Анну взглядом своих серых безулыбчивых глаз, ответила Дарья. — От несварения одна трава, от изжоги — другая. Обратно же, какая у вас кислота.

— От изжоги, — опускаясь перед ней на корточки и рассматривая корешки и травинки, сказала Анна. — Эвакуация лагеря назначена на послезавтра, — добавила она тише.

— Изжога, гражданочка, тоже случается от разных причин, — громко перебила ее Дарья. Скашивая взгляд, она заглянула за спину Анны. — Ждите самого. У вас, гражданка, она обыкновенно до еды или после бывает?

— Бывает до, но бывает и после, — серьезно ответила Анна. — Мне долго нельзя… Все-таки больше натощак.

— Значит, на нервной почве, — заключила Дарья. — Не оборачивайтесь, он уже здесь. Вам нужно лечиться не от изжоги, а от нервов.

— При изжоге на нервной почве я бы порекомендовал вам попробовать рашпиль, — услышала Анна за своей спиной знакомый голос. Она была предупреждена Дарьей и все-таки вздрогнула. — Не смотрите в мою сторону, — предупредил Портной.

В ту же минуту он опустился рядом с ней на корточки. Стараясь не смотреть в его сторону, Анна все же видела уголком глаза ободок его очков. Коленка его коснулась ее платья.

— Шалфей у вас есть? — спрашивал он у Дарьи, перебирая руками пучки трав и кореньев.

— Послезавтра подадут эшелон, — сказала Анна, — но если налета не будет…

— Налет будет, — тихо и твердо сказал Портной.

— Если вы, гражданин, не в курсе дела, то и не встревайте, — сварливо повысила на него голос Дарья. — Много тут вас всяких шляется.

Со своей скамейки она через голову Анны и Портного настороженно следила по сторонам рысьими глазами.

К травяному ряду никто не подходил. Две бабки заговорились, крича одна другой на ухо. Дед, справа от Дарьи, уснул, сидя на опрокинутом на бок большом мешке с травами, уткнув в грудь бороду. Мимо сновали женщины с сумками для провизии и с домашними вещами в руках. Плескался над рынком разноголосый гомон.

— Вы напрасно шумите, если бы я был не в курсе, я бы не советовал, — отвечал он Дарье. — И тут же, не глядя на Анну — Завтра в двенадцать ночи… — С укоризненной улыбкой он поднял лицо к Дарье. — Я, моя милая, сам изжогами семнадцать лет страдал, только благодаря рашпилю избавился… Не поворачивайтесь же! — шепотом прикрикнул он на Анну. — Связь и подача тока будут прерваны. Комендант и помощник где живут?

— К бабке подошел мужчина в черном пальто, — наклоняясь со скамейки и поправляя лежавшие на мешковине пучки, предупредила Дарья. — Руками не лапать! — добавила она крикливо.

— Его можно не опасаться, — сказала Анна.

— Кто это? — спросил Портной.

— Это… — она назвала фамилию артиста городского драмтеатра.

— Каждый будет подходить и лапать… — сварливым голосом говорила Дарья, рыская по сторонам глазами.

— Мне нужен шалфей, а вы суете мне полынь! — сердито повысив голос, сказал Портной.

— Комендант живет при лагере, а помощник в городе.

— Надо сделать, чтобы коменданта не менее чем до двух часов ночи на территории лагеря не было.

— Я не вижу средства, кроме…

— Убийство исключается, тут же решительно отклонил Портной. Анна вдруг услышала, как необычно смягчился его голос. Если вы сочтете возможным, мы просим вас… — Должно быть, по трепетанию ее платья, касавшегося его ноги, он понял ее состояние и, не договорив, добавил: Мужайтесь.

— Нет у меня для вас шалфея, — наотрез заявила Дарья. — Отбиваете клиентов и сам же спрашиваете шалфея… Он сюда идет. — Она показала глазами на мужчину в черном пальто, который отошел от бабок и направился в их сторону.

— Ай-ай, как нехорошо, — поднимаясь с корточек, укоризненно покачал головой Портной. — Человек зубами мучается, ночи не спит, а вы отказываете ему в помощи и еще ругаетесь. Разве так настоящие медики поступают? Настоящие медики так не поступают.

— Проваливай, проваливай! Еще и очки надел!! — крикливо говорила Дарья.

— Вот что значит невежество, — разводя руками, повернулся Портной к Анне. — А вам, гражданочка, я от души рекомендую рашпиль. По листку утром за полчаса до еды и перед ужином. От горечи можно медом заедать. Я сам изжогами семнадцать лет страдал, а теперь, как видите, избавился.

— Извините, пожалуйста, — мягко сказал за их спиной голос мужчины в черном пальто. Остановившись, он прислушивался к словам собеседника Анны. Костюм он, должно быть, уже продал, в руке у него была сумочка с мукой. — Простите, повторил он со смущением на грустном лице. — Вы говорили, что избавились от изжоги. Нельзя ли узнать, каким способом?

— Очень даже обыкновенным, — охотно подхватил Портной. — Вам в какую сторону идти?

— К центру.

— Значит, нам по пути. — Он взял его под руку и повлек за собой через толпу. — Знаете, такой колючий цветок…

— Рашпиль? — подсказал спутник.

— Да, да. Его еще называют столетник…

Проводив их глазами, Анна повернулась и пошла в противоположную сторону.

28

За Волгой горел лес. Оттуда открыли огонь дальнобойные артбатареи. Снаряды стали разрываться в развалинах, из которых выхлестывалась на пятачок немецкая пехота. Капитан Батурин взглянул на часы. Что-то не подходили обещанные Скворцовым танки.

И беспокойство за роту капля за каплей просочилось в сердце Батурина. Сколько было вложено в нее! Неужели с его уходом все это развалится, пойдет прахом? Значит, все держалось только на нем одном?

За балкой вырубленные в известняке окопы, оставленные ротой брата, ненужно змеились у подножия многоэтажного дома. Немецкая пехота, вытеснив роту из окопов и наглухо отрезав от дома, спешила теперь окончательно сбросить ее в балку, прижать к воде.

Телефонная связь с ротой прервалась. Капитан Батурин увидел, как из облака дыма, окутавшего пятачок, вынырнул боец. Согнувшись, он зигзагами бежал к балке. Его все время обстреливали. У самой балки он упал и безжизненно покатился вниз по склону.

Капитан Батурин услыхал из-за гребешка склона шорох осыпающихся камней. Боец на четвереньках вылезал по склону из балки. Батурин всмотрелся и узнал своего бывшего ординарца Василия.

— Товарищ капитан, нас отрезали! — поднимаясь с четверенек и придерживая рукой ухо, крикнул он. Сквозь пальцы у него струйками просачивалась кровь.

— Что это у тебя?

— По одному человеку картечью, сволочи, лупят. От здания нас совсем отрезали, товарищ капитан. Там Рубцов, Волошина и другие. Лейтенант просит помощи. — Василий поморщился, помотал головой.

— Как же отрезали, когда в здании наши пэтэровцы и пулемет? — сурово спросил капитан.

— Только на этой ниточке держимся.

— У меня резерва нет, — сказал капитан Батурин.

— Как же, товарищ капитан?! — Василий испугался.

— Так своему командиру роты и передай. Резерва нет. Пусть держится своими силами. — Батурин чуть побледнел. — Нет, подожди, я другого связного пошлю. Отправляйся в санчасть.

— Какая санчасть! — И, махнув рукой, Василий круто повернулся на месте. В балку он съехал на спине, а из балки на крутой склон вылез, цепляясь за кустарник. Наверху сразу же упал, но тут же поднялся и побежал дальше. Вскоре канул в окутавшем пятачок дыме.


Капитану Батурину хорошо было видно, как из углового окна пятого этажа здания пулемет строчил в бок и в спины все еще выбегавшим из развалин на перекресток улицы немецким солдатам. Пулемет умолкал, как только они залегали, и снова открывал огонь, когда они поднимались. Серо-зеленые шинели убитых и раненых немцев испятнили мостовую. Пулеметчик стрелял короткими очередями, с разбором.

Батурин спустился к телефону, чтобы узнать у Скворцова, стоит ли откладывать контратаку с флангов до подхода танков. За Скворцова ответил начштаба полка:

— Стоит не стоит, а без них вам все равно не обойтись.

— Мы рассчитывали справиться сами, — сухо ответил Батурин.

— Уже вышли, встречайте, — коротко сказал начальник штаба.

Батурин поспешил наверх.

Снизу, от Волги, донеслось громыхание. Вздымая гусеницами красную пыль, в балку втягивалась колонна танков. По телефону, который связист вынес из блиндажа, капитан Батурин приказал командирам фланговых рот переходить в контратаку и стал спускаться навстречу танкам.

Грани их тускло проблескивали сквозь пыль. Еще свежа была на отремонтированных в цехах тракторного завода танках защитная краска. Тщательно закрашенные ею стальные заплаты не обезобразили броню. Обновленные, горели на орудийных машинах звезды.

На танках сидели десантники с автоматами в руках.

Капитан подошел к сидевшему на головной машине темнолицему человеку. Прищурив глаза, тот курил трубку. Вдруг знакомым, устойчивым спокойствием повеяло на Батурина от его седеющих усов, от суховатой плечистой фигуры.

— Вы командир десанта? — спросил Батурин.

Десантник вынул изо рта трубку.

— Я.

— Захар Прокофьевич Безуглов? — с удивлением спросил капитан.

— Да, — внимательно посмотрев на Батурина, ответил Безуглов. Он тоже узнал капитана, глаза его потеплели.

Желтые на концах от табачного дыма усы у него мерно вздымались и опускались. Капитан Батурин вдруг вспомнил тихую улочку, запах полыни, устилавшей пол комнаты, грустное лицо дочери хозяина. Батурину захотелось спросить Захара Прокофьевича о ней. По, встречаясь со взглядом Безуглова, капитан почему-то удержался.

— Пора? — спросил Безуглов.

— Да, — сказал капитан.

Безуглов вынул изо рта трубку, постучал по люку танка. Из люка высунулась голова в шлеме.

— Вперед, лейтенант, — кратко сказал Безуглов. Лязгнули гусеницы. Разворачиваясь в балке и взревев, танки полезли по крутому склону наверх.


Спрыгнув с танка, Батурин вбежал в здание. В дверях он встретился с братом, увидел у него в руках автомат.

— Ты командир роты или кто? — покраснев, резко спросил Батурин.

— Володя!..

— Я тебе не Володя, — срывающимся голосом перебил его капитан.

— Товарищ капитан…

— Молчи. Где Тиунов?

— Здесь, — ответил за его спиной голос Хачима. Мерлушковая шапка и плечи его были обсыпаны землей, красной кирпичной пылью.

— Я надеялся на тебя, а ты, твою… — испуганный взгляд Саши Волошиной заставил капитана поперхнуться. — Почему не взорвали развалины?

— Он предупреждал меня, — вставил брат.

Тиунов молча отошел в сторону, снимая шапку. Курчавая голова Хачима обмотана была бинтом, намокшим кровью.

— Ты ранен? — встревоженно спросил Батурин.

— Ничего серьезного, капитан, слегка задело осколком. Вот шапку испортили, подлецы. — Тиунов с искренним огорчением поворачивал в руках мерлушковую шапку. — Весь бок срезало. Капитальный ремонт надо давать.

29

Как всегда, в четыре часа утра, распахнулись ворота лагеря, и поток полураздетых военнопленных зазмеился по шоссе в город.

Не сразу Анна сумела передать Павлу о своем разговоре с Портным. В этот день снова дежурил Рудольф. Павел подстерег, когда он отлучился, и проскольнул в будку. Правда, на этот раз Рудольф отлучался всего на десять минут, но и этого им было достаточно, чтобы сказать то, что они должны были сказать друг другу.

Голос Павла непослушно вздрогнул, когда он переспросил:

— Ровно в двенадцать часов?

— Да, — подтвердила Анна.

Она видела его радость и радовалась вместе с ним. Но как будто камень лег сверху на ее радость.

— И точно в это время начнется налет? — спрашивал Павел.

— Да, — односложно отвечала Анна.

— Ты только подумай, что это значит! Может быть, в этот момент им нужны будут самолеты где-нибудь на фронте, но ради нас они посылают их сюда.

Анна уже все рассказала ему, но Павлу хотелось еще раз услышать.

— И связь будет прервана…

— В двенадцать часов.

Все же, вероятно, он что-то необычное уловил в ее односложных ответах и посмотрел на нее внимательнее.

— У тебя что-нибудь случилось?

— Нет-нет, — поспешно ответила она.

Но именно эта поспешность и насторожила Павла.

— Ты чего-то недоговариваешь.

— Да нет же, откуда ты взял?

Она постаралась овладеть собой. Кажется, это ей удалось.

— Ты, должно быть, беспокоишься за исход, — сказал он не так недоверчиво. — И за меня, да? Но ты же знаешь, как мы всё предусмотрели. И совсем скоро мы с тобой встретимся. — Ему, видно, очень хотелось сказать какое-то слово, и, оглянувшись на дверь, он сказал его — На воле.

— Да, Павел.

— Он возвращается, Анна. До свидания.

— До свидания.

Бесконечно тянулся день. Начался он у Анны, как обычно, с того, что она выдавала в проходной наряды. После этого ей нужно было ехать на мост.

— Мне сегодня, фрейлейн Анна, совсем не нравится ваш вид, — озабоченно сказал ей в комендатуре Ланге. — То есть вы мне всегда нравитесь, но с некоторых пор и пугаете. Вы никогда не улыбнетесь. Корф говорит, что это у вас оттого, что вы ненавидите всех нас.

— По-моему, господин Корф такой человек, что ему должно быть решительно все равно, есть на моем лице улыбка или нет, — сказала Анна.

— Браво, фрейлейн Анна, вы удачно сострили. Между нами говоря, Корф — сухарь. И, как это не дико, — женоненавистник. Ему всюду мерещатся враги, он даже готов заподозрить в такой хорошенькой женщине…

— Я же просила вас не говорить мне комплиментов, — дружелюбно попеняла ему Анна.

Ланге ее тон окрылил. Он воспринял это как первый признак, что крепость начинает колебаться. Они были в комендатуре вдвоем.

— Что поделаешь, фрейлейн Анна. Вы сами в этом виноваты.

— Вот и еще один комплимент, — пожурила его Анна.

Ее миролюбие заставило Ланге совсем воспрянуть духом. Но опыт подсказывал ему, что здесь надо проявить максимум осторожности. Лед явно начинал подтаивать, и надо не дать ему снова замерзнуть.

— Э, теперь уже поздно останавливаться, — он махнул рукой с видом полнейшей безнадежности. — Я человек эмоциональный, даже; служба здесь не сделала меня иным. Во всяком случае, вы уже имели возможность убедиться, что я не Корф. — И он не упустил случая заметить в адрес своего помощника — Тупица, солдафон, жандарм. Надеюсь, вы ему не передадите, фрейлейн Анна. Впрочем, я его не боюсь. — Он обошел вокруг стола, за которым сидела она, и, придвинув стул, сел рядом, положив руку на спинку ее стула. — Напрасно вы всегда так решительно отвергаете мои искренние попытки улучшить ваше настроение.

— Я уже не помню всех наших разговоров, господин Ланге.

— Тем лучше. — Его рука, лежавшая на спинке стула, передвинулась ближе к плечу Анны. — Я понимаю это как разрешение возобновить их снова. Считаю, что вы совсем необоснованно с таким предубеждением относитесь к перспективе провести вместе со мной вечер в офицерском казино.

Анна покачала головой.

— Я по вечерам предпочитаю оставаться дома, господин Ланге.

— Попробуйте один раз нарушить ваше правило, и я обещаю, что вы не раскаетесь, — с жаром подхватил Ланге. — Вы любите музыку?

— Я уже не помню, когда ее слышала, господин Ланге.

— А в нашем казино оркестр, можно и потанцевать. Неужели вам не наскучило каждый вечер оставаться одной?

— Нет, я остаюсь с соседкой.

— Возьмите и ее с собой.

— Ей шестьдесят четыре года.

— Еще лучше! — со смехом воскликнул Ланге. — Теперь я понимаю, кто вам навевает это настроение. Нет, дальше это так оставлять нельзя. Вы губите свою красоту…

— Это уже третий комплимент, — напомнила Анна.

— Я рекомендую вам серьезно подумать над моим предложением.

— Обещаю подумать, — сказала Анна, — если вы уберете свою руку.

— Извините, фрейлейн Анна. — Он встал со стула. — Не правда ли, вы сказали, что согласны?

— Я только сказала, что подумаю, господин Ланге.

Она не раз потом с удивлением думала, как ей тогда удавалось играть свою роль и даже симулировать колебания, в то время как его предложение так совпадало с ее собственными планами.

— Прошу, не лишайте меня надежды, которую вы сами только что подали. — Ланге испуганно поднял руку. — Не откладывайте и соглашайтесь сегодня же поехать со мной в казино.

— Это вы совсем быстро, — запротестовала Анна.

Однако Ланге, вкусившему уже сладость надежды, не так-то легко было теперь от нее отказаться.

— Мы пробудем там всего три-четыре часа.

— Не больше двух, господин Ланге.

— Хорошо, хорошо, — не стал он возражать, в уверенности, что потом сумеет лучше распорядиться временем. — Я заезжаю за вами в восемь часов.

— В десять, — поправила его Анна.

— Почему же так поздно? — Ланге искренне удивился.

— Вы забываете, что застали меня врасплох. Если вас не устраивает…

— Устраивает, устраивает! — Ланге замахал обеими руками.

До вечера он несколько раз звонил ей из комендатуры на мост.

— Вы не раздумали? — Мембрана передавала его нетерпеливое дыхание.

— Нет, — коротко отвечала Анна.

Через полчаса он опять звонил.

— В десять часов я поднимусь к вам домой.

— Я выйду к воротам.

За окном будки порхал молодой снег. В отблесках костров у моста двигались фигуры пленных.

30

Она надела последнее из своих хороших платьев, которое еще не успела обменять на рынке на муку, — бордовое, с кружевной оторочкой вокруг рукавов и воротника. Она не отнесла это платье до сих пор на рынок потому, что его любил Павел. В этом платье она впервые и познакомилась с ним на вечере железнодорожников. В перерыве между торжественной частью и концертом к ее отцу подошел высокий мужчина с насмешливыми глазами. Он, оказывается, работал вместе с отцом в депо. Несмотря на то что Павел был почти вдвое старше Анны, между ними сразу же установились отношения, какие бывают только между людьми одного возраста…


Привычными движениями она натянула чулки, надела туфли. Привычно достала пудреницу, провела ваткой по щекам и подбородку. Но когда ей потребовалось красным карандашиком помады смягчить складку губ, это у нее долго не получалось. В их складке застыло какое-то неженское выражение, а по углам залегли две морщинки. Она стирала краску смоченной одеколоном ваткой и снова водила по губам помадой. Сегодня ей непременно нужно было весь вечер оставаться молодой и красивой. Она вдруг вспомнила, что Павел всегда просил ее стереть с губ краску, прежде чем… На миг ее руки бессильно упали вдоль тела, а карандашик, выпав из пальцев, закатился под стол. Но она нагнулась и нашла его.

В конце концов она овладела собой настолько, что смогла подрисовать губы так, что они даже получились у нее сердечком. В складке их был даже какой то вызов, который, она чувствовала, должен понравиться Ланге. О, этот Ланге, на которого ее внешность должна была подействовать сегодня таким образом, чтобы он весь вечер безусловно остался глухим и слепым ко всему остальному. Ей удалось добиться и того, что исчезли две морщинки в углах рта.

Поправляя кружева на воротнике и на рукавах платья, она оглянула себя всю в зеркале, вделанном в дверцу шифоньера. Она стояла в бордовом платье, сразу помолодевшая лет на десять, ее шею и высоко открытые руки охватывали кружева. Серые глаза на бледном лице с накрашенными губами ярко горели. По-женски Анна сегодня могла остаться собою довольна.

В ту самую минуту, когда она выходила из подъезда, «мерседес» Ланге поворачивал к воротам.

Он сидел рядом с шофером, по, увидев Анну, вышел из кабинки и, открыв заднюю дверцу, чтобы впустить ее, уселся рядом. Его сапог коснулся ноги Анны, но он поспешил отодвинуться.

Шофер сидел впереди них как истукан, положив на баранку руля руки. В зеркальце над стеклом Анна видела его узкое лицо. На нем не было никакого выражения. И он ни разу не сделал попытки взглянуть в сторону Анны, избегая даже в зеркальце встречаться с ее взглядом.

В армянскую часть города Нахичевань, где находилось казино, ехали через весь Ростов. Был он совсем безлюден. Поднявшись от Дона в центр, машина выехала на улицу Садовую. Ни души не увидела Анна на ее тротуарах. Там, где асфальт был разбит бомбами и снарядами, шофер, объезжая ямы, затормаживал машину. Два или три раза им встретились ночные патрули.

Улица Садовая прорезывала город с юга на север. По сторонам ее в пустых глазницах обугленных зданий стыло мутное небо. Проезжая мимо городского парка, Анна увидела, что ветви деревьев почти не колебал ветер. Погода была летная.

Она подумала, что все пленные теперь спят на соломе, ни о чем не зная. И только Павел с Никулиным напряженно прислушиваются, не появится ли в ночном небе гул самолетов. Они хорошо знают, что самолеты не прилетят раньше двенадцати часов, и все-таки прислушиваются. Анна ясно представила себе, как лежат они на соломе, подняв головы. А вокруг лагеря на вышках стоят часовые. До двенадцати часов остается два часа. Сто двадцать минут. Каждая из них теперь будет тянуться для нее, как вечность.

Но для Павла они, должно быть, тянутся еще медленнее. Он приподнимает с подстилки голову, вслушиваясь, в то время как она едет на мягком сиденье машины рядом с Ланге и сапог коменданта касается ее ноги. Ее жжет это прикосновение, но она не отодвигает ногу. Она поклялась, что Ланге сегодня будет вполне ею доволен.

— О чем вы думаете, фрейлейн Анна? — Он дотронулся рукой до ее колена. Она вздрогнула. — Я вас испугал? — спросил он обиженно.

— Нет, господин Ланге, — сказала Анна, — просто я не узнаю города.

— Да, и наши, и русские летчики поработали неплохо, — согласился Ланге.

Шофер вел машину не быстро. Уплывали назад черные развалины с просвечивающими сквозь них лоскутами неба. Впереди, в кабинке шофера, на щитке фосфорически светился круг часов, мерцали большая и маленькая стрелки. Большая двигалась очень медленно, а маленькая совсем стояла на месте. Глаза Анны впивались в зеленоватый круг. До двенадцати часов оставалось сто семнадцать минут.

Там, у Павла, нет часов. Он приподнимает голову, чтобы своевременно уловить гул в небе. Но он услышит его только через сто шестнадцать минут. И здесь Анна решительно ничем не может ему помочь.

Ланге опять прервал ее мысли.

— У вас такое лицо, фрейлен Анна, точно вы едете на похороны. — Анна уловила в его голосе обиду. Ей и правда следует быть к нему повнимательнее.

— Я сегодня устала, господин Ланге, и прошу вас совсем не принимать это на свой счет.

Между тем шофер свернул машину в тихую улицу и остановил у большого кирпичного дома. Мотор затих. Из прикрытых изнутри ставнями окон дома, возле которого остановились они, лилась приглушенная музыка.

— Мы приехали, — открывая дверцу, сообщил Ланге.

Выходя из машины, Анна в последний раз оглянулась на светящиеся стрелки. Было четырнадцать минут одиннадцатого.

Эта улица уже была знакома ей. Дом, в котором жили Портной и Дарья, стоял за глухим забором, темный, нахмуренный, с плотно закрытыми ставнями. Можно было не сомневаться, что хозяева его спят. Только пес бегает по цепи посреди двора. Когда подъехала машина, он яростно загремел цепью и хрипло, простуженно взлаял, но тут же и смолк.

31

Ее сразу же ослепило ярким светом и оглушило звуками, которые исторгал оркестр, скрывавшийся в нише в глубине зала.

В большом зале, задымленном тем особым голубовато-желтым чадом, который бывает в ночных ресторанах, сидели за столиками и кружились меж ними под звуки оркестра, прильнув друг к другу, мужчины и женщины. Все мужчины были немецкие военные, и их было значительно больше, чем женщин. Поэтому, танцуя, они то и дело передавали женщин друг другу.

Когда Ланге распахнул перед Анной дверь в казино и она остановилась на пороге в своем бордовом с белоснежными кружевами платье, ропот удивления пробежал но залу. В зале сидело и танцевало не так уж много людей — всего три или четыре десятка, и появление каждого нового человека не могло пройти незамеченным. Тем более появление женщины при явном недостатке здесь женщин! Причем женщины, очутившейся здесь впервые и случайно.

Что это так, немецкие офицеры, завсегдатаи казино, определили сразу же, как только увидели Анну.

Офицерам, завсегдатаям этого казино, достаточно было одного взгляда на Анну, чтобы понять, что она не из той полдюжины женщин, к которым они здесь уже привыкли. Когда Анна шла с Ланге по проходу между столиками, они, поворачивая головы, провожали ее глазами, и в их взглядах читалась откровенная зависть. Где он ее подцепил и как ему удалось завести ее сюда? Что ее могло заставить согласиться пойти с ним в это злачное место?

— Этим гестаповцам всегда везет, — громко сказал белокурый, громадного роста, лейтенант в летной форме. Он сидел один за столиком, сплошь заставленным бутылками с вином и шнапсом. Ланге покосился на него из-за плеча, но, встретившись с затуманенным взглядом младенчески голубых глаз летчика, отвернулся и, поддерживая Анну под локоть, повел ее в глубь зала.

— Там есть кабинеты, — пояснил Ланге.

— Нет, посидим здесь, — отказалась Анна. — Я давно уже не слышала музыки.

Ланге выбрал столик. Обежав глазами стены, она обрадовалась. На противоположной стене перед ней — стоило лишь слегка скосить зрачки — оказались часы, большие и круглые, как на вокзале. Их стрелки показывали ровно половину одиннадцатого.

Пока Ланге заказывал вино и ужин, она осматривала зал. Из всех находившихся здесь мужчин только один, черноусый и лысый, хозяин этого заведения, сидевший за стеклянной стойкой, был в штатском. Все остальные были в форме офицеров германской армии. Преобладали погоны различных интендантских ведомств, тыловых частей и мундиры гестапо.

Но не они производили тот шум, который временами заглушал даже звуки оркестра. Горланили за столами песни и отпускали недвусмысленные словечки по адресу танцующих посредине зала и между столиками женщин военные в полевой армейской форме. Одни из них стояли здесь в городе со своими частями на ремонте. Другие ехали на побывку в фатерланд и на радостях предавались разгулу. Третьи возвращались с побывки на фронт. Такие же, как летчик с младенчески голубыми глазами, проводили здесь время между боевыми операциями, парализуя вином взвинченные нервы.

По обеим сторонам зала из невысоких дверей за коричневыми портьерами время от времени появлялись пары, а другие пары вставали из-за столиков и исчезали за ними. Анна догадалась, что там, должно быть, и находились кабинеты, куда приглашал ее Ланге.

Но откуда здесь могли взяться женщины? Их было не так уж много — шесть или семь.

Внезапно она почувствовала то смутное беспокойство, которое испытывает человек от чужого взгляда. Кто-то определенно смотрел на нее из-за столика на другом конце зала упорным взглядом. Кто ее здесь мог знать? Рассеянно отвечая на какой-то вопрос Ланге и полуоборачиваясь, она встретилась с этим взглядом. На нее смотрели подрисованные, с хлопьями краски на ресницах, улыбающиеся глаза Талки. В низко вырезанном впереди зеленом платье, с открытой белой грудью, она сидела за другим столиком в компании трех пьяных офицеров и упорно смотрела на Анну. И в косоватом Талкином взоре было столько бурного торжества, что она не сделала даже попытки затронуть Анну. Она только налила вина из бутылки в стоявший перед ней бокал и, помахав им в воздухе Анне, выпила. После этого она положила руку на плечо сидевшего рядом с ней подполковника с интендантскими погонами и, широко расставляя ноги, как лошадь, которую выводят на корде, пошла с ним танцевать. Все время, пока она танцевала с подполковником, ее косой глаз дружески и миролюбиво улыбался Анне из-за плеча партнера. Затем партнер, взяв Талку под руку, повел ее к двери, задернутой коричневой портьерой. Уже скрываясь за портьерой, Талка еще раз оглянулась на Анну так, что не представляло никакого труда понять ее взгляд: «Милочка, я не сомневаюсь, что скоро и ты последуешь моему примеру».

В это время Ланге спрашивал Анну, какое она будет пить вино.

— Здесь есть довольно приличные французские и венгерские вина.

— Если есть натуральное, то совсем немножко, — согласилась Анна.

Ланге приподнял в руке бокал.

— Издавна принято считать, что тяжесть войны ложится главным образом на плечи мужчин, но я с этим не согласен. Женщины, по-моему, страдают больше. И мне хочется, фрейлейн Анна, чтобы вы благополучно пережили это время под охраной ваших друзей. Мне было бы грустно, если бы с вами случилась какая-нибудь неприятность. Но вы же совсем не выпили, — с упреком заключил он, видя, что Анна, лишь слегка пригубив из своего бокала, поставила его на столик. — Первый полагается пить до дна.

— Вы тоже хотите взвалить на меня непосильную тяжесть, — попыталась отшутиться Анна.

— О, да с вами надо держать ухо востро! — просиял Ланге. — Все-таки первый бокал за вами.

— Он для меня велик.

— Но это же все-навсего виноградное вино.

— Я, господин Ланге, потом выпью.

— Нет, фрейлейн Анна, только сейчас.

Однако, если он и дальше будет так настаивать, ей придется трудно. Маленькая стрелка на круглых часах напротив Анны только что остановилась на одиннадцати. Большая стрелка дошла до цифры «двенадцать» и, казалось, застыла. Им совсем некуда было торопиться. Они сегодня двигались с вопиющей медлительностью.

Ланге повеселел, наблюдая, как она, запрокидывая голову, пьет из своего бокала вино.

— Вот теперь и я готов поверить в ваше расположение ко мне. — Он смотрел на ее белую шею, охваченную кружевами, и, внезапно схватив бутылку, снова налил вина в свой бокал и выпил. Тут же он налил вина и в бокал Анны. — Теперь за нашу дружбу.

— За нее мы уже пили, — запротестовала Анна.

— Нет, это за ваше благополучие.

— В то время как вы пили за мое благополучие, я пила за ваше.

Ланге с недоверием посмотрел на нес.

— Правда?

— Правда, господин Ланге.

Вино заметно оказывало на него свое действие. Глаза его увлажнились, он уже без стеснения пожирал ими шею и плечи Анны.

Между тем минутная стрелка на часах напротив только подходила к четверти двенадцатого. Анна прислушалась. Может быть, самолеты прилетят раньше? Нет, на это нельзя было рассчитывать, принятый план будет выполняться точно. Еще на сорок пять минут ей нужно запастись терпением и хитростью, чтобы сдерживать Ланге. И чем дальше, тем все больше это будет приобретать характер схватки между ними. Он будет наступать, а ей, обороняясь, необходимо будет суметь удержать его в границах. Это было тем более трудно здесь, где на женщин давно уже установился определенный взгляд и даже оркестр исполнял только то, что могло способствовать упрочению этого взгляда, а в скрытые портьерами двери беспрестанно уходили все новые пары, и все присутствующие знали, зачем они туда уходят. Появлявшихся из-за портьер они встречали приветственным гулом.

32

Неожиданно к Анне пришла помощь с той стороны, с какой она меньше всего ожидала ее. Голубоглазый белокурый летчик, одиноко сидевший за столиком в обществе батареи бутылок, вдруг поднялся с места и подошел к столику, за которым сидели Ланге с Анной, спрашивая по-немецки, не желает ли русская фрейлейн пройтись с германским асом один круг.

Слегка покачиваясь и наклонив большую, со свесившимся чубом голову, он смотрел на Анну с высоты своего роста.

Ланге с ревнивыми огоньками в глазах начал было отвечать ему, что фрейлейн пришла сюда просто отдохнуть за ужином в обществе друга, но Анна вдруг встала, сама удивляясь себе:

— Но только один круг.

Ланге еще не пришел в себя, как летчик уже положил ей руку на спину и, косолапо ставя ноги, повел между столиками ближе к оркестру. Через плечо он подмигнул Ланге, который неподвижно, точно его разбило параличом, остался сидеть на своем месте. Но потом уже он быстро налил себе из бутылки в бокал вина, выпил и, откинувшись на спинку стула, приковался к ним немигающим взглядом.

Когда летчик повел Анну от столика, стрелки часов на стене показывали двадцать три минуты двенадцатого. Голубоглазого летчика и Анну сопровождал изумленный ропот, подобный тому, который пронесся по залу при ее появлении в казино. Но, поворачивая вслед им головы, офицеры и откровенно радовались тому, что этот ас увел ее от столика Ланге.

С этой минуты все глаза устремились на ее бордовое с кружевами платье и на ее ноги. Несмотря на завистливое чувство, которое питали все офицеры к асу, их настроение, когда они увидели Анну танцующей с ним, заметно повысилось. Это была но какая-нибудь потаскуха, которой все равно, с кем танцевать. Еще когда Анна только вошла в казино, они безошибочно увидели, что это была настоящая русская женщина. И теперь им льстило, что она танцевала с одним из них в этом зале. Они хотели бы видеть в этом один из признаков, что местное население начинает относиться к ним не так враждебно. Из опыта своих взаимоотношений с аборигенами в других странах они знали, что там отношение женщин к германской армии всегда было верным барометром отношения всего населения в целом.

Оркестр, тянувший до этого нить какой-то расслабленной мелодии, внезапно перешел на песню о Катюше. Неизвестно когда и почему могла полюбиться германским офицерам и солдатам эта русская песня, но это было так. Оркестр исполнял «Катюшу», беззастенчиво приспособив ее под танец. Несмотря на это, Анна вдруг почувствовала себя легче. Как если бы у нее вдруг оказалась союзница в этом зале среди враждебных ей людей, которых она ненавидела и которым теперь должна была улыбаться.

Вот когда, оказывается, ей пригодилась ее страсть, которая нагрянула на нее еще в школьную пору. Бывало, едва заслышав из парка имени Горького звуки духового оркестра, она бежала туда в освещенный фонарями танцевальный круг, и потом уже ее ноги в легких туфельках неутомимо мелькали по этому кругу вплоть до той самой минуты, когда начинал мигать свет и оркестр переходил на бравурные звуки марша. В платьице, прилипающем к лопаткам, она покидала парк с неизменным сожалением и с негодованием на тех, кто установил этот предел — заканчивать танцы в двенадцать часов ночи. Ей ничего не стоило бы танцевать до утра, ее ноги нисколько от этого не уставали. Вечером, выучив уроки, она снова спешила в парк в своих танцевальных туфельках.

Со временем она научилась танцевать так, что ее наперебой выбирали лучшие партнеры. Даже подруги перестали ей завидовать, поняв, что им за ней не угнаться.

К удивлению Анны, ей и здесь повезло с партнером. Этот немецкий ас, положив ей руку на спину, вел ее уверенно, даже с некоторой грацией. Он провел ее весь первый круг, никого не толкнув и ни разу не сбившись с такта. Анне лишь приходилось слегка отстраняться, чтобы он не дышал ей в лицо винным перегаром. Его рука уверенно покоилась у нее на спине, и движения сливались с ее движениями.

Там, в бараке, Павел, приподнявшись на соломенной подстилке, нетерпеливо ждал, когда пробьет полночь. Здесь германский ас танцевал с Анной. И все это было связано одной нитью.

Через плечо партнера Анна видела, как из-за портьеры появилась со своим подполковником Талка и тоже присоединилась к танцующим. Встречаясь в танцевальном круге с Анной, она улыбалась ей затуманенной улыбкой.

За своим столиком сидел, откинувшись на спинку стула и свесив по бокам руки, Ланге. Он больше не пил. Глаза его, неотрывно следившие за Анной, смотрели мрачно.

После первого танца Анна хотела вернуться к своему столику, но летчик ее не отпустил.

— Если же фрейлейн опасается гнева этого гестаповца, я с ним сам договорюсь, — сказал он, глядя на нее сверху вниз пьяными голубыми глазами.

По его взгляду Анна видела, что он не преминет привести свою угрозу в исполнение, а это могло привести к осложнениям, в которых она теперь меньше всего была заинтересована. Пришлось ей уступить.

Когда они протанцевали и этот тур, подошедший Ланге почти вырвал ее из рук аса, уводя к своему столику. Летчик неотступно шел за ними, уговаривая Анну.

— Еще только одно танго, фрейлейн.

— Нет, я уже устала, — отвечала Анна.

Ланге сжимал ее локоть пальцами.

— Если не сейчас, то хотя бы потом, — не отступая, настаивал летчик.

— Да, да, потом, — только чтобы отделаться, пообещала Анна.

Лишь после этого летчик отстал от нее и сел за свой столик. Ему принесли новую батарею бутылок, и он опять медленно стал потягивать вино из бокала, исподлобья поглядывая на окружающих своими младенческими голубыми глазами.

Стрелки часов вплотную подходили к полуночи. Маленькая надвинулась на жирную цифру двенадцать, а большая была от нее в пяти минутах. Впервые Анна почувствовала, как ее стремительно оставляют силы. В ушах раздавался гул, она стала бояться, что может не услышать из-за него звука самолетов.

Но она должна была еще и поддерживать разговор с Ланге, который теперь настойчиво требовал от нее удовлетворения.

— Вы обманули меня.

— В чем же? — рассеянно спрашивала у него Анна.

— Обещали посвятить вечер мне и почти на час сбежали с этим головорезом.

— Я, господин Ланге, протанцевала с ним всего два танца.

Большая стрелка показывала без двух минут двенадцать. Отвечая Ланге, Анна едва понимала его слова.

— Лучше будет нам уйти в кабинет.

— Почему?

— Там нам никто не сможет помешать.

И, положив под столом руку на ее колено, он стиснул его своими пальцами. На мгновение Анна встретилась с его взглядом и увидела, что он совсем пьян. Но тотчас же это соображение вытеснил ось в ее сознании другим, неизмеримо более важным. Осталась одна минута. Если через минуту она не услышит, значит, налет отложен.

— Вы слышите, что я говорю? — наклоняясь к ней и сжимая ее колено, спрашивал Ланге.

— Да, да… — отвечала Анна.

Он что-то говорил ей, но смысл его слов не доходил до нее.

— Так пойдемте же! — сказал он, вставая.

— Нет, нет! — инстинктивно запротестовала Анна. Она уже совсем не слышала его и не могла понять, что он от нее требует. Глаза се смотрели на стену. Большая стрелка надвинулась на маленькую. Обе они закрыли цифру «двенадцать».

В эту же минуту она услышала тупые удары. Они разорвали тишину ночи где-то там, за Доном, откуда всегда появлялись они, когда самолеты налетали на город, и медленно стали приближаться. Сперва они напоминали удары топора в лесу, но вскоре окрепли и, сливаясь, стали все ближе подкатываться к городу.

33

Стреляли зенитки. Как всегда, первыми начали стрелять те, которые располагались на батайских подступах к городу. Налет начался ровно в полночь. Если сперва из-за оркестра и многоголосого гомона в зале выстрелы услышала одна только Анна, то теперь уже их услышали и все другие. Запоздало звякнули тарелки оркестра, танцующие пары замерли на месте. Офицеры за столиками, подняв лица, прислушивались. Хозяин казино вдруг нырнул за стойку и больше уже не появлялся. Один ас, партнер Анны по танцам, оставался ко всему безучастным. Он спал, уронив на стол голову. Его наконец-то сморило вино в гремучей смеси со шнапсом. Но и во сне он никак не хотел расстаться со своим бокалом, крепко сжимая пальцами его хрустальную ножку.

Из-за портьер выбежали женщины в растрепанных платьях, с лицами, искаженными страхом. Никто не обратил на них внимания. Вслед за ними вышли из кабинетов их клиенты, торопливо застегивая свои мундиры.

Залпы зениток усилились. Вал, накатывающийся со стороны Батайска на город, прошел уже через его окраины, подступая к центру. Вдруг где-то совсем рядом ударила зенитка. Задребезжали в рамах стекла. Взвизгнув дурным голосом, бросилась к выходу Талка. За нею стали выскакивать из зала другие женщины. Офицеры, вставая из-за столиков, с озабоченными лицами покидали казино.

Встал и Ланге. Глаза его протрезвели.

— Увы, фрейлейн Анна, придется нашу встречу прервать.

— Разве вы еще не привыкли к воздушным налетам, господин Ланге? — с удивлением спросила его Анна. Только она одна еще и оставалась на своем месте. Да еще летчик, уютно положивший на столик свою белокурую голову.

— Приказ предписывает нам находиться во время воздушных налетов в расположении своих частей.

— Вас с успехом заменит Корф, — возразила Анна.

— К сожалению, он живет не на территории лагеря.

— Можно не сомневаться, что он немедленно приедет в лагерь, — сказала Анна.

Нерешительность отразилась на лице Ланге. Залпы зениток разрывали небо. Сквозь грохот издалека пробилась прерывистая дробь пулемета.

— Не кажется ли вам, что стрельба идет где-то в районе лагеря? — спросил Ланге.

— Левее, — твердо ответила Анна. — У вокзала.

— Почему же они не бомбят? — с удивлением спросил Ланге.

— Бомбят, — торжествующе сказала Анна.

Стены казино задрожали.

— Все-таки, фрейлейн Анна, я должен буду поехать в лагерь, — со вздохом сказал Ланге.

— Надеюсь, по пути вы завезете меня домой? — вставая, спросила Анна.

34

Как только на батайских подступах к городу началась стрельба, Павел с Никулиным стали разгребать в углу барака солому. Кроме них, в бараке пока еще никто не услышал залпов зениток. Сквозь решетки в окнах на лица спящих пленных падал синеватый отблеск мощных фонарей, опоясывающих лагерь.

Внезапно они погасли, стало совсем темно. Разбрасывая солому, Павел с Никулиным нащупали в бревенчатой стене барака у самого фундамента оббуравленные очертания лаза. Теперь надо было вынуть из стены подточенные буравами куски бревен. Вкручивая буравы в бруски бревен, они стали втягивать их внутрь барака. Из просвета в стене их обожгло струей морозного воздуха.

Взблески зенитных разрывов приближались к городу с юго-запада. Самолеты заходили к городу с Задонья, но гула их сквозь залповую стрельбу немецких зенитных батарей еще не было слышно.

Но вскоре они услышали и его. Сомнений не оставалось, это был тот самый налет, о котором предупредил через Анну Портной.

Но как их взоры ни притягивало к себе огнедышащее небо, теперь им в первую очередь нужно было знать, что происходит на территории лагеря.

После того как погасли фонари, колеблемая ветром колючая изгородь уже не искрилась, как обычно. Значит, и эта часть плана, которую взял на себя подпольный центр, выполнилась. Электрический ток, подаваемый в лагерь из города, был отключен.

Даже при артиллерийском зареве, которое вскоре уже забушевало над самым городом, невозможно было рассмотреть, что творится у домиков охраны. Во всяком случае звуки, которые доносились оттуда с порывами ветра, не могли принадлежать людям. Злобные хрипы и вой смешались там с жалобным визгом. И это был еще один признак, что пока не было никаких отклонений от плана. Сероштанов, в обязанности которого входило варить в котле мясную похлебку для сторожевых собак, на этот раз справился с ним даже лучше, чем обычно.

Первое время, когда разрывы зенитных снарядов только начали посверкивать на отдаленных подступах к городу, охранники еще не покидали своих вышек по углам лагеря и у ворот. Но, по мере того как зарево разрасталось и катившийся к городу гул превращался в грохот, они все заметнее стали проявлять признаки тревоги. Они передвинулись на площадках ближе к лестницам, приставленным к вышкам. Один из них, на левой угловой вышке, даже сполз до половины лестницы и, держась за перила, стоял на перекладине, всматриваясь в ту сторону, откуда приближались самолеты.

Расположенные в черте города зенитки пока молчали, но прожекторы уже вступили в действие и, протягиваясь далеко за Дон, метались по небу. Кружась и расходясь в стороны, они исчезали где-то за цепью темных степных холмов и, появляясь оттуда, опять бежали по горизонту, упираясь в небо. Мягкие, в барашковых завитках, тучи дымились.

Из всех пяти часовых на сторожевых вышках только один не выказывал признаков тревоги. Но он-то как раз и стоял на вышке, охраняющей ту часть лагеря, которая примыкала к оврагу. Установленный на ней пулемет мог поворачиваться на турели по кругу.

Иногда можно было даже услышать поскрипывание дощатых половиц на этой вышке под грузными шагами. При всплеске прожектора, обегавшего территорию лагеря, Павел узнал часового. Сегодня дежурил на этой вышке тот самый Рудольф, о котором Павел с Анной говорили при их последней встрече в будке у моста.

Присматриваясь к большой, плечистой фигуре Рудольфа и припоминая все, что о нем было известно, Павел с беспокойством думал, что, вероятно, еще немало времени должно будет пройти, прежде чем он покинет свой пост на вышке. Судя по всему, он привык исправно нести службу. Размеренно шагая но вышке вокруг пулемета и останавливаясь, он внимательно смотрел то и степь, то во двор лагеря, а затем, поворачиваясь спиной к бараку, в ту сторону, откуда подходили к городу самолеты. И уже после того как все остальные часовые спустились со своих вышек в щели, он еще долго продолжал вышагивать вокруг пулемета по дощатой площадке.


По железнодорожной насыпи от станции Нахичевань паровоз с затушеванными синей краской фарами тянул мимо оврага состав товарных вагонов. Синеватым облаком скользил впереди него по рельсам клок тусклого света. Рельсы искрились. При отблесках зенитных разрывов можно было разглядеть, что двери вагонов, прицепленных к паровозу, раздвинуты были настежь.

Порожний состав двигался совсем медленно, а поравнявшись с лагерем, и совсем остановился на кромке оврага. Синее облако на рельсах погасло, паровоз натужным голосом стал подавать те тревожные гудки, которые обычно подают паровозы при воздушных налетах. Павел с Никулиным молча переглянулись в полутьме.

Вал зенитных разрывов подкатывался уже вплотную к лагерю, а Рудольф все еще оставался на своей вышке. В то время как все другие охранники давно уже забились в щели, он, поворачивая на турели пулемет и запрокинув голову, высматривал в небе самолеты.

— Придется его снять, — сказал Никулин и стал втягивать внутрь новый брус, делая отверстие лаза еще шире.

— Подожди, — остановил его Павел.

Оставив пулемет, Рудольф перекинул за спину на ремне автомат и, взявшись за перильца лестницы, стал медленно спускаться по ней с вышки. Дощатые ступени под ним громко скрипели. Так же медленно и тяжело сходил он потом и по земляным ступеням в щель, вырытую у подножия вышки, пока не скрылся в ней. Теперь только каска его взблескивала из щели при вспышках зенитных разрывов.

— Пора! — сказал Павел.

Вдвоем с Никулиным они втащили в барак остальные брусья и, выскользнув из лаза, поползли к вышке. Их отделяли от нее тридцать-сорок метров совершенно гладкого, без выступа, мощеного двора, и ничто не спасло бы их, если бы Рудольф, заметив их из щели, открыл огонь из своего автомата. У них же не было с собой никакого оружия, за исключением тех кусачек, которые передал с воли Портной, чтобы они могли перегрызть ими проволочную изгородь между бараком и оврагом.

Но Рудольф стоял в щели к ним спиной. Разделившись, Павел с Никулиным подползали к нему с двух сторон. Обледенелая мостовая скользила у них под руками, надо было впиваться в нее пальцами, подтягивая вперед непослушное тело. Еще не достигнув щели, они посрывали с пальцев ногти.

По все же они успели подползти к ней так, что Рудольф ничего не услышал. Вблизи его круглая каска, блестевшая из щели, напоминала арбуз на бахче.

Внезапно он быстро обернулся, и прямо перед собой они увидели его искаженное, скорее, недоумением, чем страхом, лицо. В ту же секунду они свалились на него с двух сторон, опрокидывая на дно щели.

Через минуту он, оглушенный, уже лежал в щели вниз лицом и они туго стягивали ему руки за спиной его же ремнем. Шапкой Никулина они забили ему рот. Сняв с Рудольфа автомат, Никулин дулом его вывернул из мостовой большой булыжник.

Вдруг Павел увидел, как Рудольф, который, лежа вниз лицом, не мог знать, что Никулин заносит над ним булыжник, втянул голову в плечи.

— Нет, не нужно, — быстро сказал Павел.

Никулин с изумлением взглянул на него, но подчинился, отбрасывая в сторону булыжник. Сняв с Рудольфа каску, он нахлобучил ее себе на голову и взялся руками за перильца лестницы, приставленной к вышке.

Растерзанное в клочья разрывами зениток небо гремело и полыхало над ними. Из за края дымящихся туч соскальзывали самолеты и с устрашающим ревом проносились над городом.

35

В недоумении пленные столпились у лаза в стене барака.

Все время готовился Павел к этой минуте, но, когда увидел в полутьме их лица с лихорадочно светящимися зрачками, у него не нашлось слов. Он только и смог махнуть рукой.

— Това..!

Но повторять ему не пришлось. Тут же пленные стали вываливаться из лаза и, цепляясь за ветви кустарника, съезжать по обледеневшему склону на дно оврага. Там их подхватывали какие-то люди, направляя по яру к железнодорожной насыпи, где стоял паровоз с вагонами.

— Скорее! Скорее!!! — стоя у лаза, подгонял Павел. Темная извивающаяся лента скатывалась мимо него в овраг. Барак заслонял ее от прожектора, вспыхнувшего у домиков комендатуры, а вышки, с которых могли бы заметить ее часовые, теперь пустовали. Только на левой от ворот вышке можно было различить темную фигуру, прильнувшую к пулемету.

При зареве зенитных разрывов взору Никулина открывались с вышки и вся территория лагеря, и сверкающее наледью пустынное шоссе, сворачивающее от лагеря к городу. Когда ярче вспыхивало над лагерем небо, он мог различить и цепочку людей, взбиравшихся по склону оврага на гребень железнодорожной насыпи.

Охрана лагеря, отсиживаясь в щелях, пока еще не проявляла особых признаков беспокойства. Длинный барак закрывал от ее взоров все, что происходило теперь в овраге.

Никулин запахнул борта своей изорванной куртки. На вышке сильнее сквозил морозный ветер.

Взобравшись по лестнице на вышку, он сразу же проверил исправность пулемета. Он не мог опробовать его в действии, чтобы преждевременно не открыть себя охране, и ограничился тем, что опробовал его вхолостую. Осматривая площадку, он увидел ящик с коробками пулеметных лент. Рядом стоял ящик с гранатами. На нем лежала забытая часовым ракетница.

Но вскоре охранники, увидев, что самолеты, бомбившие город, обходят лагерь, начали показываться из щелей. Один из них направился к правой от ворот лагеря вышке. Сейчас он должен будет подняться на нее по лестнице, и тогда для него уже не представит никакого труда разглядеть эту переливающуюся из барака в овраг живую ленту.

Пока ей не видно было конца. Появляясь из лаза и скатываясь в овраг, пленные ящерицами ползли на противоположный крутой склон оврага.

Разворачивая пулемет, Никулин нащупал в прицельной рамке фигуру охранника в тот самый момент, когда тот уже взялся за перила лестницы, приставленной к вышке, и дал очередь. Темная фигура охранника, переламываясь надвое, повисла на перилах.

Вылезшие было из щелей другие охранники, как мыши, шарахнулись назад. Но тут же они опять высыпали из щелей и, размахивая руками, сбились у комендатуры в уверенности, что произошла ужасная ошибка. Они представляли собой отличную мишень. Разворачивая пулемет, Никулин послал продолжительную очередь.

Часть охранников попадала, другая кинулась в щели и открыла оттуда беспорядочную стрельбу. С этой минуты Никулин вступил в бой с охраной лагеря.

Сначала охранники стреляли беспорядочно, зеленые и красные трассы пучками расходились из щелей во все стороны, и это помогало Никулину нащупывать их. Но вскоре их огонь сосредоточился, светящаяся пряжа заструилась от щелей только в одном направлении — к вышке, на которой находился Никулин.

По ее дощатой обшивке защелкали пули. Никулин стал аккуратнее держаться за щитком пулемета. Ему надо было во что бы то ни стало продержаться, пока все пленные не погрузятся в эшелон и он не увезет их в степь.

Перестреливаясь с охраной, Никулин просмотрел, как из города вынырнула на булыжное шоссе легковая машина. Он увидел ее только тогда, когда она уже подъехала к воротам лагеря, и, узнав машину Корфа, запоздало дал по ней строчку. Сухопарая фигура Корфа метнулась от машины за домик комендатуры.

Теперь от охраны можно было ожидать более решительных действий. Но, бросив взгляд на барак, Никулин увидел, что из лаза больше уже никто не появлялся. И на противоположной стороне оврага уже только одинокие фигурки вползали на железнодорожную насыпь. Самолеты, бомбившие до этого только город, стали кружиться над лагерем.

С появлением в лагере Корфа поведение охраны сразу же изменилось. Теперь уже она повела более прицельный огонь.

Из-за дальности расстояния он пока не причинял Никулину вреда, но, повинуясь команде Корфа, охранники стали короткими перебежками приближаться к вышке. Они стремились пересечь площадь между комендатурой и первым бараком, чтобы, укрывшись за ним, уже с близкого расстояния обстреливать вышку.

Длинной очередью Никулин заставил их шарахнуться обратно. Приученные только к жандармской службе, они не выдерживали открытого огня. Пять или шесть трупов осталось на обледенелом плацу. Остальные охранники, как видно, не желая разделить их участь, отхлынули в щели.

Однако команда Корфа опять выгнала их оттуда. Корф и сам перебегал с ними по булыжному плацу к первому бараку, стреляя из автомата. Вскоре четверым или пятерым охранникам вместе с Корфом удалось пересечь плац. Тотчас же автоматный огонь из-за угла первого барака стал серьезно беспокоить Никулина.

На гребне насыпи вдруг вспыхнули впереди паровоза закрашенные синей краской фары и, затрепетав, двинулись по рельсам. До слуха Никулина донесся лязг вагонов. Тут же он услышал голос Павла.

— Скорей! — махая рукой, кричал он Никулину.

— Сейчас, — ответил Никулин.

Укладывая на землю вынырнувших из-за первого барака охранников, он до конца расстрелял ленту. Нагнувшись, ощупью нашел у своих ног в ящике две гранаты и, заткнув их за пояс, стал спускаться по лестнице с вышки.

И ту же секунду он почувствовал короткий толчок в спину. Вздрогнув, хотел покрепче ухватиться руками за перильца лестницы, но пальцы уже не послушались его.

36

После разговора с Гришкой Сусловым, который дал ему последний срок для ответа, Тимофей Тимофеевич больше месяца скрывался у знакомых на Романовских хуторах, но потом решил вернуться в хутор. Ему до этого никогда не приходилось подолгу жить у чужих людей, он совестился и в конце концов решил вернуться домой. В ту же ночь, как только пришел, впервые за все это время выкупался от души, съел кастрюлю борща и до самого рассвета спал, как младенец, не снимая руку с плеча Прасковьи.

От Прасковьи узнал, что дважды приходил без него Лущилин, допытывался, но потом и сам исчез из хутора.

Первые дни после возвращения Тимофей Тимофеевич выходить из дому избегал, даже у окна старался не сидеть. Но постепенно почувствовал себя смелее. Забегавшая к ним по соседски жена Чакана сказала, что Лущилина давно уже и хуторе никто не видел.

— Как под яр булькнул. Видно, тоже к верховому ветру приглушался.

С верховным ветром последнее время стали доноситься до хутора отдаленные раскаты.

По уже на третий день Тимофей Тимофеевич, не выдержав, решил сходить в виноградный сад и ужаснулся тому, что там увидел. Это еще полбеды было, что в зиму виноград ушел неприкопанным. Лозы лежали под глубоким снегом, и еще можно было надеяться, что они не вымерзнут. Хуже было, что весь сад к весне остался без опор после того, как немецкие солдаты извели сохи и слеги на топливо. Не к чему будет подвязывать паши́ны, так и останутся они лежать на земле, зарастая травой. Погибнут, если теперь же не заготовить хотя бы часть сох и слег.

На рассвете Тимофей Тимофеевич перешел по льду за Дон. В зимнем лесу прочно окопалась тишина. Разбудившие ее удары топора катились по обледенелому руслу Дона в низовья. Тимофей Тимофеевич рубил вербы и тополя не подряд, а лишь там, где пришло время их разредить. Долго никак не мог приладиться, не было в руке привычной уверенности, да и глаз ошибался. Соскальзывающее по стволу лезвие, лишь стесав кору, рвало из руки топорище.

Быстро вспотев, он сбросил ватник. Кружась вокруг деревьев с топором и примеряясь к удару, оглядывался.

С той самой минуты, как оказался он в лесу, почему-то не покидало его ощущение, что он здесь не один. Оглядываясь, не видел никого, но потом между взмахами топора опять начинал спиной ощущать чье-то присутствие. Топор, задрожав в руке, опускался на ствол дерева нетвердо, срывался.

Однажды даже почудилось ему, что за большой караич метнулась тень, но там никого не оказалось.

Успокаиваясь, приписал все это беспокойство заметно сдавшим за последнее время нервам. Работа пошла веселее. На третьем-четвертом ударе подваливал молодую вербу, обтесав сучки, переходил к другой. К тому часу, когда солнце всплыло над лесом и ветви его окутались розовым паром, нарубил уже высокий ворох хороших опор и, воткнув топор в пенек, стал отрывать от старой газеты полоску на скрутку.

Вдруг хрустнула сзади ветка. Бумажка задрожала у Тимофея Тимофеевича в пальцах, самосад просыпался на снег. Слегка повернув голову, Тимофей Тимофеевич увидел за спиной у себя человека.

Сразу же определил, что не хуторской: были на нем городское серое полупальто со смушковым воротником, вправленные в сапоги брюки. Шнурки треуха туго были завязаны под небритым подбородком. Ни в руках у него, ни вообще где-нибудь оружия не было. «Но оно может быть спрятано у него под пальто», — промелькнуло у Тимофея Тимофеевича в голове, и он взглянул на топор.

— Не узнал? — спросил его незнакомец и при этом, быстро поворачивая голову из стороны в сторону, осмотрелся.

«Таится», — заключил Тимофей Тимофеевич.

Успокаиваясь, он пристальнее вгляделся в него. Нет, ничего не сказало Тимофею Тимофеевичу его лицо, кроме того, что был он, по всей вероятности, в дороге не первый день, голоден, глаза обвело тенями, и промерз в своей не по времени легкой одежде.

— А ведь было время, когда мы, Тимофей Тимофеевич, вместе рубили сохи, — укоризненно напомнил незнакомец. С этими словами он снял шапку.

Тимофей Тимофеевич в изумлении шагнул к нему, но тут же остановился.

С Павлом Щербининым он не виделся с тридцать второго года, когда того из инженеров Романовской МТС направили начальником в какую-то другую. Мало ли что могло произойти за эти одиннадцать лет. Во всяком случае, теперь вид его к особому доверию не располагал.

— Это ты правильно делаешь, Тимофей Тимофеевич, что не спешишь меня узнавать.

37

— Думал, что и по дрова теперь никто из хутора не ходит сюда. Третий день прямо перед твоим двором караулю, — говорил Павел, после того как они уже сели друг перед другом на пеньки, закурив. С жадностью Павел затягивался самосадом, который ссудил ему из своего кисета Тимофей Тимофеевич. — А может, этот дом под этернитом уже не твой?

— Нет, мой, — Тимофей Тимофеевич всматривался в его желтовато-серое, небритое лицо. Конечно, одиннадцать лет — не год и не два, но постарел Павел Щербинин за это время на все двадцать или даже на тридцать лет.

— Я уже и вкус его забыл. Лучше «Беломора», — нахваливал он самосад Тимофея Тимофеевича.

— Свой, — польщенно отвечал Тимофей Тимофеевич.

— Не иначе какого-нибудь зелья для духовитости прибавил?

— Донника, — признался Тимофей Тимофеевич.

— Желтенькие этакие цветочки? — Павел пошевелил пальцами.

— Они.

А то, бывает, чебрецу подбавляют, — продолжал Павел, как будто весь интерес разговора с Тимофеем Тимофеевичем, с которым он встретился через одиннадцать лет, только и заключался теперь для него в этом. Глаза его, не переставая, скользили среди стволов окружающего леса и убегали в конец просеки, за Дон, к хутору. Один раз он передвинулся с места на место, заслоняясь стволом вербы. «Остерегается», — укрепился в своей догадке Тимофей Тимофеевич.

— А вербы побо́льшали за это время, — с удовлетворением сказал Павел. — Помню, совсем махонькие были. — Он показал рукой.

— Выросли, — подтвердил Тимофей Тимофеевич.

— Должно быть, много за это время и Дона утекло. — Сквозь облако дыма Павел остро посмотрел на него.

— Много, — Тимофей Тимофеевич невольно кинул взгляд на Дон, ледяной дугой огибающий хутор.

— Твой Андрей тогда все вокруг наших тракторов крутился.

— После школы он на курсы трактористов пошел, — глухо сказал Тимофей Тимофеевич.

Павел обрадовался.

— Вот видишь. Это сколько же ему теперь? — На секунду он прикрыл веки, посидел молча. Потом с присущей ему точностью, которая и раньше всегда поражала Тимофея Тимофеевича, а теперь была ему особенно приятна, уверенно сказал — Двадцать один. Бывало, по воскресеньям каждую зорьку скребется в ставню: «Дядя Павел, поедем рыбалить?» Он у тебя лет с пяти стал и чуб отпускать. Русый, будто кто его сметаной намазал. Не потемнел?

— Потемнел.

— Да ну?! — Павел искренно удивился.

— Вороной, — сказал Тимофей Тимофеевич и на молчаливый вопрос в глазах Павла повернул голову вверх по Дону. — Там он.

— А-а… — Павел отвел глаза. — Давно такого не пробовал, — снова начал он нахваливать самосад Тимофея Тимофеевича.

Чем больше присматривался Тимофей Тимофеевич к нему, тем сильнее ужасался, как он изменился. Никакого сравнения не было с тем Павлом Щербининым, которого раньше знал Тимофей Тимофеевич. Он словно бы и костью сделался мельче. Даже пальто не скрадывало его костлявых плечей, из воротника как-то жалко выглядывала обмотанная стареньким кашне худая шея. На руке, сжимавшей пальцами самокрутку, голубели жилки.

Тимофей Тимофеевич не выдержал:

— Где ты, Павел Иванович, так отощал?

Самокрутка дрогнула в пальцах у Павла. Еще раз заглотнув дыма, он бросил ее в снег. Она зашипела.

— В лагере.

— В плену? — спросил Тимофей Тимофеевич.

Искорки в глазах у Павла погасли.

— Там.

Тимофей Тимофеевич все что угодно ожидал услышать от него, только не это. Как все это можно было объяснить? Значит, не только внешне изменился за это время Павел? Или у него не было в руках оружия, если он сдался в плен? Но зачем же тогда он теперь явился к Тимофею Тимофеевичу и даже расспрашивает его об Андрее? Надеется отсидеться у него?

Павел дотронулся до его плеча:

— Успокойся, Тимофей Тимофеевич, я не сдавался в плен.

— Как же ты туда?..

Павел договорил за него:

— Попал?

— Да.

Засунув руки в карманы своего городского полупальто, Павел сидел на пеньке и внимательно смотрел, как наискось от него падавшие с ветвей большой вербы талые капли все глубже пробивали в сугробе снега скважину.

— Может быть, ты не забыл, Тимофей Тимофеевич, как мне в вашем хуторе крикнули на первой сходке из темного угла: «А кто вас сюда прислал?»

— Это Лущилин крикнул.

— В плену, Тимофей Тимофеевич, тоже наших людей нельзя бросать, — глубже засовывая руки в карманы полупальто и зябко кутаясь в него, сказал Павел.

Голодными глазами он взглянул на кисет на коленях у Тимофея Тимофеевича. Тот поспешил протянуть ему кисет.

— Бери совсем. У меня еще есть.

Кисет Павел не взял, но опять, отсыпав из него на лоскуток газетной бумаги кучку самосада, с наслаждением окутался дымом. Раскаиваясь в том, что перед этим подумал о нем, Тимофей Тимофеевич смотрел, как слабый румянец одевает его острые скулы.

— Сколько же ты там пробыл?

— Два месяца.

— И потом бежал?

Глядя на синюю скважину, пробитую каплями в снегу, Павел коротко кивнул и, вновь затягиваясь, окутался дымом. Тимофею Тимофеевичу почудилось сквозь этот дым, что глаза его влажно засветились. Нагнувшись и не отрываясь от папиросы, Павел курил долгими затяжками и, бросив окурок в сугроб, плотнее привалился к вербе. Желтизна сильнее выступила на его лице, он прикрыл веки.

— Маленько ослаб я, Тимофей Тимофеевич, пока сюда добрался. Днем в старых скирдах отлеживался, а ночами шел. — Он открыл глаза и в упор взглянул на Тимофея Тимофеевича. — Ты те ящики, которые к тебе Васильев завез, в надежном месте прячешь?

38

На другой вечер, после того как Павел проспал весь день в боковушке за горячей печкой, Тимофей Тимофеевич повел его задами хутора наверх, в степь. Подниматься по крутому обледенелому склону с грузом, который они несли в ящиках за плечами на ремнях, было нелегко. Выкопанные в саду из земли рация и тяжелые батареи заламывали назад.

Наверху их сразу же охватил морозный ветер. Прежде чем выйти в открытую степь, они залегли под склоном, осматриваясь. И не зря. По старому царицынскому тракту двигался гребнем горы вдоль Дона военный обоз.

Сначала справа донесся до них только скулящий железный звук. Заснеженный тракт в двух шагах исчезал в метельном тумане, на нем долго ничего не было видно. Но скулящий звук нарастал, это повизгивали на шейках осей колеса. Темень стояла такая, что они едва успели спрятаться за гребешком склона, когда прямо над ними вынырнули морды лошадей, впряженных в повозку.

На нее была нахлобучена круглая, как у цыган, будка. Сквозь обмерзший брезент выпирали ребра обручей. За первой влачились по дороге, растянувшись на два или три километра, десятки других таких же горбатых будок.

Сбоку от них брели заиндевелые фигуры с автоматами и без автоматов, в солдатских ушанках и в шерстяных женских шалях, в офицерских бекешах и в нагольных тулупах. Судя по всему, офицер в накинутом на плечи одеяле прошел мимо Тимофея Тимофеевича и Павла, почти коснувшись их краем шерстяной женской юбки, из-под которой виднелись щеголеватые сапоги со шпорами.

Павел подтолкнул Тимофея Тимофеевича под бок:

— Гвардия Антонеску!

— Так они далеко не уйдут, — посочувствовал Тимофей Тимофеевич.

Обоз двигался крайне медленно. Несмотря на зимнее время, повозки были обуты не в полозья, а в колеса. Заклиниваясь, они то волочились, то начинали крутиться вразброд. К этому их кручению никак не могли приноровиться лошади, понуро переступавшие по ледяным скользким кочкам. По такой стуже хозяева так и не догадались набросить попоны на их горячие потные спины.

Но, должно быть, хозяевам, шагавшим сбоку повозок, теперь и в голову не приходило, что они как-то должны побеспокоиться о своих лошадях. Ураганный ветер набрасывался на людей, срывал с них женские платки и солдатские одеяла. Поворачиваясь к ветру спиной, они брели сбоку дороги, оступаясь и падая. Повизгивали колеса.

Тимофей Тимофеевич с недоумением Посмотрел на Павла.

— Если они уже теперь в юбках, то в чем же домой придут?

Они встретились взглядами и вдруг развеселились. Неудержимый смех напал на них при виде этого, похожего на цыганский, обоза. Уткнувшись головами в сугроб, они долго никак не могли справиться с приступом нахлынувшего на них веселья.

— В чем дойдут? В чем мама родила!.. — в изнеможении катал головой по снегу Павел.

— А из-под юбки шпоры… — стонал Тимофей Тимофеевич.

Но и после того как обоз уже проследовал мимо них, помигивая фонарем, подвешенным к задней телеге, они еще не могли успокоиться, припоминая все новые подробности, пока Павел первый не поднялся с земли.

— Пошли!

Вставая, он шагнул сквозь метель.


На полевом стане все сохранилось в нетронутости — таким, каким оно запомнилось Тимофею Тимофеевичу в тот день, когда бригада эвакуировалась из хутора. Должно быть, потому, что стан лежал далеко в стороне от тракта, с самого лета так и не заглядывал никто сюда. Домик до окон замело снегом, а там, где сдуло его ветром, жирно чернела земля, политая отработанным машинным маслом. Забрызганы были вокруг маслом и метелки старой полыни.

На примыкавшем к стану току ветер хозяином разгуливал среди ворохов половы. Светился обод тракторного колеса.

Печатью заброшенности и одичания повеяло на Тимофея Тимофеевича. Павел же, наоборот, остался всем доволен:

— Кроме этого колеса, все, молодцы, эвакуировали. — Он вгляделся в пасмурное лицо Тимофея Тимофеевича. — Было бы хуже, если бы сами ушли, а технику и зерно бросили. — И найденной под стеной бригадного домика лопатой он стал отгребать от двери снег.

Из домика тоже дохнуло на них нежилой пустотой и мышами. Сильнее стал слышен ветер, громыхавший жестью крыши. Отблески заснеженной степи падали из окон на пол.

— Чем-то их надо завесить, — сказал Павел. Тимофей Тимофеевич нашел в кладовке кусок брезента, которым на бригадном току обычно укрывали бурты зерна, и, распоров его садовым ножом на три фартука, занавесил ими окна. Брезент был плотный, и в домике стало бы совсем темно, если бы Павел, надев на уши эбонитовые чашечки и склоняясь над рацией, не включил ее. Где-то в глубине рации забрезжил маленький и скупой огонек, но все же достаточный, чтобы при свете его Тимофей Тимофеевич смог увидеть перед собой на стене знакомый плакат — «Трактор СТЗ в разрезе».

— Ахтунг![9]— вдруг заговорил Павел над ящиком рации с такой интонацией, что если бы Тимофей Тимофеевич не знал его, он вправе был бы подумать, что перед ним сидит немец.


Свет из ящика рации снизу падал на небритый подбородок Павла, оставляя в тени глаза. Медленно вращая ручку, Павел искал среди обступивших его в раковинах наушников звуков — пения флейт и скрипок, раскатов рояля под сводами какого-то зала, чьей-то возбужденной угрожающей скороговорки — необходимый ему голос.

— Ахтунг!.. — повторил он.

Внезапно глаза его блеснули, веки раскрылись шире. Ему отвечали.

Никто из шнырявших по эфиру гестаповских радиоперехватчиков, которыми, как обычно, было наводнено беспредельное пространство ночи, не смог бы ни в чем заподозрить эти два голоса, разговаривающие между собой по-немецки. Даже самый опытный контрразведчик не нашел бы ничего необычного в том, что один радист передает другому реляцию о потерях и трофеях эсэсовской дивизии в междуречье Волги и Дона. Пригнувшись к свету лампочки, Павел карандашом записывал на листке бумаги цифры, и они тут же оборачивались перед его мысленным взором в их подлинном значении.

В действительности это был один из принятых подпольным центром способов радиосвязи, которым воспользовался на этот раз командир отряда романовских партизан, передавая очередное донесение о проходивших по царицынскому тракту на восток и на запад немецких частях, которое Павел сразу же по коротковолновой цепочке должен был передать дальше. Все это было довольно просто и в то же время недосягаемо для понимания немецких контрразведчиков, привыкших уже пропускать мимо ушей тысячи подобных реляций в эфире.

Вряд ли могла навести их на подозрение и та музыка, на которую потом набрел Павел, вращая ручку рации. Вначале едва различимая, она просочилась сквозь сплошной шум других звуков. Придавливая руками к ушам эбонитовые чашечки, Павел еще больше сгорбился над рацией. Тимофей Тимофеевич, который решил, что, должно быть, услышанное Павлом по рации было чрезвычайно важно, разочаровался бы, узнав, что была это всего-навсего музыка.

Она донеслась сюда, в бригадный домик, затерянный в ночной степи, из приазовских плавней, где укрывался партизанский рыбацкий отряд, выполнявший роль организатора живой связи между подпольным центром и таганрогским подпольем. Обычно связных переправляли в город через залив Азовского моря по льду с проводниками. Было условлено, что после каждой такой переправы в партизанском передатчике прокручивается пластинка с соответствующей музыкой, которая должна будет меняться в зависимости от исхода дела.

Последний связной понес через залив в Таганрог новую директиву областного подпольного центра о переходе к активным действиям в связи с намерением немецкого командования взорвать перед отступлением из города все мало-мальски крупные предприятия. Очень важно было, чтобы директива попала в Таганрог ни на час позже.

Влипнув в наушники, Павел ждал ответа. Треух сполз у него с головы, обнажив коротко остриженный, круглый, как арбуз, затылок. Вдруг Тимофей Тимофеевич увидел, как на затылке Павла сквозь щетинку бурых волос выступают крупные капли пота.

Ни до этого, ни когда-нибудь впоследствии Павел не испытывал от музыки ничего подобного тому, что он испытал теперь на полевом стане. Исполнялась соната Бетховена. Помимо всего, что вообще могла сказать Павлу ее музыка, она на этот раз сказала ему неизмеримо больше. Связной благополучно перешел через залив Азовского моря в Таганрог. И еще она сказала Павлу, чего не могла бы теперь сказать ему никакая другая музыка: этим связным была Анна.

Звуки давно замолкли. Остался только шипящий, как бы пенящийся след волны, на которой только что работал партизанский передатчик, а Павел все еще прижимал к голове наушники, всматриваясь в огонек в ящике рации. Кружились в гулком ночном пространстве вихри, свист и роптанье множества голосов сливались в тягучий рев. С трудом отрывая взгляд от огонька, Павел снял наушники и расправил затекшую спину.

Ветер утих. Свет молодой луны, едва пробиваясь сквозь брезент в окнах, блуждал по стенам, по листу с чертежом трактора СТЗ, по лицу Тимофея Тимофеевича.

— Хочешь? — протягивая ему наушники, спросил Павел.

— Что? — не сразу понял Тимофей Тимофеевич.

— Москву послушать?

Вращая ручку, Павел ловил на его лице смену противоречивых выражений.

Сперва оно оставалось недоумевающим, затаившим в уголках рта недоверчивость. Затем легкое движение пробежало по бровям Тимофея Тимофеевича, приподняло их. И вдруг на скулах у него зажегся румянец. Павел перестал вращать ручку.

Кто-то властно взял и перенес Тимофея Тимофеевича из мира, в котором он жил все это время, в совсем другой мир. Спокойный мужской голос говорил, что минувшей осенью в Сибири, в Заволжье и в Средней Азии произошло значительное увеличение площадей, занятых озимой пшеницей, посеянной в сжатые сроки благодаря неоценимой помощи тракторных колонн, эвакуированных из западных районов страны. «Теперь важно, — продолжал голос, — организовать уход за озимыми и собственными силами закрепить достигнутые успехи весной, когда колонны должны будут вернуться в освобожденные от врагов районы».

Когда Павел пощелкал ногтем по чашечке наушников и Тимофей Тимофеевич с удивлением поднял глаза, они были у него мокрые.

Оправдываясь, Павел сказал:

— Приходится беречь батареи. Они еще нужны будут.

39

Два дня не прекращалась снежная буря, и в хуторе не стало слышно тупых пушечных ударов, на третий день ветер повернул, и опять сразу надвинулось с верховьев артиллерийское эхо.

После толкнувшихся в окна первых раскатов Тимофей Тимофеевич решил, что это ветер бубнит в подмытых водой ярах. После разливов под ними оставалось много разных промоин, нор и заворотов. В дни сильных ветров воздух клекотал в них, как в трубах.

В телогрейке и в шапке Тимофей Тимофеевич сидел на лавке у окна и крутил ручную мельничку, перемалывая кукурузу. Из жестяного желобка сыпалась в ведро не мука, а желтая сечка. В доме было холодно, в печке тлели кизяки. За печкой отсыпался после возвращения из трехдневной отлучки в задонские станицы и хутора Павел.

Мельничка громко жужжала. Из той муки-сечки, которую можно было на ней смолоть, выходили жесткие, хрустевшие на зубах пышки, а крутить мельничку было тяжело. Тимофей Тимофеевич часто отдыхал, закуривал. Все-таки ему удалось намолоть столько муки, что она уже начинала закрывать дно ведра.

В окна опять будто кто-то толкнул снаружи. Тимофей Тимофеевич перестал крутить мельничку. За перегородкой храпел Павел. Три совсем близких раската повторились один за другим. Зацепив ногой ведро, Тимофей Тимофеевич быстро встал с лавки и вышел на крыльцо.

Ветер валом катился среди донских берегов к низовьям. Но не он заставил Тимофея Тимофеевича вдруг ухватиться рукой за перильце. Подаваясь вперед и слушая, он отвернул ухо шапки.

Нет, это был не ветер. Отрываясь от перильца, Тимофей Тимофеевич кинулся в дом будить Павла.

Павел спал на спине, раскидав по бокам руки. Ночью, оглушенный вьюгой и залепленный снегом, он ввалился в дом и рухнул на лежанку. Уже во сне начал оттаивать. Широкое лицо его заливал жар темно-малинового румянца, волосы на висках свились в колечки.

— Проснись, Паша, — наклоняясь над лежанкой и впервые за все их многолетнее знакомство называя Павла этим уменьшительным именем, сказал Тимофей Тимофеевич.

— Что такое? — вдруг испуганно вскинулся на лежанке Павел с задымленными сном глазами.

— Наши пушки гукают, — плача и зачем-то становясь перед лежанкой на колени, сказал Тимофей Тимофеевич.


Вскоре и с другой стороны, из-за Дона, донесло раскаты. Ночами Тимофей Тимофеевич часто выходил во двор. В набухающем снежными тучами небе он уже ловил взором слабое багровое трепетание.

Теперь уже через хутор потянулись обозы отступающих от Волги немецких армий. За стремительно прокатившейся одетой в бутылочного цвета шинели королевской румынской гвардией спустился из степи на ночлег заблудившийся эскадрон мадьярской конницы. Снимаясь перед рассветом, мадьяры полчаса перестреливались через балку с посягнувшей на их лошадей итальянской частью. Обогревавшихся у натопленных печек итальянцев выгнали из хутора квартирьеры эсэсовской дивизии.

Тимофей Тимофеевич с Павлом еще два раза сходил ночью на полевой стан. Во второй раз Павлу сообщили по рации, что связной, который уже вернулся от приазовских партизан, сейчас выходит с новыми директивами комитета навстречу фронту. В условленном месте в степи Павел должен был его встретить.

В ту же ночь, проводив Павла за Дон и вернувшись домой, Тимофей Тимофеевич долго не мог уснуть. Пушки уже гукали с трех сторон. Когда же, наконец, он заснул, его разбудила Прасковья.

— Кто-то, Тимоша, у нас кругом дома ходит, — испуганно шептала она, толкая его в бок.

Спросонок он приподнял от подушки голову. В задонском лесу ветер путался в ветвях деревьев. Уже знакомый плотный гул артиллерии услыхал Тимофей Тимофеевич. И потом сквозь него — новый, необычный звук: хрустел снег под окнами дома, выходившими на улицу и во двор под чьими-то шагами. «К утру покрепчал мороз», — машинально подумал Тимофей Тимофеевич.

Встав и бесшумно ступая разутыми ногами по холодным доскам пола, он остановился у окна, выходившего в проулок. Резко отчеркнутый снегом, чернел на другой стороне проулка плетень, которым был огорожен двор Чакана.

На лунной белизне снега лежала тень, отбрасываемая из-за угла дома. Укороченная тень — луна стояла где-то на самой середине неба — двигалась. По ее движениям Тимофей Тимофеевич понял, что скрывающийся за углом человек замерз, согревается. Хрум… хрум… — переступал он ногами.

Тимофей Тимофеевич метнулся к другому окну, выходившему во двор. Здесь, в простенке между забором и летней кухней, стоял солдат. Луна отражалась в его каске.

Еще одного человека Тимофей Тимофеевич увидел на крыльце дома. Поставив ногу на ступеньку, он держался рукой за перильца. Вот он повернул голову. По этому вкрадчивому движению Тимофей Тимофеевич мгновенно и безошибочно признал в нем Лущилина.

40

По январскому льду Петр переезжал из Красной слободы через Волгу в город. В кузов трехтонки набились солдаты и офицеры с увольнительными из госпиталей, разыскивающие свои части, саперы с миноискателями, медсестры, сопровождавшие за Волгу раненых и теперь возвращающиеся на правый берег. Только один и затесался среди военных инженер с тракторного завода, толстый мужчина в меховой шапке, синем пальто и в валенках.

Под брезентовой крышей кузова накурили, у инженера покраснело лицо, он расстегнул пальто. Машины пробили покрывший Волгу глубокий снег до синевы. Но почти полуметровый лед не гнулся и под тяжестью танков. Текли с левого на правый берег обозы, ехали пушки, шла пехота. Навстречу, по соседней колее, бежали за боеприпасами порожние грузовики, тянулись легкораненые. Стали попадаться и колонны пленных — чаще всего без конвоя.

Лишь одна большая партия встретилась, которую конвоировал боец с автоматом. Он шел впереди далеко растянувшейся по снежной дороге колонны, не оглядываясь, в уверенности, что никуда уже не уйдут эти стадом бредущие за ним по дороге люди.

Петр и раньше слыхал, что заключенная в кольце окружения германская армия в Сталинграде давно уже съела не только все свои продовольственные запасы, но и всех лошадей и, терпя голод, дошла до полного разложения, но только сейчас увидел это своими глазами. Отвернув угол брезентового полога, он медленно провожал взглядом колонну пленных.

Сгорбись, они еле вытаскивали ноги из снега. Густым грязным мохом покрылись их лица. Из-под женских платков и нахлобученных на головы солдатских одеял сверкали глаза.

Больше всего Петра поразило это мрачное сверкание. Машина уже миновала колонну, но глазам его все еще чудились голодные огоньки, мерцающие из-под заиндевелых солдатских одеял и женских платков.

Буксуя, машина выезжала на обледенелое крутобережье. За мотором не было слышно выстрелов в городе. Но наверху, у разветвления до глянца натертых колесами дорог, шофер, повинуясь флажку краснолицей регулировщицы в полушубке, осадил машину, и сразу же надвинулись звуки боя: обвалистый грохот артиллерии, сорочья трескотня автоматов.

Спрыгнув на землю, Петр запахнул шинель. Жег ветер. У регулировщицы, чертившей по воздуху флажками красные и желтые круги, слезились глаза, она обмахивала их рукавом полушубка. К ней подошел толстый мужчина в синем пальто, спрашивая, свободна ли дорога на Тракторный.

— Вам куда именно? — заглянув в листок бумаги, осведомилась она.

— В отдел кадров, — сказал толстый мужчина.

— Значит, в дирекцию. Но фрицы еще стреляют, — с сомнением посмотрела она на его толстую фигуру.

Мужчина в синем пальто еще немного постоял около нее и потом решительно повернул направо.

— Не сбивайтесь с вешек! — вдогонку предупредила его регулировщица.

Подождав, пока она, помелькав флажком, пропустила сбившиеся на развилке машины, Петр спросил у нее:

— Как пройти к роте капитана Батурина?

— У меня записаны хозяйства покрупнее, — слезящимися глазами она заглянула в свою бумажку. — Вот какой-то подполковник Батурин есть, а капитана такого нет.

— Он седой, а лицо молодое, — пояснил Петр.

— Ну, милок, — девушка насмешливо округлила серые глаза. — У меня тут за день их тысячи проходят — и седых, и рыжих, и конопатых. Держись все время стрелок на стенах и на столбах, они дороги укажут. Если к подполковнику Батурину — к центру надо идти.

И опять замелькала красными и желтыми огоньками регулировочных флажков, стремительно поворачиваясь на месте.

Постояв около нее и посмотрев, как она безошибочно распоряжается встречными потоками машин на перекрестке, он направился к центру города, отыскивая свою стрелку. Конечно, подполковник Батурин мог всего лишь быть однофамильцем капитана Батурина, но все-таки это был след. На войне всяко может быть. В дни отступления находились капитаны и майоры, которые выводили из окружения целые полки и дивизии, а потом их так и оставляли командовать ими. И здесь, в уличных боях, ничего особенного не было бы, если бы капитан Батурин быстро получил повышение. За два месяца, которые пролежал Петр в госпитале, могли произойти большие изменения. Возможно, торопливо нарисованная на стенах и на столбах местами мелом, а местами черной краской надпись «Хозяйство Батурина» и приведет его к цели.

Но и ее лишь с большим трудом отыскивал Петр среди других стрелок и фамилий, поднимавшихся от Волги в город. Где только можно было, там и оставили их старшины подразделений или коменданты ушедших вперед частей: на стене, единственно уцелевшей от разрушенного дома, на железных дверцах ворот, стоявших посреди выжженного дотла пустыря, на стволе обглоданного артогнем дерева, а то и просто на камне. Бегло нарисованная стрелка «Хозяйство Батурина» часто терялась в путанице развалин, исковеркавших облик города. В поисках ее Петр то и дело возвращался назад, подолгу кружа вокруг одного и того же места.

Так вышел он на взлобье, овеянное резким морозным ветром. Оно показалось ему смутно знакомым. Ветер крутил над ним жесткие стружки снега, сажу. Петр отвернул уши выданной в госпитале теплой шапки. Взгляд его прояснялся: он все больше узнавал место, где оборонялась рота. Узнавал не столько по сохранившимся приметам, сколько внутренним чувством.

На месте дома, в котором немецкий офицер выстрелом из пистолета в упор ранил Петра, когда он впрыгнул в окно комнаты на пятом этаже, снегом присыпало большой курган из кирпича и щебня. Из кургана торчали рельсовые балки, ребра лестничных ступенек, вся примыкавшая к дому улица лежала в крошеве обломков.

На перепаханном снарядами и взрыхленном фугасками взлобье не оставалось ни клочка земли, где могла бы удержаться рота. Но Петр уже знал: она все-таки удержалась. Жадно всматривался он в присыпанные снегом очертания пятачка, который занимала рота. Отсюда она, должно быть, и пошла вперед.

На перекрестке разбитых улиц, у трансформаторной будки, каким-то чудом уцелевшей в огне, еще одна регулировщица, с раскрасневшимся от ветра лицом и с прядями заиндевелых волос, выбившихся из-под серой ушанки, безраздельно властвовала над потоком людей и машин. На открытом на все четыре стороны пятачке нестерпимо жег ветер, давил мороз, а она в перешитой из солдатской, в талию, шинели и в аккуратных хромовых сапожках, как заводная, круто и стремительно разворачивалась на месте, мелькая флажками так, что они сливались в сплошную желто-красную радугу. Петр подождал, внимательно глядя на нее, и, когда она на короткое время расправилась с бурным многоголосым потоком, подошел к ней:

— Клава!

Отмахнув флажком упавшую на лоб изморозную прядь, регулировщица ничуть не удивилась ему, как будто они расстались только вчера.

— Из госпиталя, Середа? — Ресницы у нее тоже были белыми и лохматыми, а из-под цигейкового меха серой шапки выглядывали пунцово красные мочки ушей, потому что она не отворачивала шапку. — А мы только вчера вспоминали тебя с… — Не докончив, она взмахнула флажками и мгновенно повернулась к Петру спиной, разряжая перекресток, который опять успели запрудить танки, автомашины, телеги, люди. Обтекая трансформаторную будку, они сходились к ней на перекрестке с четырех сторон и расходились от нее на четыре стороны. — Подожди! — становясь к Петру боком, крикнула она ему через плечо. И властным взмахом, пропустив большую машину с солдатами к центру города, опять поворачиваясь к Петру лицом, откинула флажком со лба серебряную прядь.

— С кем? — настойчиво спросил у нее Петр.

— С Шуркой. — Клава как-то вскользь взглянула на него и тут же отвела глаза, поднимая в руке флажок.

— Где она? — тщетно стараясь преодолеть шум струившегося мимо них потока, крикнул Петр.

Но перед ним уже опять была только ее спина в перешитой по талии солдатской шинели со стремительно вспыхивающими и гаснущими вокруг нее красными и желтыми кругами. На мгновение опять оказавшись к нему лицом, она только и успела ответить:

— По стрелкам держись. — И, развернувшись, как заводная, вокруг оси, крикнула уже вдогонку ему — Но она уже не Волошина, а Батурина… — шум потока поглотил ее слова.

41

Прорубленная солдатскими лопатами в мерзлой супеси и в ракушечнике траншея, петляя среди развалин, поднималась к центру города, откуда все явственнее наплывали звуки боя. Все чаще над ней проносились осколки. Отчетливо потрескивали впереди очереди автоматов.

Дальше — чаще стали ответвляться от большой траншеи другие, более узкие ходы сообщения. Но Петр держался главного ствола. В стволе и в его отростках все оживленнее становилась суетня. Обгоняя Петра, проходили быстрыми шагами бойцы и командиры подвижного резерва. Пересекали главный ход связные. Шли навстречу раненые.

Двое, останавливаясь в проходе, попросили Петра свернуть им цигарки. Пока он слепливал им козьи ножки, они смотрели на его пальцы голодными глазами. У одного, густо обсеянного крупными веснушками, рука была ранена у самого плеча. Другому — молодому, с желтыми, как выжатыми, щеками — раздробило локоть. У обоих порожние рукава шинелей были заправлены в карманы.

Петр раскурил им цигарки от своей зажигалки, и раненые похватали их, окутываясь дымом. Глаза их, затуманенные болью, просветлели.

— До хозяйства Батурина далеко? — спросил Петр.

— Смотря куда тебе, — с перерывами между затяжками ответил раненый с веснушками. — Хозяйство Батурина — целый полк. Если тебе в батальон Перепелицына — поворачивай налево. Если к Тиунову…

— К Тиунову! — обрадованно подхватил Петр.

— Еще немного пройдешь — и направо. Батальон Тиунова впереди других ушел, — сказал раненый, явно довольный тем, что ему удалось навести Петра на след его части.

Все больше суживаясь, ход сообщения вводил Петра прямо в тот самый треск автоматов и разрывы гранат, которые он слышал издали. Навстречу прошла новая группа раненых со свежеокрашенными кровью повязками. Их сопровождала девушка в ушанке и в длинной, не по росту, шинели.

Теперь, судя по всему, до роты оставались десятки метров. Однако они оказались и самыми трудными. Вскоре ход сообщения оборвался, последний отрезок пути надо было перебегать в промежутки между разрывами мин через угол пустыря до кирпичной стены, под прикрытием которой окопалась рота. Петра обогнал связной с КП батальона. Немецкие минометы засевали пустырь из окон длинного серого склада, стоявшего на другом краю пустыря. Вдруг обогнавший Петра боец поскользнулся на обледенелом пустыре и упал ничком, широко раскрыв руки, обнимая землю. Добежав до него, Петр перевернул его вверх лицом, но тому уже не потребовалась никакая помощь. Подобрав его автомат, Петр побежал дальше.

Он нашел Андрея под кирпичной стеной, единственно уцелевшей от какого-то большого здания. Стоя на коленях, Андрей выламывал ломом в стене амбразуру. Голова и плечи его запорошены были красной пылью.

Только на секунду он скосил зрачки в сторону Петра, улыбнулся и опять стал выламывать в кирпичной стене ломом амбразуру.

42

Перед рассветом на укрытых рогожей розвальнях туго скрученное телефонной проволокой окровавленное тело Тимофея Тимофеевича привезли на Дон и свалили у проруби.

Падал снег. Прильнув к склону бугра, спал хутор. Ни боли, ни всего своего тела Тимофей Тимофеевич уже не чувствовал после того, как его всю ночь и Гришка Суслов, и сам комендант Зельц били в комендатуре палками и переплетенными сталистой проволокой плетями, допытываясь, что за человек скрывался у него в доме и где он теперь. Окатывая его водой, когда он падал, они ставили его на ноги и опять били, пока он окончательно не впал в беспамятство.

Не слыхал и теперь Тимофей Тимофеевич ничего из того, о чем переговаривались у проруби хуторской полицай Степан Арьков и Лущилин.

— Пудов на шесть был, — подтягивая его за плечи к проруби, говорил Арьков.

— В двадцать седьмом, когда мы за межу сцепились, он сунул меня кулаком — и кутнего как не бывало.

До сознания Тимофея Тимофеевича дошло лишь одно слово «был», и его поразил не страшный смысл, заключавшийся в нем, а лишь несоответствие его с тем, что он еще чувствовал и сознавал, лежа у края проруби.

Лед подтаивал под его телом, а из проруби знакомо дышало на него Доном. Один глаз у Тимофея Тимофеевича вытек, а другой затянула опухоль. Все-таки ему удалось разомкнуть залипшее кровью веко. За островом только смутно начинало розоветь небо. Издали казавшиеся совсем маленькими, домики хутора сплошной грудой чернели на заснеженном склоне. Свой дом среди них Тимофей Тимофеевич так и не смог разглядеть.

Он слышал под собой движение воды в Дону и узнавал передававшиеся по льду знакомые удары.

— Близко уже, Иван Савельевич? — с беспокойством спрашивал Арьков.

— Кони справные. Махнем прямо по Дону, — отвечал Лущилин.

Шаги их подошли и остановились у головы Тимофея Тимофеевича.

— Уберем станичника, — деловито сказал Арьков.

Сделав последнее усилие, Тимофей Тимофеевич тяжело повернулся и через край проруби сам скатился в Дон.

43

Полк Батурина, довершавший с другими частями армии на берегу Волги уничтожение окруженного противника, перебрасывался на машинах в район боев, которые перемещались к низовьям Дона.

После морозов легла в степи оттепель. Взорам солдат, вырвавшихся из тесноты уличной войны, открылись взъерошенные ветром гривы лесных полос, круговины земли, мокро черневшей сквозь снег на южных склонах.

К подножиям бугров, тянувшихся по крутобережью Дона, тесно прижимались хутора и станицы. На левом, низменном берегу, как врисованный тушью в край неба, чернел лес.

Ехавший в кузове трехтонки Петр первый заметил перемену в поведении Андрея. Чем ниже спускалась их колонна машин по правобережью Дона, тем ощутимее становилась она. Андрей бросался в кузове к одному и к другому борту, вытягивая голову через кабинку шофера, забегал взглядом вперед, за перекаты дороги. Иногда он вдруг зажмуривался и прикрывал глаза рукой, как бы не веря тому, что видит. Ему казалось, что колонна тащится по дороге чересчур медленно, и он сердито говорил Петру:

— Как на быках.

Когда же колонна, растягиваясь, стала огибать излучину Дона, волнение вдруг сломило его, и он заснул, опустившись на дно кузова. Прислонился спиной к кабинке шофера, держась руками за ствол поставленного меж колен автомата, и, уткнув подбородок в грудь, спал, слегка болтая головой из стороны в сторону. Но и во сне с его лица не сходило растерянное, беспокойное выражение.

К ночи завьюжило. Ветер понес из степи снег, мгновенно заметая впереди колею. Рукава автомобильных фар слепо блуждали по задымившейся поземкой степи, упираясь в белое бездорожье. Солдаты, соскакивая с машин, лопатами разгребали снег, на руках выносили машины из сугробов.

Командир ведущего полковую колонну батальона Тиунов решил посоветоваться с командирами рот. Собрались в затишке, за кузовом «студебеккера», принимающего на себя удары ветра.

— По приказу мы к утру должны догнать дивизию, — сказал Тиунов.

— Если так будем ползти, то и к вечеру не догоним, товарищ майор. — Заметил командир второй роты Перепелицын.

— Мои люди тоже выбились из сил машины толкать, — заявил лейтенант Батурин. — Лучше заночевать в первом же населенном пункте, а там к утру и вьюга утихнет.

Подсвечивая себе ручным фонариком, Тиунов заглянул в карту-десятиверстку. В полукружье раздвинувшего метельную тьму желтого света его губы, читающие надписи на карте, шевелились.

— Все есть, а дорог нету. — Он сердито сложил карту.

— К этой карте — компас и двух колхозников, — уныло сострил Крутицкий.

Тиунов секунду смотрел на него, что-то соображая.

— Вызовите ко мне Рубцова.

Петр едва дотолкался спавшего младенческим сном Андрея. Не успел еще он окончательно проснуться и тогда, когда Тиунов уже с надеждой спрашивал у него:

— Я не ошибся, Рубцов, по-моему, ты где-то в этих местах отпрашивался из роты домой?

— Не ошиблись, товарищ майор.

Ослепленный светом ручного фонарика, Андрей часто и растерянно моргал глазами.

— Тогда садись в первую машину рядом с шофером и веди колонну, — облегченно сказал Тиунов. — Будем ночевать.


Прорубь уже подернуло пленкой тонкого льда, сквозь который синела вода. Но под свежим снегом еще не совсем замело лужицу набежавшей у проруби крови. Широкая санная колея, обогнув прорубь, убегала по зимнему Дону среди крутых яров к низовьям.

Ветер шевелил жесткие курчавые волосы Андрея. Неизвестно сколько бы он еще простоял у проруби, если бы за ним не пришла мать.

По морозному утреннему воздуху все громче разносились голоса и выстрелы выхлопных труб. Среди домиков, прижавшихся к склону бугра, началось движение. Переночевавшая в хуторе колонна выступала.

На Юге

Роман
1

Генерал-майора Милованова шифровкой вызвали в штаб фронта. Шифровку принесли на офицерский ужин, устроенный в станице Слепцовской но случаю гизельского успеха в ноябре[10]. Окна школы, в которой собрались офицеры, изнутри были заставлены листами картона, но полосы света, вырываясь из щелей, распарывали темноту. За окнами шумели голоса, раскатывался смех. Поодаль от школьного крыльца вперемешку стояли отечественные «эмки», трофейные немецкие «мерседесы», американские «виллисы». Посыльный с шифровкой, открыв дверь в большой зал, нерешительно остановился на пороге. Волны света хлынули ему в лицо.

В просторном зале стояли длинные столы под белыми скатертями, заставленные тарелками и бутылками. На дальнем краю вокруг командующего Северной группой войск Масленникова сбилась офицерская молодежь. Ближе к дверям теснились полковники и генералы. Сверкали в свете ламп ордена. Молодым, многие из которых только нашили себе полковничьи и генеральские знаки, недоставало осанки, присущей старшим по возрасту и по стажу. Густой, привыкший командовать бас покрывал шум:

— Горбом чины добывались. Семь шкур с тебя сдерут, пока новую лычку пришьют. Чтобы в старшие унтеры выслужиться, три года надо было лямку тянуть, если не все пять. И в Красной Армии я до командира дивизии двадцать лет по лестнице лез! Влезешь на ступеньку и оглядываешься. Теперь же можно лечь спать майором, а проснуться генералом. Достаточно выиграть бой под каким-нибудь хутором Пупыркиным.

— Как вы сказали, Александр Степанович?

— Под Пупыркиным, — повторил обладатель баса, тучный седенький генерал. Бравируя, он поглядел по сторонам.

Вокруг засмеялись.

На другом конце стола молодой полковник, изогнув короткую кирпично-красную шею, жаловался командующему Северной группой войск Масленникову:

— Я посоветовал ему все орудия стянуть к роще и ударить по шоссе, но он наотрез отказался. Почему? Я тоже спрашивал у него: почему? Он ответил, что… — полковник расстегнул воротник кителя, — достаточно уже послужил, чтобы выслушивать советы свежеиспеченных стратегов. Я попытался доказать ему, что атаковать село в лоб, по меньшей мере, бессмысленно, решало именно шоссе, но он повернулся ко мне спиной…

Масленников слушал, наклонив коротко остриженную голову. На губах его блуждала улыбка, говорившая, что ему давно известны и эти соперничество и ревность, вечный спор старого с молодым, привычного и устоявшегося с беспокойным, пугающим новизной.

В табачном дыму маячили разгоряченные лица, Милованов сидел по правую руку от Масленникова и беспрерывно доставал из портсигара папиросы, но не курил, а ломал их в пальцах, как стебли сухой травы. От двух выпитых стаканов кизлярского вина в голове слегка кружилось.

— Это же квасок, виноградное, сухое, — сидевший рядом член военного совета Фоминых еще подливал в его стакан из бутылки.

Глаза Милованова пробегали по освещенному задымленному залу, и настроение сидевших за столами людей теплыми токами передавалось ему, охватывая сердце. Хмель первого успеха под Владикавказом, незримо витавший над головами сидевших в зале и ходивших от стола к столу людей, пьянил их больше, чем вино, а сознание причастности к нему придавало их чувствам особый оттенок праздничности. Но еще больший блеск настроению сообщало сознание того, что, наконец, он наступил, этот долго ожидаемый момент, и теперь пришло время облегчить груз нравственной тяжести, лежавшей на плечах и пригибавшей к земле так, что нельзя было прямо взглянуть в глаза людям. «Пора», — передавалось в улыбках и взглядах, в словах и в движениях сидевших за столами офицеров и генералов и сновавших взад и вперед связных и оперативных дежурных.

— Теперь пойдем вперед, — перегнувшись за спиной Милованова, сказал молодой полковник, обнажая в улыбке белые крупные зубы.

— Главные известия надо ждать с Волги, — вполголоса бросил Масленникову член военного совета Фоминых. Масленников значительно взглянул на него. Тот, не мигая, открыто выдержал его взгляд.

Бесшумно входили и выходили адъютанты с тем обычным выражением на лицах, которое говорило, что это они, а не их начальники, имеют больше всего отношение к выигранному сражению.

— Под Пупыркиным, — повторил в дальнем углу стола седой генерал, тяжело откидывал на спинку стула свое тело и расстегнув китель, из под которого выглядывал угол белой сорочки.

— Гизель тоже не ахти какая столица, десятка два мазанок, а без него бы нам Владикавказа не уберечь, — подавшись через стол и сощуривая серые, казавшиеся в этот момент черными глаза, бросил сквозь шум Милованов.

Он сказал это негромко, но его услышали. Все оглянулись на него, сидевшего в самом углу зала в облаке дыма, — темнолицего и совсем молодого для генерала, с прищуренными глазами, затаившими черт знает какой блеск.

— Ну, Гизель, Гизель — совсем другое дело, — присмотревшись к этим глазам, сказал тучный генерал примирительным тоном.

— Туда немцы армию стянули, — подсказал молодой полковник.

Оробевший посыльный стоял на пороге с шифровкой в руке. Ближайший от двери генерал в расстегнутом кителе поманил его к себе пальцем.

— Кого тебе?

— Милованова, — перегибаясь и потрогав висевшую на боку кожаную сумку, сказал посыльный.

— А-а… — генерал небрежно указал рукой в угол.

Милованов вопросительно взглянул на остановившегося возле него посыльного и, взяв у него телеграмму, раз и другой пробежал ее глазами. В лице у него что-то дрогнуло.

— Не секрет? — заглядывая в телеграмму, поинтересовался Масленников.

Передавая ему голубоватый листок, Милованов наблюдал за выражением его лица. «Знает?» Он хотел спросить, но удержался по старой привычке ничего не спрашивать у начальства до того, пока оно само не сочтет нужным сказать. Масленников читал со скучающим видом. «Знает», — уверился Милованов.

Шифровка перешла к Фоминых и от него вернулась к Милованову.

— Разрешите ехать? — поднимаясь из-за стола, спросил Милованов.

— Да, поторопись, — Масленников протянул ему руку.

— Не по пословице, с бала на корабль получается, — сострил Фоминых.

В школьных сенях дежурный помог надеть шинель, распахнул дверь на крыльцо. Ослепила темнота. Застегивая шинель, Милованов постоял на крыльце, всматриваясь. На южной окраине неба, за полукругом обступивших станицу черных тополей, мягко светился горный хребет. Правее в небе смутно трепетали розовые зарева. Оттуда натекал плотный артиллерийский гул.

«Под Эльхотово», — определил Милованов.

Слева, снизу, приходил шум Терека, стесненного ущельем.

«Где воюем!» — уколола мысль.

— Зоя! — крикнул Милованов.

Черная «эмка», разбрызгивая грязь, отделилась от стоявших в отдалении машин и, очертив полукружье, круто развернулась у крыльца. Лязгнула дверца.

Садясь в машину и заворачивая внутрь полу брошенной на спинку сиденья черной лохматой бурки, Милованов спросил:

— Откуда ты себе такое странное имя добыл? Всем человек как человек, а зовут тебя, как барышню.

— Крестили Зиновием, а и семье звали Зоей, — охрипшим от сна голосом ответил шофер.

Дорога круто поднималась в горы, то прижимаясь к скалистой стене, то соскальзывая к самому обрыву и как будто все время заматываясь вокруг одной и той же вершины, которая ближе других выступала из ночи на светло-синем небе. Покачивало на рессорах. Милованов дремал, закутавшись в бурку. Проснулся оттого, что застыли ноги. Сквозь стекла внутрь кабины струился чистый, голубовато-белый свет вечных снегов, лежавших справа и слева от дороги. Зубчатый главный хребет был совсем рядом. Протяни руку — и достанешь..

— Крестовый перевал, — затормозив, сказал шофер. Милованов вышел из машины, разминая затекшие ноги.

Ночь опахнула сухим морозным воздухом. С тихим шорохом падал снег, вспыхивая и потоках света фар.

Внизу непроглядно простиралась ночь, и там где-то во мгле осталась черта фронта. Уже не слышно стало шума Терека, вдоль которого бежала она.

«Как живут за этой чертой люди? Не разуверились ли еще? Ждут?»

Тупо заныло сердце. «Здесь же реже воздух», — вспомнив, заключил Милованов. Быстрыми шагами пошел назад к машине.

Весь остаток дороги не сомкнул глаз. Справа над дорогой все время нависала громада Казбека, слева угадывался отвесный обрыв. Них ни снега кружились впереди машины.

2

В штаб фронта приехали утром. Адъютант с припухшим, покрытым тенью серой усталости лицом пошел доложить командующему фронтом. Мягкий темно-малиновый ковер скрадывал шаги. В приемной устойчиво держался запах табака и еще чего-то тонкого и пряного, чем пахнет только на Кавказе. Было еще рано, лишь один полковник в черной кубанке с белым верхом и в синем, откинутом на спину башлыке, должно быть, дожидаясь приема, дремал, уронив голову на подоконник.

За окном по светло-голубому небу пробегали табунки облаков, надвигаясь на вершины гор и как будто надламывая их. Казалось, вот-вот они рухнут.

Дверь в кабинет командующего фронтом была приоткрыта. Милованов слышал, как знакомый, хрипловатый голос сказал:

— Зови.

— Входите, — открывая дверь и сторонясь, сказал адъютант.

— Разрешите? — останавливаясь на пороге, спросил Милованов.

— Да, да, — нетерпеливо повторил командующий.

Он стоял спиной к двери и, зажав в руке большой, толстый карандаш, приподнимаясь на цыпочки всем своим большим, тяжелым туловищем, тянулся к карте, которой была завешена стена кабинета. По карте справа налево и сверху вниз бежала красная черта, изгибаясь, завязываясь в узлы и опять расправляясь, делая порой резкие скачки и повороты. Ее пересекали красные и синие стрелки; вся карта была испещрена этими стрелками, кружочками и флажками, которые горели на ней в лучах заливавшего стену утреннего солнца. На столе лежала другая карта, поменьше. Командующий отвернулся от стены и наклонился над ней. Кивком головы поманил к себе Милованова.

Милованов остановился сбоку, заглядывая через его плечо. Командующий был выше его, и Милованову надо было вытягивать шею, чтобы увидеть через его плечо карту. Приподнимаясь на носках, он скашивал глаза на спутанные седеющие волосы и бессонное отечное лицо с рыхлой кожей. На секунду вдруг представил себе этого человека совсем другим — с черными пушистыми усами, каким знал его в молодости в Первой конной.

Карандаш командующего бежал по карте, и Милованов неотступно следил за ним, ожидая, что он пробежит вдоль Терека до низовых станиц и здесь остановится. Но он отвесно поднялся вверх и, минуя желтые прикаспийские степи, обогнув Астрахань, круто скользнул по Волге влево до самой излучины, где она почти сходилась с дугой Дона. Здесь бег карандаша оборвался, но ненадолго.

Командующий, впервые отрывая от карты глаза, вкось поднял их к Милованову и резко отчеркнул междуречье с двух сторон стрелами. В самой глубине донских степей он вдруг сомкнул их.

— Началось? — почему-то шепотом спросил его Милованов.

— Идет уже второй день. Окружение группировки Паулюса…

— Завершено? — быстро спросил Милованов.

— Горяч, — командующий усмехнулся и, разогнувшись, обошел вокруг стола, опустился на подушку черного кожаного кресла. — Садись, он указал на другое, точно такое же кресло, стоившее напротив. Впрочем, скоро мешок будет завязан. И даже не мешок, а, как говорят на Дону, целый чувал.

— Значит, и мы… — осторожно начал Милованов.

— Догадлив, — командующий рассердился. Немцы теперь начнут удирать отсюда. Между Сталинградом и Ростовом совсем узкий проход и он может захлопнуться. Есть уже первые симптомы. Двадцать третья дивизия ушла в район Котельниково. Туда же уехал и сам Манштейн[11]. По всей видимости, здесь они попытаются нанести удар с фланга. И мы должны их…

— Упредить?

— Именно ото я и хотел сказать. Могу сообщить: в Ставке не только надеются, но твердо считают, что нажим здесь должен сковать их маневр и облегчить задачу нашей армии там. Главное — не дать оторваться. — Встав с кресла, командующий обошел стол и, вынув из ящика лист бумаги, протянул Милованову — Читай.

Вернувшись в кресло и положив руки на кожаные подлокотники, склонив голову набок, он стал молча смотреть, как Милованов, держа лист в руке на отлете и чуть откинув назад смуглую, будто отлитую из темного чугуна голову, прищуренными глазами пробегает строчки:

«Сформировать Донской казачий кавалерийский корпус в составе 1-й и 2-й гвардейских Донских казачьих дивизий, 6-й кавалерийской… и частей усиления. Командиром корпуса назначить генерал-майора Милованова…»

За окном все так же бежали облака, наступая на белые вершины хребта, величаво сиявшего в лучах утреннего солнца. Ярче разгорались огоньки флажков, усеявших карту. В дверь заглянул адъютант, удивленный тишиной в кабинете.

— Ну как, доволен? — пошевелив свое грузное тело на пружинах, спросил командующий, которому уже надоело сидеть молча. И сердито попенял: — Что же ты? Или, может быть, нет?

Черные строчки прыгали перед глазами Милованова: «…корпус… в составе… и частей усиления…»

И его мысль уже заработала в этом одном направлении. Нет, он никогда не задавал себе вопроса: доволен или недоволен? О чем спрашивает этот опытный и хитрый человек, который хорошо знает, что здесь не может быть двух ответов? Приказ есть приказ. Что за корпус ему дают и что скрывается за словами «частей усиления»? Кто командует дивизиями и полками, как одеты, обуты люди? Конец ноября, нужно подвезти фураж, поставить лошадей на зимнюю подкову. Милованов вспомнил, что рассказывали ему о гололедице в этих местах. Разумеется, все упирается в людей. По какому образцу формировался корпус, или он только называется казачьим? Ясно, что его сразу введут в бой, и все придется утрясать в движении, на марше. На кого из командиров дивизий можно рассчитывать больше, а на кого меньше?

— Чаю! — громко крикнул командующий в раскрытую дверь кабинета. Разгадывая сомнения Милованова, пояснил: — Первой дивизией командует Сергей Ильич Рожков, урюпинский казак. Летом под Кущевкой его казаки тринадцатую танковую дивизию немцев хорошо потрепали. Второй — Шаробурко. Его на коротком поводу держи. Шестой — Мирошниченко Кузьма Романович. Он у меня перевалы прикрывал, с тирольскими стрелками лицом к лицу. Выстоял. У них с Рожковым, похоже, ревность. Комиссара пришлю тебе, начштаба. Есть у меня здесь один полковник на примете. Я его тоже вызвал.

Ординарец, неслышно ступая по ковру, принес на подносе два стакана чаю. Командующий придвинул один стакан Милованову и, отхлебнув из своего стакана, спросил:

— Ты командира четвертого кубанского корпуса генерал-лейтенанта Гусаченко знаешь?

— Слыхать слыхал, — придерживая стакан на блюдце на весу, покачал головой Милованов.

— Со временем узнаешь, — загадочно сказал командующий. — Вы теперь с ним соседи. Узнаешь, — повторил он и встал, отодвигая кресло. — Засиделся я с тобой. А тебе надо уже на месте быть. На аэродроме тебя ждет самолет, полетишь в Кизляр. Погоди! — крикнул он пошедшему к двери Милованову. — Первоконникам из своего корпуса от меня привет передай.

Милованов вышел в приемную. Со стула, стоявшего возле окна, поднялся полковник в черной кубанке и вдруг шагнул ему навстречу. Милованов, мельком скользнув взглядом по его крупной, плечистой фигуре, остановился.

— Гордеич? — нерешительно спросил полковник.

— Ванин! — Милованов протянул к нему руки.

Обнимаясь, они похлопывали друг друга ладонями по плечам. Полковник огромными руками сжимал плечи Милованова, радостно глядя на него сверху вниз.

— Какими судьбами? Откуда? Худой, еще больше почернел.

— Зови, кто там еще! — гулко крикнул адъютанту голос командующего из кабинета.

— Прошу, — сказал адъютант полковнику.

— Сейчас, — полковник беспомощно оглянулся на дверь. — Ты посиди здесь минут пять, — сказал он Милованову.

— Некогда. Спешу на самолет. Расскажи в двух словах о себе. Ты тридцатой командуешь?

— Теперь уже откомандовался… — ответил Ванин. Лицо его омрачилось. — Прислали командиром одного старичка, а меня оставили у него заместителем. Он до этого в своей республике наркомом был, к коллегиальности привык. Боевой приказ отдавать, а он соберет коллегию и совещается. Я взвыл, и меня отпустили оттуда.

— Куда теперь? Свободен?

— Как тебе сказать… — неопределенно начал Ванин.

— Идите, — настойчиво сказал за его спиной адъютант.

— Пока нигде, — Ванин с ненавистью оглянулся на него. — Сватают начальником штаба в какой-то новый кавкорпус, кажется, в пятый. Еще попадешь опять под начальство к какому-нибудь конторщику, не приведи господь. Ты, Алексей Гордеевич, случайно не знаешь, кто в пятый назначен?

Милованов смотрел на него снизу вверх, улыбаясь.

— Постой, постой! — в озарении загремел полковник.

— Не шуми, — спокойно сказал Милованов. — Сейчас же иди к командующему и принимай назначение. Я полечу вперед, а ты оставайся здесь, кое-что утряси. Едем на голое место. Надо отгрузить снаряды, заказать чекмени, шаровары с лампасами. Мы теперь с тобой — казаки. — По его лицу нельзя было понять, шутит он или говорит серьезно.

— Есть, товарищ генерал, — вытягиваясь перед ним, ответил Ванин.

— Ухналей запаси, уздечки закажи, седла. Протолкни цистерны с горючим, — продолжал Милованов.

— Есть, — повторил полковник. Он стоял перед ним навытяжку, с официальным лицом.

— Зови! — нетерпеливо крикнул голос командующего из кабинета.

— Я тебя буду ждать, Ванин. — Милованов взял его за плечи, и, повернув, подтолкнул в спину. Улыбаясь, смотрел, как тот на цыпочках бросился по мягкому ковру к кабинету, развевая крылья башлыка, придерживая шашку.

3

Он ощупью пробирался в темноте по железнодорожному полотну, среди стоявших на рельсах длинных составов и грудившихся сбоку них на земле штабелей ящиков и тюков, натыкаясь на стрелки, обходя угольные ямы и подлезая под большие четырехосные платформы, слепо разыскивая во мраке тупичок, в котором должен был стоять вагон командующего войсками Северной группы.

На платформах стояли высоченные армейские грузовики, укрытые брезентом танки, пушки с нахлобученными на них чехлами. В вагонах переступали ногами лошади, били копытами в дощатые стены.

Запахи сена, бензина, конского навоза, машинного масла, угля смешивались в один густой запах прифронтовой магистрали. Плотным облаком висел он над стрелками и тупиками, над эшелонами и пристанционными постройками. Машинисты уходивших отсюда эшелонов уже далеко в степи включали закрашенные синей краской фары.

Потянувшись рукой к платформе, Милованов выдернул из тюка сена стебелек. Ноздри обжег горький и свежий аромат. Сено было еще не старое, степное.

Выходя к тупику, стал огибать стоявший на пути без паровоза длинный состав. У самого хвоста состава услышал ругань, возню. В темноте копошились фигуры, постукивал автомобильный мотор. Милованов разглядел контуры стоявшей у вагонов грузовой машины.

— Ты не намеряйся, а вдарь! Спробуй разок! — кричал хриплый голос.

— И ударю. Ты фрица пугай, если тебе автомат даден.

— Я есть кто такой? Часовой на посту, и но уставу мне все должны подчиняться. Отступи, ну?!

— Хоть ты и часовой, а толком скажи — ото сено чье?

— Первой казачьей дивизии сено. Нам его не нюхать.

— А первая казачьи, позволь спросить, к кому принадлежит? Не к четвертому Кубанскому?

— Вспомнил. Сейчас у нас свой корпус есть, Донской. Выкусил? Не лапай, говорю.

— Нет, погоди. Вы от нас уходите, а сено зачем берете?

— Вашего мы не берем. А ты как же хотел, отдай жену дяде…

— Значит, ты на приказ начальства начхал?

— У нас свое начальство.

— Кто, позволь узнать?

Пауза. Затем первый голос совсем тихо:

— Дурья башка! Теперь тут, может, какой шпион под вагоном сидит. Гвардии генерал-майор…

— А у нас гвардии генерал-лейтенант… Кто же старше?

— Для меня свое начальство старше. Не дам сена. Отойди на десять шагов.

Третий голос с борта грузовика бросил:

— Брось ты его, Евстигней, уговаривать! Бери и все!

Милованов выступил из темноты:

— По чьему приказу берете?

Испуганное движение у платформы. Тишина. Недобрый вкрадчивый голос:

— А вам какая до этого печаль?

Из темноты надвинулась на него громадная фигура. Милованов ждал, положив руку на отворот шинели. Приблизившийся вплотную человек, наклонясь, увидел блеснувший луч золоченой звезды и отшатнулся.

— Ни одного тюка сена брать не разрешаю, — сказал Милованов.

Сидевший на борту грузовика третий человек, как мышь, юркнул в кузов, лег на дно.

— Нельзя так нельзя, — заискивающе сказал тот, кого звали Евстигнеем. — У нас своего сена до Берлина хватит. Трогай, Иван…

Хлопнула дверца, заскрежетала включаемая скорость. Грузовик тронулся с места и, переваливаясь с боку на бок, стал переезжать через рельсы. Удаляясь, замирал шум мотора.

«Этак могут и совсем оголодить корпус», — обходя эшелон и направляясь к тупику, думал Милованов. С трудом отыскав в тупике среди других вагонов пассажирский вагон командующего войсками группы, стал подниматься по ступенькам. Но, взявшись рукой за гладко отполированный поручень, на секунду остановился, оглядываясь на забитую эшелонами, наполненную гомоном людей, конским ржаньем и стальным лязгом, озаряемую искрами, вылетавшими из труб паровозов, затерянную в прикаспийской степи станцию Кизляр.

«Где воюем!»

С силой толкнул внутрь тяжелую дворцу вагона. Вместе с Масленниковым в вагоне был Фоминых. Он первый протянул руку Милованову, дружелюбно улыбаясь.

— Ну здравствуй, походный атаман.

Масленников сидел в глубине вагона у столика, склонив над расстеленной на столике картой коротко остриженную голову. Сунув шершавую ладонь, попенял:

— Запоздал.

— Только с аэродрома.

— Ну садись. — Масленников зашуршал картой. — Ты, Милованов, может быть, думаешь, что мы дадим твоему корпусу время на формирование, укомплектование и так далее…

— Этого я не думал, — прямо взглянув на него, сказал Милованов.

— Вот и правильно. Время не ждет. Все придется утрясать на марше. Твой корпус вслед за танками немедленно вводится в прорыв. Ему поставлена задача… — Масленников говорил отрывисто, взгляд его колючих глаз то впивался в карту, то, поднимаясь к окну, буравил завесу ночи, — скрытно от противника пересечь бурунную степь и сосредоточиться правее Моздока. Расстояние… — он взял спичку, отмерил по карте масштаб. — В два дня уложишься?

— Я еще совсем не знаю корпуса. Как с лошадьми, с транспортом?

— Слушай дальше. На правом фланге у тебя будет…

— Кажется, идет, — повернув голову к двери, сказал Фоминых. В коридоре послышались шаги. — Как это, Милованов, на Востоке говорят: «По шагам идушего узнаю намеренья его».

У самого купе шаги затихли, дверь, завизжав, отодвинулась. На пороге стоял высокий генерал в белой бурке. Из-под широких бровей зорко оглядели собравшихся в купе живые, навыкате глаза.

— Здравствуй, Гусаченко, — снопа первый протягивая вошедшему руку, сказал Фоминых. — Знакомься с Миловановым.

— Очень рад, — низким голосом сказал вошедший и сел рядом, расстегивая на груди крючок бурки и слегка откидывая ее. Темно-зеленый китель туго охватывал его начинающую полнеть фигуру. Усы опушила изморозь.

Масленников смотрел в окно. Не оборачиваясь, спросил у него:

— Ну как твой Ачикулак[12]?

— Твердый оказался орешек, товарищ командующий, — вставая, ответил Гусаченко. Бурка, скользнув с его плеч, мягко упала на пол вагона.

— Сиди, — движением руки остановил его Масленников.

— Противник стянул сюда до восьмидесяти танков и двух пехотных дивизий. Вдобавок доты, колючая проволока в три ряда, сплошь минированные подступы. — Гусаченко говорил с уверенностью человека, хорошо знающего, о чем говорит.

— Я твои донесения читал, — перебил его Масленников. — Что же ты предлагаешь?

— Я уже излагал свою мысль. — Гусаченко тронул пальцем оттаявший ус. — Мы клюем по зернышку, а здесь нужен массированный удар с выходом на просторы Ставрополья. Одного корпуса мало. Я предлагаю свести два кавалерийских корпуса, придать им мотомехчасти и…

— Нечто вроде конармии? — снова перебил Масленников.

— А гвардии генерал-лейтенанта Гусаченко командующим? — улыбаясь, вставил Фоминых.

— Это вопрос уже второстепенный, — не смутившись, ответил Гусаченко. — В эту конномеханизированную… группу могли бы войти Кубанский, затем… — он повернулся к Милованову. — Я ведь, можно сказать, крестный отец Донского корпуса. Вы у меня два лучших хозяйства забрали.

— Я бы вас попросил, чтобы этим хозяйствам сено оставили, — встречаясь с его взглядом, сказал Милованов. — Приехали на машинах, разгружают эшелоны…

— Я такого приказа не отдавал. Это ошибка. Сегодня же выясню, — округлил глаза Гусаченко.

Фоминых переводил взгляд с одного на другого, пряча в уголках рта усмешку. Масленников легонько побарабанил подушечками пальцев по столу.

— Да, да, придется вернуть. Ты, Гусаченко, эту свою повадочку брось…

— Да я, товарищ командующий… — яростно взмолился Гусаченко.

— Хорошо, об этом потом. Итак, направление удара…

Четыре головы склонились над картой.


Час спустя Милованов вышел из вагона. Сеяла изморозь. Напротив с четырехосной платформы светились из темноты угольки двух папирос, то и дело перебиваемый кашлем голос говорил:

— Догнали нас, Дмитрий, уже до самого Терека. Уперлись задом в гору, а дальше куда? К персам?

— Там нам делать нечего, — отвечал молодой, ломающийся голос. — Вот подождите, папаша, скоро они отсюда начнут еще быстрее удирать, чем сюда шли.

4

Лезвием света, разрывающего мглу, выхватывало солончаковое затвердевшее озеро, гряду придорожных бурунов, темную бахрому верблюжьей колючки. Шумел под колесами песок. То впереди взмоет сова, то замечется и скатится на обочину ослепленный заяц.

— Из ружьишка бы, Луговой, а? — Подушки заднего сиденья заскрипели, тяжелое тело заворочалось на пружинах.

Дорогу перепахали следы машинных скатов, колеса подвод, изрыли копыта.

— Выйди, Луговой, взгляни, еще не хватало на немцев напороться.

Тот, кто сидел впереди рядом с водителем, вышел из машины, опустился на корточки. Сноп фары осветил фуражку с красным околышем. В тишине, наступившей за последними всхлипами мотора, слышно стало, как неистовствует в ночной степи ветер. Песок с шорохом осыпал машину. Там, где только что бежала колея, — уже непроторенное бездорожье, затянутое; серой шевелящейся пеленой.

— Верблюжий помет, гусеница… — ползая на коленях, Луговой разрывал руками песок.

— Что ты там бормочешь? — тоже вылезая из машины, сердито спросил его спутник. — Мне точно известно, наши танки здесь не ходили. Возьми мою карту, компас, свизируй.

Теперь они уже вдвоем нагнулись над дорогой, развернув в полосе света карту. Спутник Лугового был на голову ниже его, но и шире в плечах.

— Держать на северо-запад, — сказал он, разгибаясь и отдуваясь.

— Строго на север, — сворачивая карту, сказал Луговой.

— Нет. — В голосе его спутника привычка командовать и безоговорочная власть.

Ночная степь прогоркло пахла песками.

— Проклятый бурунный край, — снова усаживаясь на заднем сиденье машины сказал спутник Лугового.

Луговой дотронулся до плеча уютно придремавшего на баранке руля шофера.

— Приказано на северо-запад.

Вскинув голову, тот взглянул на него хмельными от сна глазами и сразу до отказа выжал газ. Машина сорвалась с места, опять поток света зашарил среди бурунов.

— Какая ни есть, а степь, — поскрипев мягкими пружинами сиденья, сказал спутник Лугового. — Есть где разгуляться глазу. Отсюда прямая дорога на Дон. Через Куму, Ставрополье, Сальск.

Луговой открыл боковое стекло. В машину ворвался рев ветра, песок захлестал но лицу.

— Водитель, еще газу!

— Некуда больше, товарищ майор. Не тянет.

— Что-то мы долго едем? — спросил за спиной Лугового озабоченный голос.

— На северо-запад, товарищ генерал-майор…

Преодолевая песчаные перекаты, мотор задыхался и опять начинал со всхлипами набирать обороты.

— Не окажись я в этот момент в отделе кадров фронта, заслали бы тебя теперь в пехоту.

— Все могло быть, товарищ гвардии генерал-майор… Газу!

— Песок, — сказал шофер.

Кочующая по небу луна прорвалась сквозь туман, и сияние разлилось по степи. Запылали солончаки, заискрилась полынь. Единственная колея уходила вперед по голубовато-белым пескам, как по снегу.

— Твои остались в Ростове? — тихо спросил генерал.

— Там, — не сразу ответил Луговой.

— Мать?

— И сестра.

— У меня тоже мать в станице, — глухо сказал за его спиной его спутник. — Наш дом в Урюпинской на самом берегу. — И уловив движение Лугового, оживленно продолжал. — Донщину называли казачьей Вандеей, а из нашей станицы вся молодежь к Миронову и к Буденному ушла. Говорят, традиции к старине тянут, но смотря какие традиции.

Темнота скрыла улыбку Лугового. Теперь его комдив, генерал-майор Рожков, попал ногой в стремя.

— А походная закалка? Любовь к коню? Что же, и от этого отказаться?.. — говорил генерал, разгораясь от своих слов и повышая голос.

Вдруг он осекся. Откидываясь назад, вцепился руками в боковые стенки машины.

— Луговой!

Впереди взмыла к небу и склонилась на тонком стебле, как колос над степью, ракета.

— Водитель, право руля!

Машина, круто разворачиваясь, уходит прочь из освещенного дрожащим светом круга. На бурунах ее бросает, как на волнах.

— Гаси фары! Газу!

В рев застонавшего мотора врывается треск выстрелов. Короткие удары зачокали по металлу кузова.

— У вас все в порядке, товарищ генерал-майор? — оборачиваясь, с беспокойством спросил Луговой.

— Я бы их поучил, как стрелять, — в голосе генерала Рожкова презрение.

Выстрелы позади заглохли. Осыпались и погасли зерна ракеты. Дорога взбирается на гребень. Поперек дороги лежит что-то большое и темное.

— Лошадь. По масти донская. Опоили, должно быть, стервецы. Едем, Луговой, правильно.

Был еще один в машине человек, но он всю дорогу так и проспал в углу заднего сиденья. Убаюканный покачиванием рессор, не слышал ни выстрелов, ни того, о чем разговаривали Рожков и Луговой. Счастливым свойством обладал старший лейтенант Жук — мгновенно засыпать в машине. Бормочет мотор, за окнами отлетающая назад мгла, бегут впереди фары но дороге. На рессорах покачивает, как на волнах.


Внезапно сразу за волнистым гребнем открылись огни. В бурунной степи горели сотни, а может быть, тысячи костров. Снопы искр летели в небо, задернутое пеленой густого тумана и дыма. Ветер приносил оттуда запах горелого курая.

Луговому был уже знаком этот запах. Сквозь стекло машины он всматривался в степь, с тревогой думая, что туман к утру должен будет развеяться, а вот по дыму костров, если их к тому времени не догадаются затушить, легко будет с воздуха обнаружить скопление людей среди бурунов. Он уже видел такие же черные искры, улетающие в небо. Они ворошат в его сердце воспоминания, возвращая назад к тем дням и ночам, когда в дыму и в пыли тащился он со своим эскадроном по дорогам отступления.

5

Его эскадрон отступал тогда по шляху, тесно зажатому с двух сторон крутыми берегами пшеницы. Она уже достигла той поры зрелости, когда колос ломится, гнется к земле, осыпая тяжелые зерна.

Катились пушки, скаты машин впечатывали в черную пыль чешуйчатый след, лошади роняли хлопья мыла. Луговой приказал казакам вести их и поводу. Скрипело кожаное снаряжение, погромыхивали котелки, звякали подковки на подошвах сапог.

Когда на северной окраине неба появлялись черные точки, люди с лошадьми уходили с дороги и, смяв пшеницу, ложились на землю. Земля отдавала лязгом, грохотом, звоном. Заслоняя небо, проносились над степью черные тени, резкие и частые звуки секли воздух. Как скошенная невидимой косой, рушилась на землю пшеница. Там, где она рушилась, люди не вставали уже.

Когда самолеты улетали и в небе таял сверлящий звук, те, кто остался в живых, выходили на дорогу, строились, двигались дальше. Опять звенели над ними жаворонки, пахло пшеницей и полынью. Стоял пронизанный знойной синью июль 1942 года.

Вдруг всплескивался где-нибудь крик:

— Танки!

И будто подхваченные ветром, люди, смешав ряды, опять бежали от дороги в стороны, ныряли в пшеницу, расползались ящерицами по ямкам. Луговой с пистолетом в руке выскакивал им наперерез, поворачивая лицом на север и на запад.

— Ты куда бежишь? — яростно тряс он за воротник гимнастерки бледного широкогрудого бойца. — Ты же тракторист, а это машина. Разве не понимаешь: ма-шина!

Две маленькие, приставшие к эскадрону пушчонки вертелись, как на стержнях. Повернутые к фронту, они через минуту обращались в тыл. Связные докладывали Луговому:

— Бронемашина на фланге!

— Просочились мотоциклисты!

— Десант на танке!

Командиры взводов жались к командиру эскадрона, у всех в глазах застыл один и тот же вопрос, но Луговой отводил глаза.

— По местам! — кричал он незнакомым самому себе голосом. — Пулеметы зарядить бронебойными!

Щелкали арапники, гудели постромки, блестели конские крупы. Ехали на арбах, на бричках, шли пешком отягощенные сумками и мешками женщины. Задрав хвосты, шныряли в пшенице телята. Кобылица рыдающим голосом звала отбившегося от нее жеребенка.

— По хлебу?! Я тебе! — грозил арапником женщине, съехавшей с дороги верхом на буренке, чабан, прикрывший от солнца голову гигантским листом лопуха.

Колыхались брезентовые крыши над арбами. Выгибая шеи, двигалась элита конезаводов, за нею везли в мажарах овес, тракторы тянули на прицепах тюки сена.

«Весь Дон тронулся, — охватывая взглядом степь, думал Луговой. — Нет, надо пропускать беженцев вперед. Нельзя воевать, когда женщины и детишки рядом».

Пшеница, струясь, волнами спешила вслед. Только начали убирать ее и тут же бросили, в желтом половодье сиротами стояли одинокие копны.

— Жечь! — приказывал Луговой.

С седел соскакивали кавалеристы, рассыпавшись по черноуске, ставили зажигательные шашки. Над пшеницей занимались дымки, синими вспышками озарялась степь.

Молоденький, рябоватый казак поставил шашку и уже стал возвращаться на дорогу к своему коню, но потом, как что-то вспомнив, побежал обратно, упав на колени и ползая, стал тушить ручейки огня.

— Ты что делаешь? — спросил у него за спиной Луговой.

Казак поднял на него полные слез глаза.

— Так пшеница же… — рвущимся голосом сказал он.

— Жечь! — отворачиваясь, повторил Луговой.

Начинались сумерки. Гудела охваченная огнем пшеница. Медленно оседала гарь.

6

Она и сейчас еще коркой лежит на сердце. Дым костров в бурунной степи только растравил ее, оживляя память. Сквозь стекло машины наплывает россыпь огней. Когда это было — давно или вчера? На войне день может обернуться годом. Сколько встречал Луговой глаз, сразу же потерявших на дорогах войны свой молодой блеск! Он и сам безвозвратно оставил свою молодость где-то под Кущевкой или под Маратуками. Двадцатичетырехлетним капитаном прямо из военной академии попал на фронт. Дали ему наспех собранный разномастный кавэскадрон и с ходу бросили в бой против танков. Ему еще во сне и наяву мерещились Аустерлиц и Бородино, а пришлось зарываться в землю со своим эскадроном на Кундрючьей балке. То, что еще вчера представлялось единственным и непреложным, сегодня уже оказывалось наивным, устаревшим. Все академические представления о войне не выдерживали проверку в бою. Все было и проще, и неизмеримо сложнее. Легко было с указкой у карты рассуждать о Каннах, совсем другое — гадать над десятиверсткой, как вывести эскадрон из мешка. Через год — в двадцать пять лет — он уже был совсем другим человеком. Порой сам с насмешливым изумлением оглядывался на себя, и ему становилось жаль того простодушного парня, который сразу из аудитории попал на фронт. С тех пор за спиной уже была оставлена треть страны. В ноябре 1941 года эскадрон Лугового в кавкорпусе Харуна бросили на помощь Ростову, осажденному гренадерами Клейста. В августе 1942 года уже в Кубанском кавкорпусе он вступил в бой с немецкими танками под Кущевкой. Осенью того же года поднимал эскадрон в контратаки в горах под Маратуками. Когда в этом бою был убит командир полка, приняв командование, сбросил атакующие цепи немцев в ущелье, но и сам был ранен в грудь осколком мины. Очнулся уже в полевом госпитале, куда приволок его на спине ординарец Остапчук. Там и получил известие о производстве в майоры.

Теперь всю дорогу его томило неясное предчувствие, что может он не успеть к какому-то важному событию. Что его ждет впереди? Правда, первой дивизией по-прежнему командует Рожков, теперь уже генерал, который сейчас шумно вздыхает и скрипит пружинами у него за спиной. О командире же то