КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 400045 томов
Объем библиотеки - 523 Гб.
Всего авторов - 170120
Пользователей - 90926
Загрузка...

Впечатления

PhilippS про Андреев: Главное - воля! (Альтернативная история)

Wikipedia Ctrl+C Ctrl+V (V в большем количестве).
Ипатьевский дом.. Ипатьевский дом... А Ходынку не предотвратила.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Бушков: Чудовища в янтаре-2. Улица моя тесна (Фэнтези)

да, ГГ допрыгался...
разведка подвела, либо предатели-сотрудники. и про пророчество забыл и про оружие

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
PhilippS про Юрий: Средневековый врач (Альтернативная история)

Рояльненко. Явно не закончено. Бум ждать.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ZYRA про серию Подъем с глубины

Это не альтернативная история! Это справочник по всяческой стрелковке. Уж на что я любитель всякого заклепочничества, но книжку больше пролистывал нежели читал.

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
plaxa70 про Соболев: Говорящий с травами. Книга первая (Современная проза)

Отличная проза. Сюжет полностью соответствует аннотации и мне нравится мир главного героя. Конец первой книги тревожный, тем интереснее прочесть продолжение.

Рейтинг: 0 ( 2 за, 2 против).
desertrat про Галушка: У кігтях двоглавих орлів. Творення модерної нації.Україна під скіпетрами Романових і Габсбургів (История)

Корсун: Очевидно же, чтоб кацапы заблевали клавиатуру и перестали писать дебильные коменты.

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
Корсун про Галушка: У кігтях двоглавих орлів. Творення модерної нації.Україна під скіпетрами Романових і Габсбургів (История)

блевотная блевота рагульская.Зачем такое тут размещать?

Рейтинг: -3 ( 1 за, 4 против).
загрузка...

Драмы. Новеллы (fb2)

- Драмы. Новеллы (пер. Борис Леонидович Пастернак, ...) (и.с. Библиотека всемирной литературы (ХЛ)-89) 4.09 Мб, 503с. (скачать fb2) - Генрих фон Клейст

Настройки текста:



ГЕНРИХ ФОН КЛЕЙСТ ДРАМЫ НОВЕЛЛЫ

Перевод с немецкого Б. Пастернака, Ю. Корнеева, Н. Рыковой, Н. Ман, Г. Рачинского.

Вступительная статья Р. Самарина.

Примечания А. Левинтона.

Иллюстрации Б. Свешникова.


ГЕНРИХ ФОН КЛЕЙСТ

Стоял ноябрь 1811 года. По осенним дорогам Пруссии, через ее деревни, городки и города бесконечной чередой шли походные колонны пехоты, тянулась кавалерия, тащились артиллерийские парки, понтоны, обозы: Великая армия императора французов, набранная во всех углах империи — от герцогства Варшавского до королевства Неаполитанского, — ползла к новым исходным рубежам, на восток, к русской границе. Беспокойно было в немецких землях, и особенно в Пруссии. Немецкие, в том числе и прусские, контингенты входили в состав Великой армии; им, которые сами были недавно покорены Наполеоном, предстояло теперь воевать против недавних союзников — русских. И если правящие круги, запуганные и задобренные Бонапартом, ожидали выгод от новой авантюры Наполеона, то немало было и подлинных немецких патриотов, которых возмущала роль их соотечественников в ней. Лучшие офицеры прусской армии — Шарнгорст, Гнейзенау, Клаузевиц и многие другие — покидали прусскую службу и эмигрировали в страны, откуда можно было вести дальнейшую борьбу против Бонапарта. На немецкое крестьянство, на немецкого ремесленника навалились новые бесконечные поборы и реквизиции, — французам нужны были хлеб, фураж, лошади, транспорт, сапоги, сукно, сбруя — всё, в чем нуждались и сами немцы, но что шло в ненасытные пасти французских военных магазинов. Берлинская знать пресмыкалась перед проезжими французскими маршалами, чьи кареты катились вослед дивизиям, уходившим все дальше на восток; к салонах Берлина жили слухами и политическими новостями — одна тревожнее другой; в демократических кругах негодовали, но с оглядкой — боялись французской тайной полиции и ее доброхотных прусских прислужников, недостатка в которых не было. И так нескончаемы были реки войска, текшие на восток, так внушительны были силы, двинутые на этот раз в ход против России, что с каждой неделей уходившего года все очевидней казалась неизбежность очередной победы Наполеона. Это означало для немецкого народа перспективу дальнейшего закабаления.

Поэтому мало кто из берлинцев обратил внимание на странное происшествие, случившееся 21 ноября в гостинице в Ванзее, одном из предместий, где летом охотно развлекались берлинцы: отставной офицер прусской гвардии Генрих фон Клейст покончил с собой, предварительно застрелив — по ее просьбе — свою возлюбленную Генриэтту Фогель.

Редко встречаются в истории мировой литературы писатели, настолько чуждые литературному движению своей эпохи и вместе с тем так ярко выразившие ее, как Г. фон Клейст. Он не укладывается ни в традиции «веймарского классицизма», ни в русло любого из течений немецкого романтизма 1800-х годов. У него как бы нет ближайших предшественников (видимо, самые близкие — кое-кто из героев «бури и натиска»), ни прямых продолжателей до тех пор, пока немецкие экспрессионисты, вникая в национальную литературную традицию, не назовут его одним из своих провозвестников. Да и романтик ли он? Разве все современники романтического литературного движения, даже связанные с некоторыми его корифеями, обязательно представляют один нз его аспектов? С другой стороны, можно ли представить себе более законченную и характерную трагическую повесть о романтическом гении, не понятом современниками, чем жизнь Генриха фон Клейста? А может быть, Клейст действительно прежде всего своеобразнейший художник-реалист, как утверждают некоторые исследователи, работающие в Германской Демократической Республике? Но что реалистического в таких его трагедиях, как «Семейство Шроффенштейн» или «Кетхен из Гейльброна»?

Споры вокруг Клейста очень остры. В годы сопротивлении Л. Арагон увидел в «Михаэле Кольхаасе» одно из самых ярких выражений протеста в мировой литературе, книгу, как бы оправдывавшую для Арагона немецкую литературу, славящую сопротивление. А нацисты пытались сделать из Клейста предмет своеобразного нацистского литературного культа, используя его патриотическую ненависть к наполеоновской оккупации, прорвавшуюся и в публицистике Клейста, и особенно в драме «Битва Германна». Но стараниями передовой немецкой науки о литературе доказано, что эта нацистская интерпретация Клейста — фальшивка, одна нз многих фальшивок, целью которых было искажение истории немецкой литературы в угоду нацистской пропаганде. За какую бы книгу о Клейсте мы ни взялись и что бы из его собственных произведений ни читали, ясно, что это — один из самых сложных писателей начала XIX века.

Любой неискушенный читатель ощущает необычность и трагизм творчества Клейста; вероятно, это ощущение узнает и читатель нашего тома, очутившись в лихорадочной, бурной атмосфере пьес Клейста, насыщенных совершенно особым, ему одному присущим психологическим напряжением, чувством катастрофы, близящейся — и наконец разражающейся над странными и несчастными героями Клейста, к которым лучше всего подходит понятие «одержимый». Тем удивительнее, что из-под пера этого человека с душой великого трагического поэта вышла такая лучезарно ясная и веселая пьеса, как «Разбитый кувшин». Полно, неужели кровавые сцены «Битвы Германна» и очаровательные юморески «Разбитого кувшина» родились в пределах одного и того же художественного мира, заключенного в сознании Клейста?

Многие поклонники Клейста, — и среди них С. Цвейг, оставивший интересный этюд о нем, — настаивают на том, что новеллы Клейста резко непохожи на его драматургию, что если в драматургии Клейст давал выход могучим страстям, кипевшим в нем, то в новеллах он — воплощение выдержки и самодисциплины художника, стремящегося быть объективным в такой же мере, в какой субъективен Клейст как драматург. Я убежден, что драма и проза Клейста взаимно дополняют друг друга как в равной степени мощное выражение его дарования, способного и на трагическую безудержность, на своеобразную вакханалию трагизма, примером чего может быть его «Пентесилея», и на трагическую сдержанность, под личиной которой бушуют всё те же страсти, те же демонические порывы. И, наконец, какое странное противоречие, — у этого одержимого трагическим гением поэта, одного из мрачнейших поэтов своего времени, создателя жестоких и страшных сцен и ситуаций, — какое у него круглое, мальчишески надменное, задорное лицо! Самая неподходящая маска для одного из величайших трагических писателей Западной Европы… Для того чтобы понять сущность трагедии Клейста — писателя и человека, нужно углубиться в его эпоху и в его биографию, хотя бы в тех пределах, в которых это возможно сделать, оставаясь в рамках вступительной статьи.

Клейст родился на исходе XVIII века (1776) в старинной прусской военной семье, во Франкфурте-на-Одере. Рано лишившись родителей и получив домашнее воспитание, Клейст в 1792 году, подростком, начал традиционную для его семьи службу в прусской гвардии в Потсдаме. Вместе со своим полком он проделал Рейнский поход 1794 года и принял участие в осаде Майнца — в то время центра революционного движения в рейнских землях, разбуженных событиями Великой французской революции. Нет сомнения, что грозовая атмосфера конца века повлияла на юношу сильнейшим образом. Совсем мальчиком он стал уже участником войны, в которой молодая французская республика начала свою титаническую борьбу со старой феодальной Европой. Молодой Клейст был отнюдь не другом французских республиканцев. Но, как и многие другие немцы его времени и его поколения, он ощутил грандиозное значение революционных событий во Франции, ощутил их отзвук в Германии.

Будучи произведен в офицеры, Клейст вновь очутился в Потсдаме, резиденции прусских королей, на гарнизонной службе. Не вынеся ее, он в 1799 году ушел в отставку; это стоило ему разрыва с той военной средой, которая до тех пор терпела его и протежировала ему. Поссорился он и с родственниками. Из писем Клейста мы знаем, что дома, во Франкфурте, его встретили более чем холодно. Он оказался чужим человеком, изгоем в среде Клейстов, этом рассаднике потомственных прусских офицеров и чиновников. Чужой, чужой! И в офицерском собрании, где его сначала любили, а потом перестали понимать, и за домашним обеденным столом, в кругу родственников, которые смотрят на него как на отщепенца. Как, сменить гвардейский мундир на студенческий сюртук, развеселую потсдамскую жизнь на изучение Канта? Письма Клейста, относящиеся к тому времени, рассказывают, как углублялась пропасть между юношей, пророчески чувствовавшим приближение потрясающих исторических событий, и его средой — даже теми ее представителями, которые пытались понять того нового Генриха, каким вернулся он в родной Франкфурт с военной службы. Разлад со средой и с самим собой растет, становится настолько сильным, что у Клейста мелькает мысль о самоубийстве, которая затем станет навязчивой идеей писателя и будет приведена в исполнение в наиболее трагический момент его жизни.

Из писем мы узнаем, что Клейст с большим интересом относился к философии французского Просвещения, в частности, к Руссо. Он видит в ней разрушительную силу, сказавшуюся на французской революции, которая внушала Клейсту враждебные чувства, но не может не признать убедительности мыслен Руссо, направленных против социальной несправедливости. Они волнуют его как немца.

Внезапно покинув Франкфурт, Клейст отправляется в первое длительное путешествие 1801 года. Он хочет воочию увидеть, что творится во Франции. В Париже периода Консульства, полном противоречий, Клейста многое оттолкнуло. Хотя Клейст сочувствовал подавлению революции, однако он понял ее величие, постиг, что эпоха героев сменилась во Франции порою «тирании», как говорилось на политическом языке начала XIX века. Вскоре Клейст оказался в Швейцарии, будто желая проверить утверждение Руссо, что трудовая жизнь крестьянина чище и человечнее праздного и развращенного быта правящих классов.

В Швейцарии Клейст сблизился с писателем Генрихом Цшокке, поклонником Канта и свободолюбцем, автором ряда повестей из народной жизни, и с сыном известного писателя — Людвигом Виландом, который затем ввел Клейста в дом своего отца в Веймаре.

Впоследствии мировоззрение Клейста изменилось, но он сохранил сложившееся под воздействием Цшокке и самой швейцарской действительности сочувственное отношение к простому человеку и к его достоинствам.

В Швейцарии Клейст начал писать трагедию «Роберт Гискар», к которой затем возвращался неоднократно, и сделал набросок комедии «Разбитый кувшин», законченной только в 1805–1806 годах, а затем трагедию «Семейство Шроффенштейн» (напечатана в 1803 г.). Едва ли случайно то обстоятельство, что именно в Швейцарии, после дней, проведенных в Париже, где так остро чувствовался ритм истории и кипело еще непонятное движение новых исторических сил, выдвинувших Наполеона, начинается серьезная и систематическая поэтическая деятельность Клейста. Видимо, французское путешествие было сильным творческим импульсом для молодого поэта. Да и в образе норманнского витязя Роберта Гискара проступают черты некоей титанической личности, мечтающей о престоле Древней Византии. Дряхлеющая великая империя, уходящая в прошлое, порывы демонической, властолюбивой личности, дьявольское честолюбие, — «Роберт Гискар» читается как произведение, очень близкое по большим психологическим и моральным проблемам к эпохе Клейста…

Вскоре Клейст оказался в Веймаре. Здесь он познакомился с Гете и Шиллером. С особым вниманием к нему отнесся старый Виланд. Ненадолго задержавшись в Веймаре, Клейст отправился дальше — в Женеву, в Милан, в Лион, снова в Париж. В это время сказалась начавшаяся душевная болезнь Клейста: в нервном припадке поэт уничтожил рукопись трагедии «Роберт Гискар».

Да, но почему уничтожил? Не сознавая, что он делает? Нет, от чувства болезненного, драматического недовольства собой. Уничтожил, потому что выходило не так и не то, к чему Клейст стремился.

1805–1806 годы Клейст провел в Кенигсберге на службе в одном из прусских ведомств. Он пишет комедию «Амфитрион» (1805–1807), переработку известной комедии Мольера, и завершает «Разбитый кувшин». Размеренная жизнь в Кенигсберге была нарушена большими политическими событиями. Наполеон вторгся в пределы Пруссии. Поражение при Иене и крах прусской монархии потрясли Клейста. Как бы ни был широк политический кругозор Клейста, как бы ни чувствовал он себя чужим в юнкерской среде, из которой вышел и с которой, по существу, порвал, он оставался пламенным прусским патриотом, и шире — патриотом немецким. Вернее, именно в это время он от узкого прусского патриотизма переходит к более широкому чувству — к патриотизму немецкому, который заставляет его не только возненавидеть Наполеона, но и занять весьма критическую позицию по отношению к правящим кругам Пруссии и других старых прогнивших немецких государств, падающих одно за другим под ударами победоносных полков Наполеона. Как воен-ный человек Клейст понимал, что поражение Пруссии при Иене через год после поражения Австрии и России при Аустерлице решает судьбу Германии, делает ее провинцией новой империи, созидаемой под орлами Бонапарта. Уже тогда, после поражения при Иене, как реакция на позор и падение официальной Пруссии, в немецких землях началось антифранцузское патриотическое движение. Клейст со временем примет в нем самое ревностное участие. Но пока что, еще ничего не зная о нем, Клейст с двумя друзьями отправляется пешком из Кенигсберга в Берлин.

Французские военные власти заподозрили Клейста и его товарищей в том, что они — члены антифранцузской тайной организации, и Клейсту угрожал расстрел или каторга. С большим трудом Клейста удалось вырвать из рук французской военной администрации. Это знакомство с машиной подавления, созданной Бонапартом для наведения «нового порядка» в завоеванных им землях Европы, в еще большей степени восстанавливает Клейста против оккупантов.

Годы после освобождения из французской тюрьмы (1808–1811) заполнены литературной деятельностью и борьбой против иностранных оккупантов. Клейст сблизился с одной из крайних правых группировок антифранцузского движения, возглавленной публицистом и законоведом Адамом Мюллером, резко и пристрастно выступавшим не только против французов, но и особенно против реформ министра Штейна, добившегося ликвидации крепостного права в Пруссии. В этом Мюллер видел уступку «французскому духу». Вместе с Мюллером Клейст издает журнал «Феб» («Phoebus»), в котором печатает отрывки из своих новых произведений, а затем «Берлинскую вечернюю газету» («Berliner Abend-zeitung»), отличающуюся националистической тенденцией. В 1809 году вспыхнула новая австро-французская война, завершившаяся в июле разгромом австрийских армий в битве при Ваграме. Эта победа французов была куплена дорогой ценой. Австрийцы на этот раз боролись отчаянно и героически; несколько раз, казалось, они добивались в ходе сражения перелома в свою пользу. Европа, стонавшая под игом Бонапарта от Гибралтара до Варшавы, ждала от Австрии в ту кампанию многого. Ждал и Клейст. Ему казалось, что здесь, на полях Ваграма и у кровавых дунайских переправ, где полегли десятки тысяч отборных французских и австрийских солдат, начнется поворот во всемирной истории. Но этого не произошло. Вместе с поражением австрийцев при Ваграме потерпело поражение и общеевропейское антинаполеоновское подполье. Наполеон усилил террор, направленный против освободительного движения. Десятки немецких патриотов погибли от пуль французских карателей, тысячи томились по тюрьмам или вынуждены были эмигрировать.

Ваграмскую катастрофу Клейст воспринял как новое тяжкое горе. Дело освобождения Германии от чужеземцев, в котором он участвовал как публицист, но в котором жаждал участвовать с оружием в руках, терпело неудачу за неудачей. Не видно было сил в стране, которые поддержали бы смелые попытки подпольщиков, а обратиться за поддержкой к народу (именно он был самой надежной опорой в борьбе против французов) Клейсту мешала сословная узость его мировоззрения, каким бы широким оно ни было для тех времен.

Мечта о героическом подвиге во имя воссоединения родины, разорванной и порабощенной, рухнула, как рухнула и надежда на литературный успех: творчество Клейста было слишком своеобразно для того, чтобы его могли понять немецкие читатели 1800-х годов. Будущее казалось беспросветным. Все более углублялось душевное расстройство писателя, обостренное и личными обстоятельствами. Женщина, которую полюбил Клейст — Генриэтта Фогель, — оказалась смертельно больной. Росло мучительное недовольство собой: у того внутреннего разлада, которым полны письма Клейста и который нередко рассматривается литературоведами как некое естественное состояние поэта, была ведь и другая сторона — мечта покончить с этим разладом, стремление стать цельной героической личностью, а жизнь отказывала во всем: он был непризнанным поэтом, партизаном без товарищей по оружию; только что найденное наконец близкое по духу и понимавшее его существо было обречено на мучительную смерть… Родина была во власти всемогущего врага. Где здесь мечтать о цельности и героизме! В ноябре 1811 года пришла развязка трагедии.

Последние три года жизни Клейста были наполнены лихорадочной работой, тревогами, разочарованиями. Но за это же время он закончил трагедию «Пентесилея» (1808), написал драмы «Кетхен из Гейльброна» (1808), «Битва Германна» (1809), «Принц Гомбургский» (1810), повесть «Михаэль Кольхаас» (1808–1810), новеллы…

Лишь немногие из произведений Клейста были изданы при его жизни. Известность пришла к нему после смерти; первым издателем собрания сочинений Клейста был Л. Тик: он обратился к наследию Клейста, собирая материалы по истории немецкого романтизма.

В первый период творческого развития Клейста (до 1807 г.) на него оказывает сильнейшее влияние реакционная романтическая мысль, — политика, философия, историография, рьяно атаковавшая французскую революцию и просветительские традиции. Вместе с тем Клейст, отрицавший демократическую утопию Руссо, принимал многое в его критике общественных отношений возникавшего буржуазного общества.

Катастрофа, в которой разрушался старый феодальный мир, воспринималась Клейстом и многими другими романтиками как выражение неумолимой силы рока, несущего обществу и отдельным индивидуумам муки и гибель. В идею рока они вкладывали идею возмездия — искаженное представление о закономерностях, сказывающихся в истории общества и в жизни отдельного человека. Клейст и себя считал жертвой рока. Недаром он так долго работал над трагедией «Роберт Гискар» — одним из самых законченных воплощений идеи рока.

В основу замысла положена полулегендарная история Роберта Гискара — короля сицилийских норманнов, ведшего упорную и неудачную борьбу с Византией. В ткань истории вплетены мотивы, придуманные самим Клейстом. Гискар — могучий и отважный воин, отмеченный печатью рока. Он значителен в своем титаническом одиночестве и бессилен перед судьбой, которая путает все его замыслы. В пьесе Клейста чувствуется попытка создать романтическую трагедию на основе опыта античных трагиков (прежде всего Эсхила) и традиции Шекспира. Однако обе традиции были восприняты Клейстом односторонне, узко. Для него Шекспир — создатель одиноких трагических образов, возвышающихся над реальностью, далеких от обычных человеческих чувств. Такое истолкование Шекспира противостояло творческому использованию шекспировской традиции, которая проявилась в драматургии молодого Гете. Образ рокового героя далек и от драматургии Шиллера с ее героями, борющимися за высокие гуманистические идеалы.

Стремление создать романтическую драму на основе античных мотивов видно и в более поздней трагедии «Пентесилея». Нельзя отказать этой драме в героическом пафосе, в дикой силе образов. Ахилл и другие герои, сражающиеся против амазонок, — образы титанические, как и царица амазонок Пентесилея, неукротимая воительница, прекрасная и отталкивающая в своей беспощадной свирепости. Однако в трагедии в изображение отношения Пентесилеи к Ахиллу врывается привкус патологического, неестественного. Пентесилея и любит и ненавидит Ахилла, в чувстве ее проступают черты садизма. Убив Ахилла, Пентесилея терзает его тело вместе с охотничьими псами, которых она натравила на героя, а затем в порыве темного исступления убивает себя.

Глубоко своеобразно было в «Пентесилее» новое понимание античности. В противоположность «веймарскому классицизму» с его высоко-гуманистическим, несколько идеализированным представлением о «прекрасной» древности, об античной гармонии, Клейст изобразил мир эллинской архаики как варварскую эпоху, как царство бурных, демонических характеров, не умеющих и не считавших нужным смирять буйные порывы своих страстей, нередко жестоких и бесчеловечных.

Гете, с интересом следивший за развитием Клейста, но чуждый его эстетическим устремлениям, в целом занимал в отношении Клейста критическую позицию. В письме Клейсту по поводу «Пентесилеи» (Клейст хотел видеть свою пьесу на сцене Веймарского театра) Гете заметил, что и странный, с его точки зрения, характер Пентесилеи, и «чужая» для Гете обстановка, в которой действует Пентесилея (то есть трактовка античности, данная Клейстом) потребуют от него «много времени» для того, чтобы разобраться в них и понять их.

К 1803 году Клейст закончил работу над драмой «Семейство Шроффенштейн». Эта пьеса создает мрачную картину немецкого средневековья, выразительно обрисовывающую эпоху и характеры, порожденные ею. Несмотря на специфику драмы, построенной на истории вековой вражды двух ветвей дома Шроффенштейн, оспаривающих друг у друга наследство, несмотря на явную страсть поэта к кровавым и отталкивающим подробностям, нельзя пройти мимо образов Оттокара и Агнессы, влюбленных, мечтающих, чтобы вражда, разделившая их семьи, наконец закончилась и позволила бы им соединиться. Жертвы рока, обрушившегося на них со слепой силой, они противопоставлены суровой толпе других персонажей драмы. Над их телами происходит угрюмое примирение.

Глубокая противоречивость Клейста сказалась в том, что на тот же период, в который он создал обе свои трагедии, приходится и его работа над комедиями «Амфитрион» и «Разбитый кувшин».

В «Амфитрионе» Клейст, по существу, создал немецкий вариант старого античного и мольеровского комического сюжета, придав ему новый колорит. Клейст смело смешал в комедии высокое с низким, смешное с трагическим. Любящая Алкмена, чья страсть изображена с подкупающей силой, относится к числу лучших образов, созданных Клейстом; вместе с тем холопство Амфитриона дает повод для веселого смеха, для сатиры на самодовольного мещанина, пресмыкающегося перед господами. В сложном комизме «Амфитриона» отразилась жалкая немецкая действительность, оскорблявшая и отталкивавшая Клейста, выразились его скептические раздумья о человеке, о его готовности приспособиться к любому положению, если оно ему выгодно. Но за комическим строем пьесы чувствуется мечта о свободной личности, мечта о таких условиях общественной жизни, которые не уродовали бы и не унижали человека.

И эта пьеса Клейста не понравилась Гете. Ее многосторонность, переплетение трагического и комического начал Гете расценивал как «раздвоенность»; сложность эмоций, раскрытую в сценах комедии, посчитал «путаницей чувств».

«Разбитый кувшин» — одно из выдающихся произведений немецкой драматургии XIX века, до сих пор сохраняющееся в репертуаре немецких театров.

Хотя Клейст перенес действие своей комедии в Голландию, по существу, перед читателем — Германия конца XVIII века. Неверно было бы в этой комедии видеть только консервативную критику голландских бюргерских порядков, не менее порочных, чем порядки юнкерские, или насмешку над жалким выскочкой, пресмыкающимся перед своими знатными господами. Клейст показал себя в этой комедии знатоком народного быта. Жизнь, интересы, кругозор немецкого крестьянства, характеры немецкой деревни и провинциального немецкого судейского сословия переданы в комедии с явной сатирической тенденцией. Советник Вальтер, лицемер Адам — деревенский судья, пройдоха писец «Лихт — типы, замечательные своей живостью, новизной, — до Клейста никто так не изображал провинциальную немецкую юстицию, безобразное порождение отживающего общественного строя.

Примечательны и образы крестьян — особенно фигуры Фейта Тюмпеля и его сына Рупрехта. В них нет идеализации патриархальной немецкой деревни, что было свойственно многим другим немецким романтикам.

В комедии «Разбитый кувшин» господствует атмосфера непринужденного, смелого смеха, роднящая ее и с комедиями Гольдони, и с традицией Лессинга. Смешон, но и отвратителен деревенский судья Адам. Жалкий старый волокита с разбитой физиономией и без парика — таким предстает он перед зрителем после неудачного покушения на честь деревенской красавицы Евы.

Новыми для немецкой драматургии средствами были обрисованы и сама Ева, и ее возлюбленный — Рупрехт, и ее мать — госпожа Рулль.

Постепенно, деталь за деталью, вскрывается продажный и бесчеловечный характер той «законности», которую представляет Адам. Он выглядит жалким и подлым рядом с прямыми крестьянскими характерами, изображенными не без доброго юмора, которому больше не суждено было появиться в произведениях Клейста.

«Разбитый кувшин» резко отличается от драм Клейста по стилю. Действующие лица комедии говорят на образном, живом языке, который чужд декламационных интонаций, мрачных изысков и крайностей «Роберта Гискара» и «Семейства Шроффенштейн».

Реалистическая тенденция, побеждающая в «Разбитом кувшине», связывает эту комедию с лучшими традициями немецкой национальной драматургии, сказывается в типах Адама Фейта, Рупрехта. Это типы немецкой действительности, порожденные новыми отношениями, исподволь развивающимися в феодальной Германии, типы Германии бюргерской и крестьянской.

По «Разбитому кувшину» и отчасти по «Амфитриону» мы видим, что Клейст пристально вглядывался в жизнь народа. В обеих комедиях есть народное начало, выражающееся в здоровом смехе Клейста над пороками и уродствами, которые существуют и при господстве юнкеров, и при хозяйничании бюргеров. Реализм «Разбитого кувшина», стихия здорового юмора, симпатия, с которой намечены в комедии образы людей из народа, — все это, вместе взятое, говорит о сложности процессов, происходивших в сознании художника.

Гете проявил большой интерес к «Разбитому кувшину» и поставил комедию на сцене Веймарского театра. Это был единственный случай, когда при жизни Клейста его пьеса увидела свет рампы.

Но постановка «Разбитого кувшина» считается неудачной на блестящем пути Гете — режиссера и литературного руководителя Веймарского театра. Следуя своему вкусу, Готе многое изменил в пьесе Клейста, приспособил ее к своему режиссерскому плану. Однако, осуществляя спектакль в духе требований Гете, нельзя было воспроизвести специфику Клейста-комедиографа. Будучи приспособлена ко вкусам Гете, комедия теряла слишком многое из того нового и смелого, что внес в нее своеобразный талант Клейста.

Эти сложные отношения двух больших художников выражали, конечно, нечто большее, чем несходство взглядов на трактовку античных сюжетов или на характер комедийного спектакля. Гете и ощущал значительность дарования Клейста, и слишком многое не принимал в нем как просветитель и как поборник «веймарского классицизма» с его представлениями о правдивости искусства. В критическом отношении великого писателя к Клейсту был и элемент недооценки того нового, что нес с собою талант Клейста, — особенно в области поисков реалистических художественных средств, что сказалось так ярко в «Разбитом кувшине». Эта комедия действительно начинала собою новую страницу в развитии немецкой реалистической драматургии, и нескоро немецкие драматурги XIX века поднялись до того понимания задач комедии, которые уже наметились в «Разбитом кувшине».

Новый период в развитии писателя наступил после иенского разгрома. Теперь в Клейсте боролся художник, которого тянуло к более глубокому осмыслению современности и прошлого Германии, и фанатик, мечтавший о кровавой расправе с французами. Это особенно резко сказалось в «Принце Гомбургском», в «Битве Германна», в публицистике и поэзии Клейста. Ненависть к французам сочеталась у писатели со все более сильными мистическими настроениями, с верой в чудесное, сверх-обычное, что выразилось в драме «Кетхен из Гейльброна». Он сблизился с так называемыми берлинскими романтиками, возглавленными в 1809 году Арнимом и Брентано, переехавшими в Берлин из Гейдельберга. Клейст вошел в основанное Арнимом «Христианско-немецкое застольное товарищество» — аристократическое общество с ясно выраженным реакционным направлением. Участником «Товарищества» был и уже упомянутый А. Мюллер, один из наиболее националистически настроенных романтиков. Вместе с тем жаждавший действия и постоянно углубленный в себя Клейст был далек от салонной атмосферы «Товарищества».

Самое замечательное произведение этого периода — повесть Клейста «Михаэль Кольхаас» (1808–1810), отмеченная несомненными чертами реализма. В «Михаэле Кольхаасе» Клейст обращается к XVI веку.

В повести чувствуется эпическая традиция немецкого языка, стиль поздних немецких хроник, с которыми Клейст знакомился, обдумывая свое произведение. Простой человек, лошадиный барышник, Кольхаас становится народным мстителем, наводящим страх на притеснителей. Суровая, но глубоко человечная мораль Кольхааса основана на чувстве справедливости, и хотя Клейст заставляет героя смириться, образ Кольхааса — мужественного немца XVI столетия — отчасти напоминает характеры современников Крестьянской войны 1525 года, сродни им. Повесть иногда приобретает тон гневного обличения феодального строя, прославляет нравственное величие Кольхааса. Монолитны образы простых людей в повести Клейста — и сам Кольхаас, внушающий страх рыцарскому сброду, и его преданный помощник, батрак Херзе, и его верная жена Лисбет. Запоминаются сцены битв, выигранных Кольхаасом, сцена народного возмущения, в котором сказалась любовь народа к Кольхаасу и ненависть к помещикам-юнкерам. Кольхаасу присуще прежде всего чувство справедливости, которое, однако, по мнению Клейста, противника французской революции, сделало его «разбойником и убийцей», — в этом Клейст видит трагедию своего героя. Кольхаас зовет к себе тех, кто хочет «лучшего порядка вещей», он преследует огнем и мечом «угнетателей народа», «коварных рыцарей». Мелки и незначительны юнкеры, принцы, графы рядом с Кольхаасом и его друзьями. Даже когда, сдавшись в плен, Кольхаас на жалкой соломе кормит больного ребенка, а дамы и рыцари не без страха смотрят на это зрелище, он сильнее и выше их, омерзительных в своем боязливом любопытстве. Хотел этого Клейст или нет, но Кольхаас героичнее книжника Мартина Лютера, «доктора Лютера», в справедливость и разум которого верил Кольхаас.

Однако Кольхаас добровольно идет на казнь, считая ее возмездием за свою смелую попытку восстановить на свой плебейский манер справедливость, попранную немецкими помещиками. В финальных сценах этого произведения звучат ноты трагического фатализма, знакомые по ранним произведениям Клейста. Борьба Кольхааса героична, естественна в своих побуждениях, человечна, но она неприемлема для автора и осуждена на поражение якобы по воле рока.

Черты реализма, господствующие в комедии «Разбитый кувшин», проявились в этой повести в новом, эпическом качестве и с большой полнотой и силой. Скупой и точный стиль повести богат замечательными реалистическими деталями, рисующими и облик действующих лиц, и характер их поведения. Клейст подмечает, как живодер, причесываясь оловянным гребнем, пересчитывает в то же время деньги. Он показывает Лютера в поздний час за его пультом, среди книг и рукописен. Образ Кольхааса, как и образ пьяного и наглого юнкера Тронка, виновника бед Кольхааса, складывается из множества черт, умело размещенных в повествовании.

Клейст ведет свой рассказ по-новаторски. Наряду со стилем хроники, с эпизодами, в которых сжато и скупо рассказано о душевных состояниях его героев, он вводит и такие бытовые сценки, которых не было до него в прозе немецких романтиков.

Реалистическая точность письма Клейста, его динамизм были новыми для немецкой прозы. Однако не надо забывать и о традиционных романтических сторонах повести. Они сказались и в образе таинственной цыганки, тайну которой Кольхаас унес с собой в могилу, и в похвале патриархальной верности Кольхааса, соблюдающего почтение к немецким князьям, и во многих особенностях стиля прозы Клейста.

Романтический характер поэтики Клейста сильнее проявляется в других его новеллах. Среди них есть вполне романтическая история о призраке — «Локарнская нищенка», романтическая новелла «Найденыш», стилизованная легенда «Святая Цецилия».

Более сложным и противоречивым характером отличаются новеллы Клейста «Землетрясение в Чили», «Маркиза д’О.», «Обручение на Сан-Доминго». В центре этих новелл — неожиданное событие, резко меняющее всю жизнь человека, невероятное стечение обстоятельств, служащее выражением той же идеи рока, которая так характерна для Клейста в целом.

Землетрясение в Чили спасает приговоренных к смертной казни влюбленных Херонимо и Хосефу. Среди людей, оглушенных катастрофой и забывших о «правосудии», они чувствуют себя возвращенными к жизни, к обычным человеческим отношениям — они не преступники, они просто люди, страдающие вместе с другими. Но уже через день они становятся жертвами фанатизма, вновь пробудившегося в толпе, как только прошел первый пароксизм ужаса, вызванного землетрясением.

В других новеллах слепой случай, безумный и нелепый рок врывается в человеческую жизнь, чтобы изменить ее или разрушить. Идея рока, представленная в трагедиях Клейста, сохраняется в новелле. Клейст настойчиво подтверждает свой взгляд на жизнь как на цепь случайностей, в которых сказывается непобедимый рок.

Замечателен напряженный психологизм его новелл. Кульминация достигается в них не только стремительным развитием действия, но и нарастанием все более драматических переживаний, все более мучительных и сложных настроений героев. Люди Клейста живут в мире, полном опасностей и тревог. Это накладывает свой отпечаток на их беспокойное, тревожное сознание, мастерски изображенное автором. Дыхание социальных катастроф — войны, революции — чувствуется в лучших новеллах Клейста. Оно обостряет эмоции персонажей его новелл, делая их участниками больших событий, в ураган которых вовлечены их судьбы. Трагическое начало, очень ощутимое в новеллах Клейста, связывает их воедино с его драматургией.

Клейст — один из создателей немецкой новеллы. В развитии немецкой прозы XIX–XX веков его новелла сыграла исключительно большую роль.

В 1808–1810 годах писатель опубликовал — большей частью анонимно — несколько пылких антифранцузскнх памфлетов, интересных обличением грабительской политики Наполеона.

В 1809 году Клейст написал «Катехизис немцев» по образцу испанских изданий, призывавших народ к сопротивлению французам[1]. Составленный в виде вопросов и ответов, полных то едкой иронии, то глубокой горечи, то подлинного пафоса, «Катехизис» Клейста относится к числу выдающихся образцов немецкой патриотической публицистики 1807–1813 годов.

Клейст порицал в «Катехизисе» немецких монархов, «забывших свой долг перед отчизной», и поучал немцев не повиноваться им, пока монархи не вернутся к исполнению этого долга — войне против Франции. Призывая к беспощадной борьбе с Бонапартом, Клейст отделял французов от императора: французы — враги немцев лишь до тех пор, поучает его «Катехизис», пока Наполеон — их император.

Но в «Катехизисе» сказались и противоречия Клейста. Критика «князей» у Клейста лишена социальных мотивов. В Наполеоне он, подобно другим немецким литераторам из дворянского лагеря, видел «исчадие ада», воплощение некоего мистического злого начала. «Восстановленная» Германия представлялась ему в виде германской империи, в которой были бы объединены немецкие государи под верховной властью австрийского императора, которого Клейст называет императорам немцев.

Тесно связаны с событиями 1808–1809 годов и две драмы Клейста — «Битва Германна» (1808) и «Принц Гомбургский» (1810).

В одном из памфлетов Клейст сравнивал положение народов Европы, завоеванных Наполеоном, с положением народов, покоренных Римской империей. Это сравнение развернуто в драме «Битва Германна». Заботливо относясь к историческим подробностям, воссоздающим картину жизни древних германцев и римского войска, Клейст проводит прямую параллель между французской империей и империей Августа, между состоянием германских племен, враждующих друг с другом, втянутых в орбиту римской политики, и политическим положением Герма-

нии в 1800-х годах. Пафос драмы в мечте об общенемецком восстании, которое свергнет чужеземное иго, освободит и сплотит Германию. Эти идеи высказывает герой драмы — вождь херусков Германн — Арминий. В нем воплощен идеал Клейста, но это не просто абстрактное выражение политической программы писателя, а художественный образ. Не раз Германн показан живым человеком, поступающим как вождь германских варваров, приобщившимся к римской цивилизации, стоящим по опыту и образованию выше собратьев — грубых, несдержанных, себялюбивых.

С подлинным драматизмом показаны перипетии битвы в Тевтобургском лесу. Новым для немецкой литературы были обобщенные образы масс римских солдат — испытанного войска колонизаторов, и обобщенный образ восставших германских племен как народной рати, мстящей за вековое унижение.

Наряду с этим в «Битве Германна» резко сказались националистические тенденции Клейста. Восхищаясь германскими богатырями, он порою превращается в восторженного певца их жестокости. Их варварство становится у Клейста выражением их силы, непосредственности, противопоставляется упадочной утонченности римлян. Тщательно выписывая подробности исторических и вымышленных эпизодов, Клейст впадает в натурализм, черты которого были заметны еще в его ранних драмах. Картины тевтобургского побоища превращаются в упоенное изображение массового истребления римлян. Недаром именно эту пьесу Клейста особенно эффектно ставили режиссеры немецкого натуралистического театра в годы, предшествовавшие первой мировой войне. Некоторых деятелей буржуазного театра привлекла возможность истолковывать всю драму в наигерманском духе.

Талантлива, но глубоко противоречива и другая драма Клейста — «Принц Гомбургский», в центре которой изображение битвы при Фербеллине (1678). В этой битве войска курфюрста Бранденбургского Фридриха Вильгельма, основателя прусского королевства, нанесли серьезное поражение шведам.

Если официальные историки Пруссии — Бранденбурга утверждали, что битва была выиграна самим курфюрстом, то в изображении Клейста победа завоевана молодым полководцем — принцем Гомбургским и его солдатами — вопреки распоряжению курфюрста. Гомбург разбил шведов потому, что ослушался приказа курфюрста, посмел пойти против его воли. Если бы приказ был исполнен пунктуально, без учета изменившейся обстановки, не было бы и победы.

Драма «Принц Гомбургский» была пропагандой действенного сопротивления французам. Однако берлинский двор неблагожелательно отнесся к пьесе. При всем том, что в ней было возвеличено прусское государство и военная традиция, пьеса звучала упреком всей политике прусского двора, рабски следовавшего диктату Наполеона. Клейст оправдывал действие, совершенное вопреки приказу сюзерена. В накаленной атмосфере 1809 года, когда среди патриотически настроенного прусского офицерства зрело прямое осуждение политики двора, покорного Наполеону, это воспринималось как поощрение патриотической оппозиции. Да и при всей верноподданнической концепции пьесы принц Гомбургский, ослушник, спасший родину, вызывал слишком глубокую симпатию. Молодой офицер — один из самых трогательных и тонких образов, созданных Клейстом. Его мужественность поэтична. Его болезнь выглядит как черта особой одухотворенности. Он резко выделяется на фоне толпы прусских офицеров, показанных — в отличие от принца — в реалистических тонах. Сам же курфюрст рядом с героем пьесы выглядит совершенным ничтожеством, хотя это, вероятно, не входило в замысел Клейста.

Особая и очень важная линия пьесы — история любви принца к принцессе Наталии Оранской, ищущей при дворе своего родственника, курфюрста, защиты от шведов, занявших ее земли.

В любовных эпизодах пьесы полно развернуто сложное и драматическое понимание любви, свойственное Клейсту. Для Клейста любовь — это мучительная страсть, овладевающая человеком подобно болезни, подчиняющая его душу и рассудок, вызывающая тревожные эксцессы, болезненные и сладкие одновременно, повергающие влюбленного в состояние крайнего душевного напряжения, «одержимости», как уже было сказано выше. В этих тонах изображена любовь и в других произведениях Клейста — особенно, например, в «Пентесилее», где страсть амазонки к Ахиллу носит почти маниакальный, извращенный характер, заставляет Пентесилею жаждать смерти Ахилла, как формы обладания им. В «Принце Гомбургском» психологическая усложненность любви выступает не в таких мрачных тонах, как в «Пентесилее», но тоже окрашивает любовные сцены пьесы в глубоко своеобразный клейстовский колорит, подсвеченный вспышками экстаза, близкого к безумию. Именно в «Принце Гомбургском» истеричность эмоций кажется иногда своеобразным предвосхищением Достоевского. На фоне придворных, офицеров, фрейлин, — на фоне прусской жизни, временами изображенной даже в сатирическом духе, — принц и его избранница выглядят как люди из другого мира, бесконечно более высокого и человечного.

При всей противоречивости последней пьесы Клейста в ней чувствуется, как и в «Михаэле Кольхаасе», дальнейшее движение в сторону реализма, овладение новым богатым жизненным материалом, усиление объективного момента в изображении действительности. При всех мистических оттенках, которые звучат в «Принце Гомбургском», пьеса может быть названа в полной мере пьесой исторической, хотя Клейст, подобно Шиллеру, поступил в ней весьма вольно со многими историческими подробностями (достаточно сказать, что подлинный принц Гомбург, лихой кавалерийский начальник в армии курфюрста, был к дню битвы при Фербеллине сорокатрехлетним инвалидом, не оставившим, несмотря на свое увечье, военной службы).

Немецкая литература не располагает другим столь же художественным произведением, в котором была бы так драматично и разносторонне показана жизнь провинциального бранденбургского двора накануне возвышения Пруссии; объективно пьеса Клейста была и остается изображением трагедии большого человека, живущего в условиях жалкого прусского «высшего света», где все должно быть послушно «великому курфюрсту».

И уже наверное именно в этой пьесе с особой остротой чувствуется трагедия самого Клейста — порыв к протесту, рожденный ощущением глубоко реакционной сущности окружающих его условий, и полная неспособность на этот протест, его бесконечно отвлеченный характер, духовная скованность юнкера, так и не нашедшего путей в тот свободный героический мир, сыном которого ему хотелось быть.

Мистические мотивы проступают с еще большей ясностью в драме «Кетхен из Гейльброна», рассказывающей о судьбе городской девушки, чудесным образом сумевшей привязать к себе знатного рыцаря, графа фом Штраль. Нелегка любовь «низкорожденной» Кетхен к блестящему рыцарю. Кетхен приходится переживать много тяжких испытаний, включая жестокую «пробу огнем» — так фактически выглядит ее чудесное спасенне из пылающего замка Кунигунды. Сам император, пораженный чистотой Кетхен, признает ее своей приемной дочерью и нарекает Катариной Швабской, после чего и аристократ фом Штраль посчитал возможным взять ее в жены.

Но даже и эта пьеса Клейста, растянутая и надуманная, примечательна некоторыми правдивыми сценами феодальной жизни и привлекательными образами простонародья — Кетхен, ее отца, гейльбронского оружейника, смелого, прямого человека, не скрывающего своего недоверия к господам.

Неуспех «Прннца Гомбургского» при дворе еще раз убедил писателя в том. что в своей среде он не найдет понимания. Клейст чувствовал себя все более одиноким, — отчуждаясь от своего дворянского круга, он вместе с тем не смог приблизиться к демократическим кругам немецкого общества.

Мысли и тревоги, мучившие Клейста в последний период жизни, нашли отражение в стихах 1810–1811 годов. С особой силой поэтическое дарование Клейста сказалось в стихотворении «Последняя песнь». Оно насыщено ощущением приближающихся гигантских столкновений. Над миром нависла чудовищная тень войны, подобная грозовой туче, уже озаряемой молниями. В «Последней песни» идет речь о крушении старого мира. Могучий поток смывает все, что ему противостоит. С грохотом рушатся «старинных царств угрюмые хоромы». Гибнет и культура, и старые прекрасные песни. Они уже никому не нужны в этот жестокий век. «Последняя песнь» завершается трагическим описанием участи последнего поэта — одинокого, тщетно зовущего на битву во имя отечества и никому не нужного.

Таковы были горькие итоги и настроения последних лет жизни Клейста. Его творчество (особенно последние драмы и новеллы) было, безусловно, наиболее ярким среди явлений, вызванных к жизни немецким освободительным движением 1809–1813 годов, хотя Клейст и не дожил до его апогея. Вместе с тем творчество Клейста — явление переходное, связывающее опыт романтиков и реалистические искания, которым суждено было со всей силой сказаться в ближайшие десятилетия развития немецкой литературы.

Р. Самарин

РОБЕРТ ГИСКАР (фрагмент трагедии)

Перевод с немецкого Б. Пастернака.

Действующие лица

Роберт Гискар[2], герцог Норманнский[3].

Роберт[4], его сын, норманнский принц.

Абеляр[5], его племянник, норманнский принц.

Цецилия[6], герцогиня Норманнская, супруга Гискара.

Елена, вдовствующая императрица Византийская[7], дочь Гискара и Абелярова невеста.

Старец, норманн.

Отряд выборных воинов, норманны.

Народ, норманны.


Сцена: кипарисы перед холмом, на котором стоит палатка Гискара, в норманнском лагере перед Константинополем. На переднем плане горят костры, питаемые время от времени ладаном и другими крепко пахнущими куреньями. Позади, в глубине, виднеется флот.

Явление первое

Показывается отряд норманнских выборных в праздничных военных нарядах. Их провожает толпа народа.


Народ (в беспокойном движении)

Отцы, с горячей жаждою спасенья
К Гискару мы сопровождаем вас.
Десницей божьей вы руководимы
И ангелами, если вам удастся
Поколебать упорную скалу,
Бесплодно омываемую пеной
Смятенных и волнующихся войск.
Стрелой громовой бейте, чтоб тропа
Открылась нам и вывела из стана
Ужасного. Когда из лап чумы,
Натравленной на лагерь жутким адом,
Он нас не вырвет тотчас, этот край
Всплывет средь моря гробовым курганом
Усопшего народа. Далеко
Распростирающимися шагами,
Отталкивая встречных по пути,
Бредет чума и чадно дышит в лица
Отравою зловонно-вспухших губ.
Куда ни ступит — пепел. Конь и всадник
Мгновенно рассылаются. Друзей
Пугает дружбой; жениха — невестой;
Родным ребенком любящую мать.
Ее слыхать — склонись к холму и слушай:
Она заводит плач по пустырям,
Где хищники над падалью ширяют
И тучами, затменьем дню грозя,
Бросаются, бушуя, на несчастных.
Чудовище настигнет и его,
Бесстрашно бросившего страху вызов,
И если не отступит, он возьмет
Тогда не кесарийскую столицу[8],
А только камень гробовой. На нем,
Взамен благословенья, взгромоздится
Когда-нибудь проклятье наших чад
И с громовой хулой из медной груди
На древнего губителя отцов,
Кощунственное, выроет когтями
Гискаровы останки из земли.

Явление второе

Те же и старец.


Воин

Поди сюда, Армин.

Другой

Толпа ревет
И пенится, бичуемая страхом,
Как океан.

Третий

Порядок наведи.
Того гляди, палатку опрокинут.

Старец (народу)

Долой все бесполезное! К чему
Здесь женщины и дети? Лишь двенадцать
Избранников, а остальные — вон.

Норманн (из народа)

Дай нам…

Женщина

Дай нашим воплям…

Старец

Вон, сказал я. Вы, кажется, не прочь явить ему
Личину мятежа? Хотите вы,
Чтоб я с Гискаром говорил, — хотите?

Норманн

Хотим, почтенный старец. Только ты
Один, ты заводи с ним речь. А если
Он будет глух, безжалостен — тогда
Приставь к его ушам железный рупор
Народного смятенья и греми
Ему о долге в уши. — Мы терпели
Все, что способен вытерпеть народ.

Первый воин

Глядите. Чу!

Второй воин

Палатка распахнулась.

Третий воин

Царица Византии.

Первый воин

Да, она.
Вот это случай кстати. Просьба тотчас
И выслушана будет.

Старец

Тише там!
Никто ни слова больше. Повторяю,
Моленью, не восстанью, отдаю
Свой голос. Подтверждаю это снова.

Явление третье

Те же и Елена.


Елена

Ответствуй, чадо лучшего отца,
Народ, ручьями льющийся с пригорков,
Какие вихри бурные влекут
Тебя к шатру Гискара, к кипарисам,
Порой, когда чуть брезжит юный день?
Знать, правило забыли, ночью строго
Предписывающее тишину,
И лагерный уклад настолько чужд вам,
Что женщина должна вас поучать
Тому, как надо приближаться к месту,
Где боевая мысль кует свой план?
Святые силы, это ли любовь
К отцу, которою вы похвалялись,
Что криком вы и лязганьем мечей
Насильно подымаете отца мне
Из кратковременных объятий сна?
Его, который, обливаясь потом,
Три ночи сплошь без отдыха провел
В открытом поле, в противленье буйству
Отвсюду напирающей чумы!
Но что-то неотложное, нет спору,
Вас подняло; шаги таких людей,
Как вы, всегда предмет для размышленья.
Так к делу же. Я знать его должна.

Старец

Прости нас, царственная дочь Гискара.
А если этот избранный отряд
Приблизился к шатру с излишним шумом,
То я их порицал. Сама суди:
Гискара спящим мы не полагали;
Воззрись-ка, солнце уж давно палит
Тебе затылок, а с тех нор, как помнит
Себя норманн, вставал он до зари.
Мы крайнею нуждой, невыносимой,
К Гискарову шатру приведены.
Пришли молить, обняв его колени,
Об избавленье. Если же еще,
Как ты сказала, сон его покоит
И неусыпный труд его свалил,
То подождем в почтительном безмолвье,
Пока пробудится. А этот час
Молитвой о Гискаре скоротаем.

Елена

Не воротиться ль лучше вам назад?
Народ в таком количестве всегда
Подобен морю, даже и в покое,
Всегда рокочет волн его прибой.
А лучше б разошлися вы по стану
И стали бы в порядке у знамен:
Лишь только герцог бровью шевельнет,
Пришлю вам с вестью собственного сына.

Старец

Бесценная, не отсылай нас прочь,
Когда на то нет важных оснований.
Об отдыхе отцовском не пекись.
Гляди, твой светлый облик умилил нас.
Мы будем тише моря в час, когда
В безветрии повиснет вымпел с мачты
И на буксире тащится корабль.
Позволь нам тут мгновения дождаться,
Когда от сна пробудится отец.

Елена

Пусть так, друзья. Когда не ошибаюсь,
В палатке слышатся его шаги.

(Уходит.)

Явление четвертое

Те же, без Елены.


Старец

Чудно!

Первый воин

Уже шаги в палатке слышит,
А только что сказала, крепко спит.

Второй воин

Она от нас отделаться хотела.

Третий воин

Ей-богу, так. Хотела даром сбыть.
Вот и юлила, языком виляя;
Я вспомнил поговорку про лису.

Старец

А то, бывало, ближе подзывала.

Явление пятое

Те же и норманн.


Норманн (кивнув старику)

Армин!

Старец

Здорово, Франц! Ну что?

Норманн (с таким же кивком первому воину)

Мария!

Первый воин

Ты с новостями?

Норманн

Из дому привет. Приезжий из Калабрии явился.

Старец

Да что ты? Из Неаполя?

Первый воин

Зачем
Так странно смотришь ты кругом?

Норманн (быстро схватив обоих за руки)

Так странно?
Рехнулись, чай? Я весел и здоров.

Старец

Сын! Губы у тебя, как мел. Ты болен?
Да говори же.

Норманн (снова оглянувшись назад)

Ладно. Но зарок:
Не отвечать ни даже взглядом быстрым,
Тем паче вслух, на то, что расскажу.

Старец

Ты страшен, право. Что-нибудь случилось?

Норманн (громко, народу, который наблюдает за ним)

Ну как дела? А выйдет ли Гискар?

Некто из толпы

Надеемся.

Другой

Царица вызвать хочет.

Норманн (таинственно, отводя обоих собеседников в сторону)

Когда я нынче ночью на часах
Стоял перед Гискаровой палаткой,
Внутри послышался внезапный стон
И тяжкий присвист, как при издыханье
Больного льва. Там тотчас поднялась
Тревожная возня, и был служитель
Разбужен герцогиней. Второпях
Зажегши свет, он бросился наружу.
На зов его сбежалась вся родня
В ужасном замешательстве: царица
В ночном уборе, за руки влача
Обоих сыновей; его племянник
Под наскоро накинутым плащом;
Сын герцога почти в одной рубашке
И, наконец, слуга с какой-то тенью
Закутанной, которая на мой
Дежурный окрик воином сказалась.
Но дайте юбку мне, и я, как он, —
Нет, с большим сходством — в женщины зачислюсь.
Все вещи: плащ, шишак и сапоги
На шельме, как на вешалке, болтались.
Когда ж, добра не чая, эту тень
Я за руку беру и обращаю
На лунный свет, я узнаю в лицо
Гискарова врача, Иеронима.

Старец

Врача?

Первый воин

Святые силы!

Старец

Значит, он,
По-твоему, недужен, болен?

Первый воин

Болен?
Он заражен!

Старец (зажав ему рот)

О, лучше онемей.

Норманн (после паузы, полной ужаса)

Я этого не говорил. Самим
Понять и рассудить предоставляю.

Роберт и Абеляр, беседуя друг с другом, показываются у выхода из палатки.


Первый воин

Палатка распахнулась. К нам выходят.

Явление шестое

Те же, Роберт и Абеляр.


Роберт (подошедши к самому краю холма)

Кто ставлен говорить от всей толпы?
Пусть выступит.

Старец

Я здесь.

Роберт

Ты здесь? Твой разум
Моложе головы твоей, а вся
Твоя премудрость в волосы впиталась.
Столетний век — твой щит, старик, а то б
Ты не ушел от нас без наказанья.
Ты слыл домашним другом, что стерег
Давно когда-то колыбель Гискара.
Теперь же оказался вожаком
Мятежной шайки, вынувшей оружье
И шляющейся, по словам сестры,
По стану, руганью будя умерших.
Вы звали полководца из шатра?
Что думать? Это правд»? Что ответишь?

Старец

Да, звали. Но могла ль сказать сестра,
Правдивая с тобой, как полагаю,
И до сих пор участливая к нам,
Что этот зов сопровождался бранью?
К моим годам ты вряд ли будешь знать,
Как чтут вождя; зато, что значит воин,
Я знал в твои. Ступай спроси отца,
Как надо разговаривать со мною.
А если за речами я забыл,
Чем я тебе обязан, — что ж, я справлюсь,
Горя стыдом, у правнуков своих:
Я этому их обучил с пеленок.
С покорностью, как в нравах у норманн,
Просили мы, чтоб к нам Гискар явился.
Нам к милости такой не привыкать.
Наоборот, нам было бы в новинку,
Когда б он в ней, как ты, нам отказал.

Роберт

Ты, старый дуралей, лишь подтвердил
То мнение, что думал опровергнуть.
Распущенный мальчишка, вертопрах
Не проявил бы столько дерзновенья,
Я послушанью научу тебя
И докажу, что — неплохой учитель
Ты должен был в ответ на мой упрек
Увесть толпу без слов и промедленья.
И если вновь я повторю приказ,
То ты, надеюсь, уведешь их тотчас,
Без прекословья, без задержки, вмиг!

Абеляр

Я вижу, на приказы ты щедрее,
Чем полагает нужным твой отец.
Но жар твоих нападок, я заметил,
Воспринимает холодно народ.
Они как шум дневной, который слуху
Не поддается, слышный целый день.
Заслуживающего порицанья
Я до сих пор не встретил ничего.
Что слово старца этого бесстрашно
И горделиво — старику к лицу.
Два поколенья старого почтили,
И представитель третьего за пядь
От гроба оскорблять его не должен.
Тебе народ не близок тем, что смел,
А мне он был бы чем смелей, тем ближе.
Свобода для норманна — как жена.
Чету, родящую на ложе битвы
Победу, я б священной почитал.
Так мыслит и Гискар. Он любит руку,
Играющую гривою его.
Иное сын. Его хребет плешивый
Бросает в дрожь от близости руки.
Уверен ли ты так, что не минует
Тебя корона, что заносчив столь?
Ты можешь взять ее одной любовью.
Она по праву, вспомни, не твоя.
Меж тем в тебе нет ни малейшей искры
Гискаровой, и менее всего
Получишь ты в наследство это имя[9][10].
Ведь в миг, решающий твою судьбу,
Ты заушаешь тех, кто мог бы тут же
Тебя к вершине славы вознести.
Напрасно ты считаешь, что норманны
Покинуты кругом и без друзей.
Не хочешь ты, так я их другом буду.
Выслушивать просящего легко.
Вникать в его желанье — вот в чем хитрость.
Ты гонишь их, я оставляю. Люди,
За все Гискару отвечаю я.

Роберт (многозначительно и вполголоса)

Теперь я разглядел тебя насквозь.
Спасибо, злой мой демон! Как ни ловко
Ты тасовал, но выиграл не ты.
Желаешь, покажу тебе на деле,
Кто одолел, как карты б ты ни клал?

Абеляр

Что ты задумал?

Роберт

Примечай, постигнешь.

(Народу.)

Сыны Гискара, прогнанные мной
А им удерживаемые льстиво,
Нас в судьи призываю я себе!
Произведите выбор между нами
И воспротивьтесь одному из нас.
Сын герцога, я — принц по воле божьей.
Он — принц лишь по случайности одной.
Я только любопытствую, могли ль
Его слова, запавши в ваши души,
На их весах перетянуть мои,
Ушам своим тогда б я не поверил.

Абеляр

Сын герцога? Сын герцога и я.
До твоего отца был мой на троне
И больше прав имел на то, чем твой.
И мне, наследнику престола, сыну
Оттона[11], — ближе и родней народ,
Чем сыну моего опекуна,
Которого закон назначил править
Моей страной, покуда был я мал[12].
Но я и сам за то, что ты задумал.
Так выбирайте ж между мной и им.
Вы можете, по моему приказу,
Остаться тут и говорить со мной,
Как говорили бы с самим Оттоном.

Старец

Мой принц, ты стоишь своего отца.
Твой славный дядя, наш великий герцог,
Возликовал немало б в смертный час,
Имей и он наследника такого.
Гляди, твой вид меня омолодил.
Точь-в-точь как ты, осанкой, речью, нравом,
Такой же друг народа, как и ты,
Стоял Гискар когда-то перед нами,
Народом обожаемый кумир!
Да низольется на тебя с небес
Та благодать, что награждает доблесть,
Да процветет твоя судьба под ней.
Всегда и впредь благоволенью дяди,
Как солнцу, озарять себя давай.
Не сомневайся. Благостная почва
Со временем благие даст плоды.
Расти судьбу. Не надо удобренья
Сомнительного. Лучше сохрани,
Пока возможно это, почву чистой.
Во многих спорах победил бы ты,
Но в этом состязанье твой противник
Сильней тебя. И оттого, что твой
Приказ лишь разрешает там, где слово
Его — велит, не гневайся, что мы
Внушительнейшему послушны будем…

(Роберту, холодно.)

Ты приказал уйти — и мы уйдем.
Ты сын Гискара — этого довольно!
Но можно ль нам прийти опять? Скажи,
Когда мне их привесть с собой обратно?

Роберт (скрывая свое смущение)

Явитесь завтра. Нынче, может быть,
В обед, пожалуй, если будет время…
Да, лучше в полдень. Важные дела
Теперь на час Гискара задержали.
По окончанье их я позову
Вас сам, когда он вас захочет видеть.

Абеляр

Беременная ль женщина народ,
Что бережен ты так с ним в обхожденье?
Зачем таишь ты правду? Это страх
За участь недоноска?..

(Поворачиваясь к народу.)

Герцог болен.

Старец (испуганно)

О господи! Он заболел чумой?

Абеляр

Не ею. Я не этого боюсь…
Хоть врач и опасается, что — ею.

Роберт

Чтоб громом в безмятежно ясный день
Язык твой покалечило, предатель!

(Уходит в палатку)

Явление седьмое

Те же без Роберта.


Голос (из толпы)

Архангелы, защитою нам будьте!

Другой

Погиб народ!

Третий

Погибли без Гискара!

Четвертый

Погибли безвозвратно!

Пятый

Ни про что!
В морями окруженной Византии!

Старец (простирая руки к Абеляру)

Нет, это правда, вестник роковой?
Скажи, он в самом деле заразился?

Абеляр (спускаясь с холма)

Я вам сказал. Наверно знать нельзя,
Но так как знаков, кроме быстрой смерти,
Не существует, то, пока живет,
Он отвергает эту мысль и будет —
На то Гискар — бороться и в гробу.
Но это ясно матери, и сыну,
И дочери, и самому врачу.

Старец

А чувствует он слабость? Это — признак.

Первый воин

На жажду жалуется?

Второй воин

Он в жару?

Старец

Вперед ответь мне, чувствует он слабость?

Абеляр

Сейчас я подошел к его ковру
И справился: «Ну, как тебе, Гискар?»
«Да что ж, — он говорит, — довольно сносно,
Хотя гигантов нужно бы позвать,
Чтоб эту руку с одеяла сдвинуть».
И вслед за тем супруге: «Перестань!
Ты Этну обдуваешь», — увидавши,
Что машет опахалом на его
Распахнутую грудь. Когда ж царица,
Заплаканная, кубок поднесла
К его губам, и перед тем спросила,
Не выпьет ли, Гискар ей отвечал,
Допив до дна: «И Дарданеллы б выпил».

Старец

Какой удар!

Абеляр

Но это не мешает
Ему все время взоры устремлять
На верх дворцовой кровли, что, сверкая,
Над Византией горбится, как тигр.
В молчанье, с картою в руках, он занят
Несбыточными планами, совсем
Как если б в жизнь еще вступать собрался.
К князьям же Нессу с Локсием[13] давно,
Как вам известно, передать готовым
Ему тайком ключи, с одним условьем[14],
Которое досель он отвергал,
Послал гонца он нынче в знак согласья.
И если ночь найдет его в живых,
Увидите, безумье совершится.
На завтра он назначит общий штурм.
Он задавал уже вопросы сыну,
Который восхищен его мечтой,
Какого мненья он о предприятье.

Старец

О, если б сбылся план!

Первый воин

О, если б мы
Могли за ним последовать!

Второй воин

О, если б
Он долго мог, еще, наш вождь, вести
Нас в бой, к победе, на смерть!

Абеляр

Если б так!
Однако же скорее в ворота
Гискарова перчатка постучится,
Скорей константинопольский дворец
Перед его рубахой склонит кровлю,
Чем этот сын, когда умрет Гискар,
Сорвет корону с бунтаря Комнена.[15]

Явление восьмое

Те же и Роберт.


Роберт (выходя из палатки)

Норманны! Слушайте! Гискар покончил
С делами и появится сейчас.

Абеляр (испуганно)

Появится? Нет, это невозможно!

Роберт

Твое же безобразье, лицемер,
Предстанет всем теперь без покрывала.

(Скрывается в палатке.)

Явление девятое

Те же, без Роберта.


Старец

О Абеляр, что сделал ты?

Абеляр (мгновенно побледнев)

Сказал
Воистину, что видел. Головою
Готов платиться, если обманул.
Гискар, когда я вышел из палатки,
Лежал пластом, не шевелясь, как труп.
Но духом побеждать судьбу умевший
На этот раз и тело победил.

Мальчик (поднявшись до половины холма)

Гляди, гляди! Палатку открывают!

Старец

Ах, милый мальчик, видишь ты его?
Ответь же, видишь?

Мальчик

Вижу, ясно вижу!
Среди палатки, вижу, встал, стоит.
Нагрудный панцирь, вижу, надевает.
Кушак надел. Вот на широкий лоб,
Могучий, через силу надвигает
Большой, колеблющийся пышно шлем.
Да вон, глядите! Вот и сам он! Вот он!

Явление десятое

Те же и Гискар. За ним следуют герцогиня, Елена, Роберт и свита.


Народ (в ликовании)

Он! Это он! Да здравствует Гискар!

Несколько шапок летит в воздух.


Старец (еще во время общего ликования)

Гискар! Приветствуем тебя, о герцог,
Как если б ты спустился с облаков!
Уж мы тебя за ними полагали.

Гискар (подняв руку)

Где мой племянник, принц?

Всеобщее безмолвие.

Стань позади.

Принц, успевший смешаться с толпой, всходит на холм и становится позади Гискара, в то время как Гискар неотступно преследует его взглядом.

Стой здесь в молчании. Ты понимаешь?
Потом я сам с тобой поговорю.

(Обращаясь к старцу.)

Кто говорит от войска? Ты, Армин?

Старец

Да, государь.

Гискар (выборным)

Когда мне все сказали,
Я очень огорчился, мой народ,
Ввиду того что предо мною люди
Не худшие; и вы пришли ко мне
Не попусту; и я скорбел, что третьи
Рассказывают мне о вас в нужде.
Будь краток, старичина. В чем несчастье?
Опять беда? Желаете ль чего?
Могу помочь? Утешить? Говори же.

Старец

Желанье, князь, сюда нас привело.
Но не оно причина ожиданья
Столь бурного, и доброта твоя
Немало б эту кучку устыдила,
Когда б ты в этом нас подозревал.
Нет, в миг, когда ты вышел из палатки,
Иной причиной вызван был восторг.
Не радостью одной тебя увидеть,
Но страхом, обожаемый Гискар,
Что не видать тебя уж никогда нам.
Разнесся слух, — когда на то пошло, —
Что ты чумы дыханием овеян.

Гискар (смеясь)

Чумой овеян? Вы в своем уме?
Похож ли чем-нибудь на зачумленных
Я, в цвете жизни предстоящий вам?
Я, чистый голос чей, катясь из горла,
Объемлет вас, как звон колоколов?
Нет, с этим расстается зараженный.
Надеюсь, вы цветущего меня
Не повлечете на поле к гниющим?
Покуда что сдаваться погожу.
Нет, здесь меня не залучить в могилу, —
Я лишь в Константинополе уймусь.

Старец

Боготворимый князь! Веселой речью
Ты возвращаешь снова к жизни нас.
О, если б было можно, чтоб на свете
Тебе и вовсе не был гроб сужден!
О, если б был бессмертен ты! Бессмертен!
Бессмертен в меру подвигов твоих.

Гискар

Как раз сегодня, странная случайность,
Я чувствую себя не бог весть как.
Но это далеко от нездоровья,
Всего же мене сходствует с чумой.
Вернее, что печаль последних дней,
Что мы о войске каждый час горюем.

Старец

Ты говоришь?..

Гискар (перебивая его)

Сказал, не стоит слов.
Ни в жизнь на этой старой голове
Не баливал наималейший волос.
Я все болезни тела побеждал.
Сама чума, могу тебя уверить,
Подавится, вгрызаясь в эту кость.

Старец

Ах, лучше б поручил ты нам заботу
О заболевших с нынешнего дня.
Средь них, Гискар, такого не найдется,
Кто б на поле не предпочел лежать
Забытым, в пытке медленной кончины,
Чем принимать поддержку от тебя,
Единственный, никем не заменимый,
Под вечным страхом ту же боль и смерть
При этом передать тебе в награду.

Гискар

С какой поры так потеряли вес
Слова Гискара? Часто повторял я,
Что не из легкомыслья не боюсь
Прикосновенья чумных,[16] и недаром
Доселе безнаказан; что на то
Свои причины есть. Короче, страх
Оставьте про себя. Теперь же к делу.
Что надо вам? Будь короток и скор.
Дела зовут меня назад, в палатку.

Старец (после короткой паузы)

Ты знаешь, государь, не хуже нас.
Всех тяжелей тебе под ношей горя.
В решительный, в последний час, когда…

Гискар оглядывается, старец запинается.


Герцогиня (тихо)

Быть может, ты…

Роберт

Ты хочешь…

Абеляр

Что с тобой?

Герцогиня

Гискар!

Абеляр

В чем дело?

Роберт

Что ты?

Герцогиня

Говори же!

Императрица вытаскивает большой войсковой барабан и пододвигает ему

сзади.


Гискар (мягко опускается на него; дочери, вполголоса)

Дитя мое!.. Итак, Армин, в чем дело?
Поведай нам его и дай словам
Широкий ход, — я враг обмолвок робких.

Старец опускает голову, размышляя.


Голос (из толпы)

Что мешкает?

Другой

Эй, старый! Говори!

Старец (собравшись с мыслями)

Ты знаешь, князь, — кому и лучше ведать,
На ком другом еще так тяжела
Рука судьбы? — С богинею победы
Уже готов обняться ты, жених,
Уже простерты руки к ней, невесте.
И что ж? Дорогу к ложу заступив,
Дыша огнем, встает чума навстречу.
Ты ей еще не тронут, говоришь,
Но твой народ, кость от кости твоей,
Истлел и к делу больше не способен;
Как рушит сосны наземь ураган,
Так каждый день уносит новых верных.
Кто слег, не встанет. Из последних сил
Пытается подняться, но напрасно.
Порвать объятья смерти — тщетный труд.
Надламываются живые кости,
Источенные ядом, и тогда,
Друзьям сопротивляясь, с беснованьем
Кляня отцов, с хулой на божий мир,
Валятся ниц, чтоб испустить дыханье.

Герцогиня (поникая на грудь дочери)

О, небо!

Елена

Обожаемая мать!

Гискар (медленно оборачиваясь)

Что с ней?

Елена (неуверенно)

Ей дурно.

Гискар

Увести в палатку.

Елена уводит герцогиню.


Старец

И так как ты за краткие слова,
То слушай: уведи нас прочь отсюда.
Ты, выручивший нас из стольких бед,
Уже помогший стольким бедным, сжалься!
Не отнимай у войска твоего
Единственного свежего напитка,
Не откажи нам в воздухе родном.
В Италию. В Италию. Веди нас!
На родину, на родину верни!

Занавес

РАЗБИТЫЙ КУВШИН Комедия

Перевод с немецкого Б. Пастернака.

Действующие лица

Вальтер, судебный советник.

Адам, сельский судья.

Лихт, писарь.

Госпожа Марта Рулль.

Ева, ее дочь.

Фейт Тюмпель, крестьянин.

Рупрехт, его сын.

Госпожа Бригитта.

Слуга, хожалый[17], служанки и т. д.


Действие происходит в голландской деревне близ Утрехта.

Явление первое

Адам сидит и перевязывает себе ногу. Лихт входит.


Лихт

Ба, черт возьми! Скажите, кум Адам,
Что это с вами? Ведь на вас лица нет.

Адам

Да вот. И ног довольно, чтоб споткнуться.
Ну, чем бы пол не гладок? Ни горбины.
А я споткнулся. Видно, каждый носит
В себе самом свой камень преткновенья.

Лихт

Нет, что вы, кум! Уж будто бы и всякий?

Адам

В себе самом.

Лихт

Тьфу, пропасть.

Адам

Виноват?

Лихт

Ваш предок был великим вертопрахом,
Пал с самого начала всех вещей[18]
И тем падением себя прославил;
Но вы-то ведь не?..

Адам

Как?

Лихт

И вы?

Адам

Конечно,
Упал на этом месте, говорю.

Лихт

Быть может, это образ?

Адам

Нет, нисколько.
Я безобразно растянулся тут.

Лихт

Когда ж произошло событье это?

Адам

Да только что… Хочу вставать с постели
И песни утренней не досвистал,
Как вдруг задел ногой — за что, не знаю.
Хочу подняться, так сказать, с зарей,
Ан мне господь подвертывает ногу.

Лихт

И левую притом?

Адам

Какую?

Лихт

Эту?

Адам

Да, эту.

Лихт

Ногу, что и без того
Нетвердо по стезе греха ступает?

Адам

Нога? Чего? Нетвердо? Почему?

Лихт

С кривой стопой.

Адам

С кривой стопой? Любая,
Какую ни возьми, с кривой стопой.

Лихт

А правую возьмите! Вы не правы.
Ей тем же вывертом нельзя хвастнуть.
На скользкое она куда отважней.

Адам

Куда одна, туда же и другая.

Лихт

Кто ж это вам лицо раскровенил?

Адам

Лицо?

Лихт

Как, вы в недоуменье?

Адам

Смысла
Не вижу врать. Каков же я с лица?

Лихт

С лица?

Адам

Да, куманек.

Лихт

Урод уродом.

Адам

Так объяснитесь же.

Лихт

Лицо в рубцах —
Глядеть тошнит. Недостает куска
Щеки. Какого? Не сказать, не взвесив.

Адам

Еще чего?

Лихт (приносит зеркало)

Вот, убедитесь сами.
Овца в шиповнике, от псов спасаясь,
Дешевле шерстью платится своей,
Чем бог весть где вы поплатились мясом.

Адам

Гм… Правда. Привлекательного мало.
Нос тоже пострадал.

Лихт

Да ведь и глаз.

Адам

Глаз ни при чем тут.

Лихт

А кровавый след
Удара вкось, как будто, бог свидетель,
Он старостою в гневе нанесен?

Адам

Глазная кость, вот это что! Представьте,
Не чувствовал я ровно ничего.

Лихт

Да где и чувствовать в пылу сраженья!

Адам

Сраженья? Как? За печкою, с козлом
Проклятым я сразился. Понимаю.
Внезапно равновесье потеряв,
Как бы в пространствах утопая, шарю
Кругом, хочу схватиться за штаны,
Что с вечера висели для просушки
Над печкою. И тут-то, вы поймете,
Связь — пополам. Мы рушимся втроем —
Веревка со штанами да со мною
Вниз головой, налобником об печь,
Как раз туда, откуда из-за краю
Своею мордой тычется козел.

Лихт (смеется)

Так-с, так с.

Адам

Тьфу, пропасть!

Лихт

Это — как бы вроде
Адамова паденья, но — с кровати.

Адам

Вот, вот. Однако нет ли новостей?

Лихт

Н-да, новостей вам. Черт бы их побрал.
Скорей бы позабыть их.

Адам

В чем же дело?

Лихт

Готовьтсся к нежданной встрече гостя
Из Утрехта. Утрехтского суда
Советника.

Адам

Какого?

Лихт

Ревизует
Округу нашу всю. Советник Вальтер
Из Утрехта. И нынешний же день
Заявится он к нам.

Адам

Уж и сегодня!
В своем ли вы уме?

Лихт

Ручаюсь вам.
Вчера в деревне пограничной Голле
Он произвел ревизию суда.
От одного крестьянина я слышал,
Что подставных на Гейзум запрягли.

Адам

Сегодня к нам советник из Утрехта?
Кто сам овец своих стрижет умело,
Тот лютый враг подобных наваждений.
К чему тревожить своего же брата!

Лихт

Он в Голле был, быть в Гейзуме ему.
Смотрите в оба.

Адам

Полно.

Лихт

Говорю вам.

Адам

Другим рассказывайте эти сказки.

Лихт

Но, черт возьми, мужик-то очевидец!

Адам

Поди узнай, кого еще видал
Ваш черт косой. Для этих дураков
Между лицом и задом нет различий.
Накройте треуголкой эту трость,
Привесьте плащ, два сапога приставьте, —
Кого угодно в палке голь признает.

Лихт

Не верьте, леший с вами; а как в дом
Взойдет, поверите?

Адам

Взойдет! Своим
Вперед о том и знака не подавши?

Лихт

Возьмите в толк, что это ведь — не прежний
Наш ревизор Вахгольдер, что теперь
Не он — советник Вальтер ревизором.

Адам

Хотя б и так. Подите вы. Чиновник
Дал, как и мы, чиновничью присягу,
Свои дела и он вершит согласно
Законам и обычаям страны.

Лихт

Послушайте, негаданным-нежданным
Вчера советник появился в Голле.
Проверил кассу и регистратуру
И дал отставку писарю с судьей.
За что? И знать не знаю. По закону.

Адам

Тьфу, черт! Мужик об этом вам сказал?

Лихт

Да, это часть рассказа.

Адам

Как?

Лихт

Так знайте ж.
Чем свет хватились бедного судьи,
Посаженного под арест домашний.
За мызаю в сарае на задах
Бедняк болтался в петле на стропиле.

Адам

Да что вы!

Лихт

Тут подоспевает помощь.
Судью водой окатывают, трут,—
Спасибо хоть, что к жизни возвратили.

Адам

Да? Возвратили?

Лихт

Но на все добро
Наложены печати, домик заперт,
Как будто бы покойник в нем, и ждет
Наследника вакантный пост судейский.

Адам

Что ж, поделом! Я честью вас заверю:
Судья был нерадив, как пес; а впрочем,
Добрейший человек, каких не сыщешь.
Но все ж скажу — безбожно нерадив,
Должно, бедняге солоно пришлось,
Коль это факт, что был советник в Голле.

Лихт

Лишь этот случай, сказывал мужик,
Тому виной, что Вальтер задержался.
Скорей всего он будет к нам в обед.

Адам

В обед? Ну, кум, за дружбой дело стало.
Рука, известно, руку моет. Знаю,
Что вы хотели б стать судьей. Пускай
Достойны вы. Но случая такого
Нет налицо и нынче. Эта чаша
Пусть и сегодня вас еще минует.

Лихт

Судьею, я? Так на меня подумать!

Адам

Я знаю, вы любитель красноречья.
Послушайте, убавьте нынче спеси.
Еще не раз представится вам случай
Во всем искусстве показать себя.

Лихт

Подите вы! Кажись, мы — кумовья ведь.

Адам

Послушайте, молчал и Демосфен[19]
Нередко. Вот с кого пример берите.
Пускай я и не македонский царь —
Мне чувство благодарности не чуждо.

Лихт

Да что вы, право? Что за недоверье?
Давал ли я когда…

Адам

Что до меня,
Я следую примеру Грека.[20] Трудно ль
Составить речь о вкладах и процентах?
Но по своей охоте кто же станет
Периоды такие строить?

Лихт

Нуте?

Адам

Я выше этого упрека. Шут с ним!
Все, в чем загвоздка, — почитай, одно
Дурачество, затеянное ночью,
Робеющее пред уликой дня.

Лихт

Итак?

Адам

По чести — есть ли основанье
Тому, чтобы и в жизни судия
Хранил величье белого медведя?

Лихт

И я того же мненья.

Адам

Ну, и ладно.
Теперь пойдемте, кум, в регистратуру
И наведем порядок средь бумаг.
Они подобны Вавилонской башне.

Явление второе

Те же. Входит слуга. Потом — две служанки.


Слуга

Бог помочь, господин судья. Советник
Привет вам шлет и скоро будет сам.

Адам

Святая сила! Разве он уж с Голлой
Покончил?

Слуга

Да. Он в Гейзуме уже.

Адам

Эй! Лиза, Грета!

Лихт

Больше хладнокровья.

Адам

Ах, куманек!

Лихт

Ответьте на привет.

Слуга

А завтра в Гуссаге мы выезжаем.

Адам

Что делать мне? Что приказать?

(Хватается за свое платье.)


Первая служанка (входит)

Вы звали?

Лихт

Наденьте же штаны. В уме вы, что ли?

Вторая служанка (входит)

Вам что угодно, барин?

Лихт

Вот камзол.

Адам (оглядывается)

Советник?

Лихт

Нет, пока еще — служанка.

Адам

Воротничок мне. Плащ.

Первая служанка

Вперед жилетку.

Адам

Камзол долой. Живей.

Лихт (слуге)

Советник Вальтер
Желанным гостем будет здесь. Скажите,
Что мы всегда принять его готовы.

Адам

Еще чего! Просите извиненья.
К несчастью…

Лихт

Извиненья?

Адам

Извинения.
Уж он не на пути ль сюда?

Слуга

Советник
В гостинице. Заждался кузнеца,
Карету разнесло.

Адам

Слуга покорный!
Кузнец ленив. — Итак, прошу простить.
Судья свернул, мол, лядвею и шею.
Вы видите? Взгляните, каково!
А как испуг — так у меня поносы.
Судья, скажите, болен.

Лихт

Вы в уме?
Мы ждем его, советнику скажите.

Адам

Вот провалиться мне!

Лихт

Что?

Адам

Провалиться,
Коль средства исцеленья не нашел.

Лихт

Охота вам на след их наводить.

Адам

Маргрета! Лиза! Костяной мешок!

Обе служанки

Мы — тут. Что вам угодно?

Адам

С глаз долой!
Сыр, масло, ветчину, колбасы, фляги —
Вон из регистратуры. Да проворней.
Не ты, — другая. — Ты, разиня, ты. —
Да не тебе, Маргрета. Слышишь, Лизе,
Коровнице, в регистратуру.

Первая служанка уходит.


Вторая служанка

Где нам
Понять вас! Толком говорите!

Адам

Цыц!
Цыц, говорю я, марш за париком.
В шкафу он. В книжном. Духом чтоб слетала.

Лихт (слуге)

С советником, надеюсь, по пути
Не приключилось ничего дурного?

Слуга

Нас вывалило из возка в овраг.

Адам (надевая сапог)

Распухла. Тьфу! Сапог не налезает.

Лихт

В овраг, вы говорите? Боже правый!
Но без вреда?

Слуга

Нет, ничего такого.
Советник руку вывихнул слегка,
Да дышло пополам.

Адам (про себя)

Уж лучше б шею!

Лихт

Ужель свихнул? Кузнец-то приходил?

Слуга

За дышлом.

Лихт

Что?

Адам

Сказать хотите — доктор?

Лихт

Чего?

Слуга

За дышлом?

Адам

Нет. Насчет руки.

Слуга

Прощайте, господа. — Кажись, рехнулись.

(Уходит.)


Лихт

Про кузнеца я.

Адам

Выдали себя.

Лихт

Как так?

Адам

Вы смущены?

Лихт

Смущен?

Входит первая служанка.


Адам

Эй, Лиза!
Ты с чем?

Первая служанка

С брауншвейгской, господин судья.

Адам

Тут акты по опеке!

Лихт

Я смущен?

Адам

Назад, в регистратуру.

Первая служанка

Колбасу?

Адам

Какую колбасу! Обертку видишь?

Лихт

Сплошное недоразуменье.

Вторая служанка (входит)

Барин,
В шкафу нет парика.

Адам

Как так?

Вторая служанка

Да так вот.

Адам

Да как же?

Вторая служанка

Потому что вы вчера
В одиннадцать…

Адам

Да ну же…

Вторая служанка

Воротились
Без парика.

Адам

Домой? Не может быть.

Вторая служанка

Без парика, вестимо. Вот и Лиза
Была при том — спросите-ка ее.
А ваш другой парик сейчас в цирюльне.

Адам

Без парика?

Первая служанка

Вот истинный господь,
Лысехонек пришли вы, про ушиб
Все что-то толковали. Знать, забыли?
Еще я кровь смывала с головы.

Адам

Бесстыдница ты!

Первая служанка

С места не сойти мне.

Адам

Держи язык-то, слова правды нет!

Лихт

Так синяки — вчерашние?

Адам

Да нет.
Вчера — парик, а синяки — сегодня.
Придя домой, должно быть, по ошибке
Со шляпой вместе я парик стащил.
А та чего-чего не наплела.
Ступай к чертям, проклятая чертовка.
В регистратуру, слышишь!

Первая служанка уходит.

Маргарита,
Поди спроси у кистера[21], не даст ли
На время свой. А в мой, скажи, мол, кошка
Сегодня, пакостница, наметала.
Изгажен весь, под лавкою лежит.

Лихт

Час от часу не легче.

Адам

Верьте слову,
Пяток. Пятнистых четверо да белый.
Пятнистых, верно, в Вехте[22] утоплю.
На что мне! Может, одного возьмете?

Лихт

Все в парике?

Адам

Ну да. Вот чертовщина!
Ложусь в постель, парик на стул повесил;
Во сне за стул задел, парик со стула…

Лихт

Тут кошка, как на грех, вцепись зубами
В парик…

Адам

Ну да.

Лихт

И тащит под кровать,
И в нем котится?

Адам

Нет! Зачем зубами?..

Лихт

А как другим манером?

Адам

Кошка? Нет!

Лихт

А кто же, — вы?

Адам

Зубами. Да, как будто.
Я так ее ногой и двинул нынче,
Когда заметил.

Лихт

Поделом.

Адам

Канальи!
Напакостят, рожая где попало.

Вторая служанка (фыркая)

Так мне пойти?

Адам

Поди, да передай
Поклон мой тетке-кистерше. Да слушай,
Верну-де ей в сохранности парик
Еще сегодня. А ему — ни слова!
Смекнула ты?

Вторая служанка

Уж ладно, принесу.

Явление третье

Адам и Лихт.


Адам

Не быть бы худу нынче, кум мой Лихт.

Лихт

С чего бы вдруг?

Адам

Все валится из рук.
Что нынче, не присутствие ль?

Лихт

Конечно.
Истцы давно толпятся пред дверьми.

Адам

Мне снилось, будто я истцом задержан
И будто в суд меня он приволок,
Что, в свой черед, с своих судейских кресел,
Задав себе здоровый нагоняй,
Я сам себя и засудил в оковы.

Лихт

Как? Самого себя?

Адам

Клянусь вам честью!
А там, в одном лице судья и жертва,
Мы оба скрылись в лес искать ночлега.

Лихт

И этот сон, по-вашему…

Адам

Да черт с ним!
Сон или просто в голову взбрело, —
Да наяву бы не было того же.

Лихт

Нелепый страх! А чтоб беды избегнуть,
Держитесь беспристрастья к сторонам,
Когда придет советник, и следите,
Чтоб не смешать судью ночного сна
С самим собой, судьею трезвой яви.

Явление четвертое

Те же. Входит судебный советник Вальтер.


Вальтер

Благослови вас бог, судья!

Адам

Добро
Пожаловать к нам в Гейзум. В добрый, час.
Кто б думал, господи, кто б мог подумать,
Что нас такое счастье посетит!
Не снилось и во сне, что с пробужденьем
Готовится нам этакая честь.

Вальтер

Я раньше времени являюсь, знаю.
В таких разъездах рад уж и тому,
Когда иной случайный твой хозяин
Тебя добром помянет, проводив.
Что до меня, до моего привета,
Я искренне желаю вам добра.
Утрехтский трибунал решил внести
По областям в их судопроизводство
Ряд улучшений, вследствие его
Негодности во многих отношеньях.
Но строгое внушенье ожидает
Того, кто власть во зло употребил.
На мне лежит лишь доля всей работы:
Досматривать, отнюдь же не карать.
Когда я нахожу не все в порядке,
Простительным — и тем доволен я.

Адам

Поистине, намеренья — похвальны.
Быть может, вашу милость здесь и там
Не удовлетворит иной обычай;
Пускай он с Карла Пятого[23] введен,
Но и доселе в Нидерландах крепок.
Чего не выдумаешь на досуге!
Мир, говорят, час от часу умнеет.
Чуть что не всяк читает Пуффендорфа[24].
Но Гейзум — небольшая часть вселенной.
И на него приходится лишь часть
Всей мудрости, наверно, небольшая.
Явите милость, сударь, просветите
И наше правосудье. Верьте слову,
Вам стоит спину повернуть к нему,
Чтобы остаться им вполне довольным.
Но нынче это было б просто чудом:
Оно застигнуто на всем ходу,
И от него желанья ваши скрыты.

Вальтер

Инструкций нет, вы правы, иль, верней, —
Их тьма, но все нуждаются в отборе.

Адам

Сквозь сито! Высевок не оберешься.

Вальтер

А это кто же, писарь?

Лихт

Писарь Лихт.
К услугам вашей милости готовый,
О тройцу девять лет, как я на службе.

Адам (подает стул)

Прошу.

Вальтер

Оставьте.

Адам

Вы пешком из Голлы.

Вальтер

Двух миль ведь нет. — Откуда вам известно?

Адам

Осмелюсь предложить свои услуги.

Лихт

Крестьянин был из Голлы, — рассказал.

Вальтер

Крестьянин?

Адам

Я прошу — присядьте.

Вальтер

Да.
Там вышло неприятностей немало,
Они лишили бодрости меня,
Пособницы моей во всяком деле.
Кажись, уже осведомлены вы?

Адам

Неужто, ваша милость, это правда,
Что Пфуль, судья, глубоко потрясенный
Своим арестом, будто бы пытался
Повеситься?

Вальтер

Чем зло и довершил:
Что раньше мы почли бы опущеньем,
Должно принять всю видимость растраты.
Ну, а закон за это не щадит.
Да, сколько касс за вами?

Адам

Пять.

Вальтер

Откуда ж?
Я думал, что четыре.

Адам

Виноват,
Всех? Вместе с кассой сборов по борьбе
С разливом Рейна?

Вальтер

По борьбе с разливом?
Но Рейн-то ведь еще не разлился,
А посему откуда же быть взносам?
У вас присутствие, скажите, не сегодня?

Адам

Сегодня.

Вальтер

Что?

Лихт

Да, первое в неделе.

Вальтер

А та толпа народу, что у вас
Я встретил на дворе, наверно…

Адам

Это…

Лихт

Просители, они давно уж в сборе.

Вальтер

Счастливое стеченье обстоятельств.
Я попрошу ввести их, господа.
Занятно мне, как принято у вас
В поселке разбирательство вести.
А к пересмотру касс и сельских актов
Приступим по решенье этих дел.

Адам

Как вам угодно. — Эй, хожалый! Ганфрид!

Явление пятое

Те же. Входит вторая служанка.


Вторая служанка

От кистерши поклон судье Адаму.
Как ей ни жаль, но парика…

Адам

Не даст?

Вторая служанка

Обедня нынче с проповедью длинной,
Один парик на кистере надет,
Другой, сказала, вовсе не годится,
Его в цирюльню нынче отнесут.

Адам

Проклятье!

Вторая служанка

А вернется муж из церкви,
Она пришлет вам кистеров парик.

Адам

Вот, сударь, наказанье!

Вальтер

Что случилось?

Адам

Подумайте, иметь два парика
И невзначай обоих их лишиться.
Послать занять — и третий упустить.
Теперь изволь судить с такой плешиной.

Вальтер

С плешиной?

Адам

Да. Я с панталыку сбит.
Нельзя без парика. Парик — поддержка
Достоинству судьи. — Блеснула мысль!
Не попытаться ли послать на хутор?
Не даст ли арендатор?

Вальтер

Арендатор?
Неужто ж ближе хутора нельзя?

Адам

Да кто же даст?

Вальтер

Не знаю. Пастор.

Адам

Пастор?
Ни в жизнь не даст.

Вальтер

Или учитель.

Адам

Что вы!
С тех пор как отменили десятину,
Чему и я способствовал, как мог,
Не мне рассчитывать на их услуги.

Вальтер

Ну, господин судья, как с заседаньем?
Не роста же волос нам дожидаться!

Адам

Да, если можно, я пошлю на хутор.

Вальтер

А сколько будет до него?

Адам

Пустяк.
Не больше получаса.

Вальтер

Получаса!
Час заседания, однако, пробил.
За дело. Мне сегодня выезжать.

Адам

Легко сказать…

Вальтер

Обсыпьте пудрой плешь.
Черт разберет, где ваши парики.
Я тороплюсь. Вывертывайтесь сами.

Адам

И правда.

Хожалый (входит)

Здесь хожалый.

Адам

А пока
Отведайте брауншвейгской колбасы,
Стаканчик данцигской…

Вальтер

Благодарю вас.

Адам

Не церемоньтесь.

Вальтер

Ел уже, спасибо.
Пройдитесь-ка тем временем, что я
Кой-что отмечу у себя в тетради.

Адам

Как вам угодно. Выйдем, Маргарита.

Вальтер

Вы знатно изувечены, судья.
Упали, что ль?

Адам

Да, господин советник.
С кровати на пол прыгнул поутру,
Да до могилы чуть и не допрыгнул.

Вальтер

Мне очень жаль. Надеюсь, без последствий?

Адам

Да. Без ущерба службе. Разрешите?

Вальтер

Ступайте.

Адам (хожалому)

Марш. Просителей зови.

Адам, служанка и хожалый уходят.

Явление шестое

Марта, Ева, Фейт и Рупрехт входят. Вальтер и Лихт в глубине сцены.


Марта

Я покажу вам, как посуду бить!
Я покажу вам!

Фейт

Ладно, успокойся,
Кума, тут живо все меж нас решат.

Марта

Решат! Вот диво-то! У, пустомеля!
Чего решать-то, коль уж порешен
Кувшин мой? Ишь решат! Уж тут решат,
Что, мол, судьба кувшина ей решиться.
Да я и черепка решенного не дам
За это за решенье. Ишь решат-то!

Фейт

Не слышишь, что ли! Окажись ты правой,
Так я ни перед чем не постою.

Марта

«Ты только, дескать, окажися правой,
А я не постою». Чего стоять-то?
Кувшин-от не стоит! Поставь-ка мне
На поставец его! «Не постою, мол».
Кувшин без бока и без дна. Ни стать,
Ни лечь ему. — Поставь! А что стоять-то?

Фейт

Вот ненасытная! Пошла шипеть.
Коль мы виной тому, что ты в убытке, —
Получишь все сполна.

Марта

«Сполна»! Спросить
Козла на скотном. Тоже надоумит!
«Сполна»! Что суд, по-твоему, — гончарня?
Да если б сами стряпчие в печи
Посуду заново обжечь хотели,
Настряпали б скорей чего в кувшин,
Чем новый мне кувшин могли состряпать.

Рупрехт

Не тронь ее, отец. Пойдем. У, язва!
Не о кувшине в черепках небось,
Ее грызет, что выданье разбилось.
Вот и хлопочет силой починить.
Да нет, шалишь! Я в дураки не дамся.
Подохну, а гулящей не возьму.

Марта

Куда суешься! Только мне и дела,
Что свадьба? Да за цельную ту свадьбу
И одного не дам я черепка!
Стой тут та свадьба да горн, как жар,
Как мой кувшнн горел на поставце,
Так свадьбу ту, за ручку ухватив,
Об лоб твой вдребезги б ее расшибла.
А он — «осколки свадьбы, дескать, клеит».
Чего клеить-то?

Ева

Рупрехт!

Рупрехт

Прочь.

Ева

Родимый!

Рупрехт

Прочь! С глаз моих долой!

Ева

Побойся бога!

Рупрехт

Беспутная! Срам выговорить что!

Ева

Позволь, шепну словечко я.

Рупрехт

Не надо.

Ева

Ты, почитай, в солдаты уж забрит.
Кто знает, свидимся ль еще на свете,
Как знать, воротишься ль живой назад.
Война! Смотри, угонят на войну.
Что попусту серчать-то на прощанье?

Рупрехт

Серчать? Помилуй бог! Серчать не стану.
Пошли тебе господь своих щедрот,
Здоровья вволюшку. Но воротись я
С войны здоров и крепок, по восьмой
Десяток доживи, то и у гроба
Не отступлюсь. Прослыть тебе гулящей.
Сама же пред судом все подтвердишь.

Марта

Что, дочь, не говорила я? Капрал —
Вот это пара. Инвалид почтенный.
Сам с палкою в руках ходил, не то
Что этот вот разиня, что под палку
Подставит спину. Нынче, говорит,
Помолвка, свадьба; были б и крестины.
Мне все едино, пусть и погребенье б,
Да только бы мне сбить спесивцу гребень!
Кувшин-то мой, а он распетушился.

Ева

Дался кувшин вам, маменька! Да бог с ним.
Хотите в город сбегаю — спрошу,
Скрепить куски горшечник не возьмется ль.
А коль на то пошло, так справьте новый.
Я собственную кружку растрясу.
И кто бы стал такую бить тревогу
Из-за посуды глиняной, кувшина,
Будь он древнее Иродова царства.

Марта

Что ж, по уму и речь. Знать, хочешь, дочка,
Со «скрипкой»[25] прогуляться в воскресенье
И в церкви покаянье принести?
Я честь твою в кувшине схоронила.
Он вместе с ней не просто сокрушен,
Не господом, не мной и не тобою.
Судья — горшечник мой, колодка — скрепа.
А чтобы честь в огне нам обелить
И заново кувшин покрыть глазурью,
И на костер не вредно б негодяев!

Явление седьмое

Те же. Входит Адам в судейском наряде, без парика.


Адам (про себя)

Вот диво! Евушка! И чертов Рупрехт
Туда же. Да, никак, и вся родня?
Не с жалобою на меня ко мне ли?

Ева

Ах, маменька, Христом прошу, вернемся,
Быть худу в этих, маменька, стенах.

Адам

Кум! С чем, кажись бы, им ко мне являться?

Лихт

Почем мне знать? Наверно, просто бабий
Переполох. Кувшин разбили, слышно.

Адам

Кувшин? Ой, ой! А кто разбил кувшин?

Лихт

Кувшин разбил?

Адам

Да, куманек, разбил кто?

Лихт

Садитесь. Так узнаете скорей.

Адам (тайком)

Евок!

Ева (так же)

Отстаньте.

Адам

Дай сказать.

Ева

Не надо.

Адам

Зачем пришли вы?

Ева

Сказано, отстаньте!

Адам

Слышь, Евушка, что значит это все?

Ева

Коль тотчас не отвяжетесь… Отстаньте ж!

Адам (Лихту)

Кум, мочи нет. Не выдержать, ей-ей,
Болячка на ноге горит, ой, тошно.
Веди вы дело, я бы лег в постель.

Лихт

В постель?.. Сейчас? Вы бредите как будто.

Адам

Кой черт. Тошнит. Того гляди, и вырвет.

Лихт

Вы бредите? Войти за миг пред тем…
Что до меня, советника спросите.
Отпустит — ладно. Я вас не держу.

Адам (Еве)

Молю тебя ценою всех увечий.
Зачем вы здесь?

Ева

Узнаете сейчас.

Адам

Неужто же один кувшин причиной.
Который я как будто…

Ева

Только он.

Адам

А больше ничего?

Ева

Да нет.

Адам

Наверно?

Ева

Сказала, отвяжитесь. Ничего.

Адам

Послушайся разумного совета.

Ева

Бесстыжий вы!

Адам

В свидетельстве, уставом
И черным по белу, твой Рупрехт Тюмпель.
Вот слышишь, как хрустит? Оно и есть.
Давно в кармане у меня. Чрез год
Зайди за ним да траур сшей себе,
Чтобы с почетом встретить весть, что Рупрехт
В Батавии[26] подох от лихорадки,
От желтой, нет ли — черт их разберет.

Вальтер

Нельзя беседовать со сторонами
До заседанья, господин судья.
Садитесь тут, чтоб допросить их.

Адам

Что вы?
Не слышу. Что прикажете, советник?

Вальтер

Что прикажу? Ведь я сказал вам ясно,
Чтоб не вели двусмысленных бесед
Со сторонами перед заседаньем.
Вот место, вам присущее по званью.
Теперь к допросу. Я его заждался.

Адам (про себя)

Тьфу, пропасть! Нет решимости на это.
Как уходить, упало что-то вслед.

Лихт (невзначай)

Судья, да вы не…

Адам (перепугавшись)

Я? Ей-богу, нет!
Со всею бережностью я его повесил,
И надо быть медведем…

Лихт

Что?

Адам

Простите…

Лихт

Сдается мне…

Адам

Что я?

Лихт

Что вы оглохли.
Не слышите? Советник вас зовет.

Адам

Я думал… Кто зовет?

Лихт

Зовет советник.

Адам (про себя)

Чем черт не шутит! Не добром, так силой.
Ну, с богом! Либо пан, либо пропал.
Сейчас! Сейчас! К услугам вашим, сударь,
Угодно ль вам сейчас процесс начать?

Вальтер

Рассеянны на редкость вы. Что с вами?

Адам

Простите. У цесарки — мне ее
Моряк один из Индии привез —
Типун. Ее б кормить лапшой, да где мне!
Вот я спросил у девушки совета.
Я сам не смыслю в этом ничего,
А кур своих зову детьми родными.

Вальтер

Садитесь. Надо выслушать истца.
Вы ж, писарь, протокол суда ведите.

Адам

Угодно ль вашей милости процесс
С формальностями, или, может, так,
Как в Гейзуме заведено, направить?

Вальтер

С законными формальностями, так,
Как принято здесь, в Гейзуме. А как же?

Адам

Прекрасно. Постараюсь угодить вам.
Готовы, писарь?

Лихт

Да, к услугам вашим.

Адам

Свои врата открой, о правосудье!
Истцы, вперед!

Марта

Здесь, господин судья.

Адам

Вы кто такая?

Марта

Кто?

Адам

Вы.

Марта

Я кто?

Адам

Кто вы?
По имени, по званью и так дальше.

Марта

Вы шутите, судья?

Адам

Что тут за шутки!
Я здесь во имя правосудья, Марта,
И правосудью нужно ваше имя.

Лихт (вполголоса)

Нелепые расспросы!

Марта

Что ни праздник,
Не вы ль коситесь на мое окно,
Идя на хутор?

Вальтер

Вам она знакома?

Адам

К ней, сударь, за угол. Там будет тропка,
Да тут же за кустарником и дом.
Была за кастеляном, ныне ж бабка,
Честна и не замечена ни в чем.

Вальтер

Коль вы осведомлены так, судья,
Подобные расспросы не излишни ль?
Поставьте имя бабки в протокол
И сбоку: «лично ведомству известна».

Адам

И то. Вы не сторонник формализма.
Пишите, как советник приказал.

Вальтер

Теперь спросите о предмете тяжбы.

Адам

Я должен…

Вальтер

Да, установить предмет.

Адам

Да это тот же все кувшин.

Вальтер

Как «тот же»?

Адам

Ей-ей, кувшин. Пишите же: «кувшин»,
И сбоку: «лично ведомству известен».

Лихт

Как я дерзнул уже предположить,
Вы, господин судья…

Адам

Сказал, пишите.
Слышь, Марта, нешто это не кувшин?

Марта

Ну да, кувшин.

Адам

Что, слышали?

Марта

Разбитый.

Адам

Точна до педантизма.

Лихт

Но позвольте ж…

Адам

Кувшин-то кто разбил? Знать, тот повеса?

Марта

Кому ж еще!

Адам (про себя)

Мне большего не надо.

Рупрехт

Нет, господин судья!

Адам (про себя)

Адам, воскресни.

Рупрехт

Врет, в петлю норовит!

Адам

Молчать, разиня!
Про петлю брось, сам скоро угодишь.
Как сказано, «кувшин» проставьте, писарь,
Совместно с именем разбившего кувшин.
Сейчас, пожалуй, все и установим.

Вальтер

Судья, что за насильственный прием?

Адам

Зачем?

Лихт

Начнете ль вы по форме?

Адам

Нет же.
Советник сам — противник лишних форм.

Вальтер

Не место здесь вас обучать тому,
Как применять на деле распорядок,
Для судопроизводства заведенный.
Но если вам лишь свой прием доступен,
Пожалуйте: вас писарь заместит.

Адам

Позвольте. В Гейзуме таков обычай,
И вы изволили так приказать.

Вальтер

Как, я?..

Адам

По совести.

Вальтер

Я приказал вам
Судебные дела вести законно,
А в Гейзуме, так думалося мне,
Законы те же, что и всюду в Штатах.[27]

Адам

Тогда покорнейше прошу прощенья.
Тут, с позволенья вашего, у нас
Имеются свои установленья,
Не писаные, соглашусь, но все же
Завещанные внукам стариною.
От этих форм, надеюсь, ни на шаг
И по сю пору я не уклонился.
Что до иных, до ваших форм, то я
И в них, как в этих, опытен и сведущ.
Хотите доказательств? Прикажите.
Я так и сяк умею суд чинить.

Вальтер

Вы мне внушаете дурное мненье,
Да что уж там, сначала все начнем.

Адам

Спасибо сами скажете, ей-богу.
Истица Марта Рулль, за вами слово.

Марта

Известно, на разбившего кувшин
Прошу суда.

Адам

За вами слово, Марта.

Марта

Вот, судьи досточтимые, кувшин.
Вы видите?

Адам

Мы видим.

Марта

Ничего.
Не видите. А видите осколки!
Кувшин, кувшинам всем кувшин, — расколот.[28]
Здесь вот дыра, а ведь на этом месте
Сданы были испанскому Филиппу
Все, полностью, уделы Нидерландов.[29]
Здесь, в облачении, стоял Карл Пятый,
Вот тут стопы его еще стоят.
Здесь, преклонясь, помазан был Филипп.
Остался он всего по поясницу,
Да и ее пинком не обошли.
А здесь его растроганные тетки,
Венгерская с французской королевой,
Слезинки утирали. У одной
Платок в руке висеть так и остался,
Оплакивает, знать, сама себя.
Здесь, опершись на шпагу, Филиберт,
Кого сам император спас от шпаги,
Стоял средь свиты. Но пришлось упасть
С Максимильяном и ему, пострелу.
Вот тут внизу мечи совсем отбиты.
А здесь, посереди, в священной митре
Архиепископ аррасский стоял,
Да в преисподнюю и провалился,
Но тень его еще лежит на плитах.
А здесь, кругом, стояли в глубине
При алебардах с копьями драбанты.
А вот дома вкруг брюссельского рынка;
Еще глядит в оконце любопытный,
Да что сейчас он видит, не пойму.

Адам

Увольте. Ваш распавшийся союз
До дела не касается нисколько.
Дыра — вот в ней и суть. А не в уделах,
Которые сданы были на ней.

Марта

А сколь красив кувшин, — ужель не к делу?
Сперва он стал добычей Хильдерика,
Котельника, когда с отрядом гезов
Орания на Бриль обрушилась врасплох.[30]
Края вином сровняв, хотел испанец
Ко рту поднесть кувшин, да Хильдерик
Шел мимо, сзади повалил испанца,
Взял, осушил кувшин и дале шел.

Адам

Достойный гез.

Марта

Потом за милу душу
Достался он могильщику в наследье.
Он трезвенник; пил только три разá,
И то водой разбавив, из кувшина.
Впервые — лет под шестьдесят, молодку
В свой дом приведши. Года три спустя, —
Отцом счастливым став через нее.
Когда ж еще пятнадцать народилось,
Он в третий выпил, на ее поминках.

Адам

И этот не дурак.

Марта

Потом попал он
К Захею, тирлемонтскому портному[31],
Вот что случилося, со слов его —
Покойник муж мне сказывал. В годину
Француза[32] бросил будто бы портной
Кувшин со всею утварью в окошко,
И сам туда ж, да шею и сломал, —
Дороден был, а глиняный кувшин
Стал стóймя — вот какой, и цел остался.

Адам

Опять? О деле, Марта Рулль! О деле!

Марта

А при пожаре в шестьдесят шестом
Теперь уж муж мой, царствие ему…

Адам

Не баба — черт! Иль всласть не наболталась?

Марта

Коль не для слова, господин судья,
Тогда на что ж я здесь? Так я пойду
Искать себе суда, где станут слушать.

Вальтер

Вы властны говорить, но не о вещи,
Вне жалобы лежащей. Заявите,
Что тот кувшин вам дорог. Для суда
Достаточно такого заявленья.

Марта

В чем вы нуждаетесь, чтобы судить,
Почем мне знать? И знать-то нет охоты.
Но знаю я — чтоб жаловаться, надо
Быть вправе объяснить суду, на что.

Вальтер

Пускай. Кончайте. Что же сталось с ним?
А? При пожаре в шестьдесят шестом
Что сталося с ним?

Марта

Что с кувшином сталось?
Да ничего с ним, господи прости,
С кувшином, в шестьдесят шестом не сталось.
Да. И в огне остался цел кувшин.
Чем свет нашла его я в груде пепла.
Как новенький, блистал поливой, будто
Сейчас из печки вынут гончаром.

Вальтер

Так. Вот мы и знакомы с ним. И знаем,
Что сталося с кувшином тем, что — нет.
Что ж дальше?

Марта

Дальше? Дальше мой кувшин,
Что и в осколках не чета другому,
Кувшин для губок девичьих; под стать
Самой штатгальтерше,[33] такой кувшин,
Такой, высокочтимые вы судьи,
Кувшин разбойник этот расколол.

Адам

Кто?

Марта

Рупрехт.

Рупрехт

Господин судья, не верьте!
Вранье!

Адам

Молчать, покамест не спросили.
Небось дойдет черед и до тебя.
Вписали это в протокол?

Лихт

Еще бы!

Адам

Сударыня, ход дела изложите.

Марта

Вчера, в одиннадцать часов…

Адам

Когда?

Марта

В одиннадцать.

Адам

Утра?

Марта

Нет, сударь, ночи.
Ложусь, хотела лампу потушить,
Как вдруг в испуге слышу я, в дочерней
Каморке, крайней в доме, шум, сполох,
Мужские голоса, — ин враг вломился.
Спешу я вниз по лестнице и вижу —
Дверь взломана, а из каморки ругань
Доносится и крики: «Стой! — кричу. —
Стой! Дай-ка, посвечу себе с порога!»
Что ж вижу тут я, судари мои?
Кувшин расколот, вижу, на куски.
Та вот ломает руки, а разбойник
Середь каморки стал — не подступись.

Адам

Нелегкая!

Марта

Как?

Адам

Во как, Марта!

Марта

Да.
Ну, чую я, как будто рук с десяток
Повыросло с досады у меня,
И каждая — что коршунова лапа.
С него ответа требую, какого
Рожна он тут о полночь не видал.
И что ж в ответ он мне тут, догадайтесь?
Разбойник этакий! Бесстыжие глаза!
Я сна спокойного решусь, доколе
Озорника на дыбе не увижу.
Он говорит, другой-де с поставца
Свалил кувшин, другой — каков? — который
Вперед его из спальни улизнул,
И осыпает руганью девчонку.

Адам

Вот враки! Дальше.

Марта

При таких словах
Пытаю девку взглядом. Та стоит,
Бледна, хоть в гроб клади; я молвлю: «Ева!»
Садится. «Был другой кто?» Жду, ответит.
Та как взревет: «Пречистая, да что вы,
Грешно вам, маменька!» — «Так кто ж тогда?»
«Кому ж еще? Да мог ли кто другой?» —
Она в ответ; и божится, что Рупрехт.

Ева

Когда божилась я? Когда божилась?
Неправда!

Марта

Ева!

Ева

Выдумки одни.

Рупрехт

Слыхали?

Адам

Окаянный пес, молчи!
Иль глотку кулаком тебе заткнем.
Придет и твой черед, да не пришел вот.

Марта

Ты не клялась?

Ева

Нет, маменька, поклеп.
Душа болит на людях оглашать,
Да что ж — судьба. Ни в чем я не божилась,
Ни в чем, ни в чем пред вами не клялась.

Адам

Что малые ребята.

Лихт

Это странно.

Марта

Так, стало, ты ни в чем не заверяла?
Пречистой от меня не ограждалась?

Ева

Ей-богу, нет. Вот побожусь, когда
К пречистой воззову, что нет, неправда.

Адам

Стой! — Ай да тетка Марта! Не годится
Стращать послушное свое дитя.
Дай девушке одуматься — и вспомнит,
Как было все, — я говорю, как было.
О том, что будет, коль она не скажет
Положенного, — это сказ другой,
Пречистую ж советую не трогать.

Вальтер

Нет, полноте, судья! Кто сторонам
Дерзнет давать такие указанья?

Марта

Коль этой девке подлой не зазорно
В одно твердить, в глаза мне, что другой,
Что то не Рупрехт был, так быть ей, девке, —
Язык не повернется молвить чем.
Что до меня, то хоть не побожуся,
Что подлинно клялась, мол, но ручаюсь,
Что то слова вчерашние ее, —
Пречистую на этом призываю.

Адам

Да, девушка сама готова…

Вальтер

Сударь!

Адам

Что, ваша милость? Как? Не правда ль, Ева?

Марта

Сознайся-ка. Не говорила, что ли?
Не говорила мне вчера? Не говорила?

Ева

Кто ж спорит, — сказывала.

Адам

Вот вам.

Рупрехт

Гулящая!

Адам

Впишите.

Фейт

Срам какой!

Вальтер

О вашем поведении, судья,
Не знаю, что и думать. Расколи вы
Кувшин тот сами, вряд ли стали б вы
Усердней подозрение с себя
На парня сваливать, чем в этом деле.
Вы занесете в протокол одно
Ее сознанье в сделанном вчера
Признании, — отнюдь не в факте, писарь.
Да разве уж за девушкой черед?

Адам

Пусть не за ней черед; в таких вещах
Запутается всякий, ваша милость.
Кого спросить? Ответчика поди?
Уж не его ль? Обяжете советом.

Вальтер

Ответчика, конечно. Вот развязность!
Допрашивайте, говорю; кончайте.
Смотрите. То последний ваш процесс.

Адам

Последний? Как? Ответчика. Конечно!
Кого ж ты думал, старый ты судья?
Будь проклята цесарка с типуном.
Уж лучше б мор ее побрал индейский.
Все катышек лапшовый на уме.

Вальтер

Что? Катыш на уме? Какой?

Адам

Лапшовый.
Простите, — курице от типуна,
Да только б дрянь тот катыш проглотила,
А то не знаю просто, как и быть.

Вальтер

Черт побери! Возьметесь вы за дело?

Адам

Ответчик, подойдите.

Рупрехт

Здесь, судья.
Сын Фейтов Рупрехт, гейзумский половник.

Адам

Слыхал, что показала тетка Марта
Перед судом почтенным на тебя?

Рупрехт

Да, сударь, слышал.

Адам

Сознаешься, что ли?
Или осмелишься, как нечестивый
Безбожник, отпираться? Говори.

Рупрехт

Что супротив ее сказать имею,
Так с позволенья вашего, судья,
Она и слова правды не сказала.

Адам

И ты готов нам это доказать?

Рупрехт

Еще бы!

Адам

Уважаемая Марта,
Не беспокойтесь, все всплывет наружу.

Вальтер

Что вам за дело, сударь, до вдовы?

Адам

Мне? Боже правый! Просто долг христьянский.

Вальтер

Что от себя имеешь ты сказать?
Умеете ль вы, писарь, весть процесс?

Адам

Вот на!

Лихт

Ну, что же, если ваша милость…

Адам

Да что глаза ты пучишь, в самом деле?
Вот остолоп! Уперся, ровно бык.
Имеешь ли сказать что?

Рупрехт

Да, имею.

Вальтер

Порядком все, как было, расскажи.

Рупрехт

Ох, сударь, только б говорить мне дали.

Вальтер

Он прав, судья, ведь дальше так нельзя.

Рупрехт

О десять ночи было, почитай,
И даром, что январь, теплынь такая —
Май месяц. Говорю отцу я: «Тять,
Схожу-кось я еще маленько к Еве».
Сказать должно, мы с ней сговорены.
Крепка девчонка; встретились на жатве.
Спорится, вижу, дело у нее:
Серпом махнет — так локти и мелькают.
Вот я ей: «Хочешь?» — а она мне: «Ох.
Что квохчешь-то?» А после: «Да, хочу», — грит.

Адам

Поближе к делу. Больно расквохтался.
«Что, хочешь? — грю. Она ж мне «да» в ответ».

Рупрехт

«Да, — говорю я. — Тять, схожу-кось к Еве
Потолковать маленько под окном».
«Что ж, сбегай, грит, да только до крылечка,
Негоже дальше». — «Знаю, не пойду».
«Что ж, грит, беги, в одиннадцать назад».

Адам

Что ж, грю, квохчи, мели, мели без меры.
Всего еще не намолол, знать?

Рупрехт

Что ж,
Дал слово, ладно, — шапку на затылок.
Пошел уж было на мосток, да надо
Деревней ворочаться, речка вздулась.
Эх, Рупрехт, думаю, вот наказанье!
Небось у Марты дверь уж на запоре.
До десяти лишь девка на свободе.
Поздней прийти — и вовсе не попасть.

Адам

Нелепые порядки.

Вальтер

Что же дальше?

Рупрехт

Ну вот, осталось липы мне пройти,
Где чаще сень. От этих лип у Марты
И в полдень — чисто в Утрехтском соборе.
Чу, издалеча скрипнула калитка.
Глядь, Ева. Не ложилась, знать, еще.
Не обознался. Ева, душегрейка
Ее. Да не одна, а с кем-то вместе.

Адам

Как? С кем еще? Ну, с кем, отгадчик, с кем же?

Рупрехт

Почем мне знать? Спросили тоже.

Адам

То-то!
Что петлю ладить, вора не поймав?

Вальтер

Ну? Дальше что? — Судья, оставьте, право.
Зачем вы прерываете его?

Рупрехт

Причастия на том бы я не принял,
Где разглядеть, ночь темная, ни зги…
Да надо вам сказать, сапожник Лебрехт,
Который призывался и уволен,
Давно за девкой по следу таскался,
Еще в ту осень. «Слушай, говорю,
Не потерплю, чтоб леший волочился.
Скажи ему, что кус-де не по нем.
Не я, коль не спущу его с приступок».
«Ревнивец», — грит, а Лебрехту — шу-шу,
Да так, ни то ни се, ни путь, ни дело.
Пришлось детине горб накостылять.

Адам

Так Лебрехтом звать парня?

Рупрехт

Лебрехт.

Адам

Ладно.
Запишем — Лебрехт. Все всплывет наружу.

(Лихту.)

Отмечено ли это в протоколе?

Лихт

О да, и многое другое, сударь.

Адам

Ну, сын мой, сказывай.

Рупрехт

При этой встрече
В одиннадцать — я ж позже десяти
Не хаживал — подплыло кровью сердце.
Стой, думаю, еще не время, Рупрехт,
Рога оленьи взращивать тебе:
Ощупай лоб, уж не рогат ли? Что-то
Мерещатся откуда-то рога.
Вот крадучись я шмыг через калитку
И схоронился в тисовых кустах.
Что милованья было там, что шуток,
Возни что было, сударь, что возни!
От зависти едва я не…

Ева

Злодей!
Что мелешь! Грех тебе.

Марта

Смотри, разбойник!
Вот с глазу на глаз попадись мне, — зубы
Пересчитаю я тебе! Не знаешь,
Где у меня зудит, так вот узнаешь!

Рупрехт

И долго, долго шла у них возня.
Что ж будет, думаю, не свадьба ж ныне?
Да только это я подумал, глядь,
Уж оба в дом, венчанья не дождавшись.

Ева

Пусть, маменька, его, пусть. Будь что будет.

Адам

Молчала б лучше! Громом разрази
Тебя, непрошеная ты болтунья!
Молчи да жди, покамест не спросили.

Вальтер

Уму непостижимо!

Рупрехт

Слышу, сударь,
Кровь будто к глотке подступает. Тошно.
Тут пуговка с жилетки, — тошно, сударь.
Тут я по шву жилетку: тошно мне.
Да встал, иду, а дверь-то на задвижке.
Ну что ж, я жать-пожать, да понапер,
Да буйно так, — и вышиб дверь с засовом.

Адам

Пострел тебя!

Рупрехт

И дверь не отгремела,
Ан с поставца кувшин уж и кувырк
Да об землю. Да кто-то прыг в окошко.
Мелькнули фалды, только и видал.

Адам

То Лебрехт был?

Рупрехт

Кому ж еще быть, сударь?
Я девку с ног валю, бегу к окошку.
Вон греховодник, вон он на тычке,
На колышке повис на виноградном.
Да надо быть на грех дверной скобе —
В руках осталась. Тут единым махом
Его я по башке скобою в фунт.
Иного места не достать бы, сударь.

Адам

Скобою!

Рупрехт

Что?

Адам

Скобой?

Рупрехт

Ну да, дверною.

Адам

Так вот что!

Лихт

Что ж вы думали, что шпагой?

Адам

Что шпагой? Почему же?

Лихт

Бог ты мой!
Ведь можно и ослышаться. Скоба
Во многом ведь напоминает шпагу.

Адам

Подумаешь!

Лихт

А что ж? Хотя бы ручкой.

Адам

Как ручкой?

Рупрехт

Ручка? Не было ее.
Ведь это был другой конец засова.

Адам

Так это был другой конец болта!

Лихт

Так. Так.

Рупрехт

Сказать, по правде, со свинчаткой.
Была та ручка впрямь, как рукоять.

Адам

Как рукоять?

Лихт

Как рукоять у шпаги.
Что там ни будь, а злостное оружье
Скрывается за всем. Я так и знал.

Вальтер

Нет, господа, нельзя так! К делу! К делу!

Адам

Вы все о постороннем, писарь.

(Рупрехту.)

Дальше.

Рупрехт

Тут он — ничком. Я было отвернулся.
В потемках, вижу, копошится все.
«Да ты ведь жив!» Взбираюсь на окошко.
Уж прыгать изловчился, сударь мой,
Тут пригоршней песку глаза ожгло мне.

Адам

Провал его… Кто ж это сделал?

Рупрехт

Лебрехт.

Адам

Разбойник!

Рупрехт

Верно слово, коли он.

Адам

А кто ж еще?

Рупрехт

Меня б не шибче градом
Смело с откоса в десять саженей,
Как в комнату я сверзился с окошка.
Дивлюсь тому, как пол не провалился,
Как шеи не свихнул себе, крестца,
Как бедер не сломал тогда я об пол,
Меж тем того уж не заполучить.
Вот я сажусь, глазища протираю,
Та — тут как тут, да «господи», да «Рупрехт»,
Да «что с тобой, дружок». Я ногу поднял,
Спасибо, не видал, куда пихнул.

Адам

Не от песку ли?

Рупрехт

От песку, вестимо.

Адам

Попал-таки!

Рупрехт

Так вот, встаю я, значит.
Взойди тут тетка в горенку с огнем.
Ну, дальше вам известно.

Адам

Как известно?

Рупрехт

Тут входит тетка. Взлаялась. И Ральф,
Сосед, пришел, да Гинц, сосед, за ними
И тетка Зузе с теткой Лизой, девки
И батраки, да псов, да кошек что
За ними приплелось! Потеха! Марта ж
Изводит девку, кто кувшин разбил.
А та ей: «Он, мол», — значит, я, — и правда:
Не в шутку голову сложил кувшин,
Что по воду повадился к ней шляться,
Коль у сапожника башка пробита.

Адам

Что возразите вы на это, Марта?
Вываливайте.

Марта

Что я возражу?
Вот, сударь, что. Что парень правду режет.
Да только так, как курку режет хорь.

Адам

Мы доказательств требуем от вас.

Марта

Охотно. Вот свидетельница. Ну-ка.

Адам

Чтоб дочь? Нет, тетка Марта.

Вальтер

Почему же?

Адам

В свидетельницы, сударь? А в законе,
В статье четвертой, что ли, или пятой:
«Коль скоро парень разобьет кувшин
И все такое, то за матерей
Свидетельствовать дочери не могут».

Вальтер

У вас смешались в голове вкрутую
Познания с незнаньем, как в квашне,
Что ни ломоть — и то в нем и другое.
Нам не свидетельство, нам показанье
Покамест нужно. Выясним затем,
В чем, за кого свидетельствовать ей.

Адам

Да, показанье. Так. Статья шестая.
Однако веры нет ее словам.

Вальтер

Пожалуй-ка сюда, дитя.

Адам

Дозвольте.
Язык отсох совсем. Эй, Маргарита!

Явление восьмое

Те же. Входит служанка.


Адам

Воды стакан!

Служанка

Сейчас.

(Уходит)


Адам

Вам не угодно ль?

Вальтер

Спасибо.

Адам

Водки? Мозелю? На вкус.

Вальтер отказывается. Служанка подает воду и удаляется.

Явление девятое

Те же, без служанки.


Адам

Сказать вам откровенно, ваша милость,
Все дело можно кончить мировой.

Вальтер

Неясно, сударь, мне, как то возможно.
Разумные, бывает, и мирятся.
Но вы-то как поспели с мировой,
Когда процесс еще и не разобран?
И как возьметесь вы за это? Разве
Вы к мненью твердому уже пришли?

Адам

Когда б, лишившись помощи закона,
Я к философии прибегнул здесь.
То это — Лебрехт.

Вальтер

Кто?

Адам

А может, Рупрехт,

Вальтер

Но кто ж из двух?

Адам

Вернее, Лебрехт все ж.

Вальтер

Так кто ж в итоге — Лебрехт или Рупрехт?
Видать, для вас решенье принимать,
Что руку запускать в мешок с горохом.

Адам

Как так?

Вальтер

Ни слова больше!

Адам

Как угодно.
Что до меня, мне, право, все едино,
Хотя б и оба провинились в том.

Вальтер

Спросите их — узнаете.

Адам

Извольте,
Но голову секите, коль чего
Доищетесь. Готов ли протокол?

Лихт

Вполне.

Адам

Добро.

Лихт

Я начал новый лист
Из любопытства: чем его заполнят.

Адам

Добро и это.

Вальтер

Сказывай, дитя.

Адам

Слышь, Евушка, слышь, сказывай, красотка.
Дай господу и нам отведать правды.
Подумай — ты пред божеским судом.
Негоже пред судьею запираться
И докучать сторонней болтовней.
Да что, ты девка и сама не промах.
Судья всегда, ты знаешь ли, судья,
Сегодня одному, другому — завтра.
Скажи ты: это Лебрехт был — добро;
Скажи, что Рупрехт, — пусть, добро и это.
Скажи ты так иль сяк скажи, и все
Раскроется по твоему желанью.
Залопочи ж ты тут о ком другом
Да третьего по имени припомни —
Остерегись! А больше я ни слова.
Кой черт! Тебе тут, в Гейзуме, никто,
Никто и в Нидерландах не поверит.
Ты знаешь, стены голые молчат,
А тот сумеет тоже защититься,
И Рупрехта нелегкая возьмет.

Вальтер

Оставили б вы лучше эти речи.

Адам

Вам это непонятно, ваша милость.

Вальтер

Мы вдоволь вас наслушалися. К делу.

Адам

По чести, не учен я, ваша милость.
Вам, горожанам, трудно нас понять.
Иная вещь — народ: бьюсь об заклад,
Что девушка смекнула, что мне надо.

Марта

Ну, что стоишь-то? Смело все наружу!

Ева

Ах, маменька!

Марта

Советую тебе!

Рупрехт

Ей-богу, тетка Марта, не легко
С отвагой знаться, если гложет совесть.

Адам

Цыц, стой, да не брыкайся.

Марта

Кто же был-то?

Ева

Спаситель!

Марта

Он, дурак пропащий, он!
Ни дать ни взять блудница! Что же, скажешь,
Спаситель виноват?

Адам

Уймитесь, Марта!
Зачем напрасно девушку стыдить?
Застращивать блудницей? Не добьемся
Так ничего. Одумается девка.

Рупрехт

Одумается!

Марта

Сказано, молчи!

Рупрехт

Сапожник-то придет уж ей на память.

Адам

Вот дьявол. Ганфрид! Эй, сюда, хожалый!

Рупрехт

Ну, ну, не стану, сударь мой. Авось
Она для вас и нападет на след мой.

Марта

Слышь, девка, не срами меня на людях.
Я сорок девять с честью прожила,
С шестого мне десятка не меняться ж.
Рожденье, знаешь, — третье февраля.
А нынче первое. Мне спех. Кто был-то?

Адам

Так, Марта, так! Хвалю! Мои слова!

Марта

Отец сказал пред смертью: «Слушай, Марта,
Девчонке мужа путного добудь,
А зашалит да станет потаскушкой,
Дай грош могильщику, пускай опять
Положит на спину меня. Ох, чую,
В гробу перевернуся, бог свидетель».

Адам

Что ж, прав и он.

Марта

А если хочешь, дочка,
Почтить отца и матерь по четвертой
По заповеди, так скажи: в светлицу
Сапожника иль третьего кого,
А все не жениха вечор впустила.

Рупрехт

Мне жаль ее. Да бросьте вы кувшин,
Ужо снесу его вам в Утрехт. Лучше б
И вправду я разбил его.

Ева

Стыдись!
Бессовестный, зачем не скажешь: ладно,
Кувшин-то я разбил. Стыдися, Рупрехт,
Что веры не даешь мне в этом деле.
Своей руки тебе не отдала ль я?
Не молвила ли «да», как ты спросил:
«Хошь, Ева, за меня пойти?» Стыдися!
Ты думаешь, сапожника не стоишь?
Да подгляди ты в дверь, что мы вдвоем
Пьем с Лебрехтом из одного кувшина,
Тебе б подумать: «Ева — девка с честью.
И разрешится все во славу ей,
Не на земле, так там, в загробном мире».

Рупрехт

Ей, Евушка, уж больно долго ждать.
Как не поверить в то, что на ладони!

Ева

Положим, это б Лебрехт был; тогда —
Разверзнись подо мной земля — подумай,
Зачем во всем тебе б мне не открыться?
Иная вещь, имей, положим, я
Таиться пред соседями причину,
Зачем и не сказать мне на тебя,
По верности по нашей обоюдной,
Коль надо так. Зачем, скажи, зачем?

Рупрехт

Тьфу, пропасть! На меня вали, согласен,
От скрипки б лишь избавило тебя.

Ева

Неблагодарный ты! Уж погожу я
Ходить со скрипкой. Стоишь ты того,
Чтоб я единым словом обелилась,
Вовек тебе на пагубу.

Вальтер

Итак?
И это слово? Не томи нас доле.
Так, стало, это не был Рупрехт?

Ева

Нет!
Нет, сударь мой, коль сам того он хочет,
Его же ради я о том молчала.
Не бил кувшина глиняного Рупрехт.
И прав, как отпирался.

Марта

Ева, что ты?
Не Рупрехт, значит?

Ева

Нет. А что вчера
Сказала вам, все, маменька, неправда.

Марта (ставя кувшин на пол)

Я кости сокрушу те!

Ева

Воля ваша.

Вальтер

Сударыня!

Адам

Сюда, хожалый! Взашей
Гоните эту ведьму! Разве спрос
Лишь с Рупрехта во что бы то ни стало?
Светили ль вы ему при этом, что ли?
Девице, думается, лучше знать.
И я не я, коль не был это Лебрехт.

Марта

Так это Лебрехт был? Выходит, Лебрехт?

Адам

Так, значит, Лебрехт, Евушка, красотка?

Ева

Бесстыжий греховодник! Вам ли думать
На Лебрехта?

Вальтер

Что? Девушка, опомнись!
Какая дерзость! Это ль уваженье,
Которым ты должна платить судье?

Ева

Какой судья он! Самого б под суд.
Подумаешь, — допрашивает тоже,
А сам всех лучше знает, чья вина.

(Обращаясь к судье.)

Не вы ли Лебрехта вчера с бумагой
Послали в город жеребий тянуть
В комиссии? Тогда зачем же даром
На Лебрехта клепать? Ведь вам известно,
Что в Утрехте он.

Адам

Ну, так кто ж тогда?
Коль то не Лебрехт, черт возьми, не Рупрехт,
Не Лебрехт… Забываешься! Смотри!

Рупрехт

Сказать дозвольте, сударь мой, по правде:
Насчет того вам девушка не врет.
Вчерашний день в восьмом часу утра
Я встретил Лебрехта дорогой в Утрехт,
И на воз коль его не подсадили,
Так к ночи десяти часам никак
Не мог он, кривоногий, воротиться.
Знать, третий кто.

Адам

Нашел еще хромого!
Вот дуралей! И в ус себе не дуя,
Детина, знай, шагает спрохвала,
И быть мне неотесанным чурбаном,
Когда овчарке среднего размера
Не попотеть, гоняючись за ним.

Вальтер

Подробно, Ева, все нам расскажи.

Адам

Простите, ваша милость, но навряд
Вам девушка на это пригодится.

Вальтер

Не пригодится? Это почему?

Адам

Придурковата. Видите, что с дурью,
Первопричастница, дитя: краснеет
При виде бороды издалека.
Впотьмах откуда прыть у них берется,
Но только день, — запрутся пред судьей.

Вальтер

Вы очень снисходительны, судья
Адам, во всем, касающемся Евы.

Адам

Сказать по правде, господин советник,
Я был приятелем ее отца.
И знаете? Уважим память друга:
Отпустим с миром дочь его домой.
Мы этим долг свой перед ним исполним.

Вальтер

Мне слишком важно, господин судья,
До сущности вопроса их добраться.
Дитя, смелее! Кто разбил кувшин?[34]

Ева

Любезный, досточтимый государь мой,
Не требуйте с меня всего признанья,
Худого не подумайте про то.
Произволенья божьего рука
Уста мои пока мне заграждает.
Что Рупрехт не разбил того кувшина,
Я в этом поклянусь пред алтарем,
Коль будет ваша воля, в остальном же
Вчерашний случай схороню в себе.
И мать не властна спрашивать всей пряжи
С меня за то, что прядь одна — ее,
Хоть и впрялась та прядь во все плетенье.
Я не могу сказать, кто расколол
Кувшин. Я посягнула бы на тайну;
Чужая, к делу не идет она.
Когда-нибудь я ей во всем признаюсь,
Но не в суде, пред всем народом — место,
Где б матери принадлежало право
Отчета требовать с меня.

Адам

По чести,
Такого права нет у ней. Ай, девка,
Не промах! Ей и книги наши в руки.
Ты только дай присягу пред судом,
И отпадут все притязанья тетки.
На это ничего не возразишь.

Вальтер

Сударыня, не пособите ль вы нам
Распутаться?

Марта

Коль, сударь, путным чем
Не угожу вам, значит, отнялся
И вовсе у меня язык от горя.
Бывает, что пропащий человек,
Чтоб обелиться пред людьми честными,
И ложно присягнет перед судом.
Но мир честной впервые здесь увидит,
Как присягают перед алтарем,
Чтобы потом украсить столб позорный.
Будь то не Рупрехт, заберись другой
Вчера в ее каморку, будь то правда,
Будь мыслимо лишь это, господа,
Я времени не тратила бы даром.
Тогда б на первое обзаведенье
Я стул бы за порог швырнула ей.
«Свет, дитятко, широк, — сказала б, — найма
Не платят там, твой волос длинен, есть
На чем повеситься, как срок приспеет».

Вальтер

Спокойней, тетка Марта!

Марта

Но коль скоро
И без ее пособья постоять
Могу за правое свое за дело
И веры не теряю в то, что он,
Не кто другой, как он, разбил кувшин мой,
То эти отпирательства меня
На пущие догадки навели:
Наверно, в той ночи иной таится
Злой умысел, а не битье посуды.
Да, сударь, надобно сказать, что Рупрехт
Набору рекрутскому подлежит.
На днях он должен приносить присягу.
Дают, известно, тягу молодые.
Что, если ночью этой он сказал:
«Бежим, не клином свет сошелся, Ева.
А от укладок у тебя ключи?»
Она уперлась малость, я ж вошла:
Не то же ли затеяли бы оба, —
Из мести парень, девка по любви, —
Что и вчера? Все в точку б не сошлось ли?

Рупрехт

Помет вороний! Каркай тоже, дрянь!
Укладки.

Вальтер

Тише!

Ева

Рупрехт дал бы тягу?

Вальтер

Эй, к делу! К делу! О кувшине речь.
Пусть Рупрехт. Доказательств, доказательств!

Марта

Добро же, сударь, докажу сперва,
Что Рупрехт расколол кувшин мой, после ж
Все дома перерою у себя.
Достала б я свидетеля и раньше,
От слова дó слова бы опроверг
Все Рупрехтовы выдумки свидетель,
Да думала, что вызволит и дочь.
Так вот, коль тетку вы его Бригитту
Сейчас благоволили бы позвать,
С меня б и этого довольно было.
При ней от главного бы Рупрехт отказался:
Бригитта их видала в полчаса
Одиннадцатого, прошу заметить.
Был цел еще кувшин, а уж вдвоем
Они шептались. Посудите ж сами,
Как прахом от того от языка
Пошла б вся басня Рупрехта.

Рупрехт

Кто видел?

Фейт

Сестра Бригитта?

Рупрехт

Как, меня да Еву?

Марта

В саду; его да Еву, в половине
Одиннадцатого, за полчаса
До той поры, как, по его словам,
Все сокрушив, он к Еве в дверь вломился,
Шушукались то с лаской, то в сердцах,
И он ее упрашивал о чем-то.

Адам (про себя)

Тьфу, черт!
Сам дьявол, видно, за меня.

Вальтер

Послать за этой женщиной.

Рупрехт

Неправда!
Вздор, сударь, вздор. Не может быть того.

Адам

Постой, разбойник! Эй, хожалый! Ганфрид!
В бегах народ кувшины-то и бьет!
Ступайте, писарь, тотчас за Бригиттой.

Фейт

Слышь, сорванец, ты это что затеял?
Вот кости перебью тебе!

Рупрехт

За что?

Фейт

Зачем молчал, что с девкой бедокурил?
Зачем молчал о том?

Рупрехт

Зачем молчал?
Да потому, что это все неправда.
А скажет что Бригитта, так повесьте,
Да заодно и старую к ногам.

Фейт

Попомни же и не пеняй, коль скажет.
Уж как вы с Евушкою ни храбрись,
А сразу видно — оба хороши.
Одним укрылись покрывалом оба.
Постыдной тайны скрытчица она,
Да жаль тебя, и вот молчит, не выдаст.

Рупрехт

Какой там тайны?

Фейт

А зачем вчера
Имущество сбирал и торопился?

Рупрехт

Имущество?

Фейт

Штаны, пиджак, белье.
Связал все в узел, точно на дорогу.
Осталось за плечи взвалить.

Рупрехт

Затем,
Что в Утрехт мне к набору. Провалиться.
А вы уж, видно…

Фейт

В Утрехт? Как же, в Утрехт!
Спешил, боялся в Утрехт не поспеть!
Третьёго дня еще не знал, какого
Шестого ль, пятого ль ему идти.

Вальтер

Не скажете ль чего, отец, о деле?

Фейт

Заподлинно я ничего не знаю.
Был дома я, когда кувшин разбили.
И о другой затее, правду молвить,
Мне подлинного нечего сказать.
И ничего, коль дело пообмыслить,
Не примечал за ним я никогда.
Я шел сюда, сыновней правдой крепок,
Чтоб по решенье тяжбы их сговор
Расторгнуть тут же да взыскать с девчонки
За ладанку с серебряной цепочкой,
Которой летошнюю осень он
Пожаловал ее, помолвясь с нею.
Коль что насчет бегов наружу выйдет,
Мне это в новость, судьи, как и вам.
Тогда пусть дьявол шею сыну сломит.

Вальтер

Судья Адам, доставьте в суд Бригитту.

Адам

Боюсь, чтоб это вас не утомило.
И так уж затянулся этот спор.
А впереди у нас разбор отчетов
И касс. Который час-то?

Лихт

Полчаса…

Адам

Одиннадцатого?

Лихт

Почти двенадцать.

Вальтер

Так что ж?

Адам

Пора. Вам надо отдохнуть.

(Смотрит на часы.)

По совести… Итак, что вы решили?

Вальтер

По-моему…

Адам

Прервать допрос? — Прекрасно.

Вальтер

По-моему, напротив, продолжать.

Адам

Прекрасно. Продолжать. А то бы завтра
Я утром сам все это разобрал.

Вальтер

Мое желанье вам известно.

Адам

Ладно.
Хожалого пошлите, писарь. Тотчас.
Пускай сюда Бригитту приведет.

Вальтер

И позаботьтесь, — мне ведь недосуг, —
Пожалуйста, об этом малость сами.

Лихт уходит.

Явление десятое

Те же, без Лихта, затем несколько служанок.


Адам (встает)

Покуда бы не грех, коль вы не прочь,
Немного освежиться.

Вальтер

Гм… Ну, что же.
Что я хотел сказать…

Адам

Да хорошо б
И сторонам, покуда ждем Бригитту…

Вальтер

Что сторонам?

Адам

Наружу отлучиться.

Вальтер (про себя)

Тьфу, черт!

(Громко.)

Судья, я попрошу у вас
Стакан вина на время перерыва…

Адам

Готов от всей души. Эй, Маргарита!
Почту за счастье. Где ж ты, Маргарита?

Служанка является.


Служанка

Здесь.

Адам

Что поднесть вам? — Остальные марш!
Рейнвейну? — Выдьте в сени. — Или водки?

Вальтер

Рейнвейну.

Адам

Так-с. — Пока не позову.

Вальтер

Куда вы их?

Адам

С печатью, Маргарита.
Людей куда? Лишь в сени. — Ключ возьми.

Вальтер

Оставьте их.

Адам

Марш! Духом, Маргарита!
Подай нам сыру лимбургского, гуся
Копченого да масла, что на льду.

Вальтер

Постойте, господин судья. Мгновенье.
К чему такие хлопоты?

Адам (остальным)

Пошли!
Пошли! А ты ступай, как приказали.

Вальтер

Вы отсылаете их?

Адам

Ваша милость?

Вальтер

Вы их…

Адам

Я полагаю, пусть они,
Покамест нет Бригитты, разомнутся.
Не возражаете?

Вальтер

Как вам угодно.
Не знаю только, стоит ли труда,
Вы думаете, поиски Бригитты
Займут так много времени?

Адам

Сегодня
День сбора хворосту, когда у нас
Все бабы разбредаются по рощам,
И очень может статься…

Рупрехт

Тетка дома.

Вальтер

Ну, вот вам.

Рупрехт

И, не мешкая, придет.

Вальтер

Придет, не мешкая. — А где ж вино-то?

Адам (про себя)

Ах, черт!

Вальтер

А от закуски откажусь.
Кусочек хлеба с солью разве только.

Адам (про себя)

Хотя б минуту с девкой с глазу на глаз.

(Громко.)

Кусочек хлеба с солью?.. Я обижусь.

Вальтер

Без шуток.

Адам

Ломтик лимбургу. От сыру
Разымчивее вина.

Вальтер

Хорошо.
Так лимбургу, а больше ничего.

Адам

Ступай. Да чистую постелешь скатерть.
А там — чем бог послал.

Служанка уходит.

Холостяков
Заклятых преимущество не то ли,
Что между тем как в скудости иной
С семьею всем делиться должен скупо,
Мы в должный час пируем, не скупясь,
С приятелем.

Вальтер

Спросить я собирался.
Где вы расшиблись, господин судья?
Рубцы на голове не из пустячных.

Адам

Упал.

Вальтер

Упали? Не вчера ли?

Адам

Нынче.
В шестом часу утра, в тот самый миг,
Как из постели стал я подыматься.

Вальтер

Наткнулись, знать, на что?

Адам

Вот не солгать,
На самого себя наткнулся, сударь.
Об печку грохнулся я головой,
А отчего, доселе непонятно.

Вальтер

Затылком?

Адам

Как затылком?

Вальтер

Или лбом?
У вас две раны, спереди и сзади.

Адам

И так и эдак.

Вальтер

Странно.

Адам

Маргарита!

Обе служанки с вином и прочим накрывают на стол и уходят.

И так и сяк. Сперва об изразцы
Лбом треснулся, потом затылком об пол.
Перевернулся, темя и зашиб.

(Наливает ему.)

Вот, не побрезгуйте.

Вальтер (беря стакан)

Будь вы женаты,
Бог знает, что б подумал я, судья.

Адам

Как так?

Вальтер

Да очень просто. Так ужасно
Искромсаны вы вдоль и поперек.

Адам (со смехом)

Нет, слава богу. То не бабьи когти.

Вальтер

Прибавьте: к выгоде холостяков.

Адам (продолжая смеяться)

Прутняк, под шелковичного червя,
Поставлен был за печкой для просушки.
Здоровье ваше.

(Пьет.)


Вальтер

Да. И, как назло,
Остаться по игре судьбы сегодня
Без парика! Он раны вам прикрыл бы.

Адам

Беда гнездом, как говорится, ходит.
Вот, со слезой. Дозволите?

Вальтер

Кусочек.
Из Лимбурга?

Адам

Как есть, прямой дорогой.

Вальтер

Но как, скажите мне, случилось это?

Адам

Что именно?

Вальтер

Что вы без парика.

Адам

Да вот. Сажуся я вчерашний вечер
Читать дела. Очки запропастились;
Засунул — не найти. Я носом так
Уткнулся в дело, что и не очнулся б,
Не запылай от свечки вдруг парик.
Схватил его, хочу сорвать, отбросить,
Но не успел и ниток развязать,
Как он сгорел уж, как Содом с Гоморрой.
Спасибо, спас своих три волоска.

Вальтер

Проклятье! А другой отправлен в город?

Адам

К цирюльнику. Ну что ж, приступим к делу.

Вальтер

Не торопите, господин Адам.

Адам

А время-то летит. Еще стаканчик.

(Наливает ему.)


Вальтер

И Лебрехту — коль малый не соврал, —
Я тоже, думаю, пришлось не сладко.

Адам

Я думаю!

Вальтер

И если б нам сейчас —
Боюсь — не удалось распутать дела,
Всегда в поселке будет вам легко
Установить виновника по ранам.

(Пьет.)

Нирштейнер?

Адам

А?

Вальтер

Иль добрый Оппенгеймер[35]?

Адам

Нирштейнер. Вот те на! Да вы знаток!
Нирштейн, как есть.

Вальтер

Назад тому три года
Я пробовал вино у них в давильне.

Адам снова наливает ему.

Окно у вас высоко ль, тетка Марта?

Марта

Окно-то?

Вальтер

Да. В той комнате окно,
Где дочка спит.

Марта

Хотя и в первой связи
Каморка, с погребом под ней, и смерить —
От грунта до окна и девяти
Не будет футов; ну, да только прыгать
Неловко из него. А почему?
Лозье! На два шага от стенки лозы.
От этих самых лоз по всей стене
В узлах стоит шпалерник, да и все
Окошко в них. Ни вепрю, ни ловцу
Лозы той не прорвать.

Адам

И слава богу.
Пока не застревали.

(Наливает себе.)


Вальтер

Ой ли?

Адам

Ну вас!

(Пьет.)


Вальтер (Рупрехту)

Ты как его… по голове ударил?

Адам

Долить?

Вальтер

Нет.

Адам

Дайте!

Вальтер

Полон ведь почти.

Адам

Долью я.

Вальтер

Будет, говорю.

Адам

Для тройцы.

Вальтер

Нет, нет.

Адам

По правилу пифагорейцев.[36]

(Доливает ему.)


Вальтер (снова, Рупрехту)

А сколько раз хватил по голове?

Адам

Един — господь, два — темный хаос; три —
Вселенная. Так слава ж трем стаканам!
Из третьего мы солнце пьем по капле,
Изо всех прочих — твердь.

Вальтер

Так сколько ж раз
Ты беглеца по голове ударил?
Я спрашиваю, Рупрехт!

Адам

Скажешь, что ль?
Ну, сколько раз? Видать, не помнит, бил ли.
Забыл.

Рупрехт

Скобою?

Адам

Кто тебя там знает.

Вальтер

С окошка — как по нем ты размахнулся.

Рупрехт

Два раза.

Адам

Это скрыл небось подлец!

Вальтер

Да знаешь ли, что с двух таких ударов
Ты насмерть мог его…

Рупрехт

Что ж, уложил,
И ладно бы. Мне лучшего б не надо.
Лежи он мертвый, было б на кого
Сказать вам, судари: вон он, не врал я.

Адам

Лежи он. Ишь чего ты захотел!

(Наливает.)


Вальтер

Что ж, не признал его в потемках, что ли?

Рупрехт

Ни на вот столько, сударь. Ни полстолька.

Адам

Что ж глаз-то не таращил? Ваше здравье!

(Пьет.)


Рупрехт

Глаза-то? Как таращил! Да ведь, черт,
Песком запорошил мне.

Адам (себе в бороду)

Да, песочком.

(Громко.)

Тогда, выходит, зря таращил их.
За тех, кого мы любим, выпьем, сударь.

Вальтер

За правду выпьем, за добро и честь.

(Пьют.)


Адам

Ну, для конца теперь, не откажитесь.

(Наливает.)


Вальтер

Судья Адам, случается бывать
У тетки Марты вам? Скажите, кто к ним
Вхож, кроме Рупрехта?

Адам

Я гость не частый.
Кто вхож к ним, право, не могу сказать.

Вальтер

Неужто вы не ходите к вдове
Приятеля хоть изредка?

Адам

Да право ж,
Почти совсем нет. Редко.

Вальтер

Тетка Марта!
Аль чем поладить не могли с судьей?
Вот, говорит, не навещает вас.

Марта

Не то чтоб не поладили. Мы в дружбе.
Он кумом почитается моим,
Да тем, чтоб часто я его видала,
Не стану хвастать, не могу хвастнуть,
Недель уж девять, как зашел в последний,
И то ведь, мимо идучи, зашел.

Вальтер

Возможно ль?

Марта

Что?

Вальтер

Недель уж девять?

Марта

Девять.
И десять все в четверг. Пришел спросить
Семян у нас, гвоздики с первоцветом.

Вальтер

А в праздник, как идет на хутор?

Марта

Что же,
Иной когда в окошко и заглянет
Да с дочкой поздоровается. После ж
Опять своей дорогою идет.

Вальтер (про себя)

Чуть человека не подвел.
Я думал,

(пьет)

Что, принимая помощь по хозяйству
От дочери, могли б вы в благодарность
И мать порой за это навестить.

Адам

Как, ваша милость?

Вальтер

Как? Сказали ж сами,
Что пользует девица ваших кур,
Когда они больны. И не сегодня ль
Она еще вас наставляла в этом?

Марта

Вестимо, ваша милость, все — она.
Третьёго дня цесарку ей прислал,
Болезненная, в чем душа держалась;
В тот год одну спасла от типуна,
Теперь лапшою выходит и эту:
Да вот и в благодарность не приходит.

Вальтер (в смущении)

Налейте, господин судья, прошу вас.
И мне налейте. Выпьем по одной.

Адам

Рад услужить. Почту за счастье. Выпьем.

(Наливает.)


Вальтер

Здоровье ваше! Рано или поздно
Судья Адам заглянет к вам.

Марта

Не верю.
Вот если б можно куму поднести
Такого же Нирштейну, как вот этот, —
Другое дело. Где ж мне! Ну, а так
На что ему польститься-то?

Вальтер

Тем лучше.

Явление одиннадцатое

Те же. Входят Лихт, Бригитта с париком в руке, служанки.


Лихт

Сюда, Бригитта.

Вальтер

Это вот она?

Лихт

Вот тетушка Бригитта, ваша милость.

Вальтер

Пора кончать. За дело. Ну, девицы,
Поприберите тут.

Служанки со стаканами и прочим уходят.


Адам

Ну, Ева, слушай!
Как следует мне катышек сомни,
Так нынче вечерком авось зайду к вам
Поесть ухи. А выйдет ком велик,
Так вовсе подавиться б ей тем комом.

Вальтер (замечает парик)

Что это за парик там у Бригитты?

Лихт

Как, сударь?

Вальтер

Что там за парик у ней?

Лихт

Гм…

Вальтер

Что?

Лихт

Простите.

Вальтер

Долго ль ждать ответа?

Лихт

Благоволите, сударь, допросить
Чрез нашего судью особу эту,
И, думаю, откроется легко,
Чей то парик и многое другое.

Вальтер

Мне знать не надо, чей это парик,
Но как он найден ею. Где он найден?

Лихт

Она его в шпалернике нашла
У тетки Марты Рулль. Висел торчмя
На переплете, как гнездо, под самым
Окном каморки, где девица спит.

Марта

В моем шпалернике?

Вальтер (по секрету)

Судья Адам,
Имеете ль мне что-нибудь доверить?
Я вас судейской честью заклинаю,
Скажите мне.

Адам

Я — вам?..

Вальтер

Нет? Ничего?

Адам

Клянусь!

Вальтер (схвативши парик)

А это что, не ваш парик?

Адам

Конечно, мой! Мой собственный парик!
Да это, гром и молния, тот самый,
Какой я дурню восемь дней назад
Велел снести в цирюльню Меля в Утрехт!

Вальтер

Кому? Что?

Лихт

Рупрехту?

Рупрехт

Мне?

Адам

Не давал ли
Тебе, как шел ты восемь дней назад,
Разбойник, в Утрехт, отнести парик
Цирюльнику, чтоб обновил?

Рупрехт

Давали.

Адам

Так что ж ты, плут, не отдал парика?
Зачем, я говорю, его не отдал?

Рупрехт

Да что вы, право, господи прости!
Давно парик ваш в мастерскую отдан,
Давно у Меля-мастера.

Адам

У Меля!
А вот висит в шпалернике у Марты!
Постой, каналья! Нет, не улизнешь!
За этим скрыто переодеванье,
Мятеж, черт знает что! — Прошу позволить
Особу эту тотчас допросить.

Вальтер

В цирюльню, говорите?

Адам

Прошлый вторник,
Как малый этот в Утрехт снарядился
С отцовскими волами, перед тем
Пришел сюда и говорит мне: «Сударь,
Не надо ль в городе чего?» — «Сынок, —
Я отвечаю, — окажи услугу,
Поди скажи, чтоб взбили мне парик».
Да не сказал: ступай и у себя
Оставь парик, надень, чтоб не узнали,
И урони в шпалернике у Марты.

Бригитта

Не осерчайте, судари, но это
Не Рупрехт, полагаю, был. Вчера
Иду на хутор я, к куме. Хворает,
В родах лежит. За садом, слышу, девка
Корит кого, да глухо так. Видать,
Без голоса с досады да со страху.
«Стыда в вас нет. Бессовестный такой.
Не троньте. Прочь! Вот мать я позову».
Ну ровно бы испанец в нашем крае.
Тут я через забор ей: «Ева, кличу,
Что, Евушка, с тобой?» И все примолкло.
«Ответишь ли?» — «Да что вам надо, теть?»
«Что это у тебя?» — «Чему и быть-то?»
«Что это, Рупрехт там?» — «А что ж, и Рупрехт.
Идите-ка». — «Ну, ложек наготовь,
Чай, любят это, миром расхлебают».

Марта

Меж тем?

Рупрехт

Меж тем?

Вальтер

Пусть тетка говорит.

Бригитта

Иду я, значит, с хутора, назад.
О полночь, надо быть, свернуть хотела
В липняк ее; вдруг мимо промахнул
Плешивый кто-то об одной о конской
Ноге, да как пахнуло смрадно
Горелым волосом, смолой и серой.
«Святая сила с нами!» Оглянулась.
Ой, страшно как, — сквозь чащу, вижу, плешь
Гнилушкой все еще, запропадая,
Просвечивает.

Рупрехт

Тьфу, ты!

Марта

Чай, рехнулась?

Рупрехт

Так то был черт, выходит?

Лихт

Тише, тише!

Бригитта

Что видела да нюхала, то знаю.

Вальтер (нетерпеливо)

Был ли то черт иль нет, не станем спорить.
А он — так не доносят на него.
О ком другом всегда готовы слушать,
А от чертей прошу уволить нас.

Лихт

Дозвольте тетке, сударь, продолжать.

Вальтер

Вот темнота народ-то!

Бригитта

Как угодно-с,
Да только писарь Лихт — свидетель мне.

Вальтер

Как, вы свидетель?

Лихт

Да, в известном смысле.

Вальтер

Не знаю, право, как…

Лихт

Прошу покорно
Бригитты в показанье не тревожить.
Что это черт, я утверждать не стану.
Что ж до ноги до конской и до плеши,
До смраду — если я не ошибаюсь,
Своя есть правда в этом. — Продолжайте.

Бригитта

Вот слышу нынче я, какое диво
У Марты Рулль случилось. Чтоб напасть
На след того крушителя кувшина,
Что ночью промелькнул, пошла я шарить
На месте том, куда он пряданул.
Вдруг вижу — след. Чей, думаете, след
Тут вижу на снегу я, государи?
По правую пошел все человечий,
Оттиснут ясно, чисто, хорошо,
По левую, нескладно, колченого,
Проволоклася конская стопа.

Вальтер (с досадой)

Безумье! Сумасбродство! Бабьи бредни!

Фейт

И быть того не может, теть.

Бригитта

Ей-богу!
Вблизи шпалерника, куда прыжок
Пришелся, снег кругом изрыт, как будто
Свинья валялась в нем, и через сад
За следом след: за человечьим конский,
Людской и конский, конский и людской.

Адам

Какая дерзость! Видно, плут задумал
Перерядиться чертом?

Рупрехт

Я?

Лихт

Молчи!

Бригитта

Охотник, выследивши барсука,
Не ликовал бы так, как я. «Кум писарь, —
Тут говорю я (потому ко мне
Подходит он по вашему посылу), —
Зря заседаете, кум писарь Лихт.
Не засудить злодея вам: не промах;
Засел не где-нибудь, а в преисподней —
Вот тут и след, каким он уходил».

Вальтер

И вы в том убедились?

Лихт

Убедился.
Насчет следа все верно.

Вальтер

Конский след?

Лихт

Нет, виноват, не конский — человечий,
Но, между прочим, как бы след подковы.

Адам

По чести, судари, вопрос серьезный.
Есть множество предательских трудов,
Где отрицают бытие господне,
Но черта ни один еще безбожник,
Сколь мне известно, не отверг всерьез
Мне кажется, по данному вопросу
Нужны особенные разъясненья.
А потому я предложу, пред тем
Как выносить решенье, запросить
Синод в Гааге, есть ли полномочья
Установить, что это Вельзевул
Разбил кувшин.

Вальтер

Иного предложенья
Не мог я ожидать от вас. Что вы
Советуете, писарь?

Лихт

Ваша милость,
К синоду не придется прибегать.
Бригитта, продолжайте. Связью фактов
Мы до конца их сущность осветим.

Бригитта

Вот я и говорю: «Кум писарь Лихт,
Пойдемте малость по следу, посмотрим,
Куда бы это мог он улизнуть».
«Ей, тетка, — говорит он, — это дело,
Авось и крюку много не дадим,
Коль прямиком пойдем к судье Адаму».

Вальтер

Что ж оказалось?

Бригитта

Поначалу место
Нашли, за садом, в липняке; как раз
Где, ошибая серным духом, дьявол
Со мной столкнулся: вкруг раскидан снег,
Как будто пес шарахнулся, попятясь
От кошки подступившей.

Вальтер

Дальше что ж?

Бригитта

Невдалеке, под деревом, я вижу, —
Ой, страсти! — памятник по нем остался.

Вальтер

Как памятник?

Бригитта

Небось вы засмеете…

Адам (про себя)

Живот несчастный мой.

Лихт

Минуйте, тетка,
Минуйте этот пункт, я вас прошу.

Вальтер

Куда вас след привел, хотел бы знать я.

Бригитта

Куда привел? К вам, батюшка, привел,
Как писарь говорил, — прямой дорогой.

Вальтер

Сюда?

Бригитта

Сюда. Из липняка сперва
На старостино поле вдоль запруды,
Потом тропинкой поперек кладбища,
Ну, словом, напрямик к судье Адаму.

Вальтер

К судье Адаму?

Адам

Что? Сюда? Ко мне?

Бригитта

Да, к вам.

Рупрехт

Видать, живет в суде нечистый?

Бригитта

Не знаю, право, здесь ли он живет,
Да думаю, что здесь остановился.
Хоть верьте, хоть не верьте. След ведет
С задов двора прямехонько к порогу.

Адам

Быть может, он проследовал лишь тут?

Бригитта

А может, и проследовал. Бывает.
Но впереди…

Вальтер

И впереди есть след?

Лихт

Нет, спереди следов совсем не видно.

Бригитта

Затоптан путь.

Адам

Проследовал. Затоптан.
Проследовал. Покрыться мне позором,
Коли не строит козней мне нечистый!
Здесь дух его, и быть мне подлецом,
Уж, верно, пахнет им в регистратуре.
И если б оказались не в порядке
Мои счета, в чем спору нет, — ни в чем
Я не ответчик за него.

Вальтер

Я тоже.

(Про себя.)

Не левая, так правая — одна
Из ног его…

(Громко.)

Нельзя ли табакерку
Мне вашу?..

Адам

Табакерку?

Вальтер

Табакерку.
Ссудите!

Адам (Лихту)

Передайте.

Вальтер

Не чинитесь! Достаточно и шагу.

Адам

Он исполнит.
Их милости подайте. Одолжайтесь.

Вальтер

Я б на ухо шепнул вам что-то.

Адам

После,
Как случай нам представится.

Вальтер

Отлично.

(После того как Лихт вновь садится.)

В местечке нет ли тут кого с изъяном
В ногах?

Лихт

Здесь есть одно лицо такое.

Вальтер

И это…

Лихт

Вы о том судью спросите.

Вальтер

Судью Адама?

Адам

Ничего не знаю.
Я здесь на должности уж десять лет,
И, кажется, все сложены на славу.

Вальтер (Лихту)

А вы кого в виду имели?

Марта

Ноги
Свои наружу выставьте! А то
Упрятал их под стол. Иной и вправду
Подумает: вот кто следы оставил.

Вальтер

Судья Адам?

Адам

Я? След тот? Черт я, что ли?
А это разве конская нога?

(Показывает левую ногу.)


Вальтер

Нога в порядке.

(Судье, тайком.)

Объявите тотчас
Закрытье заседанья.

Адам

Будь у черта
Такие ноги, на балах плясал бы.

Марта

И я скажу — куда судье…

Адам

Э, что там!

Вальтер

Закройте, говорю вам, заседанье.

Бригитта

В чем только вот сомненье, господа,
Так это в этом праздничном уборе.

Адам

Какой там праздничный!..

Бригитта

Да вот, парик.
На черте кто когда видал такое?
Топорщится-то ишь как от помады!
Декан[37] на кафедре — бери и надевай!

Адам

Бригитта, наши местные понятья
Об адских модах так несовершенны!
У черта, слышно, волосы свои,
Но на земле, и в этом я уверен,
Набрасывает он парик, дабы
Смешаться с благородными.

Вальтер

Ничтожный!
Достойный всенародного изгнанья
Из трибунала! Что спасает вас,
Так это лишь судилища значенье.
Закройте заседанье!

Адам

Я надеюсь…

Вальтер

Надеяться вам не на что теперь!
Вывертывайтесь!

Адам

Это, значит, я
Вчера в шпалернике парик оставил?
Как вас понять?

Вальтер

Бог с вами! Нет. Ведь ваш
Пожрало пламя, как Содом с Гоморрой.

Лихт

Вернее, сударь, — виноват — вчера,
К несчастью, кошка в ихнем окотилась.

Адам

По видимости, господа, пропал я.
Мне предстоит иль честь, иль поруганье.
Пока молчит девица, не пойму,
Кто дал вам право строить обвиненья?
Вот перед вами, в Гейзуме, на месте
Судейском, положив парик на стол,
Я вызываю в суд верховный в Утрехт
Лжеца, который скажет вам, что мой он.

Лихт

Парик, однако ж, впору вам, си-богу.
Как будто б даже выросли вы в нем.

(Надевает на него парик.)


Адам

Поклеп!

Лихт

Поклеп?

Адам

И в качестве плаща
В плечах широк, ну, а в висках тем боле.

(Глядится в зеркало.)


Рупрехт

Вот плут-то, вот лукавый!

Вальтер

Тише там!

Марта

Ну и судья! Чтоб те издохнуть, подлый!

Вальтер (судье)

Еще раз: вы иль я закончу дело?

Адам

Что ж, ваша воля.

Рупрехт (Еве)

Ева, это — он?

Вальтер

Как смеешь ты, бесстыдник?

Фейт

Цыц, молчи!

Адам

Смотри-ка, доберусь я до тебя!

Рупрехт

У, чертова культяпка!

Вальтер

Эй, хожалый!

Фейт

Заткни, сказали, глотку.

Рупрехт

Погоди!
Песком в глаза мне нынче не запустишь.

Вальтер

Иль нет, судья, в вас смыслу ни на столько?

Адам

Когда вы разрешите, ваша милость,
Я приговор сейчас произнесу.

Вальтер

Произносите. Ладно.

Адам

Дело ясно.
Виновен Рупрехт, жулик этот вот.

Вальтер

Прекрасно. Дальше.

Адам

К кандалам за это
Его я присуждаю, а за то,
Что отзывался о своем судье
Без уваженья, засажу в тюрьму,
На сколько же, определю, подумав.

Ева

Что? Рупрехт?

Рупрехт

Меня в тюрьму?

Ева

В оковы?

Вальтер

Не беспокойтесь, дети. Все сказали?

Адам

Что до кувшина — дело не мое.
Убыток возместит ли, нет, как хочет.

Вальтер

Прекрасно. Заседание закрыто.
А Рупрехт может жаловаться в Утрехт.

Ева

Вот канитель-то!

Рупрехт

Жаловаться?

Вальтер

Тише!
Покуда же…

Ева

Покуда ж?..

Рупрехт

Сесть в тюрьму?

Ева

В тюрьму? В оковы? Это ль правосудье?
Вот он, бесстыдник тот, что заседает,
И есть тот самый…

Вальтер

Замолчи! — Покуда ж
И волоска на нем не тронут.

Ева

Рупрехт!
Смелей! Судья Адам разбил кувшин.

Рупрехт

Ну, погоди ж!

Марта

Он?

Бригитта

Он?

Ева

Смелее, Рупрехт!
Он был у Евы у твоей вчера.
Держи его. Что хочешь, делай с ним.

Вальтер (встает)

Порядок нарушать?

Ева

Один конец!
Уж коль в тюрьму, так хоть за дело!
Рупрехт!
Тащи его со стула.

Адам (пытаясь бежать)

Виноват…

Ева

Лови!

Рупрехт

Держи его.

Ева

Проворней!

Адам

Что?

(Убегает.)


Рупрехт

У, черт хромой!

Ева

Поймал?

Рупрехт

Держи карман!
Лишь плащ его в руке.

Вальтер

Сюда, хожалый!

Рупрехт (бьет по плащу)

Бац! Это раз. Да бац! Да бац! Еще раз!
Эх, жалко, по плащу — не по горбу.

Вальтер

Вот непутевый! Это что? К порядку!
Знай, сбудется, коль не угомонишься,
Сегодня ж приговор насчет тюрьмы.

Фейт

Утихомирься, озорник нескладный!

Явление двенадцатое

Те же, без Адама. Все подходят к авансцене.


Рупрехт

Эх, Евушка, и вспомнить срам, как нынче
Обидел я тебя! А как вчера!
Ох, золото, голубушка моя!
Простишь ли ты меня когда за это?

Ева (бросается советнику в ноги)

Ох, сударь, пособите нам в беде,
Не то пропали мы совсем!

Вальтер

Пропали?
А в чем печаль твоя?

Рупрехт

Да что ты, Ева?

Ева

Спасите Рупрехта! Всех новобранцев
Его набора — господин Адам
О том шепнул мне — в Индию угонят[38].
Оттуда ж ворочаются едва
Из трех один, ведь вам самим известно.

Вальтер

В Ост-Индию? Да ты с ума сошла!..

Ева

Да, в Бантам[39], сударь мой, чего скрывать!
Вот и бумага с тайным предписаньем
Касательно народных ополчений,
Властями выпущенная на днях.
Как видите, я толком все узнала.

Вальтер (берет бумагу и просматривает)

Какой обман! Подложное письмо.

Ева

Подложное?

Вальтер

Подложное, конечно.
Скажите, писарь, разве это ордер
Из Утрехта, вам посланный на днях?

Лихт

Вот это? Ну и плут! Его изделья
Бумажка-то. В Ост-Индию никто
И не подумает их посылать.
Войска вербуются для местной службы.

Ева

Не станут посылать?

Вальтер

Клянуся честью!
И в доказательство, случись такое,
За Рупрехта готов внести я выкуп.

Ева (поднимается)

О господи! Вот оболгал, злодеи!
Какою горькою заботой сердце
Мне истомил! Пришел ночной порою
И навязал мне рапорт о болезни
Для Рупрехта. По этому письму
Освободят-де. Объяснял, божился
И в комнату ко мне залез писать.
А тут с меня стал требовать такого,
Что девушке и выговорить срам!

Бригитта

Какой срамник! Какой обманщик подлый!

Рупрехт

Оставь хромого с конскою стопой.
Когда б кувшин твои лошадь расколола,
Не боле б ревновал я, чем теперь.

Целуются.


Фейт

Вот то-то же! Миритесь и целуйтесь.
О троицу можно б свадьбу вам сыграть.

Лихт (у окна)

Глядите, вон судья Адам. Как будто б
От колеса и плахи он бежал,
С холма на холм по пашне так и лупит!

Вальтер

Как? Это вон судья Адам?

Лихт

Конечно.

Остальные

К поселку вышел, — видите? Гляди!
Парик-то по спине-то так и хлещет!

Вальтер

Вдогонку, писарь! Воротить судью,
Чтоб пущих бед, спасаясь, не наделал.
Конечно, он от службы отрешен.
И я, впредь до особых предписаний,
На эту должность назначаю вас.
Но может статься, кассы и в порядке.
Я б не хотел толкать его к побегу.
Верните же его скорей, прошу вас!

Лихт уходит.


Явление последнее

Те же, без Лихта.


Марта

Скажите, ваша милость, где найти мне
Правительство в Утрехте?

Вальтер

А на что вам?

Марта (чувствительно)

На что? Да как же… Разве мой кувшин
Не требует суда и воздаянья?

Вальтер

Конечно. На большом базаре. Вторник
И пятница — присутственные дни.

Марта

Так я туда отправлюсь на неделе.

Занавес

ПЕНТЕСИЛЕЯ Трагедия

Перевод с немецкого Ю. Корнеева.

Действующие лица

Пентесилея, царица амазонок[40].

Протоя, Мероя, Астерия — знатные амазонки.

Верховная жрица Дианы[41].

Ахилл[42], Одиссей[43], Диомед[44], Антилох[45] — греческие цари.

Автомедон — возничий Ахилла.

Греки, амазонки.


Место действия — поле сражения под Троей[46].

Явление первое

Входят с одной стороны Одиссей и Диомед; с другой — Антилох; за ними свита.


Антилох

Цари, привет мой вам! Какие вести
С тех пор, как я под Троей видел вас?

Одиссей

Дурные, Аитилох. Вон там, в полях,
Сцепились, словно два голодных волка,
Отряды греков с войском амазонок,
Хоть, видит Зевс, причины нет к вражде.
И если не уймет их гневный Марс[47],
Не образумит Феб[48] и не рассеет
Громо́вою стрелой тучегонитель,
То дотемна зубами перервут
Свирепые бойцы друг другу глотки.
Подать мне шлем воды!

Антилох

О мать-природа
Что сделали мы этим амазонкам?

Одиссей

Ахилл и я с дружиной мирмидонской
Им двинулись навстречу по совету
Атрида[49]. Слух прошел, Пентесилея,
Покинув дебри Скифии далекой,[50]
Чтоб снять осаду с города Приама[51],
Через ущелья гор ведет на Трою
Бесчисленных и смелых амазонок,
Которым кожа змей одеждой служит.
Мы узнаем на берегу Скамандра[52],
Что с войском сын Приама Деифоб[53]
Из Илиона[54] выступил поспешно,
Чтоб с честью встретить ту, кто помощь Трое
Готова оказать. Мы не идем —
Летим в надежде пагубную встречу
Двух нам враждебных сил предотвратить.
Путь был извилист. Мы всю ночь шагали,
Но чуть заря на небе заалела,
Изумлены мы были, Аптилох,
Увидев, что в долине перед нами
Дарданцев[55] Деифоба амазонки
Безжалостно громят. Пентесилея
Рассеивает пред собой троянцев
И гонит, словно тучи в небе вихрь, —
Как будто их сперва за Геллеспонт[56],
Потом за грань земли смести собралась.

Антилох

Клянусь богами, странно!

Одиссей

Мы сомкнулись,
Чтоб к отступленью путь закрыть троянцам,
Лавиною катившимся на нас,
И ощетинились стеною копий.
Остановился Приамид[57], а мы
Посовещались и решили встретить
По-дружески царицу амазонок,
Замедлившую бег победный тоже.
Могло ли быть решение иным?
Спроси Афину[58] я, она сама
Разумнее совета не дала бы.
Клянусь Аидом[59] черным, эта дева,
Вмешавшаяся так нежданно, словно
Она упала с неба, в нашу распрю,
Должна примкнуть к одной из двух сторон;
А мы, коль скоро тевкрам[60] враг она,
Союзницу обязаны в ней видеть.

Антилох

Клянусь я Стиксом[61], прав ты был!

Одиссей

Итак,
Отправились мы к скифской героине —
Ахилл и я. Вздымая гриву шлема
Пред толпами воительниц своих,
Она задором боевым кипела,
И рыл под нею землю иноходец,
Колыша пурпур бахромы чепрачной.
«Задумавшись, окинула она
Меня со свитой взглядом безучастным,
Как будто перед ней не люди — камни.
Моя ладонь сейчас — и та, пожалуй,
Красноречивей, чем ее лицо.
Но тут она увидела Пелида[62]
И сразу же румянцем залилась
До самой шеи, словно мир вокруг
Сиянием внезапно озарился.
Стремительно на землю соскочив,
Прислужнице поводья передав
И мрачным взором оглядев Пелида,
Она спросила нас, зачем мы к ней
Пожаловали со столь пышной свитой.
Ответил я, что рады видеть мы,
Аргивяне[63], в ней недруга троянцев;
Что злобою на Приамидов полны
Давно сердца у греков; что на пользу
И ей и нам пошел бы наш союз.
Сказал я, словом, все, что мог придумать,
И с удивленьем увидал, что мне
Она не внемлет. От меня царица
К подруге близстоящей отвернулась
С лицом столь изумленным, что казалась
Она девчонкой шестнадцатилетней,
Идущей с олимпийских игр домой,
И крикнула: «Отрера, мать моя,
И та прекрасней мужа не встречала!»
Подруга растерялась. Мы с Ахиллом
Переглянулись, еле скрыв улыбку,
А уж царица в светлый лик Эгинца[64]
Опять вперила опьяненный взор.
Тогда подруга, робко подойдя,
Напомнила ей, что ответа жду я.
Вновь — то ль от гнева, то ль от срама — вспыхнув
Так, что румянец латы осветил,
Дикарка мне бессвязно и надменно
Сказала, что она — Пентесилея,
Царица амазонок, и ответит
Нам содержимым своего колчана.

Антилох

Гонец твой рассказал дословно то же,
Но в стане греческом его не понял
Никто.

Одиссей

Так вот, не зная, что и думать,
Пылая гневом, красные от срама,
Вернулись мы назад к своим и видим,
Как тевкры вновь ряды смыкают к бою,
Ликуя и осмеивая нас.
Позор наш угадав, они решили,
Что всё теперь за них, что лишь ошибкой,
Которую нетрудно устранить,
Гнев амазонки против них был вызван,
И вестника немедля снарядили,
Чтоб дружбу предложить царице вновь.
Но прежде чем он пыль стряхнул с доспехов,
Пентесилея, опустив поводья,
Стремительная, как разлив потока,
С неистовством кентавра устремилась[65]
На них и нас, на тевкров и на греков,
Тех и других безжалостно разя.

Антилох

Неслыханно, данайцы[66]!

Одиссей

Грянул бой,
Какого не бывало на земле,
С тех пор как гнев в нас фурии вселяют.
Там, где столкнулись две враждебных силы,
Сама природа исключает третью:
То превратить в пары не может воду,
Что́ гасит пламя, — и наоборот.
Но здесь нашлась такай третья сила,
Что влага и огонь уже не знали,
Огню ль с водой потоками струиться
Или воде с огнем взметаться к небу.
Троянец от ударов амазонки
Спасается под греческим щитом,
А грек его от девы прикрывает,
И общему смертельному врагу
Дают отпор и тевкр и грек совместно,
Как будто не похищена Елена.[67]

Один из греков подает ему воду в шлеме.

Благодарю! Мой рот от жажды ссохся.

Диомед

С тех пор все яростнее там в долине
Сражение ревет, как непогода
В ущелье узком меж лесистых склонов.
Когда вчера привел я этолийцев[68]
На помощь нашим, битва бушевала
С таким ожесточеньем ураганным,
Как будто эта бранная гроза
Намерена дотла всех греков выжечь.
Уж облетел цвет родины под бурей:
Астианакс, Менандр и Аристон
Своею юной и прекрасной плотью
На поле боя утучняют землю
Под лаврами для дочери Арея[69];
А пленных взято амазонкой больше,
Чем глаз, чтоб их пересчитать, и рук,
Чтоб их освободить, у нас осталось.

Антилох

Ужель никто не понял, что́ ей нужно?

Диомед

Никто, — куда бы лот раздумий наших
Не опускали мы в недоуменье.
Порою пыл, с которым в гуще боя
Она того, чья мать — Фетида, ищет,[70]
Внушал нам мысль, что ненависть к нему
Особую питает амазонка.
Не мчится так голодная волчица
За жертвой облюбованной по следу,
Как гонится царица за Ахиллом,
Сквозь нас к нему дорогу прорубая.
Однако же вчера, когда во власти
Ее он оказался, жизнь ему
С улыбкой амазонка подарила.
Не будь ее, сошел бы в Орк[71] Пелид.

Антилох

Не будь ее? Кого? Царицы?

Диомед

Да.
На поле боя в сумерках вечерних
С Пентесилеей встретился Ахилл.
К ним тут же подоспел и Деифоб,
Который, встав на сторону царицы,
Исподтишка по панцирю Пелида
Нанес столь сокрушительный удар,
Что дрогнули вершины ближних вязов.
На краткий миг Пентесилея руки,
Бледнея, опустила, но затем,
Вновь вспыхнув и кудрями потрясая,
Привстала в ярости на стременах,
И молнией, слетевшей с небосвода,
Вонзился Деифобу в горло меч,
И пал ее непрошеный союзник
Пред богоравным отпрыском Фетиды.
Хотел из благодарности Ахилл
Ответить тем же ей, но амазонка,
Припав к гривастой холке скакуна,
Который грыз уздечку золотую,
Удара избежала и, с улыбкой
Поводья опустив, умчалась прочь.

Антилох

Как странно!

Одиссей

С чем ты прибыл из-под Трои?

Антилох

Я послан Агамемноном к тебе,
Чтобы спросить, не будет ли разумней
Вам отступить, раз все переменилось.
Мы Трою брать должны, а не мешать
Царице вольной и в поход идущей
Из побуждений, безразличных нам.
Коль скоро ты уверен, что она
Явилась не на выручку дарданцам,
Атрид повелевает вам немедля
Любой ценою путь пробить себе
Назад, в аргивский укрепленный лагерь.
А если вам вдогон она помчится,
Он самолично выйдет с войском в поле,
Чтобы узнать, чего под Троей ищет
Пентесилея, этот новый сфинкс.

Одиссей

Я, видит Зевс, и сам того же мненья.
Иль думаете вы, что Лаэртиду[72]
Бессмысленная бойня по душе?
Но трудность в том, как увести Пелида.
Охотник, если на рога оленю
Бросается остервенело свора,
О псах заботясь, отзывает их;
Но, в горло зверю красному вцепляясь,
Те мчатся вслед за жертвой через горы
И реки в глушь лесов. Так и Ахилл
Безумствует с тех пор, как повстречал
Столь редкую добычу в чаще боя.
Стреножила ему царица волю:
Поклялся он, что за Пентесилеей
Повсюду будет гнаться неотступно,
Пока ее с чубарого коня
За косы шелковистые не стащит.
Ты, Антилох, коль есть охота, сам
Дар убежденья пробуй на Ахилле,
Когда он с губ стирает пену гнева.

Диомед

Обдумаем, цари, без раздраженья,
Как клином разума нам расколоть
Скалу его решимости безумной.
Лариссец хитроумный,[73] быть не может,
Чтоб трещину ты в ней не отыскал.
Но если и тебе он не поддастся,
Двух этолийцев я возьму и с ними,
Взвалив безумца на спину, как камень,
Силком его стащу в аргивский стан.

Одиссей

Идите же за мной.

Антилох

Кто там спешит?

Диомед

Адраст. Но как он бледен и подавлен!

Явление второе

Те же и военачальник.


Одиссей

Ну что?

Диомед

Ты с вестью?

военачальник

И с такой, что горше
Придумать трудно.

Диомед

Что?

Одиссей

Да говори же!

военачальник

Захвачен амазонками Ахилл.
Пергаму больше не грозит паденье.[74]

Диомед

О небожители!

Одиссей

О вестник горя!

Антилох

Как, где, когда произошло несчастье?

военачальник

Ряды отважных этолийцев смяли
Неистовые дочери Арея,
Чей новый и молниеносный натиск
На нас обрушил водопад бегущих,
Впервые побежденных мирмидонян[75].
Напрасно мы потоку беглецов
Дорогу преградили: с поля битвы
Он смыл и нас в своем разливе диком.
Когда же строй мы вновь сомкнуть смогли,
Пелид далёко позади остался.
Тогда он вырвался из гущи боя,
Пробившись сквозь кольцо из вражьих копий,
И вниз с холма, чтоб к нам примкнуть, помчался.
Уже, считая, что Ахилл спасен,
Мы ликованье криком выражали,
Как вдруг в груди у нас он оборвался:
Ахиллова четверка поднялась
Перед крутым обрывом на дыбы,
И замерли, над бездной взвившись, кони.
Теперь — всё тщетно, как ни искушен
Пелеев сын в искусстве игр истмийских.[76]
Упряжка в страхе пятится назад,
Хоть бич ее по головам стегает;
Захлестнутые спутавшейся сбруей.
Сгрудились, пали, бьются жеребцы,
И рушится на землю с колесницы,
Застряв в силках поводьев, сын богини.

Антилох

Безумец! Что его…

военачальник

Автомедон,
Возничий, ловкий даже в миг смятенья,
Бросается к упавшим лошадям
И поднимает на ноги четверку.
Но прежде чем от петель и узлов
Освободить коней он успевает,
С толпой победоносных амазонок
Врывается в ущелие царица,
Ахиллу путь к спасенью преградив.

Антилох

О боги!

военачальник

Тучей пыль взметнув, она
На месте иноходца осадила
И, кверху взор сверкающий подняв,
Измерила им высоту обрыва —
Такую, что назад чело царицы
Шлем потянул, как будто ужаснулся.
Затем она поводья опустила
И вдруг, как бы от головокруженья,
Двумя руками маленькими лоб,
Волной кудрей полусокрытый, сжала.
Встревоженные этим странным жестом,
Наездницы вокруг нее столпились,
Царицу в чем-то пылко убеждая.
Одна и, видно, близкая ей дева
Ее рукою обвила; другая
Коня схватила смело под уздцы,
Дерзая задержать царицу силой.
Но та…

Диомед

Решилась?

Антилох

Дальше!

военачальник

Продолжаю.
Остановить ее не удалось.
Раздвинув женщин властно, хоть и кротко
И рыща но ущелью взад-вперед,
Она высматривает беспокойно
Тропу наверх, дабы осуществить
Свое неокрыленное желанье.
То здесь она, безумная, на скалы
Неистово пытается взобраться;
То там, от вожделения сгорая,
С отчаяньем надежды ищет путь
К добыче, оказавшейся в тенетах.
Она уже испробовала тщетно
Все щели, что в утесе дождь промыл,
И видит невозможность восхожденья,
Но, словно выбор отнят у нее,
По склону вновь взбираться начинает,
Неутомимо ищет и находит
Тропинку, где и пешему-то страшно,
Вскарабкивается на край утеса,
Который высотою равен вязу,
И там встает на узенькой площадке,
Где места разве что для серны хватит.
Вокруг зияет пропасть — и вперед,
Как и назад, нельзя ступить ни шагу.
Вдруг воздух прорезают крики женщин:
Неудержимо, словно в Орк свергаясь,
Наездница и конь летят с обрыва
Под грохот вслед катящихся камней
К подножию утеса в глубь ущелья.
Не унялась царица, уцелев,
И на скалу опять взбираться стала.

Антилох

Ослепшая от ярости гиена!

Одиссей

А что ж Автомедон?

военачальник

Он наконец
Сумел упряжку привести в порядок —
Хотя Гефест сковать за то же время
Такую же успел бы колесницу,[77]
Вскочил на место он, схватил поводья;
У нас, аргивян, отлегло от сердца;
Но прежде чем коней он повернул,
Отлогую тропу наверх находят
Наездницы и криком ликованья
Глубокое ущелье оглашают,
Взывая к обезумевшей царице,
Которая на скалы лезет вновь.
Та прянула назад, услышав их,
Окинула тропинку быстрым взглядом
И, как пантера за своею жертвой,
По ней наверх помчалась, но Пелида
Уж понесли путем обратным кони.
Он скоро скрылся в глубине долины,
И что с ним стало — неизвестно мне.

Антилох

Ахилл погиб!

Диомед

Что делать нам, друзья?

Одиссей

То, что велит нам сердце. В бой, цари!

Пелида мы у амазонок вырвем,

Хотя бы даже мне пришлось на смерть

Вас повести от имени Атридов.


Одиссей, Диомед и Антилох уходят.

Явление третье

военачальник. Отряд греков, поднявшийся тем временем на холм.


Мирмидонец (оглядывая местность)

Друзья, смотрите, что́ там над горой?
Не голова ль то воина в доспехах?
Не шлем ли, конской гривой осененный?
Не шея ли могучая под ним?
Не плечи ли и руки в блеске стали?
Не грудь ли, под которою на солнце
Сверкает пояс золотой? Глядите!

военачальник

Кто это?

Мирмидонец

Кто? Я сплю иль нет, данайцы?
Уже я вижу лысины на лбах
Четверки жеребцов, и лишь копыта
Еще не появились из-за скал.
А вот теперь видна на горизонте
Вся колесница, яркая, как солнце,
Всходящее в погожий вешний день.

Греки

Победа! То Ахилл, то сын богини!
Он сам своею колесницей правит!
Спасен!

военачальник

Да не померкнет ваша слава
Вовеки, боги! — Одиссей! — Где он?
Позвать живей сюда царей аргивских!

Один из греков убегает.

Он к нам, данайцы, мчится?

Мирмидонец

Ох, гляди!

военачальник

Что там?

Мирмидонец

Дыханье у меня пресеклось.

военачальник

Да говори же!

Мирмидонец

О, как туго он
Напряг поводья левою рукою!
Как хлещет он божественных коней
Бичом, чей свист их горячит так сильно,
Что под копытами дрожит земля!
От морд валит так густо пар, что мог бы
Он и один влачить всю колесницу.
Олень, спасаясь, не быстрей бежит!
Не видит больше взгляд отдельных спиц.
Затем что слились в круг сплошной колеса.

Этолиец

Но сзади…

военачальник

Что?

Мирмидонец

По склону той горы…

Этолиец

Пыль…

Мирмидонец

Пыль клубится грозовою тучей.
А перед ней, как молния…

Этолиец

О боги!

Мирмидонец

Сама Пентесилея!

военачальник

Кто?

Этолиец

Царица!
За отпрыском Пелея по пятам
С толпою дев своих она несется.

военачальник

Мегера обезумевшая!

Греки (кричат)

К нам!
К нам, богоравный, бег спеши направить!
К нам!

Этолиец

Посмотрите, как она ногами
Чубарому коню бока сжимает!
Как воздух, преграждающий ей путь,
Она, припав к луке, глотает жадно!
Летит, как будто с тетивы сорвавшись,
Неотвратимей нумидийских стрел![78]
Как стае псов дворовых за борзой,
Ее дружине не поспеть за нею.
На шлеме грива — отстает и та!

военачальник

Она к Пелиду близко?

Долоп

Близко.

Мирмидонец

Нет.

Долоп

Увы, данайцы — близко! Пожирает
Скакун царицы с каждым новым шагом
Кусок пути меж нею и Пелидом.

Мирмидонец

Клянусь Олимпом, нашею защитой.
От них до нас сравнялось расстоянье.
Уже бросает пыль из-под колес
В лицо Пентесилее встречный ветер,
И комьями земля из-под копыт
Ее стремительного иноходца
Уже летит к Ахиллу в колесницу.

Этолиец

А он ее, гордец безумный, дразнит!
Сворачивает он, берет в объезд.
Наперерез несется амазонка.
Путь прегражден!

Мирмидонец

Спаси его, о Зевс!
Она с ним поравнялась. Тень ее,
Такая исполинская на солнце,
Его закрыла.

Этолиец

Нет, он ускользает.

Долоп

Он круто и внезапно повернул
Свою четверку.

Этолиец

И опять к нам гонит!

Мирмидонец

Ну и хитрец! Провел Пентесилею!

Долоп

Ого, смотрите — мимо колесницы
Она промчалась!

Мирмидонец

Вскинулась в седле,
Подпрыгнула…

Долоп

Упала!

военачальник

Что?

Мирмидонец

Упала!
Одна из дев свалилась на нее…

Долоп

Вторая…

Мирмидонец

Третья…

Долоп

И еще одна!

военачальник

Так, значит, падают?

Долоп

Да, друг за дружкой.

Мирмидонец

Как угли пережженные в костре,
Смешались в кучу всадницы и кони.

военачальник

Да станут пеплом!

Мирмидонец

Сквозь густую пыль
Проблескивают латы и оружье,
Но больше ничего не различить.
Из дев и разномастных лошадей
Такой клубок там свился, что едва ли
Был беспорядочней первичный Хаос.[79]

Этолиец

Но ветром потянуло. Пыль редеет,
И вот одна из рухнувших встает.

Долоп

Какая суета и оживленье!
Как ищут девы дротики и шлемы,
Что по полю далеко раскатились.

Мирмидонец

Но три коня и всадница лежат,
Как мертвые.

военачальник

А это не царица?

Этолиец

Пентесилея, то есть?

Мирмидонец

Что? Царица?
Нет, не она, — пусть мне глаза откажут!
Стоит царица.

Долоп

Где?

военачальник

Да говори же!

Мирмидонец

Клянусь Кронидом[80], там же, где упала, —
Под тем вон дубом. Шлема нет на ней.
Она над иноходцем наклонилась
И, кудри отведя рукою правой,
Со лба стирает левой кровь иль пыль.

Долоп

Она, свидетель Зевс!

военачальник

Цела!

Этолиец

И кошка
Издохла б, так упав. А ей все сходит.

военачальник

Но где ж Пелид?

Долоп

Богами он храним.
Он вырвался вперед на три полета
Стрелы. Теперь его настичь царица
Лишь взором может. Мысли о погоне
В ее груди пресеклись, как дыханье.

Мирмидонец

Победа! Одиссей идет на помощь!
Вон там на солнце из лесного мрака
Все войско греков чередой выходит.

военачальник

Что? Одиссей? И Диомед? О небо!
Далеко ли до них еще Ахиллу?

Долоп

Не дальше, чем добросить камень можно.
Он мчится вдоль Скамандра по холмам,
Где наши к бою строятся поспешно.
Вот он уж вдоль рядов понесся.

Голоса (вдалеке)

Слава!

Долоп

Приветствуют его данайцы.

Голоса

Слава!
Привет тебе, о богоравный! Слава!
Пелиду слава!

Долоп

Бег замедлил он
И пред собраньем всех царей аргивских
Коней сдержал. Вот Одиссей подходит.
Ахилл, покрытый пылью, спрыгнул наземь.
Вознице вожжи бросил. Обернулся.
Снимает шлем с натруженного лба.
Цари кольцом Пелида окружают.
Ему колени обнимают греки,
Влекут его с собою, торжествуя,
А рядом с ними взмыленных коней
Автомедон проводит, охлаждая.
Неистовствуя, к нам толпа спешит.
Привет, Ахиллу! Славься, богоравный!
Смотрите, все смотрите! Вот он сам!

Явление четвертое

Ахилл, за ним Одиссей, Диомед, Антилох, Автомедон с колесницей и все войско греков.


Одиссей

Приветствую тебя, герой-эгинец.
Который даже в бегстве побеждает.
Юпитером клянусь, уж если ты
Противницу, к ней обратись спиною,
Поверг во прах одной лишь силой духа.
То что же будет в день, когда ты с ней
Лицом к лицу сойдешься, богоравный?

Ахилл держит шлем в руке и вытирает лоб. Два грека, не спрашивая позволения, начинают перевязывать его раненую руку.


Ахил

Что там еще?

Антилох

Сын Нереиды,[81] в битве
Ты выказал такую быстроту,
С какою даже вихрь неудержимый,
Разбушевавшись, на просторах неба,
Над изумленным миром не свистит.
В свидетели Эриний призываю, —
Когда б бежал я на твоей четверке
От совести[82] по колеям житейским,
Я согласился б в грудь свою вместить
Грехи и преступленья всех троянцев.

Ахилл (двум грекам, которые, видимо, раздражают его своими заботами)

Болваны!

Один из греческих военачальников

Кто?

Ахилл

Ну, что вам?

Первый грек (перевязывая ему руку)

Ты же ранен,

Ахилл

И пусть.

Второй грек

Нет, стой.

Первый грек

Дай сделать перевязку.

Второй грек

Сейчас закончим.

Диомед

Слух сперва разнесся,
Что отступленьем воинов моих
Ты к бегству принужден. Меня в то время
При войске не было — Улисс[83] и я
Внимали сообщеньям Антилоха,
Которого Атриды к нам послали.
Но все дальнейшее мне показало,
Что это состязанье с амазонкой
Затеял ты нарочно. Мне сдается,
Что ты при первом слабом свете дня,
Когда еще мы к бою снаряжались,
Уж присмотрел тот камень, о который
Споткнулась на скаку Пентесилея, —
Так ловко на него, клянусь богами,
Ее потом сумел ты навести.

Одиссей

Но не пора ль тебе, герой долопский,
В аргивский стан вернуться с нами, если
Нет у тебя намеренья другого.
Сыны Атрея нас зовут назад.
Притворным отступленьем мы царицу
В долину, где течет Скамандр, заманим,
А там уж амазонкам Агамемнон,
Ударив из засады, бой навяжет.
Свидетель громовержец, только так
Ты у царицы отобьешь охоту
Травить тебя, как юного оленя.
А я тебе от всей души желаю
Успеха, потому что ненавистна
Мне до смерти, как и тебе, мегера,
Мешающая нам вести войну,
И рад я буду видеть, как раздавишь
Ты розы щек ее своей пятой.

Ахилл (взглянув на коней)

Они в поту.

Антилох

Кто?

Автомедон (ощупывая коням шею)

Тело, как свинец.

Ахилл

Води их — пусть на воздухе простынут,
А после ты их оботрешь вином.

Автомедон

Вон мехи уж несут.

Диомед

Богоподобный,
Ты видишь сам — не взять нам верх сегодня.
Везде, куда бы ты ни бросил взгляд,
Холмы чернеют полчищами женщин.
Пожалуй, саранча и та не гуще
На спелых нивах иногда кишит.
Кто равную твоей стяжал победу?
Кто скажет, что и он, как ты, смотрел
В лицо царице, столь с кентавром схожей?
Напрасно мы зовем ее на бой,
Ей возвещая золотом доспехов
И звуком труб, что перед ней — цари.
Она навстречу нам не хочет выйти.
И, чтобы хоть издалека услышать
Ее как серебро звенящий голос,
Пришлось бы нам дать своре адских псиц,
Которая ее оберегает,
Бесславный бой с сомнительным исходом.

Ахилл (глядя вдаль)

Она еще все там же?

Диомед

Кто?

Антилох

Царица?

военачальник

Ее не видно из-за грив на шлемах.
Эй, расступитесь!

Грек (перевязывающий Ахиллу руку)

Погоди.

Один из царей

Она
Все там же.

Диомед

Где?

Один из царей

Близ дуба, где упала.
Вновь шлем гривастый на ее челе, —
Она уже пришла в себя.

Первый грек

Готово.

Второй грек

Владей опять своей рукой свободно.

Первый грек

Мы кончили. Иди.

Греки затягивают еще один узел и отпускают руку Ахилла.

Одиссей

Пелид, ты слышал,
Что мы тебе сказали?

Ахилл

Мне сказали?
Нет, не слыхал. Да вы чего хотите?

Одиссей

Не слышал? Странно! Мы передавали
Тебе приказ Атрида. Агамемнон
В аргивский лагерь нам велит вернуться.
Совет царей решенье это принял,
И Антилох к нам прибыл с ним, как видишь.
Наш план таков: царицу амазонок
Заставить подступить к троянским стенам,
Чтоб, очутясь меж двух враждебных ратей
И силе обстоятельств покорясь,
Она сказала, кто ей — друг, кто — недруг,
И чтобы мы, каков бы ни был выбор,
По крайней мере, знали, что нам делать.
Я верю, что разумен ты, Пелид,
И подчинишься мудрому решенью.
Бессмертными клянусь, безумьем было б
Забыть, что нас война зовет под Трою,
И с девами ввязаться в бой, не зная,
Что нужно им от нас; не зная даже,
Да нужно ли им что-нибудь от нас.

Ахилл (надевая шлем)

Хотите — так сражайтесь, как кастраты,
А я — мужчина и от этих женщин
Не побегу, оставшись и один.
Хотите — стойте здесь, под сенью сосен,
Вдали от ложа битвы, за царицей
С бессильным вожделением следя;
Хотите — отступайте к Илиону.
Я Стиксом вам клянусь — мне все равно.
Я знаю, что́ богоподобной нужно —
Ведь мне она шлет оперенных сватов,
Чей вкрадчивый и смертоносный посвист
Мне шепчет о желаниях ее.
Я женщин никогда не сторонился
И был, с тех пор как у меня пробилась
Впервые борода, отзывчив к каждой.
Лишь потому — клянусь вам громовержцем! —
Царице я покамест недоступен,
Что не нашел местечка под кустами,
Где б голову она, как на подушки,
Склонила бы на медь моих доспехов.
Цари, ступайте. Вас я догоню:
Уж мне теперь недолго ждать свиданья.
Но если даже свататься придется
Мне месяцы и годы к ней, — клянусь! —
Не раньше поверну я колесницу
Назад к друзьям и вновь Пергам увижу,
Чем амазонке стану женихом
И, увенчав ей лоб смертельной раной,
Ее промчу вниз головой по камням.
За мной!

Грек (вбегая)

Пелид, спешит к тебе царица.

Ахилл

Иду. Она уже опять в седле?

Грек

Покамест нет. Она идет пешком,
Но рядом конь персидский выступает.

Ахилл

Тогда, друзья, и мне коня подайте.
За мною, мирмидоняне мои!

Войско выступает.


Антилох

Безумец!

Одиссей

Антилох, что ж ты молчишь?
Дар убежденья свой на нем испробуй!

Антилох

А если силой?..

Диомед

Поздно: он далеко.

Одиссей

Проклятье амазонкам и войне.

Все уходят.

Явление пятое

Пентесилея, Протоя, Мероя, свита, войско амазонок.


Амазонки

Царица, славься! Слава и триумф
Тебе, кем будет праздник роз[84] украшен!

Пентесилея

Не для меня триумф и праздник роз:
Мне снова шлет призыв свой властный битва.
Надменный юный бог войны повержен
Быть должен мною: ведь над ним победа —
Блистательней, чем десять тысяч солнц,
Единым раскаленным шаром ставших.

Протоя

Возлюбленная, заклинаю…

Пентесилея

Прочь!
Я так решила, и остановить,
Поток, с горы летящий в пропасть, легче,
Чем обуздать порыв моей души,
Откуда гром уже готов ударить.
Хочу во прах втоптать я гордеца,
Который нынче, в славный день сраженья,
Смутил мой дух воинственный впервые.
Как! Я, царица грозных амазонок,
Вселяющая ужас во врагов,
Мчусь на него, а он, чей медный панцирь
Мне служит зеркалом, стоит, не дрогнув!
Да разве я, на ком богов проклятье,
Не сознаю себя, героя видя,
Униженной, надломленной душевно,
И обессиленной, и побежденной,
Хоть войско греков предо мной бежит?
Не только грудь моя — все существо
Исполнено предчувствием гнетущим,
И в гущу боя, где меня глумливо
Он поджидает, кинуться я жажду,
Чтоб победить его иль умереть!

Протоя

Склони на грудь твоей Протои верной
Свое чело и отдохни немного.
Паденье слишком потрясло тебя:
Смутило разум, кровь воспламенило.
Дрожит все тело юное твое.
Мы умоляем — подожди с решеньем,
Пока не обретешь вновь ясность духа.
Побудь со мною и передохни.

Пентесилея

Зачем? Что я сказала? Что случилось?
О чем ты?

Протоя

Как! Из-за одной победы,
Заманчивой лишь на одно мгновенье,
Играешь ты исходом всей войны
И, чтоб осуществить свое желанье,
Тебе самой неясное, рискуешь,
Как девочка капризная, удачей,
Ниспосланной народу твоему!

Пентесилея

Да будет проклят этот день несчастный,
Когда мои любимые подруги
С коварною судьбой в союз вступили,
Чтоб мне вредить и унижать меня!
Едва я руку простираю жадно,
Чтобы поймать за кудри золотые
Вблизи меня витающую славу,
Как кто-нибудь помеху мне чинит
И этим дух мой пуще распаляет.
Прочь!

Протоя (в сторону)

Будьте ей защитой, силы неба!

Пентесилея

Я думаю — что́ вновь на поле битвы
Меня влечет. Моя ли только воля?
Иль мой народ? Иль неизбежность смерти,
Вплетающей шум дальних крыл своих
В хмельное исступление победы?
Зачем, чуть Веспер[85] вспыхнет в небе, тянет
На отдых нас, как будто кончен труд?
Хотя сокровища обильной жатвы
В снопы связали мы, набили ими
Высокий закром, уходящий в небо,
Но тучами затянуто оно
И молнией губительной чревато.
Вам не венчать цветами пленных греков,
Вам не вести их юную толпу
При трубных звуках и кимвальном звоне
В благоуханные долины наши.
Мне кажется все время, что вот-вот
На нас Пелид ударит из засады,
Ликующее шествие смутит
И, чтобы пленных вызволить, нас будет
Преследовать до самой Фемискиры[86].
Где он в священном храме Артемиды
Их от цепей из роз[87] освободит,
А нас без сожаленья закует
В тяжелые железные оковы.
Ужель ему я дам уйти теперь,
Когда пять дней себя я не щадила,
Его паденье приуготовляя;
Когда, как спелый плод, готов свалиться
Он под копыта моего коня
От первого же моего удара?
Нет, прежде чем великое начало
Концом великим я не завершу,
Последних роз в венок свой не вплету,
Не возведу на пирамиду счастья,
Как обещала, дочерей Арея
Или под нею, рухнувшей, могилу
Не обрету себе бок о бок с ними,
Я не устану робость проклинать!

Протоя

О госпожа, глядят столь отчужденно
Твои глаза, что у меня в груди
Предчувствия теснятся так зловеще,
Как будто породил их вечный мрак.
Ту рать, что странный страх тебе внушает,
Рассеяла ты, как солому ветер:
Лишь кое-где вдали сверкнет копье.
Едва лишь с войском ты сюда явилась,
Как был Ахилл отрезан от Скамандра.
Ты не дразни его, но избегай.
Юпитером клянусь, что первым делом
Направится он к лагерю данайцев,
А я сама тыл наших войск прикрою,
И он у нас ни одного из пленных
Не отобьет, клянусь тебе Олимпом.
Не будет даже издали страшить
Твоих наездниц блеск его оружья,
Четверки топот — заглушать их смех, —
Я в этом головой тебе ручаюсь.

Пентесилея (внезапно поворачиваясь к Астерии)

Возможно ли, Астерия…

Астерия

Царица!..

Пентесилея

Разумно ли — как требует Протоя —
Мне возвращаться с войском в Фемискиру?

Астерия

Прости, царица, если я осмелюсь…

Пентесилея

Скажи, не бойся.

Протоя (робко)

Если б ты совета
Спросить у всех соратниц пожелала…

Пентесилея

Он не от всех мне нужен — от нее!
Иль перестала я уж быть царицей?
Астерия, имею ли я право
Войска вести назад, в наш край родной?

Астерия

Властительница, раз тебе угодно,
Призна́юсь я, что разум мой не верит
Картине странной, мне представшей здесь.
Хотя с Кавказа лишь на сутки позже
Я выступила с племенем моим,
Мы не поспе[88]ли за твоею ратью,
Стремительной, как горная река,
И лишь сегодня под вечер явилась
Я, в бой вступить готовая, сюда,
Где услыхала тысячеголосый
Звенящий ликованьем крик: «Победа!»
Закончилась война для амазонок,
К их радости всеобщей. Я, в восторге,
Что цели наш народ достиг так быстро,
Хотя и обошелся без меня,
Дала приказ в обратный путь сбираться,
Сама ж пошла взглянуть из любопытства
На пленников — хваленый плод победы
И вижу горсть рабов, дрожащих, бледных,
Не греков, а подонков, чьи щиты,
Во время бегства брошенные ими,
Твои воительницы подобрали.
А греческая рать под гордой Троей
По-прежнему стоит. Там Агамемнон
И Менелай[89], Аякс[90] и Паламед[91].
Тем временем тебе бросают вызов
Здесь Диомед, Улисс и Антилох,
А юный сын Фетиды, чье чело
Ты собиралась розами украсить,
Склонить его перед тобой не хочет
И всюду объявляет, что намерен
Попрать ногами царственный твой лик.
И дочь Арея спрашивает, вправе ль
Она домой вернуться с торжеством?

Протоя (пылко)

Ты лжешь! Царица потрясла героев
Красой, величьем, смелостью!

Пентесилея

Умолкни, Лукавая! С Астерией не спорь!
Она права: тот, кто один достоин
Быть мной сраженным, не сражен еще.

Протоя

Но, госпожа, пока ослеплена
Ты страстью…

Пентесилея

Прикуси язык, ехидна,
И не дерзай в царице гнев будить!
Прочь!

Протоя

Пусть я гнев в царице пробужу,
Пусть больше лик твой светлый не увижу,
Но все равно предательницей льстивой
Из трусости не стану в миг опасный.
Пока огнем тебя сжигает страсть,
Ты дев вести в сраженье не способна:
Копью не может противостоять
Лев, если наглотался он отравы,
Подложенной охотником коварным.
Клянусь богами вечными, с Пелидом
Не сладишь ты в подобном исступленье.
Скорей мы сами до заката солнца
Всех юношей, с таким трудом безмерным
В бою жестоком взятых нами в плен,
Из-за безумства твоего лишимся.

Пентесилея

Мне странно это слышать. Что вселило
В тебя такую трусость вдруг?

Протоя

В меня?

Пентесилея

Скажи, кто побежден тобою?

Протоя

Юный
Царь Ликаон, аркадец[92]. Ты как будто
Его видала.

Пентесилея

Так. Не тот ли это,
Кто, весь дрожа, стоял в измятом шлеме
Вчера, когда я к пленникам…

Протоя

Дрожа?
Он тверд был, как Пелид, перед тобою!
Стрелой моей в сражении пронзенный,
Он пал к моим ногам, и с ним пойду я
На праздник роз так гордо, как умеем
Лишь мы одни идти в священный храм.

Пентесилея

Вот как? Я вижу, ты одушевилась!
Ну что ж, он у тебя не будет отнят.
Эй, отыскать немедленно меж пленных
И ей отдать аркадца Ликаона!
Возьми его и вдаль от шума битвы
Беги с ним, невоинственная дева.
Укройся, раз он стал тебе так дорог,
Под сень кустов цветущей бузины
В ущелье дальнем, где ты с нежным другом
Под сладострастный соловьиный свист
Отпразднуешь, распутница, тот праздник,
Которого дождаться не желаешь.
Но на глаза не попадайся мне
И путь навек забудь в мою столицу.
Пускай тебя любовник утешает,
Раз все презрела ты — любовь и славу,
Отечество, царицу и подруг.
Ступай, — я разрешаю. Больше видеть
Тебя я не хочу — ты мне мерзка.

Мероя

О госпожа!..

Предводительница амазонок (из свиты)

Одумайся!

Пентесилея

Молчите!
Кто вступится, тот будет предан каре!

Амазонка (входит)

Царица, приближается Ахилл!

Пентесилея

Ахилл? Чего же лучше! Девы, в битву!
Подайте мне метчайшее копье,
Острейший из стальных мечей подайте!
Миг радости даруйте мне, о боги:
Пусть юный и желанный мне воитель
К моим ногам, поверженный, падет.
Отдайте разом мне всю меру счастья,
На жизнь мою отпущенную вами.
Астерия, веди в сраженье войско,
Аргивян отвлеки и позаботься,
Чтоб пыл моих войнолюбивых дев
Не помешал мне в бой вступить с Пелидом.
Отточена смертельная стрела
Для той, кто головы его… о нет!
Хотя бы волоса на ней коснется.
Я, только я должна сразить героя!
Подруги, только эта сталь должна
Привлечь его в мои, увы, стальные
Объятья, чтобы он к моей груди
Прильнул и безболезненно и нежно.
Пускай он на весенние цветы
Поникнет, чтоб остаться невредимым:
Мне кровь его дороже, чем своя.
Не успокоюсь я, пока не рухнет
Пелид, как с неба редкостная птица,
К моим ногам, но так, чтоб, грянув оземь,
Ни одного пурпурного пера
Из крыльев сломанных он не утратил.
Тогда пусть тени из страны блаженных
Приходят праздновать победу нашу,[93]
Тогда я вас домой на праздник роз
Смогу вести по праву, как царица.
Идем!

(Уходя, замечает плачущую Протою, встревоженно оборачивается и внезапно бросается ей на шею.)

Сестра моей души! Протоя!
Пойдешь ли ты со мной?

Протоя (надломленным голосом)

С тобой хоть в Орк!

Пентесилея

О лучшая из всех людей! Мы вместе
Сразимся, победим или погибнем.
Вперед, и пусть девизом нашим будет:
Иль на челе героев наших розы,
Иль над могилой нашей кипарис!

Все уходят.

Явление шестое

Входит верховная жрица Дианы в сопровождении жриц, за ними толпа девушек с кошницами на головах и пленники под охраной нескольких вооруженных амазонок.


Верховная жрица

О девы — собирательницы роз,
Мне плод своих стараний покажите.
Здесь, где меж скал под пинией безмолвной
Лишь ключ журчит, никто нам не мешает.
Здесь предо мной рассыпьте вашу жатву.

Одна из девушек (высыпая свою корзину)

Мать, посмотри, я нарвала все это.

Вторая девушка (делая то же самое)

Охапку эту — я.

Третья девушка

Вот эту — я.

Четвертая девушка

А я вот эту, что весны пышнее.

Верховная жрица

Тут больше роз, чем на гиметских склонах![94]
Диана, не запомнит твой народ
Дня достославней и благословенней.
И матери и дочери дары
Приносят мне, но знаю я, чьи лучше, —
Двойная роскошь взор мой не слепит.
Как! Это все, что вы собрали, дети?

Первая девушка

Да, это все, что мы найти сумели.

Верховная жрица

Ну, значит, матери прилежней вас.

Вторая девушка

Святая жрица, на полях окрестных
Брать пленных легче, чем срывать цветы.
Стоят густые толпы юных греков
По всем холмам, как спелые хлеба,
Серпа проворной жницы ожидая,
В то время как цветут в ущельях розы
Так скудно и так труден доступ к ним,
Что легче, чем сквозь их шипы пробраться,
Путь проложить себе сквозь стену копий.
Взгляни сама, что с пальцами моими!

Третья девушка

Рискнула я взобраться на скалу,
Чтоб там сорвать единственную розу —
Вернее, бледный и едва заметный
В темно-зеленой чашечке бутон,
Раскрыться для влюбленных не успевший.
Я все же сорвала его, споткнулась
И в пропасть рухнула. Мне показалось,
Что смертный мрак меня уже объял,
Но счастьем было для меня паденье:
Цвел под скалой куст роз — такой, что их
На дюжину побед бы нам хватило.

Четвертая девушка

Тебе я лишь одну, святая жрица,
Всего одну лишь розу принесла,
Зато такую, что она достойна —
Взгляни же! — увенчать чело царя.
Пентесилея, победив Ахилла, —
И та себе иной не пожелает.

Верховная жрица

Ну что ж, когда она его сразит,
Ты поднесешь ей царственную розу,
А до тех пор побереги цветок.

Первая девушка

Когда под звон кимвалов[95] в битву снова
Помчатся амазонки, с ними вместе
Позволь идти и нам, но не затем,
Чтобы победу матерей украсить,
Сбирая розы и венки сплетая.
Смотри, моя рука уже умеет
Владеть пращой и дротик в цель метать,
А потому венок мне тоже нужен, —
И пусть робеть не вздумает в бою
Тот юноша, в кого мой лук направлен.

Верховная жрица

Ты так считаешь? Что ж, тебе я верю.
Раз на челе его ты розы видишь,
То будущей весной, когда они
Вновь зацветут, в бою найдешь его ты.
Теперь же вам пора плести венки —
Ведь ваших матерей торопит радость.

Девушки (перебивая друг друга)

За дело! Ну, кто с кем? Живей, подруги!

Первая девушка (второй)

Я — с Главкотоей.

Третья девушка (четвертой)

С Хармионой — я.

Рассаживаются попарно.


Первая девушка

Сплетем венок Орнитии, чей пленник —
Альцест могучий в шлеме пышногривом.

Третья девушка

А мы — сестре, Партенионе. Ею
Взят Атеней с Медузой[96] на щите.

Верховная жрица (вооруженным амазонкам)

Что ж вы беспомощно стоите, девы?
Иль вы гостей развеселить не в силах?
Иль я должна любви вас обучать?
Скажите им приветливое слово.
Спросите их, сраженьем изнуренных,
Что нужно им, чего они хотят.

Первая амазонка

Они твердят: «Нам ничего не надо».

Вторая амазонка

Они на нас рассержены.

Третья амазонка

Упрямцы,
Чуть к ним подходим мы, нам кажут спину.

Верховная жрица

Пусть сердятся, а вы должны суметь
Их умягчить. Зачем иначе было
Брать верх над ними в беспощадной сече?
Скажите им, что́ ждет их, что́ утешит,
И станут поприветливей они.

Первая амазонка (одному из пленных греков)

О юноша, не хочешь ли на мягкий
Ковер прилечь? Иль из цветов весенних
Под сенью лавров ложе приготовить
Я для тебя, усталого, должна?

Вторая амазонка (другому греку)

Не хочешь ли, чтоб с ключевой водой
Я ароматы Персии смешала
И ноги пыльные тебе омыла?

Третья амазонка

Ужель ты отвернешься, коль подам
Сок апельсинов я тебе любовно?

Все три амазонки вместе

Скажите, как вам услужить?

Один из греков

Никак.

Первая амазонка

Вот странно! Что гневит вас, чужеземцы?
Чем облик наш пугает вас? Ведь мирно
Покоятся в колчанах наших стрелы.
Иль страх в вас шкуры львиные вселяют?
Ты, на котором пояс, отвечай!

Грек (глядя ей прямо в лицо)

Скажи, вы для кого венки сплели?

Первая амазонка

Как — для кого? Для вас.

Грек

Итак, цветами,
Чудовища, украсите вы пленных,
Чтоб их потом, как жертвенных животных,
Зарезать?

Первая амазонка

Вздор! Вас поведут в дубраву
Близ храма Артемиды. Там, в тени,
Вы вкусите безмерные восторги.

Грек (изумленный, вполголоса остальным пленным)

Здесь явь странней, чем самый странный сон!

Явление седьмое

Те же. Военачальница.


Военачальница

Достойная, зачем еще ты здесь,
Откуда до готовой к битве рати
Не дальше, чем метнуть могу я камень?

Верховная жрица

Как! Снова бой? Где наши?

Военачальница

В той долине,
Которая к Скамандру прилегает.
Прислушайся! Доносит ветер с гор
Громоподобный клич царицы нашей,
И ржание коней, и лязг оружья,
И звуки труб, кимвалов и литавр —
Кровавого сраженья медный голос.

Одна из жриц

Кто, девушки, на холм взбежит?

Девушки

Я! Я!

(Взбегают на холм.)


Верховная жрица

Царица? Ничего не понимаю…
Зачем она велела праздник роз
Готовить, прежде чем утихла битва?

Военачальница

Что? Праздник роз? Кому велела?

Верховная жрица

Мне.

Военачальница

Когда и где?

Верховная жрица

Под тем вон обелиском
Я час тому назад в тени стояла
И вижу вдруг — несутся, словно ветер,
Пелид и вслед за ним Пентесилея.
Я крикнула царице: «Ты куда?»
Она в ответ: «На праздник роз, как видишь!»
И, миновав меня, расхохоталась:
«Смотри, чтобы на всех хватило роз!»

Первая жрица (девушкам)

Ее вам видно?

Первая девушка (с холма)

Ничего не видно.
Неотличимы шлемы друг от друга.
Закрыли тени туч грозо́вых поле,
Где можно разглядеть лишь колыханье
Нестройных толп, смешавшихся в бою,
Чей гул долину смерти оглашает.

Вторая жрица

Царица прикрывает отступленье?

Первая жрица

Наверно.

Военачальница

Нет, она стремится в бой.
Я говорю вам, ждет она Пелида,
Разгоряченная, как конь персидский,
Который встал под нею на дыбы.
Ее глаза из-под ресниц сверкают.
Она так бурно, но свободно дышит,
Как если бы впервые воздух битвы
Пила ее воинственная грудь.

Верховная жрица

Бессмертные, что́ гонит в бой ее?
Чего она еще найти там хочет
Теперь, когда десятки тысяч пленных
В окрестные леса мы отведи?

Военачальница

Чего она еще в сраженье ищет?

Девушки (с холма)

О боги!

Первая жрица

Что? Иль стало вдруг светлей?

Первая девушка

Сюда, святые жрицы!

Вторая жрица

Говори же!

Военачальница

Чего она еще в сраженье ищет?

Первая девушка

Смотрите все! Сквозь толщу облаков
Луч солнца неожиданно пробился
И шлем Пелида ярко озарил.

Верховная жрица

Чей шлем?

Первая девушка

Да чей еще как не Пелида?
Тот, как и конь его, закован в латы
И, стоя на холме, сверкает ярче,
Чем хризолит или сапфир горят.
Цветущая земля вокруг него,
Закутанная в сумрак непогоды,
Подобна фону темному из фольги,
Которым блеск героя оттенен.

Верховная жрица

Что нашему народу до Пелида?
К лицу ль царице дочерей Арея
В бой ради одного врага вступать?

(Одной из амазонок.)

Спеши к ней, Арсиноя, и царице
От имени богини объяви,
Что Марс уже предстал своим невестам
И что под страхом гнева Артемиды
Я ей велю увенчанного бога
Вести немедля в Фемискиру, чтобы
Там справить в храме праздник роз святой.

Амазонка уходит.

Что за безумство! Слыхано ль такое?

Первая жрица

Не видите ли вы царицу, дети?

Первая девушка (с холма)

Да. Вон она — там, где сверкает поле.

Первая жрица

Где, где?

Первая девушка

Она перед толпою дев
Летит, сияя золотом доспехов
И пылом боевым кипя, как будто,
Ужаленная шпорой славолюбья,
Опередить решила даже солнце,
Которое ласкает ей чело.
Взмой к небесам она, чтобы сравняться
С соперником-светилом, — и тогда бы
Персидский конь, ее покорный воле,
Над миром окрыленней не взлетел!

Верховная жрица (военачальнице)

Ужель никто из дев не попытался
Ни остеречь, ни удержать ее?

Военачальница

Нет, все ее знатнейшие подруги,
Особенно Протоя, с ней вступили
Здесь, где стоишь ты, в спор ожесточенный,
Домой ее вернуться убеждая,
Но красноречье им не помогло.
Она не внемлет голосу рассудка,
Затем что сердце юное пронзил ей
Опаснейшей из стрел своих Амур.

Верховная жрица

Немыслимо!

Первая девушка (с холма)

Они нашли друг друга!
О боги, да не задрожит земля:
Они сейчас, пока я говорю,
Столкнутся на лету, как два светила!

Верховная жрица (военачальнице)

Ты говоришь — царица? Быть не может!
Стрела? Амура? Где? Когда? Кого?
Ту, что владеет поясом алмазным?[97]
Дочь Марса, у которой нет груди,[98]
Куда любовь вонзить стрелу могла бы?
Нет, нет!

Военачальница

Но так гласит молва, и мне
Сама Мероя это рассказала.

Верховная жрица

О горе!

Возвращается амазонка.


Первая жрица

С чем вернулась ты назад?

Верховная жрица

Ты говорила или нет с царицей?

Амазонка

Прости, святая мать, я опоздала,
К ней не пробилась и могла лишь видеть,
Как вдалеке она меж дев мелькает.
Но я на миг с Протоей повстречалась
И волю ей твою передала,
А та в ответ… Не знаю только, верно ль
Я поняла ее в смятенье боя.

Верховная жрица

Так что ж она в ответ?

Амазонка

Сдержав коня,
Она взглянула на Пентесилею,
Смахнула с глаз слезу и, услыхав,
Как недовольна ты нелепой битвой,
Идущей из-за головы одной,
Ответила: «Ступай обратно к жрице,
Пусть молит на коленях, чтоб в сраженье
Лишь эта голова скатилась наземь,
Не то ни нам, ни жрицам не спастись».

Верховная жрица

Прямым путем стремится в Орк царица,
И если не Пелид, то враг, живущий
У ней самой в груди, ее сразит!
Всех нас с собой она потянет в пропасть.
Уже я вижу, как по Геллеспонту
В насмешку нам разубранный корабль,
Закованных, в Элладу нас уносит.

Первая жрица

А вот спешит и вестница несчастья!

Явление восьмое

Те же. Предводительница амазонок.


Предводительница

Беги, спасай скорее пленных, жрица:
Сейчас все войско греков будет здесь!

Верховная жрица

О боги-олимпийцы! Что случилось?

Первая жрица

А где Пентесилея?

Предводительница

Пала в битве.
Рассеяны дружины амазонок.

Верховная жрица

Да ты сошла с ума! Что ты сказала?

Первая жрица (вооруженным амазонкам)

Всех пленных увести!

Пленных уводят.


Верховная жрица

Как? Где? Когда?

Предводительница

Я буду краткой, ибо весть — ужасна.
Ахилл с царицей, копья опустив,
Столкнулись, словно две стрелы громо́вых,
Друг в друга полетевшие из туч.
Ударясь в груди, копья расщепились.
Пелид не покачнулся, но она,
Почуя смерть, с коня упала наземь.
Все думают уже, что он ее,
У ног его лежащую бессильно,
Из мести в Орк немедленно низвергнет.
Но чудо! Став бледнее мертвеца
И весь дрожа, он восклицает: «Боги!
Как смотрит на меня она пред смертью!»
С коня соскакивает торопливо
И к ней, — меж тем как, скованные страхом
И помня повеление царицы,
Не смеют девы взяться за мечи, —
Подходит, наклоняется над нею
И, горестно воззвав: «Пентесилея!» —
Удар, им нанесенный, проклинает,
Ее любовно на руки берет
И молит снова к жизни возвратиться.

Верховная жрица

Как! Он? Он сам?

Предводительница

Грохочет гневно войско:
«Проклятый, прочь!» Протоя восклицает:
«Смерть — вот ему награда! Пусть уходит,
Или стрелу острейшую — в него!»
И, оттеснив своим конем Пелида,
Из рук его царицу вырывает.
Тем временем несчастная очнулась.
Она хрипит. Одежда на груди
Изодрана, и косы растрепались.
Ее уводят девы с поля битвы,
А он, загадочный герой долопский, —
Как если б некий бог любовью сердце
Смягчил в его закованной груди, —
Взывает к ним: «Подруги, не спешите!
Ахилл вам предлагает вечный мир».
Отбрасывает он свой щит и меч,
Шлем с головы срывает, с плеч доспехи
И следует — хоть с ним покончить можем
Мы палками иль голыми руками —
За нашею царицей так отважно,
Как будто сознает в своем безумье,
Что жизнь его для наших стрел запретна.

Верховная жрица

Кем отдан столь бессмысленный приказ?

Предводительница

Царицей. Кем же как не ею?

Верховная жрица

Ужас!

Первая жрица

Смотрите, вон ведет сюда Протоя
Ее, живой прообраз пораженья.

Верховная жрица

О боги, как плачевен вид ее!

Явление девятое

Те же. Пентесилея, которую ведут Протоя и Мероя; свита.


Пентесилея (слабым голосом)

Собак спустите на него! В слонов,
Чтоб натравить их, факелы метайте!
Пусть, скошенный серпами колесниц,
Он будет их колесами размолот!

Протоя

Мы заклинаем…

Мероя

Выслушай, царица!

Протоя

Сюда Пелид стремится за тобою.
Спасайся, если жизнью дорожишь!

Пентесилея

Пусть грудь мою он раздробит, Протоя!
Ведь это все равно что мне самой
Втоптать во прах ту лиру, из которой
Исторг мое же имя ветер ночи.
Ведь я склонилась пред медведем диким
И леопарда гладила, хоть он
Приблизился ко мне с такой же целью,
С какою подошла к нему и я.

Мероя

Не хочешь ты бежать?

Протоя

Не хочешь скрыться?

Мероя

Спастись не хочешь?

Протоя

И произойдет
Здесь то, чему нет в языке названья?

Пентесилея

Моя ль вина, что я его любви
Должна искать оружием в сраженье?
Да разве я, грозя ему мечом,
Хочу его низвергнуть в Орк бездонный?
Нет, боги мне свидетели, я только
Хочу его на эту грудь привлечь!

Протоя

Она в бреду!

Верховная жрица

Несчастная!

Протоя

Решилась
Она ума.

Верховная жрица

И об одном лишь мыслит.

Протоя

В беспамятство ее паденье ввергло.

Пентесилея (с вынужденной решимостью)

По-вашему пусть будет. Я смирилась.
Раз нужно, я себя переборю
И тяжкий долг с улыбкою исполню.
Вы правы. Я не смею, как дитя,
Чьему капризу взрослые не вняли,
Презреть своих богов. Трубите сбор!
Сознаюсь вам, и я хотела счастья,
Но раз его мне звезды не послали,
В бой за него я с небом не вступлю.
На лошадь сесть мне только помогите,
И вас домой согласна я вести.

Протоя

Благословенно трижды, госпожа,
Твое достойное царицы слово!
Идем! К отходу все готово.

Пентесилея (увидев в руках у девушек венки и неожиданно вспыхнув)

Стойте!
Кто дал приказ плести венки из роз?

Первая девушка

Забывчивая, кто мог это сделать,
Как не…

Пентесилея

Как кто?

Верховная жрица

Твои спешили девы
Отпраздновать желанную победу,
И ты сама приказ нам отдала.

Пентесилея

Я проклинаю ваше нетерпенье!
Проклятье всем, кто в час кровавой сечи
Умеет лишь об оргиях мечтать!
Проклятье вожделеньям, псам, живущим
В груди невинных дочерей Арея,
Где покрывает их голодный лай
Рев медных труб и голос полководцев!
Иль победили мы, что вы триумф
Готовите с насмешливостью адской?
Прочь с глаз моих!

(Разрубает венки мечом.)


Первая девушка

Владычица, опомнись!

Вторая девушка (подбирая розы)

Других на много миль вокруг не сыщешь —
Скупа весна.

Пентесилея

Пусть и весна увянет,
Пусть и планета, где мы дышим, будет
Раздавлена вот так, как эта роза!
О, если б все соцветие миров
Могла я разрубить, венку подобно!
О Афродита!

Верховная жрица

Бедная царица!

Первая жрица

Она погибла безвозвратно!

Вторая жрица

Стала
Ее душа добычею Эриний.

Жрица (с холма)

Я заклинаю вас, бегите, девы!
Ахилл отсюда — на полет стрелы.

Протоя

Беги! — тебя молю я на коленях.

Пентесилея

Ах, до смерти душа моя устала!

(Садится.)

Протоя

Что делаешь ты?

Пентесилея

Можете бежать.

Протоя

Как!

Мероя

Неужели?

Протоя

Хочешь ты?..

Пентесилея

Остаться.

Протоя

Безумица!

Пентесилея

Меня не держат ноги.
Встав, я себе сломаю кости. Прочь!

Протоя

Несчастная! Уже до нас Пелиду —
Один полет стрелы…

Пентесилея

Пусть он придет.
Пусть выю мне стальной пятой придавит.
Доколе же моим щекам цветущим
От первородной грязи отличаться?
Пусть за четверкой он меня протащит
Вниз головой, а после бросит это
Трепещущее юной жизнью тело
Стервятникам пернатым или псам.
Уж лучше прахом быть, чем нелюбимой.

Протоя

Царица!

Пентесилея

Прочь все побрякушки с шеи!

Протоя

О боги! Ведь совсем, совсем иное
Твои уста недавно изрекли.

Пентесилея

Прочь украшенья с головы! Проклятье
Им, кто еще бессильней щек и стрел!
Будь проклята рука, меня сегодня
Пред боем украшавшая, и губы,
Шептавшие мне: «Это для победы!»
Проклятье вам, притворщицам, стоявшим
Вокруг меня и восхвалявшим льстиво
Мой гибкий даже в медных латах стан!
Проклятье вашим дьявольским уловкам!

Греки (за сценой)

Вперед, вперед, Пелид! Еще немного,
И ты пробьешься к ней. Смелей вперед!

Жрица (с холма)

Владычица, Дианой заклинаю,
Беги или погибнешь!

Протоя

Жизнь моя,
Сестра моя, спасайся!

Пентесилея с плачем прислоняется к дереву. Растроганная Протоя опускается к ее ногам.

Ну, как хочешь.
Пусть будет так, раз иначе нельзя.
Не плачь. Я остаюсь с тобою. Боги
Да не попустят, чтобы от тебя
Потребовала я того, что сделать
Не в силах ты. Вы, девы, уходите
И возвращайтесь в милую отчизну,
А мы с царицей остаемся здесь.

Верховная жрица

Как! Ты сама безумной потакаешь?

Мероя

Что ей бежать мешает?

Верховная жрица

Да ничто.
Тут дело не в судьбе и не в помехах,
А в глупом сердце.

Протоя

Так уж рок судил.
Поверь, с себя ей сбросить много легче
Стальные неразрывные оковы,
Чем груз тобой осмеянного чувства.
Лишь ей одной известно, что творится
В ее груди: где чувство, там загадка.
Она пленилась высшим благом жизни,
Его коснулась, и ее рука
Не хочет браться ни за что другое, —
Прильни к моей груди. О чем ты плачешь?
О чем тоскуешь?

Пентесилея

Ах, болит, болит!

Протоя

Где?

Пентесилея

Здесь.

Протоя

Могу ли я помочь?

Пентесилея

Не можешь.

Протоя

Тогда крепись: все совершится вскоре.

Верховная жрица (вполголоса)

Безумицы!

Протоя (так же)

Прошу тебя, молчи!

Пентесилея

А если бы я все ж бежать решилась,
Скажи, куда направиться мне?

Протоя

В Фарсос[99].
Там ты нашла бы, я ручаюсь в том,
Твое сейчас рассеянное войско,
Передохнула, залечила раны
И, если б захотела, снова в бой
С рассветом повела своих наездниц.

Пентесилея

Ах, если б я могла!.. Но я без сил.
Гонясь за невозможным, я свершила
Все то, что человек свершить способен.
Поставила я на кон всю себя,
Взлетели кости и упали вновь,
И я должна понять, что проиграла.

Протоя

Нет, нет, любимая, не думай так!
Себя напрасно ценишь ты столь низко.
Хоть ты и мнишь, что цель твоей игры
Отныне больше ничего не стоит,
По-прежнему заманчива она.
Ужели, сбросив с шеи ожерелье
Из розовых и белых жемчугов,
Лишилась ты душевного богатства?
Как много для своей высокой цели
Могла б ты сделать, в Фарсос отступив!
Но я боюсь — теперь уж слишком поздно.

Пентесилея (тревожно вздрогнув)

Будь я проворней… Ах, с ума сойду я!
Высоко ль солнце?

Протоя

Прямо над тобой.
Мы засветло еще поспеем в Фарсос,
От греков втайне заключим союз
С дарданцами и проберемся в бухту,
Где корабли аргивские стоят.
В условный час, под кровом темной ночи,
Мы подожжем их и ворвемся в лагерь,
И войско греков с двух сторон охватим,
В смятенье ввергнем, по стране рассеем,
А тех из них, кого мы захотим,
Нагоним, в плен возьмем и увенчаем.
Я счастлива была б увидеть это!
Не отдыхать хочу я, а сражаться
С тобою рядом под палящим солнцем
И устали не знать, пока желанье
Сестры любимой не осуществится
И не падет к ее ногам Пелид,
Ценой усилий долгих побежденный.

Пентесилея (которая все это время пристально смотрела на солнце)

О, если б в воздух взмыть на мощных крыльях
Могла я…

Протоя

Что?

Мероя

О чем ты говоришь?

Протоя

Что видишь ты?

Мероя

Куда ты взор бросаешь?

Протоя

Скажи!

Пентесилея

Я знаю, чересчур высоко
Парит он в дальнем, знойном, вечном небе
Вокруг моей тоскующей груди.

Протоя

Кто, милая царица?

Пентесилея

Знаю, знаю…
Куда ведет дорога?

(Собирается с силами и встает.)

Мероя

Ты решилась?

Протоя

Ты встала? — А тогда уж будь, царица,
Подобна исполину и не гнись,
Хотя бы лег тебе весь Орк на плечи!
Стой твердо, как стоит тяжелый свод,
Хоть каждый камень в нем стремится выпасть.
Чело, как он — замо́к, подставь громам,
Воскликни: «Небожители, разите!»
И — пусть удар тебя до пят расколет —
Ни одного мгновенья не колеблись,
Пока цемент дыханья не дает
В твоей груди распасться камням жизни.
Идем. Дай руку.

Пентесилея

А куда идти?

Протоя

Хоть вон туда где скалы неприступны;
Хоть вот сюда, в укромные долины.
Ну, что предпочитаешь ты?

Пентесилея

Скалу.
Там ближе буду я к нему. За мною.

Протоя

Владычица, к кому?

Пентесилея

Подруги, руку!

Протоя

На тот вон холм взойди и сразу будешь
Там в безопасности.

Мероя

Идем.

Пентесилея (дойдя до моста и внезапно останавливаясь)

Послушай,
Пойду я с вами, но сперва должна я…

Протоя

Что?

Мероя

Несчастная царица!

Пентесилея

Еще одно осталось мне, подруги.
А было бы безумьем, согласитесь,
Хотя б одну возможность упустить.

Протоя (негодующе)

Тогда уж лучше нам погибнуть разом —
Ведь все равно спасенья нет.

Пентесилея

О чем ты?
Скажите, что я сделала ей, девы?

Верховная жрица

Задумала ты?..

Мероя

Здесь решила ты?..

Пентесилея

Нет, нет, я не обидеть вас хочу,
А просто Иду взгромоздить на Оссу[100]
И на вершине от трудов почить.

Верховная жрица

Что? Иду?..

Мероя

Иду взгромоздить на Оссу?

Протоя (поднимая взор к небу)

О, сжальтесь, боги вечные!

Верховная жрица

Погибла!

Мероя (робко)

Царица, труд такой — лишь для гигантов.[101]

Пентесилея

Пусть так. А в чем я уступаю им?

Мероя

В чем ты им?..

Протоя

Небо!

Верховная жрица

Взвесь, что говоришь!

Мероя

Подумай, в силах ли ты это сделать?

Протоя

Подумай, что с тобою станет?

Пентесилея

Вздор!
За пламенные золотые кудри
Поймаю я его, когда…

Протоя

Кого?

Пентесилея

Он, Гелиос, чело мое заденет.

Испуганные амазонки молча переглядываются.


Верховная жрица

Силком ее тащите!

Пентесилея

Я — безумна:
Вот он у ног моих! Бери меня!

(Хочет кинуться в реку.)

Протоя и Мероя ее удерживают.


Протоя

Несчастная!

Мероя

К нам на руки поникла
Она без чувств и жизни, словно саван.

Жрица (с холма)

Вон, вон Ахилл! Его не удержать
Всей рати наших амазонок разом.

Одна из амазонок

Царице дев защитой будьте, боги!
Сразите дерзновенного!

Верховная жрица (жрицам)

Уйдем!
Ни вам, ни мне не место в гуще боя.

Верховная жрица, жрицы и девушки — собирательницы роз уходят.

Явление десятое

Те же. Толпа амазонок с луками в руках.


Первая амазонка (кричит в глубь сцены)

Смельчак, назад!

Вторая амазонка

Он слушать нас не хочет!

Третья амазонка

Военачальннцы, что делать нам?
Не удержать безумца, не стреляя.

Вторая амазонка

Как быть, скажи, Протоя!

Протоя (хлопоча вокруг царицы)

Да пустите
В него хоть десять тысяч стрел…

Мероя (свите)

Воды!

Протоя

Но так, чтоб не был ранен он смертельно.

Мероя

Подайте шлем воды. Живее!

Амазонка из свиты

Вот он!

(Зачерпывает и подает воду.)

Третья амазонка (Протое)

Спокойнее! Не бойся!

Первая амазонка

Стройтесь тут!
Пусть стрелы кудри опалят ему
И вкус лобзаний смерти он узнает.

Натягивают луки.

Явление одиннадцатое

Те же, Ахилл, без шлема, доспехов и оружия, в сопровождении нескольких греков.


Ахилл

Кому вы, девы, стрелами грозите?
Ужель моей груди незащищенной?
Иль снять мне даже шелковый нагрудник,
Чтоб доказать, что в сердце нет вражды?

Первая амазонка

Снимай, коль хочешь.

Вторая амазонка

Это не поможет.

Третья амазонка

В то место, где он руку держит, цельтесь!

Первая амазонка

Чтоб сердце, словно лист, стрела пробила
И унесла с собой.

Амазонки (отдельные голоса)

Стреляй!

Ахилл

Оставьте!
Глазами поражаете вы метче.
Бессмертными клянусь, я не шучу
И, чувствуя, что, раненный глубоко,
Мой дух, как и рука, обезоружен,
Склоняюсь к вашим маленьким ногам.

Пятая амазонка (пораженная копьем, которое вылетает из-за сцены)

Благие боги!

(Падает.)

Шестая амазонка (так же)

Горе мне!

(Падает.)

Седьмая амазонка

Диана!

(Падает.)

Первая амазонка

Неистовый!

Мероя (хлопоча вокруг царицы)

Несчастная царица!

Вторая амазонка

Вот как обезоружен он!

Протоя (также хлопоча вокруг царицы)

Ей худо!

Третья амазонка

Он ждет, пока всех дев не перебьют!

Мероя

А воины его все новых косят.
Что делать?

Первая амазонка

Колесницей смять его!

Вторая амазонка

Псов на него спустить!

Третья амазонка

Или засыпать
Его камнями с башен на слонах!

Амазонка из свиты (внезапно оставляя царицу)

Попробую-ка я на нем свой лук!

(Снимает с плеча лук и натягивает его.)

Ахилл (обращаясь то к одной, то к другой амазонке)

Нет, нет, я вам не верю: ложь речей
Ваш серебристый голос обличает.
Ужели ты, с глазами голубыми,
Иль ты, шелковокудрая, хотите
Отдать меня на растерзанье псам?
Я знаю, если бы сюда их свору
Привел ваш необдуманный призыв,
Меня б вы телом собственным прикрыли,
Чтоб защитить мое мужское сердце,
Которое любовью к вам горит.

Первая амазонка

Наглец!

Вторая амазонка

Как он расхвастался кичливо!

Первая амазонка

Он думает, что мы на лесть…

Третья амазонка (многозначительно, к первой)

Отерпа!

Первая амазонка

Смотрите! Первая из наших лучниц!
Круг разомкните, девы! Тише!

Пятая амазонка

Что там?

Четвертая амазонка

Не спрашивай — увидишь.

Восьмая амазонка

Вот стрела!

Амазонка из свиты (кладя стрелу на тетиву)

Ему сейчас прошью я бедра ею.

Ахилл (греку, который стоит подле него с наведенным луком)

Стреляй в нее!

Амазонка из свиты

Бессмертные!

(Падает.)

Первая амазонка

Злодей!

Вторая амазонка

Не он — она сама убита.

Третья амазонка

Боги!
Подходит к грекам подкрепленье вновь!

Явление двенадцатое

С противоположной стороны появляется Диомед с этолийцами; немного спустя, со стороны Ахилла, — Одиссей с войском


Диомед

Вперед, сыны Этолии! За мной!

(Ведет их через мост.)


Протоя

Спаси нас, всеблагая Артемида,
Иначе мы погибли!

(С помощью амазонок опять выносит царицу на авансцену.)


Амазонки (в смятенье)

Мы пропали!
Нас обошли, отрезали! Спасайся,
Кто может! Все бегите! Прочь!

Диомед (Протое)

Сдавайтесь!

Мероя (бегущим амазонкам)

Вы что, сошли с ума? Остановитесь!
Протоя, видишь?

Протоя (не отходя от царицы)

Задержи бегущих
И, если сможешь, нас освободи.

Амазонки рассеиваются. Мероя следует за ними.


Ахилл

Кто видит шлем царицы?

Один из греков

Вон она.

Ахилл

Десятка царств не жаль для Диомеда!

Диомед

Сдавайтесь, говорю я вам!

Протоя

Не ты,
А победитель ею завладеет.
Ее Пелиду я отдам.

Диомед

Тащите
Ее сюда.

Один из этолийцев

Эй, поднимайся!

Ахилл (отталкивая этолийца)

Прочь!
Тот тенью станет, кто царицу тронет.
Она — моя, и вы здесь ни при чем.

Диомед

Ну нет, клянусь кудрями громовержца!
Твоя? Да по какому это праву?

Ахилл

Что хочешь думай, — лишь отдай.

Протоя

Тебя
Я не боюсь — ты так великодушен.

Ахилл (поднимает царицу на руки)

Да, да.

(Диомеду.)

Иди, преследуй амазонок,
А я здесь на минуту задержусь.
Не спорь. Ступай. Не то что Диомеду —
Аиду я ее не уступлю.

(Опускает царицу на землю у подножия дуба.)


Диомед

Пусть так. За мною!

Одиссей (проходя с войском по сцене)

В добрый час, Ахилл!
Прислать тебе четверку?

Ахилл (склонившись над царицей)

Нет, не надо.
Я здесь побуду.

Одиссей

Хорошо. Как хочешь.
Вперед, чтоб не опомнилось бабье!

Одиссей и Диомед с войском уходят, преследуя амазонок.

Явление тринадцатое

Пентесилея, Протоя, Ахилл, свита греков и амазонок.


Ахилл (расстегивая панцирь царицы)

Она мертва?

Протоя

О, лучше б уж закрылись
Ее глаза для света навсегда!
Мне страшно думать, что она очнемся.

Ахилл

Куда ее я ранил?

Протоя

Хоть разбил
Ты ей ударом грудь, царица встала.
Ее сюда мы довели и с нею
Хотели вон на том утесе скрыться,
Но (что тому причиной, я не знаю —
Боль или униженье) не смогла
Она с твоей победой примириться:
Ей ноги отказались вдруг служить,
Бессвязный бред с поблекших губ полился,
И на руки она мне вновь упала.

Ахилл

Ты видишь? Вздрогнула она.

Протоя

О боги!
Ужели ею чаша испита
Еще не вся? Но посмотрите…

Ахилл

Дышит!

Протоя

Пелид, коль состраданья ты не чужд.
Коль есть в тебе хоть слабый проблеск чувства,
Коль ты ее, смятенную, не хочешь
Ни умерщвлять, ни разума лишать,
Не откажи мне в просьбе.

Ахилл

Говори.

Протоя

Уйди! Пускай тебя, о несравненный,
Она, очнувшись, не увидит рядом.
Вели своей дружине удалиться,
И пусть, пока из-за туманных гор
Не встанет солнце, ни один из греков
Не подойдет к ней, не убьет ее,
Сказав: «Ты стала пленницей Ахилла».

Ахилл

Я ненавистен ей?

Протоя

Великодушный,
Не спрашивай! — Когда рука надежды
Вернет царицу радостную к жизни,
Пусть, чтобы в скорбь ее не погрузить,
Не первым ей предстанет победитель.
Немало в женском сердце есть такого,
Что нужно прятать от дневного света.
Пусть позже, раз так суждено, она,
Как пленница, склонится пред тобою,
Но — заклинаю! — этого не требуй,
Покуда не окрепнет дух ее.

Ахилл

Признаюсь, с ней я поступить намерен,
Как с гордым Приамидом поступил.[102]

Протоя

Жестокосердый!

Ахилл

Страшно ль это ей?

Протоя

Нет имени тому, что ты задумал!
Чудовище, ужель ее, чье тело
И юно и прелестно, как ребенок,
Украшенный цветами, ты предашь
Позору, словно труп?..

Ахилл

Ты ей скажи,
Что я ее люблю.

Протоя

Как!

Ахилл

Видит небо,
Люблю, как все мужчины женщин любят:
Стыдливо и желанием томясь,
Невинно и пылая вожделеньем.
Хочу ее назвать своей царицей.

Протоя

Уж не ослышалась ли я, о боги?
Ты хочешь? Ты?

Ахилл

Так можно мне остаться?

Протоя

Дай ноги мне твои облобызать!
Теперь, будь ты не здесь, богоподобный,
А хоть у Геркулесовых Столпов[103],
Тебя сама повсюду б я искала.
Но посмотри: она глаза открыла.

Ахилл

Шевелится.

Протоя

Мужчины, прочь отсюда!
А ты, Пелид, за этим дубом спрячься.

Ахилл

Друзья, ступайте.

Свита Ахилла уходит.


Протоя (Ахиллу, прячущемуся за дубом)

Встань еще подальше
И выходи, молю тебя, не раньше,
Чем зов услышишь мой. Ты обещаешь?
Ведь не понять, что́ на сердце у ней.

Ахилл

Да, обещаю.

Протоя

Наблюдай за нами.

Явление четырнадцатое

Пентесилея, Протоя, Ахилл, свита амазонок.


Протоя

Очнись, сонливица Пентесилея!
В каких просторах светоносных реет
Твой беспокойный дух, как будто стало
Ему постыло в собственном жилище,
Меж тем как счастье, словно юный царь,
Стучится в грудь твою и, удивляясь,
Что милая обитель опустела,
Уже готово повернуть назад
И в небо беглый свой полет направить?
Ужель ты гостя удержать не хочешь?
Встань, припади на грудь Протои.

Пентесилея

Где я?

Протоя

Иль незнаком тебе, сестра, мой голос?
Иль, видя этот мост и эти скалы,
Не узнаешь ты весь цветущий край?
Взгляни на дев, кольцом тебя обставших: О
ни тебя приветствуют, как будто
Стоят у входа в некий лучший мир,
Но ты вздыхаешь? Что с тобой?

Пентесилея

Протоя,
Какой ужасный сон видала я!
И сладко мне до слез, что, пробудясь,
Прижаться я могу усталым сердцем
К твоей груди отзывчивой, сестра!
Мне снилось, что в ожесточенной схватке
Пелид меня пронзил копьем и пала
Я, загремев доспехами, на землю,
Издавшую протяжный гул в ответ.
Покуда я беспомощно лежала,
В испуге разбежалось наше войско,
А он поспешно соскочил с коня,
Приблизился ко мне победным шагом,
Схватил меня, простертую, и поднял
Могучими руками вверх, а я,
Не в силах даже взяться за кинжал,
Ждала, когда меня к нему с глумленьем,
Как пленницу, в палатку повлекут.

Протоя

Нет, нет, царица милая! Глумленье
С его великодушьем несовместно,
И если б даже сон твой странный сбылся,
Верь, ты пережила бы миг блаженный,
Увидев, как во прах перед тобой
Любовь повергнет отпрыска богини.

Пентесилея

Проклятье мне, коль срамом жизнь куплю я!
Проклятье мне, коль стану я женой
Тому, кого мечом не победила!

Протоя

Спокойна будь, царица.

Пентесилея

Что? Спокойна?

Протоя

Иль верная Протоя не с тобою?
Каков бы ни был жребий твой, его
Разделишь ты со мною. Успокойся.

Пентесилея

Как море в тесной бухте между скал,
Была сейчас я, и не возмущало
Волненье безмятежность чувств моих.
Но, словно ветер волны океана,
Меня хлестнул совет: «Спокойна будь!»
Зачем мне быть спокойной? Что случилось?
Вы так глядите, — небо мне свидетель! —
Как будто, стоя за моей спиною,
Мне страшное чудовище грозит.
Но это только сон. Он был и минул.
Да или нет? Ты слышишь? Отвечай!
А где Мероя, Мегарида?

(Озирается и замечает Ахилла.)

Горе!
Вот и само чудовище стоит!
Но я теперь не скована…

(Выхватывает кинжал.)


Протоя

Опомнись!

Пентесилея

Негодная, ты смеешь мне мешать?

Протоя

Ахилл, спаси ее!

Пентесилея

С ума сошла ты!
Мое чело во прах ногой он втопчет.

Протоя

Ногою? Он? Безумица!

Пентесилея

Уйди!

Протоя

Да посмотри же на него, бедняжка!
Он без оружья за тобой стоит.

Пентесилея

Как!

Протоя

Знай, готов он, если ты захочешь,
Себя венком украсить.

Пентесилея

Быть не может!

Протоя

Ахилл, она не верит. Сам скажи!

Пентесилея

Он — пленник мой?

Протоя

А как же? Разве нет?

Ахилл (выходя из-за дуба)

Во всем, царица, и готов до смерти
В оковах этих взоров пребывать.

Пентесилея закрывает лицо руками.


Протоя

Вот видишь, сам он это подтверждает.
В бою не только ты — он тоже рухнул
И был, пока ты замертво лежала,
Обезоружен. Так ведь?

Ахилл

Да, конечно,
И приведен сюда к ее ногам.

(Преклоняет перед нею колени.)


Пентесилея (помолчав)

Тогда привет тебе, моя отрада,
Бог юный, чистый и розовощекий!
Гони по телу, сердце, кровь мою, —
Она, прихода гостя ожидая,
В груди давно без дела застоялась.
Проснитесь, силы юности моей,
По жилам растекитесь с ликованьем,
Как вестники крылатые веселья,
И пусть, алея, словно стяг багряный,
Мои ланиты гордо возвещают:
«Отныне юный сын богини — мой!»

(Встает.)


Протоя

Умерь свое волнение, царица!

Пентесилея (выходя вперед)

Сюда, покрытые в сраженье пылью,
Победою увенчанные девы!
С собой ведите, дочери Арея,
Аргивян юных, взятых вами в плен!
Кошницы роз сюда несите, дети:
Венков немало нынче нужно нам.
Приказываю вам: в поля идите
И там дыханьем отогрейте розы,
Раз опоздала их весна взрастить.
За дело, жрицы всеблагой Дианы!
Как светлые ворота рая, двери
Ее благоухающего храма
Передо мной спешите распахнуть!
На алтаре священном заколите
Тучнейшего быка железом острым,
Чтоб туша круторогая все зданье
Падением безмолвным потрясла.
Служительницы храмовые, где вы?
Персидские душистые масла
Нагрейте на угле и с плит тяжелых
Проворно смойте жертвенную кровь.
Свои одежды легкие наденьте,
Вина налейте в золотые чаши,
В кимвалы гряньте, затрубите в трубы,
И пусть ваш хор, восторженный и стройный,
Повергнет в трепет прочный свод небес!
Протоя, помоги мне в ликованье,
Сестра, подруга, подскажи, придумай,
Как мне торжественней, чем на Олимпе,
Отпраздновать вступленье в брак святой
Моих невест войнолюбивых, свадьбу
Сынов Инаха с дочерьми Арея![104]
Мероя, где ты? Где ты, Мегарида?

Протоя (подавляя волнение)

Равно вредны тебе и скорбь и радость,
Тебя равно сводящие с ума.
Когда вот так, переходя все грани,
Мечта тебя уносит в Фемискиру,
Мне хочется сказать тебе то слово,
Которое тебе подрежет крылья.
Обманутая, посмотри вокруг!
Где ты сейчас? Где жрицы? Мегарида?
Астерия? Мероя? Твой народ?

Пентесилея (припадая к груди Протои)

Протоя, пусть хоть на одно мгновенье,
Как в реку запыленное дитя,
В поток веселья сердце окунется,
Чтоб каждое касание волны
С моей груди смывало пятна срама.
Исчезли мерзостные Эвмениды[105],
Я чувствую, что где-то рядом боги,
И жажду в их согласный хор вступить.
Мой дух окреп, для смерти я созрела,
Но прежде знать хочу: ты мне простила?

Протоя

Владычица моя!

Пентесилея

Я знаю, знаю:
Все лучшее, что есть во мне, — твое.
Считают, что несчастье возвышает,
Но этому не верю я, родная.
Оно меня ожесточало только
И вынуждало на богов и смертных
С необъяснимой страстью восставать.
Мне каждое лицо, коль скоро счастьем
Оно светилось, было ненавистно.
Казалось мне: когда дитя играет,
Оно смеется над моею болью.
А ныне всех вокруг хочу я видеть
В довольстве и веселье. Ах, подруга,
Героем можно и в страданье стать,
Но с богом только радость нас равняет.
Теперь быстрей за дело! Пусть немедля
Готовится в поход обратный войско.
Чуть лошади и люди отдохнут,
Мы выступаем с пленниками вместе,
К полям отчизны нашей путь держа.
Где Ликаон?

Протоя

Кто?

Пентесилея (с нежным упреком)

Ты ль его не знаешь?
Герой-аркадец, юноша, который
Тобой в бою захвачен. Где же он?

Протоя (смущенно)

Еще содержат, как и прочих пленных,
Его в лесу. Со мною он, царица,
Увидится не раньше, чем в отчизну
Вернемся мы. Такой у нас закон.

Пентесилея

Позвать его! Как! Он еще в лесу,
Хоть должен быть у ног моей Протои?
Прошу, родная, позови его,
Иначе ты, как заморозок в мае,
Мешать мне будешь радоваться жизни.

Протоя (в сторону)

Несчастная! — Идите же скорей,
Исполните приказ царицы вашей.

(Кивает одной из амазонок, та уходит.)


Пентесилея

А где же собирательницы роз?

(Замечает розы, рассыпанные по земле.)

Смотри, благоуханные какие
И как их много!

(Проводит рукою по лбу.)

Ах, мой сон дурной!

(Протое.)

Ты не видала здесь верховной жрицы
Дианы?

Протоя

Я? Нет, нет, моя царица.

Пентесилея

Тогда откуда розы тут?

Протоя (торопливо)

Смотри!
Те девушки, что их в полях сбирали,
Оставили нам целую кошницу.
Вот повезло! Позволь, я подберу
Душистые цветы и для Пелида
Сплету из них убор венчальный. Хочешь?

(Садится под дубом.)


Пентесилея

Как тронула ты, милая, меня!
Да, да, хочу. А я для Ликаона
Совью из тех вон пышных роз венок.

(Также подбирает розы и садится рядом с Протоей.)

Пусть музыка играет. Я волнуюсь.
Меня утешьте, девы, сладким пеньем.

Девушка (из свиты)

Что спеть нам лучше?

Вторая девушка

Песнь победы?

Пентесилея

Гимн.

Девушки (отдельные голоса)

Обманутая! — Что ж, споем. — Играйте.

Хор девушек (в сопровождении музыки)

Арей бежит!
Смотрите, в Орк спешит, дымясь,
Его белоснежная четверка.
Раскрыли ужасные Эвмениды
Ворота и снова закрыли их.

Одна из девушек

Гимен, что медлишь?
Зажги свой факел, и пусть он светит![106]
Гимен, что медлишь?

Хор

Арей бежит! (и т. д.)

Ахилл (подойдя во время пения к Протое, вполголоса)

Я знать хочу, чем кончится все это.

Протоя

Великодушный, наберись терпенья
Еще хоть на минуту, — и увидишь.

Пентесилея и Протоя, сплетя венки, обмениваются ими, обнимаются и рассматривают их. Музыка смолкает. Возвращается амазонка.


Пентесилея

Исполнила?

Амазонка

Перед тобою вскоре
Предстанет царь аркадский Ликаон.

Явление пятнадцатое

Пентесилея, Протоя, Ахилл, амазонки.


Пентесилея

Приди, прекрасный отпрыск Нереиды,
Приди, склонись к моим ногам. Вот так!
Будь посмелей. Иль ты меня боишься?
Иль ненавидишь ту, кем был повержен?
Скажи, боишься ты меня иль нет?

Ахилл (у ее ног)

Как розы — солнечных лучей.

Пентесилея

Отрадный
Ответ! Тебе я солнце заменю.
Владычица Диана, он же ранен!

Ахилл

Пустое! Лишь рука слегка задета.

Пентесилея

Пелид, я заклинаю, не считай,
Что жизнь я у тебя отнять хотела.
Конечно, ты сражен моим копьем,
Но верь, когда ты в пыль повергся, зависть
Я к ней, тебя принявшей, испытала.

Ахилл

Не говори об этом, если любишь.
Уж заживает рана.

Пентесилея

Ты прощаешь?

Ахилл

От всей души.

Пентесилея

Тогда мне расскажи,
Как удается ввергнуть льва в оковы
Любви — крылатому ребенку?

Ахилл

Гладит
Она его, наверное, по гриве
И этим укрощает.

Пентесилея

Вот и ты
Теперь в неволе, словно юный голубь,
Который пойман девушкой в силки,
А чувство, мной владеющее, это —
Рука, которой глажу я тебя.

(Увивает его цветами.)


Ахилл

Но кто же ты, волшебница?

Пентесилея

Умолкни.
Не спрашивай. Ты скоро все узнаешь.
Сейчас я легкой розовой гирляндой
Увью тебе чело; затем вкруг шеи,
Плеч, рук и ног и вновь вокруг чела
Ее я пропущу. Ты что вздыхаешь?

Ахилл

Я пью благоуханье уст твоих.

Пентесилея (отстраняясь)

Нет, не они благоухают — розы.
Нет!

Ахилл

Вот я и хотел к кусту прильнуть.

Пентесилея

Дай им сперва созреть — сорвешь их после.

(Возлагает еще один венок на голову Ахиллу и отпускает его.)

Вот так! — Взгляни, прошу тебя, Протоя,
Как оттенен его грозовый лик
Неяркими тонами роз пурпурных!
Клянусь, что даже юный день, подруга,
Когда его низводят Оры[107] с гор
И под его стопой блестят алмазы,
Ни чище, ни прекрасней быть не может.
А как глаза сверкают у него!
Его таким вот видя, я не верю,
Что это вправду он.

Протоя

Кто он?

Пентесилея

Пелид.
Скажи, да ты ли под стенами Трои
Сразил сильнейшего из Приамидов[108]?
Ужели ты вот этими руками
Пронзил ему, бегущему, стопу
И протащил его за колесницей
Вкруг города? Скажи! Но что с тобой?

Ахилл

Да, я.

Пентесилея

Ты? Так ли?

Протоя

Это он, царица:
Нельзя его приметы перепутать.

Пентесилея

Что за приметы?

Протоя

То вооруженье,
Которое Фетида, мать-богиня,
Достала у Гефеста для него.[109]

Пентесилея

Тогда, неукротимый, поцелуем
Позволь приветствовать тебя. Ты — мой!
О юный Марс, тобою я владею!
Коль спросят, чей ты, назови меня.

Ахилл

Но кто ты, непостижное виденье,
Ко мне из светоносного эфира
Сошедшее?[110] Могу ль тебя назвать я,
Когда моя смятенная душа
Сама не знает, кто владеет ею?

Пентесилея

Пускай она мне даст такое имя,
Чтоб в ней оно мой образ вызывало.
Хоть ты получишь перстень золотой,
Который будет для тебя защитой
И пропуском ко мне в любое время, —
Теряют перстень, забывают имя.
Утратив перстень, имя позабыв,
Сумеешь ли с закрытыми глазами
Ты в памяти мой образ воскресить?

Ахилл

Он будет в ней запечатлен прочнее,
Чем на алмазе.

Пентесилея

Знай, что я — царица
От Марса род ведущих амазонок.
Я рождена Отрерою великой,
Меня Пентесилеей нарекли.

Ахилл

Пентесилеей?

Пентесилея

Да.

Ахилл

И умирая,
Я буду повторять: Пентесилея!

Пентесилея

Тебе свободу я дарю — ты волен
Один меж дев по лагерю бродить.
Я прикую тебя к себе не цепью —
Оковами иными, что на сердце
Ложатся легче роз, но крепче меди.
Когда ж сомкнутся навсегда их звенья,
В горниле чувств запаянные так,
Что не порвут ни случай их, ни годы,
Ко мне, мой юный друг, ты возвратишься
И я, блюдя обычай, позабочусь
Исполнить все желания твои.
Скажи, ведь ты вернешься?

Ахилл

Да, как кони,
Бегущие домой на запах стойла.

Пентесилея

Ну что ж, тебе я верю. В Фемискиру
Обратно нынче выступаем мы.
Ты из моих коней возьмешь любого,
В шатрах пурпурных будешь ночевать,
И хватит у меня рабов покорных,
Чтоб воле царственной твоей служить.
Но так как я — ты это понимаешь —
В походе не свободна от забот,
Ты с остальными пленными побудешь,
Покуда в Фемискире, сын Фетиды,
Твоей не стану безраздельно я.

Ахилл

Пусть будет так.

Пентесилея (Протое)

Что ж ты не признаешься,
Где спрятан твой аркадец?

Протоя

Госпожа…

Пентесилея

Хочу, чтоб на моих глазах, Протоя,
Его ты увенчала.

Протоя

Он придет.
Венок ему плела ты не напрасно.

Пентесилея (вставая)

Меня зовут дела. Идти должна я.

Ахилл

Как! Ты уходишь?

Пентесилея

Дай мне встать, мой друг.

Ахилл

Любимая, ужель меня оставишь
Ты, прежде чем найдет чудесный выход
Мне грудь переполняющее чувство?

Пентесилея

До встречи в Фемискире, друг.

Ахилл

Останься.

Пентесилея

Друг, подожди прибытья в Фемискиру.
Пусти меня.

Протоя (испуганно удерживая ее)

Владычица, куда ты?

Пентесилея (высокомерно)

Клянусь Коцитом[111], странен твой вопрос!
Иду к войскам, к Мерое, к Мегариде.
Где ждут дела, там не до болтовни.

Протоя

Преследуют войска бегущих греков.
Мероя там. Пусть бой она закончит,
А ты здесь отдохни. Как только девы
Противника прогонят за Скамандр,
К тебе с победой войско возвратится.

Пентесилея (в раздумье)

Сюда? Ко мне, на это поле? Так ли?

Протоя

Так, — я тебе ручаюсь в том.

Пентесилея (Ахиллу)

Будь краток.

Ахилл

Скажи, зачем, загадочная дева,
Ты в спор наш с Приамидами вмешалась,
Под Троей с войском появившись вдруг,
Как с облаков сошедшая Афина?
Чем объяснить тот гнев непостижимый,
С которым ты, закованная в медь,
Как фурия, ударила на греков,
Хотя тебе довольно было б им
Предстать в своей красе, чтобы увидеть
Перед собой во прахе всех мужчин?

Пентесилея

Ах, сын богини, для меня запретно
Сладчайшее искусство женских чар!
Не смею я, как греческие девы,
На празднествах, когда в веселых играх
Соперничают юноши Эллады,
Возлюбленного высмотреть себе;
Не смею я его, цветком играя
Или потупив скромно взор, увлечь;
Не смею на заре в гранатной роще,
Звенящей от напевов соловьиных,
К нему прижаться и сказать: «Твоя!»
Нет, юный мой избранник должен мною
Быть найден на кровавом поле битвы
И привлечен рукою, в медь одетой,
На эту грудь, что нежности полна.

Ахилл

Откуда же идет столь непонятный,
Неженственный — прости меня! — закон,
Как людям, так и естеству противный?

Пентесилея

От праисточника всего святого —
От вечности, горы, на чью вершину
Никто не восходил, затем что небо
Ее закрыло облачным дыханьем.
Праматерями нам закон наш дан,
И мы ему покорны, сын Фетиды,
Как ты заветам праотцев своих.

Ахилл

Не понял. Объясни.
Пентесилея
Изволь. Вот слушай.
В стране, подвластной ныне амазонкам,
Жил встарь народ богопослушных скифов,
Свободных и воинственных, как все
Земные племена в тот век далекий.
Своими с незапамятных времен
Считал он земли тучного Кавказа,
Однако эфиопский царь Вексор
Пришел к подножью наших гор и скифов,
Его с оружьем встретивших, разбил,
В долины их проник и, острой сталью
Уничтожая мальчиков и старцев,
Род наших предков стер с лица земли.
В дома их победители вселились,
Свою утробу алчно насыщая
Дарами плодоносной их земли,
И с беспримерным варварским бесстыдством
Их женщин стали принуждать к любви,
Влача на ложе похоти и срама
Жен прямо от могилы их мужей.

Ахилл

Да, страшные события, царица,
Начало положили царству женщин.

Пентесилея

Но рано или поздно человек
С плеч сбрасывает груз невыносимый.
Терпеть не станет свыше меры он.
В храм Марса ночью женщины сходились
И о ступени бились головой,
Мольбы о мщенье втайне воссылая.
В постелях опозоренных они
Припрятывали острые кинжалы,
Откованные ими в очагах
Из игл, колец, браслетов и застежек,
И ждали только бракосочетанья
Вексора с их царицей Танаисой,
Чтобы гостей клинком облобызать.
В день свадебного торжества царица
Сама пронзила сердце жениху,
Не с эфиопом в брак вступив, а с Марсом,
И насмерть жены в ту же ночь все племя
Насильников клинками заласкали.

Ахилл

Да, женщины способны на такое.

Пентесилея

И, на совет сойдясь, народ решил,
Что женщинам, свершившим этот подвиг,
Быть подобает вольными, как ветер,
И власти пола сильного не знать.
Они свое устроят государство,
Где больше не раздастся никогда
Мужское повелительное слово,
Где учредят они свои законы,
Где будут сами охранять себя
И где царицей станет Танаиса.
Мужчина, увидавший царство их,
Свои глаза сомкнет навеки тут же;
А если у кого родится мальчик,
Зачатый от насильника, он будет
Вслед дикому отцу отправлен в Орк.
Затем народ нахлынул в храм Арея,
Чтобы венчать на царство Танаису,
Блюстительницу нового закона.
В торжественный тот миг, когда она
Всходила на алтарные ступени,
Чтоб золотой огромный царский лук,
Эмблему власти скифских государей,
Из рук верховной жрицы воспринять,
Разнесся вдруг но храму чей-то голос:
«Такое государство только смех
В мужчинах будет вызывать и рухнет
При нервом же нашествии соседей:
Ведь руки женщин немощны, свободе
Движений их мешает полногрудость,
И лук им, как мужчинам, не напрячь».
Царица взором обвела толпу,
Внимавшую смущенно этой речи,
И, видя, что народ заколебался,
Грудь правую себе оторвала
И стала женщин, лук напрячь способных,
Кропить своею кровью, но упала
Без чувств. Отсюда и произошло
Названье «амазонок», иль «безгрудых».
Затем венец надели на нее.

Ахилл

Клянусь, такой, как ей, груди не надо:
Она мужчин и так бы покорила.
Я преклоняюсь всей душой пред ней.

Пентесилея

Народ молчаньем встретил этот подвиг.
Лишь лук нарушил звоном тишину,
Из рук смертельно-бледной, неподвижной
Верховной жрицы Артемиды выпав.
Огромный, золотой, державный, гулкий,
Как колокол, ударился он трижды
О мраморную лестницу и лег,
Безмолвный, словно смерть, к ногам царицы.

Ахилл

Никто, надеюсь, в царстве женщин больше
Не подражает ей?

Пентесилея

Конечно, нет.
Не каждая легко идет на это.

Ахилл (изумленно)

Но все ж идет? Не может быть!

Пентесилея

О чем ты?

Ахилл

Так, значит, сказка страшная правдива
И каждая из тут стоящих дев,
Которыми ваш пол гордиться может,
Перед которыми влюбленный должен
Склонять колени, как пред алтарем,
Ограблена чудовищно, безбожно?..

Пентесилея

Как! Ты не знал об этом?

Ахилл (прижимаясь лицом к ее груди)

О царица!
Вместилище чистейших юных чувств
Из дикости нелепой…

Пентесилея

Успокойся!
Они нашли прибежище себе
Здесь, слева, ближе к сердцу,[112] и, надеюсь,
Все полностью ты их во мне найдешь.

Ахилл

Клянусь, что предрассветный сон — и тот
Правдоподобней, чем мгновенье это.
Но продолжай…

Пентесилея

Что?

Ахилл

Кончи свой рассказ.
Как это царство сверхнадменных женщин,
Возникшее без помощи мужчин,
Без помощи их может продолжаться?
Иль камни вам свои Девкалион
От времени до времени бросает?[113]

Пентесилея

Когда, произведя подсчет годичный,
Царица то, что смертью взято в царстве,
Решает возместить, она сзывает
Прекраснейших…

(Останавливается и смотрит на Ахилла.)

Чему ты улыбнулся?

Ахилл

Кто? Я?

Пентесилея

Да. Так мне показалось, милый.

Ахилл

Твоей красе. Прости за невниманье:
Я думал, не с луны ли ты спустилась.

Пентесилея (помолчав)

Когда, произведя подсчет годичный,
Царица то, что смертью взято в царстве,
Решает возместить, она сзывает
Прекраснейших из дев своей страны
И в фемискирском храме Артемиды
Богиню молит, чтобы та их лоно
Благословила семенем Арея.
День этот отмечают тихо, скромно
И праздником цветущих дев зовут.
Затем мы ждем, когда снега растают
И поцелует грудь земли апрель.
Тогда святая жрица Артемиды
В храм Марса отправляется и к богу
Возносит, перед алтарем простершись,
Мольбу мудрейших матерей народа.
Бог, если им он пожелает внять, —
Затем что он отказывает часто
И на горах не растопляет снег, —
Указывает нам устами жрицы,
Какой народ, отважный и прекрасный,
Ему в замену избран им для нас.
Узнав названье племени и края,
Все бурно предаются ликованью.
Вручают матери оружье девам.
Невестами Арея нареченным.
Подруги им несут кинжалы, стрелы
И радостно им помогают тело
В металл наряда брачного облечь.
В веселый день похода, возвещенный
Негромким зовом труб, садятся девы,
Шепчась между собою, на коней
И от дорог вдали, ночами, тихо,
Как будто в войлок завернув копыта,
В назначенную им страну спешат.
Когда она достигнута, дается
Двухдневный отдых людям и животным,
А после, словно огненная буря,
Врываемся мы с ходу в лес мужчин,
Срубаем самых зрелых и увозим,
Как желуди, опавшие с дубов,
Их в нашу отдаленную отчизну.
Там, в храме Артемиды, мы их чтим
Святыми торжествами, о которых
Я знаю лишь, что это — праздник роз,
И всем, за исключением невест,
Под страхом смерти вход туда заказан,
Покуда не взойдет посев цветущий.
Затем, по-царски пленных одарив,
Их отсылаем в праздник материнства
На пышных колесницах мы домой.
Но этот день весельем не отмечен,
Сын Нереиды. Многим слез он стоит,
И многие сердца, скорбя глубоко,
Не знают, нужно ли на каждом слове
Хвалою Танаису поминать.
О чем мечтаешь ты?

Ахилл

Я?

Пентесилея

Да.

Ахилл (рассеянно)

О большем,
Чем выразить словами я могу.
Любимая, ужель отослан буду
Тобой и я?

Пентесилея

Не спрашивай. Не знаю.

Ахилл

Как странно!

(Задумывается.)

Объясни еще одно.

Пентесилея

Охотно, милый.

Ахилл

Почему решила
Преследовать ты именно меня?
Иль обо мне ты знала?

Пентесилея

Без сомненья.

Ахилл

Откуда?

Пентесилея

А не будешь ты смеяться?

Ахилл (улыбаясь)

Отвечу, как и ты: не знаю.

Пентесилея

Слушай.
Я все скажу. — Веселый праздник роз
Я в двадцать третий раз уже с рожденья
Встречала, по всегда издалека
Внимая крикам радости в дубраве
Вблизи святого храма. Лишь когда
Прощалась с жизнью мать моя Отрера,
Арей меня невестою избрал,
Затем что по желанью своему
Царевна рода моего не может
Прийти на этот праздник дев цветущих,
А ждет, пока ее возжаждет бог
И призовет к себе устами жрицы.
Я с умиравшей матерью сидела,
Когда служительницы Артемиды
Пришли, чтоб возвестить мне волю Марса —
Идти под Трою и его оттуда,
Увенчанного, привести с собой.
Как видно, богу не нашлось замены,
Которая была б желанней девам,
Чем эллины, сражавшиеся там.
Повсюду воцарилось ликованье,
Раздались песни о деиньях славных —
О яблоке Париса, похищенье
Елены и Атридах-флотоводцах,
О Брисеиде, споре меж царями,
Пожаре кораблей, судьбе Патрокла,
О погребальных торжествах и мести,
Которыми почтил ты память друга,[114]
И об иных событьях этих лет.
Но, жгучими слезами обливаясь,
Рассеянно внимала я вестям,
Мне принесенным в смертный час Отреры.
Я к ней взывала: «Мать моя, позволь
С тобою мне остаться и проститься,
А этим женщинам вели уйти».
Но мать моя достойная, которой
Давно меня в поход послать хотелось,
Чтоб трон, прямой наследницы лишенный,
Не мог добычей честолюбья стать,
Ответила: «Иди, мое дитя,
Тебя зовет Арей. Венчай Пелида
И будь счастливой матерью, как я»,
И, руку нежно мне пожав, скончалась.

Протоя

Тебе Отрера имя назвала?

Пентесилея

Да, назвала, и порицать за это
Кто станет мать, что верит в дочь свою?

Ахилл

Как! Ваш закон и это воспрещает?

Пентесилея

Хоть дочери Арея и невместно
Противника искать, а надлежит
Избрать того, кого ей бог укажет,
В бою ей подобает устремляться
К сильнейшим из врагов. Ведь так, Протоя?

Протоя

Да, так.

Ахилл

Но дальше…
Пентесилея
Целый долгий месяц
Проплакала я горько над могилой
Усопшей и к короне, сиротливо
Лежавшей близ меня, не прикасалась,
Пока настойчивый призыв народа,
Который жаждал выступить в поход
И вкруг дворца толпился в нетерпенье,
Меня на трон не вынудил воссесть.
Вошла я, раздираемая скорбью,
В храм Марса, где дала мне жрица лук,
Державы амазонок звонкий символ,
И показалось мне, что мать со мною
И что наисвященнейший мой долг —
Ее последнюю исполнить волю.
Тогда я, саркофаг ее осыпав
Душистыми цветами, повела
Рать амазонок к городу дарданцев,
Скорей желанью матери моей,
Чем зову бога Марса повинуясь.

Ахилл

Печаль недолго сковывала силу,
Которая кипит в твоей груди.

Пентесилея

Я мать любила…

Ахилл

Дальше…

Пентесилея

Так безмерно,
Что, подойдя к Скамандру и услышав,
Как те долины, где скакал мой конь,
Раскатам битвы из-за Трои вторят,
Забыла я о скорби и душою
В привольный мир сражений унеслась.
Я думала: «Пусть даже повторятся
Передо мной великие мгновенья
Истории, пусть даже сонм героев,
Которых славим мы в высоких песнях,
Сойдет ко мне с небес, но и меж них
Никто венка из роз не стоит больше,
Чем тот, кого мне указала мать, —
Неистовый, любимый, страшный, милый,
Во прах втоптавший Гектора Пелид,
Всегдашняя мечта моя дневная,
Всегдашний сон мой но ночам!» Весь мир
Казался мне одним ковром узорным,
И каждый из его стежков искусных
Являл один из подвигов твоих,
И, как на белом шелке алой нитью,
Был каждый вышит в сердце у меня.
Я видела, как под стенами Трои
Ты Приамида на бегу сражаешь;
Как поле ты, победой распаленный,
Оглядываешь, а чело врага,
Кровоточа, влачится по каменьям;
Как в твой шатер Приам с мольбою входит, —
И слезы проливала я при мысли,
Что даже у тебя, неумолимый,
В груди, как мрамор твердой, чувство есть.

Ахилл

Любимая!

Пентесилея

А что со мною было,
Когда тебя я увидала, друг,
Когда ты мне на берегу Скамандра
Среди героев своего народа,
Как солнце между звезд ночных, предстал!
Мне показалось, что с высот Олимпа
Сам бог войны Арей на колеснице,
Влекомой снежно-белыми конями,
Встречать невесту низошел, гремя.
Я вслед тебе смотрела долго-долго,
Почти ослепнув, словно странник ночью,
Когда при вспышке молнии ворота
Элисия пред чьею-то душой
Раскроются и с громом вновь сомкнутся.
Мгновенно угадала я, Пелид,
Какое чувство в грудь мою проникло.
Любовь меня настигла. Я решила,
Что мне одно из двух теперь осталось —
Иль победить тебя, иль умереть.
И вот тобой владею я, любимый.
Куда ты смотришь?

Вдали слышен звон оружия.


Протоя (тихо)

Я прошу тебя,
Открой ей все немедля, сын богини.

Пентесилея (вскакивая)

В бой, девы! Греки близко.

Ахилл (удерживая ее)

Успокойся.
То пленники шумят, моя царица.

Пентесилея

Как! Пленники?

Протоя (тихо, Ахиллу)

Нет, это Одиссей.
Клянусь я Стиксом, он тесним Мероей.

Ахилл (в сторону)

Чтоб им окаменеть!

Пентесилея

Что происходит?

Ахилл (с напускной веселостью)

Ты полубога мне должна родить,
Чтоб Прометей, воспрянув с ложа казни,
Народам возвестил: «Вот человек,
Каким его хотелось мне увидеть!»
Но знай, не я с тобою в Фемискиру,
А ты со мной отправишься во Фтию.
Когда народ мой кончит воевать,
Я увезу тебя туда, ликуя,
И возведу на трон отцов моих.

Шум за сценой продолжается.


Пентесилея

Что? Объясни. Не понимаю…

Амазонки (встревоженно)

Боги!

Протоя

Ты, богоравный, хочешь?..

Пентесилея

Что случилось?

Ахилл

Царица, не случилось ничего.
Не бойся. Просто наступило время
Открыть тебе, что суждено богами.
Да, покорясь любви, я стал твоим
И уз ее не отряхну вовеки,
Но счастьем бранным ты мне отдана,
Затем что в схватке был не я повержен,
А ты упала в пыль к моим ногам.

Пентесилея (взрываясь)

Чудовище!

Ахилл

Любимая, не надо!
Сам Зевс того, что было, не изменит.
Гнев подави и твердо, как скала,
Встреть вестника, который к нам подходит.
Он, кажется, несет дурную весть,
Но не тебе, а мне, как понимаешь.
Навек твой жребий предрешен отныне:
Ты — пленница моя, и охранять
Тебя я буду бдительней, чем Цербер.

Пентесилея

Я у тебя в плену?

Протоя

Да, госпожа.

Пентесилея (заламывая руки)

О силы неба, где вы? Заступитесь!

Явление шестнадцатое

Те же. Входит военачальник, за ним свита Ахилла, несущая его доспехи.


Ахилл

С чем ты пришел?

Военачальник

Пелид, спеши отсюда!
Переменилось боевое счастье
И амазонок вновь ведет к победе.
Сюда летят стремительно они,
Бросая бранный клич: «Пентесилея!»

Ахилл (вскакивая и срывая с себя венки)

Подать доспехи! Где моя четверка?
Я всех их колесницей растопчу!

Пентесилея (у нее дрожат губы)

Взгляните, как он страшен! Он ли это.

Ахилл (дико)

Они далеко?

Военачальник

Нет, уже в долину
Их полумесяц золотой[115] вкатился.

Ахилл (вооружаясь)

Царицу увести.

Один из греков

Куда?

Ахилл

В наш лагерь.
Я сразу вслед за вами буду там.

Грек (Пентесилее)

Вставай.

Протоя

Царица!

Пентесилея (исступленно)

Почему, Кронид,
Ты молнию в меня еще не бросил?

Явление семнадцатое

Те же. Одиссей и Диомед с войском.


Диомед (проходя по сцене)

Герой долопский, прочь! Беги отсюда!
Единственный еще открытый путь
Тебе вот-вот отрежут амазонки.
Не медли.

(Уходит.)

Одиссей

Греки, увести царицу!

Ахилл (военачальнику)

Прошу тебя, Алексий, помоги ей.

Грек (военачальнику)

Она нейдет.

Ахилл (грекам, помогающим ему вооружаться)

Живей мой щит! Копье!

(К сопротивляющейся царице.)

Пентесилея!

Пентесилея

Неужели, милый,
Ты не пойдешь со мною в Фемискиру,
Ты не пойдешь со мной в тот храм, который
В дубраве дальней виден? Сын богини,
Приди — еще не все сказала я.

Ахилл (теперь уже в полном вооружении, подходит и протягивает ей руку)

Ждет Фтия[116] нас.

Пентесилея

Не Фтия — Фемискира!
Друг, заклинаю, едем в Фемискиру,
Где храм Дианы меж дубов стоит.
Будь Фтия даже краем душ блаженных,
Нам лишь одна дорога — в Фемискиру,
Где храм Дианы над дубами встал.

Ахилл (поднимая ее)

Любимая, прости и покорись.
Во Фтии я такой же храм построю.

Явление восемнадцатое

Те же. Мероя и Астерия с войском амазонок.


Мероя

Убить его!

Ахилл (выпускает царицу и оборачивается)

Да вы быстрее бури!

Амазонки (бросаясь между Пентесилеей и Ахиллом)

Спасай царицу!

Ахилл

Прочь, клянусь десницей!

(Хочет увести царицу.)


Пентесилея (тащит его к себе)

Иди со мной, иди!

Амазонки натягивают луки.


Одиссей

Беги, безумный!
Сейчас не до упрямства. Все за мной!

(Увлекает Ахилла за собой.)

Все уходят.

Явление девятнадцатое

Те же, без греков. Верховная жрица Дианы с младшими

жрицами.


Амазонки

Победа! Слава! Спасена царица!

Пентесилея (помолчав)

Проклятье вам, постыдная победа,
И языки, хвалящие ее,
И воздух, разносящий восхваленья!
Да разве в плен путем обманным взял
Меня любимец счастья боевого?
Наверно, люди в распрях меж собой
Привыкли подражать волкам и тиграм,
Раз между них ведется так, что пленник,
Который ввергнуть в узы дал себя,
Уйти от победителя дерзает.
Пелид!

Амазонки

О боги, слышите ль вы это?

Мероя

Достойнейшая жрица Артемиды,
Прошу, приблизься.

Астерия

Нас клянет царица
За то, что мы спасли ее от рабства.

Верховная жрица (выступая из толпы смятенных женщин)

Царица, я не скрою от тебя,
Что ты своею нечестивой речью
Безумный день достойно завершила.
Как! Ты не только выбрала себе
Врага в бою сама, презрев обычай;
Не только в пыль поверглась перед ним,
Кого должна была сразить; не только
Его за это розами венчаешь, —
Но и клянешь народ свой верный, снявший
С тебя оковы, и зовешь обратно
Того, кем ты в бою побеждена.
Ну что ж, великий отпрыск Танаисы,
Прошу прощенья за поспешность нашу —
Она была ошибкою, не больше,
Хотя и жаль мне крови пролитой,
Хотя я и желала б наших пленных,
Из-за тебя утраченных, вернуть.
Скажу тебе от имени народа:
Направь шаги, куда тебе угодно;
Одежды разметав, гонись за тем,
Кто вверг тебя в оковы, и вторично
Дай их обрывки на себя надеть.
Ведь так велит закон войны священный!
Но милость окажи и нам, царица:
Позволь твоим войскам войну закончить
И в Фемискиру возвратиться вновь,
Чтоб не пришлось хоть нам, по крайней мере,
Держа, как ты, в руках венок победный,
Молить бегущих греков задержаться,
Просить их пасть во прах у наших ног.

Пауза.


Пентесилея (шатаясь)

Протоя!

Протоя

Госпожа!

Пентесилея

Со мной останься.

Протоя

С тобою — хоть на смерть. Ты что дрожишь?

Пентесилея

Так, ничего. С собой сейчас я справлюсь.

Протоя

В великом горе будь сама великой.

Пентесилея

Их отняли у нас?

Протоя

Кого, царица?

Пентесилея

Тех юношей, что взяты нами в плен.
И я тому виною?

Протоя

Успокойся.
В другой войне ты нам вернешь их вновь.

Пентесилея (поникая к ней на грудь)

Нет, никогда!

Протоя

Царица!

Пентесилея

Никогда!
Хочу от всех я скрыться в вечном мраке.

Явление двадцатое

Те же. Входит вестник.


Мероя

К тебе, царица, вестник.

Астерия

Что он хочет?

Пентесилея (подавляя радостный порыв)

Он от Пелида! Ах, что я услышу?
Пусть он уйдет, Протоя.

Протоя

С чем ты прибыл?

Вестник

Царица, шлет меня к тебе Ахилл,
Сын камышом венчанной Нереиды,
И вот что знать дает через меня:
Раз ты желаешь, чтобы он как пленник,
Отправился с тобой в твой край родимый,
А он, со стороны своей, желает
Взять в плен и увести с собой тебя,
То на смертельное единоборство
В последний раз тебя зовет он в поле,
Чтоб меч, стальной язык судьбы, решил
Перед лицом всеправедных бессмертных
И по святому приговору их,
Кто — ты иль он, Пелид, — из вас достоин
Противника к ногам своим повергнуть.
Согласна ль ты на это испытанье?

Пентесилея (побледнев на мгновение)

Пусть молния спалит тебе язык,
Болтун проклятый, если не умолкнешь!
Приятней было б слышать мне, как глыба
По камням бесконечно громыхает,
Свергаясь в пропасть со скалистых круч.

(Протое.)

Мне слово в слово повтори посланье.

Протоя (дрожа)

Я поняла, что прислан он Пелидом,
Который в поле вновь тебя зовет.
Ответь ему решительным отказом.

Пентесилея

Нет, не могу.

Протоя

Но почему, царица?

Пентесилея

Пелид меня зовет на поединок?

Протоя

Сказать мне: «Нет!» — и вестника прогнать?

Пентесилея

Пелид меня зовет на поединок?

Протоя

Да, госпожа, я и сказала так.

Пентесилея

Протоя, значит, бой мне предлагает
Тот, кто узнал, что я его слабей,
Тот, кто пленится этой верной грудью
Не раньше, чем копьем ее пронзит,
Тот, для кого мои признанья были
Лишь музыкою — сладкой, но пустой?
Ужель не вспомнит он про храм в дубраве?
Ужели камень мной увенчан был?

Протоя

Забудь бесчувственного.

Пентесилея (пылко)

Что ж, прекрасно!
Найду в себе я силу с ним схватиться.
Во прах он рухнет, даже если будут
В союзе с ним гиганты и лапифы[117]!

Протоя

Не торопись, царица!

Мероя

Все обдумай!

Пентесилея (прерывая ее)

Всех пленников себе вернете вы.

Вестник
На бой с Пелидом выйдешь ты?

Пентесилея

Да, выйду.
Пусть он со мной перед лицом богов
И фурий, мною призванных, сразится.

Раскат грома.


Верховная жрица

Царица, хоть тебя я укоряла,
Но только скорбь…

Пентесилея (подавляя рыдания)

Умолкни, мать святая,
И верь, укоры не пропали зря.

Мероя

Достойнейшая, убеди царицу.

Верховная жрица

Царица, слышишь гневный голос неба?

Пентесилея

Пускай оно в меня метнет все громы!

Предводительница амазонок

Царевны!..

Вторая предводительница

Помешайте!..

Третья предводительница

Запретите!..

Пентесилея (дрожа от бешенства)

Сюда, Ананке, псов моих вожак!

Первая предводительница

Мы понесли потери.

Вторая предводительница

Мы устали.

Пентесилея

Тирроя, где твои слоны?

Протоя

Царица,
Ты хочешь на него слонов, собак?..

Пентесилея

Сюда, сверкая острыми серпами,
Катитесь, ряд за рядом, колесницы,
Чтоб снять на поле боя урожай!
Пусть всадницы вокруг меня сомкнутся
И так людскую жатву обмолотят,
Чтоб все погибло — стебли и зерно!
Сюда, война во всем твоем величье,
Губительная, страшная, сюда!

(Вырывает у одной из амазонок свой лук.)


Появляются амазонки с собаками на сворках, с метательными факелами, слоны, колесницы и т. д.


Протоя

Возлюбленная, погоди, послушан!

Пентесилея (обращаясь к собакам)

Гей, Тигр, ты будешь нужен мне сегодня!
Гей вы, Леена и Меламп косматый!
Ген вы, Акле, гроза лисиц, и Сфинкс,
И ланей обгоняющий Алектор!
Гей, Окс, задрать способный кабана!
Гей, Гиркаон, кому и лев не страшен!

Сильный раскат грома.


Протоя

Царица вне себя!

Первая предводительница

Она безумна!

Пентесилея (с явными признаками безумия опускается на колени. Собаки поднимают жуткий вой)

Взываю я к тебе, Арей свирепый,
Родоначальник дома моего!
О, ниспошли свою мне колесницу,
Которою ты бог-всеистребитель,
Растаптываешь мириады жизней
И сокрушаешь стены городов!
О, ниспошли свою мне колесницу,
Чтоб я одним прыжком в нее вскочила,
Поводья что есть силы натянула
И, по полям прогрохотав, на грека
Обрушилась громовою стрелой!

(Встает.)


Первая предводительница

Царевны!

Вторая предводительница

Сумасшедшую держите!

Протоя

Послушай, госпожа, меня!

Пентесилея (напрягая лук)

А ну,
Посмотрим, метко ль я еще стреляю!

(Прицеливается в Протою.)


Протоя (бросаясь на землю)

О боги!

Одна из жриц (быстро становясь позади царицы)

Чу, Ахилл зовет!

Вторая жрица

Пелид!

Третья жрица

Он за тобой.

Пентесилея (оборачиваясь)

Где?

Первая жрица

Он исчез куда-то.

Пентесилея

Нет, фурии еще не собрались. —
За мной, Ананке! Псы, за мной бегите!

(Уходит в сопровождении собак, слонов и т. д. под непрерывные раскаты грома.)

Мероя (поднимает Протою)

Чудовищная!

Астерия

Женщины, за ней!

Верховная жрица (побледнев как смерть)

О сонм бессмертных, что же будет с нами?

Явление двадцать первое

Ахилл, Диомед, затем Одиссей, позже вестник.


Ахилл

Будь другом, Диомед, не говори
Ни слова из того, что расскажу я,
Придирчивому ворчуну Улиссу:
Во мне он вызывает тошноту
Своею снисходительной улыбкой.

Диомед

Ты к амазонке вестника послал?
Неужто это правда?

Ахилл

Слушай, друг,
Но мне не возражай ни словом. Понял?
Любим я этой женщиною странной —
То фурией, то грацией, и сам —
Клянусь как Стиксом, так и всем Аидом, —
Всех эллинок презрев, ее люблю.

Диомед

Ты?

Ахилл

Да. Но свято чтит она обычай,
Который запрещает ей любить
Того, кто ею в битве не повержен.
Я и послал…

Диомед

Безумец!

Ахилл

Но послушай,
Ужель и ты себе представить можешь
Лишь то в подлунном мире, что случалось
Увидеть голубым глазам твоим?

Диомед

И ты решил?.. Скажи: решил?

Ахилл (помолчав)

Так что же?
Нет ничего особенного в этом.

Диомед

Ее на бой ты вызвал лишь затем,
Чтоб ей…

Ахилл

Клянусь Кронидом-громовержцем,
Я не боюсь ее. Скорее вступит
Ее рука с ее же грудью в битву
И, сердце ранив, возгласит: «Победа!» —
Чем ею вред она мне причинит.
Покорен буду я ее желаньям
Недолго — месяц или два. Не рухнет
Изглоданный волнами древний Истм
От этого. Затем я стану снова —
Она сама сказала так — свободен,
Как зверь в лесу. А если согласится
Она со мной уехать, буду счастлив
С ней разделить престол отцов моих.

Входит Одиссей.


Диомед

Улисс, прошу, иди сюда.

Одиссей

Пелид,
Царицу вызвал ты опять на битву.
Ужели утомленными войсками
Осмелишься ты снова рисковать?

Диомед

Тут дело, друг, не в риске и не в битве.
Он просто ей задумал сдаться в плен.

Одиссей

Как!

Ахилл (кровь бросается ему в лицо)

Заклинаю, отвернись скорее!

Одиссей

Он хочет?..

Диомед

Ты же слышал: с ней схватиться,
Пылая гневом, как бойцу пристало,
Разбить ей щит, из шлема высечь искры, —
И все это затем, чтоб побежденным
Во прах у ножек амазонки пасть.

Одиссей

Да в здравом ли рассудке сын Пелея?
Да от него ль ты слышал, что…

Ахилл (еле сдерживаясь)

Улисс,
Прошу тебя, сотри ты с губ улыбку,
Клянусь богами, увидав ее,
Зуд в кулаках я тотчас ощущаю.

Одиссей (неистово)

Клянусь Коцитом огненным, я должен
Знать, правда ль то, что я услышал здесь!
Прошу тебя, ответь мне, сын Тидея,
И клятвой подтверди свои слова,
Чтоб у меня сомнений не осталось:
Решил ли он царице сдаться в плен?

Диомед

Ты сам слыхал.

Одиссей

Он хочет в Фемискиру
Уехать?

Диомед

Да

Одиссей

И дело всей Эллады —
Борьбу за Трою — он, умалишенный,
Оставить хочет, как игру дитя,
Нашедшее забаву поновее?

Диомед

Юпитером клянусь, что да.

Одиссей (скрестив рука на груди)

Не верю.

Ахилл

И он со мной о Трое говорит!

Одиссей

Что?

Ахилл

Что?

Одиссей

Сказал ты что-то?

Ахилл

Я?

Одиссей

Да, ты.

Ахилл

Сказал я, что о Трое говоришь ты.

Одиссей

Да, спрашиваю я, как одержимый,
Ужель забыл ты, как минутный сон,
Борьбу за Трою, дело всей Эллады?

Ахилл (подходя к нему)

Запомни, Лаэртид, что, если даже
Провалится под землю ваша Троя,
И озеро над нею разольется,
И к флюгерам ее ночами станет
Привязывать челнок седой рыбак,
И щука во дворец царя Приама
Вселится, и блаженствовать на ложе
Елены будет пара выдр иль крыс,
Я и тогда останусь равнодушным.

Одиссей

Тидид, клянусь я Стиксом, он не шутит!

Ахилл

Аидом, Стиксом и Лернейской топью[118],
Земным, подземным и небесным миром
Клянусь тебе, Улисс, что не шучу
И что решил увидеть храм Дианы.

Одиссей (вполголоса, Диомеду)

Тидид, будь добр, не отпускай его
Отсюда.

Диомед

Я? Попробую. Но прежде
Будь добр свои мне руки одолжить.

Входит вестник.


Ахилл

Ну что, согласна? Говори: согласна?

Вестник

Пелид, она согласна и уже
Идет сюда. Но с ней слоны, собаки
И целая толпа наездниц диких.
А что на поединке делать им?

Ахилл

Пусть. Это дань обычаю. За мною!
Клянусь богами, сметлива царица!
Ты говоришь, с ней псы?

Вестник

Да.

Ахилл

И слоны?

Вестник

Пелид, поверь, смотреть на это страшно.
Иди она под Трою, чтобы штурмом
Взять лагерь двух Атридов, — и тогда бы
Свирепей не казалась рать ее.

Ахилл (про себя)

Зверье у ней такое же ручное,
Как и она сама. За мной!

(Уходит со свитой.)


Диомед

Безумец!

Одиссей

Связать его! Что ж вы стоите, греки?

Диомед

Нет, поздно: амазонки здесь. Идем.

Все уходят.

Явление двадцать второе

Верховная жрица, она бледна. Множество жриц и амазонок.


Верховная жрица

Веревок, женщины!

Первая жрица

Святая мать!..

Верховная жрица

Свалить на землю и связать покрепче!

Одна из амазонок

Кого? Царицу?

Верховная жрица

Бешеную суку!
Руками с ней уже не совладать.

Амазонки

Достойнейшая мать, ты вне себя!

Верховная жрица

Трех дев я удержать ее послала —
Их в ярости она свалила с ног.
Собак она спустила на Мерою
За то, что та пыталась на коленях
Ее словами нежными унять.
Когда сама я подошла к безумной,
Она обеими руками камень,
В меня метая яростные взгляды,
С земли приподняла, — и я погибла б,
Когда б в толпе не скрылась от нее.

Первая жрица

Чудовищно!

Вторая жрица

О женщины, мне страшно!

Верховная жрица

Теперь она средь воющих собак,
К ним с пеной на губах взывая: «Сестры!» —
Беснуясь и размахивая луком,
Несется, как менада[119], по полям
И алчущую свежей крови свору
Натравливает яростно на дичь,
Какой — кричит она — земля не знала.

Амазонки

Пал на царицу гнев богов подземных!

Верховная жрица

Не медлите же, дочери Арея!
На перекрестке растяните сеть,
Листвой прикройте сверху и, как только
Ногою в петлю угодит царица,
Ее, как бешеного пса, валите,
Вяжите и везите в Фемискиру,
Где мы ее попробуем спасти.

Войско амазонок (за сценой)

Победа! Слава! Верх взяла царица.
Ахилл упал. Герой в плену у ней.
Сейчас он будет розами увенчан.

Пауза.


Верховная жрица (задыхаясь от радости)

Я не ослышалась?

Жрицы и амазонки

Хвала богам!

Верховная жрица

То в самом деле крики ликованья?

Первая жрица

Да, мать святая, это крик победы,
И звука слаще не слыхала я!

Верховная жрица

Кто новости мне принесет?

Вторая жрица

Эй, Тэрпи,
Нам расскажи, что видишь ты с холма.

Амазонка (перед этим взобравшаяся на холм, испуганно)

О беспощадный сонм богов подземных!
Неужто правда то, что вижу я?

Верховная жрица

Уж не привиделась ли ей Медуза?

Первая жрица

Да говори же ты!

Амазонка

Пентесилея,
Забыв, что рождена от человека,
Лежит меж разъяренных псов и тело
Ахилла вместе с ними в клочья рвет.

Верховная жрица

О, ужас, ужас!

Все

Нет ему названья!

Амазонка

Вот и Мероя, бледная как смерть,
Спешит сюда с ключом к загадке страшной.

(Сходит с холма.)

Явление двадцать третье

Те же. Мероя.


Мероя

Внемлите мне, о дочери Арея
B вы, святые жрицы Артемиды,
И я вас речью в камень превращу
Быстрей, чем африканская Горгона[120].

Верховная жрица

Скажи и не щади нас.

Мероя

Вам известно,
Что та, чье имя вымолвить мне страшно
И чей рассудок юный помутило
Желание любимым обладать,
На поединок яростный с ним вышла,
Всем, что вселяет страх, вооружась.
На бой она явилась с метким луком,
Ведя с собой слонов и псов рычащих.
Сама война гражданская, когда,
Как кровью залитое привиденье,
Она, неумолимая, свои факел
В цветущие бросает города, —
И та не столь дика, не столь свирепа.
Ахилл же — о, глупец! — послал ей вызов
Лишь для того, как уверяют в войске,
Чтоб дать ей над собой возобладать,
Затем что он — как боги всемогущи! —
И сам, плененный юностью ее,
Идти с ней был согласен в храм Дианы.
Друзей оставив позади, он к ней
Подходит, полный радостных предчувствий.
Она ж к нему бросается со сворой
Ужасных псов. Тогда, вооруженный
Лишь легким дротиком — и то для вида,
Тревожно он поводит головой,
Бежит назад, на месте замирает
И вновь бежит, как молодой олень,
Рычанью льва в ущелье дальнем внявший.
Кричит он, задыхаясь: «Одиссей!» —
С тоской глядит вокруг, зовет Тидида
И вновь к друзьям пытается бежать.
Но, всадницами от своих отрезан,
В отчаянье вздымает руки к небу
И прячется, несчастный, за сосною,
Склонившей ветви темные к земле.
Тем временем со сворой, как охотник,
Холмы и лес обшаривая взглядом,
Царица приближается к нему,
И в миг, когда он раздвигает ветви,
Чтоб пасть к ее ногам, она кричит:
«Рога оленя выдали. Попался!»
И лук свой напрягает исступленно,
Так, что концы друг друга лобызают,
И целится, и тетиву спускает,
Пелиду шею пронизав стрелой.
Тот надает. Победно воют девы,
Но жив еще несчастнейший из смертных.
Он на колени привстает с трудом,
Стрелу, хрипя, из горла извлекает,
Вновь надает, встает и хочет скрыться.
Но тут царица с воплем: «Тигр, ату!
Ату, Меламп, Леена, Гиркаон!» —
Бросается к нему — о Артемида! —
И рвет с него, как сука, шлем гривастый,
Распихивая набежавших псов.
Они впились в него — кто в грудь, кто в шею.
Он падает — так, что земля дрожит,
Катается с царицей в алой луже
И, нежных щек ее касаясь, стонет:
«Пентесилея, неужели это —
Тот праздник роз, что ты сулила мне?»
Она ж — хотя ему вняла бы даже
В пустыне зимней рыщущая львица,
Которая от голода рычит, —
С него доспехи ратные сдирает
И запускает зубы в грудь ему,
С неистовыми псами состязаясь:
На нем повисли справа Сфинкс и Окс,
Царица — слева. Кровь у ней струилась
И с рук и с губ, когда я подошла.

Полная ужаса пауза.

Вот, женщины, и все. Рассказ мой кончен.
Что ж вы молчите? Дайте знак, что живы.

Пауза.


Первая жрица (рыдая на груди второй)

Ох, Гермия, я не видала девы
Умней, прекрасней, чище и достойней!
А как она плясала! Пела как!
Как ловко управлялась с рукодельем!

Верховная жрица

Хоть во дворце она и родилась,
Но от Горгоны, а не от Отреры,

Первая жрица (продолжая)

Нет, родилась она от соловьев,
Влиз храма Артемиды вьющих гнезда,
И, как они, жила в ветвях дубов,
И заливалась, пела, щебетала,
И тихими ночами путник слушал,
И грудь его преисполнялась чувств.
Она не раздавила б и червя,
Который ползал под ее ногою;
Она, из лука вепря поразив,
Пред ним бы опустилась на колени
И вырвала б стрелу из раны, словно
Предсмертным взором зверь ее смягчил.

Пауза.


Мероя

И вот она стоит оцепенело
Над мертвецом, чью кровь собаки лижут.
Свой лук победный за плечи забросив,
Взор в бесконечность, словно в чистый лист,
Она вперила и молчит упорно.
Страх волосы нам вздыбил. Мы кричим ей:
«Что сделала ты с ним?» Она молчит.
«Узнала нас?» Молчит. «Пойдешь ли с нами?»
Молчит. — И ужас к вам меня погнал.

Явление двадцать четвертое

Пентесилея. Вносят труп Ахилла, покрытый красным ковром. Протоя и прочие.


Первая амазонка

Смотрите, девы, вон она идет.
Крапивой и боярышником тощим
Себе чело украсив вместо лавров,
И следует, ужасная, за трупом,
Свой страшный лук неся так горделиво,
Как будто ею враг сражен заклятый!

Вторая жрица

О, эти руки!

Первая жрица

Девы, отвернитесь!

Протоя (падая верховной жрице на грудь)

О мать!

Верховная жрица (с отвращением)

Клянусь Дианой всеблагой,
Я не причастна к мерзкому деянью!

Первая амазонка

Она к верховной жрице подошла.

Вторая амазонка

Гляди, кивает ей.

Верховная жрица

Исчадье Орка!
Прочь, гнусная! Вот это покрывало
Возьмите и прикройте ей лицо.

(Срывает с себя покрывало и швыряет его царице в лицо.)

Первая амазонка

О труп живой! — Она не шевелится.

Вторая амазонка

Нет, головой кивнула.

Третья амазонка

Вновь кивает…

Первая амазонка

Кивает, жрице под ноги смотря.

Вторая амазонка

Глядите же!

Верховная жрица

Чего ты хочешь, призрак?
Уйди! Исчезни! С вороньем живи:
Твой взгляд лишает жизнь мою покоя.

Первая амазонка

Так! Ясно…

Вторая амазонка

Вот теперь она спокойна.

Первая амазонка

…Она хотела, чтобы труп Пелида
К ногам верховной жрицы положили.

Третья амазонка

Но почему к ногам верховной жрицы?

Четвертая амазонка

Что думает она?

Верховная жрица

Что это значит?
Зачем положен труп передо мной?
Пусть горы неприступные сокроют
Его и память о твоем деянье!
Иль я тебя — кого и человеком
Нельзя назвать — толкнула на убийство?
Нет, если бы из кротких уст любви
Подобные веленья исходили,
У фурий мы бы кротости учились!

Первая амазонка

Она по-прежнему глядит на жрицу.

Вторая амазонка

В глаза ей смотрит.

Третья амазонка

Пристально и твердо,
Как будто в душу хочет ей проникнуть.

Верховная жрица

Протоя, уведи ее отсюда.
Мне вид ее несносен.

Протоя (плача)

Горе мне!

Верховная жрица

Ну, соберись же с духом!

Протоя

Слишком гнусно
Ее злодейство. Дай мне здесь остаться.

Верховная жрица

Мужайся. Не забудь, кто мать ее.
Ступай и увести ее попробуй.

Протоя

Нет, на нее смотреть я не могу.

Вторая амазонка

Она стрелу разглядывает жадно.

Первая амазонка

Ее повертывает, крутит…

Третья амазонка

Мерит.

Первая жрица

Не этой ли стрелою он сражен:

Первая амазонка

Да, этой.

Вторая амазонка

Кровь она с нее счищает,
Стирает пятна все до одного.

Третья амазонка

О чем она при этом размышляет?

Вторая амазонка

О как любовно перья на стреле
Разглаживает, сушит? Всё, как надо.
Взгляните же.

Третья амазонка

Иль так она привыкла?

Первая амазонка

И прежде было так?

Первая жрица

Да, лук и стрелы
Она обычно чистила сама.

Вторая жрица

Она их свято чтила, — это правда.

Вторая амазонка

Глядите-ка, сняла с плеча колчан,
Стрелу назад, в ее гнездо, вставляет.

Третья амазонка

Готово.

Вторая амазонка

Всё теперь опять в порядке.

Первая жрица

И вот уж вновь она глядит на мир.

Многие (одновременно)

О, скорбный взгляд, безжизненный и мрачный,
Как почва солнцем выжженной пустыни!
Сады, спаленные потоком лавы,
Которую земля из недр извергла
На грудь свою цветущую, — и те
Отрадней, чем лицо царицы нашей.

Внезапно Пентесилея содрогается от ужаса и роняет лук.

Верховная жрица

Чудовище!

Протоя (испуганно)

Что там еще такое?

Первая амазонка

Лук выпал у нее из рук на землю.

Вторая амазонка

Подпрыгнул…

Четвертая амазонка

Звякнул, кружится, упал…

Вторая амазонка

В последний раз затрепетал…

Третья амазонка

И умер,
Как если б Танаисой был рожден.

Пауза.


Верховная жрица (внезапно поворачиваясь к Пентесилее)

Прости меня, великая царица!
Диане всеблагой ты угодила
И утишила гнев ее опять.
Я признаю, что даже Танаиса,
Создательница государства женщин.
Достойней не употребляла лук.

Первая амазонка

Молчит.

Вторая амазонка

Глаза расширились.

Третья амазонка

Подносит
Кровавый палец к ним. Что с ней? Смотрите!

Вторая амазонка

О, этот взгляд! Как нож он в сердце входит!

Первая амазонка

Слезу с ресниц смахнула.

Верховна я жрица (вновь поникая на грудь к Протое)

О Диана,
Какая то была слеза!

Первая жрица

Такая,
Которая, проникнув в грудь людскую,
Бьет в пламенный набат всех наших чувств
И возглашает: «Горе!» — чтобы хлынул
Весь род ее отзывчивых сестер
Из наших глаз и, озером разлившись,
Оплакал гибель сломленной души.

Верховная жрица (с горечью)

Но ей помочь Протоя не желает,
И здесь ее отчаянье убьет.

Протоя (весь ее вид выражает внутреннюю борьбу. Затем она подходит к Пентесилее. Голос ее все еще прерывается от рыданий)

Приди и отдохни, моя царица,
Здесь, на груди твоей Протои верной.
Был страшен день. Сражалась много ты
И выстрадала тоже много — столько,
Что вправе ты склониться мне на грудь.

Пентесилея озирается, словно ищет, где сесть.

Что ж вы стоите? Сесть царица хочет.

Амазонки подкатывают камень. Пентесилея, поддерживаемая Протоей, опускается на него. Затем садится и Протоя.

Ты узнаешь меня, сестра?

Пентесилея смотрит на Протою, лицо ее слегка оживляется.

С тобой
Твоя Протоя любящая рядом.

Пентесилея ласково гладит ее по щеке.

Перед тобой колена преклоняет
Моя душа, скорбя…

(Целует царице руку.)

Но ты устала!
Твой вид твое занятье обличает:
Ведь рук не выпачкав, не победишь.
Какое ремесло — такое платье.
Но почему б тебе лицо и пальцы
Не освежить? Я принесу воды?
Да, дорогая?

Пентесилея оглядывает себя и кивает.

Да, она согласна.

(Делает знак амазонкам, те идут за водою.)

Умоешься, и сразу станет легче,
А после от дневных трудов тяжелых
Ты на коврах прохладных отдохнешь.

Первая жрица

Водою ей обрызгайте лицо —
И вновь она придет в себя.

Верховная жрица

Надеюсь.

Протоя

А я, напротив, этого страшусь.

Верховная жрица (недоумевая)

Но почему? Тут риска нет большого,
Хотя, конечно, нужно б труп Ахилла…

Пентесилея бросает на нее яростный взгляд.


Протоя

Молчи, молчи!

Верховна жрица

Нет, нет, моя царица,
Не бойся: мы оставим все, как есть.

Протоя

Сними с чела венок — тернисты лавры.
Что победила ты, и так мы знаем.
Освободи и шею. Ах, смотри:
Ты ранена — и глубоко, бедняжка!
Да, не на шутку потрудилась ты,
Зато теперь ликуешь с полным правом.
О Артемида!

Две амазонки приносят большую плоскую мраморную чашу с водой.

Здесь ее поставьте.
Дай я водой тебе чело смочу.
Ты не боишься?.. Что ты хочешь делать?

Пентесилея соскальзывает с камня, становится на колени перед чашей и льет воду себе на голову.

Царица, до чего же ты проворна!
Ну что, ведь легче стало?

Пентесилея (оглянувшись)

А, Протоя!

(Снова льет на себя воду.)


Мероя (радостно)

Заговорила!

Верховная жрица

Слава небесам!

Протоя

Лей! Лей!

Мероя

Она опять вернулась к жизни.

Протоя

Отлично. Так. Всей головою в воду!
Еще. Вот так. Ты — словно юный лебедь.

Мероя

Возлюбленная!

Первая жрица

Как она склонилась!

Мероя

Как у нее с чела вода бежит!

Протоя

Готова ты?

Пентесилея

Ах, как это чудесно!

Протоя

Тогда идем опять на камень сядем.
Живее, жрицы, ваши покрывала,
Чтоб мокрые ей кудри осушить.
Фания, Тэрпи, сестры, помогайте
Закутать ей и голову и шею.
Вот так! Теперь ее усадим мы.

(Укутывает царицу, сажает ее на место и прижимает к груди.)


Пентесилея

Как мне…

Протоя

Что? Хорошо иль нет?

Пентесилея (шепотом)

Покойно.

Протоя

Сестра! Возлюбленная! Жизнь моя!

Пентесилея

Скажи, ведь я уже вошла в Элисий,
А ты — одна из вечно юных нимф,
Прислуживающих царице нашей,
Когда она нисходит в грот хрустальный
Под тихий шелест вековых дубов?
Ты приняла моей Протон облик,
Чтобы меня порадовать, не правда ль?

Протоя

Нет, нет, моя любимая царица!
Тут я, твоя Протоя, и в объятьях
Ты у меня. А то, что здесь ты видишь, —
Лишь мир наш преходящий, на который
Взирают боги с высоты небес.

Пентесилея

Так, так. Прекрасно. Это безразлично.

Протоя

Что, госпожа?

Пентесилея

Я все равна довольна.

Протоя

Родная, объясни. Не понимаю.

Пентесилея

Я рада, что живу. Мне отдых дайте.

Пауза.


Мероя

Что с нею?

Верховная жрица

Как все странно повернулось!

Мероя

Вот если б расспросить ее искусно…

Протоя

Скажи, с чего тебе пришло на ум,
Что ты уже в страну теней спустилась?

Пентесилея (помолчав, судорожно)

Сестра, мне так отрадно, так чудесно!
Созрела я для смерти, о Диана!
Хоть я не знаю, что со мной здесь было,
Но умереть могу, не сомневаясь,
Что мною в битве побежден Пелид.

Протоя (украдкой, верховной жрице)

Труп унести пора.

Пентесилея (быстро выпрямляясь)

С кем говоришь ты,
Сестра?

Протоя (двум амазонкам, поднявшим труп, но медлящим)

Живей, безумицы!

Пентесилея

Диана!
Так это правда?

Протоя

Ты о чем, родная?
Сюда! Да сдвиньтесь же!

(Делает жрицам знак сдвинуться и закрыть телами поднятый труп.)


Пентесилея (радостно закрывает лицо руками)

Благие боги!
Никак я оглянуться не решусь.

Протоя

О чем ты? Что ты вздумала, царица?

Пентесилея (оглядываясь)

Ты притворяешься, родная.

Протоя

Нет,
Клянусь предвечным Зевсом.

Пентесилея

Расступитесь,
Святые жрицы.

Верховная жрица (отступая к женщинам, столпившимся вокруг трупа)

Милая царица!

Пентесилея (вставая)

Зачем скрывать? Ведь за моей спиной
Стоял он уж однажды, о Диана!

Мероя

Смотрите, в ужасе она!

Пентесилея

Постойте!
Я знать хочу, что вы несете. Стойте!

(Проталкивается через толпу женщин к трупу.)


Протоя

Не спрашивай, царица!

Пентесилея

Это он?
Скажите, девы, это он?

Одна из носильщиц (опуская труп)

О ком ты?

Пентесилея

Не так уж это и невероятно.
Я подбивала ласточке крыло,
Но и лечить его сама старалась.
Да, за оленем с луком я гналась,
Но ведь стрельба — неверное искусство:
Мы в сердце счастью стрелы направляем,
А боги отвращают их коварно.
Ужель не промахнулась я? Где он?

Протоя

Я заклинаю всем Олимпом грозным,
Не спрашивай!

Пентесилея

Прочь! Даже если раны
На нем зияют, словно ад разверстый,
Я все-таки увижу их.

(Поднимает ковер.)

Чудовища, кто их ему нанес?

Протоя

Да разве ты не знаешь?

Пентесилея

О Диана,
Свершилось! Дочь твоя обречена.

Верховная жрица

Она шатается.

Протоя

Благие боги!
Зачем ты не вняла моим советам?
Уж лучше бы, несчастная, нашло
На твой рассудок полное затменье,
Уж лучше б ты скиталась вечно, вечно,
Чем этот страшный день пережила.
Возлюбленная, выслушай!

Верховная жрица

Царица!

Мероя

Скорбят с тобою тысячи сердец.

Верховная жрица

Встань!

Пентесилея (выпрямляясь)

О, багрянец этих роз кровавых!
Увенчанное ранами чело!
О, пахнущие тлением бутоны,
Которые на корм червям пойдут!

Протоя (нежно)

И все же он любовью был увенчан.

Мероя

Но слишком глубоко надет венок.

Протоя

И прикреплен к челу навек шипами.

Верховная жрица

Уйди отсюда.

Пентесилея

Раньше знать хочу я,
Кто был моей соперницей свирепой.
Не спрашиваю я уже о том,
Кем был убит живой. Клянусь богами,
Она останется, как птица, вольной.
Я спрашиваю, кем убит убитый,
И ты ее, Протоя, назовешь.

Протоя

Я, госпожа?

Пентесилея

Пойми, я не желаю
Знать имя той, кто искру Прометея
Украла у Пелида из груди.
Нет, не желаю. Так уж я решила.
Я ей прощу и скрыться разрешу.
Но кто грабитель, в этот храм вошедший
Не через отворенные ворота,
Но стены белоснежные его
Кощунственно взломавший? Чьей рукою
Герой и полубог обезображен
Так, что из-за него уже не спорят
Жизнь и гниенье; кем он так истерзан,
Что не скорбит о нем уже и жалость,
Что и сама бессмертная любовь
Ему, как шлюха, в смерти изменяет?
Вот ей я отомщу. Скажи, кто это?

Протоя (верховной жрице)

Что я могу безумице ответить?

Пентесилея

Ну, скоро ль назовешь ее?

Мероя

Царица,
Казни из нас любую, если только
Твои страданья это облегчит.
Мы все перед тобою. Выбирай же.

Пентесилея

Послушать вас, так я его убила.

Верховная жрица (робко)

Несчастная, да кто же как не ты!

Пентесилея

Исчадье тьмы в одеждах светоносных,
Дерзаешь ты…

Верховная жрица

Клянусь тебе Дианой,
И все, кто здесь собрался, подтвердят,
Что он твоей стрелою был настигнут.
О небо, если б только лишь стрелой!
Но ты, когда упал он, на него
Собак спустила в умоисступленье
И кинулась сама его терзать.
Мои уста дрожат. Твое деянье
Назвать я не могу. Молчи. Уйдем.

Пентесилея

Нет, пусть Протоя подтвердит мне это.

Протоя

О госпожа, не спрашивай меня!

Пентесилея

Что? Я? Его? С собаками моими?..
Вот этими малютками руками?..
Вот этим ртом, созревшим для любви?..
Нет, не затем наделена я ими!
Их дело — в счастье дополнять друг друга,
Чтоб рот служил рукам, а руки — рту.

Протоя

Царица, дорогая!

Верховная жрица

Горе! Горе!

Пентесилея

Нет, в этом вы меня не убедите.
Пусть это молния в ночи начертит
И гром раскатом тяжким подтвердит,
Я все равно им закричу: «Вы лжете!»

Мероя

Незыблемей, чем горы, стой на этом.
Не нам тебя в противном уверять.

Пентесилея

Но почему ж он не сопротивлялся?

Верховная жрица

Несчастная, ведь он тебя любил
И сдаться в плен был сам тебе намерен.
Затем тебя и вызвал он на бой,
Куда явился в сладостной надежде
Отправиться с тобою в храм Дианы.
А ты…

Пентесилея

Что дальше?

Верховная жрица

Ты его сразила.

Пентесилея

Нет, растерзала?

Протоя

Госпожа!

Пентесилея

Не так ли?

Мероя

Чудовище!

Пентесилея

Зацеловала насмерть?

Первая жрица

О небо!

Пентесилея

Растерзала? Да? Скажи.

Верховная жрица

Увы! Так было. Удались, царица,
И в вечном мраке скройся навсегда.

Пентесилея

Ошибка здесь. Влеченье и мученье —
Созвучные слова. Кто крепко любит,
Тому нетрудно перепутать их.

Мероя

Над нею сжальтесь, боги!

Протоя (схватывает царицу)

Прочь!

Пентесилея

Пустите!

(Сбрасывает покрывало и становится на колени перед трупом.)

Прости меня, несчастнейший из смертных!
Напрасно я дала обет Диане:
Мысль над устами быстрыми не властна.
Но и тогда — скажу тебе открыто —
Я думала одно: люблю тебя.

(Целует труп.)


Верховная жрица

Пусть уведут ее!

Мероя

Что здесь ей делать?

Пентесилея

Как много женщин, обнимая друга,
Твердят ему: «Люблю тебя так сильно,
Что съесть тебя готова от любви!»
И не успеют молвить это слово,
Как милым уж до отвращенья сыты.
Но мною ты, любимый, не обманут:
Все, что, тебя обняв, я говорила.
От слова и до слова свершено.
Я менее безумна, чем казалось.

Мероя

Чудовище! Что говорит она!

Верховная жрица

Ведите же ее.

Протоя

Пойдем, царица!

Пентесилея (дает себя поднять)

Да, я иду, иду.

Верховная жрица

Пойдешь ты с нами?

Пентесилея

Нет, с вами — нет!..
Вернитесь в Фемискиру и вкушайте
Там счастье, если можете…
Протое,
Равно как всем, его желаю я…
И поручаю вам, но в строгой тайне,
Прах Танаисы по ветру развеять.

Протоя

А ты куда, сестра?

Пентесилея

Я?

Протоя

Да.

Пентесилея

Скажу тебе, моя Протоя.
Я отрекаюсь от закона женщин
И за Пелидом юным ухожу.

Протоя

Как, госпожа!

Верховная жрица

Несчастная царица!

Протоя

Ты хочешь…

Верховная жрица

Ты намерена…

Пентесилея

Конечно!

Мероя

О небо!

Протоя

Выслушай меня, сестра.

(Хочет отнять у царицы кинжал.)


Пентесилея

Что у меня за поясом ты ищешь?
Постой! Ах, поняла, хоть и не сразу.
Вот мой кинжал.

(Вынимает кинжал из-за пояса и отдает Протое.)

Отдать тебе и стрелы?

(Снимает с плеч колчан.)

Изволь, я высыплю хоть весь колчан.

(Вытряхивает стрелы.)

Меня, конечно, соблазняет мысль…

(Подбирает несколько стрел.)

Вот этой? Или нет? Быть может, этой?
Да, этой. Впрочем, все равно. Бери же.
Бери себе их разом все.

(Собирает все рассыпанные стрелы и протягивает их Протое.)


Протоя

Отдай.

Пентесилея

Теперь, как в копь, сойду к себе я в душу
И все уничтожающее чувство —
Руду тоски холодной там найду.
Ее расплавлю я в горниле скорби,
И закалю отчаяньем, как сталь,
И ядом угрызений пропитаю.
На вечной наковальне упований
Я из нее скую потом кинжал
И грудь подставлю под его удары.
Так! Так! Еще! Теперь мне хорошо!

(Падает и умирает.)


Протоя (подхватывает царицу)

Скончалась.

Мероя

Вслед за ним ушла.

Протоя

Так лучше.
Ей в этом мире больше места нет.

(Опускает ее на землю.)


Верховная жрица

О силы неба, как мы, люди, бренны!
Как гордо та, кто здесь лежит, стояла
Еще недавно на вершине жизни!

Протоя

Она цвела — поэтому и пала:
Сломить не может буря дуб иссохший,
Но с громом молодой и крепкий валит,
Его за крону пышную схватив.

Занавес

КЕТХЕН ИЗ ГЕЙЛЬБРОНА, ИЛИ ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ Большое историческое представление из рыцарских времен

Перевод с немецкого Н. Рыковой.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Император.

Гебгардт, архиепископ Вормский.

Фридрих Веттер, граф фом Штраль.

Графиня Елена, его мать.

Элеонора, ее племянница.

Рыцарь Фламберг, вассал графа.

Готшальк, его слуга.

Бригитта, домоправительница графского замка.

Кунигунда фон Турнек.

Розалия, ее камеристка.

Теобальд Фридеборн, оружейник из Гейльброна[121].

Кетхен, его дочь.

Готфрид Фридеборн, ее жених.

Максимилиан, бургграф Фрейбургский.

Георг фон Вальдштеттен, его друг.

Рыцарь Шауерман; Рыцарь Вецлаф — его вассалы.

Рейнграф фом Штейн, жених Кунигунды.

Фридрих фон Гернштадт, Эгингардт фон дер Варт — его друзья

Граф Отто фон дер Флюэ, Венцель фон Нахтхейм, Ганс фон Беренклау — советники императора и судьи Тайного суда.

Якоб Пех, хозяин гостиницы.

Три господина фон Турнек.

Старые тетки Кунигунды.

Мальчик — угольщик.

Ночной сторож.

Рыцари, герольд, два угольщика, слуги гонцы, стражники, народ.


Действие происходит в Швабии.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Подземная пещера со знаками Тайного суда[122], освещенная одним светильником.

Явление первое

Граф Отто фон дер Флюэ — председатель, Венцель фон Нахтхейм, Ганс фон Беренклау — члены суда, графы, рыцари, дворяне — все в масках, стражники с факелами. Теобальд Фридеборн, бюргер из Гейльброна, истец и граф фом Штраль, ответчик, стоят перед барьером.


Граф Отто (вставая). Мы, судьи высокого Тайного суда, мы, земные вершители божеского правосудия, мы, провозвестники крылатой рати, которой господь повелевает у себя в облаках, мы, открывающие злодеяние даже там, в глубинах души человеческой, где оно таится, подобно саламандре, ускользая от руки суда мирского, — мы призываем тебя, Теобальд Фридеборн, достопочтенный и славный оружейник из Гейльброна, изложить твою жалобу на Фридриха, графа Веттера фом Штраль. Ибо, согласно требованию твоему, он явился по первому зову Священного суда, когда герольд наш трижды ударил рукоятью меча правосудия в ворота его замка, явился и спрашивает, чего ты хочешь. (Садится.)

Теобальд Фридеборн. Вельможные господа, облеченные покровом священной тайны! Если бы тот, на кого я принес жалобу, вооружался у меня, скажем, в серебро с головы до ног или в вороненую сталь с золотыми набедренниками, пряжками и кольцами и на мою просьбу: «Платите, господин», — от-ветил: «Теобальд, что ты от меня хочешь? Я же тебе ничего не должен»; или если бы он перед лицом властей оклеветал змеиным языком мою честь; или, напав на меня во мраке ночного леса, покушался мечом или кинжалом на мою жизнь — то, бог мне свидетель, я думаю, что не стал бы жаловаться на него. За мои пятьдесят три года испытал я столько неправды, что против ее жала душа у меня теперь словно в броне. И вот кую оружие тем, кого разве комарик укусит, а скорпиону, что меня жалит, только говорю: «А ну тебя», — и даю ему уползти. Фридрих, граф Веттер фом Штраль обольстил мою дочь, мою Катарину. Возьмите его, земные вершители божеского правосудия, и передайте закованным в броню стражам адских врат, что потрясают своими докрасна раскаленными копьями. Я обвиняю его в гнусном колдовстве, во всех ухищрениях черной ночи и в побратимстве с самим Сатаной!

Граф Отто. Мастер Теобальд из Гейльброна! Взвесь хорошенько свои слова. Ты утверждаешь, будто граф фом Штраль, которого мы знаем давно с самой лучшей стороны, обольстил твою дочь. Но в колдовстве-то ты его обвиняешь, надеюсь, не за то, что он отвел от тебя сердце твоей дочери? А уж не за то ли, что юную девицу с живым воображением он привлек к себе простым вопросом, кто она такая? Или только румянцем своих щек, зардевших ей из-под его шлема, или каким-нибудь иным ухищрением, что в ходу на любой ярмарке в ясный день?

Теобальд. Это верно, господа, не видел я, чтобы он ночью бродил по болотам или в камышах, куда редко ступает человеческая нога, да водился там с болотными огнями. Не приходилось мне видеть, чтобы он, стоя с волшебным жезлом на вершинах гор, обмерял незримое воздушное царство[123] или в глубоких пещерах, куда не заглянет ни единый луч света, простершись во прахе земном, шептал колдовские заклинания. Не видел я рядом с ним тех, кого назвал его побратимами, — Сатану и его воинство, рогатое, хвостатое и когтистое, как оно нарисовано в гейльбронской церкви над алтарем. Но если вы дозволите мне говорить, то, я думаю, от одного лишь рассказа моего о том, что произошло, вы все вскочите с места, завопите: «Нас тринадцать, четырнадцатый черт», — броситесь к дверям и разбежитесь кто куда на триста шагов в окружности по всему лесу, что растет вокруг этой пещеры, теряя на бегу свои атласные мантии и оперенные шляпы.

Граф Отто. Ну ладно, говори, старый бешеный сутяга!

Теобальд. Прежде всего надобно вам знать, господа, что в минувшую пасху моей Кетхен исполнилось пятнадцать лет. Здорова она телом и душою, как могли быть первые люди, когда они только появились на земле, не дитя, а истинная радость господня, что тихим вечером моей жизни возникла из пустыни, словно прямо восходящая к небу благовонная струйка дыма мирты и можжевельника! Существа нежнее, милее, чище и не помыслить вам, хотя б вы и вознеслись на крыльях воображения к милым ясноглазым ангелочкам, что высовываются сквозь облака из-под рук и ног господа бога. Как пойдет она по улице в своем городском наряде — на головке соломенная шляпа блестит желтым лаком, грудь охватывает душегрейка черного бархата, на шее серебряная цепочка, — так изо всех окон и слышится шепот: «Кетхен из Гейльброна! Кетхен из Гейльброна!» Господа, словно небо Швабии лобзаньем своим обрюхатило землю, что под ним лежит, и от этого она родилась. Родичи, такие дальние, что родством не считались уже три поколения, на крестинах да на свадьбах называли ее милой сестричкой. Вся округа, где мы живем, собиралась на ее именины, люди так и теснились да наперебой друг перед другом старались получше одарить ее. Кто ее хоть раз увидел и получил от нее, мимоходом, ласковый привет, тот потом целую неделю поминал ее в своих молитвах, словно благодаря ей сам стал лучше. Дедушка так любил ее, свою золотую внучку, что, обойдя меня, отказал ей свое именье, и она теперь самостоятельна — одна из богатейших горожанок. Пятеро молодых людей — всё сыновья достойнейших граждан — уже сватались к ней, чуть не до смерти пораженные ее прелестью. Рыцари, проезжавшие через город, просто плакали, что она не дворянская дочь: была б она дворяночкой, так они уже разорили бы весь Восток и сложили к ее ногам жемчуг и самоцветы, принесенные на плечах маврами. Но и ее душу и мою небо охранило от гордыни, и когда Готфрид Фридеборн, молодой земледелец, чья земля граничит с ее землей, попросил ее в жены и на мой вопрос: «Катарина, согласна ты?» — она ответила: «Отец, пусть будет по твоей воле», — я и сказал: «Да благословит вас господь», — и до слез обрадовался и решил— в будущую пасху пускай венчаются. Вот какая она была, господа, пока этот ее не похитил.

Граф Отто. Ну, а как же он ее у тебя похитил? Каким способом увел он ее от тебя, сбил с пути, по которому ты ее направил?

Теобальд. Каким способом? Если б я мог сказать, господа, так, значит, это было бы постижимо моими пятью чувствами и я не стоял тут перед вами и не жаловался на все эти непонятные адские козни. Что мне ответить, когда вы спрашиваете — каким способом? Встретил ли он ее у колодца, когда она ходила по воду, и сказал: «Милая девица, кто ты такая?» Стоял ли у колонны, когда она шла от обедни, и спросил: «Милая девица, где ты живешь?» Прокрался ли ночью к ее окошку и, надевая ей на шею ожерелье, молвил: «Милая девица, где ты почиваешь?» Вельможные господа, этим ее не возьмешь! Сам Спаситель наш разгадал бы Иудино лобзанье не скорее, чем она подобные хитрости. Она его отроду и в глаза не видывала. Свою спину и родинку на ней, что унаследовала от покойницы матери, знала она лучше, чем его. (Плачет.)

Граф Отто (после паузы). И все-таки, если он ее соблазнил, так это, диковинный ты старик, где-нибудь и когда-нибудь да произошло?

Теобальд. Накануне троицына дня, когда он на пять минут зашел ко мне в мастерскую, чтобы, по его словам, я скрепил ему железную застежку доспехов между плечом и грудью.

Венцель. Как?

Ганс. Среди бела дня?

Венцель. Когда он на пять минут зашел в твою мастерскую, чтобы скрепить застежку нагрудника?


Пауза.


Граф Отто. Успокойся, старик, и расскажи все по порядку.

Теобальд (утирая слезы). Было часов одиннадцать утра, когда он примчался с толпою всадников к моему дому, соскочил, гремя панцирем, с коня и вошел в мастерскую: из-за султана на шлеме пришлось ему в дверях низко наклонить голову. «Мастер, погляди-ка, — говорит он, — я иду на пфальцграфа[124], который хочет снести ваши стены; такая у меня охота с ним сойтись, что от одного этого лопнула на груди застежка. Возьми железо и проволоку и затяни латы покрепче, да на мне, чтоб ничего не пришлось снимать». — «Ну, господин, — говорю я, — если на вашей груди доспех лопается, так уж пфальцграфу наших стен не разрушить», — усаживаю его на скамью посреди комнаты и кричу в дверь: «Вина да свежепрокопченного окорока на закуску!» — и ставлю подле него табурет с инструментами, чтобы чинить застежку. И пока на дворе все еще ржет боевой жеребец и вместе с конями слуг топчет копытами землю так, что поднимается облако пыли, словно херувим с неба свалился, — медленно открывается дверь и, держа на голове большой плоский серебряный поднос, уставленный бутылками, кубками и блюдами с закуской, входит девушка. Так вот, если бы сам господь бог явился мне из-за облаков, со мной бы, наверно, случилось то же, что с нею. Едва завидев рыцаря, роняет она на пол и поднос, и кубки, и закуску, смертельно-бледная, складывает руки, точно для молитвы, и повергается перед ним ниц, головой и грудью ударясь об пол, словно ее поразила молния. Я говорю: «Господи владыко живота моего, что это с девочкой приключилось?» — и поднимаю ее. Она же стремительным движением руки, точно перочинный нож сложился, обнимает меня и поднимает к нему пылающее лицо, как будто перед нею неземное видение. Граф фом Штраль, взяв ее за руку, спрашивает: «Чье это дитя?» Сбегаются подмастерья, служанки, вопят: «Спаси господи! Да что это с девушкой?» Но так как она, бросив на него несколько робких взглядов, успокоилась, я подумал, что припадок прошел, и принялся с шилом и иглами за свою работу. Потом кончил и говорю: «В добрый час, господин рыцарь! Теперь можно и встретиться с пфальцграфом: застежка скреплена, сердце ваше ее теперь не разорвет». Граф поднимается, задумчиво оглядывает с головы до ног девушку, которая ему едва по грудь, наклоняется, целует ее в лоб и говорит: «Да благословит тебя господь, да хранит он тебя, да ниспошлет тебе мир. Аминь». И только мы подошли к окну, в тот самый миг, когда он садился на боевого коня, девушка, воздев руки к небу, бросается с высоты тридцати футов прямо на мостовую, как безумная, утратившая все свои пять чувств! И ломает себе обе ноги, милостивые господа, оба своих нежных бедра прямо над круглыми коленками, словно точенными из слоновой кости. И я, старый жалкий дурак, думавший найти в ней опору для своей убывающей жизни, должен был нести ее на плечах, как в могилу. А он — накажи его бог! — кричит со своего коня из-за толпы сбежавшегося народа: «Что случилось?» И вот лежит она на смертном ложе в лихорадочном жару, без движения, шесть бесконечных недель. Ни звука не издает: даже безумие, отмычка всех сердец, не открывает нам ее сердца. Никто не сумел бы исторгнуть тайну, которая овладела ею. А едва стало ей немного лучше, она встает, завязывает свою котомку и при первом луче дня идет к двери. «Куда?» — спрашивает служанка. «К графу фом Штраль», — ответила она и исчезла.

Венцель. Невероятно!

Ганс. Исчезла?

Венцель. И все оставила?

Ганс. Имущество, родной город, жениха, с которым помолвлена?

Венцель. И даже благословения твоего не испросила?

Теобальд. Исчезла, милостивые господа. Оставила меня и все, с чем ее связывали долг, привычка, сама природа. Поцеловала мне глаза — в ту пору я еще спал — и исчезла. А я-то хотел, чтобы она мне их закрыла.

Венцель. Вот, ей-богу, удивительный случай!

Теобальд. С того дня ходит она за ним с места на место, в какой-то слепой покорности, как распутная девка. Сердце ее тянет к сиянью его лица словно канатом, сплетенным из пяти проволок. Над голыми ногами, что каждый камешек ранит, развевается по ветру юбчонка, едва прикрывающая бедра, и только соломенная шляпа защищает ей голову от солнца или от ярости непогоды. Куда бы ни устремился он в погоне за приключениями — в сырые ущелья, в пустыню, палимую полдневным жаром, во мрак густых лесов, — всюду она за ним, как собака, над которой много трудился ее хозяин. Привыкшая спать на мягких подушках, ощущавшая малейший узелок на простынях, ее же рукой случайно туда затканный, лежит она теперь, как служанка, в его конюшнях, а ночью засыпает, усталая, на соломе, которую подстилают его гордым коням.

Граф Отто. Граф Веттер фом Штраль, правда ли все это»

Граф фом Штраль. Правда, государи мои. Неотступно идет она по моему следу. Стоит мне обернуться, и вижу я две вещи: свою тень да ее.

Граф Отто. А как вы объясняете себе этот удивительный случай?

Граф фом Штраль. Безымянные господа, члены Тайного судилища! Коли черт затеял с нею игру, так я ему тут пригодился, как обезьяне кошачьи лапы[125]. Будь я последний негодяй, если этот орешек он стащил для меня. Можете вы просто-напросто поверить моему слову: да — да, нет — нет, — как в Писании сказано, тогда ладно! Не можете, поеду в Вормс просить императора, чтобы он посвятил Теобальда в рыцари, а пока бросаю ему свою перчатку здесь, перед вами.

Граф Отто. Вы должны отвечать на наши вопросы: как объясняете вы, что она спит под вашим кровом, когда ей следует быть в доме, где она была рождена и воспитана?

Граф фом Штраль. Недель двенадцать тому назад, по дороге в Страсбург, лег я в полдневный зной, усталый, под утесом — мне теперь даже и во сне не виделась та девушка, что в Гейльброне выбросилась из окна, — а просыпаюсь, — она дремлет у меня в ногах, словно роза, упавшая с неба! Я и говорю слугам, что лежали тут же на траве: «Что за черт! Да ведь это Кетхен из Гейльброна!» — а она открывает глаза и подвязывает шляпку свою, что во время сна сползла у нее с головы. «Катарина! — обращаюсь я к ней. — Девица, ты здесь откуда? В пятнадцати милях от Гейльброна, на самом берегу Рейна?» — «Дело есть у меня в Страсбурге, доблестный господин, — отвечает мне она, — а одной по лесам идти страшно, вот я к вам и пристала». Тут я велел дать ей перекусить чего-нибудь, что для меня мой слуга Готшальк с собой возит, и стал расспрашивать: оправилась ли она после падения, да что делает отец, да что она собирается делать в Страсбурге? Вижу, что не очень-то она охотно отвечает, и думаю: мне-то что за дело? Велел слуге проводить ее через лес, а сам вскочил на своего вороного — и в путь. Вечером, в гостинице на Страсбургской дороге, собираюсь уже на покой, — входит Готшальк, слуга мой, и говорит: девушка, мол, внизу, просит, нельзя ли ей переночевать в нашей конюшне. «С лошадьми? — спрашиваю, а потом говорю: — Если ей там достаточно мягко, мне-то что?» — и еще добавляю, поворачиваясь на другой бок: «Ты, Готшальк, подбрось ей соломы побольше да присмотри, чтобы с ней ничего не случилось». А на другой день она встала раньше всех и пошла вперед по большой дороге, опять ночевала в моей конюшне, и так каждую ночь, куда бы меня ни занесло, словно она принадлежит к моему отряду. Я ведь это терпел, государи мои, ради вот этого седого ворчливого старика, что теперь меня к суду привлек. Потому что моему Готшальку, чудаку этакому, девушка полюбилась, и он о ней, правду сказать, словно о дочери заботится. Я и подумал: придется еще раз ехать через Гейльброн, старик будет нам благодарен. Но когда она очутилась со мной и в Страсбурге, в архиепископском замке, приметил я, что никакого своего дела у нее в Страсбурге нет, потому что занималась она только моими делами — стирала да штопала, — словно никого другого на Рейне для этого не нашлось бы. Завидел я ее как-то на пороге конюшни, подошел к ней и спрашиваю, какие же такие у нее в Страсбурге дела. «Ах, — говорит она, и так вспыхивают у нее щеки, что я думал, передник на ней загорится, — доблестный господин, что ж вы спрашиваете? Вы же и без того знаете!» Эге, думаю, вот оно что! И тут же посылаю гонца в Гейльброн, к отцу ее, с такой вестью: Кетхен у меня, я ее поберег и везу в замок Штраль: пусть он приедет поскорее и заберет ее.

Граф Отто. Ну? И что же?

Венцель. Старик не забрал девушку?

Граф фом Штраль. На двадцатый день после того появляется он у меня в замке, ввожу я его в зал моих предков и с удивлением замечаю, что, входя в дверь, опускает он руку в чашу со святой водой и брызгает на меня. Я не рассердился — такой уж у меня нрав, — усаживаю его и чистосердечно рассказываю все, как было, из сочувствия к нему советы еще даю, как ему поправить дело, чтобы все шло согласно его желанию. Утешаю его и веду вниз, в конюшню, чтобы передать ему девушку, — а она там стоит и очищает от ржавчины мое оружие. Только он вошел в дверь и со слезами на глазах раскрыл объятия, чтобы принять ее, как она, смертельно побледнев, бросается мне в ноги, заклиная всеми святыми, чтобы я ее от него защитил. Он же при виде этого застыл на месте, как соляной столп[126], а потом, не успел я опомниться, посмотрел на меня с ужасом: «Да это сам Сатана!» — и бросил мне в лицо шляпу, которую держал в руках, будто желая отогнать страшное видение, и побежал обратно в Гейльброн, словно за ним гнался весь ад.

Граф Отто. Что тебе в голову взбрело, чудной ты старик?

Венцель. Что худого в поведении рыцаря? Чем он виноват, если к нему прилепилось сердце твоей безумной дочери?

Ганс. В чем тут можно его обвинить?

Теобальд. В чем обвинить? Ах ты — человек, страшнее, чем можно выразить словом или мыслью, да разве тебе все это не ясно так, словно херувимы совлекли с себя весь свой блеск и он, как майские лучи, озарил тебе душу? Ну как мне не дрожать перед человеком, который до того извратил природу чистейшего на всем свете сердца, что дочь отвращает белое как мел лицо от отца, открывающего ей объятия родительской любви, словно от волка, который грозится растерзать ее? Что ж, пусть, значит, господствует Геката[127], владычица волшебства, царица ночных туманных болот! Поднимайтесь из земли, демонские силы, которые прежде закон человеческий старался искоренить, расцветайте, согретые дыханьем ведьм, разрастайтесь, как лес, глуша собою все, чтобы сгнила малейшая небесная поросль, укоренившаяся в нашей земле. Пусть из ваших стволов и стеблей потекут адские соки, водопадами заливая всю землю, поднимая к небу удушливый чад, заполняя все русла нашей жизни и смывая своим потопом всякую невинность и добродетель!

Граф Отто. Ядом он ее опоил, что ли?

Венцель. Ты думаешь, он дал ей волшебное питье?

Ганс. Опиум, что вливает таинственную силу в сердце человека, который его выпьет?

Теобальд. Яд? Опиум? Да что вы меня-то спрашиваете, вельможные господа? Я ведь не откупоривал бутылку, из которой он поил ее под утесом. Я ведь не был в гостиницах, где она ночь за ночью спала в его конюшнях. Откуда мне знать, подливал ли он ей яду? Подождите девять месяцев: тогда вы увидите, что сталось с ее юным телом.

Граф фом Штраль. Вот ведь старый осел! Против этого у меня есть только мое имя! Позовите ее, и, если она произнесет хоть одно слово, от которого отдаленно запахнет этим вымыслом, назовите меня графом зловонной лужи или как там еще вздумается вашему праведному гневу.

Явление второе

Те же и Кетхен, которую с завязанными глазами вводят два стражника. Стражники снимают с нее повязку и уходят.


Кетхен (оглядывает всех собравшихся и, увидев графа, преклоняет перед ним одно колено)

Высокий господин мой!

Граф фом Штраль

Что ты хочешь?

Кетхен

Меня призвали пред лицо судьи.

Граф фом Штраль

Но я-то не судья. Вон там сидит он.
Встань. Я ответчик, так же как и ты.

Кетхен

Ты шутишь, господин мой.

Граф фом Штраль

Нет. Послушай:
Зачем во прах ты предо мной склонилась?
Кудесник я, сознался в волшебстве,
Но вот наложенные мною узы
Снимаю с девичьей души.

(Поднимает ее.)


Граф Отто

Прошу, девица, стань сюда, к барьеру.

Ганс

Мы — судьи.

Кетхен (оглядываясь по сторонам)

Испытать меня хотите.

Венцель

Сюда иди и здесь держи ответ.

Кетхен становится рядом с графом фом Штраль и смотрит на судей.


Граф Отто

Ну?

Венцель

Что ж?

Граф Отто

Пора бы подчиниться судьям!

Ганс

Тебе угодно будет отвечать?

Кетхен (про себя)

Мне говорят.

Венцель

Ну, да!

Ганс

Что ты сказала?

Граф Отто (с удивлением)

Так что же с этим странным существом?

Переглядываются.


Кетхен (про себя)

Закутанные с головы до ног
Сидят, как будто это Страшный суд.

Граф фом Штраль (стараясь вернуть ее к действительности)

О чем ты грезишь, странное созданье?
Ты отвечаешь Тайному суду!
Меня здесь обвиняют в колдовстве,
Которым я твое похитил сердце.
Рассказывай, как все произошло!

Кетхен (смотрит на него и складывает руки на груди)

До слез меня ты мучишь, господин мой!
Покорную служанку научи,
Что делать ей и как себя вести.

Граф Отто (нетерпеливо)

Учить ее!

Ганс

Ну слыхано ли это?

Граф фом Штраль (с мягкой серьезностью)

Сейчас должна ты подойти к барьеру
И отвечать на все, о чем ни спросят!

Кетхен

Скажи, ты обвинен?

Граф фом Штраль

Ведь я сказал.

Кетхен

А судьи — это люди в масках?

Граф фом Штраль

Да.

Кетхен (подходя к барьеру)

Кто б ни были вы, господа, сойдите
С судейских мест, и пусть он сядет там!
Как перед богом говорю — в нем сердце,
Что латы, — чистое. В сравненье с ним
И ваше и мое — чернее мантий.
Когда свершен здесь грех — ему судить,
А вам — дрожа стоять перед барьером.

Граф Отто

Ты, дурочка, недавний сосунок,
Кем на пророчество вдохновлена,
Им одарил тебя какой апостол?

Теобальд

Ах ты, несчастная!

Кетхен (заметив отца, направляется к нему)

Отец мой милый!

(Хочет взять его за руку.)


Теобальд (строгим голосом.)

Вон там тебе положено стоять!

Кетхен

Не прогоняй!

(Берет его руку и целует.)


Теобальд

Меня ты узнаешь?
Из-за тебя я поседел нежданно.

Кетхен

Я вспоминала каждый божий день,
Как вьются волосы твои. Терпенье.
Не предавайся скорби непомерной.
Знай: если радость волосы чернит,
Как юноша, ты снова расцветешь.

Граф Отто

Эй, слуги, привести ее сюда!

Теобальд

Иди, куда зовут.

Кетхен (к судьям, когда к ней подходят стражники)

Но что вам надо?

Венцель

Не видел я строптивей существа!

Граф Отто (когда она стала у барьера)

Должна ты ясно, коротко ответить
На все вопросы наши, ибо мы
Тебя по совести и правде судим,
И если ты виновна, пусть душа
Надменная твоя страшится кары!

Кетхен

Что, господа честные, знать вам надо?

Граф Отто

Увидев графа Фридриха фом Штраля
В отцовском доме, ты зачем поверглась,
Как перед господом, к его ногам?
Зачем на мостовую из окошка
Ты бросилась, когда он уезжал?
Зачем, едва поправившись, пошла ты
За ним повсюду сквозь туман, сквозь ночь,
Сквозь страх — куда бы конь копыт ни ставил?

Кетхен (багровая от смущенья, графу)

Я этим людям все должна сказать?

Граф фом Штраль

Зачем тебе, безмозглой, одержимой,
Меня-то спрашивать? Неужто мало
Приказа, что получен от суда?

Кетхен (повергаясь во прах)

Убей меня, когда я провинилась!
Что родилось в глубинах тайных сердца
По божьей воле, знать не надо людям.
Жестокий тот, кто спрашивать посмел!
А если ты об этом хочешь знать,
Что ж, спрашивай — тебе душа открыта.

Ганс

Бывало ли подобное на свете?

Венцель

Лежит пред ним во прахе…

Ганс

На коленях…

Венцель

Как мы перед Спасителем своим!

Граф фом Штраль (судьям)

Я за ее безумство, господа,
Надеюсь, не в ответе? Что она
Рехнулась, это ясно, хоть ни вы,
Ни я причин пока не разумеем.
Когда позволите, ее спрошу я:
Быть может, по вопросам вы поймете,
Лежит ли на душе моей вина.

Граф Отто (испытующе глядя на него)

Пусть так! Увидим. Спрашивайте, граф.

Граф фом Штраль (обращаясь к Кетхен, все еще стоящей на коленях)

Ты, Катарина, можешь мне открыть —
Пойми меня — все тайное, что дремлет
В глубинах темных сердца твоего?

Кетхен

Я сердце, господин, тебе открою,
Чтоб верно знал ты все, что в нем живет.

Граф фом Штраль

Так что ж, скажи мне коротко и ясно,
Тебя из дома отчего влекло
И следовать за мною повелело?

Кетхен

Ты, господин мой, требуешь так много.
Когда бы я лежала, как сейчас,
Не пред тобой — перед своим сознаньем,
Что суд вершит на троне золотом,
И все угрозы совести нечистой
Стояли тут же в огненных доспехах,
То и тогда на этот твой вопрос
Во мне все отвечало бы: не знаю.

Граф фом Штраль

Ты лжешь мне, хочешь обмануть меня,
Меня, твою опутавшего душу?
Ведь я взгляну — ты клонишься, как роза,
Что солнцу открывает лепестки.
Припомнишь ли, что сделал я с тобой,
Что с телом и душой твоей случилось?

Кетхен

Где?

Граф фом Штраль

Там ли, тут ли.

Кетхен

А когда?

Граф фом Штраль

Когда-то.

Кетхен

Ты помоги мне, господин.

Граф фом Штраль

Помочь?
Ну и чуднáя (Сдерживается.)
Ничего не помнишь?

Кетхен стоит, опустив глаза.

Какое лучше видится тебе
Из разных мест, где ты меня встречала?

Кетхен

Мне в памяти всего яснее Рейн.

Граф фом Штраль

Да. Там и было. Это знать хотел я.
Скала на рейнском берегу, где мы
В полдневный зной с тобою отдыхали.
Что там с тобой случилось, ты не помнишь?

Кетхен

Нет, славный господин мой.

Граф фом Штраль

Разве нет?
А чем я освежил твои уста?

Кетхен

Когда я отказалась пить вино,
По твоему приказу из пещеры
Принес воды мне Готшальк, твой слуга.

Граф фом Штраль

А за руку я взял тебя? Поднес
К твоим губам еще… Ну, что ж молчишь ты?

Кетхен

Когда?

Граф фом Штраль

Тогда же.

Кетхен

Нет, мой господни.

Граф фом Штраль

Так, значит, позже.

Кетхен

В Страсбурге?

Граф фом Штраль

Иль раньше.

Кетхен

Ни разу ты руки моей не тронул.

Граф фом Штраль

Катрина!

Кетхен (краснея)

Верно: в Гейльброне! Прости!

Граф фом Штраль

Когда?

Кетхен

Когда отец чинил твой панцирь.

Граф фом Штраль

И больше никогда?

Кетхен

Нет.

Граф фом Штраль

Катарина!

Кетхен

Руки?

Граф фом Штраль

А может, и чего другого!

Кетхен (припоминая)

Да, в Страсбурге… Я помню: подбородка.

Граф фом Штраль

Как это было?

Кетхен

Сидя на пороге,
Я плакала и, что б ни говорил ты,
Молчала.

Граф фом Штраль

Почему?

Кетхен

Мне было стыдно.

Граф фом Штраль

Ты устыдилась? Правда. Мой вопрос
Тебя заставил покраснеть до шеи.
А что спросил я?

Кетхен

Ты сказал, отец мой
Остался дома в Швабии, тоскует
Он обо мне, тебе же надо в Гейльброн
Отправить лошадей своих. Так вот,
Не захочу ли я домой вернуться?

Граф фом Штраль (холодно)

Речь не об этом. Ну, а где еще?
Где в жизни мы с тобой еще встречались
Ведь я тебя в конюшне навещал.

Кетхен

Нет, славный господин.

Граф фом Штраль

Нет? Катарина!

Кетхен

В конюшне ты меня не навещал
И никогда ко мне не прикасался.

Граф фом Штраль

Как? Никогда?

Кетхен

Нет, господин.

Граф фом Штраль

Катрина!

Кетхен (страстно)

Нет, нет, ни разу, славный господин!

Граф фом Штраль

Ну, право слово, этакая лгунья!

Кетхен

Пусть я погибну, пусть я в ад пойду,
Когда хоть раз…

Граф фом Штраль (с притворной резкостью)

Клянется, губит душу
Свою, девчонка глупая, как будто
Господь ей все за молодость простит!
А что произошло пять дней назад
В моей конюшне? Сумерки спускались,
И Готшальку велел я уходить?

Кетхен

Ох, Иисусе! Я совсем забыла!
Ты в замке заходил ко мне в конюшню.

Граф фом Штраль

Вот и призналась! Так зачем же ты
Божилась так, что душу погубила?
Я замке Штраль в конюшню к ней пришел.

Кетхен плачет.


Граф Отто

Замучили вы девочку.

Теобальд (подходит, растроганный, к Кетхен)

Ах, дочка!

(Хочет прижать ее к груди.)


Кетхен

Нет, нет!

Венцель

Бесчеловечно это, право.

Граф Отто

В конюшне ничего и не случилось,

Граф фом Штраль (глядя на нее)

Что ж, господа, раз вы решили так, —
Согласен я: велите расходиться.

Граф Отто

С такой издевкой варварской нельзя
Допрашивать ребенка — мы считаем.
Над нею власть природа вам дала,
Но ваше обращенье с ней ужасней,
Чем колдовство, приписанное вам.

Граф фом Штраль (поднимая Кетхен)

Я это делал только для того,
Чтоб с торжеством она пред вами встала.
Моя перчатка

(показывая на землю)

за меня ответчик.
Когда невинность Кетхен вы признали,
Прошу вас, разрешите ей уйти.

Венцель

Не зря вы, видно, этого хотите!

Граф фом Штраль

Не зря? Что? Да не вы ли, господа,
Так возмущались варварской издевкой?

Венцель (многозначительным тоном.)

Хотим мы, если разрешите, знать,
Что все-таки произошло в конюшне,

Граф фом Штраль

Хотите знать?

Венцель

Конечно.

Граф фом Штраль (багровея, обращается к Кетхен)

На колени!

Кетхен становится перед ним на колени.


Граф Отто

Вы непомерно дерзки, граф фом Штраль!

Граф фом Штраль (к Кетхен)

Так! Отвечать ты будешь только мне.

Ганс

Позвольте! Подобает нам…

Граф фом Штраль (по-прежнему, к Кетхен)

Ни с места!
Тебя судить здесь будет тот, кому
Твоя душа свободно покорилась.

Венцель

Найдем мы средство, граф…

Граф фом Штраль (с трудом подавляя раздражение)

Сказал я: нет!
И пусть меня сам черт возьмет, когда
Ее вы приневолите. Так что же
Вам, господа, сейчас угодно знать?

Ганс (запальчиво)

Ей-богу же!

Венцель

Вот дерзость!

Ганс

Эй, охрана!

Граф Отто

Друзья, не надо! Помните, кто он.

Первый судья

Ведь он как будто хитростью своей
Ее заставил говорить?

Второй судья

Конечно!
Пускай же он за нас ведет допрос.

Граф Отто (графу фом Штраль)

Спросите, что пять дней назад, под вечер,
В конюшне замка вашего случилось,
Когда вы Готшалька услали прочь?

Граф фом Штраль (к Кетхен)

Скажи, что вечером, пять дней назад,
В конюшне замка моего случилось,
Когда велел я Готшальку уйти?

Кетхен

Прости меня, высокий господин мой!
Теперь я все, как должно, расскажу.

Граф фом Штраль

Так. Значит, я тебя коснулся, правда?
Ведь ты призналась?

Кетхен

Да, мой господин.

Граф фом Штраль

Ну?

Кетхен

Что, мой господин?

Граф фом Штраль

Что знать хочу я?

Кетхен

Что хочешь знать?

Граф фом Штраль

Живей! Чего молчишь?
Я взял тебя, ласкал и целовал
И обнял?

Кетхен

Нет, высокий господин мой.

Граф фом Штраль

А что же?

Кетхен

Оттолкнул меня ногой.

Граф фом Штраль

Ногой? Да я и пса не оттолкнул бы!
Зачем? За что? В чем провинилась ты?

Кетхен

Когда мой добрый, ласковый отец
Приехал с лошадьми, чтоб взять меня,
Я, в страхе отвернувшись от него,
Вез памяти у ног твоих простерлась,
Моля, чтоб ты меня не отдавал.

Граф фом Штраль

А я тебя ногою оттолкнул?

Кетхен

Да, господин.

Граф фом Штраль

Вот чепуха, ей-богу!
Перед отцом твоим я притворялся.
Ведь ты осталась в замке у меня.

Кетхен

Нет, господин мой.

Граф фом Штраль

Нет? Куда ж ты делась?

Кетхен

Когда, от гнева весь побагровев,
Сорвал ты кнут с гвоздя, я поскорей
За обомшелые ворота вышла
И на развалинах стены уселась,
Под сладко пахнущею бузиной,
Где чиж, насвистывая, вил гнездо.

Граф фом Штраль

И на тебя я напустил собак?

Кетхен

Нет, господин.

Граф фом Штраль

Когда ж под лай собачий
Ты побежала из моих владений,
Я и соседа кликнул — гнать тебя?

Кетхен

Да нет же, господни! Что говоришь ты?

Граф фом Штраль

Нет? Эти господа тебя осудят!

Кетхен

До них тебе, я знаю, дела нет.
На третий день ты Готшалька прислал
Сказать, что ты со мной, как прежде, дружен,
Но надо быть разумной и уйти…

Граф фом Штраль

А что же ты ответила?

Кетхен

Сказала,
Что терпишь ты веселого чижа
В его гнезде на бузине пахучей.
Так не гони ж и Кетхен из Гейльброна.

Граф фом Штраль (подымая Кетхен)

Вам все она сказала, господа.
Мы в вашей власти. Вам теперь решать.

Пауза.


Граф Отто (с неудовольствием)

Ты, жалобщик безумный, не знаком
С обычным волшебством самой природы!
Когда вам дело ясно, господа,
Как ясно мне, — пора принять решенье,

Венцель

Пора.

Ганс

Голосовать!

Все

Голосовать!

Один из судей

Вот вздор! И без того ведь дело ясно.

Граф Отто

Герольд! Возьми свои шлем, сбирай шары!

Герольд собирает шары в шлем и подает его графу.


(Встает.)

Ты, Фридрих Веттер, граф фом Штраль, решеньем
Единогласным Тайного суда
Оправдан. Ты же, Теобальд, не должен
С такими жалобами к нам являться,
Пока улик получше не найдешь.

(Судьям.)

Вставайте все. Закрыто заседанье.

Судьи встают.


Теобальд

Так он, высокочтимые, оправдан?
Из ничего господь наш создал мир,
А он, проклятый, сделал мир ничем,
Поверг в ничто, в первоначальный хаос.
Да разве он не гнусный Сатана?

Граф Отто

Молчи, доживший до седин глупец!
Мозги тебе вправлять — не наше дело.
Эй, стражник, завяжи ему глаза
И выведи его обратно в поле.

Теобальд

Меня? Беспомощного старика?
А девочка моя?

Граф Отто

Вы, граф фом Штраль,
Должны принять от фемы порученье:
Немало здесь мы видели примеров
Чудесной вашей силы. Покажите,
Пока мы здесь еще, последний, главный:
Верните дочку старику отцу.

Граф фом Штраль

Готов я сделать все, что будет в силах.
Дитя!

Кетхен

Мой господин?

Граф фом Штраль

Меня ты любишь?

Кетхен

Всем сердцем.

Граф фом Штраль

Сделай же, как я прошу,

Кетхен

Чего ты хочешь?

Граф Фом Штраль

Не иди за мной,
Вернись к отцу. Ну как?

Кетхен

Я обещала. (Падает без чувств.)

Теобальд (подхватывает ее)

Дитя мое! Спаси, отец небесный.

Граф фом Штраль (оборачиваясь)

Повязку, стражник!

(Завязывает себе глаза.)


Теобальд

Будь ты проклят, гнусный,
Несущий смерть во взгляде василиск!
Еще пример твоей зловредной силы!

Граф Отто (сходя с судейского места)

Ну, что там, господа?

Венцель

Она упала.

Все смотрят на Кетхен.


Граф фом Штраль (стражнику)

Веди меня отсюда.

Теобальд

Прямо в ад!
И пусть у врат его тебя сгребет
Толпа его змеиновласых стражей,
Чтоб ты на десять тысяч сажен глубже
Тех мест, где пекло самое, попал!

Граф Отто

Молчи, старик.

Теобальд (плачет)

Дочурка! Кетхен!

Кетхен

Ах!

Венцель (радостно)

Глаза открыла!

Ганс

Да, она очнется.

Граф Отто

Снеси ее к привратнику! Ну, с богом!

Все уходят.


Занавес

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Лес перед пещерой Тайного суда.

Явление первое

Граф фом Штраль входит с завязанными глазами; его ведут два стражника, которые снимают с него повязку и снова исчезают в пещере.


Граф фом Штраль (бросается на землю и плачет). Вот буду лежать здесь, словно какой-нибудь пастух, и плакать. Низкое солнце еще краснеет между стволами деревьев, макушки их неподвижны. И если через четверть часа, после того как оно исчезнет за холмами, я сяду на коня и даже немного помедлю в Блохфельде, где дорога уже ровная, то попаду в замок Веттерштраль еще до того, как там погасят огни. А сейчас представлю себе, будто кони мои там, внизу, где бежит ручей, это овцы и козы, что карабкаются на скалы и щиплют траву да горный кустарник. Одет я в легкую белую холстину, перевязанную красными лентами, вокруг меня роятся резвые ветерки, чтобы донести к добрым богам вздохи, вырывающиеся из моей стесненной горем груди. Истинная правда! Переберу-ка я все слова родного языка да так основательно ограблю всю богатую главу под названием «Чувство», что ни один рифмоплет не сможет на новый лад сказать: мне грустно. Я призову все, что в печали есть трогательного, переплету друг с другом радость и влекущую к смерти скорбь, чтобы они провели мои голос, как искусного плясуна, через все извороты, пленяющие душу. И если деревья не сдвинутся с места, стряхивая с себя, как дождь, свою сладостную росу, значит, и впрямь нет в них ничего, кроме дерева, а все, что о них рассказывают поэты, просто красивая сказка. О ты… как назвать тебя, Кетхен! Почему нельзя мне назвать тебя своей? Кетхен, девушка, Кетхен! Почему нельзя мне назвать тебя своей? Почему не могу я взять тебя на руки и отнести на благоуханную постель под балдахином, которую устроила мне мать в парадном покое у нас дома? Кетхен, Кетхен, Кетхен! Ты, чья юная душа, представшая мне сегодня совершенно обнаженной, источала сладострастный аромат, словно невеста персидского царя, умащенная драгоценными маслами и усеивающая благоуханным дождем все ковры, по которым ее ведут в брачный покой. Кетхен, Кетхен, Кетхен! Почему я не могу этого сделать! Ты — так прекрасна, что нет слов тебя воспеть, и я создам новое искусство, которое будет о тебе плакать. И открою все фиалы чувства, небесные и земные, и создам такое смешение слез, и они заструятся таким немыслимым священным и вместе с тем бурным потоком, что каждый, на чьей груди я заплачу, скажет: «Они струятся ради Кетхен из Гейльброна!..» А вам что надо, седобородые старцы? Зачем вы, портреты моих закованных в броню предков, вышли из своих позолоченных рам, развешанных в моем рыцарском зале, и, потрясая своими почтенными седыми кудрями, тревожно обступаете меня со всех сторон? Нет, нет, нет! Как ни люблю я ее, а в жены взять не могу. Я не выйду из вашего горделивого круга: это было решено еще до вашего появления. Но тебя, Винфрид, первого в этом хороводе, тебя, первого из носивших наше имя, божественного, с головой, как у Зевса, тебя спрошу я, была ли праматерь нашего рода такой, как она? Так ли светилась она благочестием и добродетелью, так ли была совершенна душой и телом, так ли украшена всеми чарами любви? О Винфрид, седовласый старец! Целую твои руки, благодарю за то, что существую, но если бы ты ее прижал к своей стальной груди, от тебя пошел бы подлинно царский род, и всякий закон на этой земле давался бы именем Веттера фом Штраль. Я знаю, что превозмогу себя и рана эта заживет, ибо какая рана не заживает у человека? Но если я когда-нибудь найду женщину, подобную тебе, Кетхен, то пройду все страны земные, и всем языкам научусь, и прославлю бога на всех наречиях, какие существуют. — Готшальк!

Явление второе

Граф фом Штраль. Готшальк.


Готшальк (входя). Эй! Эй! Господин граф фом Штраль!

Граф фом Штраль. Ну, что там?

Готшальк. Что, черт побери! Гонец прибыл от вашей матушки.

Граф фом Штраль. Гонец?

Готшальк. Примчался во весь опор, запыхавшись, опустив удила. Клянусь душой, когда б ваш замок был железным туком, а он — стрелой, так и то не смог бы лететь быстрее.

Граф фом Штраль. Что он должен мне передать?

Готшальк. Эй, рыцарь Франц!


Входит рыцарь Фламберг.

Явление третье

Те же, Фламберг.


Граф фом Штраль. Фламберг! Что это ты так спешно сюда примчался?

Фламберг. Милостивейший господин! Это — повеление графини, вашей матушки: она велела мне взять лучшего скакуна и ехать вам навстречу.

Граф фом Штраль. Ну? Что же ты должен мне сообщить?

Фламберг. Война, клянусь честью, война! Вызов на новую распрю, еще теплый, как он вышел из уст герольда.

Граф фом Штраль (озабоченно). Но чей? Не бургграфа[128] же, с которым я сейчас только заключил мир?

Фламберг. Рейнграфа, юнкера фом Штейн,[129] чьи владения там, внизу, среди виноградников Неккара[130].

Граф фом Штраль. Рейнграфа? А какие такие дела у меня с рейнграфом, Фламберг?

Фламберг. А какие, клянусь душой, были у вас дела с бургграфом? А что нужно было от вас многим другим до того, как вы ввязались в войну с бургграфом? Если вы не затопчете искорки греческого огня[131], от которой вспыхивают все такие войны, так против вас загорится все Швабское нагорье да вдобавок Альпы.

Граф фом Штраль. Возможно ли? Фрейлейн Кунигунда…

Фламберг. Рейнграф от имени фрейлейн Кунигунды фон Турнек требует перепродажи вашего владения Штауфен, тех трех городков и семнадцати деревень и хуторов, которые вашему предку Отто были на известных условиях проданы ее предком Петером. Так же как это раньше делал от ее имени бургграф Фрейбургский, а еще до того ее родичи.

Граф фом Штраль (встает). Бешеная ведьма! Ведь это, кажется, третий имперский рыцарь, которого она, словно пса, науськивает на меня, чтобы отобрать эти земли! Похоже, будто вся империя у нее на посылках. Клеопатра в свое время нашла одного поклонника, и, когда он свернул себе шею, другие поостереглись,[132] а ей служит всякий, у кого одним ребром меньше, чем у нее. И вместо каждого из них, которого я отправляю потрепанным назад, на меня лезут десять других. А какие доводы он приводит?

Фламберг. Кто? Герольд?

Граф фом Штраль. Какие у него доводы?

Фламберг. Эх, доблестный господин, покраснеть бы ему, приводя эти доводы.

Граф фом Штраль. Он говорил о Петере фон Турнек — да? И о том, что продажа владения была совершена неправильно?

Фламберг. Разумеется. И о швабских законах, и к каждому третьему слову примешивал долг и совесть и призывал бога в свидетели, что только самые чистые побуждения заставляют его господина рейнграфа взяться за дело фрейлейн фон Турнек.

Граф фом Штраль. А о розовых щечках этой дамы он умолчал?

Фламберг. Об этом он ни слова не вымолвил.

Граф фом Штраль. Чтоб на нее черная оспа напала! Набрать бы мне ведро ночной росы да окатить ее белую шею! Распроклятое ее личико — главная причина всех этих войн против меня. И пока я не отравлю мартовский снег, которым она умывается, не будет мне покоя от здешних рыцарей. Но — терпение! Где она сейчас обретается?

Фламберг. В замке Штейн, где уже третий день в ее честь такие пиры задают, что твердь небесная вот-вот рухнет, и уж не видно будет ни солнца, ни лупы, ни звезд. Бургграф, которому она дала отставку, горит жаждой мщения, и, если вы пошлете к нему гонца, я не сомневаюсь, что он вместе с вами пойдет на рейнграфа.

Граф фом Штраль. Ладно! Подайте лошадей, — еду. Я уж пообещал этой юной подстрекательнице, что, если она не перестанет поднимать на меня свое оружие, свое дерзкое личико, я ей подложу такую игрушечку, что ей вечно придется носить ее при себе в футляре. И пусть у меня правая рука отсохнет, если не сдержу слова. За мной, друзья!

Все уходят.

Явление четвертое

Хижина угольщика в горах. Ночь. Гроза с громом и молнией. Входят бургграф Оренбургский и Георг фон Вальдштеттен.


Фрейбург (кричит за сцену). Снимите ее с лошади!


Молния и удар грома.


Ну, рази себе куда хочешь, только не в набеленную мелом голову моей дражайшей невестушки Кунигунды фон Турнек.

Голос (из-за сцены). Эй, где вы?

Фрейбург. Здесь!

Георг. Случалось вам переживать подобную ночь?

Фрейбург. С неба такое льет, затопляя макушки деревьев и вершины гор, будто разразился второй всемирный потоп. Снимите ее с лошади.

Голос (из-за сцены). Она недвижима.

Другой голос. Лежит, как мертвая, у ног коня.

Фрейбург. А, притворство! Она это делает для того, чтобы не потерять своих фальшивых зубов. Скажите ей, что я бургграф Фрейбургский и сосчитал, сколько у нее во рту настоящих. Так-то! Тащите ее сюда.

Пояляется рыцарь Шауерман, неся на плечах фрейлейн Кунигунду фон Турнек.


Георг. Вон там хижина угольщика.

Явление пятое

Те же, рыцарь Шауерман с фрейлейн Кунигундой, рыцарь Вецлаф и всадники бургграфа. Два угольщика.


Фрейбург (стучась в хижину). Эй, эй!

Первый угольщик (изнутри). Кто стучит?

Фрейбург. Нечего спрашивать, бездельник, открывай.

Второй угольщик (изнутри). Ого! Придется подождать, пока я поверну ключ. Кто там, уж не сам ли император?

Фрейбург. Мерзавец! Если и не он, так тот, кто здесь правит. Вот сейчас обломаю с ближайшего сука скипетр, чтобы ты это на себе почувствовал.

Первый угольщик (выходит из хижины с фонарем в руке). Кто вы такие? Чего вам надо?

Фрейбург. Я рыцарь, а эта дама, которую несут на руках, тяжело больна и…

Шауерман (сзади). Убрать свет!

Вецлаф. Выбить у него из рук фонарь!

Фрейбург (отнимая у угольщика фонарь). Плут! Будешь ты тут светить?

Первый угольщик. Господа, по-моему, тут самый главный — я! Зачем вы забираете у меня фонарь?

Второй угольщик. Кто вы такие? Чего вам надо?

Фрейбург. Рыцари, хам ты несчастный, сказано тебе уже было!

Георг. Мы — странствующие рыцари, добрые люди, в пути нас застала непогода.

Фрейбург (перебивая). Воины мы, идем из Иерусалима к себе на родину. А эта дама, которую несут, закутанную с ног до головы в плащ, это…


Удар грома.


Первый угольщик. Ишь, хватило так, что небо разорвалось! Из Иерусалима, говорите?

Второй угольщик. У этого грома такой рык, что ни слова не расслышать.

Фрейбург. Да, из Иерусалима.

Второй угольщик. А особа женского пола, которую там несут…

Георг (указывая на бургграфа). Больная сестра этого господина, честные люди, ей надо…

Фрейбург (перебивая). Его сестра, прохвост, а моя супруга — тяжело больна, сам видишь, град и ливень чуть не убили ее, так что она ни слова вымолвить не может. Ей надо местечко в твоей хижине, пока не пройдет гроза и не наступит день.

Первый угольщик. Место в моей хижине?

Георг. Да, добрый угольщик. Пока не пройдет гроза и мы не сможем ехать дальше.

Второй угольщик. Клянусь душой, чего только не наговорили, а все ваши слова не стоят дыхания, с которым они из вас выходят.

Первый угольщик. Исаак!

Фрейбург. Ну, пустишь нас?

Первый угольщик. Я и собак императорских пустил бы, господа, если бы они выли у меня под дверью. Исаак! Бездельник! Оглох, что ли?

Мальчик (из хижины). Э, слышу! Чего там?

Второй угольщик. Расстели солому, бездельник, а поверх одеяло. Придет больная дамочка и ляжет в хижине. Слышишь?

Фрейбург. А кто там у тебя?

Первый угольщик. Да белобрысый мальчишка, десятилетний, помогает нам.

Фрейбург. Хорошо. Сюда, Шауерман. Здесь один узел развязался.

Шауерман. Где?

Фрейбург. Да ладно! Туда ее, в угол. На рассвете я тебя позову.

Шауерман уносит Кунигунду в хижину.


Явление шестое

Те же, без Шауермана и Кунигунды.


Фрейбург. Ну, Георг, и ударю же я теперь во все кимвалы радости: попалась она нам, попалась в наши руки эта Кунигунда фон Турнек! Не будь я окрещен именем моего отца, если даже за весь божий рай, о котором молился в детстве, отдам то наслаждение, что мне назавтра уготовано. — Почему ты раньше не приехал из Вальдштеттена?

Георг. Да ты меня раньше и не звал.

Фрейбург. Ох, Георг! Посмотрел бы ты на нее, как она гарцевала, точно в сказке, окруженная всеми здешними рыцарями, — ну прямо солнце среди планет! Только что не говорила она кремешкам на дороге, из которых искры вылетали: извольте таять, когда меня видите. Фалестра[133], царица амазонок, спускаясь с Кавказских гор просить Александра Великого, чтоб он ее поцеловал, не была божественнее и пленительнее.

Георг. Где ты ее захватил?


Фрейбург. На расстоянии пяти часов, Георг, пяти часов от Штейнбурга, где рейнграф давал ей целых три дня шумные празднества. Едва провожавшие ее рыцари отъехали, как я свалил ее двоюродного брата Изидора, что при ней оставался, на землю, вскочил с ней на вороного, да и был таков.

Георг. Макс, Макс! Что ты…

Фрейбург. Сейчас скажу, друг…

Георг. Для чего все эти чудовищные приготовления?

Фрейбург. Милый! Добрый! Чудный! Это мед Гиблы[134] для моей души, высохшей от жажды мести, как деревяшка. Зачем допускать, чтобы эта пустая оболочка высилась на пьедестале, подобно олимпийской богине, и отвлекала нас и нам подобных от христианского храма? Долой ее, в мусорную кучу, чем выше она красовалась — тем ниже падет, пусть все видят, что никакого божества в ней и не бывало.

Георг. Но ради всего святого, скажи ты мне, из-за чего ты к ней полон такой бешеной ненависти?

Фрейбург. О Георг! Человеку ничего не стоит бросить в грязь все, что он называет своим, кроме чувства. Георг, я любил ее, а она была недостойна моей любви. Я любил ее, а она посмеялась надо мной, она была недостойна моей любви. Я скажу тебе одну вещь… Но я бледнею, когда об этом думаю. Георг, Георг! Когда черти становятся в тупик, надо им посоветоваться с тем петухом, что без толку бегал вокруг курочки, а потом вдруг увидел, что она изъедена проказой и ему для забавы не пригодна.

Георг. Но ты не обойдешься с ней не по-рыцарски?

Фрейбург. Нет. Боже упаси. Никакому слуге я не поручу своей мести. Я отвезу ее обратно в Штейнбург к рейнграфу, а там только и сделаю, что сниму с нее шейный платок. Вот и вся моя месть!

Георг. Что? Шейный платок снимешь?

Фрейбург. Да, Георг, и созову народ.

Георг. Ну, а когда это будет сделано, ты…

Фрейбург. Э, тогда я насчет нее пофилософствую. Тогда я выставлю вам по ее поводу метафизическое положение, как Платон, а потом я разъясню его на манер веселого Диогена.[135] Человек есть… Но тише… (Прислушивается.)

Георг. Ну же! Человек есть?..

Фрейбург. По Платону, человек есть двуногое неоперенное существо. Ты знаешь, как это доказал Диоген: кажется, он ощипал петуха и бросил его в толпу… И эта Кунигунда, друг, эта Кунигунда фон Турнек, она, по-моему… Но тише! Не будь я мужчиной, если кто-то не спрыгнул там с коня!

Явление седьмое

Те же и граф фом Штраль, который входит в сопровождении Фламберга. Потом появляется Готшальк и мальчик-угольщик.


Граф фом Штраль (стучится в дверь). Эй вы там, добрые угольщики!

Фламберг. В такую ночь и волков в ущелье о приюте попросишь.

Граф фом Штраль. Можно войти?

Фрейбург (загораживая ему дорогу). Позвольте, господа! Кто бы вы ни были…

Георг. Войти туда вам нельзя.

Граф фом Штраль. Нельзя? А почему?

Фрейбург. А потому что там места нет — ни для вас, ни для нас. Там лежит моя тяжелобольная жена, а в единственном свободном углу поместилась ее прислуга: вы же не выгоните ее оттуда?

Граф фом Штраль. Нет, клянусь честью! Напротив, желаю ей поскорее там поправиться. Готшальк!

Фламберг. Ну, значит, переночуем в гостинице «Под открытым небом».

Граф фом Штраль. Готшальк, я тебя зову!

Готшальк (за сценой). Здесь!

Граф фом Штраль. Подай сюда одеяла. Расположимся тут, под деревьями.


Входят Готшальк и мальчик-угольщик.


Готшальк (принося одеяла, шепотом). Черт знает, что здесь за дела творятся. Парнишка говорит, что в хижине сидит мужчина в доспехах и сторожит благородную девицу, а та лежит связанная и с кляпом во рту, словно теленок, привезенный на бойню.

Граф фом Штраль. Что ты говоришь? Девица благородная? Связанная и с заткнутым ртом? Кто тебе это сказал?

Фламберг. Мальчик! Откуда ты это знаешь?

Мальчик. Тсс! Во имя всех святых! Что вам, господа?

Граф фом Штраль. Поди сюда.

Мальчик. Я сказал: тсс!

Фламберг. Мальчик, кто тебе это сказал? Отвечай!

Мальчик (тихо, оглядевшись по сторонам). Сам видел, господа. Я лежал на соломе, когда ее внесли, говоря, что она больная. А я осветил ее лампой и вижу — она здорова, и щеки у нее не хуже, чем у нашей Лоры. И стонет потихоньку, подмигивает, и руки мне жмет, ну только что не говорит словами, — как умная собака: «Развяжи меня, мальчик, развяжи». Так что я глазами услышал и пальцами уразумел.

Граф фом Штраль. Ну так и сделай это, белобрысый.

Фламберг. Чего медлишь? Что ты делаешь?

Граф фом Штраль. Развяжи ее и пришли сюда.

Мальчик (боязливо). Тсс, говорю вам. Молчите как рыбы. А ну как поднимутся там все трое да придут сюда посмотреть, что тут делается?

Граф фом Штраль. Не бойся, мальчуган, не бойся.

Фламберг. Ничего они не слыхали.

Граф фом Штраль. Они все места ищут, где бы от дождя укрыться.

Мальчик (озираясь). А вы за меня заступитесь?

Граф фом Штраль. Да, не будь я рыцарем, — заступлюсь.

Фламберг. На этот счет не беспокойся.

Мальчик. Ладно! Я скажу отцу. А вы поглядывайте, что я сделаю, — зайду в хижину или нет. (Говорит со старыми угольщиками, стоящими у костра, а затем исчезает в хижине.)

Фламберг. Ну и чудной народ! Рыцари Вельзевула, у которых орденская мантия — черная ночь! Супруги, что на большой дороге сочетались веревками и кандалами!

Граф фом Штраль. Они сказали — больная.

Фламберг. Тяжелобольная! И благодарили за помощь!

Готшальк. Ну, погоди. Уж мы их разведем.


Пауза.


Шауерман (из хижины). Эй! Эй! Скотина!

Граф фом Штраль. Вставай, Фламберг, поднимайся!


Оба истают.


Фрейбург. Что там такое?


Люди бургграфа поднимаются.


Шауерман. Я привязан! Привязан!


Появляется Кунигунда.


Фрейбург. Боги! Что я вижу?

Явление восьмое

Те же и фрейлен Кунигунда фон Турнек, в дорожном платье, с распущенными волосами.

Кунигунда (бросается к ногам графа фом Штраль)
Спаситель мой неведомый! Вступитесь,
Как рыцарское званье вам велит,
За девушку, изведавшую столько
Обид и поношений. О защите
Она вас молит здесь, у ваших ног.

Фрейбург

Убрать ее отсюда!

Георг (удерживая его)

Макс, послушай.

Фрейбург

Убрать ее, пускай она молчит!

Граф фом Штраль

Нет, господа! Что надо вам?

Фрейбург

Что надо?
Жену мою! Ах, черт! Убрать ее!

Купигунда

Жену твою? Вот лжец!

Граф фом Штраль (строго)

Не смейте трогать!
Что надобно тебе от этой дамы,
Ты скажешь мне. — Она теперь моя,
Затем что я отныне ей защитник.

(Поднимает ее.)


Фрейбург

Кто ты, осмелившийся дерзко стать
Меж мужем и женой? И у тебя
Откуда право разделять супругов?

Кунигунда

Супругов? Вот злодей! Мы не супруги.

Граф фом Штраль

А ты кто, негодяй, что смеешь звать
Ее своей женой, бесстыжий плут,
Сказавший, что она твоя, ворюга
Срамной, которого сам черт венчал
С девицей этой кляпом и веревкой?

Фрейбург

Как? Что? Кто?

Георг

Макс, прошу тебя.

Граф фом Штраль

Кто ты?

Фрейбург

Ошиблись вы…

Граф фом Штраль

Я спрашиваю: кто ты?

Фрейбург

Вы думать не должны…

Граф фом Штраль

Подайте свет!

Фрейбург

Та женщина, которую привез я…

Граф фом Штраль

Велел я свет подать!

Готшальк и угольщики выходят с факелами из хижины.


Фрейбург

Я, господа…

Георг (понижая голос)

Безумец, вот кто ты! Скорей бежать!
Ты хочешь герб свой запятнать навеки.

Граф фом Штраль

Так, славные ребята! Посветите.

Фрейбург опускает забрало.

Ну, кто ты? Говори. Открой лицо.

Фрейбург

Я, господа…

Граф фом Штраль

Долой забрало!

Фрейбург

Слушай…

Граф фом Штраль

Ты вздумал безнаказанно, бездельник,
Смолчать на мой вопрос, как я на твой?

(Срывает с головы бургграфа шлем, тот пошатнулся.)


Шауерман

На землю повалите наглеца!

Вецлаф

Живей! Мечи!

Фрейбург

Безумец, как ты смел!

(Выпрямляется, вырывает из ножен меч и бросается на графа, тот уклоняется от удара.)


Граф фом Штраль

А, защищаешься, жених подложный!

(Поражает его.)

Ступай-ка в ад, откуда ты пришел,
И можешь там справлять медовый месяц!

Вецлаф

Глядите: ужас! Он упал, он ранен!

Фламберг (нападая на людей бургграфа)

Живей, друзья!

Шауерман

Бежим!

Фламберг

Задай им жару!
Гоните эту сволочь, пусть бегут.

Люди бургграфа разбегаются, остается только Георг, хлопочущий около распростертого на земле Фрейбурга.


Граф фом Штраль

Кого я вижу? Фрейбург? Боги, боги!
Ты ль это?

Кунигунда (про себя)

Чертов пес неблагодарный!

Граф фом Штраль

Несчастный, что тебе девица эта?
Чего хотел ты от нее?

Георг

Не может
Он говорить: кровь заливает рот.

Кунигунда

Пусть захлебнется!

Граф фом Штраль

Это словно сон!
Ведь он такой прямой и благородный.
Помочь ему! Эй, люди!

Фламберг

Поднимите
Его с земли и в хижину несите.

Георг и угольщики уносят Фрейбурга.


Кунигунда

В могилу бы его скорей зарыть!

Граф фом Штраль

Спокойнее! Ведь он и так повержен:
И незарытый вам не навредит.

Кунигунда

Воды!

Граф фом Штраль

Вам худо?

Кунигунда

Ничего, пройдет…
Мне… Кто тут?.. Где бы сесть?.. Ой, худо!

(Шатается.)


Граф фом Штраль

Готшальк!
Эй, помоги нам! Боже всемогущий!

Готшальк

Огня сюда!

Кунигунда

Не надо!

Граф фом Штраль (усаживает ее).

Как? Прошло?

Кунигунда

Теперь уже не так темно в глазах.

Граф фом Штраль

Что это сталось с вами так внезапно?

Кунигунда

Великодушный мой освободитель!
Как мне сказать? Какого преступленья
Злодейского я стала б жертвой здесь,
Когда б не вы?.. Что было бы со мною?
Подумать — дыбом волосы встают
И я от страха просто каменею.

Граф фом Штраль

Скажите, кто вы? Что произошло?

Кунигунда

Какая радость это вам открыть!
Ваш славный меч свершенным не унижен.
Пред вами баронесса Кунигунда
Фон Турнек, знайте это, мой спаситель.
Вам жизнью я обязана, и вас
Благодарить должна не только я —
Все близкие мои из дома Турнек.

Граф фом Штраль

Вы — это невозможно! — Кунигунда
Фон Турнек?

Кунигунда

Да. Чему ж вы поразились?

Граф фом Штраль (встает)

Сказать но чести должен — очень жаль,
Вы из огня да в полыми попали:
Ведь я-то — Фридрих Веттер граф фом Штраль!

Кунигунда

Что слышу? Избавитель мои зовется…

Граф фом Штраль

Ну да: он — Фридрих Штраль. Весьма жалею,
Что лучшего назвать вам не могу.

Кунигунда (встает)

Всевышний бог! Какое испытанье!

Готшальк (вполголоса)

Фон Турнек? Не ослышка ли?

Фламберг

Она!

Пауза.


Кунигунда

Пусть так. И пусть ничто не заглушит
В моей душе родившегося чувства.
Я вижу, знаю, помню лишь одно:
Здесь жизнь моя и честь нашли защиту,
А хищный волк мечом повержен в прах.
Но подойди же, юный, золотой
Мои избавитель, и возьми кольцо, —
Со мной сейчас нет ничего другого.
Потом смогу я лучше одарить
Тебя за подвиг, давший мне свободу,
Избавивший меня от поношенья,
За славный подвиг, счастье давший мне.

(Обращается к графу.)

Мой повелитель, вам принадлежит
Все, что моим зовется. Как решили
Со мной вы поступить? Я в вашей власти.
Отправиться должна я в замок ваш?

Граф фом Штраль (несколько смущенный)

Сударыня, ко мне не так далеко.
Садитесь на коня, и эту ночь
У матушки моей вы проведете.

Кунигунда

Подайте же коня.

Граф фом Штраль (после паузы)

Простите мне,
Что отношения, в которых мы…

Кунигунда

Нет, нет! Прошу вас. Мне ужасно стыдно:
Я и в темницу к вам пойду покорно.

Граф фом Штраль

В темницу? Что вы? Сами убедитесь…

Кунигунда (прерывая его)

Подавлена я вашей добротой!
Ведите же меня!

Граф фом Штраль

Эй! свету нам.

Уходят.

Явление девятое

Замок Веттерштраль. Один из покоев замка. Входит Кунигунда, полуодетая, в романтическом наряде, и садится перед туалетным зеркалом. За нею появляются Розалия и старая Бригитта.


Розалия (Бригитте). Бабушка, садись сюда! Граф фом Штраль велел доложить о себе моей госпоже, но я еще должна причесать ее, а она пока послушает твои россказни.

Бригитта (садится). Так, значит, вы фрейлейн Кунигунда фон Турнек?

Кунигунда. Да, бабушка, это я.

Бригитта. И зоветесь дочерью императора?

Кунигунда. Императора? Нет. Кто тебе это сказал? Нынешний император мне не родня. Но я правнучка одного из прежних императоров, которые в прошлом столетии занимали германский престол.

Бригитта. О господи! Возможно ли это? Правнучка…

Кунигунда. Ну да!

Розалия. Я же тебе говорила!

Бригитта. Ну, ей-богу, можно мне теперь и в могилу лечь: исполнился сон графа фом Штраль!

Кунигунда. Какой такой сон?

Розалия. Да вы только послушайте. Это самая удивительная история на свете. Но рассказывай покороче, бабушка, и без предисловий: я уж говорила тебе, что времени у нас мало.

Бригитта. В конце прошлого года на графа напала какая-то странная тоска, а почему — никто не мог разгадать, и он от этого заболел. Лежал он совсем слабый, лицо пылало жаром, и он бредил. Врачи уже все средства испробовали и сказали, что теперь уж ничем его не спасти. И все, что таилось в его сердце, теперь, в горячечном безумии, перешло на язык. Говорил он, что охотно расстанется с жизнью, нет девушки, которая могла бы его полюбить, а жизнь без любви — смерть. Белый свет он называл могилой, а могилу колыбелью, — он, мол, только в ней бы и родился вновь. В течение трех ночей подряд мать не отходила от него, и он рассказывал ей, что явился к нему ангел и взывал: «Уповай, уповай, уповай!» А на вопрос графини, не укрепилось ли его сердце от этого вышнего призыва, он ответил: «Укрепилось? Нет», — а потом со вздохом добавил: «Укрепится, матушка, укрепится, только бы мне ее увидеть!» Графиня и спрашивает: «А увидишь ты ее?» — «Наверно!» — отвечает он. — «Когда? — спрашивает она. — Где?» — «В Сильвестрову ночь, когда наступает Новый год; тогда он меня к ней поведет». — «Кто? — спрашивает она. — Милый, к кому?» — «Ангел, — говорит он, — к моей девушке», — поворачивается на другой бок и засыпает.

Кунигунда. Бредни!

Розалия. Послушайте дальше. — Ну?

Бригитта. И вот в Сильвестрову ночь, в тот самый миг, когда старый год сменяется новым, он приподнимается на своем ложе, смотрит, не отрываясь, в одно место, словно ему там видение явилось, и, указывая пальцем, говорит: «Матушка, матушка!» — «Что такое?» — спрашивает она. «Там, там!» —