КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 615526 томов
Объем библиотеки - 958 Гб.
Всего авторов - 243227
Пользователей - 112892

Впечатления

vovih1 про серию Попаданец XIX века

От

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Барчук: Колхоз: назад в СССР (Альтернативная история)

До прочтения я ожидал «тут» увидеть еще один клон О.Здрава (Мыслина) «Колхоз дело добровольное», но в итоге немного «обломился» в своих ожиданиях...

Начнем с того что под «колхозом» здесь понимается совсем не очередной «принудительный турпоход» на поля (практикуемый почти во всех учебных заведениях того времени), а некую ссылку (как справедливо заметил сам автор, в стиле фильма «Холоп»), где некоего «мажористого сынка» (который почти

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
медвежонок про Борков: Попал (Попаданцы)

Народ сайта, кто-то что-то у кого-то сплагиатил.
На той неделе пролистнул эту же весчь. Только автор на обложке другой - Никита Дейнеко.
Текст проходной, ни оценки, ни отзыва не стоит.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про MyLittleBrother: Парная культивация (Фэнтези: прочее)

Кто это читает? Сунь Яни какие то с культиваторами бегают.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Ясный: Целый осколок (Попаданцы)

Оценку поставил, прочитав пару страниц. Не моё. Написано от 3 лица. И две страницы потрачены на описание одежды. Я обычно не читаю женских романов за разницы менталитета с мужчинами. Эта книга похоже написана для них. Я пас.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Meyr: Как я был ополченцем (Биографии и Мемуары)

"Старинные русские места. Калуга. ... Именно на этой земле ... нам предстояло тренироваться перед отправкой в Новороссию."

Как интересно. Значит, 8 лет "ихтамнет" и "купили в военторге" были ложью, и все-таки украинцы были правы?..

Рейтинг: -1 ( 2 за, 3 против).

Лакомые кусочки [Марго Ланаган] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Марго Ланаган Лакомые кусочки

Моим сестрам Сюзи, Джуд и Аманде

Пролог

Многие попросту назвали бы ее бесстыжей распутницей. А я был только рад, что она не строила из себя недотрогу. Рядом с ней и я перестал стесняться. Теперь я знал, как прогнать смущение, едва оно пробовало высунуть свою белесую одноглазую голову.

И удивила же она меня, Грязная Энни. Я и не подозревал, что девчонки тоже могут такое испытывать. Везет же: их-то желаний ничто не выдает. С виду оно не скажешь, какова девица, горячая или ледышка; только если она извивается под тобой, как Энни, болтает непристойности и вешается на мужчин, тогда да, понятно.

Мы с ней лежали в рыхлой норке из сена, уже почти развалившейся от наших жарких объятий, и оба походили на плоды нечестивого смешения златокудрой деревенской красотки с ежом. Я счастливо смеялся, и Энни тоже хохотала, радуясь моему смеху.

— Клянусь божьей матерью, — сказала она, — ты снаряжен не хуже рослого парня, хоть и карлик!

— Не такой уж я и карлик, всего чуть-чуть ниже тебя, — отозвался я, блаженно улыбаясь. Меня не задели слова Энни, да и ничьи бы не задели — в такую ночь! Даже если Шейкстиг застукает нас, осыплет бранью и высечет кнутом, я и то останусь парить в небесах. Пусть попробует.

В сене было тепло, в самый раз, чтобы лежать голышом, воздух обтекал меня ласковым шелком. Сгустившиеся лиловые сумерки укрыли нас от чужих взглядов. В вышине там и сям сверкали нарядные звездочки, ну да я не против, пускай смотрят на нас. Вокруг неслышно порхали мотыльки. Их крылышки посеребрило сиянием звезд, последними лучами уходящего дня и еще отблесками фонарей Шейкстига, который поторапливал последних стоговальщиков на другом конце поля. Мотыльки плясали низко над землей, будто туман, танцующий туман, — большие и маленькие, как снежинки на ветру. Такое множество их летало, точно сам воздух ожил, переполнившись этими мелкими созданиями, и брызнул ими во все стороны.

Все обрело свой смысл: и девушка, которую я прижимал к груди, и то, что произошло между нами. Я понял, чего не разумел раньше: зачем всякому существу в мире придумана пара, мужчине — женщина, быку — корова, петуху — курица. И самец, и самка должны отдать себя друг другу, чтобы продолжиться на этой земле, а не исчезнуть без следа, терзаясь одиночеством в тюрьме своего тела и духа. Мотылек — и тот льнет к мотыльку. Мотылек к мотыльку… Поглядите, как они трепыхаются, подают друг дружке понятные им одним знаки, заворачивают крошечные усики, радуясь близости.

— Господи, Энни, — прошептал я. — Из чего ты сделана? Сплошные пещеры и огненная лава!

— И верно, — засмеялась она тихонько, чтобы ее не услыхали снаружи и все звуки остались в этом сене, пропитанном негой и благодатью. — Верно!

Насмеявшись, мы притихли. Можно поваляться еще немного, пока подручные Шейкстига не начнут всех созывать, ведь скоро надо возвращаться в приют.

— Погоди-ка, — произнесла Энни. Никогда раньше я не слыхал в ее голосе столько ласки и нежности, девка-то она разбитная и бойкая. — Закрой глаза.

Она сама накрыла мне веки влажными кончиками пальцев, которые до сих пор густо пахли нами и нашими утехами, соками тех мест, что я недавно открыл.

— Эй, ты что задумала? — спросил я. Впрочем, пусть делает что хочет.

— Шш — ш. — Пахучие пальцы вывели у меня на лбу знак, затем другой, третий. Энни рисовала и рисовала.

— Это буквы? Мое имя, что ль?

— Шш-ш. — Она продолжала свое занятие.

— Да пиши, пиши.

— Помолчи, Дот, не то схлопочешь! — проворчала Энни беззлобно, увлеченная выведением воображаемых знаков.

Так она меня усыпила, и во сне я поднялся на ноги, а сено куда-то подевалось. Стоял белый день, на поле было полным-полно стоговальщиков, но все они, и мужчины, и женщины, оказались такими же коротышками, как я. По правде сказать, среди них я даже выделялся ростом и пригожестью. «Дот! — звали они. — Где Дот? Нам нужна его помощь у подводы. А, вот же он!»

От меня ждали того, что обычно делал Шейкстиг — указаний, кому чем заниматься. Я чувствовал всеобщее уважение. Люди внимательно слушали меня и выполняли все приказы. Молодые девушки лукаво стреляли глазами в мою сторону, и кое-кто из женщин постарше тоже. Стоило мне подмигнуть, и любая из них затащила бы меня на сено точно так же, как сегодня вечером я уложил Грязную Энни.

— Пора, Дот! Старик Шейки уже близко, — шепнула она мне в ухо.

Когда я очнулся, поле скрывала тьма, а Энни торопливо подтягивала мне штаны. Шейкстиг набросился на нас, ругаясь и размахивая кулаками. Все слилось в сумасшедшую круговерть: последние взмахи вилами с сеном, крики, кажется, несколько подзатыльников. Потом суета закончилась. Мы с Энни сидели в повозке, прижатые друг к другу так тесно, что вполне могли повторить наши шалости, не опасаясь быть замеченными.

— Что ты со мной сотворила? — промурлыкал я, сидя чуть ли не на коленках у Энни.

— Э-э, не знаешь, как это называется, дурень? — рассмеялась она.

— Да нет, после. Ты гладила меня по лбу, и я уснул.

— Сама не ведаю, — призналась Энни. — В последние месяцы эти штуки просто распирают меня изнутри. Потеха да и только, правда? Тебе понравилось?

— Понравилось? Если б я мог попасть в это место и остаться там навсегда, я был бы счастлив, как король посреди своей сокровищницы.

— Хм-м… Вряд ли.

— Правда-правда, я был бы страшно счастлив.

— Да нет, я просто сомневаюсь, что сумею перенести туда кого-нибудь. Пожалуй, однажды у меня и получится. А пока я могу только показать… — Энни выглядела уставшей и серьезной как никогда. За ее спиной в щелях дощатых бортов повозки мелькали серые камни и придорожная трава.

Бимер склонился надо мной и выпучил глаза.

— Эта покажет кому угодно, — ухмыльнулся он. — Ты ей, она тебе, а если хорошо попросишь, еще и потрется об тебя своим добром.

— Болван! — расхохоталась Энни и пихнула Бимера в плечо. — Мы совсем не про то говорили!

— A-а, ну тогда другое дело, — успокоился он и сел на свое место.

1

Отец возился с огнем. Возился долго, потом вдруг резко встал.

— Принесу еще дров.

«И чего злится? — недоумевала Лига. — Или чем-то озабочен? Странный он какой-то».

Яркий свет снежного дня хлынул в дом, выстуживая воздух. Отец хлопнул дверью, и внутри опять стало тепло и уютно — уютно оттого, что он ушел. Оставшись одна, Лига сделала глубокий вдох и медленно, осторожно выдохнула. Лишь в такие короткие мгновения она могла побыть наедине с собой.

Уже на следующем вздохе она поперхнулась. Открыла глаза. Ядовитый серый дым извивистыми клубами валил из печи. Ну и смрад! Что за гадость попала в огонь?

Кашель оказался таким нестерпимым, что Лиге пришлось отложить в сторону циновку, которую она плела. Все ее тело сотрясалось в жутком приступе. А потом низ живота пронзила боль, острая, как если бы его проткнули иглой, обжигающая внутренности. Боль опоясала Лигу, скрючила пополам, не давая вздохнуть и откашляться. Перед глазами заплясали искры, но не от огня — в густом дыму его совсем не было видно. Да что же это такое?!

Боль отступила так же внезапно, как и началась. Позволила Лиге подняться, пошатываясь, добрести до двери и распахнуть ее. В животе было горячо, словно в нем плескалась лава — жидкая, пугающая, готовая вот-вот снова вскипеть.

Отец уже шел назад от поленницы с охапкой дров в руках. Его лицо исказила злобная гримаса:

— Ты что тут делаешь? — Изо рта вылетали белые облачка пара. — Я не разрешал тебе выходить. Марш в дом!

— Я не могу там дышать… — Холодный воздух попал в горло Лиге, и она опять закашлялась.

— Тогда не дыши! Закрой дверь! Весь дым уже выпустила, все тепло! — Отец бросил дрова на снег.

— Может, труба обвалилась?

Лига хотела отойти подальше и взглянуть на крышу, но отец, перепрыгнув через груду дров, накинулся на нее. От неожиданности она растерялась, да и горячая лава внутри не давала сопротивляться. Низкая соломенная крыша, обвешанная острыми сосульками, вдруг устремилась Лиге навстречу, мелькнул кусок тяжелого неба, дверь с грохотом захлопнулась. Лига лежала на полу. После яркого блеска снежных сугробов глаза с трудом привыкали к темноте. В горнице клубился чад. Снаружи отец что-то сердито орал — Лига не могла разобрать слов — и по одному швырял поленья к двери.

Лига закрыла нос и рот локтем, но было поздно, она уже наглоталась дыма. Он добрался до самых дальних клеточек ее тела, скрючил свои призрачные темные пальцы, цепкие и костлявые, и принялся выворачивать внутренности Лиги наизнанку.

Время растягивалось и сжималось. Она сама словно бы растягивалась и сжималась. Боль придавила Лигу к полу, боль и еще стук бросаемых к порогу поленьев. Па глухо ругался на улице. Кажется, он не переставал ругаться ни на минуту.

Началось это давно, Лиге тогда не исполнилось и тринадцати. Отец бранил ее и ворчал без конца; Лиге просто-напросто приходилось терпеть, когда недовольство отца поднималось черной волной и опять уходило вглубь, словно огромная рыба или гигантская водяная змея. Живот Лиги снова скрутило, и на какое-то мгновение исчезло все, кроме обжигающих спазмов. Дым разъедал глаза и рвал горло.

Затем боль ожила, переросла в желание вырваться наружу. Собравшись с силами, Лига подползла к двери, ткнулась в нее плечом, слабо ударила кулаками. Па все еще там или ушел, посадил ее под замок?

— Если не выпустишь меня, я нагажу прямо на пол!

Снаружи что-то происходило, слышались глухие удары, стук падающих деревяшек — теперь в некотором отдалении от дома. Узкий луч света прорезал пелену чада. Лига рванулась вперед, спотыкаясь о сваленные в кучу поленья, мимо Па, мимо его перекошенного лица.

Однако она опоздала: морозный чистый воздух не стал спасением; в животе у нее что-то оборвалось. Если она побежит, то внутренности вывалятся на снег. По ногам уже течет… Нужно плотно сжать бедра, чтобы удержать это, и в то же время не останавливаться, спешить — туда, туда, к лесу, на обычное место, где положено справлять нужду.

Лига не добралась до опушки. Рухнула на колени в снег. И так велико было потрясение от того, что она только что лишилась части самой себя, своего объятого пламенем естества, что Лига почувствовала себя выпотрошенной. Она совсем не ощущала своего тела ниже пояса, под юбкой. Хотя нет, постойте: вот крепкие бедра; ноги тоже на месте, одна и другая, синие от холода ступни. Лига осторожно попыталась подняться с закоченевших коленок; сгорбив спину, села на корточки. Перед ней мрачно высились черные деревья, снег блестел так ярко, что слепил глаза. К горлу подступила тошнота. Лига начала давиться, но изо рта вытекла лишь тягучая струйка слюны. От прокатившегося по телу спазма, однако, ее чрево извергло еще что-то.

Скрючившись, Лига тяжело дышала. Наверное, она превратилась в какое-то животное, если судить по звукам; окончательно опустилась по сравнению с тем временем, когда была жива Ма. После смерти матери все пошло под откос: вместо достатка — нищета, вместо дома в городе — полусгнившая хибара на отшибе, вместо спокойствия — вечный страх. А сегодня, конечно же, достигнуто самое дно — Лига, будто дикий зверь, корчится на снегу, и сердце ее разрывается от ужаса.

Вместе с последним позывом на рвоту из чрева Лиги вывалились остатки внутренностей. Она упала на колени, согнулась пополам и приготовилась умереть.

Однако смерть не пришла за ней. Снег обжигал лоб и колени, а теплая масса под юбкой начала остывать. Лига попыталась встать. Сперва коленки не хотели разгибаться, поэтому ей пришлось встать на передние… лапы — да, лапы или клешни, — и уже из этого положения поднять зад.

— О господи! — с трудом ворочая языком, тихо воскликнула она. Между алыми следами лежала блестящая темно-красная кучка внутренностей. Лига опустила глаза на свои ступни: лилово-желтые, окоченелые, безжизненные и мокрые от тающего розового снега.

Мозг сверлила одна-единственная мысль: надо возвращаться домой. Шатаясь, Лига побрела к хижине — с тяжелой головой, перепачканными слизью и кровью бедрами, онемелыми ногами. Опустошенная, она оглядывалась назад, словно боялась, что это последует за ней по ее кровавому следу.

Лига едва коснулась двери, как на пороге вырос отец.

— Что это с тобой? — спросил он, уперев руки в бока. Воздух в хижине был теплый и чистый. За спиной отца в очаге весело плясал заново разведенный огонь. Па так никогда ее и не впустит?

— Не знаю. Из меня что-то выпало.

— Что там из тебя «выпало», дурища? — рассердился отец. — Сама сказала, что пойдешь по большой нужде!

— Что-то другое, — нерешительно сказала Лига. Отцовское презрение, как обычно, заставило ее усомниться в собственных словах, собственной памяти. Па стоит перед ней, такой же, как всегда, и дом никуда не делся, и все вокруг привычно. Вот лежит аккуратно сложенная циновка. «Возьми меня, — словно просит она. — Берись за работу, не теряй времени!»

— Что мешкаешь, заходи! — буркнул отец. — Топчешься, как корова, весь жар из дома выпустила. — Он махнул рукой, загоняя дочь в дом.

Слава богу, Па не дотронулся до нее, этого бы она сейчас не выдержала. В тепле, конечно, хорошо, но лучше уж смерть в сугробе, чем такая жизнь, полная окриков и попреков.

Лига вымылась, привела себя в порядок. На самом деле она ничуть не изменилась, разве что чувствовала себя немного вялой, да внизу живота покалывало, а между ног слегка подтекало. Отец, стоя спиной, напевал себе под нос. Лига медленно, нерешительно подошла к столу и будто во сне начала готовить ужин: чистить дикую морковь, разрывать на полоски вяленое мясо. Все казалось ей странным: и овощи, и ножик в руке, точно она занималась стряпней впервые.

Па, продолжая напевать, вышел помочиться. Его не было довольно долго. Лига очистила последнюю луковицу и нарезала ее. Источающие крепкий аромат ломтики блестели, точно кристаллы соли или драгоценные камни.

Когда отец вернулся. Лига вздрогнула, нож в ее руке замер над столом.

— Стряпаешь мясо с овощами? Сейчас принесу снега, будет чистая вода. — Па раскраснелся, его щеки горели от возбуждения.

Не оборачиваясь, Лига услышала, как отец взял ведро и опять вышел.

— Вот и я! — громко объявил он, повесил ведро на крюк над огнем и поворошил поленья. — В зимний вечер нет ничего лучше теплого очага и тушеного мяса!

Довольный, Па снова упер руки в бока. Лига с опаской покосилась на его сияющее лицо. Всякая уверенность в том, что она способна здраво судить о вещах, покинула ее. Что ж, отец заново научит ее, шаг за шагом, а ей придется сидеть тихо, не терять бдительности и хорошенько мотать на ус.


Миновала зима: долгие ночи, короткие дни. У Лиги не было ни одной свободной минуты: она постоянно выполняла приказы и требования отца, которые менялись ежечасно. То он брюзжал, что дочь тихо сидит у огня, то негодовал, что Лига суетится вокруг него. Он впадал в бешенство, если вяленое мясо оказывалось пересоленным, и сам же досаливал его в гробовом молчании. Он изводил Лигу, если вдруг у нее случалась задержка месячных, а когда они приходили, обзывал дочь грязной девкой. Прогонял на ветхую выдвижную кровать, а следующим вечером, когда Лига покорно укладывалась на нее, в ярости ревел: «Кой черт тебя туда понес?!»

Лучшими были те дни, когда Па отправлялся в город и оставлял Лигу в покое. С некоторого времени он запретил ей появляться на городских улицах, даже в его сопровождении. «Особенно со мной, — подчеркивал он. — Особенно со мной. Нечего давать людям повод сплетничать по поводу того, как ты выросла и как у тебя выпирает из лифа».

Дома было скучно, но все же не так плохо, как в обществе отца. Его присутствие, даже молчаливое, настолько подавляло Лигу, что зачастую она вообще теряла способность соображать. Пространство вокруг него словно бы вымерзало, и каждый шаг в нем грозил Лиге падением.

В самом конце зимы ей исполнилось четырнадцать. Никто кроме нее об этом не вспомнил. Весна, как обычно, с ходу и широко вступила в свои права, порадовала буйством зелени, цветов, заливистым пением птиц. В апреле месячные не пришли, и на отца попеременно накатывали то припадки злобы, еще более дикой, чем раньше, то приступы угрюмого молчания.

— Где твои краски, мерзавка, где? Выжми из себя хоть каплю! — заорал он как-то вечером, уже после того как попользовался дочерью и откатился в сторону.

— Не могу же я заставить их прийти! — слабо возмутилась Лига.

— Без тебя знаю, черт подери!

— Я думала, ты, наоборот, будешь рад. Сам же говорил, что это скверна. — Лига осторожно переползла на выдвижную кровать.

Голова отца свесилась с края большой кровати.

— Ты и вправду такая дура? — изумленно произнес он.

Пожалуй, так и есть, решила Лига, раз ей непонятно, о чем говорит Па. Она подняла глаза на отца, на смутную бесформенную тень своего невежества. Лига ждала, что он сейчас плюнет ей в лицо — таким долгим и тяжелым было его молчание, — но отец лишь отвернулся, презрительно фыркнув.

На исходе лета он принес склянку с зельем, завернутую в полотно. Вскипятил в котелке и вылил зловонную жидкость в кружку.

— Пей, — приказал отец. — Это снадобье дала мне одна женщина в городе. От него твои кости станут крепче.

Странно, удивилась Лига, неужели у нее ослабли кости? Наверное. Она украдкой бросила взор на свои руки, лежавшие на столе, и замерла, со страхом ожидая услышать хруст костей. Лишь рот ее непроизвольно кривился при виде кружки с вонючим горьким отваром.

Мысль о сохранности дочкиного скелета, очевидно, заботила отца весь вечер: он с неприязнью следил за ней взглядом, хотя Лига старалась двигаться как можно аккуратнее.

— Пойду прогуляюсь, — сообщила она. Если не предупредить, Па разозлится и накричит. Правда, Лига сказала это уже после того, как вышла.

— Никуда ты не пойдешь! — отрезал отец и вскочил из-за стола. — Слышишь? Никуда! — повторил он, высунувшись на улицу.

С какой стати? Лига удивленно обернулась.

— Ни шагу от дома! — Отец хлопнул дверью и вернулся во мрак хижины.

— Почему? Что мне делать дома? — произнесла Лига негромко, чтобы Па не услыхал ее и тотчас не придумал ей какую-нибудь дурацкую работу.

Она дошла до полянки и принялась медленно бродить кругами. Если отец захочет узнать, где Лига, ему придется выглянуть за дверь. Так он и поступил, притом дважды, прежде чем убедился, что дочь не намерена уходить дальше.

Наконец стемнело. Лиге надоело дразнить отца и ломать голову, чего же он хочет, а чего нет. Она услыхала отчетливый скрип: Па достал выдвижную кровать. Не веря своему счастью — этим вечером он не будет к ней приставать! — Лига в одно мгновение очутилась у двери хижины. Внутри было тепло, пахло отцовским потом и отваром, укрепляющим кости.

— Будешь спать тут, — бросил Па, задул лампу и улегся в большую двуспальную кровать.

И хотя эти слова должны были обрадовать Лигу, прозвучали они унизительно. Лига тихонько забралась на свое ложе, повернулась лицом к стене и долго размышляла, чем не угодила отцу. Чью же благонравную дочь он видел сегодня в городе, в сравнении с которой его собственная показалась ему скверной и недостойной?


Посреди ночи она проснулась от собственного стона.

— Чего ты? — немедленно спросил отец, громко и отчетливо.

— Что-то с животом…

— А что с ним?

— Кишки выкручивает, будто белье при стирке.

— Хвала богам, молитвы услышаны! — воскликнул отец. — Хвала небу и солнцу!

Он зажег лампу и встал над Лигой, глядя, как боль заставляет ее корчиться в постели.

— Не волнуйся, милая, — сказал Па. — Скоро все закончится.

— Да, потому что я умираю, — простонала Лига, — и это даже к лучшему!

Отец засмеялся — засмеялся!

— Ты тоже будешь рад, что избавился от меня.

— Ну что ты, — довольно усмехнулся он, — что ты. — Отец накрыл ладонью мечущуюся по подушке голову Лиги. Был ли его жест вызван раздражением или нежностью, она сказать не могла. — Сейчас заварю тебе чаю. — Насвистывая, Па разворошил угли в очаге.

— Только не такой, как вчера вечером. — Горький травяной вкус напитка до сих пор стоял у Лиги в горле. — Твой чай меня и убил! Та женщина дала тебе отраву. «Укрепит кости», чтоб ее!

Отец расхохотался: девчонка переняла его манеру разговаривать! Гремя котелком, он с энтузиазмом взялся за приготовление чая. Чувствуй себя Лига получше, она с удовольствием посмотрела бы сейчас представление, устроенное отцом ради нее. Какая жалость, что она скоро умрет и у нее не будет возможности воскресить этот эпизод в памяти, оценить доброту Па и сказать себе: «Не такой уж он плохой человек! Вон как старается».

Лига судорожно вздохнула, отец распахнул дверь настежь, чтобы впустить в дом свежий воздух. Это действие тоже восхитило ее, как и сама ночь — пышногрудая, усыпанная цветами, напитанная последними летними ароматами, колыхающаяся под своим покрывалом, сотканным из августовского тепла.

Однако вместе с ночью в дом пробралась тощая черная ведьма, которая звалась болью. Она хватала Лигу жилистыми руками, заставляла извиваться, прижимая к своей раскаленной груди, потом отпускала, уходила… и вдруг возвращалась, опять почуяв жгучий интерес к жертве.

Всю ночь Лига скользила вверх и вниз по волнам боли, ожидая, когда достигнет переломной точки, и все будет кончено. Хижина вместе со всем убранством словно бы исчезла. Па тоже исчез! Отец превратился в пчелу, жужжащую у нее в волосах. Напевая себе под нос, он суетился вокруг дочери, похлопывал ее по руке и смеялся.

— Спасибо старой хрычовке. Надо же, не обманула! Все идет как по маслу.

О чем он говорит? Что вообще происходит?

Рассвело. Отец вышел на улицу, чтобы встретить утро и постоять в первых лучах солнца, прежде чем оно разгорится в полную силу и заставит мир обливаться потом. Когда он ушел — да, именно тогда, — крепкие путы, которыми ведьма-боль крест-накрест привязала Лигу к своим острым ребрам, лопнули, и Лига ощутила внутри странный сильный толчок. И тут же ее пронзило знание, она поняла — мгновенно, словно рухнула на дно колодца: ребенок! А затем пролетела сквозь дно этого колодца, которое оказалось тонким и сразу рассыпалось в труху (странно, как в нем вообще держалась вода), и попала в другой колодец: то, что выпало из нее на снег полгода назад, тоже было ребенком!

Лига приподнялась, вылезла из постели и села на корточки, держась рукой за деревянный бортик кровати. Ею овладело возбуждение. Она должна это видеть. Младенец уже на подходе. У нее будет ребеночек! Боль перестала быть болью и теперь скорее ощущалась как работа некоего механизма. Тело знало, как себя вести, и теперь действовало согласно природе, а не вопреки ей.

Новая жизнь пробивала себе дорогу. Мышцы изо всех сил выталкивали ребенка, который сделает Лигу матерью и уважаемой женщиной, будет нуждаться в ее любви и ласке.

Эта мысль пробилась сквозь все слои сознания, сквозь марево боли в глубину души Лиги и затронула там самую нежную струнку. Лига плакала от счастья: вот-вот появится маленький беспомощный комочек, который станет ей и другом, и утехой.

Младенец готовился явиться на свет. Сейчас Лига брызнет соком, как спелая ягода, и ребенок выйдет из нее, и внутренности, наверное, тоже. Она опустила руку и нащупала между ног выпуклость, твердую и мягкую одновременно. Роды продолжались, яростно тужащейся Лиге было тесно в маленькой хижине, тесно в целом мире.

— Ты все или нет?

Услышав голос отца, Лига вздрогнула.

Па вошел в дом, стряхивая с башмаков грязь.

Она попыталась задержать процесс, но ребенок уже вознамерился выйти и вышел из нее с громким хлюпающим звуком. Отец тоже услыхал его.

— Ну, теперь все? Справилась?

Лига склонилась над новорожденным, стараясь загородить его спиной. Хотя бы этот первый взгляд должен принадлежать только ей.

Она была готова всем сердцем полюбить плод своего чрева, но оказалось, что любить почти нечего. Она еще никогда не видела таких худых и иссохших младенцев. Лицо ребенка сплошь состояло из морщин и складок, густо покрытых пухом. Губы — тонкие, плотно сжатые, сине-черные, были скорбно изогнуты уголками вниз, точно у сурового древнего божества. Дитя напоминало ягненка с переломанными ногами или выпавшего из гнезда птенца — набухшие закрытые веки, обреченный вид существа, слишком глубоко отрешившегося от жизни, чтобы его можно было пробудить вновь.

Лига взяла младенца, ладонями ощущая его уже неживое тепло. Обернулась к отцу, вытянула дрожащие руки, насколько позволяла пуповина. Она и сама не знала, зачем показывает, протягивает дитя ему — именно ему! Может, надеялась, что он разделит с ней горе?

— Давай сюда, — с отвращением произнес Па, нависая над ней. Высокий, сильный, живой, полный решимости. Он взял младенца и собрался унести, однако чуть не выронил из-за натянувшейся пуповины. Лига подхватила трупик.

— Еще привязан, — сказала она. Ее начала бить крупная дрожь.

— Ну так режь, режь!

— Он уже умер, — пролепетала Лига, решив, что отец велит ей зарезать ребенка.

— Ах, чтоб тебя! — Отец раздраженно переминался с ноги на ногу. — Не смотри на него, дай мне. И нечего сопли распускать! Тоже мне, большое дело. Считай, что пришли обычные краски. — Он снова взял мертвое тельце, на этот раз осторожнее, и постарался заслонить его от Лиги широким плечом.

Вышел послед, большой скользкий лоскут. Лига сморщилась от неожиданной боли.

— Ну, все, наконец? — почти крикнул отец, хватая плаценту. С другой ладони Па, словно мясные обрезки, свешивалась головка ребенка, по-прежнему погруженная в свои далекие потусторонние мысли.

А затем отец соединил ладони в горсть и вынес капающее содержимое на улицу. С его уходом Лига испытала такое облегчение, что впала в прострацию. С измазанными кровью бедрами она сидела на коленях и бессмысленно смотрела на перепачканный пол, сознавая, что все закончилось.


— Энни Байвелл! Лечуха Энни! — громко воскликнула Лига, осененная внезапной догадкой. Прошло уже несколько дней.

Отец сидел у огня и правил нож, зажав в зубах пустую трубку — просто по привычке.

— При чем тут она? — невозмутимо произнес он, не нарушая ритма движений.

— Тем вечером ты сказал: «Спасибо старой хрычовке». Она дала тебе этот гадкий отвар, да? Чтобы вытравить ребенка?

— Верно, — подтвердил Па. Он помолчал, вытер лезвие о чистую тряпку, лежавшую у него на колене, проверил чистоту заточки и направил острие на дочь, будто подчеркивая важность своих слов: — И хорошо, что мы от него избавились.

— Я не об этом, — промолвила Лига. — Она теперь знает, вот я о чем. Лечуха Энни знает, что мы сделали. — Доведенная до крайней степени унижения, она даже не осмелилась сказать «что ты сделал».

— Глупости. — Отец взмахнул ножом в воздухе и снова приложил лезвие к точильному камню. — Ее болтовне никто не поверит, а значит, никто ничего не знает. Иначе с чего бы я к ней пошел? Сама подумай.

Лига подумала. В голове что-то не укладывалось.

— Есть люди, которые очень даже верят в то, что говорит Энни.

Не переставая ритмично вжикать лезвием, Па коротко хохотнул.

— Бабы да богомольные. Плевать на них.

— Сколько это стоило? — брякнула Лига.

Отец поднял на нее тяжелый взгляд.

— Много. И не задавай лишних вопросов.

Кончиком пальца она торопливо вывела на столешнице несколько замысловатых линий, затем сложила руки на груди и дважды многозначительно посмотрела на отца.

— А он мог бы получиться хорошеньким.

— Кто?

— Ребеночек. Ребенок же.

— Ха! — Вжик, вжик. — Сама не видела, что ли? Урод уродом.

— Неправда! Он был немножко недоделанный, вот и все.

— Я велел тебе не распускать нюни, — процедил Па, не выпуская из зубов трубки, и придирчиво оценил остроту ножа. В отсветах пламени его лицо, грудь, колени и икры казались плоскими оранжевыми плитами. Глаз и нижняя губа влажно поблескивали, зайчик от лезвия плясал на стене.

— Она бы стала тебе внучкой, — осторожно произнесла Лига, просто чтобы услышать, как звучит это слово.

— На кой мне сдалась внучка? Я и дочку-то никогда не хотел! — Отец расхохотался, как будто перед ним сидела не его родная дочь, а кто-то другой, кто охотно посмеялся бы вместе с ним. — Я хотел сына! — Его глаза вспыхнули. — Мужчине нужны сыновья.

Конечно, подумала Лига. Должно быть, оттого он и злится, от досады. Но…

— Зато с сыном… С сыном нельзя делать то… — Глаза Па опять сверкнули, и Лига запнулась. — …Что ты сделал со мной. То, что делаешь.

Отец прищурился.

— И правда, нельзя, — произнес он медленно, точно растолковывал очевидные вещи. — На это нужна жена.

Он не то усмехнулся, не то фыркнул, не то плюнул — и все это одновременно, как будто глупость дочери его неимоверно поражала, а затем вернулся к своему занятию.


Жизнь пошла своим унылым чередом. Лига работала, слушала отца, размышляла. Когда в ноябре пришли месячные — во второй раз после рождения мертвого ребенка, она вспомнила скукоженный трупик младенца, свесившуюся с кровати голову Па («Ты и вправду такая дура?»), сопоставила свои воспоминания с событиями лета и осознала, что одно связано с другим. Месячные наступили — обошлось без ребенка, месячных нет — внутри завелся ребеночек.

Менструация наступала еще трижды. На третий раз Па заметил:

— Видать, знахаркин отвар сильно подействовал! Мы хорошо тебя вычистили, детишек больше не будет. — Несколько дней подряд он пребывал в добром расположении духа.

Однако еще через месяц, когда зима немного ослабила свою хватку, Лига догадалась, что зачала вновь. На это указывала появившаяся слабость, быстрая утомляемость и ощущение чего-то важного, зреющего в ее чреве. Теперь Лига знала, как поступить, чтобы сохранить дитя и дать ему возможность спокойно родиться на свет в положенное время.

Когда подошел срок очередных месячных, Лига взяла подкладные тряпки и отправилась проверять силки. Она убила попавшихся в ловушку кроликов, молодого и старого, и испачкала ткань их кровью, а потом подвязала тряпки к себе.

Угрюмая подозрительность сразу же оставила отца, едва он ощупал дочь той ночью. Па цокнул языком и пробурчал свое обычное: «Мерзкая скверна!», но Лига безошибочно почувствовала его облегчение, и когда рано утром она встала, чтобы выстирать тряпки в ручье, в полусне он издал удовлетворенный вздох.

Миновали еще четыре луны. Набухшие груди Лиги явно нравились отцу, однако порой, распрямляя спину и отходя от очага, она ловила на себе его пристальный взгляд. Смерив ее с головы до ног, Па недовольно хмурился.

Лига измазала тряпки кровью в шестой раз. Дальше так продолжаться не могло: ребенок уже шевелился в животе, сперва едва заметно, будто лягушачья икринка в стоячей воде, радостно и шаловливо, затем все ощутимее, решительно утверждая свое существование. Лига чувствовала, как растет и раздувается не только телом, но и всей собой, от счастья и осознания, что хранит тайну — большую тайну! — от отца. Это не могло длиться; все, чего бы Лига ни желала для себя, заканчивалось очень быстро.

— Стой! — окликнул ее Па с кровати следующим утром. Она поняла: это конец.

— Чего? — отозвалась с наигранным простодушием.

— Покажи.

— Что показать?

— Свои тряпки.

Лига показала скомканную ткань с темными пятнами.

— Неси сюда.

Она изобразила отвращение:

— Фу! Я должна их выстирать.

Отец вытянул руку.

Лига положила грязный лоскут в ладонь отца и отступила назад. Он догадался обо всем не столько по бурым засохшим пятнам, сколько по ее виноватому лицу.

— Что это?

— А ты как думаешь? — Лига вздернула подбородок.

— Я думаю, что эта кровь еще с прошлого месяца. Так?

— Нет, конечно! — Не далее как вчера вечером она собственными руками поливала тряпку кровью куропатки, которую потом приготовила на ужин.

— Эти пятна не свежие. А ну, покажись.

— Еще чего! — Лига упрямо зажала юбку между ногами.

— Не зли меня, маленькая лгунья!

Отец вскочил с кровати и набросился на нее. При своем росте и весе он двигался на удивление быстро. Последовало два или три удара, ее голова дернулась, в глазах потемнело. Отец пригвоздил задыхающуюся Лигу к стене, задрал ей юбку и выдернул привязанную к поясу материю.

— Сухо! — Он заткнул тряпку обратно и потряс Лигу за плечи. — Сухо, черт побери, как на дне винной бочки!

Он выпрямился и в упор посмотрел на дочь, удовлетворенный знанием правды, полный отвращения, потом наотмашь ударил ее по лицу, сильнее, чем когда-либо прежде. Лига неподвижно лежала на полу и разглядывала бешено крутящийся потолок, думая о том, что Па, вероятно, сломал ей челюсть.

— Говорят, после пары пинков ребенок вылетит, как пробка! — взревел отец. — Пара крепких пинков по пузу, и дело сделано!

Он ударил ее только один раз, но Лига была уверена, что этого достаточно. В отчаянии свернувшись клубком, она молча смотрела на беснующегося отца.

Через некоторое время он опустился на стул и глухо проворчал:

— Где мне теперь взять денег?.. Проклятая брехливая ведьма! Что ты себе думала?


— А когда все закончишь, пошей мне новую рубашку из того отреза, что я тебе дал. — Отец стоял у двери, закинув за спину мешок с добычей, которую собрался продать в городе. Судя по тому, как трепыхался мешок, в нем был дикий заяц или крупный кролик, а то и два. У отца созрел план; отчаяние, владевшее им в последние недели, с тех пор, как он узнал о ребенке, уступило место решительности.

Лига взялась подметать.

— Я не умею, — холодно ответила она. Ей почему-то хотелось раздразнить Па, вызвать в нем злобу. Лига находила в этом странное удовольствие, как если бы добровольно сунула руку в огонь, а потом радовалась ожогам и волдырям.

— Возьми ту, что порвалась. Распори ее и разложи кусочки на ткани, потом обведи, вырежи по ним новые и сшей по подобию первой.

— Не так-то это просто!

— Тебя отколотить? — Отец грозно двинулся на Лигу. — Дочка Тиба Стоунера справится с шитьем в два счета! Ты что, хуже нее?

— Вот тут, на груди, — Лига показала на старую рубашку, — видишь складочки? Как, по-твоему, я должна их сделать?

— А я знаю?

— Уф-ф, — вздохнула Лига. — Тогда иди.

— Я что, похож на портниху? — взъярился отец. — На бабу? Похож на твою мать? С юбкой, сиськами и жирной задницей?

Лига повернулась и легонько толкнула его.

— Ступай себе.

— Ты смеешь меня пихать? — Отец грубо толкнул ее, а потом еще и еще раз — он ведь был гораздо крупней и сильней дочери, — пока Лига не отлетела к каминной полке. Отчаянно моргая, она старалась не морщиться, чтобы Па не заметил ее ушибленное плечо.

— Иди, иди, — подначила она. — А то эль простынет. Осгуд уже помочился в твою кружку.

Отец с размаху ударил ее кулаком по голове. Падая, Лига вскрикнула — или ей это померещилось? Мгла беспамятства перетекла в шум пульсирующей в висках крови и тугую шишку, выросшую на лбу от удара то ли о лавку, то ли об пол. Отец широким шагом удалялся от хижины. Его маленькая фигурка виднелась между ножками лавки и стола, в проеме двери на фоне деревьев, уже тронутых осенней желтизной, и низкого неба.


— А-а, — сказала Лечуха Энни, — опять ты.

Он стоял на пороге и хорохорился, несмотря на обуревавшие его стыд и волнение.

— У меня к тебе дело.

За напускной презрительностью ясно читался страх — этот человек боялся не столько ее сомнительного ремесла, сколько необходимости к нему прибегать.

— По всему видать, делов ты уже наделал.

Переступив с ноги на ногу, он сощурился. В дымном сумраке старую ведьму было не разглядеть, отчего казалось, будто разговаривает сама темнота.

— И опять с той девчонкой-дай-угадаю-с-трех-раз-как-ее-зовут.

— Тебя это не касается.

— И слава богородице, что не касается. Посмотри на себя, лопаешься от гордости, а в душе трусишь. Надулся, как петух, и…

— Я принес серебро. — Он хорошо знал эту каргу, знал, как заткнуть ей рот.

Она фыркнула, напоследок позволив себе съязвить:

— Серебром от правды не откупишься. Тебе ить не у кого больше просить помощи, а? Так что я могу говорить что захочу.

— Болтай сколько влезет, только дай мне зелье.

Она поднялась с бревна, заменявшего ей скамью.

— Что возьмешь, куренье или отвар?

— И то и другое.

— У-у, наш красавчик уже разбирается, что к чему. Серебра-то хватит?

Он разжал ладонь, так чтобы солнечный луч упал на монету и ослепил старуху, прогнал с ее лица грубую ухмылку.

Лечуха Энни молча взялась за работу. Он стоял и наблюдал за ней, пока, наконец, она не сказала:

— Не засти мне свет! Сядь на лавку, вон туда. И нечего пялить зенки. Разве я тебя когда-нибудь подводила?

— В прошлый раз мне пришлось изрядно ждать, пока твой отвар подействует, — буркнул он, но все же послушался.

Она подошла к двери. Ишь, выбрал для своей задницы лучшее местечко, нагретое солнцем.

— И сколько же ты тянул, прежде чем прийти ко мне?

Он пожал плечами.

— Я думал, вообще ничего не выйдет. Совсем собрался возвращаться к тебе, когда у нее началось.

— Ты сказал, было уже так. — Она изобразила руками большой круглый живот. Он отвел взгляд. Еще бы ему не отводить! — Теперь так же?

— Вроде того. — Он опять попытался напустить на себя безразличный вид. Небось думает: шла бы ты в дом, старая, и занималась своей стряпней; быстрей расплачусь — быстрей уйду. Его мысли читались легко, точно ладонь углежога.

— Тогда не скули. Это тебе не блоху стряхнуть.

— Точно! Я уж решил, она помирает.

Знахарка откашлялась и желчно сплюнула на землю.

— Серебро, — напомнила она себе и скрылась в глубине хижины.

Энни завернула толченый порошок и склянку с отваром в два лоскута и вынесла за порог. Он сидел и грелся на солнышке, довольный, как толстомясая мамаша Твайк, что сидит на городской площади под ясенем и перемывает косточки молоденьким девицам. Энни гадливо скривилась.

— Это бросишь в огонь, а из этого приготовишь питье. Не вздумай смешать, иначе ей смерть. — И куда ты тогда побежишь? Ко мне? Энни хихикнула. Или будешь сношаться с козами и овцами? — Ты знаешь мою цену. — Она нахмурилась. — За оба товара.

Он достал монету. Свертки и серебро перешли из рук в руки — каждый получил то, что хотел.

— Безмозглая корова, — пробормотал он сквозь зубы.

Сперва Энни остолбенела от изумления, решив, что ругательство относится к ней, но тут же заметила, как горько опустились уголки рта посетителя при виде монеты, зажатой в ее ладони. Да уж, богатство немалое. На эти деньги ты мог бы много чего купить, когда бы не брюхатил собственную дочку и не платил лечухе, чтобы избавиться от нежеланного потомства. Их вполне хватило бы на две пары крепких зимних башмаков или на то, чтобы целый месяц пить эль в «Свистке» у Келлера, а в трактире у Осгуда — аж все три, если, конечно, тебе по вкусу кислятина, что там подают.

Энни удержалась от искушения фыркнуть в спину непрошеному гостю, хотя теперь ей ничто не мешало. Поджав губы и скрестив на груди руки, она смотрела ему вслед. Порошок и отвар. В этот раз он упустил еще больше времени. Девчонке придется помучиться.

Знахарка вспомнила его жену, Агги, и то, как Агги ходила беременной от этого похотливого козла. Воспоминания об их дочке, однако, были совсем смутными. Кроха с пушистыми волосенками — сколько таких девчушек бегает по городу!

Внутри Энни, будто младенец во чреве, шевельнулось проклятие. Надо быть осторожней. У нее есть дар, и нельзя допускать, чтобы всякие пустяки выводили ее из равновесия. Помни об этом, Энни Байвелл, сказала она себе. Потому-то она и живет в этой норе, а не в городке Сент-Олафредс. Чем меньше людей вокруг, тем меньше от них беспокойства, тем меньше они досаждают ей своими просьбами и навлекают на себя ее гнев.

Он убрался, этот, как его… Лонгфилд. А жену его звали Агги Прентис. Пока они жили в городе, Агги не давала мужу сбиться с пути. Он работал на конюшне, она прислуживала у кого-то в доме. У кого? Забыла…

Ведьма скрылась в своей хижине, насквозь пропахшей ядовитыми зельями, что она варила все эти годы, и пряностями, которые добавляла, чтобы придать снадобьям мало-мальски сносный вкус и запах. Знахарка принялась аккуратно связывать в пучки сушеные травы, убирать по местам прочие ингредиенты, и всякий раз, когда перед ее глазами вставала маленькая девочка с пушистыми волосами, она прогоняла ее, бормоча: «Пошла, пошла вон!», доставала из кармана серебряные монеты Лонгфилда и терла их друг об дружку.


Лига закончила подметать. Наломала лучины для очага, вычистила котел, перевернула сыры, поставила опару, подоила козу. Как только она справлялась с одной работой, в ушах звучал голос отца, строго велевший браться за следующую, да поживее.

Лига приступила к шитью. Сперва получалось вроде бы хорошо, но потом, делая сборку, она сильно стянула шов, и подкладки не хватило. Она распорола швы и переделала все заново. Теперь сборка оказалась слишком слабой, так что лишняя подкладка свисала из-под низа. Снова пришлось распарывать. От бесконечных переделок детали выкройки испачкались по краям и были испещрены следами от иглы. Лига со вздохом отложила шитье и взяла в руки тряпку — прошлась там, подтерла сям. Если к возвращению отца рубашка не будет готова, может, он хотя бы порадуется чистоте. Она уже представляла себе, как Па отчитывает ее — дескать, и то сделано не так, и это не этак, и неуклюжая она, и руки у нее кривые. Несколько раз, поднимая глаза, Лига удивлялась, что отца нет рядом — так явственно она слышала его раздраженные упреки.

Она опять взялась за иголку, и опять без успеха. В конце концов Лига убрала скомканную материю подальше от глаз, страшась приближающегося вечера и этой криво пошитой рубашки, до жути схожей со злобной гримасой, которая появится на лице отца, едва он ее увидит.

Со стороны дороги загромыхало. Проезжавший экипаж из дома виден не был, но Лига все равно подошла к двери, чтобы послушать стук конских копыт, возгласы кучера, скрип подбрюшья богато убранной кареты, шуршание листьев и треск мелких веточек под колесами на узком участке дороги. Она повернула голову в сторону удаляющегося шума. Интересно, куда мчится этот экипаж? Далеко, далеко… В нем сидят люди, которые носят красивые рубашки, но не шьют их сами, и вся одежда у этих господ из роскошных тканей, и пошита столь искусными портными, что Лиге не дозволят даже подбирать обрезки с пола в их мастерской.

Пока она стояла у порога, незаметно наступил вечер. Спохватившись, Лига поспешила в дом, развела огонь и в третий раз взялась за шитье. Она трудилась до глубокой ночи и сумела-таки сделать сборку на груди, по крайней мере, с одной стороны.


Лига зевнула, хрустнула костяшками пальцев, потянулась и подошла к двери.

— Ну и когда вернется наш старый дурак? — спросила она у козы, которая лежала на подстилке, подогнув передние ноги. Животное подняло голову и сонно посмотрело на нее.

Гляди-ка, луна уже взошла! Деревья скребли черными ветвями звездное небо. Листья почти облетели, но кроны по-прежнему скрывали в своей гуще птичьи гнезда, заслоняли дорогу и отца, неслышно шагающего домой. Во всем ощущалась какая-то странная свобода, незапертость. Интересно, он еще в деревне или уже рядом, где-то за деревьями? Мир вокруг Лиги словно замер, ожидая, когда отец придет и выскажет, что она сделала не так, придумает ей наказание за недошитую рубаху, плохо поднявшийся хлеб и, главное, за ребенка.

Может, взять фонарь и пойти ему навстречу? Нет, тогда Па разъярится еще больше — мол, почему бросила дом! Если он напьется у Осгуда, то Лиге не избежать трепки в любом случае, и не важно, останется она в хижине или выйдет на дорогу, готова рубашка или нет. Отца будет бесить уже само существование Лиги, ее нынешнее положение, а также собственная глупость, по которой он пропил все деньги, вырученные за дичь и предназначавшиеся для знахарки.

Лига легла в постель. Ночь за окном наполнилась шорохами и звуками шагов, воображаемыми криками пьяного отца, доносящимися из-за леса, с большой дороги, тропинки, ведущей к дому. Или он, будто сыч, окликает ее из-за соседних деревьев? Всю ночь Па бродил кругами возле хижины, так и не приблизившись, но каждую минуту грозя своим появлением. В одном из снов Лига решила уйти из дома и выспаться в укромном уголке леса, где отец ее не найдет, однако не проснулась настолько, чтобы осуществить свой план.

Наступило утро, свежее, как парное молоко, разлитое в небе; сверкающее росой, звенящее птичьими песнями и жужжанием пчел. Солнышко протянуло золотистый луч в раскрытое окно и разбудило Лигу, свернувшуюся калачиком на выдвижной кровати. Па возвратился, а она не услыхала? Нет, большая кровать ровно застелена, как и накануне вечером. Неужели он спьяну завалился на пол с другой стороны? Лига взобралась на кровать и свесила голову. Никого. Тогда она села и устремила взгляд в странную пустоту. С надеждой подумала: может, Па заночевал у какой-нибудь женщины? Тогда все понятно, да. Хорошо бы он закатил пирушку с этой женщиной, отвлекся и забыл про Лигу, про то, что собирался вытравить ребенка.

Как бы то ни было, нужно одеться, чтобы к его приходу не выглядеть слишком доступной. Лига умылась и привела себя в порядок, затем вышла на улицу и подставила лицо солнечным лучам. День раскинулся перед ней во всем своем великолепии. И все же что-то неправильное было в том, что Па дал ей столько воли.

Лига подоила козу, перевернула сыры, съела немножко хлеба с молоком, убрала со стола. Села у окна с шитьем и сделала злополучную сборку так быстро и аккуратно, что сама удивилась вчерашней неудаче. Закончив с рубашкой, она отправилась нарвать зелени у болота, решив заодно проверить силки. Если попалась какая-нибудь птица или зверь, она порадует отца супом либо приготовит жаркое, пока он не успел продать добычу на рынке и пропить деньги. Па задаст ей взбучку, зато она поест мяса.

Когда на закате Лига вернулась домой, отца по-прежнему не было. Она растерялась. Наверное, надо пойти в деревню и разыскать его, вытащить из трактира Осгуда, прежде чем он нарвется на неприятности. Ради своего же блага она должна найти Па, убедиться, что он не переломал себе ноги и что его не посадили в острог. Действовать нужно, не мешкая, не дожидаясь, пока кто-нибудь из соседей придет к ней, доложит последние сплетни и с презрительной усмешкой спросит: «У тебя ведь кроме него никого нет?». Да еще сделает собственные выводы.

Лига легла в кровать и крепко заснула. В эту ночь ей спалось лучше, чем в прошлую. Утро встретило ее обложным дождем и напомнило о неприятной обязанности. Отец будет вне себя от злобы, что она не забрала его из трактира раньше, прежде чем он спустил все вырученные деньги. Или взъярится, что Лига не выяснила, где его держат, и не упала в ноги хозяевам, умоляя отпустить ее единственного кормильца.

Накинув на плечи холщовый мешок, Лига зашагала по тропинке в сторону деревни, туда, где были люди. Две ночи и два дня без грубых окриков и брани; никто пинками не загонял ее в угол и не велел сидеть там без единого звука. Лига словно парила на крыльях.

Она нашла отца в придорожной канаве. Па лежал лицом вниз, в воде, густо засыпанной осенними листьями. Несколько листочков упало на куртку и волосы, словно лес пытался как можно скорее спрятать его. Он не утонул — с одной стороны голова была пробита, пол-лица превратилось в кровавое месиво, а когда Лига перевернула его, то увидела на лбу четкий след лошадиного копыта.

Она молча стояла и смотрела на отца. Что ей теперь делать? У нее не хватит сил тащить его. Да и куда тащить? Какой в том прок? Надо вырыть могилу и закопать его прямо тут, у канавы — она сумеет перекатить тело. Но ведь для этого нужно оставить его здесь и сходить за лопатой… Теперь, когда Лига нашла Па, как ей уйти? Что скажут люди? Она продолжала стоять, мучаясь сомнениями, вновь и вновь разглядывала следы ужасной силы, которая убила отца, и не верила своим глазам.

Шлеп-шарк. Шлеп-шарк. К Лиге приблизился Хромой Йенс, деревенский калека.

— Что тут у тебя, Лига Лонгфилд?

— Да вот, отец… Кто-то переехал его и сбросил с дороги.

— Выглядит не ахти.

— Он мертв…

Па лежал в канаве, смущая живых своим видом: голова в грязной воде, уцелевшая половина лица как будто погружена в сон, один глаз чуть приоткрыт, в волосах сухие листья, точно у девушки, нарядившейся на осенний карнавал, красный лист прилип к зияющей ране на голове.

— Видать, попал под лошадь.

— Да, видать.

Из желудка к горлу Лиги подкатил комок, она сглотнула и отправила его обратно. Еще не хватало лить слезы по старому негодяю. Кого оплакивать — его?

Другая часть ее, однако, пребывала в смятении. А жила бы она вообще на свете без этого человека, без его голоса и фигуры, определявших каждый ее шаг? Лига не имела ни малейшего представления, как существовать в одиночку. Хотя нет, почему в одиночку? С ребенком, с ее ребеночком!

Йенс повозил костылем по дороге.

— Уложишь его на кухонный стол? — спросил он.

— Думай, что говоришь! — огрызнулась Лига.

— Ну, чтобы обмыть. Покойников перед похоронами всегда обмывают.

— А-а, — протянула Лига, сгорая от унижения. Ей казалось, что от нее пахнет прикосновениями отца, что она выдает себя каждым жестом, каждым движением ресниц. Постыдная правда стояла у нее в глазах. Поэтому-то Па и запретил ей в последнее время появляться в городе, ведь она не могла хранить тайну и всем своим видом свидетельствовала о том, чего никто не должен знать.

— Позову Себа и Па, чтобы помочь перенести его к тебе, — сказал Йенс.

— Спасибо.

Мелкий дождь сыпал с неба и бормотал в деревьях на разные голоса. Йенс заковылял к деревне. Превратившись в плоскую бледную тень, отделенную плотной пеленой дождя, он вдруг обернулся.

— Ступай домой. Его принесут.

— Не могу же я…

— Вымокнешь, да и только. Продрогнешь до костей. — Йенс скрылся в сером полумраке.

Лига все стояла в нерешительности. В конце концов, только потому, что ей сказали, что делать, и не пришлось самой ничего решать, она накрыла лицо Па мешком и пошла домой, оставив мертвецу тепло и защиту холста. Дождь лился ей за шиворот, словно в наказание за то, что она не отыскала отца раньше, за то, что она так бесполезно жива, за все.

Вернувшись в хижину, Лига убрала со стола кадку с сырами, смахнула в ладонь хлебные крошки и выбросила их в мокрую траву на улице. Потом раздула огонь и села в уголке, размышляя о том, как все переменилось. С ее плеч свалилась такая тяжесть — просто удивительно, что она не взлетела к потолку, не растворилась мириадами мельчайших частичек, как дым или пар. Скоро придут люди и сделают этот дом совсем другим. Они обязательно заметят, как аккуратно Лига вела хозяйство, посмотрят на большую кровать родителей, на маленькую выкатную кроватку, но не будут знать — по крайней мере наверняка — о тех мерзостях, которые здесь происходили. Разумеется, никто не станет обсуждать эту тему при ней, даже если что-то и заподозрит. Люди, в отличие от нее, умеют хранить секреты и держаться как ни в чем не бывало.

2

— Тебе повезло, что погода стоит прохладная. — Мать Йенса прошла в дом. На ее лице читалось осуждение, будто она во всем винила одну Лигу.

Четверо мужчин внесли тело Па, обернутое холстиной. Отец Йенса и человек по имени Себ коротко кивнули Лиге, выражая соболезнование. Двое парней, которые им помогали, избегали смотреть Лиге в глаза и усиленно пыхтели от натуги. За ними с важным видом вошел Йенс, следом еще две женщины. Одна — ее звали Роза… нет, Райза, — держала корзинку, накрытую белой салфеткой; другая несла такую же. У той, второй, был огромный и тяжелый бюст — его бы тащить на руках вместо корзины. Ее имени Лига не помнила.

— Малютка Лига! — Пышногрудая женщина в порыве чувств бросилась к Лиге с распростертыми объятиями. — С тех пор как наша дорогая Агната… Гм… — Объятия разжались. — Теперь твои родители вместе, бедные голубки. — Она поправила чепец и смущенно перевела взгляд с озадаченного лица Лиги на истертые подошвы башмаков Па. Пока тело несли, ноги заплелись одна за другую, но потом Себ расправил их, и теперь отец чинно лежал на столе.

Вошедшие угрюмо молчали, но само их присутствие будто заполняло маленькую хижину. Чужаки толкались, украдкой бросая взгляды по сторонам, переминаясь и шаркая. Воздух налился тяжестью невысказанных слов и смущения.

— Спасибо, — произнесла Лига и, помолчав, повторила: — Спасибо.

За вздохами и шагами мужчин, с облегчением двинувшихся к выходу, ее никто не услышал.

— Добрый человек ушел от нас, Гертен Лонгфилд, — сказал отец Йенса, взявшись за дверь.

Лига смущенно опустила голову. Па был добрым человеком, а она этого не замечала? Добрым, несмотря на его… противоестественное отношение к ней? Что Лига знает о добре и о том, чем оно определяется?

— Сходить за священником? — предложил Йенс.

Его мать укоризненно покачала головой. Все было понятно, как если бы она произнесла вслух: Неужели сам не видишь? Эти нищеброды не могут позволить себе похороны со священником.

— Я тут кое-что принесла. — Райза плюхнула свою корзину на край лавки и откинула салфетку. В корзине оказались какие-то плошки и куски материи.

— A-а, хорошо, — кивнула мать Йенса. — Я-то знаю, как обряжать покойников, да вот все необходимое закончилось. — Она схоронила всех своих детей, в живых остался один Йенс.

— У него есть рубашка на смену? — озабоченно спросила Грудастая.

— Есть, — подтвердила Лига. Она достала рубаху, сшитую накануне, и в холодном свете всеобщего молчания увидела, что результат ее трудов представляет собой нечто кособокое и стянутое. — Можно взять другую. — Лига принесла лоскуты, на которые была распорота первая рубашка: местами дырявые, местами грубо залатанные. Материя до того износилась, что напоминала тонкую просвечивающую паутину.

— О, эта подойдет, — воскликнула Райза. — Ее можно сшить.

— Да это ж сплошные лохмотья, — заметила Грудастая.

— Ну, так и Лонгфилд отправляется в землю, верно?

Все посмотрели на покойника. Рубаха, в которой он умер, была лучшей из трех.

— А что, если выстирать эту и просушить у огня? Высохнет быстро, — сказала мать Йенса. — Давай-ка, Нэнс, подсоби мне. Ох, бедная его головушка!

— Лига, налей в миску чистой воды. Попробую отмыть волосы, а ты поможешь мне с остальным, — засуетилась Райза. Вздыхая и охая, она принялась расставлять плошки и раскладывать мешочки с травами.

Лига на минутку выскочила за дверь, в осенний день, вроде бы похожий на все остальные и в то же время совершенно иной. Глубоко вдохнула прохладную свежесть, зачерпнула миской воду из ведра и накрыла ведро крышкой. Влажный блеск ярких листьев завораживал. Она вернулась в хижину, где тяжелый спертый воздух уже пропитался ароматом трав, используемых в приготовлениях к похоронам. Лига помнила их запах еще с тех пор, как обряжали ее мать. Райза откупоривала какие-то пузырьки и бормотала себе под нос названия трав и бальзамов.

— Лига, обмоешь отцу ноги и ступни, — велела мать Йенса. — Не надо тебе смотреть на его разбитую голову.

— Хорошо. — Лига была рада, что ею командуют.

— О-о, а у нас тут что-то есть. — Грудастая возилась со штанами Па. Из кармана у пояса она вытащила два грязных размокших свертка.

— Амулеты, что ль? — Грудастая метнулась к Райзе, едва удержавшись, чтобы не сцапать находку. Мать Йенса перегнулась через голову Па, чтобы разглядеть свертки поближе. В затылке у Лиги закололо мелкими иголочками, по спине рассыпались мурашки. Ребенок в ее чреве, скрытый от глаз этих женщин, словно был третьим свертком с Лечухиным снадобьем.

Грудастая положила оба размокших кулька на стол, точно дохлых мышей, и с опаской развернула обертку.

— Так заворачивает свои богомерзкие штуки Лечуха Энни, — веско произнесла мать Йенса. — Кому знать, как не мне. Я не раз просила ее быть повитухой.

— Фу, — сказала Грудастая, глядя на мокрые черные крошки в первом свертке. Она понюхала их и скривилась. — Какая-то сатанинская трава.

— Энни чего только не добавляет в свои зелья, — промолвила мать Йенса. — Одни снадобья действуют, а другие нужны просто, чтобы ввести в забытье. Помню, помню этот запах.

— Видать, тебе несладко пришлось, — участливо произнесла Райза, склонив голову набок. В ее сочувственном тоне разве что самую чуточку сквозило самодовольство.

— И не говори.

— Что, отец страдал хворобой? — обратилась Грудастая к Лиге.

Та вздрогнула. Она усердно скребла пальцы на ногах Па, жесткие, растрескавшиеся, с обломанными желтыми ногтями.

— Я… Нет. То есть он не говорил…

— Может, подхватил кое-что, о чем дочкам не рассказывают, — вставила Райза, а Грудастая многозначительно кивнула: она, дескать, знает, о чем речь.

Что ж, Лига тоже знает. Была у отца хвороба, была. Сколько раз он стонал, чуть не выл ей в ухо: «Что я могу поделать? Мужчина должен этим заниматься, иначе лопнет!» А потом сотворял с ней это безумие.

Мать Йенса (заметила это одна Лига — ну да, она ведь самая молодая из собравшихся и единственная незамужняя) убрала полотенце с бедер Па и обмыла его детородные органы с подобающей случаю аккуратностью и отрешенным спокойствием. Смотри туда, заставляла себя Лига — и не смотрела, — на вялую мошонку, на маленький сморщенный пенис. Как могла она бояться отца, дрожать от страха перед этой съежившейся фитюлькой? Теперь, когда дух покинул тело и Па перестал быть хозяином своим гениталиям, они утратили свой грозный вид и выглядят не страшнее перьев плохо ощипанной птицы.

То же и с прочими частями отцовского тела: у него больше нет ни души, ни голоса, он просто шмат мяса, который женщины готовят, чтобы затем отправить в большую печь земли, где он сгниет и рассыплется прахом. Па — всего лишь кусок плоти, на который падает холодный свет из незанавешенного окошка; кусок плоти с разверстой неприятно поблескивающей раной на голове, мокрыми волосами, разбитым лицом и зубами.

— Что же ты теперь будешь делать, бедняжка? — запричитала Райза. — К кому пойдешь жить?

— И я о том же, — кивнула Грудастая. — От Лонгфилдов тебе ждать нечего. Дядья подались к цыганам, а тетка — та вообще сбежала с ухажером, верно? Кажется, в Миддл-Миллетс?

— И Прентисы тебя вряд ли примут, — высказалась мать Йенса, — раз не взяли сразу после смерти матери. Но ты все ж таки попробуй к ним обратиться. Агната рассорилась с родней из-за мужа, а теперь-то папаша твой помер.

— У нее Лонгфилдовы глаза и подбородок, — прибавила Райза, — им это придется не по нраву.

— Может, Прентисы и согласятся, когда узнают, что он больше не будет клянчить у них деньги…

Все три женщины смотрели на Лигу.

— Попробуй поговорить с Рордалом Прентисом или с его женой, вдруг да пожалеют внучку. Хотя… — В голосе Грудастой послышалось сомнение.

— Я… подумаю, — сказала Лига и рассеянно провела салфеткой по голени Па. Мысль о том, что ей придется самостоятельно что-то делать, куда-то идти, была для нее совершенно новой. До сих пор ее жизнь строилась по воле отца — вся жизнь и мир вокруг. Время от времени у Лиги возникали собственные мысли, например, как в тот раз, когда по дороге проезжал экипаж, однако она ни за что не осмелилась бы назвать их «желаниями», а уж добиваться осуществления, поставить себе цель и следовать ей — подобное даже не укладывалось в голове.

— И правильно, — сказала мать Йенса Грудастой. — Дайте девочке погоревать.

Они одели покойного в чистое, расчесали вымытые травяным настоем волосы. Па уже долгие годы не получал столько заботы и внимания сразу, подумала Лига. Как странно, что для этого ему пришлось умереть.

Лига с облегчением вздохнула, когда женщины зажгли на ночь лампадки и ушли, напоследок сочувственно обняв ее у порога. Они — уважаемые матроны из настоящих семей, они знают правила приличия. Ах, если бы Лига имела представление, что значит быть хорошей дочерью! Она вела бы себя как подобает и не была бы такой бестолковой и завистливой.

Когда помощницы скрылись из виду, Лига вернулась в хижину. Отец лежал на столе в отблесках свечей. Благодаря усилиям женщин он обрел достойный вид. Он больше не причинит ей боль, уже никогда. Лига может махать руками, плясать, кружиться по дому, вольна осыпать Па цветами или грязью, сбросить на пол или выволочь на улицу и разрубить на части его же собственным топором. Она может выбросить эти куски, как выбрасывают мочевой пузырь освежеванной свиньи, и отец уже не закричит на нее и не ударит. Он больше не доставит ей тех ужасных ночных страданий, когда Лига не могла разобрать, что воспринимать как утешение, а что — как наказание; когда уже не понимала, что для нее — кошмарная пытка и что — наслаждение, да, потому что кроме отца никто не обнимал ее, не прикасался к ней, и порой, вопреки всему, ее несчастная кожа отзывалась на его прикосновения, хотя мышцы и кости упрямо сопротивлялись, возводя преграды. Он умолял, требовал и в отчаянии грозил Лиге побоями, если она не раздвинет ноги.

Она стояла у его изголовья, полная смятения, глядела на изуродованный череп и ждала, когда бормотание ушедших женщин рассеется в воздухе; когда она окончательно поверит, что отец мертв; когда к ней придет знание, как быть, что делать дальше. Па управлял целым миром, и без него она словно оказалась в лодке без весел посреди широкой бурной реки.


Конечно, Лига никогда не сделала бы тех ужасных вещей, которые рисовались ей в воображении. Решив, что больше не проведет рядом с отцом ни одной ночи, она оставила мертвое тело в одиночестве и вышла под холодный дождь, ослабевший с утра и превратившийся в мелкую тихую морось. Лига знала в лесу одно дерево — огромный старый дуб с изогнутыми ветвями и дуплом, которое вполне могло сойти за небольшой дом. Это гнездышко было словно специально создано для такой худенькой пятнадцатилетней девушки. Она уже не раз ночевала в дупле. Не важно, что назавтра отец разражался грязной бранью, зато накануне вечером он к ней не приставал, — цена была справедливой.

В эту ночь она спала спокойно, изредка просыпаясь с мыслью о том, что вселенная изменилась для нее к лучшему, и не всегда припоминая, каким именно образом.

Рано утром вернулась мать Йенса, следом за ней пришли двое парней с лопатами. По дороге они смеялись и балагурили, однако, войдя в дом, умолкли из уважения к покойному. Лига поздоровалась с ними и одобрила место, в котором они предложили выкопать могилу: позади дома сразу за деревьями, в стороне от навозной кучи.

Позже, управившись с хозяйством, подошли Йенс с отцом, Райза и Грудастая. Пока мужчины хоронили Па, женщины молча стояли у могилы, а потом вернулись в хижину и стали есть поминальное угощение, которое Райза и Грудастая принесли с собой. Все оживленно разговаривали, от Лиги ничего не требовалось. Она съела кусочек мягкого пирога, пригубила яблочную водку, разведенную водой. Стоит ли ей попытаться выжать из себя хоть слезинку? Когда умерла Ма, Лига ревела в три ручья, кричала и бросалась на стены. Теперь же ее сердце окаменело, как будто она была связана с отцом не больше, чем с бутылкой на столе или с жующим отцом Йенса, который вел с Себом разговоры про скот и погоду.

— Если тебе что-нибудь понадобится, приходи к нам, — на прощание сказала Лиге мать Йенса.

Райза и Грудастая энергично закивали, при этом Райза добавила:

— Обращайся за любым советом. Если у меня в огороде что останется, занесу тебе.

Не задерживаясь далее, все ушли, и по быстроте, с которой они удалились, Лига поняла, что женщины обсуждали ее еще вчера. Порядочная девушка не должна жить одна, но выхода у нее нет. У Йенса дома и без нее тесно, да еще сам Йенс там живет, так что делить с ним крышу совсем неприлично. Две другие хозяйки, наверное, тоже имеют свои причины, чтобы не предлагать ей кров. Лига отнюдь не горит желанием перебраться к кому-то из них, однако чувствовать себя отверженной неприятно и стыдно. Хотя чему тут удивляться? Па нажил себе врагов по всей округе, вот никто и не желает знаться с его дочкой, тем более что та слова не промолвит, только ходит, словно тень, с опущенными глазами.

Какой с нее прок? Видали ту ужасную рубашку? И стряпает, конечно, так же отвратительно. На кой мне сдалось учить всему эту дуреху? Притом она совершеннейшая дикарка. Примерно так говорят о ней, думала Лига, запершись в хижине и окидывая взглядом пустоту стола.

Она провела осень, ни разу не испытав нужды наведаться в город. Отец научил ее — затрещинами и поучениями — добывать ему пищу, и теперь, оставшись одна, Лига могла позаботиться о себе, причем очень даже неплохо. Она старательно запасла на зиму дров, у нее был огородик и коза, лес, ручей и сколько угодно времени, наставительный голос Па в ушах и его молчание в те минуты, когда Лига уверенно справлялась с делом. Каждое утро она просыпалась на своей выдвижной кровати, садилась, удовлетворенно смотрела на большую родительскую кровать, застланную без единой морщинки, и радовалась, что отца на ней нет.


— Ну и что тут у нас такое?

Лига, мастерившая силок, выпрямилась, внезапно смутившись. Перед ней стоял один из парней, которые помогали перенести домой тело Па. Он заметно вырос за прошедшие несколько месяцев и выглядел почти взрослым мужчиной. На лице резче обозначились скулы и начала пробиваться первая светлая щетина. Он уже успел натоптать и разворошил башмаками тонкий слой разноцветных осенних листьев, которыми поигрывал ветерок и на которые солнце время от времени задумчиво роняло желтые пятна зайчиков.

— Это городские земли, — заявил он.

Тяжелая мягкая бечевка виновато повисла в руках Лиги.

— У меня и моего отца есть разрешение рубить дрова в этих местах, — продолжил юноша. — А у тебя есть разрешение на охоту?

Лига опустила взгляд на только что расставленный силок: возможно, кролик его и не заметит, а вот человеческий глаз не обманешь.

— Это силки моего отца, и я ставлю их там же, где ставил он. — После его звучного голоса слова Лиги показались еле слышными и невесомыми.

Тук! Тук! На некотором расстоянии, недалеко, но и не близко, деловито стучал топор.

— Ах да, твой отец, — слегка растянув губы в усмешке, сказал парень. — Мир праху его. Может, у него было разрешение, а может, и не было. Я тебя спрашиваю: у тебя оно есть? — Скрестив руки на груди, парень стоял с видом явного превосходства. Высокий, крутой, как скала!

— Я ведь должна что-то есть, как и он, — пролепетала Лига.

— Тогда заведи цыплят, покупай им корм, заботься о них, вот и будет тебе еда. Мы все так делаем. Нельзя просто таскать дичь из чужого леса.

Кровь жарко хлынула в лицо Лиги, запульсировала в висках.

— И вообще, глядя на тебя, не скажешь, что ты оголодала. Ишь как разъелась на мясце — на ворованном-то! Жирная, точно бочка!

Рука Лиги непроизвольно легла на округлившийся живот.

Сын дровосека заметил ее жест, увидел характерную выпуклость и залитые краской стыда щеки. Узкий безымянный палец словно кричал: взгляни, на мне нет кольца, я голый! — и парень услышал этот безмолвный крик так же ясно, как громкий чих. Его глаза вспыхнули недобрым огнем, который он мгновенно погасил. Носи Лига кольцо, пусть самое простое, железное или даже вырезанное из дерева — некоторые женщины, чьим мужьям не хватало денег на кольцо из железа, надевали и деревянные, — все было бы иначе. Кольцо служило бы знаком того, что и Лига, и ребенок не одиноки, что они связаны с мужчиной, который сумеет их защитить. Тогда юный лесоруб не посмел бы скривиться в коварной и одновременно презрительной ухмылке.

Молодой наглец окинул Лигу оценивающим взглядом, словно рассматривал скотину на ярмарке. Весь он сразу переменился, и манера, и поза. У меня есть деньги купить тебя, говорил его взгляд, вопрос в том, захочу ли я.

Лига поспешила прочь. Если он пойдет за ней, сможет ли она бежать? В последнее время она передвигалась только шагом, не имея представления, когда должен подойти срок родов. Кто из них лучше знает эту часть леса: он или она? А если он окажется хорошим бегуном?

Лига едва ли не считала деревья и просветы между ними. Даже не оборачиваясь, она точно знала, на каком расстоянии ветви и листья скроют ее от юного наглеца, если тот останется стоять на месте. Лига быстро оглянулась: нет, он не пошел за ней. И все же она торопливо шагала дальше, забирая в сторону от привычного пути, к знакомым зарослям, которые надежно спрячут ее от посторонних глаз. В густой чаще Лига пролежала до самой ночи, ожидая, пока лесорубы покинут лес, и только потом рискнула вернуться в отцовскую хижину.

На следующий день она проверила ловушку. Камень был отброшен, бечевка сдернута и разорвана, свисающая ветка дерева скребла тропинку, протоптанную кроликами еще с прошлой весны. Повсюду валялся кроличий помет. Он что, нарочно принес откуда-то катышки и разбросал их здесь, этот малый? Выходит, он не только бесстыжий, но и хитрый?

Чем это может для нее обернуться? Лига ломала голову. Сын дровосека расскажет отцу о встрече с ней, и они пожалуются мэру? Выправлял ли Па бумаги на охоту и перешло ли теперь разрешение к ней? Может, сходить к матери Йенса и рассказать ей обо всем? А если у Лиги все-таки нет ни бумаг, ни прав? Вдруг мать Йенса встанет на сторону лесорубов и все вместе они натравят на Лигу полицию, судебного пристава или еще кого-нибудь, кто вышвырнет ее в чистое поле?

Сегодняшнее утро почти не отличалось от вчерашнего: солнечные лучи и пташки бесшумно порхали по веткам, ветер ласково гладил последние желтые листья. Однако Лиге было неспокойно; объятая тревогой, она стояла, держа руку на животе, в котором шевелился младенец, тяжелый и горячий, будто живые угли в печи, и мучилась неведением.


Как ни странно, встреча с сыном лесоруба обошлась без последствий. Ни до конца осени, ни зимой ничего не случилось. Лига вела себя осторожно и ни за чем не обращалась к деревенским жителям. Порой ей приходилось голодать, однако в самые тяжкие дни неизменно случалось что-нибудь хорошее: то на удочку в проруби лесного ручья клюнет костлявая рыбешка, то повезет разглядеть нужный сугроб и откопать немного зелени для ароматного бульона, то какая-нибудь залегшая в спячку зверушка продышит отверстие в снегу и облачко пара сверкнет на солнце. Лига и сама двигалась словно в полусне, держась лишь благодаря огню в очаге и по-беличьи запасенным орехам, оберегая свой маленький островок тепла в кровати, передвинутой ближе к печке.

Дитя появилось на свет в клубах пара глубокой зимой, посреди ночи. Лига сразу же увидела разницу со своим первым ребенком: у того была слишком большая голова, чересчур заостренный подбородок. С этим по крайней мере все в порядке: пухлые щечки, ручки и ножки, как у нормального младенца, а не скрюченные и темные, будто у старика. Поглядите-ка, это девочка, такая же, как Лига! Мы превзошли его числом, пронеслось в ее возбужденном мозгу. Мы выстоим против него, получим то, что хотим!

Управившись с беспорядком, Лига положила запеленутого ребенка на стол. Облегчившаяся от бремени, с дрожащими бедрами, по которым еще стекала слизь и кровь, она села на кучу тряпок, сваленных на лавке, и принялась рассматривать младенца при свете свечи.

По личику новорожденной пробегали самые разные выражения, от безграничной и глубокой мудрости до животной бессмысленности. Душа молодой матери тоже металась в противоречивых чувствах; ею попеременно владело то благоговение перед маленьким существом, требующим к себе столько внимания, то разрывающая сердце жалость: несчастная малышка, такая хрупкая… и такая мягкая, теплая! Лига не верила своим глазам, рассматривая изгибы тонкого ротика, пушистые ресницы, совершенные по красоте ушки, похожие на полураскрывшиеся розовые бутоны. Ее переполняли покой и нежность. Как хорошо, что отца больше нет, что Лига может просидеть так хоть до самого утра, не боясь попреков и оскорблений, не отрывая взора от этой крохотной искорки жизни, занятой самыми важными делами на свете — крепким сном и дыханием, легким, будто крылья мотылька, слабо вздымающим узкую розовенькую грудку.

Лига не могла налюбоваться на дочурку, но глаза понемногу начали слипаться. Тогда она взяла младенца и уложила рядом с собой в выкатную кровать. Она до сих пор не перебралась на большое родительское ложе — нет, никогда! — и уже не раз подумывала о том, чтобы порубить его на дрова для растопки печи. Лигу останавливало лишь то, что на этой кровати умерла Ма, и этот предмет мебели — единственное, что у нее осталось от матери, пусть даже в ушах до сих пор стоял храп отца и скрип деревянных досок под его дергающимся туловищем.

Дитя жалобно запищало, Лига пробудилась от глубокого мягкого сна, лениво размышляя, что за крыса или другая зверушка забежала в хижину, почему Па еще не встал, грохоча башмаками, и не прибил незваную гостью. И в этот момент ее пронзила счастливая мысль: да ведь отец исчез, исчез навсегда! А то, что лежит у нее под боком и царапает темноту, учась мяукать во все маленькое горлышко, это… это…

Лига достала грудь, радуясь тому, что впервые может применить эту часть тела по назначению. Больше не надо до крови закусывать губы от того, что Па грубо теребит ее, лежа сзади, пыхтя и называя Лигу именем матери. Новорожденная пожевала ротиком и забавно сморщилась, но затем инстинкт притянул ее к соску. Малышка издала несколько звуков (так похожих на удивление и восторг, что Лига не удержалась от смеха — легкого и беззвучного выдоха через нос, чтобы не испугать девочку), после чего более или менее сносно взялась за дело.

Лига лежала с открытыми глазами в зернистой тьме, каждой клеточкой ощущая рядом с собой маленькое живое существо. Детский кулачок лежал у нее на груди, словно удерживал на месте, словно бы это он, ребенок, устроил все в мире нужным образом и теперь просто пользуется установленным порядком. Какое невыразимое наслаждение подчиниться невинному созданию, чьи потребности столь ясны и просты, да к тому же идеально совпадают с тем, что она, Лига, может дать.


Неожиданно явилась весна. Дубы разом выбросили пучки бледно-зеленых листьев, на других деревьях свечками вспыхнули плотные бутоны. Просевшие сугробы незаметно исчезли, оставив после себя мокрую черную землю, из которой с надеждой и любопытством начали высовывать свои тугие головки весенние первоцветы. Гигантские легкие, покрытые слоем зеленой тины и плачущие потоками талых вод, мерно дышали, источая ароматы цветов, кислый запах прелой листвы и плесени. Там, где прежде воздух был холодным, матовым и далеким, как луна, все теперь стало влажным, теплым, чутким.

Лига, кроткая, умиротворенная, с младенцем на руках вышла в это удивительное утро. Ее волосы, за которыми она больше не ухаживала, сильно отросли; тусклые соломенно-желтые пряди развевались на ветру, лезли в лицо, пахли дымом и теплом постели.

Малышка заморгала глазками, беспокойно завозилась в пеленках, выпростала ручки. Личико, на которое солнце набросило кружево из света и тени, недовольно сморщилось. Лиге и самой казалось, что это ее первая весна, первая встреча с природой. Так тих и светел стал мир без отца, все страхи исчезли вместе с ним, и теперь ей нечего бояться.


Сперва она услышала голоса. Со стороны дороги раздался взрыв грубого хохота: компания обогнула холм. Трое-четверо, а то и больше. Затем голоса вдруг стихли, как будто на их обладателей кто-то шикнул.

Лига узнала этот смех — реготание подростков, рисующихся друг перед другом, молодых парней со скрипучими ломкими голосами и глазами, которые никогда не смотрят тебе в лицо. Она смутно помнила похожий смех, слышала его на рынке в городе. «Поторопись, — сказала тогда Ма. — Побудем в полотняном ряду, пока они не пройдут».

Поторопись, сказала себе Лига, взяла ребенка из кровати и застыла, прислушиваясь.

Компания приближалась к хижине. Держаться тихо у подростков не получалось; их было слишком много, и каждый желал доказать остальным, что ему все нипочем и он не намерен таиться. Парни громко топали и переговаривались между собой, кто-то харкнул, кто-то предостерегающе цыкнул, но сплюнувший сердито огрызнулся.

Лига бесшумно прокралась к печи, вытащила незакрепленный кирпич, нашарила за ним ключ и метнулась к деревянному сундуку. Открыла его, уложила девочку на тряпки, аккуратно опустила крышку и заперла. Едва успела спрятать ключ… Вот они, показались из-за деревьев. Пятеро, все рослые, за исключением приземистого коротыша, что идет первым. Среди них — сын лесоруба и сын того чужеземца. Лига как-то спросила мать, показывая пальцем на темнокожего мужчину: «И зачем он вымазал лицо углем?». Ма испуганно закрыла ей рот ладонью.

Лига быстро окинула взглядом всю компанию и затворила дверь. Увидев это, парни рванулись к хижине. Невысокий предводитель шайки в два прыжка одолел расстояние до двери, но Лига уже заперла ее, успев накинуть крючок как раз в тот момент, когда он забарабанил кулаками с другой стороны. Лига испуганно охнула и отскочила назад. Надо было бежать к деревьям, пронеслось в ее голове.

Подростки принялись бросаться на дверь, выкрикивая грязные оскорбления, полностью обезумев в своем неистовстве. Их не остановит ни дверь, ни крючок, поняла Лига. У нее хватило ума не кричать от страха и не ругаться в ответ: ее возгласы лишь распалили бы мерзавцев. Лига затаилась в углу рядом с сундуком, мечтая раствориться в воздухе.

Шайка переместилась к окну; нападавшие старались разглядеть, что делается внутри, при этом продолжали изрыгать непристойности, свистеть и улюлюкать. Их гогот пушечными выстрелами бил по стенам хижины, которую Лига считала своим убежищем, еще совсем недавно уютным и надежным, а теперь хрупким и беззащитным, словно птичья клетка или белый шарик одуванчика на тонком высохшем стебельке. Всегда, даже в самую сильную бурю, Лига верила в крепость своих стен, и вдруг оказалось, что они тоньше бумаги, призрачней дыма, а руки обидчиков уже трепыхались в окне, будто ленты майского шеста, развевающиеся на ветру.

Подростки высадили раму, начали крушить стену вокруг окна. Лига положила ладонь на деревянный сундук.

— Я вернусь за тобой, — шепнула она младенцу и полезла в дымоход.

Лига рассчитывала быстренько подняться наверх, выбраться наружу — она успешно делала это прежде, — скатиться по соломенной крыше, добежать до леса, укрыться там и выждать, пока негодяи, не добившись своего, уберутся. К. несчастью, она обнаружила, что плечи намертво застряли, и вылезти из дымохода невозможно. Лига задрала голову: вверху виднелся колпак трубы и кусочек неба.

Парни ввалились в дом, их голоса гулко доносились до нее через дымоход. Правая нога Лиги вдруг соскользнула, сажа вместе с небольшим обломком кирпича посыпалась вниз, на холодную плиту очага.

— Она в трубе!

— Видишь ее? Уже вылезла на крышу?

Сверху вдруг раздался громкий возглас:

— Тут она, тут! Вон ее макушка! Спускайся, курочка, давай мне свой маленький кошелечек, уж я пересчитаю в нем все монетки!

— Зажигай огонь! Выкурим ее оттуда!

— Не-е, эта дрянь из упрямых, она скорей задохнется дымом, чем слезет!

— Тогда отдерем ее прямо так!

— Захотелось жаркого? Так иди и купи чертово мясо в лавке у Свитбреда!

— Фокс, полезай в трубу! Ты самый мелкий из нас!

— Ага, ага, давай! Работенка в самый раз для тебя, Фокс!

— Прямо в новой рубахе? Ма меня прибьет!

— Скидывай свою рубаху!

— Лучше сразу оголиться, а?

— Что, и вправду надо все снимать?

— Давай живее! Мы позволим тебе первым попользоваться этой лахудрой!

Голоса смолкли. Лига еще раз попыталась протиснуть плечи; хлопья сажи медленно, будто танцующие черные снежинки, посыпались вниз.

— Эй, она там еще не вылезла?

— Тихо! Заткнись и слушай.

Вся шайка притихла.

— Там она, — заключил Фокс. — Слышите, как дышит? Она застряла!


Лига вынула спящую девочку из сундука и покинула дом. Осторожно донесла до ручья, превозмогая боль, и уложила на берегу, потом вошла в воду. С остервенением принялась отмывать саднящую, ободранную до крови кожу. Сняла платье и полностью, с головы до ног, вымылась, как следует прополоскала волосы, избавляясь от ненавистного запаха, выстирала одежду, отжала и сразу надела ее обратно, мокрую, липнущую к телу. Наконец, взяла ребенка и направилась в лес.

День клонился к закату, солнце скрылось и перестало лить свой нестерпимо яркий свет. Одна за другой, будто открывающиеся глаза, в небе вспыхнули звезды. Пухлый каравай луны повис над верхушками деревьев, бесстрастно глядя вниз.

Лига с трудом брела через лес. Еле-еле, потому что каждый шаг причинял боль. И все же мало-помалу она удалялась от отцовского дома, где с ней случилось все самое плохое в жизни. Уже не важно, что в той кровати умерла Ма. По крайней мере Па вспоминал мать, когда делал свое гадкое дело, а эти… эти чужаки по очереди насиловали Лигу, и где, где! Подумать только, какое место они нашли, не имея понятия о святости материнской постели, чтобы творить мерзости! Лига всей душой надеялась, что после смерти Ма не видит свою дочку с небес. Ясно, что мать больше ей не защитница.

Лига добрела до того мести в ночи, где тропинка обрывалась у глубокой пропасти. Внизу острые камни, а дальше — опять деревья. Ну вот Лига и пришла к ответу, к своей судьбе, к избавлению. Сперва она швырнет с обрыва малышку, а затем, когда уже ничто не будет держать ее в этом мире, бросится в пропасть сама. Совсем скоро Лига обнаружила, что не находит в себе сил ни кинуть ребенка в бездну, ни просто разжать руки над пустотой. Я закутаю ее шалью и прижму к себе, подумала она, тогда мы разобьемся вместе. Так она и сделала: завернула девочку в шаль и крепко привязала к своей груди. Сделав шаг к обрыву, Лига снова задумалась. Что, если она погибнет, а дитя выживет? Будет тянуться ротиком к мертвой груди, жалобно пищать под тяжестью материнского тела, страдать от боли, если вдруг повредит себе что-нибудь… Беспомощный младенец не сможет лишить себя жизни в отличие от взрослого.

— Значит, сначала я размозжу ей голову об это дерево, — вслух произнесла Лига чуждые ей слова. На своем веку она прикончила немало кроликов и куропаток, ничего тут сложного. — А еще лучше, ударю камнем, чтобы наверняка.

Она отвязала от себя малышку, развернула шаль и пеленки, стараясь не вдыхать детский запах — теплый, чуть кисловатый, будто уксус, — и взяла девочку на руки. Та мирно спала; изящно очерченные сомкнутые губки не кривились в ожидании; ее не тревожило, осуществит ли мать свое намерение. Крохотное сердечко ровно билось под ладонью Лиги.

Она тяжело вздохнула, опустилась на землю, положила ребенка к себе на колени. Детская щечка была такой пухово-нежной, что материнские пальцы ее даже не ощущали. Лига наклонилась, чтобы почувствовать сладость молочного дыхания, увидеть, как маленькие глазные яблоки двигаются во сне под припухшими веками.

Боги, какое прекрасное и невинное дитя! И ведь за все время, проведенное в сундуке, кроха не издала ни звука. Откуда она могла знать, что молчание спасительно? Уж лучше пролить ее кровь сейчас, чтобы жизнь не успела измарать и осквернить девочку. Почему только Ма не убила меня в детстве? — сокрушалась Лига. Даже когда она уже вышла из младенческого возраста, мать могла бы задушить ее петлей от охотничьего силка или перерезать горло ножом… Могла бы забрать несчастную дочь с собой. Поступи она так, Лига не держала бы сейчас в руках этот драгоценный комочек, и ветер, дующий из-под обрыва, не ерошил бы пушистые волосенки на безмятежном лобике. Лига встала и приблизилась к краю. Пусть ветер приласкает дитя в последний раз, а затем она отдаст плоть от плоти своей на растерзание серым камням, позволит переломать косточки…

Всхлипнув, Лига выпустила девочку из рук. Стиснула ладони в кулаки, крепко прижала к груди, зажмурилась, чтобы не видеть сотворенного ею ужасного деяния. Дважды судорожно вдохнула и выдохнула, прежде чем решилась открыть глаза. И тут… Ах!

Девочка не упала в пропасть. Она висела в ночной тьме под звездами и по-прежнему спокойно спала, склонив набок головку, поддерживаемая одним лишь воздухом. Вокруг ребенка набирало силу сияние, во все стороны от маленького тела разбегались острые иголочки света.

Лига растерянно шагнула назад.

— Падай же! Найди свою смерть! Здесь тебе нет места! — воскликнула она.

Однако ребенок продолжал висеть в воздухе, а сияние становилось все ярче. Лучи изменили форму и теперь изгибались причудливыми дугами и петлями, словно оживший свивальник.

Решив, что сияние сейчас скроет ребенка от ее глаз, Лига подошла к краю обрыва, вытянула трясущиеся руки и забрала девочку. На том месте, где только что был младенец, возникло другое дитя, верней, его силуэт, горящий нестерпимо ярким светом, как будто Лига нечаянно содрала кожу с ночного неба и обнажила внутренний слой мира, прежде защищенный внешним покровом. Холодный свет обжигал, вызывая резь в глазах, однако Лига сумела разглядеть внутри мерцающего силуэта контуры иных образов, которые вращались, набухали и пульсировали. Неведомая сила — та, что вмешалась в события, удержала ребенка от падения и разорвала связь между поступком Лиги и его последствиями, — пыталась облечь себя в некую форму. Эта непостижимая мощь — Лига благоговела перед ней и испытывала жгучий стыд за то, что своим поступком пробудила ее, вызвала ее недовольство, — должна была явить свою волю через маленькое окошко в сфере мира, ровно такое, чтобы разум Лиги воспринял ее, чтобы не причинить вреда хрупкому младенческому тельцу, чтобы мать и дитя не лишились рассудка от величия и необъяснимости этой силы.

— Какие имена ты дала своим детям? — прозвучало в голове у Лиги.

Детям? Другим, помимо этого ребенка? Тот кровяной сгусток на снегу тоже нужно было назвать? И сморщенный сине-коричневый трупик, который Лига так поспешно отдала Па?

— Дочку я пока никак не назвала, — призналась она. — Как-то не думала об этом…

— Не придумала имен? — опять раздался в голове голос, изумленный и даже, кажется, обиженный. Лига и не подозревала, что упустила нечто обязательное.

— Видите ли, мы никогда… — робко начала она. — Я… я не носила девочку в город. Меня с ней никто не видел, поэтому не было нужды давать ей имя. Она для меня единственный человечек во всем мире. Я зову ее просто «дочка» или «моя маленькая».

— Имена еще понадобятся, — медленно проговорила изменчивая субстанция из плоти, света или другой, неизвестной материи. — Чтобы отличать одно дитя от другого. — Какая-то часть ее коротко, легко и звонко рассмеялась и одновременно со смехом выбросила из небесного окошка светящийся контур, больше всего напоминающий детскую ручку если не по форме, то по манере движений. Размер ручки — маленькая или огромная — определить было нельзя, зато на ладошке лежал прозрачный камень, громадный и сверкающий.

Лига боялась дотронуться до камня, но еще больше страшилась того, что светящаяся плоть чудо-ребенка коснется ее и обожжет, а то и спалит совсем. Поэтому она все-таки взяла драгоценный камень в свою обычную, человеческую руку, не ощутив ни тепла, ни холода, ни боли, ни удовольствия; при этом, однако, по ее телу пробежала странная волна.

Заполненное непонятным веществом окошко выбросило вторую сияющую конечность, похожую и не похожую на первую. На ладони блеснул еще один камень, на этот раз черный. Когда Лига взяла его, в темной сердцевине сверкнул молочный отблеск сияния Лунного Младенца, который затем окрасил внутренности камня в густой рубиновый цвет.

— Зачем они мне? — удивленно спросила Лига. — Люди станут спрашивать, где я их взяла, схватят меня как воровку и отрубят руки!

— Пф-ф, — фыркнул Лунный Младенец. — Это нужно не продать, а посадить. Закопай прозрачный камень к северу от крыльца, а алый — к югу, затем ложись спать. Дай отдых измученному сердцу и оскверненному телу. Завтра твоя жизнь начнется заново, дитя мое.

— Но как мне попасть домой? Я заблудилась…

От силуэта Лунного Младенца отделился шарик света величиной и формой со спелую сливу. Мерцающая сфера переместилась к опушке и остановилась там, ожидая Лигу, а затем поплыла между деревьями той тропинкой, по которой Лига сюда пришла. Лунный Младенец испустил не то смешок, не то вздох. Он все еще висел в воздухе над краем обрыва, глядя в спину Лиге. По пути Лига не раз оборачивалась. Чудесное окошко постепенно уменьшалось в размере, некоторое время мелькало за деревьями, то пропадая, то снова появляясь, пока, наконец, не исчезло из виду совсем.

3

Лунная слива опустилась к земле и покатилась над травой, освещая каждую кочку, каждую ямку и корешок на дороге. Шарик то нырял, чтобы предостеречь о топких местах, то подскакивал выше, чтобы показать низкие ветки и сучья. Лига начала вспоминать кое-какие деревья и холмики. Странно, думала Лига, ею должно владеть уныние, ведь она идет туда, куда поклялась не возвращаться. Однако ей почему-то казалось, что это возвращение абсолютно не связано с уходом. Сколь подавленной она чувствовала себя утром, столь спокойной сейчас, столь ободренной обществом лунного фонарика, уверенно показывающего дорогу.

За день она так устала, измучилась и ослабела, что у нее просто не хватало сил думать и прислушиваться к своим ощущениям, не говоря уж о том, чтобы отказаться идти за лунной сливой. Приведи ее светящийся шарик обратно к обрыву или в глухие болота, Лига все равно последовала бы за ним, без удивления, без страха или радости.

Шарик привел ее к отцовскому дому. Лига остановилась за деревьями, а чудесный проводник доплыл до полуразваленной хижины и уронил каплю света сбоку — с северной стороны — от крыльца.

Нежелание идти, опаска и прочие чувства, которые должна была бы испытывать Лига, — все это осталось позади. Она не ощущала ничего, кроме страшной усталости.

Едва волоча ноги, Лига прошла мимо спящей козы по тропинке к дому. Села на колени, осторожно положила малышку на землю, вырыла ямку глубиной в ладонь, опустила на дно прозрачный камень и закопала. Как только она заровняла землю, лунный фонарик скользнул на противоположную сторону крыльца и капнул еще одну лужицу света. С мрачной покорностью Лига перешла через крыльцо и принялась закапывать в указанном месте алый камень.

Закончив, она не нашла в себе мужества ступить за порог, в зияющий дверной проем. Это было все равно что шагнуть в хохочущую широко разинутую пасть тролля или упасть в объятия кошмара.

Лига вернулась в лес, нашла сухое местечко, густо заросшее травой, и легла.

— То создание велело дать тебе имя, — обратилась она к дочке, расстегивая лиф платья, — но сегодня я уже ничего не соображаю. Назову тебя завтра.

Она приложила ребенка к груди, и тот принялся жадно сосать, вытянув из матери едва ли не всю влагу. Лига даже подумала, что жажда помешает ей уснуть, но едва уронила голову в траву и укрылась одеялом из лесной тени, как тут же провалилась в сон, глубокий и благословенный, полностью утратив все чувства, не испытывая жажды, голода, гнева или скорби.

Она проснулась совершенно здоровой и отдохнувшей, словно вчерашних ужасов не случалось вовсе. Дочь спала рядом, сливочно-белое личико было спокойно, на губах блестела капелька молока.

— Бранза, — шепнула Лига. — Я назову тебя Бранзой в честь всего светлого, чистого и нежного.

Она поднялась, взяла младенца на руки и направилась домой, по пути размышляя, чем в первую очередь нужно заняться в разрушенной хижине. На опушке Лига не поверила своим глазам: покосившийся домик, который несколько лет чудом не заваливался, как будто в вертикальном положении его поддерживал только страх перед яростью Па, теперь стоял ровно и прямо. Высаженная рама находилась на своем месте, в стене; плетенные из прутьев ставни были навешены заново. Отпечатки грязных ботинок на двери пропали, как и выбоины в досках, которые Лига заметила вечером при свете лунного фонарика. Дверь, со вчерашнего дня распахнутая настежь, была чуть приоткрыта и подперта снизу гладкой деревянной чурочкой. По одну сторону от крыльца рос пышный куст с рубиново-алыми листьями высотой примерно до колена Лиги, по другую — точно такой же куст, только с зелеными листьями. Солома на крыше тоже была перестелена: гниль и прорехи исчезли; печная труба перестала крениться к западу.

— Что это, Бранза? — испуганно прошептала Лига. Перед ней стоял дом, который мог бы выстроить Па, имей он деньги и желание поднять стены и привести в порядок крышу. Вернее, будь он не ее отцом, а другим человеком.

Лига ступила на крыльцо и толкнула дверь.

— Ох…

Ее глазам предстал разровненный и начищенный земляной пол, по которому еще не ступала нога, обутая в башмак.

На полу лежали скромные циновки, когда-то сделанные руками Лиги, — чистые и переплетенные заново. Большая родительская кровать исчезла, а вместе с ней и выдвижная кроватка. Взамен появилась новая — совершенно новая! — односпальная кровать, расположенная в нише и занавешенная ситцевой шторкой, которая была аккуратно подвязана лентой к настоящему стенному крючку. У изголовья кровати стояла колыбель, точь-в-точь как та, что Лига с матерью видели в городе — тогда восхищенная Ма надолго задержалась перед мастерской мебельщика. В новой колыбельке лежало мягкое, словно облако, белье, от посторонних глаз ее защищал тонкий полог. Лига медленно приблизилась к детской кроватке, боясь, что мираж вот-вот рассеется, робко коснулась ее и ахнула от восторга, столь плавно и беззвучно качалась колыбель. Пугаясь собственной дерзости, Лига уложила малышку Бранзу в кроватку и накрыла тонким шерстяным одеяльцем. Так же медленно она обошла всю комнату, примечая многочисленные перемены: новая деревянная ложка вместо щербатой старой, аккуратная лампа взамен той, что деревенские обидчики сбросили со стола и разбили. Дом сверкал чистотой, как будто хозяйка, что навела порядок, лишь на минутку вышла за порог стряхнуть скатерть. Все выглядело свежим и новеньким, как в горнице у невесты, где каждый подарок выставлен на обозрение.

— Кто это сделал? — прошептала Лига. Она по-прежнему не осмеливалась говорить вслух, опасаясь, что ее услышат, что кто-то войдет в дом и скажет: Это сделано мной, и все здесь мое. Убирайся прочь!

Лига на цыпочках приблизилась к двери и опасливо выглянула наружу. Той женщины, хозяйки дома, нигде не было видно, лишь по обе стороны от крыльца, там, где Лига закопала драгоценные камни, росли пышные кусты, алый и зеленый, на одном из них уже громко чирикали неугомонные воробьи. И пока Лига стояла, тревожно озираясь, дом вдруг рассмеялся: коротко скрипнули доски, слабо шелохнулись занавески, прищелкнув, хихикнули ставни. Дом усмехнулся над Лигой, но усмехнулся добродушно, беззлобно, и ее вдруг осенило, как если бы над головой вспыхнул шарик лунного света: это все принадлежит ей, ей! Это труд и подарок Лунного Младенца!

— Я этого не заслуживаю! — воскликнула она, но тут же поняла, что ее слова рассеялись в воздухе, не достигнув ушей, которым предназначались. Силы, стоявшие за событиями последнего дня, за щедрым даром, зажигали звезды на небосклоне, меняли времена года, переворачивали вверх дном океаны, обращали в пыль целые материки, и потому просто не воспринимали такую мелочь, как грешность или безгрешность Лиги. Для этих сил, в их необъятном величии, Лига, должно быть, столь же невинна, как и ее дитя. Их волеизъявление — не более чем взмах ресниц, зернышко чистейшей удачи, упавшее из веялки таких гигантских размеров, что Лиге не дано ни узреть ее, ни осознать механизм действия. Ей остается лишь благословлять судьбу и заботиться о ребенке, который воистину заслужил этот уютный дом, этот омытый свежестью мир; жить и надеяться, что никто не обратит внимания на униженную, раздавленную мать, не призовет ее к ответу, не потребует оправданий.


Первая неделя в новом доме была наполнена невероятным блаженством и покоем, так что внезапно пришедшее в голову желание сходить в город Лига поначалу приняла за признак оскудения ума. Наверное, от нежданного счастья голова совсем перестала работать, решила она. С другой стороны, почему бы не наведаться туда? Нахмурив брови, Лига вышла на солнышко, села на скамейку и попыталась вспомнить причины, которые удерживали ее вдали от людей все это время. В том, что причины есть, она не сомневалась.

Как следует подумав, Лига пришла к мысли, что главное препятствие — страх перед теми самыми парнями. Встреча с любым из них крайне неприятна, а если вдруг негодяев окажется двое или больше? Не пойдут ли они за ней, чтобы где-нибудь в пустынном местечке прижать к забору и потискать, если не хуже того? Спасет ли ее кто-нибудь, если она найдет в себе смелость закричать?

Эти страхи не в последнюю очередь подкреплялись привычным укладом, который сложился за долгое время, прошедшее после смерти матери. «Нам никто не нужен, — часто повторял отец, так часто, что Лига перестала обращать внимание на эти слова. — Мы сами можем позаботиться о себе, и нечего остальным совать нос в наши дела!» С течением лет Па становился все угрюмее и грубее к людям. Дошло до того, что в последний год жизни Па помимо его самого Лига видела ровным счетом трех человек. Первым был торговец дешевыми украшениями — отец налетел на него, как безумный, грозясь спустить с цепи псов, хотя никаких собак не держал. Бедняга улепетывал со всех ног; Лига успела заметить лишь его подметки да корзину с развевающимися лентами. Вторым был Хромой Йенс (проходивший по дороге, у которой Лига иногда пряталась в надежде увидеть хоть какую-нибудь частицу огромного мира), а третьим — незнакомый охотник, который темной точкой скользил между деревьями у подножия Сторожевого холма, будто пятнистая болезнь, которая переползает с листа на лист даже в безветренную погоду.

Когда Па умер, пришли те женщины. Лига больше не хотела встречаться с досужими кумушками и чувствовать на себе их сверлящие взгляды. Она также избегала общения с мужчинами, старательно отводящими глаза, потому что ее вид вызывал у них отвращение, смех или что-то там еще.

Ко всему прочему, с каждым днем все больше рос и живот Лиги, и ее ребенок. Первому же встречному захотелось бы узнать, откуда взялось и то и другое. С тех пор как Па начал домогаться ее, Лига почти совсем перестала разговаривать и теперь весьма смутно представляла, какими словами может описать обстоятельства, в которых оказалась.

Она старательно противопоставляла все эти аргументы приступам жгучего любопытства, однако в ее душе крепла уверенность в том, что город обещает удовольствия и развлечения, которых Лига лишена в своем добровольном затворничестве. Она пыталась бороться с собой — например, вызвать в памяти суровый голос отца, — и все же, когда поднималась по тропинке к дороге, привязав маленькую Бранзу платком к спине и держа в руках корзину с плетеными циновками, шаг ее был легок, а сердце не желало прислушиваться к увещеваниям разума. Лига ворчливо убеждала себя, что в любой момент может вернуться. Право же, при малейших признаках опасности она убежит домой.

Дорога совсем не изменилась: глубокие колеи, проделанные телегами и экипажами; отпечатки конских копыт, в которых после ночного дождя блестит вода; старый дуб с обломанными сучьями, похожий на пучеглазое чучело; россыпь полевых цветов по обочинам.

Лига приближалась к городу. «Если я хоть раз тебя там увижу, — грозил ей отец, — если только узнаю, что ты там появлялась…» Наверное, он имел в виду какую-то другую девушку, бойкую, отважную. Обидно, что Па не разглядел ее в общем-то робкую и нерешительную натуру.

Она зашла за поворот и нос к носу столкнулась с… матерью Йенса, наклонившейся попить воды из Источника Марты. Лига растерянно попятилась, собираясь задать стрекача, но женщина услыхала шаги и выпрямилась, утирая мокрый подбородок.

— Лига! — широко улыбнулась она. — Какая приятная встреча! Ну, как дела у тебя и твоей дочурки?

— Э-э… Спасибо, хорошо. — Лига всмотрелась в лицо женщины, опасаясь увидеть недобрую усмешку, гримасу упрека или осуждения.

— Это она? Дай-ка взглянуть на малышку.

— Гм… — Лига неохотно повернулась спиной.

Мать Йенса осторожно откинула уголок покрывала с личика Бранзы.

— Вы только посмотрите, какая прелесть! Лежит тихонько, точно птенчик в яичке, да, Бранза? Лига, девочка как две капли воды похожа на тебя. Помню, ты точно так же спала на руках у Агнаты.

— Как… — Лига запнулась, поняв, что вопрос «Как вы узнали имя моего ребенка?» прозвучит глупо. — Как… поживает Йенс? — дрогнувшим голосом спросила она.

— Отлично. И Йенс, и Стелла, и все мои внучата. В середине лета она должна снова родить и недавно призналась мне, что опять ожидает двойню. Ты не поверишь! — Щебет лесных птиц эхом вторил радостному смеху матери Йенса. — Стелла окружила себя детками, будто наседка — цыплятами. Уж она-то наверстала все, что не вышло у меня! Теперь я счастливая бабуля.

— Рада слышать, — сказала Лига. Она и вправду была рада, хотя и сильно озадачена. Стелла? Неужели мать Йенса имеет в виду дочку торговца Оливера? Красавица Стелла вышла замуж за Хромого Йенса? Когда умер Па, они еще не были женаты… Каким же образом она «окружила себя детками» всего за несколько месяцев? Лиге только-только хватило времени, чтобы выносить Бранзу.

Мать Йенса тепло попрощалась с ней, и она, сделав вид, что спешит по делам, решительно двинулась вперед. По пути Лига несколько раз прокручивала в голове удивительный разговор, так и сяк истолковывала фразы, обдумывала всю нелепость услышанного. Поглощенная своими мыслями, она непроизвольно ускорила шаг и не успела опомниться, как добралась до окрестностей Сент-Олафредс.

К удивлению Лиги, городские предместья выглядели иначе, нежели она помнила. Свиноферма Фарроуэра стояла на месте, однако была приведена в идеальный порядок. На месте ветхих покосившихся заборов красовалась ровная изгородь. Вместо Фарроуэра и его злоязыких дочерей на ферме работали незнакомые люди, крепкие и румяные, со светло-каштановыми волосами, одетые бедно, но чисто и опрятно — Лига не заметила ни прорех на юбках, ни обтрепанных штанов. Какая-то девушка приветственно махнула Лиге рукой, чтобы не кричать издалека, а когда та кивнула в ответ, снова вернулась к своему занятию.

А город, город-то как изменился! Половина домов исчезла, так что улица смахивала на рот старухи, растерявшей зубы. Лига миновала ворота, сделала несколько шагов и остановилась поглядеть на первое из пустующих мест: раньше здесь был дом Джинни Солтер, той самой Джинни, которая однажды заявила Лиге: «Не смей подходить ко мне, браконьерское отродье! Я не дружу со всякой швалью!». Резко развернувшись, Джинни ушла, и вся ее компания высокомерно удалилась следом, оставив ошарашенную Лигу сгорать от стыда.

А сейчас глазам Лиги предстал лишь ровный четырехугольник, покрытый зеленой травой. Лига провела носком башмака по краешку аккуратно подстриженного газона, на котором стояла деревянная скамейка, согретая солнышком. Трава да скамейка — вот и все, что осталось от дома Солтеров.

Приободренная, Лига двинулась дальше, хотя все еще опасалась встречи с негодяями, надругавшимися над ней. «Подставляй-ка свой маленький кошелечек, — звучало у нее в ушах. — А-а, да ей нравится! Того и гляди, завизжит от удовольствия!» Лига перетянула Бранзу вперед, со спины на грудь, для пущей безопасности — то ли малышки, то ли своей собственной.

Сегодня в городе было гораздо тише, чем обычно в ярмарочные дни, когда Лига приходила сюда с матерью, а позже и с отцом, пока он не стал обращаться с ней совсем гадко. На улице попадалось все больше румяных людей с каштановыми волосами, похожих на тех, что работали за забором у Фарроуэра. Кто-то вытряхивал из окна циновку, кто-то выходил на порог, чтобы поздороваться с Лигой, а она удивленно пыталась вспомнить прежних обитателей этих домов. Постепенно ей стало ясно, что дружелюбные незнакомцы заменили собой всех горожан, которых Лига не знала или не выносила.

На месте особняка, принадлежавшего Блэкмену Хогбеку, теперь раскинулся большой парк. Ухоженные газоны пестрели цветами, повсюду стояли беседки и журчали фонтаны, по дорожкам прогуливались люди. Сразу за парком располагался монастырь Ордена Угря, и одна из розовощеких дам в парке оживленно переговаривалась через кованую решетку с монахиней. Лига боязливо пересекла лужайку, удивляясь отсутствию высоких стен, ведь эта земля испокон веку принадлежала Хогбекам и охранялась их стражниками. К решетке льнули плети вьющейся розы, усыпанной красными и белыми цветками. Лига понюхала полураспустившийся бутон, погладила нежные лепестки, увидела, как пчела наполняет пыльцой корзиночки на задних ножках. Все было по-настоящему: и сладкий аромат, и бархатистая поверхность лепестков, и шипы на стеблях; пожелай Лига убедиться в реальности своих ощущений, она легко могла бы уколоться шипом до крови.

Она дошла до рыночной площади, обменяла несколько сплетенных ею циновок на отрез мягкого батиста. Ткань очень понравилась Лиге и как нельзя лучше подходила для того, чтобы пошить из нее одежки маленькой Бранзе. Обменяв остальные циновки, она получила взамен немного копченого мяса, две засахаренные фиги и кулечек фиалкового сахара — Лиге нравился его цвет и запах, да и в хозяйстве он мог пригодиться.

За прилавками рыночных рядов, ходить по которым Лига раньше не любила, боясь хамоватых и шумных продавцов, теперь стояли спокойные темноволосые люди с приветливыми лицами. Они охотно показывали свой товар, но держались без всякой назойливости.

Лига побродила еще немного, а когда ребенок беспокойно завозился, села на залитую солнцем траву (на том месте, где раньше стоял дом Фоксов), достала грудь и принялась кормить девочку. Как раз в это время к ней подошла Сьюки Тейлор, с которой Лига пару раз играла в детстве. Сьюки уселась рядом и заворковала, умиляясь маленькой Бранзе.

— У тебя на манжетах очень красивая вышивка! — отважилась произнести Лига, когда поток комплиментов в адрес малышки закончился.

— Тебе нравится? Это Ма постаралась, — беспечно отозвалась Сьюки. — Обычные швы у меня выходят неплохо, но тонкую работу я оставляю ей. Ма пробовала меня учить, но у меня не хватает терпения.

— Ах, если бы и я умела так красиво вышивать, — пробормотала Лига, поглаживая выпуклые узелки в серединках крошечных цветов.

— Попросись в ученицы к моей Ма, — расхохоталась Сьюки. — А то она уже отчаялась выучить нас с Нетти!

— В уплату могу предложить… мои циновки. Думаешь, она согласится выучить меня? — Лига изумилась собственному нахальству, хотя, пожалуй, ее поведение выглядело не более странным, чем остальные события сегодняшнего дня.

— Ма еще сама тебе приплатит, лишь бы ты училась у нее! Не пожалеет ног, придет к твоему дому и сядет под дверью с иголкой в руках, дожидаясь тебя. Кстати, она сегодня торгует на рынке, можешь поговорить с ней прямо сейчас.

— Да, я видела ее, но не решилась подойти…

— Я отведу тебя к ней, только пусть сперва Бранза закончит полдничать. A-а, поглядите-ка на маленькую мисс Сонные Глазки! Клянусь, это самый прелестный младенец из всех, что я видела. Лига, ты просто счастливица!

Возвращаясь домой, Лига действительно чувствовала себя на седьмом небе от счастья: в корзине лежали фиги, фиалковый сахар и вкусное копченое мясо, а на завтрашний день она уговорилась с матушкой Тейлор о первом уроке вышивки. Сент-Олафредс удивил ее отсутствием шума, суеты и грубости, с которыми она ожидала столкнуться. Надо же, Лига придумала себе кучу страхов, а оказалось, что все они были напрасны. Шагая домой, она крепко прижимала к груди дочурку.

— Как все замечательно, Бранза! Ну прямо совершенно другой город! Думаешь, чудо продлится еще долго? Может, это нам навсегда?


Несколько недель спустя Лига встала на рассвете и вышла за дверь понежиться в первых лучах солнца, пока малышка Бранза еще спит. Ступая босыми ногами по студеной росе, она вдруг поняла: ноющие боли внизу живота, приступы головокружения, которые она считала откликом на резкие перемены в жизни, и тошнота от запаха дыма и жареного сала — все это происходит с ней в последнее время слишком часто и может означать только одно: беременность. Лига опять носит под сердцем ребенка.

А ведь в своем новом жилище она просыпалась по утрам, чувствуя радость! Она с упоением изучала дом и прилагала все усилия, чтобы сделать его еще уютнее. Была уверена — обратное ей и в голову не приходило! — что Лунный Младенец, сделавший этот чудесный подарок, стер из памяти мира не только парней, которые надругались над ней, не только их дома и семьи, но и сам акт надругательства! Лига и думать забыла про это, а когда все же вспоминала, происшедшее казалось ей далеким и смутным и почти не вызывало эмоций, как будто случилось с какой-то другой, малознакомой девушкой, до которой Лиге, в общем, нет дела.

И вот выясняется, что все это стряслось именно с ней, и внутри зреет результат: ребенок одного из насильников — вполне вероятно, Лиге не суждено узнать, чей именно. А вдруг она произведет на свет уродливое страшилище, жуткую помесь всех пятерых?.. Что, если оно взглянет на нее и непристойно расхохочется или сразу, с рождения, заговорит грубым голосом одного из своих отцов и будет повторять гадкие слова, которые они бросали ей в лицо? Стоя в косых лучах восходящего солнца, Лига поежилась и принялась яростно растирать плечи ладонями.

Из прелестной колыбельки донеслось жалобное хныканье Бранзы. У Лиги сжалось сердце, она поспешила по мокрой траве в избушку. Хотя, если подумать, разве Бранза — чудовище? Напротив, она очаровательная девочка; даже Сьюки Тейлор признала, что не видела младенца красивее ее, и многие другие с ней соглашались! Чудовищная причина появления этого ребенка на свет никак на нем не отразилась. Разумеется, в Сент-Олафредс об этом не упоминали, словно бы воспоминания об отце Лиги напрочь стерлись из памяти горожан, и точно так же бесследно пропали остальные ее враги. Возможно, та же история повторится и со вторым ребенком, раз все пятеро отцов исчезли из города вместе с семьями и о них больше ничто не напоминает.

Лига перевела взгляд с алого куста на зеленый. Они успели буйно разрастись, на обоих уже появились бутоны, красные — на красном и белые — на зеленом. Лига каждый день внимательно рассматривала их, с нетерпением ожидая, когда они раскроются, и по цветкам можно будет определить, что это за растения.

«Имена еще понадобятся, — сказал ей Лунный Младенец. — Чтобы отличать одно дитя от другого». Лига решила, что он имеет в виду ее первых, умерших детей и ошиблась. Небесная сущность уже тогда разглядела первую искорку новой жизни, зародившейся в результате страшного испытания, через которое пришлось пройти Лиге в тот день.

Полная отвращения к себе и своему состоянию, она досадливо прищелкнула языком, вошла в дом и освободила головку Бранзы от плотной простыни, нечаянно свалившейся в колыбель. Лига взяла девочку на руки и поцеловала нежную перламутровую щечку. Девочка недовольно хмурила лобик, совала в рот кулачок, щурилась и водила по сторонам дымчатым взглядом. Эти глазки будут голубыми, подумала Лига, как у нее самой, у Па и у давно ушедшей матери.

— Не хватало мне второго! — строго сказала она Бранзе.

Та перестала сосать кулачок, удивленно замерла, потом скривилась и громко заплакала. Лига рассмеялась и приложила ребенка к груди.

— Ну-ну, тише, плакса ты эдакая!

Лига раскрыла ставни, чтобы впустить в комнату дневной свет. Она стояла у окна и смотрела на лес, чувствуя, как молоко подходит к соску и течет в маленький ротик, а прохладный ветерок обдувал ей лицо и шею. Лига провела пальцами по сливочно-белой щечке, прижатой к округлой, полной и столь же белой груди. Как прочна связь между одним и другим, восхитилась она, и как прекрасно благо, перетекающего из одного в другое.


Волшебное лето, будто зреющий плод, сменилось яркой щедрой осенью. Лига часто ходила в город за покупками и регулярно заглядывала к матушке Тейлор, которая учила ее белошвейному делу. Матушка оказалась добрей и терпеливей, чем Лига помнила ее в прошлом. По правде говоря, она вообще забыла эту женщину — так много времени утекло с тех пор, как Лига с матерью приходила к Тейлорам и играла со Сьюки.

Ребенок в ее чреве постепенно рос. Так же, как в случае с Бранзой, горожане воспринимали беременность Лиги совершенно естественно. Никто не тыкал в нее пальцем, не задавал вопросов о происхождении младенца. Матушка Тейлор показала Лиге, как подрубать постельное белье для колыбельки и кроить маленькие сорочки и чепчики.

— На этих вещичках очень удобно учиться, — говорила она, делая «настил» для прелестной розочки из темно-красного шелка. — Все швы короткие, а если где чего напутаешь, легко можно распороть. Позже я и тонкой работе тебя научу. — Из-под рук матушки выходил изящный пунцовый лепесток. — И тогда ты даже зимой сможешь окружить себя цветами и зеленью — всем, что несет в себе жизнь.

Люди относились к Лиге с неизменной доброжелательностью, вежливо и приветливо, как бы она ни держалась: молчала ли застенчиво или отваживалась начать разговор.

В свой домик Лига никого не приглашала; незваных гостей тоже не случалось. Раньше в хижине было мрачно и убого, но и теперь, когда все изменилось и ее жилье стало уютным и аккуратным, Лига предпочитала, чтобы его тепло согревало только ее и Бранзу, пока они не привыкнут к новой жизни. К тому же, несмотря на все тихие радости и довольство, Лигу день и ночь преследовало чувство, что настоящая хозяйка избушки — какая-то другая Лига, а не она, оскверненная грехом неуклюжая тугодумка. Ей все казалось, что счастливая, добрая и целомудренная настоящая обитательница этого сказочного мира вот-вот постучится в дверь и велит этой Лиге, невесть как здесь очутившейся, убираться из дома и даже покажет дорогу: «Смотри, — скажет она, — ты просто не туда свернула. Твоя хижина там, за деревьями, видишь? Вон стоит твой Па, руки в боки. Он сердится и гадает, где ты пропадала столько времени. Беги скорей к нему, прими заслуженное наказание. Мало того, что ты родила одного младенца, так еще и второй на подходе! Конечно, Па будет браниться. Тебя ждет хорошая трепка».

Месяц шел за месяцем, ночи стали длиннее, время сбора урожая закончилось, оставив Лиге на зиму хлеба, орехов и других припасов, листья пожелтели и облетели. Никто из горожан не спешил выгонять ее из избушки, не требовал объяснений и не приставал с расспросами, заставляя краснеть от стыда. Все свое время, кроме сна и ухода за Бранзой, Лига отдавала работе, трудилась не разгибая спины. Когда забот по хозяйству не оставалось, огород и кладовая не требовали внимания, она садилась за шитье и усердно корпела над любым заданием, которое давала ей матушка Тейлор. Сколь долго ни продлится безмятежная пора, Лига докажет тому, кто даровал ей счастье — тому, кто наблюдает за ней свыше, — что она достойна этого дара. Каждую минуту отведенного времени Лига постарается провести со всей пользой, какая только возможна.


Взглянув на новорожденную, Лига подумала, что синеватый цвет личика вскоре изменится. Ничего страшного, через несколько дней кожа посветлеет и очистится, так же, как очистилось лицо Бранзы, после рождения покрытое мелкой сыпью. Ребятишки так быстро меняются! Даже если младенец только что надрывался до хрипоты, глядишь, в следующую минуту он уже весело агукает, и на его щечках снова играет здоровый румянец. Дети — словно неугомонные землеройки или воробышки; время их жизни движется совершенно иначе. Взрослым с их большими нескладными телами и заторможенным ритмом сердца остается только изумленно взирать на детей.

К удивлению Лиги, эта девчушка, в отличие от сестры, заходилась в крике по любому поводу. Почувствовав малейшее неудобство, она тут же начинала сердито попискивать и извиваться в колыбельке, а стоило Лиге замешкаться с устранением причины, маленькая привереда устраивала настоящий концерт. Иногда во время кормления она как будто вспоминала тот или иной возмутительный случай, бросала грудь, с оскорбленным видом смотрела на Лигу, багровела и вновь заливалась плачем. Если Лига не успевала быстро переложить ее к другой груди, девочка тут же начинала бурно протестовать и ревела до икоты, суча ручками и ножками. В такие моменты ее крошечный разум наотрез отказывался воспринимать ласковые материнские слова или крепкие объятия.

— Да что ж ты за создание? — воскликнула Лига в одну из первых ночей, когда крик лесной совы или шорох в доме вновь привели малышку в исступление. — Прямо-таки сосуд всех скорбей мирских! — Она зажгла свечу, чтобы посмотреть, не беспокоит ли ребенка какое-нибудь насекомое или грызун, и не обнаружила ничего подозрительного. Дитя, однако, продолжало заходиться в плаче, судорожно хватая воздух между пронзительными криками, которые рвали в клочья и прогоняли сон матери.

Бранза по-прежнему тихонько посапывала в своей кроватке. Какая пропасть между тем светлым чистым покоем и этой багровой яростью! Лига взяла крикунью на руки и поцеловала горячее личико: крепко зажмуренные глазки, из которых еще текли горючие слезы, маленький ротик с листочком языка — источник невероятного шума.

— Погляди на себя, разбойница, ты уже вся пунцовая от натуги! Пожалуй, я назову тебя Эддой, раз ты так краснеешь. — Лига поцеловала покрытый алыми пятнами животик, едва не оглохнув от очередного резкого вопля. — Ш-ш-ш! Успокойся, детка, пока кровь не начала сочиться через кожу!

Мало того, что Эдда страшно капризничала — ее кожа с каждым днем все больше темнела. Мать заметила это не сразу — только когда Бранза подползла однажды к сестренке, лежавшей на расстеленном в траве одеяльце, и головки обеих девочек оказались рядом. Лига подняла глаза от шитья: нет, на личико младшей дочери не упала тень, просто она такая смуглая.

В памяти снова всплыло: пятеро парней приближаются по тропинке к хижине, среди них сын чужеземца. Как далек этот ужас от двух малюток на траве! Теперь Лиге казалось, что причина и следствие не имеют друг к другу никакого отношения — лишь случайные разрозненные события, хотя, вне всяких сомнений, между ними существовала самая прямая связь.

Ну и пусть. Все равно эта связь для Лиги ничего не значила — по крайней мере в этом доме, в этом волшебном мире. Здесь все шло своим чередом — как на это ни взгляни, какая бы молва ни ходила, кем бы ни были отцы обеих девочек. Глядя на Бранзу, Лига радовалась лишь тому, что Па мертв, а его дочери — живы. Так же и с Эддой, в чьих глазках с каждым днем все ярче светился ум и интерес к жизни. Не было никого, кто мог бы предъявить свои права на малышку или отказаться от нее, кто имел бы отношение к самому факту ее существования, и потому Эдда была для матери смуглым отражением ее собственного «я», свободным от давления «я» мужского. Появись на свет мальчик, все, наверно, сложилось бы по-другому. Купая малыша, вытирая его крохотный пенис, мать постоянно помнила бы о других самцах, о том оружии, в которое со временем превращаются их безобидные стручки. По счастью, Лига родила дочерей, и вся ее семья состояла из женщин, чьи детородные органы, скрытые меж бедер, словно сердцевина розового бутона, не могли причинить боль или вред другой женщине, оскорбить или унизить ее.


Минуло четыре года. Младенчество и раннее детство двух сестричек — череда самых разных происшествий, забавных и грустных, приятных и не очень, но всегда исключительно важных.

Кустарники, выросшие из зарытых в землю драгоценных камней, теперь уже были вровень с самой Лигой. По весне они пышно цвели: северный куст — крупными цветами с нежными податливыми лепестками столь сияющей белизны, что на них было больно смотреть; южный — ослепительно красными соцветиями столь же совершенной формы.

Весной и летом Лига опасалась случайных гостей — вдруг завернут к хижине, прельстившись видом необыкновенных растений. Она не знала, как называются эти кусты, ведь никогда, даже в детстве, гуляя в лесу с матерью, таких не встречала. На случай, если кто-то станет о них расспрашивать, Лига приготовила уклончивый ответ: «Ах, да я и понятия не имею, что это за кустарники! Странные, правда? Сколько себя помню, они всегда тут росли». И все же ей было не по себе: вдруг сам вопрос привлечет к ней ненужное внимание высших сил. Не ровен час, они спохватятся: «Что-то эта Лига Лонгфилд чересчур уж счастлива! Как мы допустили, чтобы она наслаждалась жизнью все эти месяцы?» Оба куста, зеленый и алый, моментально сдует ветром, точно пушистые головки одуванчиков, избушка осядет, завалится набок, наполнится криком и тяжелыми шагами Па.

Лига ухаживала за кустарниками добросовестно, хотя и с некоторой опаской, зато все остальную работу выполняла с той особенной радостью, какую прочие женщины — в том, другом мире — приберегал и для празднования Дня Медведя, ночных танцев у костра в Иванов день или свадьбы дочери, нашедшей выгодного жениха. С замиранием сердца Лига наблюдала за своими девочками: ее восхищала растущая уверенность их движений, постепенно расширяющийся кругозор, любознательность, готовность дарить улыбки и веселиться, а еще — вызывать радость и смех из глубин материнской души, в тайники которой веселье ушло после смерти Ма. Дочери стали для Лиги огоньками, отогрели ее сердце, давно уже холодное и мертвое, точно камень или иссохшая деревяшка. Девочки безоглядно верили, что счастливые времена будут длиться вечно, и Лига, втягивая в себя эту веру крохотными глоточками, как птички пьют цветочный нектар, если не прониклась ею до конца, то, во всяком случае, начала всерьез надеяться. Она уже позволяла себе не только радоваться сегодняшнему дню, но и заглядывать дальше, за его пределы, даже строить планы на следующий год или… может быть, несколько лет? Да, может быть.

Разве могла Лига мечтать о столь прелестных дочурках? Сестры отличались друг от друга, как день и ночь. Забавлял даже контраст в их внешности: золотоволосая Бранза — воплощение уравновешенности и послушания; Эдда — резкая, порывистая, с буйными черными кудрями, беспрестанно роняющая с губ цветные бусины непонятных песенок и слов. «Ангелочек» — ласково называла Лига старшую дочь, а младшую звала своей лесной дикаркой.

Бранза любила усесться на корточки возле ручья, замереть в неподвижности и терпеливо ждать, когда рыбы, водоплавающие птицы и прочая живность привыкнут к ней и перестанут бояться. Эдда, напротив, обожала на бегу сбросить платье и с визгом плюхнуться в воду, распутав всех обитателей ручья. Как и все сестры, девочки без конца ссорились и в то же время жить друг без друга не могли. Лига готовила им еду, шила одежду, купала, рассказывала сказки, пела колыбельные, запоминала их песни, целовала и получала в ответ поцелуи, ласкала и принимала ласки нежных детских ручек. Порой она плакала, а порой боялась, что ее сердце не выдержит такого невероятного счастья — счастья, что у нее есть эти два маленьких живых существа, что они дарованы ей, дабы любить и растить, впитывать их любовь и видеть, как они взрослеют.


— Эдда, идем со мной! Помоги мне. — Бранза потормошила спящую сестренку за плечо. — Хочу кое-что испробовать.

Эдда лишь свернулась калачиком и что-то недовольно пробурчала.

— Скорей же! — Бранза пихнула сестру в бок со всем авторитетом пятилетки перед четырехлеткой. — Мне нужна помощница с двумя свободными руками.

— Попроси маму, — сонно проговорила Эдда.

— Ма занята шитьем. Идем, тебе понравится!

Наконец, Эдда сползла с кровати. Девочки оделись, поели хлеба с молоком, Бранза взяла со стола две черствых горбушки, и сестры вышли из дома.

Идти пришлось недалеко — всего-то на лесную опушку, где Бранза иногда видела лесных оленей.

— Встань вот так, — скомандовала она, расставив руки в стороны.

Не проснувшаяся полностью Эдда угрюмо повиновалась.

— Нет, нет, становись вот тут, на солнышке. Не шевелись. Распрями пальцы. Да, так. — Бранза отломила кусочек хлебной корки и раскрошила ее на тыльной стороне левой ладони Эдды.

— Что ты делаешь?

— Ш-ш-ш! Они не прилетят, если услышат, как мы цапаемся. — Бранза спокойно подправила руку сестры и насыпала крошки по всей длине, до самого плеча.

Затем, к огромному удовольствию обеих, покрошила хлеб на голову, правое плечо и руку Эдды. В следующую минуту на левую ладонь с ветки слетел зяблик.

— Замри! — шепнула Бранза. — Я хочу, чтобы птицы облепили тебя всю. — Она отбежала за деревья и принялась наблюдать из своего укрытия за сестрой, побледневшая и возбужденная.

Тотчас появились первые гости. Должно быть, Бранза не раз прикармливала их, и они уже знали это место. Воздух наполнялся легким сухим шорохом крыльев, попискиванием и сердитым чириканьем. Птицы продолжали слетаться, и от каждого «приземления» расставленные руки Эдды немного покачивались. Когда первая птичка уселась ей на голову, она сдержалась и не вскрикнула, но потом терпеть стало труднее: птичьи коготки запутывались в ее волосах, острые клювики царапали кожу. Эдда корчила преуморительные гримасы, и Бранза, прятавшаяся за деревьями, зажимала рот ладошкой, чтобы не расхохотаться.

Птичье оперение блестело в утренних лучах, вся суматошная компания шумно хлопала и махала крыльями, закрывая солнце, и Эдде казалось, что от нее исходит сияние, будто вокруг ее головы и плеч зажглось живое пламя. Как здорово придумала Бранза! Понятно, зачем ей понадобилась помощь Эдды. В одиночку она смогла бы раскрошить хлеб только на одной руке. Конечно, гораздо лучше сделаться «кормушкой» целиком, чтобы птицам было достаточно места.

Больше всего на свете Эдде хотелось сейчас рассмеяться, стряхнуть с себя непоседливых гостей и удрать. Нет, она этого не сделает, но ведь хочется! Это желание нестерпимым зудом свербело в каждой косточке Эдды и заставляло руки подрагивать под общим весом пернатых.

Эдда продолжала терпеливо стоять, не спугнув ни единой птички, а Бранза с прижатыми к груди руками восторженно следила за ней с опушки. Наконец, птицы склевали весь хлеб с головы и рук Эдды, подобрали все до последней крошки из травы у ее ног и одна за другой упорхнули. Парочка воробьев задержалась, чтобы привести себя в порядок после завтрака и как следует почистить перышки, но затем улетели и они. Довольная и радостная Бранза выбежала из-за деревьев, размахивая второй припасенной горбушкой:

— Чудесно! Теперь моя очередь!

4

После того как я покинул сиротский приют Сент-Аньонс, жизнь обходилась со мной по-всякому: и баловала, и наказывала. Обретя свободу, я первым делом начал отращивать бороду. Надоело, знаете ли, что меня вечно принимают за ребенка, хотя, надо признать, в этом тоже была своя выгода: ребенку сходило с рук то, за что взрослому грозила тюрьма. Борода моя росла, я не брил и не стриг ее, пока, в конце концов, она не стала стелиться по земле. Вдобавок я перестал стричь волосы на голове, и они тоже отросли до пят. О, у меня была роскошная темная шевелюра, и дамы никогда не отказывали себе в удовольствии погладить ее, несмотря на хилое и несуразное тело ее обладателя.

Ремеслу я обучен не был, торговлей тоже не занялся, однако мне везло в картах, особенно в подходящей компании, и все из-за моего малого роста, природной скрытности и умения напускать на себя бесстрастный вид. Кроме того, были такие богатеи, которые любили делать из меня куклу — наряжали в детские одежки и заставляли бегать по комнатам, поднимать суматоху и затевать всякие проказы.

За этим приятным занятием я провел не один десяток лет, но потом фортуна от меня отвернулась. Один лорд, у которого я был домашним шутом, взял да и помер. Что ж, бывает, верно? Я очень рассчитывал на те деньги, что были обещаны мне хозяином, но семья усопшего не желала расплачиваться, поскольку я в точности следовал приказам лорда, а это немало поспособствовало тому, что имя его рода оказалось изрядно запятнанным. В общем, я выжал из этих скаред сущие гроши, однако, благодаря своей неприметности и таланту хранить выдержку в игре, мне удалось приумножить куш. Тратил я тоже немало, и вот однажды все мое богатство обернулось пшиком. Я очутился в компании воров и мошенников — к коим, не стану отрицать, принадлежал и сам, — и на меня дождем посыпались счета за неоплаченное вино, выпитое мною и моими дружками, и угощения, которые давным-давно переварились у нас в желудках и вышли наружу дерьмом.

Я тихонько улизнул из города, подальше от греха. Незадолго до того до меня дошли слухи, что Грязная Энни ютится в облезлой лачуге на окраине Сент-Олафредс и творит там свои черные ведьмовские дела. Я пребывал в унынии относительно своего растраченного богатства и потому решил направиться к ней.

И какое же веселье царило в Сент-Олафредс! Единственное, что меня удивило в городе — это развешанные на каждом углу флаги и гербовые щиты с изображением огромного черного медведя, грозно стоящего на передних лапах. У городских стражников, по счастью, не оказалось таких острых клыков и когтей, а на одной из улиц я даже успел полюбезничать с молоденькими прачками. Крепкие румяные девицы, весьма завлекательно отбивавшие белье о каменные плиты, хихикали и поддразнивали меня. Если удача вернется, подумал я, на этой улице можно будет подцепить неплохих курочек. Может, даже какой-нибудь здешней мамзели загорится изведать новых наслаждений с таким, как я, и она задерет юбки бесплатно, просто из любопытства. Никогда не знаешь, что тебя ждет на новом месте, в этом я уже убедился.

— Энни Ам-мблоу? — прошамкала беззубая карга, торговавшая пряжей на рыночной площади, и пожевала губами. — Не слыхала о такой.

— Кажется, у нее был дар, — сказал я. — Вроде как умела колдовать.

— Чего-чего? — встряла другая торговка, такая же страшная, хоть и с обломками зубов (да, за время хорошей жизни я успел привыкнуть к красивым женщинам не меньше, чем к сытной еде и мягкой постели). Так вот, эта, другая, подалась вперед и проговорила: — Ведьма по имени Энни? Должно быть, ты ищешь Энни Байвелл, что прозвали Лечухой. Она живет на окраине, за рынком.

— Он же молвит, Аммблоу, — прокаркала первая.

— Ну, может, она вышла замуж, — сказала вторая. — И ведьм, вишь, тоже берут в жены.

— Может, и так, — согласился я. — Хотя Энни вроде не из тех, кому непременно надо замуж.

— Ну, если это та Энни, то она уж овдовела. Живет одна-одинешенька на отшибе, где цыгане, — заключила первая старуха.

— Угу, — подтвердила ее товарка. — Как дойдешь до реки и увидишь за ивами грязное болото, сворачивай к востоку и топай вверх по холму.

— Точно, — хрипло расхохоталась первая. — Там учуешь свою Энни и ее зелья!

Я пошел туда, куда мне указали старухи. Действительно, сразу за ивами темнело небольшое болотце. На ветвях среди листвы развевались наговоренные ленточки, в развилках стволов, если присмотреться, можно было увидеть камушки-шептуны — в общем, все указывало на то, что здесь кое-кто занимается ведьмовством.

— Энни! — Я полез сквозь заросли. — Энни Байвелл, урожденная Армблоу! Это я к тебе пришел, твой старый приятель!

Она подошла к двери, если этот лаз в лисьей норе можно было назвать дверью. Ой-ой-ой, туда и заглядывать-то не хотелось, а уж принюхиваться — и подавно!

Батюшки-светы! Нет, я, конечно, знал, что мы с Энни почти ровесники, но, видит небо, с ней годы обошлись совсем уж жестоко! Зубы у моей подружки повывалились, а лицо, некогда пухлое и смазливое, сморщилось, будто печеное яблоко. А ведь как я раньше завидовал ее крепкому подбородку! Мне, по крайней мере, еще осталось чем жевать.

— Узнаешь? — спросил я и картинно подбоченился. В прежние времена я частенько пользовался этим приемом, знакомясь с дамочками, чтобы мой вид вызвал у них не смущение или неловкость, а улыбку.

— А-а… — Энни обнажила короткие гнилые пеньки — все, что осталось от зубов. — Коллаби Дот, он же Недомерок, собственной персоной! Тебя под белыми волосьями и не разглядеть, всего точно снегом засыпало!

— Вот что четыре десятка лет делают с мужчиной, Энни. — Я взял в руку бороду и огладил ее по всей длине. — А ведь когда-то ты была одного роста со мной. Помнишь, а, красотка Энни?

— Помню, помню, — заквохтала она и защелкала не то языком, не то деснами — черт его знает чем. — Гнусные были времена.

— Это ты была гнусная, — ухмыльнулся я. — Кидалась на все живое и даже кое на что из неживого.

— Я не была гнусной, просто мне все опостылело. Опостылело, понимаешь? Воровать уголь, давиться кашей и супом на воде, мерзнуть под драным одеялом. Немного доброго «туда-сюда» хоть как-то скрашивало жизнь. — Энни причмокнула губами — может, болят сгнившие остатки зубов? — И твою тоже, если не ошибаюсь.

— Верно, — согласился я, хотя «скрашивало» — не совсем точное слово. Я был без памяти влюблен в эту дряхлую ведьму — конечно, когда она была молода и красива, — влюблен, как любой мальчишка в ту первую, что даст ему попробовать женского тела. Она-то чихать на меня хотела. Энни переросла меня, ей было интересней кувыркаться с другими парнями, постарше и покрупней, в том числе с самым здоровенным верзилой. — Что слышно от преподобного Шейкстига?

— Ничего. Видать, непросто послать весточку оттуда, где он сейчас горит. Правда, это место он выбрал сам.

— Что, помер? — Я страшно обрадовался. Моя кожа до сих пор саднила при воспоминании о его увесистой дубинке. — Счастливое известие.

— Счастливое, если не считать того, что он платил мне, и с его смертью я лишилась дохода. Ладно, хватит про меня. Чего тебе надо, Коллаби? Надеюсь, ты пришел не за тем, чтобы задрать мне юбки? Да нет, вряд ли, разве что тебя совсем припекло. Хотя, помнится, с того конца ты неплохо снаряжен! — Энни зашлась хриплым смехом, одышливым и сухим, похожим на хлопанье флагов с медведями, что были развешаны в городе. — Уже давно мог бы наняться на работу, подкопить деньжат и обзавестись подружкой, — продолжала она. — Впрочем, у тебя никогда не было «деловой жилки», так, мой голубок? Тебе бы все слоняться да жалеть себя. Садись уж, бедолага, принесу тебе чего-нибудь выпить. Чаю или травяного вина?

— Чаю, — буркнул я. — Терпеть не могу травяное вино.

— И какая же беда с тобой стряслась на этот раз, коротышка? — Энни вынесла две кружки и поставила их на пенек.

— Долго объяснять. Один негодяй из Миддл-Миллета умыкнул мои денежки, все до последнего гроша, черта с два их теперь выцарапаешь. И вернуться туда я не могу — э-э… сжег мосты.

— Как всегда, дело в деньгах, — вздохнула Энни. — В звонких монетках, да? Вот о чем нам напоминают и солнце, и луна — такие же круглые и плоские. — Ее слова прозвучали избито, как если бы она устала повторять их в разговоре с каждым, кто к ней приходит.

— Да уж, небесные светила страшно скучны. Каждый день появляются и исчезают, точно чье-то богатство. Или чья-то задница между ног у прачки — вверх-вниз, вверх-вниз.

Энни со смехом поднялась.

— Остается надеяться, — продолжил я, — что мой кошелек опять разбухнет от монет. Честно говоря, в этом я рассчитывал на твою помощь.

— Ну, Коллаби, наконец, и до дела дошел. — Энни опять пожевала губами, приготовившись слушать.

— Я все никак не забуду тот день, когда мы с тобой миловались в стогу. После этого ты поводила рукой по моему лбу, и я кое-что увидел, а потом рассказал тебе, помнишь?

— Да уж, рассказывал и рассказывал, было захлебнулся в слюнях! Прыгал, точно блоха на сковородке.

— Ты еще сказала, что могла бы перенести меня в то место, будь у тебя чуть побольше чародейской силы. Вот бы мне там остаться, или хотя бы перелетать туда и обратно, когда вздумается!

— Хм-м.

— В общем, я чего хотел спросить-то: теперь у тебя достаточно силы? Она увеличилась со временем? Можешь перенести меня?

— Нет! Особенно если ты спустил все деньги и рассчитываешь, что я стану колдовать задаром. Считаешь, я совсем безмозглая дура?

— Нет, — возразил я, — просто мне казалось, у тебя есть сердце.

— Угу, я вся — одно большое сердце, когда втяну когти, — скривилась Энни. — Да только женщина должна думать о своем куске хлеба. Что мне с тебя? Заработаю головную боль, потрачу половину ингредиентов, а ты — фьють, и нету! Тебя не было рядом большую часть времени, и пока что твое отсутствие обходилось мне совершенно бесплатно. Тебе придется исколотить меня до полусмерти или выкрутить руки, чтобы добиться согласия, но на это ты едва ли сподобишься. Я-то знаю, ты никогда особо не любил распускать кулаки, но крайней мере со мной, хотя, может, с другими и вел себя по-свински. Не сомневайся, я тебя еще одолею, коли дойдет до драки. У меня есть другие средства, если эти старые струны вдруг лопнут! — Энни напружила цыплячьи мускулы на своих костлявых руках и смерила меня взглядом.

Струны, пф-ф! Скорей, гнилые веревки. Я смотрел на нее и пытался разглядеть в этой дряхлой развалине маленькую шлюшку, которая гарцевала верхом на мне в тот день на поле, когда я побывал в небесах, когда все было для меня внове, и жизнь на мгновение превратилась в сказку. Конечно, тогда Энни не смотрела на меня с теперешней надменностью. Мы послали ко всем чертям преподобного с его тяжкой работой и лежали, тесно обнявшись, глаза в глаза. Пройдет еще несколько лет, прежде чем деньги и сила Шейкстига притянут Энни крепче магнита.

— Стало быть, для тех, кто тебе платит, ты делала такие штуки?

— Еще бы!

— А чего отводишь глаза, Энни? Я тебе не верю.

Энни в упор поглядела на меня. Ишь ты, разозлилась.

Значит, я выбрал верный способ.

— Можешь поставить на мне что-то вроде опыта.

— В штаны не накладешь? Я давненько уже не занималась настоящим чародейством, да еще таким серьезным.

— Сомневаешься, что получится?

— Я не… Как ты не уразумеешь, Коллаби, в таких делах опыты — опасная штука. Если что-то пойдет не так… Все может закончиться очень плохо.

— Хуже, чем если меня найдут головорезы, которым я задолжал?

Энни искоса поглядела на меня.

— Значит, так. Худшее, чего ты можешь опасаться — это смерть от рук убийц, верно? В этом мире, понимаешь? А вот смешение миров, перемещение кого-то за пределы этого мира в его сердечный рай… — Энни запнулась.

— Ну же?

— Если на то пошло, ты просишь приготовить не примочки для пяток и не приворотное зелье! У меня даже нет всех составных частей, которые потребуются для волшбы. В ярмарочный день придется тащиться в Хай-Оукс-Кросс.

— Это не обязательно делать сегодня. Конечно, чем скорее, тем лучше, но я могу подождать, если заручусь твоим согласием.

— Надо же, какая щедрость! А как насчет того, что у меня в кармане пусто? Некоторые ингредиенты стоят довольно дорого.

— Укажи мне на них, Энни, и не беспокойся — я это добуду. Или наведи на кошелек, который можно потрясти. Небольшие суммы для меня — сущие пустяки.

— Значит, твои пальчики все такие же маленькие и хваткие? — Ведьма с любопытством вытянула тощую шею.

— Да, а со своего следующего клиента можешь взять вдвойне. Не только окупишь расходы, но еще и останешься в прибытке.

Энни выпятила губы и стала похожа на старого сома, который лежит на дне озера и шевелит усами.

— Ну что, по рукам? — серьезно спросил я. — Я знаю, у тебя есть сила, ты просто должна собраться с духом.

— Должна, говоришь? — Она снова пошамкала ртом и одернула подол изношенного платья. — Надо же.

— Энни, ты же была так близка к этому в молодости! Неужели тебе самой никогда не хотелось выпустить наружу то, что дремлет внутри?

— Не знаю. — Энни устремила взор вдаль, на деревья. — Пожалуй что хотелось.

— Вот видишь!

— Только на пропитание этим не шибко заработаешь. Зелья или гадание по руке — другое дело.

— Так погадай мне! — расхохотался я и вытянул руку. — Погляди, выйдет у тебя или нет.

Энни посмотрела на мою ладонь, не дотрагиваясь до нее. Прочла быстрым взглядом, каким пустельга окидывает холмы, и отвернулась.

— Дот, — промолвила она, — тебя ждет удача. — Насмешливость исчезла из ее голоса. — До самого конца.

— Всякому из нас везет, пока не наступит конец, — усмехнулся я. — Никому неохота умирать, какую бы жизнь он ни прожил, хорошую или плохую.

— Мне довелось видеть многих, которые желали уйти раньше положенного срока. Они приходили ко мне и просили… помочь.

— Ладно тебе. — Я одним глотком допил чай и вскочил с лавки. — Пораскинь мозгами, Энни, как и что тебе нужно сделать, а я буду твоим ярмарочным кроликом. Я вернусь завтра.

Она опять посмотрела на меня сверху вниз. Да, за эти годы все вокруг превратились в великанов, все сироты из приюта, с которыми я когда-то был одного роста. Взять хотя бы Энни: она сидела, а я стоял, и, тем не менее, ей приходилось опускать глаза, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Поверь, найдется много охотников отправиться в свой личный рай. Заработаешь на этом кучу денег. Пожалуйста, Энни! — Я приблизился к ней и выложил последний козырь — сами знаете, в разговоре с женщиной это всегда червонный король: — Ради наших с тобой дней в Сент-Аньонс! Помнишь, мы оба были безродными горемыками, ты и я. Эта связь не разорвется до самой смерти.

— Тебя ждут опасности, Дот, страшные опасности! Даже я до конца не представляю, какие именно.

— Может, ждут, а может, и нет. Хорошо, пускай первый блин выйдет комом, и со мной у тебя ничего не получится, зато с другими ты все исправишь, станешь богачкой и будешь жить в шикарном доме на вершине холма.

Энни все еще колебалась. Я смотрел на нее с мольбой во взгляде. Выпучи я глаза чуть-чуть сильнее, они бы точно вывалились в грязь.

— Мне надо подумать, — буркнула старуха. — Пристал, как репей, да еще бередишь душу своими разговорами о приюте! С какой стати мне про него вспоминать?

— Мы ведь там выросли, Энни, и никуда от этого не денешься.

— Проваливай.

— Уже ухожу. — Я похлопал ее по коленке, прикрытой серыми лохмотьями. — Но завтра приду опять.

— Через день! Завтра я должна много чего приготовить, и любопытных глаз мне тут не надо! — крикнула Энни деревьям поверх моей головы.

— Отлично, — сказал я и был таков, оставив старую ведьму с полной головой мыслей, бурлящих, точно похлебка в котелке над огнем.


— Одна женщина сказала, что мне нельзя заниматься этими вещами, — призналась Энни. — Я встретила ее в Хай-Оукс-Кросс… давно, еще когда зарабатывала на жизнь гаданием. Она приперлась аж из Рокерли. Вся такая расфуфыренная!

Мы пришли на берег реки, так как для ворожбы требовалась проточная вода. В воздухе стоял крепкий аромат сухих трав, которые Энни разложила на земле. На вид все они были блеклые и пыльные, кроме свежесорванных листьев «змеиной косы», серовато-зеленых и щетинистых. Энни деловито заканчивала последние приготовления и продолжала свой рассказ:

— Я ей и говорю: «Зачем тогда мне послан дар, если я не могу им пользоваться?». А она мне: «Э-э, не всякая самка, способная выносить и родить, станет хорошей матерью». Кому как не мне, круглой сироте, это понимать! Видала я таких мегер, что и во врагах заиметь страшно, не то что в мамашах… Коллаби, нам надо развести небольшой костер. — Энни перебросила мне огниво. — Когда огонь разгорится, по моей команде положишь в него вот это. — Она показала пальцем на небольшую охапку стеблей с сухими почками, которые уже наполовину осыпались.

Подготовка к волшбе занимала ужасно много времени, и мое терпение почти иссякло. Не забывай, Коллаби, она делает тебе одолжение, несколько раз одернул я себя. Три дня назад мне пришлось драпать прямо посреди ночи, когда на постоялый двор Осгуда ворвались люди из шайки Ашберта, моего главного кредитора. Понятное дело, почему я дергался. Казалось, весь мир гонится за мной по пятам, и больше всего на свете я хотел положить конец этой погоне.

— Та-ак, — приговаривала Энни, поглядывая на небо, словно желая остановить дождь. — Кладем то, что прибавит горечи.

От смеси травы и порошка столбом поднялся вонючий дым, которым мне пришлось дышать. Энни продолжала:

— Пора начертать символы.

Старуха усадила меня на песок и принялась выводить на моем лбу загадочные знаки. Я надеялся, что это действо вызовет приятные видения, которыми я наслаждался в стогу, но нет, на сей раз слышался лишь легкий шорох, а ладонь Энни издавала ту особую мерзкую вонь, которой несет от всех старух, да еще смешанную с запахом травы и едкого порошка.

— А теперь — погружение, — сурово проговорила Энни и велела мне трижды окунуть голову в ледяную воду. Пока я макал голову в речку, она стояла надо мной и бормотала заклинания.

Я устал и замерз, а Энни устраивала все новые испытания. Уж лучше встретиться с людьми Ашберта, чем терпеть ее измывательства, думал я. По крайней мере, если даже меня прибьют, это закончится быстро. Ну а сильнее всего я мечтал о том, чтобы вздремнуть где-нибудь на солнышке, развесив одежду для просушки.

— Ха! — Ведьма бросила взор на небо и ухмыльнулась мне, отчего ее скукоженное лицо еще больше покрылось морщинами. — Дот, погляди!

— Куда? — проворчал я.

— Туда. — Она указала вверх, на высокий столб дыма.

Сперва мне показалось, что я вижу лишь легкую пелену, какая нередко появляется перед глазами, если долго смотреть в небо. Я прищурился и через некоторое время разглядел, что пелена, зависшая над нашими головами, постепенно становится похожа на серую складчатую ткань, а в середине ее виднеется темная точка.

Энни возбужденно засуетилась: принялась подбрасывать в огонь травы, одну за другой. Клубящийся дым то скрывал темную точку, то делал ее заметнее. В конце концов мне надоело смотреть на жуткую висящую штуку, и вообще я был разочарован, поскольку не понимал, какое отношение вся эта вонючая кухня имеет к видениям, которые Энни показала мне, когда мы валялись в сене. Тогда я увидел мир, в котором нет великанов, закрывающих собой солнце, зато есть много девушек моего роста и энергичных мужчин, таких же бравых, как я, готовых составить мне компанию в любых проделках и пирушках. В том мире все цвело и пело, и не было этой противной нависающей пелены, с меня не капала ледяная вода, и дурные запахи не лезли мне в нос, забив его до такой степени, что он перестал различать вообще что-либо, кроме самой тошнотворной мерзости.

— Готово, Коллаби! — объявила Энни, и в этот момент я вновь увидел в ней задорную и отчаянную девчонку, какой она была много лет назад. — Давай я тебя подсажу. — Она подставила руки, сделав что-то вроде ступеньки, и слегка присела.

— Погоди! Что я должен делать? — Я оперся о плечо Энни, поставил ногу на «ступеньку». Скука мгновенно улетучилась, а коленки вдруг одеревенели от страха.

— Полезай наверх! Твой рай ждет тебя. Я что, зря старалась?

— Где «там»?

Энни подсадила меня, и складчатая пелена накрыла меня, словно чей-то огромный зад, словно свинцовая туча, готовая разразиться грозой. О, это была не простая туча! Я чувствовал сгустившийся в ней заряд, сжатые пружины молний, рвущиеся наружу.

— Ныряй внутрь! — крикнула Энни. — Проталкивайся! Да побыстрей, пока у меня не загорелась юбка!

Я сложил ладони, как священник на молитве, и ткнул ими в серую массу.

— Энни, у меня ничего не выходит! Эта твердая штука меня не пускает!

— Пустит, пустит. Навались посильнее! С той стороны — все твое!

До чего же отвратительной оказалась эта масса, особенно когда я все-таки проткнул ее кончиками пальцев! По телу волнами пробегали ужасные ощущения; Энни чувствовала то же самое — я понял это по тому, как она содрогалась.

— Черт тебя подери, Дот, у меня уже пальцы на ногах дымятся! — крикнула старая колдунья и, поднатужившись, выпрямила спину.

Голова Энни оказалась вровень с нижним краем призрачной мглы. Я видел ее, будто в тумане. Энни стала проталкивать мои руки во влажный холод. Сверху, из разверстого дна мира, на меня хлынули потоки ледяной воды, и я мгновенно вымок до нитки.

— Матушки родимые, ты куда меня толкаешь, в океан? Хочешь утопить?

— Вода не соленая, — заявила Энни, почмокав губами. — Это, наверно, озеро или пруд, а может, речка.

— А-а-а! Тут какая-то рыбина!

Энни изо всех сил толкала меня снизу, но я так одурел от страха, что даже не догадался согнуть колени. Голова прошла сквозь призрачную массу; невидимая сила потянула меня за волосы и бороду. Все звуки слились в одно сплошное бульканье. Свет, вверху промелькнул свет! Гигантское растение — это его я принял за рыбу! — с плоскими листьями, похожими на хвост угря, плыло по течению над моей головой в бурлящей мутной воде.

Энни сделала еще два сильных толчка и едва не содрала с меня живьем шкуру, но я, наконец, пробился через серую мглу. Ноги обрели способность двигаться, я рванулся вверх. Вокруг меня в воде сверкали звезды, запутавшиеся в длинных осклизлых лентах водорослей.

Я вынырнул и судорожно втянул в себя благословенный воздух. Вода подхватила меня и швырнула в сторону берега, под деревья. Энни исчезла, однако деревья и небо были те же. Надо убираться отсюда, подумал я, пока меня не выбросило на острые камни ниже по течению и не пришлось отскребать от них мои драгоценные волшебные мозги.

Барахтаясь, я начал двигаться к берегу. Он оказался довольно крутым и скользким, но я хватался за траву и какие-то мелкие цветы вроде ромашек, росшие пучками. Часть ромашек я с корнем вырвал, но там осталось еще много, так что я не переживал.

Кашляя и отплевываясь, я без сил распластался на земле. Пока я лежал и размышлял, чем этот «райский» мир отличается от обыкновенного и где все мои новые друзья, с пучком ромашек, зажатым у меня в кулаке, что-то произошло. Когда я разжал ладонь, то обнаружил в ней не мокрые цветы, а блестящие желтенькие монеты чеканки королевского двора! Что за чудеса?

Я повертел монеты так и эдак, попробовал на зуб, взвесил на ладони. Вспотев от страха, сорвал ромашку. Цветок превратился в золото. Монета лежала в моей мокрой ладони и тяжело поблескивала.

На некоторое время я лишился рассудка. Я вопил и прыгал, обрывая ромашку за ромашкой, глядел на таинственное превращение, набивал золотом карман и прислушивался, как оно позвякивает. Я рвал цветы целыми пригоршнями, скакал по берегу, как безумный, осыпая себя золотым дождем.

«Я король! — орал я. — Король и великий маг! Я наполню золотом ванну и буду мыть в нем свою прекрасную бороду! Я буду обедать золотом и запивать его золотым вином!»

Чуть позже я немного остыл и принялся набивать монетами карманы и пояс. Наконец пришлось остановиться — карманы едва не лопались, а тяжелый пояс пришлось застегнуть на пряжку и повесить через плечо. Меня распирало от радости: этих денег с лихвой хватит, чтобы выбраться из передряги с Ашбертом, не говоря уж о том, чтобы вернуться в Миддл-Миллет или даже в Рокерли, раздать долги и восстановить мое доброе имя. А потом я куплю себе дом, конный экипаж, приличную одежду и кучу всего остального! О таком богатстве я не смел и мечтать; всю жизнь мне доставались сущие гроши, я жадно хватал медяки, словно выбирал из грязи рассыпанные зерна. Теперь же я веселился, пел и плясал, тем более что вокруг никого не было — ни карликов, ни верзил.

С набитыми карманами и поясом я отправился вверх по тропинке, предвкушая встречу с людьми моего роста, которых видел еще тогда, в стоге сена. Мне также не терпелось узнать, что представляют собой местные лавки и трактиры, где можно будет истратить пару-другую новеньких монет и поразить всех своим богатством.


Бранза держала в вытянутой руке капустный лист. Наконец, заяц опасливо, боком приблизился к девочке, подпрыгивая, точно хромоножка, и замер. Его желтые глаза, казалось, смотрели сразу во всех направлениях, бархатистый нос мелко подрагивал. Бранза ожидала, что животное резко выдернет угощение из ее руки, однако заяц потянул за кончик листа мягко и робко, совсем не так, как обычно делают его сородичи. Он принялся деликатно жевать, и в тишине слышался только хруст перемалываемой пиши, похожий на старческую одышку.

Сердце Бранзы гулко ухало. Ее рука слегка дрожала, дыхание участилось от восторга, однако она старалась не шевелиться и лишь время от времени взмахивала ресницами. Девочка возвышалась над зайчонком с высоты пяти человеческих лет, будто тяжелая туча, выпустившая тонкий безмолвный луч молнии. Она сидела на корточках — огромная, страшная, грозящая стать еще больше, но зверек словно бы не видел в ней никакой опасности и доверчиво отдавал все, что составляло его заячью сущность — пушистый мех, прозрачные ушки с розовыми прожилками сосудов, хрупкие косточки — в полное распоряжение Бранзы.

У Эдды такие вещи получались хуже; она была слишком нетерпелива. Бранза же легко могла часами сохранять неподвижность, застывая, будто скала, и пугливые животные спокойно подходили к ней. Для нее было отрадой приручать робких и слабых существ, еще меньше и безобидней, чем она, самая безобидная и кроткая в своей семье. С раннего детства Бранза пыталась понять их язык, научиться слышать то, что слышат они. Вот и сейчас она слушала лес ушами зайчонка, чутко воспринимая все опасности, которые подстерегают маленького зверька.

Заяц тревожно вытянул шею и одним прыжком метнулся в кусты. Ну конечно, его вспугнули шаги: легкий топоток Эдды за спиной у Бранзы и чья-то более тяжелая поступь по тропинке, окаймляющей лесную опушку. Бранза вздрогнула, маленькое сердце испуганно затрепыхалось.

Ей хватило одного короткого взгляда на чужака — едва ли выше ее, однако старый и морщинистый, с длинными-предлинными серебристо-белыми волосами и такой же длиннющей бородой, — и она бесшумно скользнула в заросли остролиста, к Эдде. Бранза сгорбила спину и прижала к губам сестры палец.

Эдда решила, что это новая игра, ее глаза радостно заблестели.

— Что, что такое? — шепотом спросила она, невзирая на запрет старшей сестры.

Однако Бранза лишь предостерегающе коснулась пальцем собственных губ. Объятая непонятным ужасом, она глядела через плечо ничего не подозревающей Эдды на странного карлика.

5

Вскоре я вышел на дорогу, вдоль которой тек ручей, а у обочины располагался небольшой фонтан, вроде того, что я видел в окрестностях Сент-Олафредс. Напившись воды, прохладной и вкусной, я зашагал дальше. Я рассчитывал попасть в город, где все будет соразмерно моему росту, и мне не придется выставлять себя на посмешище: неуклюже забираться на высокие стулья; подобно трехлетнему ребенку, задирать голову перед рыночными прилавками и подзывать прислугу в трактире.

Дорога повторяла все повороты и колдобины, запомнившиеся мне еще несколько дней назад, когда я угрюмо топал в Сент-Олафредс. Если бы не тяжесть золотых монет, оттягивавших мне карманы и пояс, я бы счел, что нахожусь в обычном мире. За последним поворотом показалась все та же свиноферма, те же гигантские хижины, скученные возле высокой городской стены. Подойдя ближе, я разглядел хозяина свинарни, здоровенного увальня, хоть и не с такой кислой физиономией, как у его предшественника.

Городские стражники были все такими же орясинами. Они оглядели мою фигуру пристальнее обычного и преградили мне путь — наверное, учуяли запах денег.

— Чем могу быть полезен, ребята? — спросил я, слегка раздраженный, что все еще приходится смотреть на них снизу вверх, и немного растерянный оттого, что среди людей за их спинами я не заметил ни одного карлика.

— Мистер Коллаби Дот, вы не здешний житель, — обратился ко мне один из стражников.

— Может, и так, — огрызнулся я. Где же все малорослики, обещанные ведьмой?

— Вам следует вернуться туда, откуда вы пришли, — ответствовал второй стражник, голосом и манерой как две капли воды похожий на своего напарника. Должно быть, эти двое — близнецы, подумал я.

Я присмотрелся повнимательней: во внешности обоих было что-то не так, их одинаковость настораживала. Они, однако, глядели на меня без враждебности и вообще без всякого выражения.

— С вашего позволения, я немного осмотрюсь в городе, — буркнул я.

— Вам не следует здесь задерживаться, — промолвил первый стражник.

Тем не менее ни один ни другой не помешали мне пройти через ворота и не пошли следом, когда я вразвалочку двинулся по улице.

Половина домов куда-то подевалась, да и народу сновало гораздо меньше, чем в настоящем городе. Все до одного, и мужчины, и женщины, были нормального роста, кроме детишек младше десяти лет. За свою жизнь я привык, что прохожие таращат на меня глаза, а тут в мою сторону никто не смотрел, разве что некоторые горожане уступали мне дорогу и тихонько бормотали: «Мистер Дот, отправляйтесь домой» или «Здесь вам не место, почтенный». При всем том на меня не кричали, не загораживали дорогу и даже не глядели со злобой или насмешкой.

Стараясь не падать духом, я дошел до рыночной площади. Одна из торговок продавала сливы, столь ароматные, что я не удержался и попросил продать мне три штуки.

— А что ты дашь мне за них? — спросила она.

— Хо-хо! Что я тебе за них дам? Сейчас увидишь! — Я вытащил из кармана золотую монету и помахал ею перед глазами торговки.

Как только она взяла монету у меня из рук, золото тотчас обернулось ромашкой.

— Нет, за цветочную головку я тебе сливы не продам.

— Тогда я просто возьму то, что мне надо! — нахально заявил я и взял в каждую руку по сливе, ожидая, что женщина удивится или впадет в гнев.

Торговка продолжала кротко смотреть на меня, точно я был хулиганистым мальчишкой, от которого не стоит ждать ничего иного. Я вознамерился съесть одну сливу, но плоды в моих руках немедленно утратили мягкость. Я опустил глаза и увидел, что держу два рубина величиной со сливу.

— Что это? — изумился я. — Какую еду можно раздобыть в этом треклятом месте?

Торговка равнодушно пожала плечами и отвернулась. Я положил рубин на прилавок — драгоценный камень вновь стал сливой. Зажав в кулаке второй рубин, направился к соседней палатке, где продавали хлеб, и взял обсыпанную мукой буханку. В следующий миг хлеб потяжелел, и у меня на ладони оказался золотой слиток, припорошенный золотой же пылью. Что за чертовщина?!

— Положите хлеб назад, мистер, — спокойно сказала булочница. — Вам не будет с него проку.

— Не знаю, не знаю, — усмехнулся я. — Эта буханочка потянет на небольшое состояние.

— Как вам будет угодно. Пожалуйста, уходите.

Я еще немного побродил по рынку, но дотрагиваться до предметов уже не мог, поскольку в одной руке держал рубин, а в другой — золотой слиток. Кроме того, я не представлял, каким образом смогу утолить голод, ведь любая еда грозила превратиться у меня во рту в камень или металл и попросту застрять в глотке. В довершение ко всему рыночные торговцы упорно повторяли мне, одинаково ровно и любезно: «Уходите, почтенный, не задерживайтесь», «Возвращайтесь в свой родной мир, мистер, тут вы чужой», «Перемещайтесь, мистер Дот, и поскорей».

Я покинул рынок и принялся слоняться по улицам в надежде найти пивную или тот квартал, который запомнил еще в свое первое посещение Сент-Олафредс, когда разыскивал Энни, — тот самый, где у дверей парочки домов стояли женщины с острым взглядом сводни. Что ж, квартал я нашел, да только какой-то враг развлечений снес оба здания, вывернул из мостовой все булыжники и засеял ее травой, так что мужчине в этом месте оставалось разве что выпить райской росы (если, конечно, она не обернется у него во рту алмазной крошкой) да приласкать самого себя.

— Вот тебе и рай, — буркнул я и прибавил, глядя на дородную тетку, которая уже приближалась ко мне с противоположной стороны улицы: — Знаю, знаю. «Убирайся домой, мистер Дот, таким, как ты, здесь нечего делать». Не волнуйтесь, я уйду, но только в свое время.

— Здесь нет вашего времени, господин. Вы причиняете вред этому миру каждой секундой своего пребывания.

Самодовольная корова проплыла мимо меня. Я — за ней. Прижал рубин локтем к боку и цапнул ее за задницу поверх юбки, средь бела дня, посреди улицы, на глазах у черт знает скольких людей! Моя подруга так и застыла на месте.

— Хотел проверить, что там у вас, — говорю, — живая плоть или деревянный каркас.

Я убрал руку, и она пошла дальше как ни в чем не бывало. Ни один человек не пристыдил меня, не бросил осуждающего взгляда. Я вновь догнал свою новую знакомую.

— Сдается мне, я могу поиметь тебя прямо здесь, и никто не будет против, а? — С этими словами я опять ущипнул ее за задницу.

Она скорчила такую рожу! Подними я палец, он бы тут же отсох. Не то чтобы она посмотрела на меня сердито или с презрением, нет! Странная тетка глядела так, будто она не женщина и вообще не человек! Ее глаза были белыми, как залитые солнцем окна, уши насквозь продувало ветром, и пустой череп тоже!

Я отстал от нее. Что за радость злить кого-то, если он никто и не способен испытывать злость? Что за удовольствие, если не нарушаешь правил и запретов, если нет риска? Это все равно что тискать деревяшку или пытаться оприходовать дырку в стене.

К этому времени я проголодался, как волк, а этот дурацкий город и бормотание его жителей страшно действовали мне на нервы, так что я поспешно покинул его и вернулся той же дорогой на берег ручья, откуда, собственно, и попал в этот ужасный мир.

Я нашел затоптанный участок, где еще недавно плясал от радости, и двинулся вверх, против течения, рассчитывая выйти на то место, где Энни меня заколдовала.

Коллаби Дот, дурень ты эдакий, потрудился ли ты как-нибудь пометить то место? Вижу, что нет! Так тебе и надо, остолоп. Вот и сиди, нагруженный золотом и драгоценными камнями, сиди тут, где от твоего богатства никакого проку! — костерил я себя. Рука, в которой я нес золотую «буханку», давно замлела; голова трещала от всего, что довелось здесь увидеть.

Я залез в воду приблизительно в том месте, откуда вынырнул, и принялся шарить ногами среди склизких водорослей и прочих непонятных гадостей, покрытых слоем грязного ила. Конечно, там, где я выплыл на поверхность, было глубоко, и чем глубже я теперь заходил, тем сильнее меня тянуло течением.

Я сделал несколько попыток, позволяя течению увлечь меня на дно, где я мог бы нащупать злополучное место руками или ступнями. Золото и камни, которыми я был нагружен, помогали быстрее тонуть, и они же стали бы помехой, вздумай я всплыть на поверхность и глотнуть воздуха. Конечно, в мутном иле, поднятом со дна, я не мог разглядеть ничего кроме собственных колышущихся волос и бороды да змеистых водорослей.

— Пр-роклятие! — взревел я. Едва не утонул, барахтаясь на мелководье! — Где эта чертова дыра? Впусти меня немедленно! — Вне себя от ярости, я топал, молотил по воде кулаками, в которых было зажато золото и камни, взбивал белую пену и тряс волосами, как безумный.

Неожиданно раздался страшный треск, из воды поднялся огромный пузырящийся столб, и… А-а-а! Я потерял опору, меня неудержимо повлекло вниз, на дно. Разум пронзила молния страха: кажется, я нарушил строение земли и вызвал настоящее землетрясение! Холодная вода поднялась мне до груди, потом до шеи. Тону-у… ар-рхгх-кх-гх!!!

Я ухнул вниз, в бурлящий грязный водоворот. Дно, словно челюсти морского чудовища, сжало мои лодыжки. Оно слюнявило, лизало и засасывало меня в себя. Свет померк, языки водорослей исчезли, и весь воздух из моей груди вышел с тем единственным криком, который я издал. Зубы монстра схватили меня за горло, и снаружи осталась лишь моя холодная мокрая голова; все остальное уже пережевывалось и перемалывалось огромным ртом. Если бы я сделал хоть один вдох, меня ожидала бы мгновенная смерть, поэтому я не дышал. Наконец чудовище всосало меня целиком. Перед глазами, саднящими от грязного ила, вспыхнули золотистые искры. Череп стиснуло так, что с него едва не слезла шкура.

— Ой-ой-ой! Уф-ф…

Я обнаружил, что сижу на берегу ручья, и на заднице уже начинают набухать синяки и ссадины от острых камней со дна. Над головой дрожала и вращалась серая складчатая пелена. Энни, которая, как видно, собралась раскурить трубку и отдохнуть после нелегкого переноса Коллаби Дота в Утопляндию, изумленно обернулась.

— Уже? — Она разинула рот.

— Что значит «уже»?! Я провел в этом ужасном месте несколько часов! — Я поднялся, вытряс воду из промокших башмаков, положил на землю рубин, золотую буханку и принялся выжимать волосы.

— Несколько часов? Чушь! Не успела я послать тебе на прощание поцелуй, а ты уже тут как тут.

— Говорю же тебе, я прошлялся там почти полдня. То, что я принес оттуда, за пять минут не наберешь.

Энни уселась на бревно и взмахнула рукой с трубкой.

— Видать, время там течет по-другому.

— Да уж!

Я чувствовал себя отвратительно, насквозь промок и продрог, у меня все болело, а от тяжелого пояса, набитого монетами, ломило спину, так что всякие споры и размышления меня сейчас жутко раздражали.

— Такого быть не должно. — Ведьма нахмурилась, потом рассеянно поглядела на меня и села на пенек. — Гм… — Энни принялась набивать трубку. — Что же я могла напутать? — Она вздохнула, почмокала губами и опять занялась трубкой. — Ладно, раз уж ты вернулся, значит, так тому и быть. Что сделано, то сделано.

Мы оба задрали головы, однако небо уже очистилось — серая пелена растаяла без следа.

— Ну как, успел натешиться со своими гномихами? — захихикала старуха. — Ширинку-то хоть застегнул? — Энни состроила притворно-сочувственную гримасу. — Бедный, бедный Коллаби, наверное, страсть как утомился от райского отдыха!

— Ничего подобного, — возмутился я. — По пути мне не встретилось ни одного малорослика. Все, кого я видел, были обычными верзилами.

— Что-то тут не сходится, — промолвила Энни. — В тот раз ты видел совсем другую картину, верно? Твой мир кишмя кишел карликами. Может, ты вообразил, что мы, нормальные, в твоем раю превратимся в слуг или нас выкосит чума?

— Никого там чума не выкосила. Куча народу ходила за мной и нудела: «Уходите прочь, мистер Дот». Представь, все до единого знали, кто я такой, и называли меня по имени!

— О-хо-хо. — Энни вытащила нераскуренную трубку изо рта. — Плохие дела, Дот. Все это очень, очень мне не нравится.

Я поднял свои сокровища и вскарабкался по склону берега наверх, поближе к Энни. С моей одежды все еще капала вода, в карманах звякали монеты, пояс оттягивал спину.

— Может быть, не все так плохо, Энни. — Я передал ей золотую буханку. — На, подержи. Интересно, что будет. В том мире я дал торговке монету, и у нее в руке золото тотчас обернулось цветком. Посмотрим, чего стоят мои богатства здесь.

— Ай! — Ведьма с опаской взяла слиток, точно боялась обжечься, повертела со всех сторон.

Золото оставалось золотом, только теперь буханка была перепачкана грязью, и к ней прилип сухой листок.

Я протянул Энни рубин. Охнув, старуха выронила изо рта трубку. Она взяла драгоценный камень в другую руку и поднесла его к свету. Рубин ярко заиграл в солнечных лучах. Ведьма зачарованно переводила взгляд с камня на слиток и обратно.

— Ты богач, Коллаби!

— И я, и ты, Энни, и там еще черт знает сколько осталось! — Я позволил ведьме заглянуть внутрь моего пояса, где лежали монеты одна к одной, словно жучки с золотыми спинками, бессовестно сверкающими на солнце.

Энни испуганно отскочила вбок, потом метнулась обратно и осторожно положила сокровища на бревно, как будто боялась, что они взорвутся. Стиснув костлявые кулаки, старуха тряслась мелкой дрожью, в ее выпученных глазах постепенно зрело понимание. А потом Энни вдруг пустилась в пляс, закружилась в каком-то диком ведьмовском танце. Она притопывала, хрипела, размахивала тощими, словно иссохшие сучья, руками, которыми грозила мне еще пару дней назад, смеялась и одновременно размазывала по морщинистому лицу слезы. Я хохотал, глядя на Энни и на золотую буханку, которая не превратилась в хлеб, а монеты, набитые в поясе, приятно тяжелили бока и спину.

Первым делом я отделаюсь от Ашберта. Лучше не соваться в его логово самому, если я не хочу, чтобы он проломил мне башку. Пожалуй, заведу себе слугу, здоровенного детину, и отправлю с деньгами его. Теперь уж я не стану водить компанию со всяким сбродом вроде Ашберта; мое место — в высших кругах. Отныне для Ашберта я, подобно горному орлу, буду едва заметной точкой, но не оттого, что мал и ничтожен, а оттого, что парю в недосягаемой вышине.

Энни бочком приблизилась к бревну и стала глядеть, как я столбиками выкладываю на него золотые монеты.

— Убери, убери их! — зашептала она.

— Энни, это же твое!

Она замотала головой, по щекам в два ручья полились слезы.

— Здесь слишком… много. На что можно истратить такую гору денег? Нет, нет, для меня это чересчур! Посмотри, как они блестят! Я упаду в обморок, когда буду вытаскивать монету из кармана. А если кто-нибудь пойдет за мной вслед и ограбит? Забери их, Коллаби. — Энни почти умоляла. — Я ведь даже не смогу унести медяки, которыми мне насыплют сдачу! Карман прорвется, и все монеты вывалятся.

Какая же она старая, эта Энни Армблоу. Что она видела в жизни? Вот вам и ведьмовское ремесло: сидишь в нищете и зарабатываешь редкие медяки на чужих несчастьях.

— Энни, я сам все устрою. Что бы ты предпочла: выстроить новый дом или купить самый роскошный из тех, что уже есть в городе? Только скажи, и я выполню твое желание.

Энни еще немного поохала и оглядела все, что осталось на месте волшбы: мелкий мусор и золу от сгоревших ингредиентов, которые стоили дороже, чем все ее добро, вместе взятое. Я протянул ей трубку. Ведьма покосилась на меня так, будто я вызвал ее на кулачный бой, потом все же взяла трубку, разожгла ее и окутала себя клубами дыма.

— Маленькая хижина, — прокаркала она из глубины сизого дымного облака, — это все, о чем я когда-либо мечтала. Никакой роскоши, лишь бы чуть-чуть получше этой лачуги. Хотя нет, не так! Ни о чем таком я и мечтать не смела. У меня никогда не было надежды…

Энни закрыла лицо руками и расплакалась, вспоминая все невзгоды, которые ей пришлось перетерпеть со времен сиротской юности и по сей день. Она поползла ко мне на коленях, как паломница к святыне — я даже испугался, — и начала целовать мою руку, зажимая короткие пальцы в своей узкой, серой от грязи ладони.

Признаться, не на такое я рассчитывал, когда шел к ней за помощью. Я думал, мы быстренько провернем дельце — по-мужски, без лишних разговоров, а тут Энни вдруг переворачивает мне всю душу, выплескивая свои чувства. Да-а, быть богатым, оказывается, не так-то просто.


Бранза шла по сказочному лесу, одетая в платье с двумя карманами. В одном чирикала крохотная Эдда, на дне другого Ма молча занималась шитьем. От их хрупких уязвимых фигурок ощутимо веяло страхом, и этот холодный ветерок неприятно сквозил между деревьями.

Он идет сюда — этот ужасный карлик, которого она выбросила из головы сегодня утром. Она чувствует его приближение, хотя пока не видит: лесные птицы, зоркие и чуткие птицы, разлетелись, листочки на деревьях замерли в безмолвном ожидании. Бранза сошла с тропинки и встала поодаль.

Вот он шагает своей нелепой походкой. Он все так же мал, но один его вид приводит Бранзу в ужас; ее пугают эти коротенькие решительно топающие ножки, несоразмерно большая голова, длинные космы и страшная борода, каждый волосок в которой пропитан ненавистью и коварством.

Карлик подошел к ней и остановился. Он учуял запах Бранзы, ее страх, услышал, как колотится ее сердце. Эдда тихонько сидела в кармане у нее под рукой, но Ма продолжала трудиться. Теперь она вязала, и тонкие спицы издавали негромкий деловитый стук.

Лицо карлика зажглось злобной радостью. Жуткая голова медленно повернулась на невидимой шее — может, у него и вовсе нет шеи, а череп просто привязан к кукольному тельцу волосами!

Бранза и помыслить не могла о бегстве. Какой смысл? Пригвожденная ужасом, она стояла между деревьями — странно, их кора почему-то потрескалась и рассохлась. Одной ладонью она накрыла карман с маленькой Эддой, другой предостерегающе похлопала по карману, где предательски щелкала спицами Ма. Уродливая голова постепенно замедляла движение, словно дразня Бранзу, усиливая кошмар. Карлик не улыбался, однако девочка безошибочно ощущала его злорадное ликование. Чудовище наклонилось к ней и что-то забормотало на ухо. Тьму пронзил ее душераздирающий визг.

— Бранза, Бранза! — крикнула Ма из кармана, из-за плеча, из яви. Бранза рывком села в кровати и прильнула к матери, вся в слезах. Эдда недовольно завозилась, больно шлепнула плачущую сестру по руке и отвернулась досматривать интересный сон.


Сперва я считал, что обеспечил себя деньгами до конца дней, но позже выяснилось, что человеческие желания — все равно что ветры в животе: раздувают бедные кишки до предела, и богатство улетучивается, будто дурной воздух.

Я был уверен, что веду себя благоразумно: не раздавал деньги нищим, не швырялся золотом направо и налево. Я купил три отличных дома: первый — в Сент-Олафредс для Энни, второй — для себя в Бродхарборе, и еще один, тоже для себя, по соседству с Энни, чтобы время от времени навещать ее и давать советы, как распоряжаться богатством. О правильном обращении с деньгами бедняжка знала не больше, чем улитка — о полетах. При всем том я не носил крикливых нарядов, предпочитая достойную, но скромную одежду, не закатывал бурных пирушек и не предавался разврату, разве что изредка позволял себе самую дорогую проститутку. У меня хватило ума не жениться и не наплодить толпу отпрысков, на которых обычно уходит целое состояние. В долг я давал только тем, в чьей честности и надежности не сомневался.

И все-таки мое богатство иссякло — не то чтобы совсем, но по прошествии двух лет я почувствовал, что в карманах гуляет ветер. Вскоре после того ко мне пришел один из тех людей, кого я ссудил средствами, и признался, что занимал деньги не под свое надежное предприятие, а под рискованные аферы беспутного сына. Этот человек принялся уверять, что обязательно вернет мне шестьдесят золотых, как только получит прибыль с оловянного рудника, только вот на руднике дела сейчас идут гораздо хуже, чем в прошлые годы, поэтому…

Короче говоря, я очень быстро оказался на мели, и лишь раз, лишь один раз ценой огромных стараний мне удалось выиграть в карты сумму, достаточную для того, чтобы отбиться от самых нетерпеливых кредиторов, хотя и этого хватило ненадолго.

В общем, как я уже сказал, совсем скоро мне пришлось улепетывать из Бродхарбора, спасаясь от Клещерукого Брэди и его разбойников. Как я ни финтил, как ни ухищрялся, они выследили меня в Сент-Олафредс, и вот уже я сломя голову несся по улицам, а за мной на своих длинных паучьих ногах гнался один из подручных Брэди по прозвищу Селезень. На бегу я лихорадочно думал: что же, архиерей его в душу, мне теперь делать?!

Наверное, от всех этих архиереев, священников и молебствий есть какая-то польза, поскольку меня все-таки осенило. Когда я пробегал по узенькой лестнице за монастырем Ордена Угря, у меня в голове вырисовалась совершенно ясная картина (как раз тот случай, когда в самую тяжкую минуту между жизнью и смертью человек вдруг обретает способность соображать — ну, вы понимаете, о чем я). Так вот, перескакивая с одной ступеньки на другую, я мысленно вернулся в тот день, когда мы с Лечухой Энни осматривали дом, который я собирался ей купить. Наши шаги эхом отдавались в просторных пустых комнатах, лицо Энни было сумрачным и задумчивым.

«Ты всегда можешь вернуться туда снова и раздобыть еще денег, — сказала она тогда. — Теперь, когда ты проторил дорогу, пробил… гм… оболочку… Я, правда, не советую этого делать, но по большому счету тебе ничто не мешает».

Я остановился прямо посреди лестницы. Селезень увидел меня сверху и торжествующе заорал. Я топнул ногой и воскликнул:

— Пустите меня! Пустите внутрь!

— Надеешься, что тебя спасут монашки? — загоготал Селезень, сбегая по ступенькам.

Сколько я ни топал, под ногами оставался унылый серый камень.

— Пустите! Да пустите же! — верещал я, подскакивая, точно вошь на раскаленной сковородке.

Селезень схватился руками за живот и начал корчиться от смеха. Он стоял совсем близко, на расстоянии вытянутой руки и вполне мог схватить меня, но пока что тянул время, наслаждаясь видом обезумевшего карлика.

Неожиданно Селезень перестал смеяться и в страхе попятился. Что его испугало? Я оглянулся, однако ничего не увидел, а потом вдруг сверху раздался странный звук, похожий на хлопанье птичьих крыльев. Вот оно! Вращающееся полупрозрачное облако, складчатая пелена, створка на границе миров! Дзыннь! Я подпрыгнул и нырнул в нее, сложив руки, как стрела, как праведник, возносящийся в небеса. Хвала всем архиереям, монашкам и богомольцам! До свиданьица! Вращающееся облако втянуло меня в воду.

Ощущения были почти такие же отвратительные, как тогда. Меня словно бы сжимала в своих кольцах худая, но жилистая и сильная змея. Я рванулся к поверхности — слава Пирожнику в небе, на этот раз глубина оказалась гораздо меньше — и потащил за собой бороду, однако она, видимо, основательно запуталась в водорослях где-то на дне. Я выпрямился и вполне мог стоять — вода доходила мне только до бедер, — но грязный ил меня не отпускал. Прежде чем мутные воды сомкнулись, передо мной на миг промелькнуло ужасное зрелище: кончик моей прекраснейшей бороды был зажат в кулаке Селезня, который протиснулся сквозь серую складку в погоне за мной.

Тем не менее змеиное брюхо не пускало его дальше. Я тянул изо всех сил и уже думал, что предмет моей мужской гордости вот-вот напрочь оторвется от подбородка, но все, что мне удалось, — это вызволить из кулака Селезня несколько жидких волосков, потому как на поверхность он не выскочил.

Я продолжал тянуть. Вот если бы найти камень потяжелее, чтобы треснуть этого негодяя по руке и заставить разжать пальцы, тогда он точно свалится обратно в обычный мир. Я громко звал на помощь — и пускай потом костерят меня на чем свет стоит, — но никто не откликнулся, и мне пришлось продолжить борьбу. Это было невыносимо тяжело и ме-е-дленно, все равно что тянуть воловью повозку, привязанную к бороде. Шажок за шажком я приближался к берегу, а когда обернулся — ох! — из воды торчали костяшки пальцев подлого Селезня! Проклятие, я тащил его за собой! Не оставить ли его на полпути, башкой вниз, чтобы он захлебнулся?

В панике я совсем не думал, чем обернется для меня такой исход, смогу ли я сам вернуться, если мертвый Селезень застрянет в дырке между мирами. В тот момент я глядел только на ромашки, растущие на берегу. Если я дотянусь и сорву их, у меня будут монеты, чтобы унять преследователя, унять их всех. Превратившись в одну сплошную свинцовую боль, я упрямо продвигался на мелководье.

Обессилев, я в отчаянии замолотил руками по воде и на мгновение ослабил тягу. Селезень тут же потащил меня на глубину, и вдруг, к своей великой радости, я обнаружил в ладони несколько жемчужин, заляпанных грязью. Более того, рядом на воде колыхался комок слипшейся лягушачьей икры, который, однако, не дался мне в руки, поскольку Селезень опять дернул меня назад. Я изловчился и — хоп! — икринки в моих волшебных пальцах обернулись прелестными блестящими жемчужинами. Я проворно достал из кармана полотняный мешок и принялся ссыпать туда жемчуг, одновременно загребая новые комки икры. Наверняка жемчугом можно рассчитываться так же, как и золотом. Совсем недавно жемчужное ожерелье — очень недешевое! — решило вопрос в мою пользу, когда я добивался благосклонности одной весьма привлекательной барышни, причем это было в Бродхарборе! В Сент-Олафредс, вдали от воды, жемчуг наверняка еще дороже!

Надежда только-только замаячила передо мной, когда Селезень, подлец, со всей мочи дернул меня за бороду, словно поймал рыбу на крючок, и я опять очутился на глубине. Правда, до меня он все равно не дотянулся. Вдобавок я уже успел подержать жемчуг, а ведь ничто так не придает мужчине сил, как вид золота или драгоценных камней. Я поднялся из воды, напряг последние силы — мне уже было наплевать, оторвется ли моя борода, а вместе с ней и шкура на подбородке, — и бешено рванулся к берегу. Мой противник оказался чертовски силен, ведь Клещерукий Брэди набирает к себе в шайку одних громил, и не забывайте, что при моем росте любой взрослый мужчина выше и сильней меня. Я проклинал свою низкорослость и невезение. Надо же, я знаю столько уловок, а тут они ни к чему! Я продолжал истошно звать на помощь. Куда подевались эти распроклятые люди? То путаются под ногами со своей болтовней и ухмылками, а то не дозовешься! В довершение ко всему мой мешочек развязался, жемчужины высыпались, и мне осталось только глядеть, как они исчезают в мутной воде. В полном отчаянии я дергался и кидался в разные стороны, будто издыхающая форель на речном берегу, только издавал при этом гораздо больше шума.


Сестры возвращались домой из города. Сегодня утром они стряпали вместе с матушкой Вайльгус, и в корзинке у Бранзы лежали три пирожка из тех, что они напекли, три самых пышных и румяных, еще теплые, прикрытые салфеткой. Девочки спустились с холма и шли по тропинке, огибающей тот участок на краю болота, где вода во время паводка поднималась выше всего.

Они миновали почти половину пути, когда лесную тишину разбил страшный рев, яростный и умоляющий одновременно.

— Что это? — встревожилась Бранза. — Чей-то бык сорвался с привязи и попал в западню?

Сестры замедлили шаг. Вопль повторился снова.

— По-моему, кричал человек, — сказала Эдда, сворачивая с тропинки в направлении звука.

Бранза остановилась как вкопанная и прижала корзинку к груди.

— Эдда, вернись!

— Интересно, кто бы это мог быть? — Эдда замелькала между деревьями, потом выбежала на более открытый участок, поросший кустарником.

Бранза издала негромкий стон. Она не знала, кто это, и не хотела знать. Рев напугал ее до полусмерти!

— Иди сюда! — тоненько прозвенел издалека голосок Эдды. — Бранза, ты только посмотри! Иди же скорей!

Бранза поспешила к болоту. Она пробиралась по краю трясины, бормоча себе под нос, спотыкаясь о корни и сухие сучья, к тому месту, где в кустах виднелась прогалина. Бесстрашная Эдда ускакала по кочкам почти на самую середину болота и теперь махала оттуда сестре.

— Иди сюда, глупышка!

Бранза заплакала.

Ревущее существо — это был не бык — явно попало в ловушку. Облепленная со всех сторон грязным илом кучка едва шевелилась. Казалось, что от нее тянутся к воде сотни тонких нитей, как будто водная гладь — это сетка, и существо безуспешно пытается прорваться сквозь нее.

Бранза испуганно глядела на глаза кошмарного создания. Выпученные от ярости и страха, они были размером с черпаки и неотрывно смотрели на Эдду сквозь беловатую сетку, привязывавшую их обладателя к поверхности болота. Существо опять взвыло, вода под сетью забулькала. Теперь в этом вое явственно слышалась отчаянная мольба, и Бранза, несмотря на свой ужас, поняла, что не может просто повернуться и убежать.

Тяжело дыша, она продолжала рассматривать непонятное создание, и оно постепенно становилось менее незнакомым, менее пугающим и не таким уж огромным. Да, голова была крупная, но почти вся она торчала на поверхности, а тело, судя по движениям, было совсем небольшим.

— Помоги мне, Бранза! Мы должны спасти его! — Эдда завязала подол узлом и полезла в болото.

— Нет, нет, погоди, — захныкала Бранза, но младшая сестренка не слушала.

Шмыгая носом, Бранза выбрала кочку повыше и поставила на нее корзинку с пирожками, чтобы угощение не досталось муравьям слишком быстро. Подвязала платье и вслед за сестрой шагнула в мутную жижу. Существо лежало тихо в своих тенетах и лишь моргало глазами под толстыми веками, похожими на старую истертую кожу. Короткий широкий нос подергивался над самой водой. Рот создания Бранзе видеть совсем не хотелось.

Фу, какое уродство: белая сетка — это же волосы, тянущиеся из непомерно большой круглой головы существа, распластанные по мокрой рубашке!

— Я же говорила, что это человек, — удовлетворенно заявила Эдда. Пока она ощупывала незнакомца, тот что-то невнятно бормотал. — Видишь, он шевелит руками под водой, это помогает ему держаться на плаву.

Взгляд выпученных глаз обратился на девочек, существо недовольно забулькало и заурчало.

— A-а, так эти волосы растут у него из подбородка! — воскликнула Эдда. — И они запутались в тине.

Девочка, не снимая платья, села на колени, сделала глубокий вдох, погрузилась в воду и принялась шарить руками в коричнево-бурой грязи.

— Эдда, вылезай! — Бранза нетерпеливо подергала за колышущийся в воде рукав сестренкиного платья. Наедине с этими мигающими выпученными глазами она чувствовала себя неуютно.

Эдда подняла голову из воды.

— Ни коряги, ни камня, — сказала она. — Ничего, что придавило бы бороду. Она растет прямо из дна. Я даже расковырять его не могу, глина там ужасно твердая.

Глаза карлика начали так бешено вращаться, что едва не вылезли из орбит. Он крепко зажмурился, потом опять уставился на сестер; скрюченные руки ослабли и задрожали.

Эдда еще раз попробовала вытянуть бороду, но болото упорно не хотело ее отдавать. Голова карлика находилась возле локтя Эдды, он что-то злобно булькал у нее под мышкой. Девочка достала из-за пояса маленький самодельный ножик — кусок кремня, примотанный к крепкой деревяшке.

— Придется обрезать бороду, пока он не захлебнулся, барахтаясь, — заявила она и скрылась под водой.

Оба вынырнули резко и одновременно. Шестилетняя Эдда оказалась чуть выше карлика, однако его это не испугало. Он грубо толкнул девочку в мутную жижу и заверещал (Бранза обратила внимание на его странный выговор):

— Противная дылда! Кто тебя просил?

Эдда, отплевываясь, поднялась из болота, коренастый человечек тут же набросился на нее. Она оттолкнула коротышку, однако его острые кулачки забарабанили по ее руке.

— Как ты посмела лишить меня мужской гордости, которую я бережно взращивал с младых лет?!

— Твоя борода прилипла ко дну! — обиженно воскликнула Эдда.

— Ах ты неблагодарный! — встала на защиту младшей сестры старшая. Мерзкий, мерзкий уродец! — Она спасла тебе жизнь! — Бранза вдруг охнула: — Да это же тот самый карлик!

Эдда, конечно, ее не поняла, ведь в прошлый раз, сидя в кустах, не видела страшного коротышку.

Человечек задохнулся от негодования и пошатнулся, как будто Бранза ударила его кинжалом, а потом бросился на нее, стремясь вцепиться в горло.

— Ты назвала меня карликом, байстрючка эдакая? Чтоб у тебя язык отсох, грязная девка! — исступленно завизжал он.

Девочки яростно отбивались от обезумевшего гнома и одновременно волокли его за собой. Наконец все трое, растрепанные и облепленные грязью, выбрались на сушу.

— Поглядите, во что меня превратили! — не унимался карлик. — Куцая драная бороденка! Как только у тебя рука поднялась! У-у, корова безрогая!

Он уселся в грязь и завыл, сжимая в руках остатки бороды. Бранза понимала, что красивая ухоженная борода должна заканчиваться ровным клинышком, а не висеть рваными клочьями, которые оставил ножик Эдды.

— Не переживай, она еще отрастет, — ласково произнесла Бранза.

Карлик гневно сверкнул глазами сквозь слезы:

— Что отрастет, бесстыдница? Первые волоски, которые пробились на моих нежных юношеских щеках? Тебя саму надо бы обрить наголо, соскрести все волосья с твоей пустой башки! Вот и посмотрим, что у тебя отрастет! Может, шерсть или пух, а может, вообще ничего! Будешь лысая, как коленка! Впрочем, и ума в тебе не больше.

Карлик опять воззрился на грубо обрезанный кончик бороды, прижал его к губам и зарыдал. Слезы ручьями катились по его морщинистому лицу.

— Не могли же мы оставить тебя в болоте! — возмутилась Эдда.

— Безмозглая… ослица… — всхлипывал коротышка.

— Идем, Эдда, — сказала Бранза. — Он вне опасности.

— Давайте проваливайте, чертовы дылды! Только и можете, что ранить человека в самое сердце, а потом бросить его, истекающего кровью… — Карлик не договорил; мутная жижа на границе суши и воды вдруг приковала его внимание.

Оставив в покое свою бороду, он вытащил из кармана полотняный мешочек и принялся шарить в грязном иле. Он с сияющим видом вытаскивал из воды что-то похожее на лягушачью икру и совал ее в мешочек. От спешки половина икринок сыпалась мимо.

— Что там у тебя? — полюбопытствовала Эдда и подобрала беловатый шарик. — Как красиво… ой!

— Ха! — Карлик жадно выхватил икринку из пальцев Эдды. — В твоих руках нет волшебства, коровища! Тебе — липкий студень, а мне — вот что! — Он помахал рукой перед носом Эдды, так что ей пришлось отпрянуть, чтобы разглядеть предмет. — И вот, и вот! — Карлик собрал с поверхности болота еще несколько икринок, стиснул их в кулаке, а когда разжал, на его ладони лежал белый шарик размером с горошину. — Ты хоть знаешь что это? Да куда тебе, невежде! Здесь никто не ведает цены деньгам! И ни у кого нет волшебного дара! Зато мне от него сплошная выгода. Там, откуда я пришел, деньги остаются деньгами, кому бы я ни платил — торговцу или знахарке, плотнику или проститутке!

— Деньги? — переспросила Эдда. — Кажется, я слыхала это слово от Ма, когда она читала нам сказки.

— Слыхала, слыхала, маленькая шлюшка!

— Эдда, пойдем отсюда! — Бранзе надоело выслушивать грубости противного карлика. — Ты его освободила, помощь больше не нужна.

— Сперва я хочу кое-что узнать. Как получилось, что ты застрял? — Эдда кивнула в сторону болота.

И зачем ей все на свете знать, удивилась Бранза. Какое дело младшей сестренке до этого старого стоптанного башмака?

— Не твое дело! — огрызнулся коротышка.

— А кто ты такой? — продолжала любопытствовать Эдда. — Злодей из сказки? Мы должны от тебя убегать?

— Э-э, нет, — самодовольно произнес карлик. — Я — Святой Коллаби, собственной персоной, и вы обязаны всегда помогать мне, иначе ваш священник отшлепает вас, как котят!

— Что он такое говорит? — рассердилась Бранза.

— Хорошо, если ты не злодей, кто тогда посадил тебя в болото и привязал за бороду?

— Тебе никогда не уразуметь, — пробормотал карлик, довольно глядя, как икринки у него на ладони превращаются в блестящие жемчужины, — ни сути волшбы, ни моей острой потребности в деньгах! — Он извлек из кармана грязный шнурок и перевязал им полотняный мешочек с добычей. — Ну все, мне пора домой, нужно сделать кое-какие покупки. Можете сидеть и таращить бельма сколько влезет.

— Ты не собираешься поблагодарить нас за то, что мы спасли тебе жизнь? — ледяным тоном осведомилась Бранза.

Человечек резко обернулся, Бранза вздрогнула, не зная, чего от него ожидать.

— Ах да, — он осклабился и шаркнул ногой, обдав сестер брызгами грязного ила, — тысяча благодарностей, что отчекрыжили предмет моей гордости! Простите великодушно, что не падаю на колени и не целую ваши грязные ноги, потаскухины дети!

Коротышка закинул за плечо свой мешочек, обогнул большой гладкий валун, топнул ногой и исчез, словно провалился сквозь землю.

Эдда звонко рассмеялась и бросилась вслед за карликом.

— Не надо! — Бранза побежала за ней, боясь, что сестра тоже исчезнет за камнем.

— Как будто растаял! — Изумленная Эдда ощупала мох, со всех сторон оглядела валун, потом подняла на сестру перепачканное грязью личико, на котором все еще светилось удивление. — Куда же он делся? Рассыпался и стал землей, что ли?

— Убрался к чудовищам, таким же, как он сам, — сухо сказала Бранза. — Туда, откуда он родом и где нам делать нечего.

Эдда поднялась с колен. У болота никого не было; о том, что произошло, свидетельствовали только примятая трава и развороченный ил, мокрые заляпанные грязью платья девочек да упрямо вздернутые плечи Бранзы, которая забрала корзинку с пирожками и решительно зашагала в обратный путь.

— Разве есть такие места? — Эдда весело скакала позади старшей сестры.

— Ну, он ведь откуда-то взялся и куда-то пропал, — проворчала та.

— И там живут одни карлики? — Теперь Эдда забежала вперед и пятилась, глядя на Бранзу. — Маленькие уродцы, которые ругаются плохими словами и лезут драться?

— Почем я знаю? Я что, была у них в гостях?

— Ну, мало ли. Вдруг да была, просто мне не говорила? — Эдда рассмеялась от этой чудесной мысли и затанцевала вокруг сестренки. — Скажи, тебе не хотелось бы отправиться вслед за этим человечком и посмотреть, где он живет?

— Ни за что! Лучше держаться подальше от этого страшилища.

— А мне бы хотелось! Как ты думаешь, Ма когда-нибудь бывала в тех краях? Видела карлика? — Кровь бурлила в жилах Эдды.

— Она ничего такого не рассказывала.

— Знаешь… — Эдда вприпрыжку скакала за своей рассудительной сестрой, — …мало ли сколько всего Ма видела на свете и не рассказывала нам. Она ведь ужасно старая.

Бранза обеспокоенно оглянулась.

— Пожалуй, надо спросить ее, — сказала Эдда.

— Нет, не надо.

— Почему это?

— Потому. Если Ма не встречала карлика… думаю, ей будет не очень приятно услышать про… такое.

— Да с чего ты взяла, глупая?

Бранза шла напролом через кусты; плетеная корзина поскрипывала, и в этом звуке словно воплощалось ее собственное раздражение.

— Ни с чего. Просто знаю, и все.

— Откуда ты знаешь?

— Откуда, откуда! Мне уже семь лет! Когда тебе исполнится семь, ты тоже кое-что будешь знать.

— Правда? — Эдда перестала прыгать и ровным шагом пошла бок о бок с сестрой, надеясь, что благочинный вид поможет ей быстрее постичь тайные знания.


На следующее утро Эдда в одиночку отправилась на болото. Девочка сняла платье, вошла в воду и начала ощупывать пальцами ног дно: где-то здесь остался жесткий клок бороды, что застрял в твердом дне. Наверное, думала Эдда, бороду карлика защемило, когда он с помощью волшебства попал сюда. Должна же быть какая-то дверца, какая-то заделанная трещина между этим местом и тем, откуда он пришел.

Эдда посмотрела в высокое беззаботное небо, по которому бежали перистые облака — словно раскаты смеха обрели видимую форму. Возможно ли, что по ту сторону дна лежит другая страна со своими облаками и болотами, или даже целый другой мир?

Девочка шарила и шарила ногами, пытаясь нащупать какую-нибудь ямку, впадину или вообще хоть что-нибудь необычное. В конце концов от холода ее начала бить дрожь, ступни окоченели и потеряли чувствительность. Ил жадно чавкал на дне, маленькие рыбки покусывали девочке пятки, угри обвивались вокруг ее ног, грязная вода плескалась у пояса — Эдда ничего не нашла. Ква! — сказала ей лягушка; чпок! — плеснула хвостом рыба, а пролетавший мимо журавль разгладил воздух крылом.

Потеряв терпение, девочка вылезла из воды. На берегу валялось несколько плоских камней, точно таких же, как тот, за которым исчез карлик. Эдда обошла вокруг каждого из них. «Простите, что не целую ваши грязные ноги, старухины дети», — несколько раз повторила она на случай, если именно эти слова помогли карлику провалиться сквозь землю. «Старухины дети! Старухины дети!» — Эдда ходила вокруг каждого камня и топала ногой.

В конце концов она устала топать и обвела взглядом привычный, давно наскучивший пейзаж. Она может стоять и слушать дыхание этого мира, улавливать его шорохи, покашливания и холодные мысли, снующие под поверхностью, однако проникнуть в другой мир ей не под силу. Остается лишь ждать и надеяться, что карлик снова заглянет сюда. Когда он соберется исчезнуть, Эдда успеет разглядеть, как у него это получается, и, может быть, последует за ним.

6

Быть Медведем — огромная честь. Только лучшие юноши города удостаиваются ее, самые сильные и красивые. Ты можешь стать Медведем, только если не женат, но, как правило, выбранные парни уже не новички в умении флиртовать с девушками.

Поэтому-то я и решил, что нынешней весной произошла ошибка. Какой из меня Медведь? Я целый год не поднимал глаз от горя после того, как прошлой зимой схоронил мать, а за ней и отца, который не смог пережить потерю. «Наслаждайся жизнью, — говаривал мой дядя. — Пой, танцуй, пей вино! Срывай поцелуи с девичьих губ! Получай удовольствия, иначе на что тебе дана молодость и сила?» В ответ я лишь качал головой. Когда он хотел отпраздновать мое восемнадцатилетие, надеть мне на голову венок и выпить за здоровье, я отказался, потому что не видел особых причин для праздника.

Не удивлюсь, если дядя надавил на кого-то из членов городского Совета, хотя мне он в этом упорно не признавался. С другой стороны, мою унылую физиономию видел весь город, и в Совете могли просто пожалеть меня, глядя, как усердно я работаю — помогаю стричь овец и сгонять их в стада на холме, подсобляю ткачам, купцам и торговкам на рынке. Слишком уж он мрачный, этот Давит Рамстронг. Надо его как-то растормошить, — наверное, переговаривались между собой члены Совета. Кто-то мог и усомниться: Не знаю, не знаю. Медведь должен олицетворять собой весну, быть большим, диким, грозным, полным буйной силы. Вы считаете… — А вы видели, какого роста молодой Рамстронг? — Да, но он такой неуклюжий! Вряд ли соображает, с какой стороны подступиться к женщине. Кажется, он все еще не оправился после смерти матери. — Тем более пусть набирается опыта в деле, на Празднике Медведя. У меня есть парочка знакомых девиц, которые могли бы его кое-чему научить. Гримаса, равнодушное пожимание плечами — все, вопрос решен, и вот он я, краснею одновременно от гордости и смущения.

Здесь же, в холодной комнате, вместе со мной одеваются Фуллер, Вольфхант и Стоу. Они шумят и куражатся, стараясь скрыть благоговейный страх перед жесткими медвежьими шкурами.

— Почему нельзя надеть костюм Медведя поверх собственной одежды? — поинтересовался Стоу. — У этих штанов ужасно толстые швы, от них все дико чешется.

— Бестолочь, — сказал отец Вольфханта. — Бегая в этих шкурах, ты сдохнешь от жары. Вдобавок девушкам приятно думать, что у тебя под шкурой ничего нет. И девицам, и их мамашам. Кому захочется увидеть торчащую из-под шкуры рубаху? Голое тело — самое главное. Мускулы и здоровый мужской пот! — Он принялся натирать лицо сына смесью масла и сажи с таким энтузиазмом, что Вольфхант-младший вскрикнул. — А ну, не скули! — расхохотался отец. — Как я могу гордиться сыном, если он тявкает, словно щенок?

— Фу-у, — наморщил нос Стоу. — Смердит-то как! — Он понюхал подмышку костюма. — Десять поколений вонючих отцов и дедов?

— Десять поколений Медведей! — взревел отец Вольфа. — Гордости и традиций! Сегодня счастливейший день в моей жизни! — Он смачно поцеловал сына в лоб, отчего на губах у него отпечаталась сажа.

— Давай намазывай мне руки, старый слюнтяй, — сконфузился Вольф. — И пожирней, чтобы я мог оставить как можно больше меток!

Дядя завязал мне сзади тесемки на верхней части костюма. Снять костюм без посторонней помощи я уже не смогу — разве что шапку с медвежьей головой. Я считался взрослым мужчиной, однако сам ощущал себя младенцем в детском нагруднике.

Дядя был единственным, кто хранил молчание. «Я думаю о Винсе», — сказал он сегодня утром, когда пришел ко мне с чашкой горячего молока. «Знаю», — ответил я. Я тоже вспоминал отца. Глубокая зима, Па — исхудавший и бледный, прикованный к постели. От этого зрелища наворачивались слезы, и — да, я плакал. «Я больше не увижу солнца, — сказал нам отец, когда закружили зимние вьюги. — Нет, Давит и Аран, вы ничем не сможете мне помочь. Я ухожу длинной дорогой, которая ведет под землю».

«Так поверни назад, глупец!» — мысленно вскричал я, но не осмелился произнести это вслух. Я был слишком убит горем, а теперь, конечно, жалею о том, что ни я, ни Аран не сказали отцу нужных слов. Нужно было не давать ему покоя, ругаться, стыдить, умолять. Тогда он остался бы с нами.

За окном гудел ветер.

— Похоже, снова пойдет снег, — сказал я.

Весна в этом году никак не решалась вступить в свои права. На деревьях уже набухли почки, а метели все кружили, и тепло не спешило приходить.

— Самое большое — чуть-чуть припорошит, — возразил дядя, — а тебе и вовсе не грозит замерзнуть.

— Ага, — поддакнул Стоу, — даже если снег будет валить стеной, тебе будет жарко и голышом — под кучей девок!

О боги. Как только Совет назвал имена избранных, я даже без медвежьей шкуры и сажи на лице ощутил на себе женские взоры. Мне было неловко. Я боялся поднять глаза и прочесть в их взглядах вопрос, безмолвную оценку, непристойную картину. До этой весны ни одна девушка не замечала, что я вырос. Я вел себя тише воды, ниже травы, и надо же случиться такому невезению. Под черной тенью тяжелых несчастий, которые мне выпали, взросление мое шло незаметно. Я стал мужчиной неожиданно для всех и даже сам чуть-чуть удивился этому. А теперь все на меня пялились, я чувствовал это везде и во всем. Стайки девчонок замолкали, когда я проходил мимо. «Выбирай любую!» — шипел мне на ухо Норс, долговязый нытик, которого никогда бы не сделали Медведем.

Выбирать? Уже одна мысль об этом повергала меня в замешательство. Разве Па выбирал Ма, а дядя — тетю Нику, будто спелые груши на дереве? Правда, обе женщины оставили мужей вдовцами, сломавшимися под этим ударом судьбы, так что, вероятно, подобный способ выбора жены и мне не принесет счастья.

— Готово, — объявил отец Вольфа.

Он потер глаз тыльной стороной ладони, отступил назад и окинул нас придирчивым взором. Стоу и Вольф уже надели медвежьи шапки, отец Фуллера натирал пятки сына сажей.

— Лучшие из лучших во всем городе!

— Верно, — довольно кивнул Стоу. Он с самого начала не сомневался, что его сочтут достойным. Этот сумеет выбрать себе жену, выстроить хихикающих девиц в шеренгу и показать пальцем на ту, которая ему подходит.

Дядя поглядел на меня, одного из четырех Медведей, и часто-часто заморгал, чтобы смахнуть с ресниц слезы гордости. Он похлопал меня по мохнатой руке, и в этом прикосновении я ощутил переполнявшие его чувства. Я улыбнулся, довольный тем, что он сегодня здесь и что тоже доволен.

— Ну и зубищи у тебя, — произнес дядя шутливо, уже совсем другим голосом, и снова потрепал мех на шкуре.

Мы вышли в зал. Старые Медведи приветствовали нас радостными возгласами. Кто-то пустил слезу, кто-то уже разливал по кружкам вино, чтобы не промерзли кости.

Хогбек Старший, который сидел в кресле, напоминавшем трон, благословил нас на своем мудреном языке. Потом с напутствием выступил долговязый священник, изможденный, одетый во все черное, точно лунная тень; в его манере, как обычно, сквозила укоризна. Последним слово взял мэр, единственный, чьи слова мы более или менее поняли: дескать, какие мы прекрасные юноши, как этот день запомнится нам на всю жизнь, и тому подобное. Мы смирно стояли и слушали, и старики за нашими спинами тоже тревожно притихли. Наконец с речами было покончено.

— Вперед, парни, — негромко сказал отец Стоу.

Фуллер восторженно гикнул, и тогда это началось; тогда все почувствовали, и у меня внутри все обожгло, будто от лакричного бренди: Праздник Медведя. Это наш день, он принадлежит не отцам, не братьям и не друзьям, а лишь нам четверым. Я перестал быть собой, превратился в одного из четырех Медведей. Я ног под собой не чуял!

Мы помчались вверх по ступеням башни, вырвались на парапет, к яркому солнцу, и побежали вдоль стены. Как только нас заметили, поднялся гвалт: мужчины приветственно кричали, женщины визжали, толпа задрала головы. Именно женский визг придал нам силы: острый как лезвие ножа звук достиг моих ушей и пронзил мозг, однако в желудке было тепло и покойно, словно жирное мясо и прозрачный эль подкрепили меня на весь этот трудный день.

Мы громко ревели, скребли когтями воздух и бегали взад-вперед вдоль зубчатой парапетной стены, перевешивались через край и угрожающе рычали. Все дети, и мальчики, и девочки, делают это понарошку, в игре, однако мы не играли; мы превратились в настоящих Медведей, стали живым воплощением детской мечты, и у нас была цель — напугать зиму, пробудить своим диким буйством весну.

Перевоплощение полностью захватило меня, я настолько перестал быть собой, что даже не помнил, как спустился с башни. Как бы то ни было, я очутился на улице, и теперь оставалось лишь следовать простым правилам. Всякую особь женского пола, которая попадалась мне на пути, будь то молоденькая девчонка или старуха, я хватал, смачно целовал, пачкая ее лицо сажей, отталкивал и с ревом несся дальше. Если девушка визжала от страха и убегала, я догонял ее, валил на землю и как следует перемазывал жирной смесью сажи и масла со своих ладоней и лица. Когда мне протягивали младенцев, перепуганных так же, как в свое время был перепуган я, сидя на руках у матери, я смягчал голос до сердитого рычания и аккуратно оставлял на маленьких щечках черные следы указательным и большим пальцем. Все это я делал, не произнося ни слова. Среди женщин были и такие, кто в нарушение правил забегал в дом. В этом случае я имел право ринуться следом, испачкать и разбросать все вещи, а также разбить один предмет — я предпочитал горшки, — если нарушительница не подставит для поцелуя щеку.

Кипучая сила весны переполняла меня. Я чувствовал возбуждение и страх невинных девушек, пылкий задор молодух, жаждущих продолжения рода и нарочно преграждающих мне путь. Мужчины подталкивали ко мне своих жен и дочерей, посмеиваясь особым смехом, в котором звучали нотки ревности. Теперь я понимал почему: им тоже хотелось скрыть лицо под медвежьей маской, а тело — под меховой шкурой, быть такими же высокими, свободными и дикими, олицетворять собой возрождение жизни. Раньше мне это и в голову не приходило…

В какой-то момент я пересекся со Стоу. На одной его щеке сажа уже стерлась, но из-за черного пятна вокруг глаза он все равно выглядел грозно. Мы немного побегали вместе, заражаясь энергией друг от друга, тем более что ловить шустрых девчонок вдвоем было сподручнее.

— А-ар-р-р-р-р-р-р!!! Ы-ы-ы-ы-ы-ы-грр!!!

Мы мчались через кварталы, в которых я никогда не бывал, целовали старух, прижимая их к дверям, с хохотом преследовали стайки девчонок, хватали их за развевающиеся юбки и за ноги в синих башмаках.

— У меня в штанах колом стоит! — пожаловался задыхающийся Стоу, когда мы свернули за угол возле дома Велбрука. — Представь, если шкуры свалятся!

Думаете, мне было интересно узнать об этом? Ничуть.

— Не свалятся, — сказал я. — Там все зашито и завязано с расчетом на целый день. Мы — пленники внутри этого наряда.

— Как же в нем жарко! Если б штаны свалились, по крайней мере кое-какие части тела проветрились бы. Слушай, а ты заметил, как горят глаза у молодух? Прямо готовы прыгнуть на нас с разбегу!

— Может быть, — сухо отозвался я. — Давай так: ты беги прямо, а я сверну в проулок и отрежу путь вон тем прачкам.

— Молодец, соображаешь! — обрадовался Стоу.

Он скрылся из виду, а я оказался в узком проулке: слева — стена имения Хогбеков, справа — ограда монастыря, за которой виднелись залитые солнцем лужайки.

Тело мое под шкурами было липким от пота, пот струился из-под медвежьей шапки. Сколько уже прошло времени? По традиции мы должны бегать, рычать, целоваться и перемазывать женщин сажей до тех пор, пока нас не остановят. Медведь, который выдохся раньше срока, станет посмешищем и вызовет всеобщее презрение. Мы должны успеть пометить медвежьим знаком всех женщин города и при этом действовать быстро, дабы остаться неузнанными, ведь сегодня мы — не люди, а медведи.

А затем произошло нечто непонятное: то ли проулок неожиданно вытянулся, то ли я невольно замедлил бег, но мне почему-то стало очень тяжело. С каждым моим шагом солнечная лужайка за монастырской оградой кренилась то в одну, то в другую сторону, каменные плиты под ногами вдруг стали мягкими, будто я попал в болотную трясину, ноги отказывались перепрыгивать по ступеням. Все начало расплываться: и горячий воздух узкого тенистого проулка, и вязкие размягченные ступеньки, и зеленый квадрат травы за оградой, и монахиня, склонившаяся над вышивкой, и… Я обнаружил, что с бешеной скоростью бегу по воздуху! Что делать? Останавливаться нельзя, иначе упаду и разобьюсь! Охваченный ужасом, я поджал под себя ноги и прыгнул — через что, не знаю; пожалуй, через здоровенный кусок пустоты. Я раскинул руки и полетел, точнее, поплыл в прозрачном воздухе. Сент-Олафредс подо мной уменьшился в размерах и наклонился, мне открылись пространства, о которых я раньше не знал. Я увидел, как расположены леса и холмы, как каждое поселение старается прижаться к блестящей ленточке воды; узрел прихотливую сеть дорог, похожих на серые веревки. Смотри, сказал я себе, во всем сущем есть некая система, определенный порядок, в который укладываются наши жизни и поступки. Общему порядку подчинено все до мелочей, и даже то, что сегодня, в этот необычный день, чресла Стоу горят похотью, а мои — нет, что я не ощущаю ничего подобного. Эта система больше, чем я и мое мужское достоинство, гораздо больше; в ней все повторяется, все идет по кругу. Рождение и смерть, рождение и смерть. Жизни — множество жизней — пересекаются и накладываются, влияя одна на другую. Все события, обыденные или запоминающиеся, горестные и счастливые — это лишь мелкая людская возня в гуще всего великого и непознанного, которое существует вне нашего…

Прохладный воздух, теребивший мои шкуры, постепенно стал ледяным, в лицо дохнуло снегом. Я парил почти под облаками, но, замерзнув, опустился ниже и вновь увидел под собой город на холме. Я четко разглядел, что на улицах нет ни души, а двери заперты, как будто все жители попрятались по домам, испугавшись голодного злого медведя, который забрел к людям после зимней спячки. Это тоже подчинялось всеобщей системе, хотя каким образом, объяснить я не мог. Страха или тревоги я не испытывал, хотя, если подумать, причин к тому было более чем достаточно. Однако я не думал. Сегодня я — Медведь, и этим все сказано.

Я увидел, что в городе стоит иное время года: зелень исчезла, все белым-бело от снега, чернеют лишь голые мокрые деревья. Изменилось даже время суток: день быстро клонился к вечеру, уже синели сумерки. Я опустился ниже, но меня мгновенно начал пробирать холод. Поднимайся, поднимайся туда, где теплее, подсказывал мне замерзающий разум. Увы, было поздно: я падал, путаясь в жестких негнущихся ветвях. Перед глазами все завертелось, дыхание перехватило… Шлеп! Я плюхнулся в мягкий сугроб, от набившегося в рот снега заныли зубы.


Отплевываясь, я сел. Вздохнул, попробовал пошевелить руками и ногами. Все в порядке, даже медвежья шапка не сбилась. Надо снять шкуры, лениво подумал я, и вывернуть их мехом внутрь, чтобы согреться. Когда же я встал — не знаю, как бы у меня получилось избавиться от костюма, накрепко стянутого сзади завязками, — то разглядел за деревьями золотисто-красный огонек и сразу двинулся туда. Мои босые ноги превратились в мерзлые одеревенелые колоды. Холод становился опасным: больно кусал за горло и запускал ледяные пальцы под шкуры, быстро вытягивая из меня остатки тепла.

Свет исходил из славного маленького домика, засыпанного снегом. Окошки были плотно закрыты ставнями, сквозь которые пробивались лишь узкие лучики. Я не стал заглядывать в окно и направился прямиком к крепкой двери с округлым верхом, собираясь попросить хозяев дать мне приют и спасти от неминуемой смерти на морозе.

Я удивленно оглядел свои руки, мохнатые, когтистые, распухшие и негнущиеся. Постучать удалось только кулаком, поскольку пот на ладонях приморозил к ним сажу. Тук-тук-тук.

Дверь открылась. Сперва я никого не увидел, потом опустил глаза. Передо мной стояла темноволосая девочка, росточком чуть выше моего колена. Она испуганно взвизгнула и убежала. Я просунул голову внутрь, она завизжала еще пуще — ох ты, я не догадался снять шапку с медвежьей пастью!

— Он нас сожрет! — крикнула маленькая смуглянка.

Оказалось, что в домике живет мать с двумя дочерьми.

Обе девочки испуганно жались к ней; она легонько отстранила сперва одну, потому другую.

— Успокойтесь, глупышки, — сказала мать и улыбнулась мне немного озадаченно. — Это всего лишь медведь. С чего ему есть вас?

— В сказках медведь ест людей, — возразила вторая девчушка, чуть повыше сестры и светлокудрая. — Помнишь, он сожрал злого охотника?

— Я не причиню вам зла, — сказал я, однако вместо слов с моих уст сорвался рык. Что такое? В голове у меня звучали слова, и на губах тоже, так куда они подевались? Испуганный, я попытался снова: — Я просто замерз до полусмерти и хочу обогреться.

Девочки опять шмыгнули за спину матери, однако та шагнула вперед и приблизилась вплотную ко мне. Я возвышался над ней, будто гора, но она смотрела мне в глаза, отважно и спокойно. Как порадовал меня этот взор после всех сегодняшних девичьих взглядов, в которых читалось лукавство, страх или восторженное возбуждение, порождаемое Праздником Медведя.

— Ты — Небесный Медведь? — спросила женщина.

Что? Наверное, она говорит на другом языке. Сегодня все не так. Я опустился на четвереньки, чтобы примерно сравняться с ней по высоте. Мех на моем костюме стал гораздо толще, медвежья шапка растянулась и закрыла лицо, как маска.

— Что со мной происходит? — в замешательстве воскликнул я, пытаясь рассмотреть себя, но глаза тоже изменились, и мозг переводил то, что они видели.

Женщина легко коснулась моей макушки. От матери девочек и от всего дома исходил запах тепла, домашнего уюта, женской заботы. Очаг и еда, скатерти и чистота. В моем доме — точнее, дом принадлежал отцу, просто в нем остались лишь я да Аран, — как бы я ни мыл, ни скреб, пахло только горем. Я не знал, что нужно сделать, чтобы снова вдохнуть в него жизнь.

— Входи в дом, Медведь, — пригласила женщина. — Садись у огня. Будь осторожен, не опали свою прекрасную шкуру.

Я приблизился к очагу и неуклюже скрючился на полу. Две пары детских глаз со страхом следили за мной. Мать улыбнулась дочкам, потом мне.

— А что ваш муж, — спросил я, — отправился на охоту?

— Конечно, — ответила она. — Здесь гораздо лучше, чем на морозе.

— Наверное, он хочет есть, — сказала белокурая девочка. — Его разбудил голод. Тебе положено спать, Медведь!

— Он выбирает, кто из нас будет повкуснее, — зашептала ее смуглая сестренка, как мне показалось, с тайным удовольствием.

— Принеси ему меньшую из птиц, Эдда, — велела мать.

Девочка подошла к корзине и откинула закрывающий ее кусок ткани. В корзине оказалась пара белоснежных голубок. Смуглянка взяла одну птицу и посадила ее на пол передо мной. Девочка была невероятно напугана, но одновременно трепетала от восторга. Совсем крошка… Я вдруг вспомнил свои детские годы и бабушку, которая со смехом гонялась за мной, приговаривая: «A-а, съем тебя, съем!», рычала, будто медведица, и легонько прикусывала мое ухо.

Птица, однако, отвлекла меня. Я не был голоден, и все же вид бархатистой белой грудки раздразнил аппетит. Разве можно оставить ее нетронутой, когда под ней столько вкусного? Я разорвал птицу надвое; на зубах захрустели перья и раздавленные кости. Я мигом расправился с обеими половинами и облизал всю кровь с пальцев. Вкусно!

Потом я сел и сыто вздохнул. Тепло очага глубоко прогревало меховую шкуру на спине. Темноволосая девчушка, Эдда, снова подошла ко мне, зачарованно подняла мою руку, затем осторожно опустила.

— Такая тяжелая, — выдохнула она, снова подняла ее, на этот раз выше, положила себе на голову, повернулась лицом к матери и засмеялась.

Ее светлокудрая сестра приблизилась ко мне, залезла под вторую руку, и так они стояли вдвоем, будто столбики ворот или подлокотники трона, радостно смеялись, глядя на мать, а та улыбалась им в ответ.

— Медведь и две гусыни, — пошутила она.

Прежде не бывало, чтобы матери и их дочки относились ко мне с доверием. Все, кого я знал, считали детей источником сплошных хлопот и беспокойства, а уж девочек особенно, ведь они так часто плачут и капризничают.

Эти, однако, не плакали и не кричали, потому что их ничто не беспокоило, и меня они тоже уже не боялись. Темненькая («Осторожно, Эдда, не поранься», — предупредила ее мать) вылезла из-под моей руки и забралась ко мне на колено. В следующий миг обе малютки сидели на моих коленях, словно на лошадках-пони. Одуванчиковый пух кудрей первой и темная дымка волос второй щекотали подбородок. Маленькая смуглянка повернулась и сдула с моего лица перышко, а потом растянула мне губы и внимательно изучила зубы.

— Мамочка, он ужасно промок и замерз, — объявила она.

— Так принесите гребень, — сказала хозяйка дома, поднимаясь со стула, — и вычешите его мех.

Девочки послушались. Договорившись между собой, у кого хватит смелости заняться моим животом, а кому достанется лицо и спина, они принялись за дело, внимательно и аккуратно. Мать время от времени одергивала дочек, если те чересчур расходились.

— Эй, осторожнее! — повторяла она.

Сам я был слишком увлечен и не обращал внимания, насколько деликатно дети обращаются с моей шкурой. Мысль о том, что я — человек в облике зверя, над которым колдуют детские ручки, полностью захватила меня, вызвала зуд во всем теле. Расчесывая мех, девочки изменяли мою сущность, превращали меня в медведя: я начал ощущать, а затем и увидел, что вместо рук у меня лапы, вместо ногтей — когти.

— У него отлично получается слизывать кровь языком, — деловито заметила мисс Эдда.

— Гляди, вот здесь грязь более старая, — сказала светленькая девочка, чьего имени я пока не знал, — а тут шерсть слиплась! Пошевеливайся, сестра!

Она произнесла эти слова таким повелительным тоном, что я расхохотался. Девочки недоуменно посмотрели на меня, я попытался объяснить причину смеха. Услыхав мое тоненькое повизгивание, сестры заулыбались.

— Похоже, ему нравится, — сказала беленькая и, дожидаясь, пока наступит ее черед взять в руки гребень, обняла меня за шею и зарылась лицом в мех. — Такая гора, — вполголоса восклицала она, — такая огромная гора! Просто великан. И весь, весь живой!

Что говорить, это был чудесный и необычный вечер, ни с чем не сравнимый, ведь прежде никто и никогда не сотворял из меня дикого зверя при помощи обычного гребня. Я чувствовал себя точно во сне, одновременно ощущая невероятность и реальность происходящего, хотя если это был сон, то он длился гораздо дольше обычного и постепенно становился все более похожим на явь.

Когда сестры закончили приводить мою шерсть в порядок и отправились спать — в прелестную кроватку, устроенную в стенной нише, за занавеской из плотной зеленой материи, — их мать подошла ко мне, погладила по голове и сказала:

— Можешь остаться у нас, Медведь, и переночевать в тепле, возле очага.

Не успела она отойти от меня, как я провалился в сон, будто в мягкую пуховую перину. Я проспал всю ночь крепко и беспробудно, и ничто меня не тревожило.

Еще до рассвета я проснулся и обнаружил, что мать девочек уже хлопочет по хозяйству. Сперва она подкинула дров в огонь, потом взялась месить тесто для хлебов. На ее лице не было недовольного или отрешенного выражения, свойственного почти всем женщинам; нет, оно светилось безмятежностью. Точно таким же было лицо моей матери до того, как она заболела и слегла. Обычные заботы не омрачали чело этой женщины, как часто случается с другими, поэтому она созрела и приобрела свою собственную совершенную форму, как зреет прекрасное яблоко, не прижатое веткой, или великолепная морковь, вокруг которой в земле нет ни одного камушка, который мог бы ее искривить.

— Спи, спи, Медведь, — негромко сказала мать. Ее голос переплетался с потрескиванием дров в очаге, с песней ветра, шумевшего в верхушках деревьев. — Скоро поспеет хлеб, а еще у меня осталось немного меда для тебя.

В моем большом брюхе заурчало, заныло, из медвежьей глотки, пасти и носа вырвалось что-то вроде глухого стона. Я вытянулся на нагретой за ночь циновке, и мои глаза опять закрылись. Последнее, что я видел — силуэт хозяйки дома на фоне подрагивающего света лампы.

Когда как следует рассвело, стало понятно, что день будет солнечным. Я направился к двери и попытался открыть ее. Мои черные лапы теребили крючок, но я не мог сообразить, каким образом расположить их, чтобы поднять его.

— Что ты там задумал, Медведь? — окликнула меня маленькая смуглянка Эдда, повторяя материнскую манеру речи.

Откинув занавеску, скрывавшую постель, она подбежала ко мне, убрала мои лапы с крючка и отперла дверь, прежде чем я успел заметить, как она это сделала. Я собрался поблагодарить девочку, однако из распахнутой двери дохнуло зимним днем, а искрящийся на солнце снег взбодрил меня не хуже солдатского оркестра. Я выбежал на улицу, втянул ноздрями холодный воздух, принялся бегать кругами и кататься в наметенных сугробах. К тому времени, когда я решил предложить девочке присоединиться к моим забавам, оказалось, что я уже не возле дома, а где-то в другой части леса.

Я находился в глубине роскошного зимнего чертога с его колоннами — деревьями, затейливо украшенными кружевом инея, ледяными канделябрами сосулек и маленькими музыкантами — первыми весенними пташками, которые перепархивали с ветки на ветку над моей головой и во все горло распевали звонкие песенки, греясь на солнышке.

Целый день я провел в медвежьих делах, простых и приятных. Выяснилось, что нежные полоски коры некоторых деревьев имеют превосходный вкус, а другие деревья замечательно подходят для того, чтобы тереться о них спиной, когда та зачешется. Я ни о чем не думал, только смотрел по сторонам, принюхивался чутким носом к разным запахам, привыкал по-новому слышать и двигаться в лесу. Я испытывал наслаждение, но не сознавал этого, поскольку все происходило стихийно, инстинктивно.

С приближением темноты я вновь начал ощущать себя по-старому и вспомнил, как резко убежал от приветливой хозяйки дома, маленькой Эдды и ее сестры. Я сообразил, что для ночевки мне нужна какая-нибудь берлога, и что, забавляясь целый день, я не потрудился ее отыскать.

Пристыженный, я нашел обратную дорогу, робко постучал в дверь, и когда темноволосая Эдда бросилась мне навстречу и обняла, я вел себя очень тихо и смирно, а потом, когда она впустила меня внутрь, я униженно распластался на полу перед матерью девочек, чувствуя себя слишком огромным для этого пряничного домика. Не имея возможности говорить, я всем своим видом выражал раскаяние и покорность.

Мать, конечно же, расхохоталась.

— Вставай, увалень мохнатый! Слезь с моих ног, — сказала она.

Обе ее дочки тут же забрались мне на спину и принялись кататься с нее, будто с горки. Я совсем не ощущал их веса, они были не тяжелей дождевых капель. Мы провели вечер, наполненный смехом, добротой и кротостью. Девочки лазили по мне, вычесывали мех, играли со мной, как с игрушкой. Их мать тоже держалась совершенно свободно и даже позволила себе прислониться ко мне, точно к спинке большого мехового кресла. Она разглядывала и гладила меня, удивлялась длине когтей, строению морды, мягкости ушей при том, что на вид я огромен и страшен.

И я, которого нежная женская рука не касалась с раннего детства, когда за мной ухаживала матушка, которого после смерти отца не обнимал никто, кроме убитых горем дяди с тетей, я был очарован. Оказалось, что медведем быть намного приятнее, нежели человеком, пусть даже я лишился дара речи. В шкуре зверя мои ощущения стали острее и богаче. Например, запахи трех обитательниц дома явственно различались, хотя, несомненно, их объединяла одна семья: запах темноволосой девочки был пряным и терпким, ее белокурой сестренки — сладковатым, медовым, но лучше всех пахла мать; я никак не мог вспомнить названия похожего цветка или сласти. Эти ароматы смешивались и витали в воздухе, и я втягивал их носом, замечая малейшие изменения в настроении и интересах всех трех.

А эти прикосновения! Я впитывал их мягкость и тепло, словно потягивал из кружки эль или горячее вино. Я так давно не испытывал столь невинного и ничем не замутненного удовольствия. Не знаю, что сказал бы муж этой женщины, вернись он с охоты и застань свою жену и детей в объятиях огромного медведя, но в любом случае он повел бы себя иначе, увидев на месте зверя незнакомого мужчину. Признаться, я был бы счастлив, даже если бы он пронзил меня копьем или застрелил из лука. Мое блаженство стоило этой цены.


Кто на моем месте не захотел бы остаться в этом месте, наслаждаясь медвежьим счастьем днем и человеческим — по вечерам, обретя семью, которая с радостью встречает тебя, когда бы ты ни появился? Я оставался там до самой весны. Мне даже в голову не приходило покинуть эти края, поэтому я не искал обратных путей, да и сами они мне не открывались.

Ни до, ни после того не встречал я столь прелестных детей — счастливых, довольных, не ведавших принуждения или грубости. Девочки росли свободными, как деревца в лесу, однако их свобода не имела ничего общего с одичалостью. Светлокудрая Бранза была самой доброй, кроткой и послушной дочерью, о которой только могут мечтать родители. В младшей, темноволосой Эдде, хватало задора и огня на двоих, и все же, когда она уставала от своих буйных забав, то ластилась, как котенок, к матери и сестре, развлекала и забавляла обеих. Девчушка с одинаковой охотой и требовала к себе внимания, и выказывала его.

Что же касается их матери… Мало-помалу эта женщина словно бы околдовала меня. Поначалу я отказывался признавать это, все время ожидая появления — вживую или хотя бы в разговорах — отца и мужа. Должно быть, он франкиец, смуглый и темноволосый, и Эдда пошла в него, тогда как Бранза унаследовала белую кожу и светлые волосы матери. Наверное, страх перед ним заставлял меня избегать людей; из толпы в любой момент мог выйти он, тот человек, с которым мне никогда не сравняться, который имел полное право отобрать у меня своих женщин.

Тем не менее он все не шел, дети и мать ни разу не упомянули о нем в разговорах. Мне не довелось встретить его; не видал я и других людей, хотя замечал несомненные признаки их существования; дорогу, к которой старался не приближаться, стук кузницы, услышанный как-то раз во время обхода границ моих владений. Я не нуждался в людях, дни мои до краев были полны счастьем.

Вместе с призрачной надеждой, что поселилась в моем сердце, появилось — я позволил себе — еще одно чувство: восхищение матерью девочек. Это чувство развивалось и зрело, как набухающие почки на деревьях. Она была красивой, сильной и гибкой; ни минуты не сидела на месте, переходя от одной работы к другой. Дела никогда не заканчивались: она то возилась с детьми — брала на руки, разговаривала, утешала, — то отправлялась в город, чтобы продать на рынке шитье и плетеные циновки, а потом возвращалась обратно с едой и всем необходимым.

Моя любовь росла под слоем смутных медвежьих инстинктов. В моменты просветления я страстно желал сесть рядом с ней и спросить: Где, как ты жила раньше? Как тебя зовут? И самое главное: Ты не прогонишь меня? Позволишь всегда быть твоим Медведем? Твоим другом? Я был согласен на такую жизнь, был согласен коротать дни, шатаясь по лесу в зверином облике, лишь бы вечером вернуться в дом и глядеть на эту женщину, следить за ее движениями, уверенными и плавными на фоне веселой суеты дочек, ощущать ее запах, слушать, как она поет колыбельные, рассказывает истории и сказки, тихонько шепчет разные нежности мне в ухо, когда дети уложены и она сама собирается отойти ко сну.


Как-то весенним днем, пестрым от солнечных пятен, Бранза и Эдда, заигравшись, уснули в теньке друг подле друга. Я обнаружил их лежащими в траве, словно две цветные тряпочки, после того как закончил свой ежедневный обход границ, справился с обязанностями, приятными делами и вновь был готов развлекаться и получать удовольствие.

Я глядел на сестер и пытался вспомнить детей, точней, девочек в моем краю — более плотно укрытых одеждами, более боязливых, и все из-за того, что их подстерегало гораздо больше опасностей. Воспоминания, однако, были расплывчатыми, четко представить свой мир мне не удавалось.

Зато слух у меня был отличный, и я хорошо слышал шлепанье мокрого белья, доносившееся со стороны ручья. Какая-то женщина занималась стиркой и пела, пела песню, которую я слышал там, у себя на родине. Мелодия заставила меня встать, повлекла к себе, побуждая отгадать загадку. Я был медведем — и потому не мог разобрать слов песни, они сливались воедино и все равно завораживали. Я вдруг понял: как только я узнаю песню, все вернется назад: и память, и моя прежняя жизнь.

Она стояла на берегу, и быстрые воды ручья были как зеркала, молившие разбить их, а дорогие шелка и белье, смятые, испачканные королями и королевами, просили отмыть и выполоскать их. Не помня себя, я прыгнул в воду и начал плескаться. Я взбивал белую пену, топил ее на дне ручья, выстланном круглыми камнями, выпрыгивал в куче брызг и мотал мохнатой головой, стряхивая тяжелую воду.

Она — мать девочек — перестала петь и засмеялась, глядя на меня.

— Давай, Медведь, давай, покажи воде, кто здесь хозяин! — кричала она.

Именно это я и делал, огромный меховой мешок, — молотил лапами по поверхности, уходил под воду с головой и резко выныривал. Когда я увидал, что забрызгал женщину с головы до ног, то тихонько подошел к ней, стараясь не отфыркиваться, и ткнулся носом под локоть в надежде, что она поймет и примет мои извинения. Потом я отправился на берег, нашел теплый, нагретый солнцем участок и улегся на траву, чтобы подремать под звуки песни и хлопков белья, а проснувшись, первым делом увидеть ее — мою женщину.

Я почти высох; она закончила стирку, разложила белье и одежду на траве, кое-что развесила на соседних кустах и собралась домой. Я не хотел, чтобы она уходила, поэтому поднялся и сообщил ей об этом. Она уперла руки в бока и рассмеялась:

— Поздновато же ты проснулся! Вся тяжелая работа уже сделана.

Я подошел к ней, опустился на четвереньки и прижался лбом к ее груди, совсем легонько, чтобы она не потеряла равновесие. Для меня она была пушинкой, дуновением прекрасного ветерка. Ее лицо было нежным, как шелк. Я мог бы переломить эту женщину одним ударом лапы.

Она погрузила пальцы в мой мех и стала чесать меня за ушами — знала, что мне это нравится, они все знали. Засмеялась, когда я попросил ее не останавливаться, и еще долго продолжала ласкать меня, а когда убрала руки, я сел с таким довольным видом, что она опять расхохоталась. Мы с ней были вровень по росту. Она встала, и при виде этого точеного белого личика я не удержался, поднял лапу (которая была больше не только ее лица, но и всей головы) и коснулся гладкой щеки ладонью — нет, не ладонью, а жесткой кожистой подушкой на лапе, грубой, как свежеструганная доска, сквозь которую я не ощущал ровным счетом ничего, даже ее тепла.

Я пытался — так же, как в общении с девочками, — вытащить на свет свою человеческую сущность, пытался заглянуть в душу любимой женщины, отличавшейся от всех прочих людей на свете. Вот и сейчас она внимательно смотрела мне в глаза. Я надеялся, что под шкурой огромного неуклюжего медведя она разглядит ускользающую личность мужчины, полного смятения.

Она прикоснулась прохладными легкими пальцами к моей морде и начала медленно гладить нагретую солнцем кожу, как если бы собралась вылепить медведя из глины и запоминала точную форму головы, чтобы потом воспроизвести. Ее дыхание сладким облаком обволакивало меня, и я, будучи вшестеро тяжелей ее, едва не лишился сознания, вдохнув этот волшебный аромат.

Я закрыл глаза. Она чужая жена. Или была женой, — думал я. — Тоскует ли она о муже? Умер ли он или отправился искать счастья? Я давно убрал лапу с ее лица; она стояла между моими задними ногами, я не касался и даже не смотрел на нее — на этот тонкий стан, влажную, прикрытую материей невесомость, — а просто чувствовал, как ее пальцы порхают по моим странным чертам, ощупывают морду дикого зверя. Пробуди во мне человека, — молил я в глубине медвежьего сознания. — Дотянись до него, позволь поговорить с тобой.

Она все чесала меня под подбородком.

— Какой же ты большой, — шептала она. — Мне даже голову твою не поднять!

Я лизнул ее в лоб. Во рту стало солоно, и простое звериное чутье подсказало мне, что эта женщина будет вкусной. Она рассмеялась и сделала шаг назад, коснувшись лба. У нее были прелестные руки с узкими проворными пальчиками, а лицо… Как сумел кто-то создать подобное совершенство, уловить все складочки и изгибы, вложить в изящный рот сладкое дыхание, сотворить эти ресницы, бархатистые, как усики бабочки?

— Идем, — махнула она рукой и пошла вверх по склону. — Ты умеешь колоть дрова? Заодно поможешь.

Умею, умею! — мысленно кричал я. Я помнил свои ощущения, помнил, как делать замах, как опускать топор, помнил ритм ударов, стук сердца и капли пота… Однако в медвежьей шкуре я был ей бесполезен… Кто я? Случайно прибившийся дикий зверь, от которого она вольна уйти к людям, таким же, как она. С тяжелым сердцем я последовал за ней — просто потому, что обязан был следовать.


А ее дочерям пришлось следовать за мной. Когда вечер остудил жаркий пыл дневных игр, девочки поужинали, отдохнули и вновь были готовы к забавам, мать сказала:

— Кыш, баловницы! Ступайте играть с Медведем, а я пока тут приберусь.

И мы побежали в лес. Бежали, бежали, пока не оказались довольно далеко от дома; я знал, что в обратный путь сестренки поедут, сидя на моей спине. Я обогнал их. Дальше им было нельзя, хотя границы моих владений находились гораздо дальше.

— Возвращайся, добрый Медведь! — воскликнула Эдда. Мне с трудом верилось, что я, неповоротливая громадина, передвигаюсь по лесу быстрее, чем эти проворные быстроногие девчушки. — Ты нацепляешь на шкуру колючек и репьев, и нам придется вычесывать тебя до самой ночи, безобразник!

Как приятно, когда тебя бранит такая кроха! Я обернулся и увидел Эдду, то есть не ее саму, а шевелящиеся ветки в том месте, где она пробиралась сквозь кустарник. Бранза немного задержалась на склоне холма. Еще чуть-чуть, и поверну назад, подумал я, позволю им поймать меня и отвезу домой, где мать обрадуется всем троим.

Я миновал открытый участок леса, и тут мягкая трава под ногами вдруг провалилась, и я полетел кувырком. Голову и все тело пронзила острая боль. Передо мной замелькали картины — так быстро, что разглядеть их по отдельности я не мог, и все они слились в цветную кутерьму: деревья и кустарники, подернутые дымкой близкой весенней зелени; взметнувшиеся вверх кварталы и улицы города; малюсенький Фуллер в медвежьем костюме, который гонится за смеющимися визжащими девушками, и, наконец, монахиня Ордена Угря на залитой солнцем монастырской лужайке. Пролетая над ней, я заметил, что она вышивает на белой льняной салфетке белую головку одуванчика. Каменная ступенька в проулке возле монастыря подбросила меня вверх, и в следующий миг я уже вылетел из-за угла, а Стоу носился вдоль плит, на которых прачки отбивают белье, и орал:

— Куда они подевались, хитрые бестии?!

Я обернулся, чтобы предостеречь Эдду и Бранзу, но вдруг понял, что Стоу имеет в виду городских девушек.

— Я никого не видел, — сказал я и вспомнил, вспомнил синие с белым башмаки, пышную юбку и знакомую фигуру. Это же дочь прачки Бин, которая с восторженным визгом убегала последней. Когда это было?.. Мгновения, месяцы назад?

— Сюда! — крикнул Стоу, и я помчался за ним.

Тело мое, странно похудевшее, болталось под костюмом, жесткая медвежья шкура больно терлась о голую кожу.

— Быстрее, Рамстронг! — бросил мне Стоу через плечо и, свернув за угол, коршуном набросился на молоденьких прачек, сбившихся в кучку. Девичьи лица светились предвкушением удовольствия и радостью от того, что сегодня праздник, им позволено флиртовать и кокетничать, и что они сильны своей стайкой.

Их было так много, что они сбили нас с ног. Стоу ревел от возбуждения, я — от страха, что эти дебелые пышнотелые девицы кинутся меня целовать. В голове царила полная неразбериха. Дочь прачки Бин принялась тереться щекой о мою щеку, чтобы посильней вымазаться сажей. Другая девица схватила мою черную ладонь и засунула ее себе в корсет, прямо на потную жаркую грудь с четкой выпуклостью соска. Меня будто обожгло: до этой части женского тела я дотронулся впервые с тех самых пор, когда был совсем мал и тянулся к ней только за молоком. Кто эта бесстыдница? Как узнать ее, чтобы позже обходить стороной? Разгоряченные девушки сжимали нас в объятиях, тискали и целовали, а потом вдруг рассыпались с криками:

— Булочники! Булочники идут! Сейчас вам достанется!

Я перекатился на бок и вскочил. В конце улицы замелькали четыре красных физиономии под белыми колпаками.

— Уноси ноги, Рамстронг! — Стоу схватил меня за меховой рукав и подтолкнул вперед.

Я бежал быстро, не чувствуя усталости. За несколько месяцев жизни в лесу я отдохнул, окреп на хорошей пище — молоко, мед, сочная трава, голубиное мясо, древесная кора и ягоды — и набрал силу, нося на себе вес взрослого медведя. Я бежал, заставляя Стоу и булочников выписывать замысловатые кренделя: промчался вдоль стены до конца улицы, потом забежал на мельницы и начал кружить между жерновами, то ныряя, то выскакивая с другой стороны, на бегу чмокая мельничих и пачкая щеки их младенцев. Я пытался оторваться от Стоу, но он не отставал и в какой-то момент, когда рядом не было девушек, успел — черт его подери! — сообщить мне на ухо:

— Представляешь, я кончил целым фонтаном!

Я притворился, что сосредоточенно просчитываю самый короткий путь от Спрингвотер-Кросс.

— В толпе тех прачек, — продолжал откровенничать Стоу. — Ей-богу, все штаны облил. Хорошо еще, что они сшиты из толстой шкуры и снаружи мокрого пятна не видать.

— Бежим в квартал кровельщиков! — сказал я. — Там улицы узкие, путаные, мы обхитрим булочников и уйдем от погони.

— Молодчина! — выдохнул Стоу.

Я понесся прочь от него, от его мокрых штанов, петляя по закоулкам. Понимая, что ему за мной не успеть, он жалобно крикнул мне в спину:

— Рамстронг, не бросай меня! Не оставляй меня им!

Когда я оглянулся в следующий раз, его уже поймали.

Белые фигуры булочников подмяли Стоу, над ним вихрилось облако мучной пыли. Он отвлек на себя внимание преследователей, и я мог двигаться дальше.

Сегодняшний Праздник Медведя определил все: мою скорость, выносливость, хитроумные маневры, с помощью которых я уходил от погони. Я бегал почти до захода солнца, и половина города махнула на меня рукой, потому что людям хотелось поскорей перейти к угощению, выпивке и танцам. Когда я, наконец, сдался булочникам — мне самому пришлось выйти к ним; они меня так и не догнали! — то услышал ровно столько же ругательств, сколько и похвал. Собратья-Медведи не верили, что я все еще стою на ногах, по-прежнему в меховом костюме. Я вырос в их глазах, они не понимали, каким образом мне удалось продержаться. Думаю, они даже стали меня побаиваться.

Для меня важнее оказалось другое. Когда я устало брел вверх по начищенной мостовой Холма — там, где начинаются лавки торговцев сукном, хотя в тот день они все уже закрылись, — то у дверей одного из домов на опустевшей улице неожиданно увидел девушку со спокойным серьезным лицом. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, и я заметил ее, только оказавшись на расстоянии вытянутой руки. Она посмотрела мне в глаза, которых не скрывала медвежья шапка, и прочла в них мое истинное состояние — усталость и страх. В свою очередь, заглянув в ее глаза, я понял, что она одинока.

— По-моему, ты хочешь пить, — сказала она, без тени улыбки или кокетства, как будто мимо нее каждый день ходили Медведи, которым требовалась забота. — Входи, я налью тебе воды.

Так я познакомился с Тоддой Тредгулд, своей будущей женой и матерью троих моих детей. Однако все это было еще впереди, а в тот раз я едва рассмотрел эту девушку. Я вошел в дом и угрюмо сел на полутемной кухне, испытывая страшный зуд, обливаясь потом. Залпом осушил две кружки воды, медленными глотками принялся за третью. Мне стало ясно, что я вернулся в свой мир, туда, где я человек и круглый сирота. Тодда не приставала с расспросами, просто сидела и смотрела. «Мне показалось, ты был на грани, — позже призналась она. — Думаю, я встретила тебя в нужную минуту и вовремя успела отвести от края».


Эдда и Бранза, весело играющие на лесной опушке, их мать, хлопочущая по хозяйству, таяли перед моим мысленным взором; картина неумолимо распадалась на мелкие кусочки. Конечно же, меня там не было и не могло быть; это время и место запечатлелись в моей памяти по причине непостижимого спазма разума. Разумеется, Тодда была права, и со мной случилось что-то вроде помешательства, из-за которого я чуть не выпал из обычной жизни.

И все же вместе с потрясением от возврата в родной мир — туда, где были вымазанные сажей ладони, зуд от жестких шкур, грудь прачкиной дочери, погоня и всеобщая сумятица, — я испытал острое сожаление. Я предпочел бы остаться безумцем, свободным диким медведем, нежели вновь быть человеком и принимать сегодняшние почести. Я не понимал, почему меня изгнали из того волшебного края, и всей душой мечтал перенестись обратно, навсегда покинуть этот город с его сплетнями и праздничным элем, навеки избавиться от путаницы и стыда.


Честно скажу, я пытался. Прежде чем вконец отчаяться, позволить себе обратить внимание на Тодду, начать ухаживания и сыграть свадьбу жарким летом в год моего девятнадцатилетия, я много раз отправлялся в проулок рядом с монастырем и кружил, кружил там, объятый надеждами. Я ходил по нему шагом, бегал, пробовал привести себя в состояние лихорадочной паники, которое испытывал в тот раз, старался на бегу точно определить то место, где все произошло, где мои ноги оторвались от земли, и я взлетел.

Взлетел! — горько усмехнулся я, стоя на улице Прачек, сгорбив спину под грузом своих дум и разочарования. Давит Рамстронг, ты безумен, как Инге Минсолл, что сидит под Квадратным ясенем и разговаривает с птицами, которые летают вокруг ее головы и которых не видит никто кроме нее самой. Взлетел! Расскажи это Стоу или Фуллеру — вот увидишь, они покрутят пальцем у виска. Даже родной дядя испугается, решив, что ты тронулся рассудком.

Я исходил солнечную улочку вдоль и поперек. Здесь наверняка что-то есть, должно быть! Иначе с чего бы мне чувствовать себя канатом, который две ватаги тянут в противоположные стороны? Я замечал все до мелочей: вот в цветах живой изгороди жужжат пчелы, вот птаха испуганно пискнула и перепорхнула через стену усадьбы Хогбека, вот крысенок шмыгнул из-под стены к воротам монастыря, а вот слышатся звуки отбиваемого прачками белья и громкий смех этих срамниц — если вслушаться в их разговоры, со стыда сгореть можно, да только я не вслушивался.

Придя в проулок в последний раз, я осмотрел его еще внимательнее, пытаясь найти какую-то подсказку, ключ, что-то необычное, магическое в зеленой изгороди, каменных плитах ступеней или в трещинах стены Хогбека. Что я искал, сам не знаю — признак или запах другого мира, — однако я провел за этим занятием немало времени. Нагретый солнцем камень утешал меня, а солнечные лучи, играющие в резном кружеве листвы, оставляли в душе ласковые пятна зайчиков.

Погруженный в свои мысли, я вдруг услышал шорох материи и сердитое сопение. Поднял глаза и увидел монахиню Ордена Угря. В сером платье ее фигура, лишенная шеи, напоминала тюленя, что прошлой зимой на тележке привезли из Бродхарбора. Над сердито поджатыми губами темнели усы.

— Ступай себе прочь, — хмуро сказала монахиня.

— Простите, матушка, не расслышал? — Я поднялся с четверенек.

— Ты чего тут вынюхиваешь?

— Кое-что ищу.

— Знаю я, что ты ищешь, охальник! Как могут сестры предаваться молитвам, если такие, как ты, рыскают возле монастыря, подглядывают за монахинями и предаются грязному рукоблудству!

Мое лицо залило жаркой волной стыда.

— Я ничего такого не делал!

— Тогда зачем тут ошиваешься? — Монашка склонила тюленью голову набок. Я увидел, что она стоит на короткой лесенке. Должно быть, этой лесенкой пользовался садовник, когда подравнивал живую изгородь.

Даже сейчас, когда слов для ответа не находилось, я не мог забыть ощущение полета в медвежьем костюме. Вот только объяснять это монахине было бесполезно — все равно не поверит и тогда уж точно сочтет сумасшедшим.

— Мерзавец, — гадливо бросила монашка. — Убирайся отсюда! У нас хватает забот и без бездельников, что болтаются возле монастыря. Найди себе порочную девку, за ней и подглядывай. Иди вон к прачкам! Там сколько угодно выпирающих грудей и задниц, как раз тебе на усладу, нечестивец!

Я действительно собирался пойти в ту сторону, но, разумеется, не к прачкам, а просто потому что так ближе, однако после обвинений монашки путь туда для меня был отрезан. Вместо этого под презрительным взглядом усатой тюленьей физиономии мне пришлось тащиться вверх по склону. Поднявшись на холм, я оглянулся: монахиня все еще смотрела мне вслед и всей своей позой словно бы говорила: «У меня полно времени, мистер Грязные Мысли; я дождусь, пока ты уйдешь. Если ты не торопишься, то и я тоже».

Я поспешил прочь, униженный и полный отвращения от того, что мой поступок неправильно истолковали. Я всего лишь искал то, что раньше было в этом месте — было, было! Я опять и опять переживал чувство полета, видел крошечный город где-то там, внизу. Я не делал ничего непристойного или похабного. Неужели монахиня могла предположить нечто подобное? Эта, с тюленьей головой, или другая, которая увидела меня первой и позвала сестру. При мысли об этом кровь снова бросилась мне в лицо. Какой стыд!

7

— Куда ты? Вернись! — Ломая сучья, Эдда вырвалась из чащи и побежала за Медведем.

— Эдда, подожди! Не бросай меня! — захныкала Бранза. Медведь споткнулся, упал, покатился кубарем и… исчез из виду. А потом лес озарила вспышка, яркая, как молния, только эта молния почему-то никак не кончалась. Эдда попятилась, подбежавшая сзади Бранза вскрикнула и потащила сестру назад, подальше от границы редкой травы, за которой до самых верхушек деревьев простиралась пустота, а над ними висело нечто бурлящее и волнующееся, точно матовые подернутые туманом воды.

Сестры испуганно прижались друг к дружке.

— Эдда, ты чуть не упала! Едва не погибла! — От страха у Бранзы стучали зубы.

— Куда подевался Медведь? — Эдда вглядывалась в слепящий свет, надеясь увидеть его источник. Нечто за завесой сияния вспучивалось и колыхалось, его края растекались, смешиваясь с розовыми облаками в закатном небе. Что это — живое существо? Или дыра, откуда льется сияние?

— Постой, кажется, там уши и… ой, толком не разглядеть, — сказала Эдда. — Знаешь, мне вдруг померещилось, что эта штука очертаниями похожа на медведя.

— Мне тоже! — закивала Бранза. — Хотя нет, вряд ли. Она слишком большая и страшная.

Загадочная сущность в небе, окутанная светом, издала странный звук, такой тонкий, что его едва можно было расслышать, и вместе с этим испустила волну какого-то чувства — теплого, добродушного.

— Давай немножко отойдем за деревья, а? — предложила Эдда, все еще силясь разглядеть контуры висящей в вышине штуки.

— Ага, иди за мной.

Бранза — что было совсем на нее не похоже — вела за собой Эдду. Она уверенно и быстро шагала по тропинке, а потом неожиданно сошла с нее, раздвинула руками заросли, нырнула в них и пропала.

— Бранза?

Может, она провалилась в кроличью нору? Или упала с обрыва, скрытого кустами? Перепуганная Эдда кинулась на поиски. Волшебная штуковина в небе тоже двинулась за ней, словно привязанная лентой или шнурком.

В исходившем от нее свете Эдда обнаружила старшую сестру, мирно свернувшуюся калачиком на земле. Бранза спала так крепко, как будто посреди глухой ночи лежала в собственной кроватке.

Эдда опустилась на колени. Землю укрывал мягчайший мох, зеленый и толстый. Он вобрал в себя тепло ее ног и удерживал его, точно печка.

— Ах! — воскликнула Эдда и прилегла рядом с Бранзой. — Как же ты разглядела это место в темноте? A-а, ты, наверное, все это время знала, где мы, просто не говорила мне!

Бранза не ответила, но даже если бы что-то промолвила, Эдда все равно не услыхала бы ее. Из мха, точно грибные споры, поднимались клубы сна. Девочка вдохнула, и сон мгновенно прижал ее к своей ласковой груди, укачал, убаюкал.


— Да, — сказала Лига, когда на следующее утро девочки вернулись домой и рассказали матери о своем приключении. — Я тоже видела это сияние.

— Правда? — удивилась Эдда. — И ничего нам не рассказывала? Разве мама станет утаивать такое от своих детей?

— Я была на том обрыве и разговаривала с Лунным Младенцем.

— Младенцем? Мы не видели младенца, разве что это было дитя какого-нибудь чудовища. Мамочка, эта штука была огромная, величиной с наш дом!

— Да что ты, Эдда! — со смехом воскликнула Бранза. — Оно было размером с нашего Медведя, разве что чуть-чуть побольше.

— Каким бы оно ни было, вам не надо бояться, — успокоила Лига. — Это создание несет с собой только добро. Оно уберегло вас от падения в пропасть.

— Но Медведя не уберегло, — заметила Бранза.

— А вот и нет! — горячо возразила Эдда. — Это и был Медведь! Волшебство подняло его в воздух, и он не упал, а взлетел. Да, да! — Девочка энергично закивала, словно бы, убеждая других, надеялась убедить и себя.

— Дети, вы не видели Медведя сегодня утром? — спросила Лига.

— Мы искали его, правда, Бранза? Хотели проверить, не упал ли он на самом деле. Конечно, сверху мы ничего не разглядели. И на обратном пути тоже его не встретили, а то могли бы сесть к нему на спину и вернулись бы гораздо быстрее. Дорога была такая длинная! Мамочка, скажи, ты совсем за нас не тревожилась?

— Я удивилась, что вы не вернулись к ужину, но раз вы ушли в лес с Медведем, я знала, что вам ничего не грозит. Так и получилось. — Лига вытащила из золотистых кудрей Бранзы веточку мха. — Эдда, расскажи мне еще раз, как Медведь спрыгнул с обрыва.

Младшая дочь повторила рассказ. Мать слушала ее очень внимательно, не отвлекаясь, чтобы взять в руки иголку или веник, так что девочке даже не пришлось приукрашивать свою историю.

— А вы не… Вам не пришло в голову дотронуться до Лунного медведя?

— Дотронуться? — Бранза состроила гримаску. — Он обжег бы нам пальцы! Или отморозил. Или… в общем, сделал бы больно.

— А если нет? Что, если он, например, смог бы стать самим собой и… — Лига вытянула руку, демонстрируя нужный жест, на ее лице отразились надежда и задумчивость. — Вы просто могли взять его за лапу и легонько потянуть — так, как приглашаете кого-нибудь на танец.

— Нет, мы этого не сделали, — призналась Эдда, глядя в отрешенное лицо матери. — Бранза чуть не умерла со страху.

— Ты тоже не больно-то желала здороваться с ним, когда он потянулся к нам.

— Потянулся? — резко спросила Лига.

— Не то чтобы потянулся. Сделал вот так… — Эдда неопределенно взмахнула рукой. — Возле нас. Как будто хотел поиграть или… помахать на прощание.

— Или сбросить нас с обрыва, — сухо вставила Бранза. — Помнишь, ты еще сказала: «Давай отойдем за деревья».

— А ты, между прочим, сразу согласилась и побежала, только пятки сверкали!

— Дети, не ссорьтесь, — мягко сказала Лига и привлекла к себе обе усталые вымокшие фигурки. — Мы все расстроены из-за того, что Медведя больше нет с нами.

— Да. — Бранза благодарно склонила голову на плечо матери.

— Как ты думаешь, мамочка, куда он отправился?

Лига задумалась, продолжая обнимать дочерей и слегка покачиваясь.

— Не знаю, — сказала она. — Даже не представляю.

Она постепенно перестала раскачиваться, замерла и опустила глаза, словно стояла у края обрыва и силилась разглядеть внизу, среди зелени леса, мелкую точку — крошечного Медведя.

Эдда уже раскрыла рот, чтобы спросить ее: «Значит, ты и карлика видела — там, у болота?», но затем передумала. На лице матери застыло странное выражение, словно бы все видимое невооруженным глазом ничего не значило по сравнению с тем, на что был устремлен внутренний взор Лиги и что вызывало у нее горечь и сожаление.


Обычно Медведь приходил после обеда или к вечеру. С наступлением тепла входная дверь целый день стояла открытой, и появление огромного животного, закрывающего собой почти весь проем, грязного, воняющего рыбой или клевером, всегда радовало обитательниц хижины. Если девочки были дома, они подбегали к Медведю, всплескивали руками, охали и ахали, ругали за неопрятность. Сестры обожали приводить в порядок его мех. Отмытый и вычищенный, Медведь неизменно подходил к Лиге и осторожно тыкался носом ей в спину, если она была занята делами, или же опускал голову и щекотал дыханием ее босые ноги, как бы благодаря хозяйку за то, что она позволяет ему находиться в доме.

Лига долго отучала себя от привычки ждать Медведя. Заслышав голоса девочек, возвращающихся с лесной прогулки, она старалась сдерживать свои чувства, унимать нетерпеливое сердце и ограничиваться простой радостью от того, что видит обеих дочерей, гибких и быстроногих, весело чирикающих или ссорящихся по пустякам. Главное — они живы и здоровы, и не важно, что позади них темной горой не возвышается Медведь. Просто он был таким… крупным… И оставил после себя столь же объемную пустоту. Однако Лига тосковала не по его огромным размерам — то есть не только по ним. Всевозможные способы, которыми Медведь располагал свое громоздкое тело рядом с людьми — принимал роль меховой игрушки, кровати или дружелюбного кресла; мирно храпел перед очагом или, если было тепло, прямо на пороге; то шалил и дурачился, то был тише воды ниже травы, то вдруг становился необыкновенно серьезным и величавым, — все это согревало, делало жизнь прекраснее. Стирая белье в ручье, Лига поднимала глаза — ах, нет, это не Медведь, это просто тени деревьев. По вечерам, когда она убирала со стола, а девочки перед сном выбегали на полянку и носились там до изнеможения, вдвоем, без Медведя, на котором можно было кататься, которого можно было строго отчитывать или ласково почесывать ему шею и загривок, Лига понимала, как быстро привязалась к их постоянному гостю — к его своеобразному мужскому присутствию, величине, терпеливости и добродушию. Лига ложилась в постель, однако кровать не могла заменить форму и тепло медвежьего тела. Она падала в нагретую солнцем траву — если зажмуриться и напрячь воображение, мягкие травинки почти сходили за густой медвежий мех, — но под ней ничего не вздыхало, не ворочалось, не урчало после сытного обеда. Лиге приходилось постоянно напоминать себе, что Медведя больше нет. В такие моменты она выходила из дому, сгребала в охапку дочерей — сплошь легкие косточки и летящие волосы они были, — валила их на траву, щекотала и тискала, по-медвежьи рыча, или садилась у огня, обхватывала себя за плечи и молча глядела на пламя.


Эдда мерила шагами узкий козырек перед обрывом и стучала по земле длинной толстой палкой.

— Покажись! Покажись мне! — бормотала она. — Кем бы ты ни был, волшебным Медведем или падучей звездой, выйди и озари меня своим светом. Тук! Тук! — ударяла о землю палка.

Внизу темными волнами вздымались холмы и леса, да золотистые спинки пролетающих птах вспыхивали на солнце. Ветерок дразнил черные кудри Эдды, набрасывал их на щеки и лоб. Все вокруг было в движении, однако ничего не происходило.

— Это был не сон! — упрямо повторяла Эдда небу. — Мы побежали за Медведем, он спрыгнул отсюда, с этого самого места, а потом появился ты. Мы обе видели тебя, и я, и Бранза, пускай даже она не хотела. И мама тоже! Она ни разу не сказала, что мы все выдумали или что нам голову напекло.

Шлеп! Комок грязи сорвался с обрыва и улетел вниз. Почему не происходит того, чего хочет Эдда? Комковатые облака послушно плыли за ветром; о чем-то грезили небеса; в огромном жестоком мире сучья царапались, камни подкатывались под ноги, деревья стояли безмолвными стражами и даже не думали помочь девочке отыскать дорогу. Как бы Эдда ни злилась, природе не было до нее никакого дела.

— Я нарочно не взяла с собой Бранзу! — обиженно крикнула она в вышину. — Я верю в тебя! Если ты покажешься, я не испугаюсь. Выходи, светящаяся штуковина, выходи же!

Вокруг Эдды струилась тишина, обернутая вуалью из шелестящих листьев и птичьих криков.

— Ах ты, чтоб тебя! Во имя бородатого карлика, куда же ты подевался?

Эдда встала на самом краешке обрыва, закрыла глаза и представила пространство перед собой, разверстую пасть пустоты. Когда Медведь исчез, уже почти стемнело — не так, как сейчас, когда сквозь зажмуренные веки проникает багряный свет. Нет, спустились настоящие сумерки, полные шорохов, дыхания ночных обитателей леса, шелеста их мягких лап. Эдда мчалась по тропинке за темной массой Медведя, в ушах у нее стояло хныканье Бранзы, и вдруг она увидала, как Медведь прыгнул к звездам, словно земля не заканчивалась обрывом, а стелилась дальше. Эдда побежала бы, обязательно побежала бы следом, не появись перед ней сотканное из лунного света создание, очертаниями похожее на медведя, и не сказало… Что оно сказало? Нет, ни слов, ни голоса не было. Лунный медведь просто дал ей понять, что она очень устала, что надо позаботиться о безопасности Бранзы, да и о своей собственной тоже. Если бы он не помешал, Эдда прыгнула бы вслед за Медведем в… какая разница куда. В то место, где свет. В то место, которое подхватывает тебя, если ты падаешь с обрыва, и не дает разбиться об острые камни внизу.

Покачиваясь, Эдда стояла у края пропасти и старалась вытащить из памяти волшебство, напитать этот день магией, благодаря которой в тот день невозможное стало возможным. Девочка вызывала в воображении воспоминания о Лунном медведе, изо всех сил пыталась представить, что горячие солнечные лучи на ее зажмуренных веках — это свет, излучаемый таинственной сущностью, что вокруг пылающего сгустка — ее самой, озаренной волшебными лучами, — дышит теплом вечер, проснулись совы, летучие мыши, зашебуршали в листве козявки, залетали жуки. Она так сильно желала этого, что убедила себя в реальности происходящего: лунная штуковина услышала ее мольбу и пришла забрать ее, так же, как забрала Медведя. Эдда медленно пятилась вниз по склону; босые ступни ощущали мелкие камушки и горячую землю, а воображаемый прохладный ночной ветерок овевал разум девочки, погруженный в лунные мысли.

Теперь она вновь бежала в багряный сумрак, на вершину холма, не обращая внимания на голос Бранзы, взывающий из памяти: «Эдда, остановись! Постой! Не преследуй его, и тогда он сам вернется к нам!». Над пропастью вспыхнул силуэт Медведя, яркий, слепящий, раскаленный докрасна.

— Погоди! Я с тобой! — отчаянно крикнула Эдда и, зажмурившись, с разбега прыгнула в пустоту.


Видели? Все получилось! Было по-настоящему темно, а в небе — звезды! Медведь схватил Эдду когтями… или зубами? Как-то неловко он ее держит. Вот проклятие! В вышине над ее головой висит эта дурацкая лунная штуковина, круглая и желтая, будто сыр, оттеняющая своими беспокойными лучами искорки звезд!

На этот раз странная сущность не внушила Эдде никаких мыслей; лишь съежилась и превратилась в обычную луну, которая лила свой бледный свет, открывая девочке досадную правду. Когти и зубы Медведя были ни при чем: Эдда зацепилась за дерево — она не полетела, а упала, кубарем покатилась по склону, которого не заметила раньше, когда вглядывалась в бездну, стоя на краю. Да и дерева тут раньше не было, она готова в этом поклясться! Эдда непременно увидела бы его при свете дня. Видимо, она ударилась головой и какое-то время проспала, а теперь проснулась. Обгоревшая кожа саднила, особенно под порывами холодного ветра, все тело, покрытое синяками, болело и ныло. Луна вовсе не пришла, чтобы забрать Эдду… Она даже не глядела на девочку своим большим невидящим глазом, а просто освещала — ровно и бесстрастно, как всю землю под собой — тропинку, по которой Эдде предстояло спуститься вниз, обратно в скучный привычный мир.


— Глупышка, — ласково сказала Лига и провела нежными, точно цветочные лепестки, пальцами по разбитой брови Эдды. — Девочки не летают. Где твои крылья, где оперение?

— У Медведя тоже не было ни крыльев, ни перышек, а он взял и полетел. — Эдда смирно сидела в тазу, мать не спеша смывала с нее грязь и пот — осторожно и с некоторым любопытством.

Комнату освещал лишь лунный свет. Эдде почему-то казалось, что ей следует чувствовать себя слегка больной или ненадолго стать неженкой, как Бранза, которая обожала ласки и прикосновения и никогда от них не уставала.

— Думаю, Медведь вообще не улетал, — промолвила Лига, поливая водой запыленные волосы Эдды.

— Я тоже так думаю, — вставила Бранза. — Медведь превратился в Лунного медведя и усыпил нас своим волшебством.

— А потом? — недоверчиво прищурилась Эдда. — Куда он делся потом? И почему мы не можем туда попасть?

— Зачем тебе туда? — удивилась Бранза.

— Затем, что туда улетел Медведь! Наверняка там есть еще люди и много другого, — поймав предостерегающий взгляд старшей сестры, Эдда пожала плечами: — Ну, всего того прекрасного и замечательного, о чем мама рассказывает нам перед сном.

— И куча всяких ужасов, — мрачно добавила Бранза. — Злые колдуны, жадные карлики и эти страшные кони с глазами, как фонари на каретах! Не понимаю, почему тебе непременно туда понадобилось!

— Потому что это место существует! Потому что есть или должен быть способ там очутиться. Раз Медведь сумел, значит… Во всяком случае, тебе не обязательно идти со мной, но я хочу посмотреть другой мир. По-моему, человек должен увидеть все, что только есть на белом свете.

— Может, и так, — кивнула Лига. — Только нужно чуть-чуть подрасти. А пока ваше место здесь, рядом со мной. Судя по тому, что в нужный момент под обрывом вырастают таинственные деревья, а на краю пропасти появляются лунные существа и не дают вам упасть, кто-то очень могущественный придерживается того же мнения, что и я.


Лига нарочно выбрала ярмарочный день, когда в городе больше народу. Чтобы ее никто не отвлекал, она оставила девочек в «Свистке» с дочерью Келлера, Адой.

Лига неторопливо шагала в направлении рыночной площади и с удовлетворением отмечала, что в городе все идет своим чередом: хозяйки выходят за покупкам и или подругам делам; как обычно, приветливо кивают ей. На улицах можно было видеть мужчин, погруженных в свои важные занятия: одни, собравшись небольшой компанией, вели серьезные разговоры, другие правили лошадьми, впряженными в телеги, третьи работали в кузницах и прочих мастерских. Если Лига приближалась к беседующим, те, как правило, вежливо отступали в сторону, бросали на нее короткий взгляд и молча кивали, не прерывая разговора.

Она много размышляла об этих мужчинах, хотя почти никого не знала по имени. Большинство прежних обитателей Сент-Олафредс сменилось незнакомцами со светло-каштановыми волосами, подойти к которым Лига не могла: чужаки существовали только для того, чтобы наполнить город жизнью, деловитой суетой, дружелюбными улыбками. Лига — вскользь и рассеянно — подумала о том, что же нужно ей самой. Посмотреть кому-нибудь в глаза, так, как она глядела в глаза Медведя, и увидеть там сменяющие друг друга мысли; дотронуться до кого-то, кто, подобно ей самой, уже пожил на этом свете, чья кожа не напоминает бархат перламутровых детских щечек, но успела загрубеть под солнцем, может быть, даже изуродована шрамом, а под этой кожей бьются, пульсируют — она ощущала это, когда гладила Медведя — сомнения и надежды, схожие с ее собственными. Пожалуй, именно этого хотела Лига.

Она остановила свой выбор — столь робко и нерешительно, что вряд ли это могло считаться выбором, — на Джозефе Столяре, который вместе со своим отцом Томасом работал в мастерской, расположенной в восточной части города. Джозеф был скромным и старательным молодым человеком с добрым лицом и такими же, как у Лиги, золотистыми волосами.

Волнуясь, она пересекла рыночную площадь. В висках стучала кровь. Внутри у нее все переворачивалось и трепетало, ноги подкашивались. Лига опустилась на скамейку напротив лавки горшечника. Да она же попросту боится! Чувствуя облегчение от того, что наконец разобралась в своих чувствах, она обмякла. Лига уже почти забыла, что такое страх — когда ты не можешь дышать, а изнутри тебя словно держит цепкая холодная рука. Хотя чего ей теперь бояться? Па умер, его больше нет; юноши, которые могли обидеть ее, тоже исчезли. Она пребывает в месте, где никто не сделал и не сделает ей ничего дурного. Волшебный мир вот уже семь лет давал ей все необходимое, так почему не подарит и какого-нибудь хорошего человека, с которым Лига будет жить в любви и согласии?

Она поднялась со скамейки, все еще напуганная, но полная решимости, свернула на нужную улицу и отыскала мастерскую. Не увидев старого Томаса на обычном месте возле двери, Лига успокоилась: раз мастерская пуста, у нее ничего не выйдет, и это к лучшему. Однако, приглядевшись повнимательней, в глубине помещения она заметила Джозефа, как обычно, работающего за деревянным токарным станком. Ну вот вроде бы все складывается, нервно подумала Лига. Возле мастерской никого не было, хотя на обоих концах улицы сновали люди.

— Доброе утро, — поздоровалась она. Как можно быть такой неуклюжей, просто стоя у входа? Да, она чувствовала себя неуклюжей, словно грубые самшитовые колоды, что просушивались возле стены.

Джозеф повернул к ней добродушное лицо.

— Здравствуйте, мисс, — как обычно, негромко произнес он.

— Можно посмотреть, как ты работаешь?

— Смотрите, пожалуйста. — Он отвернулся к станку.

Лига придвинула к себе одну из табуреток с точеными ножками, стоявших вдоль стенки. У нее в избушке мебель не такая изящная. Если она выйдет замуж за столяра, тот смастерит ей кучу всяких красивых вещиц для дома. Только где будет этот дом? Сидя на табуретке, Лига украдкой разглядывала профиль Джозефа. Согласится ли он перебраться в лесную хижину, или ей придется переезжать к нему и жить вместе с его родителями, братьями и сестрами? И там, и там она будет чувствовать себя странно. Замужество, свадьба, она в роли невесты — странно! И как девушки склоняют мужчин, столь сосредоточенных, занятых своей работой, к браку? Как это вообще делается?

— А где твой отец? — спросила Лига.

— На лесопилке, выбирает древесину.

Охо-хо, значит, никто не придет и не сорвет ее планы (по правде говоря, она втайне надеялась на это). Лига продолжала наблюдать за работой: на пол желтоватым снегом падали опилки, ленточкой вилась стружка, все более гладкой становилась деревянная чаша в руках столяра. Его руки… Каким образом отвлечь их от полезного и нужного труда, как перевести внимание мастера на женщину, на ее собственные руки, лицо? Лига ощутила на щеке шероховатую, точно кусок дерева, лапу Медведя, увидела перед собой его глаза, которые светились одновременно восторгом и смущением, услыхала шумное дыхание, производимое огромными легкими.

— Скажи, Джозеф, — осторожно начала Лига, — у тебя есть… возлюбленная? Э-э… подруга?

— Нет, — ответил он чаше, манерой и тоном не осаживая Лигу, но и не поощряя к дальнейшему разговору.

Выходит, она просто получила ответ на свой вопрос. Ладно, это уже кое-что.

— А тебе хочется, чтобы она была? — Ну и брякнула же! — Хоть иногда?.. — прибавила Лига, желая смягчить прямоту, и затем, совсем растерянно: — Когда-нибудь хотелось?

Джозеф устремил на нее взор, в котором, кажется, сквозила улыбка. Вероятно, он смеется над ней, над ее неловкостью и глупыми стараниями. А еще в его глазах… О господи! Лига не умеет читать по лицам; если кого и понимает, то лишь родных дочек. Она не приспособлена находиться вне дома и совершенно не разбирается в людях!

— Нет?.. — разочарованно произнесла Лига и смутилась, осознав, что выглядит жалко.

Джозеф бросил на нее еще один взгляд, такой же загадочный, как и первый. Стало быть, он слышал вопрос. Может, просто еще не определился? Однако же, посмотрите на эти руки: руки мужчины. А лицо? Крепкий подбородок, на котором золотится щетина, тоже очень мужественный. Неужели он стесняется? Погодите, ведь этот парень как раз и привлек ее своей застенчивостью, напомнила себе Лига. Она знала, что Джозеф не наберется смелости обидеть ее отказом. Возможно, она заранее предполагала, что мысль о девушке придется ему внушить, поскольку сам он слишком робок, чтобы задумываться о таких вещах.

Затаив дыхание, Лига протянула руку и провела тыльной стороной пальцев по щеке Джозефа. Его лицо было теплым; колючая щетина по контуру подбородка поблескивала так же, как золотившаяся в солнечных лучах поросль вокруг рта.

Он чуть-чуть отодвинул чашу от резца, убрал ногу с деревянной педали под верстаком, и вращение прекратилось. Лига испуганно отдернула руку.

Джозеф невозмутимо сидел и держал в ладонях чашу, опираясь запястьями о верстак. Он уже совсем было собрался опять приступить к своему занятию — Лига видела, как напряглась его нога, готовая вновь нажать на педаль, — когда она тихонько позвала:

— Джозеф?

Нога расслабилась, однако мастер не поднимал глаз от станка. Не то чтобы ему не терпелось продолжить работу, и все же…

Лига обвела взором безлюдную улицу. Взяла Джозефа за локоть, отняла его руку с чашей от станка, разогнула, положила к себе на колено. Забрала чашу, поставила на верстак. Мягкая, несопротивляющаяся рука лежала у нее на коленях, мужская рука — диковинный зверь. Лига вложила в нее свою ладонь, вторая ладонь скользнула вниз. Рука Джозефа была теплой, припорошенной древесной пылью; тыльная сторона покрыта короткими, жесткими и упругими волосками, изогнутыми, словно ресницы. Неужели Джозеф сжал ее руку, или все-таки Лига сама передвинула его пальцы к себе на запястье?

— Иногда мне бывает очень одиноко, — призналась она его ладони. — Я подумала, может быть, ты тоже испытываешь одиночество, если у тебя нет девушки.

Лига подняла голову, посмотрела на Джозефа, но не увидела в его глазах того, на что надеялась — мыслей, сомнений, желаний. Всегдашняя приветливость как будто бы рассеялась, зрачки странно замерцали: вместо темной глубины в них вдруг промелькнуло небо, льдистая стужа, неровные серые прожилки на фоне бледной пустоты…

— Джозеф! — в испуге воскликнула Лига. — Мастер!

Взгляд столяра опять потеплел.

— Да, мисс?

— Меня зовут Лига.

— Хорошо.

Пальцы Джозефа по-прежнему покоились в ладонях Лиги. Казалось, он смотрит на нее так же, как на чашу, которая выходила у него из-под рук на станке.

— Что это было? — Страх обжег Лигу горячей волной. — Что с тобой произошло? С твоими глазами?

— Ты просишь слишком многого, Лига. — Джозеф опустил взгляд, однако в нем опять сверкнуло небо. — Я не создан для этого.

— Для чего? — у Лиги едва повернулся язык выговорить эти слова.

— Испытывать… чувства. Не важно, одинок я или нет.

Лига оцепенела от ужаса. Ветер, холод и, хуже всего, необъятная пустота, которую она видела во взоре Джозефа, перешли в голос. Посмотри она сейчас ему в глаза, они тоже оказались бы пусты и белы, как луна. Однако он назвал ее по имени. Он знал ее лучше, чем следовало бы знать Джозефу Столяру, лучше, чем Ада Келлер, матушка Тейлор или любой другой житель города, всей страны. Возможно, даже лучше, чем Лига знала сама себя. Самые дальние уголки ее души, самые потаенные мысли были известны здесь всем и каждому, всему живому и неживому.

Джозеф не поднимал головы и продолжал глядеть на сплетенные руки, но молочно-белое сияние, исходившее из его глаз, отражалось и подрагивало на коленях Лиги. Мир вокруг нее вдруг истончился, стал хрупким, пошел мелкими волнами, точно вышивка на занавеске, а за той занавеской простирался хаос, свет, который мог ослепить.

Вся дрожа в этом зыбком призрачном мире, Лига взяла деревянную чашу и вложила в руку Джозефа. Его пальцы, сильные и гибкие, сомкнулись вокруг дерева. Он улыбнулся Лиге. Зрачки столяра вновь потемнели, и все же он не расслабился — по всей видимости, даже не осознал, что именно произошло, а просто пришел в себя, снова стал дружелюбным скромным мастером по дереву. Джозеф нажал ногой на педаль, станок заработал.

За дверью вовсю поливал дождь, хотя еще несколько мгновений назад в безоблачном небе светило солнце. Мимо мастерской прошли двое мужчин. Они поприветствовали Джозефа, тот кивнул, не отвлекаясь от работы. На Лигу проходившие не взглянули.

Она резко вскочила, опрокинула табуретку. Столяр и ухом не повел. Лига поняла, что даже если вырвет у него чашу, швырнет ее на мостовую или раздробит на мелкие кусочки тяжелым молотком, Джозеф просто возьмет другую деревяшку и начнет трудиться сызнова.

Она поспешила прочь из мастерской, под обжигающе холодный дождь. Впереди маячили мокрые спины двоих удаляющихся прохожих. В темно-сером небе сердито рокотали хмурые тучи. Хозяйки на верхних этажах, охая и причитая, задергивали шторы, хлопали ставнями.

Лига побежала по улице. Наверное, небеса карают ее этим дождем, посылают ледяные стрелы в ее глупую голову, хлещут мокрыми плетьми по спине. Всего этого не существует в действительности, думала она, ни дождя, ни скользких улиц, ни домов, не спешащей домой женщины, ни извозчика, ведущего под уздцы лошадь. Лига сгорала от стыда и мучилась страхом. Нужно вычеркнуть из памяти Джозефа с его теплой ладонью и белыми глазами, нужно бежать от него сквозь ливень и поскорее найти своих девочек, маленьких Бранзу и Эдду, единственных, помимо нее, реальных людей в этом мире.


Шло время. Лиге сравнялось тридцать, светлоликая Бранза встретила пятнадцатый день рождения, неугомонной Эдде исполнилось четырнадцать неугомонных лет. Жизнь в лесном домике текла спокойно и ровно, и все благодаря ежедневным трудам Лиги, которая изо всех сил стремилась сохранить подаренное свыше благо, доказать, что она его достойна. Побывав в столярной мастерской и увидев, сколь непрочно их счастье, Лига лишилась покоя и ни на минуту не покладала рук. Она работала так старательно, с таким усердием и рвением, что, казалось, вышивала самую природу, лес и облака, чтобы затем обратить их в реальность, проложить стежками линию, соединяющую небо и землю. Тревога, которая поселилась в душе Лиги тем солнечно-дождливым днем, прочно засела у нее в костях, в крови, в мышцах. Она поняла, что должна платить за свое право радоваться, должна ежечасно показывать, с какой серьезностью воспринимает этот нечаянный рай, с какой охотой готова делать вид, будто верит в его существование.

Мягкосердечная Бранза, вероятно, внутренним чутьем улавливала материнское беспокойство: все эти годы ее часто посещали ночные кошмары. Лига то и дело просыпалась среди ночи, услыхав крики ярости и ужаса, которые издавала старшая дочь, мечущаяся в постели. Со временем Лига научилась не тормошить Бранзу и вообще не дотрагиваться до нее, потому что тогда девушке снилось, что на нее нападают, и она вскакивала в кровати, размахивала кулаками, вся в слезах и холодном поту. «Бранза, детка, проснись! Это всего лишь сон!» — восклицала Лига. Заломив руки, она стояла у постели дочерей, одна из которых крепко спала, а другая раскидывала подушки и боролась с незримым противником.

Когда же Бранза наконец вырывалась из объятий кошмара и свет лампы рассеивал ночные страхи, она лежала и смотрела на мать широко раскрытыми глазами — чтобы опять не заснуть. Лига вполголоса разговаривала с ней о событиях прошедшего дня, приносила пушистых крольчат или новорожденного козленка, чтобы дочь могла отвлечься, погладить животных у огня, чтобы тень кошмара сошла с прекрасного юного личика.

— Кто он? Как выглядит? Откуда взялся? — расспрашивала Бранзу мать при свете дня.

Из дочери удалось вытянуть только то, что все кошмары связаны с каким-то человеком, всегда одним и тем же. Бранза отказывалась делиться своими сновидениями. Как бы ярко ни светило солнышко, каким бы очаровательным ни был кролик или козленок, каким бы вкусным инжиром ни угощала мать ее и сестру, ответом на все вопросы Лиги неизменно служило молчание. Бранза лишь качала головой и вздрагивала, вспоминая призрачного врага. Больше всего Лига боялась (она не знала, как работает волшебство, но верила в его мощь и одновременно хрупкость, в непредсказуемость магии), что все муки дочери — из-за ее презренной недостойной матери, что Бранзу во сне терзает тот же мужчина, пусть и в ином облике, который превратил ночи Лиги в кошмар, страшной ценой сделал из девочки женщину.

8

— Возьми эти корзины, — сказала Лига, — циновки, что мы сплели… выбери поприличнее!.. Да сыр побелее, головки три, и ступай в город, к матушке Груэн.

— К матушке Груэн? — Бранза сидела на корточках у залитого солнцем порога и наблюдала за птицами, которые слетелись позавтракать насыпанными для них крошками.

— Да. Попросишь ее взять сыры в обмен на два отреза того замечательного голубого батиста, что понравился мне на днях. У матушки Вайльгус обменяешь циновки на три мерки фасоли и пряности.

— Эдда, идем скорей, пока нет жары, — позвала сестру Бранза.

— Только послушайте ее! — рассмеялась Эдда. — Мам, а ты знаешь, что наша Бранза сохнет по Ролло Груэну, а?

— Неправда! — вознегодовала старшая сестра, не то всерьез, не то притворно.

— А вот и правда, — заявила Эдда. — Я видела, как она хихикала и махала корзинкой, когда он болтал с ней под Квадратным ясенем.

— Врешь! Мне ни до кого нет дела! — Бранза метнулась в дом, достала гребень и, выпрямившись во весь рост своих гибких пятнадцати лет, с важным видом принялась расчесывать волосы.

— Ага, как же, — фыркнула Эдда. — Только и сюсюкаешься со всякими зверушками и пичужками. Кстати, насчет Ролло Груэна: поглядите, как она ради него прихорашивается!

— Помолчи, козявочка, — ласково промолвила Лига. — Ты просто завидуешь, что не умеешь общаться с лесными обитателями так же хорошо, как сестра.

— Зато я могу добыть чего-нибудь мясного к ужину, а большего мне и не надо.

Ручной голубь Бранзы, которого она отбила у лис, вдруг встрепенулся на спинке стула и захлопал крыльями. Мать и обе дочери расхохотались.

— Вот видишь! — сказала Лига. — Как не стыдно говорить про ужин!

— И все-таки она заглядывается на Ролло, мам, — настаивала Эдда. — Ты же рассказывала нам про свадьбу, вот ей теперь и хочется надеть красивое белое платье, повеселиться на пиру, а потом плюхнуться в кровать со своим муженьком, у которого точно такие же золотистые волосы. Представляешь, какие прелестные детки у них родятся!

Бранза шутливо хлестнула младшую сестру атласной ленточкой для волос.

— Допивай молоко, и идем в город. Если хочешь, устроим маленькое путешествие, прогуляемся вдоль вересковой пустоши.

Так они и сделали: отправились кружным холмистым путем через заросли желтого дрока. Несколько раз сестрам пришлось обходить крупные валуны, уложенные друг на друга. Со временем каменные кучки развалились — то ли их раскидало бурями или вздохами земли, то ли к этому приложили руку люди, забывшие, зачем нужны непонятные сооружения. Теперь валуны, наполовину вросшие в землю и скрытые травой, спали глубоким сном.

Ветер ерошил волосы сестер, подгонял вперед. Возбужденные и радостные, девушки пустились бежать: впереди — Эдда с корзинами и циновками, за ней, чуть осторожнее, — Бранза с кругами сыров. Сестры подняли такой шум, что никого кроме себя не слышали. Неожиданно Бранза остановилась:

— Эдда, постой!

Девушки замерли. Откуда-то со стороны донесся голос, чужой и странный. Эдда резко развернулась на звук, Бранза медленно повторила движение сестры. Порыв ветра донес из-за поваленных камней шум птичьих крыльев и истошные вопли. Там, внизу, кто-то был!

Эдда ринулась напрямик через колючие заросли. Бранза с недовольным ворчанием вернулась на тропинку, постояла возле куста, на который младшая сестра сбросила циновки, затем сделала несколько шагов вперед, бережно прижимая к груди корзинку, как будто в ней лежали не сырные головки, а хрупкие яйца или детеныши какого-то мохнатого лесного зверька.

Когда она снова посмотрела на Эдду, та уже взобралась на каменную глыбу, пританцовывала и весело махала рукой. Ветер трепал ее волосы и юбки, унося прочь слова, которые она кричала сестре. Надо же, какой счастливой она выглядит! — с беспокойством подумала Бранза. — Надо будет приструнить эту егозу, когда придем к Груэнам, не то она своей бойкостью понравится Ролло больше, чем я.

Бранза подхватила корзинку с сырами, залезла на валун и восхищенно выдохнула:

— Ничего себе!

На склоне холма хлопал крыльями громадный орел — таких больших птиц Бранза еще не видела, — настоящий гигант с ржаво-бурым оперением на спине и роскошной белоснежной грудью.

— Погляди, кого он схватил! — крикнула Эдда.

Бранза нахмурила брови: в своих мощных когтях цвета свинцовых туч с грозным блестящим отливом орел держал не зайца и не птаху, а человека, но какого! В силу своего малого роста жертва не могла тягаться по силам с хищником. Тем не менее крохотный человечек, сделанный, казалось, сплошь из старой облезлой кожи и длинных белых волос, изо всех сил сопротивлялся и отчаянно вопил, отчего птице приходилось то и дело прижимать добычу к земле, чтобы усилить хватку.

— Чтоб ему пусто было! — выругалась Бранза. — Ну что, попробуем помочь?

— Конечно! — Эдда, точно вырвавшийся из западни кролик, соскочила с валуна и помчалась через кусты, не обращая внимания на колючие шипы.

Бранза тяжело вздохнула, сползла со своего камня и поплелась следом за сестрой. «Маши, маши крыльями! — мысленно обращалась она к громадному орлу. — Маши сильней! Унеси этого уродца далеко-далеко, туда, куда мы не сможем добраться! Ну же, давай, ты ведь сильный!»

Сестры подбежали к орлу, сжимавшему в когтях карлика.

Ни одна ни другая еще ни разу в жизни не приближались к такой страшной птице — к безжалостным глазам, неистовому биению крыльев, с рассерженным свистом разрезающих воздух. Карлик скрючился в орлиных когтях, словно клубок спутанных белых волос, зацепившийся за куст репейника или остроконечный забор, только был тяжелей по весу, обладал плотью, голосом и чувствами.

— Помогите, ради всего святого! Спасите! Эти ужасные когти раздирают мне спину! Он вырвет из меня все внутренности!

— Борись! — посоветовала Эдда и изобразила руками нужные действия. — Извивайся, выкручивайся!

— Не могу! Он меня почти выпотрошил!

Эдда кинулась к птице, а Бранза подняла с земли камень и швырнула в орла, но промахнулась и попала прямо в карлика. Камень срикошетил Эдде в плечо, так что и она, и коротышка одновременно вскрикнули от неожиданности.

— Да не в меня кидайся, гусыня пучеглазая! — верещал карлик. Маленькие ручки хватались за пустоту, ноги безвольно болтались где-то в паутине волос. — Целься в орла!

Второй камень Бранзы угодил в грудь птицы, и если в воздухе можно пошатнуться, то орел пошатнулся и резко нырнул вниз. Теперь Эдда могла подпрыгнуть и дотянуться пальцами до тоненьких кончиков волос карлика, стелющихся по ветру.

— Выше! Прыгай выше! — Карлик тянулся к Эдде всеми конечностями. — А ты не стой! — сверкнул он глазами на Бранзу. — Бросай камни! Сбей это проклятое чудовище!

Бранза продолжала обстреливать орла. Правда, некоторая часть ударов досталась Эдде, которой пришлось уворачиваться.

— Целься ему в голову! — крикнула она сестре, однако та была не очень меткой и попадала только в спину и живот птицы.

Чуть позже ей удалось зашибить крыло, а следующий удар Бранзы заставил орла почти припасть к земле. Эдда тут же воспользовалась удачным моментом и крепко вцепилась в бороду карлика, в придачу зажав в кулак прядь волос с головы.

— А-а-а! Вы что, вырвать их хотите?! — взвизгнул коротышка, так как Бранза поспешила на помощь сестре и тоже схватила карлика за бороду. Обе девушки тянули его вниз, чтобы добраться до длинных волос, свисающих с головы, а затем и до туловища.

— Прекрати барахтаться! — скомандовала Эдда. — Как мы можем ухватить тебя, если ты все время вертишься?

— Мне больно, бестолочи! Схватили по три волоса каждая и довольны! У-у, дуры!

— Мы держим за то, до чего смогли дотянуться, — возмутилась Эдда. — Сам видишь, орел очень большой и… ох!

Орел неожиданно рванулся вверх с такой силой, что поднял в воздух обеих сестер — их ноги оторвались от земли.

— Вы слишком легкие, — запричитал карлик. — Кто бы мог подумать, две эдакие квашни, и вдруг — легкие! Вы хотя бы за камни зацепились, что ли! Ну же, суйте свои здоровенные лапы под эти валуны!

Кончики пальцев Эдды и Бранзы волочились сквозь колючие заросли, три из четырех башмаков уже потерялись в кустах.

— Делайте что-нибудь, тупые коровы!

— Сам делай! — огрызнулась Эдда и, подтянувшись кверху, основательней схватилась за волосы карлика. — Бей птицу кулаками, царапай ногтями! Пусть орел думает, что ты хочешь распороть ему брюхо!

— Что? Когда я сам едва не распорот снизу доверху?! Может, прикажете ощипать птичку, нафаршировать ее луком, натереть пряностями и запечь на камушке, пока я тут вишу? Идиотки! Каждое движение причиняет мне смертельную боль!

Пока малорослик злобно верещал и брызгал слюной, орел продолжал молотить крыльями, отчего поднимался шум и ветер, а жесткие перья били сестер по лицу.

Цепляясь за истерически орущего карлика, Эдда еще немного подтянулась вверх и за свои труды получила сильнейший пинок, от которого едва не свалилась на землю. Тогда она ухватилась за чешуйчатую лапу орла, мощную и крепкую, словно одетую в железную броню, и вонзила ногти в горячий птичий живот, покрытый перьями.

Орел издал пронзительный клекот и разжал лапы. Карлик и Бранза, которая по-прежнему крепко держалась за него, рухнули вниз. При виде удаляющейся земли Эдда в ужасе отпустила ногу птицы и тоже упала. Орел взмыл в вышину и превратился в мелкую точку. Эдда кубарем покатилась по земле, обдирая спину и ноги об острые камни и жесткую траву, но тут же вскочила на ноги, чтобы посмотреть, не ударилась ли Бранза при падении о валун. Но нет, старшая сестра, красная и запыхавшаяся, отчаянно отбивалась от мерзкого карлика, и они оба, как подбитые утки, трепыхались в густых зарослях.

— Отстань от нее! — Эдда подбежала к ним и оторвала разъяренного коротышку от Бранзы, которая, пытаясь защититься, прикрывала руками грудь и лицо.

— Гадкая ведьма! Испортила мой прекрасный камзол своими ручищами! — Недавний страх коротышки сменился бешеной злобой. — Ты хоть представляешь, во сколько он мне обошелся? Знаешь, сколько раз мне пришлось возвращаться в ваш занюханный паршивый мирок, чтобы добыть нужные средства?

Пум-пум-пум! Забарабанили маленькие острые кулачки, карлик набросился на Эдду. Ошеломленная Бранза отбежала в сторону.

— Я не прикасалась к его камзолу! — жалобно сказала она сестре, все еще не решаясь отнять руки от груди.

— Брысь от меня! — Эдда оттолкнула карлика. — Мы спасли тебе жизнь, и не однажды! Это называется благодарностью?

— О какой благодарности вы лепечете, жалкие создания?! Благодарить вас за то, что вы почти лишили меня мужской красы и гордости, а теперь еще изорвали в клочья изысканный камзол? Поглядите, от него остались одни дырки!

— Мы тут ни при чем, это все орлиные когти. Попробуй-ка призвать к ответу птичку, если осмелишься! Давай, давай проваливай! — Эдда сердито захлопала в ладоши, прогоняя карлика. Внезапно девушка стала такой большой — почти вдвое выше коротышки! — что он попятился. Малорослик сразу как-то обмяк, гнев снова сменился страхом. Он беспомощно шлепнулся на зад и скорее пополз, чем побежал прочь, бормоча себе под нос:

— Мокроносые потаскушки! Грязные судомойки! Что толку с них мужчине? У самих когти и клювы не хуже птичьих, куры безмозглые!

Эдда еще немного покричала вслед карлику, затем обернулась к сестре:

— Поцарапал тебя?

— Вот здесь больно. — Бранза дотронулась до двух свежих ссадин на шее. — Кровь не течет?

— Нет, но царапины сильно распухли.

— Кажется, он на мне живого места не оставил. Правда, я ему тоже как следует наподдала.

— По-моему, он просто одурел от ужаса. — Эдда наблюдала, как сестра осматривает свои синяки и шишки. — Тебе достались все удары, которые причитались орлу.

— С его-то ручонками? — нервно хохотнула Бранза. — Куда ему дотянуться до меня своими культяпками! — Она рассеянно огляделась по сторонам. — Интересно, где мои башмаки? А куда делась корзина?


По дороге в город девушки успокоились. Пока они занимались обменом, приобретали батист, фасоль и пряности, Эдда не уставала поддразнивать Бранзу по поводу Ролло Груэна. О своем добром поступке — спасении карлика от неминуемой смерти — сестры уже не вспоминали.

Однако же на обратном пути через лес, рядом со Священным холмом, у каменных развалов, им опять встретился мерзкий недомерок! Увидев в стороне от тропинки растрепанного маленького человечка в рваном, заляпанном кровью камзоле, Бранза пришла в смятение, а ее младшая сестра удивленно подняла брови. Карлик сидел подле большой кучи разноцветных блестящих камней — чтобы унести это добро, понадобились бы все его коротышечные силенки.

— Ого! — воскликнула Эдда. — Вот они, сокровища, о которых говорится в сказках! Помнишь, Бранза? А это, это — гляди-ка! Я спрашивала у Ма, она сказала, эти шарики называются жемчугом.

— Ты же обещала не рассказывать маме! — укорила сестру Бранза.

— Я и не рассказывала, просто узнала, что они называются жемчужинами. Ма говорила, в некоторых странах жемчуг ценится очень высоко. Должно быть, этот коротышка — скряга из сказки.

Карлик, занятый подсчетом серебряных монет, сердито зыркнул исподлобья:

— Ступайте своей дорогой и не суйте длинные носы куда не надо!

— Посмотри, сестренка, его манеры ничуть не улучшились! — фыркнула Эдда. — А ведь еще бы чуть-чуть, и наш приятель, заклеванный до смерти, отправился бы на корм орлятам!

— Идем, Эдда. — Бранза потянула ее за рукав. — Это дурной человек. От того, что ты его пристыдишь, он не исправится.

— Ты права, беспородная шавка, я злой и нехороший. Пусть подружка отведет тебя обратно в вашу Доброляндию, Миляндию или Слюнляндию. Или, говоришь, вы сестрицы? Что-то не похоже. Видать, разные папаши потрудились! Шлюхи из шлюхиного чрева! — Карлик брезгливо сплюнул. — Небось даже не соображаете, о чем я говорю, темные вы крестьянки! Покажи я вам своего дружка, вы решите, что это морковь или репа!

Его лицо беспокойно вытянулось, когда Эдда нагнулась и взяла из кучи крупный рубин.

— Ну, жадина, и как называются драгоценности этого замечательного цвета?

Она потерла рубин о рукав, но тут же ойкнула и едва не выронила его: темно-вишневый камень подпрыгнул и встал на тоненькие лапки; с одной стороны у него вырос клюв, с другой — хвост. Рубин оброс перышками и встряхнулся: на ладони у Эдды сидела малиновка. Птичка вспорхнула на ветку березы и звонким щебетом высказала свое недовольство.

— Бранза, ты видела? — ахнула Эдда.

— Убери свои немытые лапы от чужого добра, распутница! — Карлик вскочил с земли.

— Послушай, как ты это делаешь? Как превращаешь птиц в драгоценные камни, а лягушачью икру — в жемчуг? — вытаращила глаза Эдда. — Я тоже хочу научиться!

— Прочь! Отойдите подальше, лахудры, а то превратите все мое богатство в груду мусора!

Упрямая Эдда не повела и ухом.

— Откуда ты пришел, господин?

— Из… — Карлик подбоченился и принял позу, которую можно было бы счесть угрожающей, будь он повыше росточком. — Из вонючей задницы мира! Разрешаю вам называть меня мистером Зловонским. Я попал к вам через задний проход земли, а когда закончу здесь свои дела, протиснусь обратно тем же путем. Ну, что уши развесили, никудышные девчонки? Давайте топайте отсюда!

Эдда недоверчиво рассмеялась.

— Господин, ты так странно разговариваешь, я и половины слов не разберу!

— И так понятно, что он бранится, — поджала губы Бранза. — Идем, Эдда, ну его.

Не успели сестры сделать и шага, как за спиной карлика послышалось глухое рычание. Бранза и Эдда от ужаса приросли к земле; карлик коршуном бросился на груду сокровищ, пытаясь накрыть ее своим тщедушным тельцем. За деревьями снова раздался рык, затем сестры явственно ощутили запах дикого зверя, и вот из леса вышла огромная темная гора, покрытая бурым мехом, яростно раздувающая ноздри. Тяжелые лапы, круглые уши, острые клыки и длинные страшные когти!

Втянув носом запах, Эдда схватилась за Бранзу:

— Это медведь! — воскликнула она.

Сестры прижимались друг к дружке, трепеща: младшая — от восторга, старшая — от ужаса перед грозным животным, от которого исходило не дружелюбие, но враждебность.

— Милосердные небеса! — заверещал коротышка, лихорадочно подгребая под себя драгоценности.

— Он словно кукла, — прошептала Эдда, — словно котенок! Совсем крохотный по сравнению с медведем!

Хищник наклонился и легким движением сбросил карлика с кучи сокровищ, тот откатился в сторону и вскочил на ноги.

— Бери, бери, — забормотал он. — Не беспокойся, я найду еще. Забирай все и благослови тебя небо, прекрасное животное. Конечно, конечно, ты как царь зверей заслуживаешь лучших украшений…

Голодный медведь, однако, унюхал на камнях и монетах запах человечины, равнодушно разгреб груду и двинулся на карлика.

— Нет, мой господин, прошу тебя, не надо! — заплакал маленький человечек. — Во мне нет ничего кроме старых жестких жил. Возьми их, повелитель, их! — Он попытался спрятаться за сестер и вытолкнуть их вперед. — Смотри, смотри, какие они сочные и жирные! Настоящие лакомые кусочки! Господин, ты славно попируешь их мясом! Ну зачем тебе высохший старикашка?

Обе девушки застыли на месте, как изваяния. Эдда с обожанием глядела на зверя, Бранза стояла, уткнувшись лицом в ее плечо, и лишь коротышка продолжал вопить и повизгивать. Эдда чувствовала его запах: запах крови и страха.

Медведь ударил тяжелой черной лапой — Бранза и Эдда услыхали, как она просвистела в воздухе, — и карлик навзничь повалился в траву, на свои рассыпанные сокровища. Острые когти пропороли живот и руку коротышки, остатки камзола вместе с кожей несчастного повисли лохматыми клочьями.

Лицо также было разодрано. Через дырку в порванной щеке Эдда успела разглядеть два пожелтевших зуба, прежде чем рану наполнила кровь. Отброшенный ударом карлик поднял невидящие глаза в небо, силясь не то разглядеть вышину, не то осмыслить произошедшее, и в следующее мгновение жизнь оставила его. На земле лежало бездыханное тело.

Бранза услышала звенящую тишину и повернула голову. Сперва она испугалась еще больше, но когда увидела карлика мертвым, страх немного ослаб. Кровь из щеки мертвеца струйкой стекала в траву, медленно, будто змея, извивалась то влево, то вправо.

Медведь, ровно сопя и приминая лапами тонкие стебельки травы, склонился над добычей и принялся пожирать ее. Эдда крепче прижала к себе Бранзу, опасаясь, что та вскрикнет, привлечет внимание зверя, и их постигнет та же печальная судьба.

Труп карлика покачивался, как подбитая перепелка в зубах охотничьего пса; он словно бы не возражал против того, что его едят, и все еще обдумывал, как с ним могло такое случиться, разглядывал сам себя. Впрочем, нет, от его лица уже ничего не осталось; медведь громко хрустел костями маленького черепа, похрюкивая, смачно вылизывал шершавым языком содержимое из обломков. Белые волосы коротышки налипли на морду и шею зверя, опутали его, точно паутина. Скоро на земле остались только лохматые клочья — и одежды, и плоти — да белые косточки; измазанная и вытоптанная трава, неряшливые пятна крови вокруг медвежьей пасти; безмолвное эхо криков жертвы.

Медведь сыто рыгнул, мотнул головой в сторону сестер и обратно, поднялся и побрел на окровавленных лапах к лесу. Сразу за первыми деревьями он уселся и начал приводить себя в порядок.

Оцепенелые Бранза и Эдда не сводили глаз со страшного зверя, глядя, как его язык, точно бледное живое существо, плавно двигается в тенистом сумраке деревьев. Зубы, очищенные от остатков пищи, сверкнули белизной; вылизанные когти оказались желтовато-серыми.

С кучи сокровищ поднялась в воздух и разлетелась стая разноцветных птиц — с зелеными хохолками, малиновыми грудками, золотистыми крылышками. Сияние золотых и серебряных монет померкло, на траве остались лежать цветки одуванчика и головки ромашек, еще пахнущие зеленым соком.

— Дикий зверь разорвал человека, — завороженно произнесла Эдда. — Точно как в сказке!

— Просто глазам не верю, — выдохнула Бранза. — С нами он всегда был такой ласковый…

— Я тоже, — согласилась младшая сестра. — Надо же, какой кровожадный!

Перед мысленным взором Эдды встал обезображенный труп карлика, вспомнилось чавканье и хруст костей. За деревьями медведь довольно пыхтел и облизывал лапы.


Первое, что решила сделать Бранза, как только немножко пришла в себя, — спрятать останки коротышки.

— Эдда, помоги мне, — сказала она и выдернула из земли толстый пук травы с корнями: на этом месте она выроет ямку. — Собери все кусочки, что остались от бедолаги, и неси сюда.

Эдда поглядела на останки так, будто видела их впервые.

— Зачем?

— Нельзя, чтобы Ма увидела его, даже растерзанного на части.

— Почему же нельзя?

— Потому что она тут же начнет спрашивать, кто он такой и чего хотел.

— Так мы ей скажем.

— Ни за что! — Бранза уже начала рыть. — Маме не надо его видеть.

— Не понимаю, что на тебя нашло, — пожала плечами Эдда и двинулась в сторону деревьев.

— Эдда, нет!

Бранза вновь опустилась на корточки и укоризненно поцокала языком.

— Ну и пусть медведь сожрет эту упрямицу, раз она не хочет помогать, — пробурчала девушка себе под нос.

Она подошла к низко склоненной ветви дуба и нарвала с нее листьев — их Бранза собиралась использовать вместо перчаток, чтобы убирать и заворачивать ошметки плоти гадкого карлика, не пачкая рук. Уложив несколько кусочков в землю, Бранза оглянулась на сестру. На лесной опушке Эдда что-то говорила медведю, но тот не обращал на нее внимания и продолжал вылизывать шкуру, удаляя с нее кровь и волокна пищи. Голос у Эдды был ласковым, настойчивым — когда она разговаривала таким тоном с матерью и сестрой, те либо сердито шлепали лукавую девчонку пониже спины, либо поддавались на ее мольбы.

— Ага, и он тебе залепит оплеуху, — промурлыкала Бранза и покачала головой, как иногда делала мудрая и понимающая Ма. Один из дубовых листьев в маленькой могиле вдруг развернулся, и мертвый карлик воззрился на Бранзу пустой глазницей. Девушка поспешила сложить в яму прочие останки и забросать их сверху листьями.

— Ку-ку, — произнесла у нее над ухом Эдда.

Уголком глаза Бранза заметила рядом с сестрой темную тень медведя. Животное стояло на четырех лапах с низко опущенной головой и смирным, почти пристыженным видом. Эдда сняла с его груди и морды несколько волосинок карлика и держала их за спиной, точно выпущенные из мотка шелковые нити.

— Видишь, как хорошо он умылся, чтобы понравиться маме.

Эдда свернула волосы коротышки колечком и бросила их в яму. Поглаживая медведя по загривку, она спокойно дожидалась, пока старшая сестра засыплет могилку. Наконец дело было сделано: Бранза вторкнула обратно пук травы и нахмурилась: он выглядел неестественно, так же, как и вытоптанная земля вокруг.

— Если Ма возьмет нас с собой в город, лучше обходить это место стороной, пока тут все не станет по-прежнему, — предупредила она.

Эдда удивленно изогнула бровь: сестра что, с ума сошла? Медведь поднял голову, втянул ноздрями запах Бранзы и ткнулся носом в ее перемазанную землей ладонь.

— Возьми корзину, Эдда. Донесешь хотя бы до ручья, я там вымою руки, — сказала Бранза и потрепала медведя за ухом. — А знаешь, хорошо, что ты слопал карлика, — шепнула она зверю. — Я очень рада, что нам больше не надо бояться встречи с этим уродцем. Мне он совсем не нравился.

Медведь удовлетворенно хрюкнул и потерся большой мягкой щекой о ее бедро.


Довольная Лига принесла домой потрошеную рыбу — две тяжелых серебристых тушки. Скоро придут из города дочки, принесут пряности и длинную стручковую фасоль, которая растет только у матушки Вайльгус. Замечательный выйдет ужин!

А вот и девочки! Из-за домика послышались их голоса — чуть звонче и веселее, чем обычно. Неужели привели с собой гостя? Может, молодого Груэна? И как она, Лига, должна себя с ним держать? Останется ли он на ужин? Хватит ли рыбы? Сколько съедают призрачные люди за один присест?

Увидев рядом с дочерьми крупную темную фигуру — низкую, широкогрудую, мохнатую, — Лига враз позабыла и про рыбу, и про ужин. Счастье нахлынуло на нее с такой силой, что она не могла ни смеяться, ни даже трепетать. Лига безмолвно стояла, любуясь знакомыми очертаниями на фоне темнеющего неба, славной косолапой иноходью.

— Мама, погляди, кто к нам вернулся!

Бранза и Эдда подвели к ней великолепного зверя, и сомнение сверкнуло в ее душе, как луч солнца на лезвии ножа. Лига не могла сказать наверняка, но, во-первых, этот Медведь двигался как-то иначе. Во-вторых, шерсть на голове и загривке отливала рыжиной, словно покрытая тончайшей вуалью или присыпанная красноватой пылью. Морда тоже казалась другой: круглее, моложе, доверчивей. И что хуже всего, он не узнавал Лигу.

— Это другой медведь. — Лига подошла к скамейке у стены домика и положила на нее рыбу.

— Получается, их больше одного? — удивилась Бранза.

— Глупенькая! Медведей в мире так же много, как прочих живых тварей — оленей, лис, ласточек.

На лицах сестер отразилась растерянность; Лига поняла, что они уловили в ее тоне горечь. Она просто решила, что дети привели ее Медведя, и жизнь на мгновение озарилась светом. А теперь все вернулось в обычный сумрак, с которым Лига давно уже свыклась.

— Но он пошел с нами по своей воле, — промолвила Эдда. — Казалось, он нас знает и ему приятна наша компания.

Медведь обнюхал лицо и плечи Лиги. Он крупнее того, первого. Сколько же времени прошло? Семь лет… или восемь?

Лига взяла в ладони голову животного, вгляделась в его ясные глаза, такие же темные и глубокие, как у первого медведя, но чужие.

— Ты знаешь другого медведя? — спросила она.

Он помотал головой. Нет? Просто высвободился из ладоней…

Лига опустилась на колени:

— Он еще жив?

Медведь внимательно посмотрел ей в глаза. Пытается ответить? Хочет сказать «да» или «нет»? Лига не понимает, не понимает его!

— Он вернется? Ты его знаешь?

Рыжевато-бурый зверь издал негромкий сдавленный звук. Бранза обняла его за шею, белая ручка почти утонула в длинной шерсти.

— Какая разница, мамочка? Мы просто скучали по медведю — любому медведю! Этот тоже умеет играть, как и тот!

Медведь застенчиво опустил крупную голову, отстранился от Лиги и лег на бок у ног Эдды. Бранза со смехом завалилась на его мохнатый живот.

— Вот видишь?

Лига похолодела; ее пронзило знание, знание другого мира: девочки переросли такие игры. Бранзу уже можно выдавать замуж, а вслед за ней придет черед Эдды. Ее дочери слишком взрослые, чтобы кувыркаться с медведями, особенно с этим чужаком, который, как показалось Лиге, получал от забавы чересчур много удовольствия. Их поведение… непозволительно, вот что. Лига вспомнила, как сурово городские женщины отзывались о некоторых девушках, как ругали их. Если бы ее семья не жила в уединении, если бы кто-то из окружающих мог внушить почти взрослым девушкам понятия о стыде и приличиях, Лига сама отругала бы дочерей. Она чувствовала, что момент настал, слышанные от других женщин слова уже вертелись у нее на языке.

Однако вместо этого она с натянутой улыбкой унесла рыбу в дом и, горько вздохнув, положила ее на блюдо, разрисованное зелеными листьями. Внушительный вес угощения уже не радовал. Снаружи доносился звонкий смех, в кухне поблескивали спинки рыб. Лига скользнула взором по их серебристой чешуе, нежной бледно-розовой плоти. На что она рассчитывала, чего хотела? Всего лишь увидеть в чьих-то глазах радость узнавания и понимания… такую, какую она читала во взгляде первого Медведя. Видимо, этому уже не суждено сбыться, хотя несколько минут назад в ее душе вспыхнула надежда.

Помнит ли она вообще того, первого Медведя? Не привиделось ли ей, что тогда, у ручья, он подошел к ней и ласково дотронулся лапой до лица, словно хотел заговорить? Да, он действительно хотел что-то сказать! С тех пор прошло семь лет, если Лига ничего не путает. А может, это ей лишь приснилось?

За окошком мелькнули золотистые кудри Бранзы, следом — рыжевато-бурый мохнатый загривок; последней, хохоча, пробежала Эдда. А потом в оконном проеме остались лишь зеленые ветви деревьев, кивающие в вечернем сумраке, который потихоньку окутывал маленькую лесную избушку.


Эдда улизнула из дома спозаранку. С собой ничего не взяла, лишь зоркие глаза да мысли, гудящие в голове, точно пчелиный рой в улье. По утреннему холодку она поспешила к тому самому месту с вытоптанной травой, где была вырыта могилка, на которой еще виднелись отпечатки рук и ног Бранзы; к лесной опушке, где медведь облизывал лапы, к деревьям, из-за которых он незаметно вышел, пока она и ее старшая сестра боролись с карликом.

Эдда легко восстановила путь животного: крупный медведь пёр напролом, сминая кустарник, ломая сучья. Очевидно, он сильно проголодался: вот тут обглодал ветку, тут вырвал с корнем траву. Небо понемногу светлело, с рассветом росли уверенность и восторг Эдды, да и голод тоже, ведь едой она не запаслась. Девушка подкрепилась найденными в лесу грибами, попила из ручья и решила, что этого достаточно: она не станет возвращаться, пока все как следует не разузнает.

Наконец она подошла к пещере, из которой тянулась цепочка медвежьих следов. Эдда на миг замерла, удовлетворенная находкой, затем согнулась и вошла внутрь, ступая очень осторожно, чтобы не затоптать следы. Сперва она думала, что пещера целиком просматривается от входа, но позже обнаружила боковое ответвление, ведущее в темноту; следы медведя выходили именно оттуда. Чтобы протиснуться в узкий лаз, не ободрав спину об острые камни, ей пришлось опуститься на четвереньки. Эдда почти вслепую продвигалась вперед. Через некоторое время в кромешной темноте она уже не видела своих рук, однако продолжала ползти. Запах зверя — вся растительная пища, которую он поглотил, за зиму превратилась в медвежью плоть, жир и мех — был силен, и Эдда остро ощущала его.

В конце лаза она вытянула руки. Путь преграждала крепкая каменная стена. Эдда на ощупь определила размеры узкого туннеля: здесь она могла встать в полный рост. Мрак был столь густым, что она не различала даже собственных пальцев; в этом странном месте она чувствовала себя почти невидимкой. Трепеща от возбуждения, Эдда прижалась ладонями к стене.

Когда четырнадцатилетняя дева чего-то хочет, когда оказывается, что она мечтала об этом всю сознательную жизнь, связывала с этой мечтой все надежды и стремления, иногда — иногда — ее желание, подкрепленное силой юной души, обретает мощь, способную сдвинуть с места миры или как минимум размягчить границы между мирами, раздробить их на тысячи обычных, проницаемых, частей, сквозь которые она может пройти, так что неприступная с виду стена окажется лишь видимым препятствием — стеной, выложенной из призрачного кирпича, скрепленного туманом. Подобные сооружения имеют особый, ни с чем не сравнимый запах, и Эдда чувствовала его вместе с запахом медведя, как будто кто-то водил рядом с медвежьей шерстью зажженной головней, и дымящийся мех животного источал густую вонь.

Тупик, в который уперлась Эдда, целиком состоял из камня, и внешняя поверхность ладоней Эдды ощущала его твердость, однако другой, более чувствительный слой плоти, казалось, нащупывал более мягкую, губчатую субстанцию, через которую можно проникнуть…

Ноздри Эдды подрагивали от возбуждения, руки по локоть ушли в стену. Значит, это возможно, возможно для нее! На мгновение она застыла, стараясь свыкнуться с необычными ощущениями, обуздать волнение. Девушка выпрямила все четыре руки — две из них по-прежнему ощупывали трещинки и выпуклости в камне, две другие тянулись, тянулись вперед… Даже если Эдда и не видела их, то вполне могла представить при дневном свете. Она отбросила все сомнения, верней, ни на секунду не позволила им задержать себя. Маленькая отважная Эдда просто собиралась с духом, готовилась двигаться дальше, через любые преграды, чтобы попасть в иной мир, каким бы он ни был.

Граница, разделяющая миры, была ни сухой, ни влажной, ни теплой, ни холодной; толстой, словно стена замка, и в то же время упругой, подрагивающей и расплывчатой. Эдда подалась вперед, толкнулась коленом, ступней и голенью; всем своим существом почувствовала тонкую грань и протиснулась внутрь.

Солнечный свет ослепил ее. Перед ней была залитая солнцем каменная стена. Кто-то или что-то проревело ей прямо в ухо, подхватило, обожгло грубым поцелуем и оцарапало щеку жесткой щетиной. Эдда закашлялась — в глотке отчаянно саднило, — а тот, кто прижал ее к стене, уже убегал прочь по узкому переулку. Это был мужчина, наряженный в меховую шкуру, в высокой шапке, изображавшей медвежью голову. Голые волосатые ноги убегавшего, как и его руки, были вымазаны жирной черной сажей.

9

— Я уже беспокоюсь, — призналась Бранза.

— Беспокоишься? — Лига с улыбкой подняла глаза от вышивки. — О ком, о нашей любительнице приключений?

Медведь грузной тушей сидел у ног Бранзы в дверном проходе. «Ты съел ее, пока я спала? — хотелось спросить ей. — Слопал на завтрак?» Лесной зверь, однако, целый день ни на шаг не отходил от Бранзы. Пока она отдыхала у ручья, устав окликать сестру, он выловил в воде три рыбины, а если и сожрал Эдду, то не оставил от нее ни кусочка. По крайней мере в случае с карликом Бранза хотя бы смогла похоронить останки.

— Ну и сколько мне еще ждать, прежде чем начинать волноваться? — спросила она.

— Подожди еще чуточку. Ты, наверное, проголодалась?

— Ужасно. — Бранза скинула башмаки и переступила через порог. Медведь, пыхтя, двинулся было за ней.

— Нет! Тебе нельзя! Кыш! — воскликнула Лига и захлопала в ладоши, прогоняя зверя.

— Мама, ну что ты!

— От этого зверя скверно пахнет!

— Ерунда! Пахнет медведем и немножко рыбой.

— Я и говорю, воняет. Вот тут и сиди, на пороге. Хорошо, голова пусть будет в доме, но только одна голова!

— Мамочка, ты его совсем застыдила! — расхохоталась Бранза, глядя на медведя, виновато накрывшего лапой нос.

— Пусть дуется, сколько влезет, — отрезала Лига. — Стели скатерть, Бранза, пора ужинать.

Когда на столе появились тарелки с хлебом, сыром и зеленью, Бранза, все больше тревожась, рассказала матери о своих дневных поисках. Как выяснилось, она побывала в старом доме-на-дереве, где они с младшей сестрой частенько играли, — а вдруг Эдда, мучимая бессонницей, отправилась туда посреди ночи, а утром задремала? Бранза сходила и к Священному холму, заглянула за каждый валун, под каждый куст дрока. Она не поленилась дойти до Сент-Олафредс и расспросить людей, но никто — ни рыночные торговки, ни свинопасы у городских ворот — не видел Эдду.

— Завтра пойду к обрыву, — заявила Бранза. — Я знаю, иногда она там бродит.

— Думаешь? — с сомнением в голосе проговорила Лига. — Путь неблизкий.

— Заодно посмотрю, не свалилась ли. Может, опять пыталась взлететь.

Лига рассмеялась:

— Брось, дочка. Твоей сестре четырнадцать лет, она уже не ребенок!

— Все же надо что-то делать, — вздохнула Бранза. — Не знаю, как можно сидеть и спокойно шить, когда Эдды нет дома. Я то страшно злюсь на эту упрямицу, то тревожусь за нее.

Лига прожевала хлеб с сыром и похлопала Бранзу по руке.

— Все будет хорошо, — успокоила она дочь. — Вот увидишь.

Ее слова не сбылись. Верней, все, как и раньше, было хорошо — за исключением того, что Эдда не вернулась. По утрам Бранза уходила в лес вместе с Медведем и с мыслями о том, куда еще могла отправиться сестра, в каком месте решила построить шалаш, чтобы пожить в нем несколько дней, как прежде они делали вдвоем. Хотя кроме общих забав у каждой из сестер с самого детства были свои, отдельные игры, скрытность Эдды обижала Бранзу.

Целые дни напролет она бродила по холмам и лугам, обшарила каждую кочку на болоте, исходила все городские улицы. Счет пошел на недели. Иногда Бранза делала перерыв в поисках и горько плакала, уткнувшись в мохнатое плечо Медведя. Она держала себя в руках и не выказывала уныния перед матерью, дабы не поколебать неугасимую надежду, горевшую в сердце Лиги, и все же время от времени ей требовалось дать выход своему горю. Бранза отчаялась увидеть младшую сестру. Лес был огромен; для того чтобы изучить его потайные уголки, не хватило бы целой жизни. Узкая речка тоже была опасна: длинна и в некоторых местах очень глубока. А болото… Кто знает, что скрывается там, под серебристой гладью, поросшей камышом, разрезаемой лишь тонкой стрелой следа, который оставляет за собой утка? Бранза вполне допускала, что во всех этих местах Эдды может и не быть. Она хорошо помнила, как мерзкий карлик топнул ногой за большим камнем и словно провалился сквозь землю: помнила, как Медведь — тот, первый Медведь — прыгнул в пустоту и растворился в волшебном лунном свете. Бранза помнила — память каленым железом жгла ее сердце — о том, как Эдда тоже пыталась взлететь, как ныряла в болото, упорно пытаясь отыскать застрявший клочок бороды. «Разве тебе не хочется хоть одним глазком взглянуть на другой мир?» — слова младшей сестры бередили душу. Очень возможно, что Эдды нет на этих бескрайних просторах — ни в лесу, ни на дне реки, ни в городе; что она просто топнула ногой и перенеслась туда, куда всегда мечтала попасть: в страну карликов и волшебных медведей, которые живут бок о бок с детьми и их матерями.

Недели переходили в месяцы, и постепенно в голосе Лиги что-то изменилось, столь неуловимо, что почувствовать это могла лишь Бранза. Когда она возвращалась домой, мать всегда бодро интересовалась: «Ну и где же ты сегодня была?» Со временем нотка ожидания добрых вестей об Эдде, а потом и всякий намек на то, что прогулки Бранзы в компании Медведя как-то связаны с поиском младшей дочери, исчезли из вопросительного тона.

— И никаких следов Эдды, — порой мрачно заканчивала Бранза рассказ о своих путешествиях, не в силах поверить, что мать так легко забыла причину, по которой ее старшая дочь каждый день сбивает в кровь ноги.

— Вот как? Ох. Да. — На мгновение встрепенувшись, Лига тут же отгоняла тревожные мысли. — Зато какой замечательный кресс-салат ты сегодня нашла! Говоришь, тебя к нему привел Медведь? Что ж, за это он заслуживает похвалы! — Лига бросала одобрительный взгляд на огромную голову, лежащую на пороге.


И все-таки она до конца не простила Медведю, что он не тот, первый. В сравнении с первым Медведем второй казался глуповатым и заурядным, до роскошного величия предшественника ему было далеко.

— Пошел, пошел во двор, нечего зыркать глазами! — прогоняла его Лига, пока Бранза одевалась.

— Мамочка, это всего-навсего лесной зверь, — смеялась дочь и сбрасывала платье.

Тонкая материя не скрывала волнующих очертаний девичьего тела: у Бранзы уже оформились бедра, обозначилась грудь, внизу живота золотился пушистый треугольник.

— Не нравится мне, как он смотрит, — хмурилась Лига. — В нем есть что-то человечье.

Миновал год, тяжесть горя на плечах Бранзы немного ослабела, к девушке постепенно начала возвращаться оживленность. Лига все больше склонялась к тому, что дочь нельзя оставлять наедине с животным. Девочка так невинна! Мать очень обрадовалась, когда наступили холода и Бранзе пришлось прекратить купания в ручье с Медведем. В мокрой облипшей сорочке — все равно что голая! — она хохотала и плескалась в воде с грубым животным, чье возбуждение было так заметно, что Лиге приходилось загонять дочку домой.

— Не позволяй ему прижиматься к тебе! — учила она Бранзу по осени, глядя, как эти двое валяются на циновке у очага. Лига не находила в себе смелости поговорить с дочерью о мужчинах, их похоти и повадках (ради всего святого, он же просто медведь, а не человек!) и таким образом предоставить ей самой заботиться о приличиях. В то же время мать не могла спокойно смотреть на игры почти взрослой женщины с крупным самцом, на их объятия, позы и точки соприкосновения. Она была обречена просто сидеть и недовольно поджимать губы либо выдумывать бесконечные поручения для дочери, чтобы та не задерживалась в лапах Медведя надолго, не привыкала к приятным ощущениям и не испытывала от них плотского удовольствия.

Наконец пришла зима. Теперь Медведь почти все время грелся на полу перед очагом. Как-то раз он приволокся из леса весь мокрый и перепачканный. Вернувшись домой, мать и дочь сморщили носы от резкой вони, а когда увидели, что стены и потолок домика заляпаны пятнами грязи, которую стряхнул с себя зверь, терпение Лиги лопнуло.

— Вон! Пошел вон отсюда! — закричала она и шлепнула Медведя по морде мокрой тряпкой, которой стирала со стола. — Посмотри, какой свинарник ты тут устроил! Найди себе берлогу и ложись спать, как положено медведям!


Бранза, конечно, уговорила бы Лигу не прогонять Медведя, но на уборку грязи ушло несколько часов, и это перевесило ее привязанность к животному. Тоненькая невысокая мать сердито выталкивала огромного хищника. Это выглядело странно, как если бы котенок шипел на волкодава: перед неукротимой яростью маленького зверька раболепно съежившийся медведь в страхе пятился прочь. Бранза понимала, что он действительно виноват и все старания защитить большого неряху ни к чему не приведут.

Медведь заглянул в избушку еще пару раз, а потом пропал до самой весны. Когда Бранза неожиданно повстречалась с ним в лесу, он пришел в радостное возбуждение, да и у нее самой так взыграло сердце, что она позволила зверю облизывать и тискать ее сколько угодно. В порыве ласки, однако, Медведь стащил с плеча Бранзы платье и оголил одну грудь. Несмотря на шутливые протесты девушки, лесной зверь крепко прижал ее к дереву и принялся настойчиво лизать розовый сосок, словно мед, вытекающий из битого горшка. В конце концов Бранза растерялась, испугавшись силы своих ощущений и их новизны. Другие части тела, отозвавшиеся на прикосновения шершавого медвежьего языка, располагались весьма далеко от соска, но при этом были связаны с ним невидимой нитью, словно кукла с рукой кукловода.

Вскоре страх возобладал над прочими чувствами, смех Бранзы перешел в сердитые крики. Она уже не отталкивала Медведя в игре, но по-настоящему шлепала его по носу. Бранза видела, каких усилий стоило зверю отстраниться от нее — он действовал вопреки всем инстинктам. На мгновение Медведь даже оскалил зубы, отчего девушка испугалась еще больше.

Она опрометью побежала через лес, домой, к матери, на минутку остановившись у ручья, чтобы смыть с груди слюну Медведя, избавиться от его запаха. Взбудораженная девушка не знала, как поступить: рассказать обо всем матери и узнать, чего добивалось животное, или промолчать. Добравшись до дома, Бранза склонилась ко второму решению.

При следующей встрече Медведь держался гораздо спокойнее, однако по мере того, как солнце катилось в лето, чувствовал себя все уверенней. Он придумал игру в догонялки, такую же, в какую играл с сестрами первый Медведь, когда они были маленькими. Теперь Бранза наслаждалась этой забавой, испытывая легкую ностальгию и определенную острую радость, которую, она знала, ощущала бы сейчас Эдда.

Тем не менее правила игры изменились. Убегая, Медведь нарочно выбирал заросли погуще, а Бранзе приходилось лезть за ним. Острые шипы цеплялись за ее платье, либо же колючие кусты смыкались позади девушки плотной стеной, и тогда уже Медведь спешил ей на выручку. Поначалу Бранзе казалось, что зверь ведет себя очень воспитанно, даже галантно, и старается уберечь ее от царапин, но в третий раз он заманил Бранзу в такую ловушку, что она поняла: это не случайность. К тому же в объятиях животного ощущалось нечто грубое, отнюдь не похожее на заботу. Позже ему удалось еще раз обмануть Бранзу: она бездумно забежала вслед за Медведем в пещеру, а потом еле вырвалась из сильных лап мохнатого чудовища, с глухим ворчанием прижавшего ее к каменной стене; еле отбилась от натиска звериных инстинктов, что держали Медведя в плену так же крепко и слепо, как он держал ее саму.

— А где Медведь? — Лига, работавшая в огороде, распрямила спину.

Бранза пожалела, что перед возвращением домой не успела как следует пригладить волосы и оправить платье.

— Стукнула его по лбу и прогнала, — солгала она. — Надоел.

— Вернется, куда он денется. — Лига опять склонилась над глянцевыми черешками зелени на грядке. — Завтра же и придет. Бочком, бочком — глядишь, а он уже в дверях. Поглядит на тебя эдак жалобно, ты, как всегда, его и простишь.

Так оно и вышло. С каждым месяцем неловкость усугублялась. Лига все строже следила за дочерью, Медведь становился все более расчетливым, а Бранза, желавшая лишь покоя, была вынуждена мириться и мирить обоих. В ее душе отвращение к Медведю боролось с новым, неизведанным дотоле возбуждением, а любовь и привязанность по отношению к матери чередовались с духом противления и бунтарства.

Вновь пришла зима. Медведь не смел и носа казать в избушку, хотя частенько маячил на полянке перед домиком, особенно в ясную погоду. Затем он снова исчез — видимо, где-то залег в спячку. Несколько холодных месяцев прошли без хлопот и треволнений. Лиге дышалось легче, да и Бранза чувствовала себя не так стесненно. Белый пушистый снег укрывал избушку, за стенами которой в любви и согласии, покойно и уютно, точно близнецы в утробе, коротали зиму мать и дочь.

Бранза более или менее забыла о Медведе, и когда весенним днем впервые вышла погулять в лес, вообще не думала о нем и его сородичах. Вскоре, однако, девушка случайно наткнулась на медведя — нового, незнакомого, поменьше прежних. Зверь стоял в ручье и охотился на лосося. Первое, что подумала Бранза: откуда он взялся? Из того же места, что и первые два? Затем ее посетила смутная надежда: а вдруг вместе с этим животным из мира медведей и карликов вернулась и Эдда? Может, она где-то поблизости?

Медведь поймал крупного лосося, перешел ручей и, усевшись почти у ног Бранзы, начал поедать добычу. Судя по его виду, он не хотел ничего иного, кроме как насытиться. Когда он оторвался от еды и поднял голову, его темные глаза ничего не выражали, и Бранза поняла, что перед ней просто дикое животное, вроде тех многочисленных птиц, кроликов и оленей, о которых она привыкла заботиться.

— Доброе утро, дружок, — промурлыкала она и потрепала зверя по холке, однако он невозмутимо продолжал свою трапезу.

Медведь разделался с одной стороной рыбы и уже перевернул ее, чтобы приступить ко второй половине, но тут за спиной Бранзы раздался шум, который заставил его отвлечься и поднять морду. Между деревьями стоял еще один медведь, тот самый, которого Бранза не видела еще с сумрачной поздней осени. В его движениях появилась какая-то медлительность, угловатость, но гораздо больше девушку изумило иное — по ее спине пробежали мурашки, как много лет назад, когда она впервые увидела карлика, — то, насколько второй Медведь отличается от новичка. Бранза вновь поразилась разумному, осмысленному выражению глаз своего старого знакомого; от него опасно веяло неизвестностью, тогда как все прочие живые существа, которых она знала — конечно, за исключением Эдды и Лиги, — были абсолютно предсказуемы. В следующий миг Бранзу осенило: молодое животное — это самка, и второй Медведь хочет с ней спариться.

Он заковылял по направлению к ним. Медведица недовольно фыркнула, бухнулась в воду и перебралась на другой берег. Бранза услышала плеск, но не обернулась, так как Медведь, еще не отошедший от зимней спячки, с тяжелой дурной головой и мутными глазами, бежал прямо на нее, угрожающе оскалив зубы. Именно этими острыми клыками он разорвал на части карлика. Неужели Медведь собирается напасть?

Не веря своим глазам, она сидела и смотрела на надвигающуюся смерть; ни одно дикое животное доселе не источало по отношению к ней такой враждебности. Бранза еще никогда не ощущала себя столь хрупкой и уязвимой; казалось, ее душа уже не имеет значения, и вся она — просто большой кусок пищи.

В самый последний момент в глазах Медведя вдруг сверкнуло узнавание. Зверь резко замедлил бег, едва не споткнувшись, и растерянно плюхнулся на зад, обдав Бранзу облаком отвратительной вони изо рта, в котором остатки еды гнили целую зиму.

— Медведь! — негромко обратилась она к животному. Сердце Бранзы бешено колотилось, голос дрожал. — Что ты задумал?

Зверь мотнул головой. Задрал нос выше, учуял то, что искал, поднялся и двинулся на запах. Он двигался так уверенно, что Бранза почти видела в воздухе переплетающиеся серебристые струйки, следуя за которыми Медведь, словно зачарованный, вошел в воду и неуклюже зашлепал к противоположному берегу. На середине ручья он остановился и издал рык — полуутвердительный, полувопросительный, — а затем быстро преодолел водную преграду, вылез на другом берегу, тряхнул массивной черной спиной и скрылся в лесу. Ничто больше не напоминало о двух случайных встречах, разве что недоеденный лосось да громкий стук сердца Бранзы, жаркая пульсация крови в висках и кончиках пальцев.


Бранза поспешила домой. Смятение мешало ясно осознать опасность, которой она чудом избежала, и сейчас ей хотелось просто вернуться в избушку, к покою и уюту, к доброй Ма, хлопочущей по хозяйству, к ежедневным заботам и привычному окружению животных и птиц.

Дома она успокоилась, а ночью опять услыхала медвежий рык. В голосе зверя было что-то такое тоскливое и горестное, отчего Бранза до рассвета лежала с открытыми глазами и прислушивалась.

Утром она сказала матери:

— Медведь опять объявился. Ты не слышала его ночью?

— Нет, я спала. А что, он бродил вокруг дома?

— Да нет, где-то в холмах. Думаю, надо сходить поискать его.

— Вот как? — Лига разнежилась на солнышке, но теперь снова взялась за работу: придирчиво осмотрела вышивку, прикидывая, откуда начать. — По-моему, лучше подождать, пока он научится хорошим манерам.

— Может, и так.

Бранза все же отправилась в лес. В последующие дни она много ходила, надеясь встретить обоих медведей, однако выяснилось, что животные ушли далеко. Позже Бранза нашла тот холм, где Медведь настойчиво ухаживал за своей подругой, но, чтобы добраться до этого места, ей понадобилось бы отправиться в дорогу на рассвете, притом домой она в лучшем случае вернулась бы с наступлением темноты.

В тот день, когда девушка осуществила свое намерение, она сразу же пожалела об этом. Добравшись до холма, она увидела, как на вершине, в густой траве Медведь пытается покрыть молодую самку. Проделав долгий путь, Бранза решила, что должна остаться: ею овладела странная смесь веселости и отвращения, подкрепленная обычным здоровым интересом к особенностям поведения животных. Итак, она просто не могла пропустить редкое зрелище.

Как правило, совокупление медведей происходит быстро и небрежно, однако на этот раз все было иначе. Медведь почти целый час терзал самку, тычась в нее сзади и заставляя прижиматься брюхом к залитой солнцем траве. Бранза тихонько наблюдала: нравится ли медведице совокупление или она терпит боль? Звуки, что она издает, — свидетельства удовольствия или протеста? Самец, взгромоздившись лапами ей на плечи, казалось, даже не замечал подруги и просто делал свое дело с невыразимо серьезным и глупым выражением на морде.

Наконец по его телу волнами пробежала дрожь, медведица хрипло сердито рыкнула и уткнула морду в траву, в луговые цветы — белые, лиловые, желтые. Медведь еще немного полежал на ней, словно на согретом солнечными лучами валуне, затем резко поднялся и вынул из нее свой член, на удивление тонкий, длинный и вялый, еще больше поникший на свежем весеннем ветерке.

Должно быть, Бранза хихикнула или издала короткий возглас, поскольку Медведь немедленно оглянулся и заметил ее. Его морда тотчас приобрела самое осмысленное выражение. Он горой возвышался над распростертой на земле медведицей, а его член опять напрягся и залоснился; на нем заблестели капельки влаги, излившейся из лона самки. В темной мохнатой глубине живота и чресел Медведя его пенис, казалось, излучал бледное свечение.

Зверь заговорил, и хотя речь его была лишена слов, Бранза все поняла. Медведь торжествовал победу, упивался триумфом самца и радостью, что девушка стала свидетельницей совокупления. Он двинулся по направлению к ней, с этой нелепой штукой, болтающейся между бедер, явно намереваясь обойтись с Бранзой точно так же, как только что со своей партнершей.

Однако Бранзы уже и след простыл. В ушах свистел ветер, перед глазами мелькали деревья; кочки и узловатые корни, мох и камни под ногами не мешали ей, лишь подгоняли вперед. Девушка кубарем скатилась вниз по холму и бежала, бежала, пока рычание Медведя и хруст ломаемых им сучьев не стихли.

Оставив преследователя далеко позади, Бранза рухнула на луговую траву в непонятном приступе буйного веселья при мысли о том, что она видела; о том, как в страхе улепетывала, не разбирая дороги, как объятый похотью зверь гнался за ней. Сперва девушка зажимала себе рот и каталась в траве, давясь от смеха, но, в конце концов, не могла больше себя сдерживать. Бранза разразилась диким хохотом, распугав вокруг всех птиц и зверушек.

Я похожа на Эдду, — подумала она и вдруг как никогда глубоко почувствовала, поняла натуру пылкой и необузданной младшей сестры. Бранза хохотала до изнеможения, прежде чем вспомнила о своем горе, и оно, это давнее, двухлетнее горе, оборвало ее смех. Бранза сидела на земле, раскачиваясь из стороны в сторону, на ее лице блуждала рассеянная и горькая улыбка. Как мало она знает! Вокруг деловито жужжал и шумел весенний лес, пара ястребов прочертила дуги высоко в небе; Бранза могла сделаться совершенно незаметной, превратиться в солнечный зайчик, пляшущий в безмолвной игре света и тени.

Я так люблю все это, — размышляла она, — и совершенно ничего не знаю… А ведь есть же еще и страшные существа — например, карлики или странные медведи. Зачем они вообще? Удастся ли мне избавиться от них?


Медведь пришел в избушку много дней спустя. По его поведению было не понять, помнит ли он свою последнюю встречу с Бранзой и наслаждается ли этим или, наоборот, эти воспоминания смущают его. Впрочем, теперь он явно знал, что можно делать, а чего нельзя, и не переступал границ. Летом Бранза опять играла с ним в догонялки, забегала в пещеры и густые заросли, но теперь Медведь не позволял себе ничего кроме осторожных объятий. Пару раз он деликатно лизнул ее в лицо и в шею да потерся влажным носом о щеку. Стоя, сидя или лежа рядом с ним, Бранза вновь ощущала свое невежество и ломала голову над прежним поведением зверя, над тем, сколько приятных и неприятных минут он ей доставил. Она не знала, страшится ли новых попыток, которые может предпринять Медведь в отношении нее, или втайне хочет этого; то ли желает ощутить в себе давление твердого стержня, то ли силится навсегда забыть о том, что видела его.

Так, в состоянии настороженности и постепенного примирения, прошел год. Лига не ослабляла бдительности, все время держала дочь в поле зрения и требовала отчетов, которые та охотно ей предоставляла и при этом невинно умалчивала о каких-либо деталях или обстоятельствах, делая это почти неосознанно, рассказывая только о том, что хотела слышать мать.

Всю зиму Медведь провел в берлоге и показался только весной. Бранза увидела его на дальнем холме: под высоким еще не покрытым листвой деревом зверь боролся с другим, более мелким самцом, а неподалеку, совершенно не обращая внимания на обоих, драла кору медведица. Бранза вернулась домой и принялась ждать. Через некоторое время Медведь пришел к домику, тихий и кроткий. Через нос у него тянулся свежий шрам — доказательство победы.

Вскоре после возвращения он попытался возобновить игру в догонялки, но Бранза решила, что забава еще недостаточно безопасна. Кроме того, денек выдался чудесный — прохладный, но солнечный. Всю долгую зиму девушка провела в стенах домика, и теперь хотела просто подышать свежим воздухом, поэтому, когда Медведь скрылся в пещере, она осталась у входа. Солнышко пригревало мягко и ласково, и продолжительное отсутствие мохнатого приятеля Бранзу не волновало, как не беспокоило и то, что он не отозвался на ее оклик. Не спуская глаз с пещеры, чтобы выбравшийся Медведь не застал ее врасплох, девушка взобралась на соседний холм поглядеть на дальние горы.

Зверь, однако, все не покидал своего укрытия. В конце концов Бранза спустилась с холма и громко позвала:

— Медведь, выходи! Хватит на сегодня баловства! Живо вылезай!

Она отважилась войти в пещеру, на ощупь прошла весь туннель и вернулась к выходу: Медведь исчез. Бранза знала, как проворно он умеет двигаться, и все же была уверена, что не могла упустить его. Тем не менее из пещеры не доносилось ни скрежета когтей, ни шумного сопения зверя. Бранза слышала лишь тихую работу своих легких, маленьких и усталых, да скучный скрип собственных башмаков.

Девушка вышла наружу, чтобы глотнуть свежего весеннего воздуха. После теплой, душной, похожей на склеп пещеры ей не терпелось вдохнуть запахи талого снега, влажной земли и первой зелени; ощутить силу новой жизни, наполняющую воздух, кожей почувствовать ветерок, который холодит щеки и прижимает платье к ее ногам, вдруг ставшим слабыми и неустойчивыми.


Эдда дотронулась до лица и посмотрела на перепачканные черным пальцы. Я грязная, — изумленно подумала она. — Он меня всю измазал!

С дальнего конца улицы доносились крики и смех. С другой стороны, даже не посмотрев на Эдду, пробежали две крепкие девицы с голыми руками. На бегу они визжали от страха, спотыкались и громко хохотали. Их лица тоже были перемазаны черными полосками и пятнами, должно быть, как и у нее. А глаза, глаза…

Я здесь! — мысленно промолвила Эдда, провожая взглядом грязные пятки убегавших девиц. — Я в ином мире, рядом с живыми людьми, с…

Перед ней вдруг опять вырос он — голоногий парень в костюме медведя. Не примчался с конца улицы, не повернул из-за угла, не перепрыгнул через живую изгородь, а просто появился. Ох, да это же другой парень, хоть и в шкурах! Тот был шатеном, а этот — черноволосый!

— Черт возьми! — Он хлопнул себя по бокам и поддернул вверх высокую шапку с медвежьей головой. — Ты! — Парень немного отдышался. — Одна из сестер, Эдда!

— Откуда ты меня знаешь? Ты же не из нашей деревни!

— Может, из вашей, а может, и нет, — отдуваясь, проговорил незнакомец. — Я убегал, она догоняла. — Он пристально поглядел на Эдду. — Ты разбила сердце своей сестре. Бранзе.

— Она еще не успела сообразить, что меня нет!

— Глупая, с тех пор уж три зимы минуло! Разве… — Откуда-то вновь послышались женские крики и визг. Парень посмотрел по сторонам. — Что, праздник еще длится? О небо. Неужели я в том самом дне, когда улетел отсюда? Или в том же дне, но в другом году?

— О каком дне ты все бормочешь?

— О Дне Медведя, разумеется! С чего бы иначе мне выряжаться в шкуры?

Небольшая толпа, бегущая с конца улицы, резко остановилась.

— Медведь! — заорал кто-то.

Эдда еще никогда не встречала столько людей с совершенно разными, непохожими лицами.

— Тот же день, — ошеломленно повторил незнакомец. — Я помню, у Тэда на лбу была царапина…

— О-о, и кто же эта счастливица? — шутливо поинтересовался один из парней в толпе.

— Эй, Медведь, не вздумай улизнуть со своей подружкой! — выкрикнула девушка, перемазанная сажей. — Сегодня ты принадлежишь всем!

Незнакомец в медвежьих шкурах развернулся и с громким ревом бросился за толпой. Эдда не раздумывая помчалась за ним. Что вообще происходит? Если это игра — очень хорошо, она обожает такие забавы, где нужно бегать и кричать, тем более что мать и сестру поиграть не заставишь. Поглядите на них: взрослые люди, а испачкались, как дети, да еще носятся со всех ног, вопят и хохочут! Глаза вытаращены, рты разинуты, лица перекошены — все вопят и удирают прочь, а тот, кто одет медведем, видимо, должен их догнать.

Эдда узнала улицу, мощенную каменными плитами. Так, а вот здесь идет широкая дорога, сперва в гору, затем вниз… Это же ее родной город, подумала Эдда, стоя в сторонке, пока юноша, наряженный в медвежьи шкуры, ловко хватал за юбки девушек и женщин, звонко чмокал куда ни попадя и вымазывал сажей со своих рук и лица. Погодите, но откуда столько домов и людей? И от густой смеси запахов кружится голова — пахнет фермой, отходами и… Жизнь вокруг била ключом, бурлила с такой силой, что Эдде, почти как Бранзе, вдруг захотелось, чтобы яркая круговерть на миг остановилась, и она смогла рассмотреть все как следует.

Ряженый вновь издал победный вопль и ринулся вдогонку за новыми жертвами. Эдда прибилась к группе девушек, которых «медведь» оставил позади. По всей видимости, этим ничего не грозило, поскольку они уже были выпачканы сажей с ног до головы. Мелькнуло несколько вроде бы знакомых лиц (разве Типпи Дирборн была такой малышкой, когда Эдда ее в последний раз видела?), но в основном все девушки были взрослые, громкоголосые и нагловатые, — с такими она никогда не водила дружбы.

— Наш медведь здоров бегать! — со смехом проговорила одна из девиц.

— Странно, как он еще язык на плечо не вывалил! — подхватила ее товарка. — Я и то с ног валюсь, а этот носится с самого утра!

— Это все волшебство! — сказала третья девушка за спиной у Эдды. — Девичьи поцелуи придают Медведю сил. Помните, как Рамстронг бегал, даже когда уже стемнело?

— Скорей бы уж булочники поймали его и начались танцы!

— Торопись, Мэдди! Подбери повыше юбки, сегодня никто тебя не осудит!

Город мелькал перед глазами Эдды в коротких перебежках и остановках, знакомый и в то же время чужой. В некоторых домах окна были плотно закрыты ставнями, в других — украшены гирляндами и венками, из-за занавесок с улыбками выглядывали пожилые женщины и мужчины. Улицы кишели народом. Маленькие дети сидели на плечах у отцов, кто-то визжал от ужаса, кто-то, напротив, вопил от восторга и жестами подзывал к себе Медведя. Многочисленные запахи — помады для волос, немытого тела, сухого сена, лука, человеческого пота и еще один незнакомый, кисловато-горький аромат, похожий на запах дрожжей, — по очереди проносились мимо Эдды и будоражили ее ноздри. Все было такое живое, яркое и сочное, что она даже растерялась, не зная, то ли ей съежиться где-нибудь в темном уголке, то ли во все горло кричать от счастья.

Погоня закончилась на городской площади, где рос большой ясень. Несколько мужчин, одетых в костюмы булочников, выпрыгнули из-за угла, повалили Медведя на землю и начали колотить мешками с мукой, отчего все вокруг, включая черные от сажи лица, припорошило белым. Девушки приветствовали это действо радостными возгласами. Под конец появился человек с большим топором. Через легкий туман мучной пыли Эдда разглядела, что он проводит топором по мохнатой груди Медведя, как будто сбривает шерсть.

— Тизел! Тизел! — восхищенно закричали девушки. Юноша-Медведь продемонстрировал толпе свои крепкие мускулы и грозно заревел.

— Все, ты укрощен, — громко объявил человек с топором. — Прекращай реветь, ты опять человек. Больше не смей лапать девиц и чернить им щеки! Держись, как подобает мужчине, приходи в трактир к Келлеру и утоли голод человеческой пищей, отведай доброго эля.

Одна из девушек пробилась сквозь толпу, подбежала к Медведю и запечатлела долгий поцелуй на его губах, затем с сияющей улыбкой повернулась к своим подружкам, демонстрируя белые от муки щеки и ярко-красный язычок. Ладони, которыми она гладила мохнатую шкуру на груди и животе юноши, тоже почему-то стали красными.

— Кыш, срамница! — расхохотался человек с топором и затолкал девушку назад в одобрительно гудящую толпу.

Эдда последовала за людским потоком к «Свистку» Келлера. На улице, где стоял трактир, остро чувствовался тот самый кисловато-горький запах, который Эдда ощущала в дыхании многих мужчин, а в переполненном заведении уже началось шумное веселье. Двое молодых людей, одетых Медведями, бурно приветствовали третьего — того, что звали Тизелом. Их лица тоже были вымазаны сажей, в волосах белела мука. Люди хлопали Медведей по спине, совали им в руки кружки, громко ударяли о них своими кружками и пили пенящуюся жидкость, которая издавала тот самый горький запах.

Никем не замечаемая, Эдда ходила среди толпы, пытаясь найти знакомых девушек, но их раскрашенные лица сбивали ее с толку. Мужчин она узнавала легче, хотя и тут не могла не заметить определенной разницы. Главное отличие состояло в том, что все они выглядели моложе. На щеках и подбородках тех, кого Эдда помнила бородатыми, только пробивалась первая щетина; прежде заметная проседь в золотистых, каштановых и черных волосах тоже исчезла. Раз или два Эдда хотела поздороваться, однако не сделала этого, усомнившись, что действительно знает этих людей в их нынешнем воплощении. Лучше просто посмотреть да послушать, решила она, и пока ничего не предпринимать.

Скоро наступил вечер, в окнах трактира зажглись желтые и алые огни. Эдда продолжала бродить в толпе, жадно поглощая новые впечатления, будто кот, уплетающий миску сметаны. Ее глазам и ушам предстало многое: ссоры, недобрые взгляды, грубые шутки, объятия и ласки парочек в темных уголках — ни с чем подобным она раньше не сталкивалась. Эдда заглядывала в освещенные окна трактира, вслушиваясь в разговоры и стараясь разглядеть в мельтешении лиц парня по имени Тизел. Он уже прилично раскраснелся и был занят тем, что распевал песни и опорожнял кружку за кружкой.

— Долго еще они будут там сидеть? — спросила Эдда у женщины, которая торговала пирожками, присыпанными сверху белой пудрой.

— Всю ночь да, пожалуй, еще и завтра, — ответила та. — Хочешь пирожок? Я напекла всяких: и с начинкой, и без.

— У меня нет денег, — пожала плечами Эдда, видевшая, что покупатели расплачиваются с торговкой. Будь у нее монеты, она тоже сосчитала бы их правильно.

Эдда отошла подальше. Она не собиралась оставаться здесь до утра и даже не была уверена, что хочет поговорить с этим Тизелом, который, кажется, совсем одурел от эля. Некоторые из посетителей трактира набрались до такого состояния, что, выйдя за порог, тут же валились с ног и засыпали, как убитые, сотрясая воздух громким храпом. Другие брели прочь на заплетающихся ногах, горланя песни или бурча себе под нос.

Эдда и сама изрядно устала от всей этой новизны и суматохи. Шум, гам и бессмысленно мелькающие в окнах тени были точно сон, причем не слишком приятный.

Она сделала разумную вещь: отправилась домой. Эдда шагала по дороге, и звук ее шагов постепенно заглушил крики и галдеж, доносившиеся из трактира, а жаркое свечение окон растворилось в бледном лунном свете. Главная улица, по обе стороны которой стояли новые дома, напоминала туннель. Потолком в этом туннеле служило звездное небо, а заканчивался он распахнутыми городскими воротами. У ворот маячили двое незнакомых Эдде стражников, один из них курил трубку. Девушку заметили оба.

— И как же тебя зовут, малышка? — спросил первый, выходя из тени ворот. — Гляди-ка, собралась из города на ночь глядя. И не страшно в одиночку-то?

— Куда направляется молодая мисс? — осведомился второй, выпустив клуб дыма.

— Домой, господин стражник. Я живу там, за Источником.

— A-а, стало быть, цыганка, — протянул тот, что стоял ближе. — Ваши по одному редко ходят.

— Может, проводим девушку? — предложил его напарник и помахал рукой, разгоняя дым. — Сдается мне, она будет симпатичной, когда смоет с личика сажу.

— Нет, спасибо, — решительно возразила Эдда. — Я хорошо знаю дорогу.

— Слышь, Лоррит? — произнес первый стражник с непонятной интонацией. — В твоих услугах не нуждаются.

— Доброй ночи, — сказала Эдда и, не замедляя шага, прошла через ворота на дорогу, ведущую к лесу.

— В моих услугах? — недоверчиво переспросил куривший трубку.

Второй стражник захихикал.

За городом все оставалось более или менее обычным: темные силуэты деревьев, прохладные запахи спящего леса, шелест крыльев ночных птиц. Эдда бодро двигалась вперед, лишь на минутку остановившись у Источника Марты, чтобы попить воды. Надеюсь, Бранза не скормила весь хлеб птицам, подумала она. Сперва Эдда не заметила тропу, ведущую к лесной избушке, и прошла мимо, но на следующем повороте поняла свою ошибку и вернулась. К ее удивлению, оказалось, что тропинка сильно заросла и стала едва различимой, хотя грубые каменные ступеньки, спускающиеся со склона, вроде бы не изменились.

Эдда двинулась вниз. Колючие ветки хватали ее за одежду, вьющиеся стебли цеплялись за волосы, а паутина — не тонкие, кое-где протянутые нити, а целые пологи и сети, утыканные черными точками мертвых насекомых, — лезла в лицо, заставляя девушку разрывать липкую массу, чтобы пробиться дальше. Впрочем, Эдда тем и отличалась от своей старшей сестры, что всегда шла вперед, отважно и упорно.

Она раздвинула последние заросли, выбралась на опушку и замерла. Из ее горла вырвался возглас, похожий на крики, что издавала Бранза, когда той снились кошмары. Не веря своим глазам, в странном призрачном свете Эдда шла, раздвигая волны сухой жесткой травы, вновь распрямившейся после того, как исчез груз растаявшего снега. Она склонилась над разрушенной беседкой из зелени, которую соорудила Лига. Кусты вьющейся розы валялись на земле, вырванные с корнем, черные и безжизненные; сморщенные головки бутонов выпирали из решетки, словно все еще пытались разломать ее. От аккуратных грядок на огороде не осталось и следа; на их месте чернела голая земля с вросшими в нее головами задеревенелых тыкв, клочками сохлой зелени и остатками репы, изгрызенной зайцами.

Эдда осторожно пробиралась вперед, вертя головой, изумленно ахая и вскрикивая. И вот она приблизилась к крыльцу. Вне всяких сомнений, это было то самое крыльцо. Эдда присела на корточки и дрожащими руками ощупала его трещинки, старую выбоину в центре. Однако росшие по обе стороны от крыльца прекрасные кусты, усыпанные алыми и белыми цветами, куда-то пропали, так же как дверь и весь дверной проем. Крыльцо вело в пустоту, над которой раскинулось звездное небо, а внизу лежала лишь куча гнилой соломы, придавленная кровельными балками — должно быть, крыша рухнула давным-давно. От многолетних дождей и снегов стены просели и развалились, из них торчали острые неровные прутья камыша, выбеленные водой.

— Где же Ма? — прошептала Эдда. — И Бранза… Куда они подевались?

Все вокруг говорило, что люди тоже мертвы, но в это Эдда поверить просто не могла, ведь еще утром она оставила мать и сестру, живехоньких и здоровехоньких, в теплых постелях. Еще утром Эдда перешагнула через лапу Медведя, мирно сопевшего у порога! Она устало опустилась на камень — теперь, когда уже не нужно было продираться сквозь заросли и воевать с паутиной, ей стало холодно, — и окинула взором царящую вокруг страшную разруху. Когда это зрелище утомило ее своей бессмысленностью, она подняла глаза к привычным звездам и сырной головке луны, круглой, бесстрастной, медленно плывущей в шлейфе узких облаков над черными деревьями.


— Говорю тебе: Медведи теперь уже не те! — сказал я Тодде, открывая дверь и беря в руку пухлую ладошку Андерса.

— И это говорит лучший из всех Медведей, — улыбнулась жена и поплотнее закутала в шаль небольшой сверток — нашего младшего сынишку Озела.

— Да, именно. Даже четыре года назад парни были лучше — выше ростом, шире в плечах и ретивей. Все высокие должности в этом городе занимают бывшие Медведи — приличные уважаемые люди. А из вчерашней четверки приличным не назовешь ни одного. Рыгали, блевали и приставали к Аде Келлер, так что старику пришлось отправить ее наверх и самому разносить напитки. В День Медведя мужчинам следует держать себя более пристойно, а не превращаться в скотов и распускать руки. Праздник утратил свое изначальное значение!

— Это все из-за кораблей… После того, как сын Аутмана подался в моряки и привез домой кучу денег, да к тому же разгуливал по улицам в щегольской униформе, все словно с ума посходили, и вот, пожалуйста, лучшие юноши покинули город.

— Знаю, — мрачно кивнул я. Андерс перебирал ножками слишком медленно, поэтому я подхватил его и посадил к себе на плечи.

Мы пришли на другой конец города, в дом моего брата Арана, чтобы показать его теще Селле новорожденного Озела. Мы отлично позавтракали и провели у Арана все утро, пока большинство горожан отсыпалось после бурных празднеств. Я тоже слегка клевал носом, хотя вчера старался не переходить границ благоразумия, как некоторые, напившиеся вдрызг. Мне надо было держаться на тот случай, если ночью Озел своим плачем разбудит Андерса, и Тодде понадобится помощь. Так и случилось. Ну, ну, малыш, не надо. Я оторвал Андерса от подола матери, чтобы дать ей возможность покормить маленького. Идем, я расскажу тебе сказку. Я принялся что-то бормотать, неторопливо, напевно, и вскоре сынишка опять смежил веки.

— И как это у тебя так быстро получается? — удивлялась Тодда. — Ты, наверное, зачаровываешь его своим медвежьим урчанием?

— Да нет, — отвечал я, — просто твои сказки слишком интересные, вот Андерс и не спит.

В общем, мы возвращались домой по улицам Сент-Олафредс, пустынным и замусоренным после Дня Медведя. Жена вела за собой Андерса, я нес на руках Озела. С башен замка еще не сняли флаги с изображением медведей, грозно поднявшихся на дыбы и обнаживших клыки. Флаги бились и трепетали на ветру. На домах охотников по-прежнему бросались в глаза отличительные знаки — медвежьи головы, выставленные на крыльцо или прибитые к дверям. В день Праздника они служили для женщин из этих домов охранным талисманом — наряженные Медведями юноши не имели права их трогать. Посреди булыжной мостовой валялась ленточка, оброненная кем-то из девушек, а на одном из подоконников красовалась пивная кружка, с пьяной точностью оставленная ровно посередине. Позже эту кружку вернут в трактир Осгуда.

Девушку я заметил, когда мы пересекали Главную улицу. Словно потерявшийся ягненок, она растерянно стояла под рыночным навесом и притворялась, что не смотрит в нашу сторону.

— А это еще кто? — спросил я жену, хотя в тот же миг почувствовал, что знаю девушку, что она принадлежит той, другой жизни, которая была у меня до свадьбы с Тоддой.

— Ни разу не видала ее. Может, пришла из соседней деревни на Праздник?

Силуэт незнакомки, ее поза настойчиво напоминали о чем-то. Откуда я могу ее знать? Нет, раньше мы с ней не встречались. И все же…

Самым странным оказалось то, что я оставил Тодду с Андерсом и направился в сторону девушки. Жена за моей спиной предостерегающе кашлянула, но я, должно быть, уже подсознательно вспомнил эти глаза, хмуро взирающие на меня сквозь серебристую пелену дождевых капель.

А потом я тоже встал под навес, и дождь больше не разделял нас, и она продолжала по-особенному смотреть на меня. Погляди на меня так любая другая девушка, я бы счел ее взгляд дерзким, но эта…

Внезапно я понял, в чем дело, и крепко прижал к груди ребенка, потому что ноги у меня подкосились и я едва не выронил сынишку на мостовую.

— Да это же малышка Эдда!

Хмурый лоб немного разгладился, но растерянность никуда не делась.

— Только совсем взрослая! Уже настоящая невеста. Сколько тебе лет, пятнадцать? Хотя… как такое могло произойти за четыре года? Ты ведь была совсем крохой!

— Мне исполнилось четырнадцать, господин, — ответила она.

— Ах, прости, ты же меня не знаешь. Ну конечно, нет. Прелестное дитя, меня зовут Давит Рамстронг. Я торговец шерстью, живу здесь, в Сент-Олафредс.

— Значит, город все-таки тот же самый. Но разве я видела тебя раньше, господин?

— Да, лапушка, только в другом облике. В том мире, где мы с тобой встречались, я был медведем. Мы так славно проводили время, ты, твоя сестренка Бранза, ваша милая мама и я. Помнишь, ты бежала за мной, а я прыгнул в небо и уж больше не вернулся? Помнишь тот обрыв?

Эдда пристально всмотрелась в мое лицо.

— Ты? Ты — Медведь? — недоверчиво спросила она.

Я вдруг увидел в этой повзрослевшей, менее уверенной девушке другую — неугомонную маленькую егозу. Подошедшие Тодда и Андерс молча стояли сзади. Я слышал ровное дыхание жены.

— Я был Медведем — всего лишь день по здешнему времени и несколько месяцев по времени твоего мира. Должно быть, в разных местах оно течет по-разному, поэтому ты успела так сильно вырасти. Но как ты попала сюда, Эдда? Что привело тебя?

— Я сама привела себя, — нерешительно проговорила она, бросив взор на Тодду за моей спиной и на Андерса, выглядывавшего из-за ее юбок. — Искала следы медведя, только уже другого, и прошла сквозь стену в пещере.

— Давит? — подала голос Тодда.

— Познакомься, жена: это Эдда. Я рассказывал тебе эту историю в тот день, когда мы познакомились.

— Эдда — младшая дочь той женщины? Кажется, ее зовут… Лига?

Глаза девушки радостно вспыхнули.

— Ты знаешь мою мать? — озабоченно спросила она.

Моя славная жена, благослови ее небо, подошла к Эдде и взяла за руку, которая сжимала концы шали.

— Я знаю лишь о ней, девочка, но не ее саму.

— Тебе известно, где она сейчас? Где мама?

Еще никогда я не слышал в голосе этой маленькой хохотушки столько печали. Тодда посмотрела на меня, мы обменялись взглядами, полными сомнения и жалости.

— Сколько ты уже здесь, дитя мое? — Я постарался задать вопрос как можно мягче.

— Я… со вчерашнего вечера, — проговорила Эдда, судорожно сглотнув.

— Где же ты ночевала? — спросила Тодда. — Ты хоть немного поспала или бродила всю ночь?

— Я пошла в нашу избушку…

— В избушку? — ахнул я. — От нее ничего не осталось!

Эдда кивнула.

— Я соорудила себе что-то вроде подстилки, — прошептала она, — из травы.

— И спала прямо посреди леса? — покачала головой Тодда. — Девочка моя, еще хорошо, что тебя не загрызли медведи и не утащили цыгане! Давит, я думаю, мы должны забрать Эдду с собой. Страшно подумать, что ее ждет, если не дать ей приюта. Только тебе одному во всем городе известно, откуда она пришла, да прочие и не поверят. Придется придумать какую-нибудь историю. Ты с кем-нибудь разговаривала? — обратилась жена к Эдде.

— Да. Со стражниками у городских ворот, с юношей, переодетым в медведя, с прачками… Еще с женщиной, которая продавала пирожки возле трактира.

Пораженная Тодда схватилась ладонями за лицо.

— Идем, — твердо сказала она. — Рядом с детской есть свободный уголок, там и будешь спать. Ох, эта ужасная избушка!

— Ты, наверное, сильно испугалась, увидев развалины? — спросил я, следуя за Тоддой и Эддой по рыночному ряду. — Не ожидала такого страшного зрелища?

— Да, испугалась. — Губы девушки задрожали, в глазах заблестели слезы, однако она мужественно попыталась улыбнуться. — Я не знала, что и подумать. До сих пор не знаю…

Я тоже не знал… Все трое шли впереди меня. Маленький Андерс, сидя на бедре у матери, с любопытством косился на новую знакомую.

— Я уже начал думать, что вы мне только приснились, — сказал я, — и вы, и то, как я жил Медведем среди вас. А теперь ты вдруг вышла из сна, настоящая и почти взрослая. Тут есть о чем поразмыслить.


Стало быть, и этот Медведь исчез, наконец с неохотой признала Бранза. Сначала — первый Медведь, за ним Эдда, а потом и второй. Что касается последнего, разве это потеря? В сравнении с сестрой — конечно, нет, да и с первым Медведем тоже, ведь тот был куда добродушнее и такой воспитанный… И все же Бранза не могла забыть, как лежала, зарывшись носом в густой мех второго Медведя, большого и теплого, с какой охотой он составлял ей компанию, когда она беззаботно гуляла по лесу или, наоборот, мучилась сомнениями, как он радовался тем небольшим вольностям, которые Бранза ему позволяла. Без него жить стало спокойнее, но вместе с ним ушло что-то еще…

— Куда подевался Медведь? — как-то поинтересовалась Лига. — Не приходит к тебе уже несколько дней… Постой, даже не дней, а недель!

— Да, — спокойно кивнула Бранза, как будто ее это совершенно не беспокоило. — В последнее время я его не видела. Наверное, подался в горы вслед за подружкой. Кто знает?.. В этом году в лесу развелось много медведей. Будь уверена, скоро наш приятель объявится опять.

В глубине души Бранза, однако, знала, что никогда не увидит второго Медведя, и так и случилось. Лига же, намеренно или нет, больше ни разу не упомянула о том, что его нет, как и о том, что он вообще был. Медведь полностью исчез из жизни Бранзы, и только память о нем хранилась в дальнем уголке сознания вместе с другими воспоминаниями, и яркими, и темными. Взрослея и превращаясь в молодую женщину, Бранза часто их перебирала…

10

— Я знаю, что мы должны сделать, — заявила матушка Рамстронг на следующее утро, сидя за ткацким станком. — Нужно сходить к госпоже Энни Байвелл.

— Вот как? — Эдда качала малыша Озела, пока его мать занималась работой. Она поднесла младенца к окошку и вгляделась в затуманенные синие глазки.

— Раньше ее звали Лечухой Энни, — пояснила Тодда.

— Лечуха? Как в сказках?

— Ну да. — Тодда рассмеялась. — Правда, она не имеет дела с травами и знахарством с тех пор, как разбогатела. Просто сидит в своем роскошном доме и носа на улицу не кажет. Может, она слыхала про твою страну. Сегодня с утра Давит отправился к Тизелу Вурледжу, хочет порасспросить его кое о чем. Ну а к госпоже Байвелл мы с тобой наведаемся сами. Вдруг да знает, каким волшебством тебя занесло к нам и как повернуть его вспять.

— Повернуть вспять? — переспросила Эдда. — Но я не желаю возвращаться обратно! По крайней мере сейчас. Я хотела бы чуть-чуть пожить, осмотреться — здесь полно всяких странных штук, которых нет у нас. — Выспавшись в мягкой постели, Эдда оценивала свое положение гораздо оптимистичней.

— Странное не обязательно означает хорошее, — мягко сказала Тодда. — И не всегда доброе.

— Все равно, странное — значит интересное, — возразила Эдда. — Не могу же я просто взять и вернуться к Ма и Бранзе, мне ведь даже рассказать им пока нечего!

— Хорошо, — кивнула Тодда, — подождем, пока тебе будет что рассказать. Заодно разберешься, что можно делать, а чего нельзя. Сейчас нам известно только то, что ты находишься здесь, а твоя семья — в другом мире. Пожалуй, я пойду с тобой, когда Андерс проснется.

— Малыш, кажется, не собирается спать, — заметила Эдда, энергично укачивая Озела. — Я могу сходить и сама, чтобы не отрывать тебя от работы.

Тодда удивленно подняла брови.

— У нас, в настоящем мире, не принято, чтобы девушка разгуливала по улицам в одиночку.

— Почему? Позавчера я совершенно свободно бегала по городу за этим… как его… мистером Вурледжем. Многие девушки, кстати, делали то же самое.

— Да, но позавчера был Праздник Медведя, единственный день в году, когда подобное дозволяется. Все остальное время ты можешь выходить из дома только в сопровождении другой барышни, а еще лучше, замужней женщины. Из-за этого мы с мужем прежде всего и заволновались, увидев, как ты стоишь посреди рынка.

— Как это скучно! — вздохнула Эдда. — А что делают девушки, у которых нет сестер?

— Ходят с матерями или подругами. Либо сидят дома. Ни одной барышне и в голову не придет выйти на улицу одной. Что скажут люди!

— А что они скажут?

— Станут кричать тебе вслед обидные слова — ну, знаешь, особенно парни. Назовут срамницей, может, даже бросят в тебя чем-нибудь — камушком или комком грязи, испачкают платье.

— Правда?

— Правда. Ты сама напросишься.

— И вовсе я не буду напрашиваться!

— Я имела в виду, что, выходя в одиночку, ты уже напрашиваешься на оскорбления.

— Ужасно. Там, где я живу, нет таких строгостей.

— Судя по твоим рассказам, — Тодда закончила ткать и убрала ногу с педали, — ты живешь в чудесном месте.


Я нашел Вурледжа дома, в кровати — это почти в полдень-то! Он все еще отсыпался после бурного веселья.

— Да входите же скорей, кого там принесло! — раздался из-за двери недовольный голос. — Нечего орать и молотить кулаками!

Между тем я постучался очень осторожно. Видать, у парня сильно болела голова.

Увидев меня, он сделался немного повежливей.

— Мистер Рамстронг! Медведь! — Вурледж приподнялся на локтях и спустил ноги со своего убогого ложа. К счастью, он выглядел получше, чем вчера, когда я видел его в последний раз — по крайней мере отмылся (или его отмыли). Он одернул рубаху, пригладил всклокоченные волосы и поглядел на меня:

— Чем могу?

— Я пришел поговорить, — сказал я. — Расскажи обо всем, что ты делал в День Медведя.

— Не верь Апплину, мистер Рамстронг! Я и пальцем не тронул Хэнни Дженкинс! К тому времени я уже лежал, как бревно, под столом у Келлера. Слыхом ни о чем не слыхивал до вчерашнего дня!

Я только хмыкнул. Поскольку Вурледж не собирался вставать и принимать гостя с положенными приличиями, я прислонился к дверному косяку.

— Эти непристойности меня не интересуют.

— Вот и славно! Все остальные уже наплели целую паутину сплетен. Спрашивается, с чего? Эту Хэнни не назовешь недотрогой, верно?

Он ждал, что я посмеюсь вместе с ним. Вот, пожалуйста, смотрите, кого нынче выбирают в Медведи.

— Дело касается той девушки, что мы с женой приютили у себя.

Сперва он смотрел на меня, как баран на новые ворота — «черт-побери-а-я-тут-при-чем», но затем взгляд стал более осмысленным.

— А! — воскликнул Вурледж. — Кажется, ее зовут Эдда!

Меня покоробило, когда его грязный рот произнес это имя, но я не стал терять времени, так как предстояло выяснить более важные вещи.

— Она сказала, что, пока длился День Медведя, ты успел провести три года в другом месте.

— Ну, я тоже так считал, когда разговаривал с ней. А теперь думаю, что скорей всего у меня было что-то навроде… видения. Может, просто в голове помутилось от суматохи, жажды и этих медвежьих шкур! Рамстронг, дружище, ты-то понимаешь, о чем я: потеешь, как проклятый. Мозги так и закипели!

— Тогда откуда, по-твоему, взялась Эдда? — Я старался говорить как можно спокойнее. — Ты знал, как зовут девушку, окликнул ее по имени, хотя ни разу не встречал в нашем мире, да и не мог встречать, потому что она впервые здесь появилась. Мы с ней прикинули, что к чему: ты и есть тот Медведь, который попал в чужой мир и тут же сожрал какого-то карлика, который докучал сестрам.

— Чтоб я сдох! Так, значит, все было взаправду? Но как? Я прожил в том месте три года, а потом — р-раз! — и очутился здесь в тот же самый миг, когда исчез! Только девица-то попала сюда раньше меня. Не уразумею, как это получилось?

— Три года? Стало быть, тебе уже двадцать.

— Ага! — Вурледж озадаченно поскреб небритый подбородок. — А все думают, что я еще в возрасте Медведя.

Мне с трудом удавалось держать себя в руках.

— И чем же ты занимался все это время? — со зловещей безмятежностью поинтересовался я.

Вурледж все понял. Вид у него был, как у того слуги, которому барин сказал: «Не смей отпираться, негодник! Я видел из верхнего окошка, как ты и твои дружки обчистили лучшую яблоню в моем саду!». На его физиономии четко, словно пятна оспинок, читались и вина в содеянном, и отчаянное желание прикинуться чистеньким.

— Ты про что? — спросил он. — Что она тебе наговорила? Ее вообще там не было!

— Была, когда ты слопал карлика.

— Только тогда, а после — нет.

— Считаешь, это пустяк?

— Э-э…

— Поневоле становится интересно, как ты провел остаток времени. Сожрал еще кого-нибудь? — подумать только, этот вопрос я задаю человеку!

— Нет, нет, только этого недомерка! И то потому, что после зимней спячки обезумел от голода. Потом-то я успокоился — питался корой, медом, ну и всем прочим, что полагается медведю.

На мгновение у меня от воспоминаний закружилась голова, я ощутил жгучую зависть — он прожил в том мире целых три года, а я — всего несколько месяцев. Я вновь представил себя медведем, с аппетитом поедающим свежую кору. В моем распоряжении — весь лес, и каждый вечер меня ждет теплый уютный дом.

— Ты ведь общался с ними — с Бранзой, старшей сестрой Эдды, и их матерью? — спросил я, отчаянно пытаясь не выдать свою тоску.

Вурледж обвел взглядом стену, опустил глаза. На его лице (я сознавал, что должен сохранять спокойствие, хотя готов был наброситься на несчастного с кулаками, если тот подаст мне хоть малейший повод) промелькнуло любопытство, следом какая-то затаенная радость, а потом выражение стало непроницаемым.

— А как же, «общался». Я так понимаю, мистер Рамстронг, ты тоже побывал в их мире? — небрежно поинтересовался он.

— Довелось, — кивнул я.

— Тогда тебе должно быть известно, какое это искушение — когда две хорошенькие девицы живут одни, без присмотра отца или братьев, и к тому же обожают лесных зверей. Ты еще не был женат, когда тебя выбрали Медведем, и уж конечно, обратил внимание, какие они обе ладные.

— В мое время они были совсем маленькими девочками!

Брови Вурледжа поползли вверх, он тупо пожевал губами и замолчал.

— Вот как, — наконец тихо проговорил он себе под нос. — Стало быть, ты баловался с их матушкой? Не знал, что она любит медведей.

— Баловался?! — Не помня себя, я сгреб в кулак рубаху у него на груди. — Что значит «баловался»? Отвечай, что ты там творил?!

— Ничего! Клянусь, ничего! Она сама лезла ко мне, эта Бранза! Вешалась на шею и терлась об меня. Знаешь, как ей хотелось потискаться!

Я швырнул мерзавца на пол, словно отброс, каким он, в сущности, и был. Вурледж всхлипнул и одернул свою грязную ночную рубаху, прикрывая детородные части тела на тот случай, если мне вздумается оторвать их голыми руками.

— Признавайся как на духу, — медленно произнес я; каждое мое слово молотом било его по темени. — Ты посмел обесчестить девушку?

Его глазки трусливо забегали. Я навис над Вурледжем, будто огромный медведь, а он съежился, совсем как добыча хищника.

— Посмел? — Я пихнул негодяя в грудь, и воздух со свистом вылетел из его легких.

Он в ужасе замотал головой, схватился за рубаху, тяжело дыша.

— Нет, Рамстронг, поверь, нет! Мне бы очень хотелось этого; ты же знаешь, как она пахнет! Только она была приличной девушкой и ничего такого не позволяла. Приляжет иногда со мной, без всяких там глупостей, и все. Я провел рядом с ней три года, и если бы не тамошние медведицы, то просто сбесился бы, глядя на эту куколку.

Я отвернулся, чтобы взять себя в руки. Тамошние медведицы!

— Она считала меня обычным медведем! Каждый день купалась вместе со мной, а платье-то мокрое — как облепит ее, она все равно что голая. Куда прикажешь глядеть?

— В другую сторону! Воспитанный человек должен развернуться и уйти, а не пускать слюни, пялясь на девичьи прелести, невинно открытые мужскому взгляду.

— А я не пускал слюни, — угрюмо проворчал Вурледж. — Не пускал, — повторил он менее уверенно.

Я стоял у двери спиной к нему. «Если бы не тамошние медведицы!» Этот кусок дерьма провел там три года. Святые небеса! «Приляжет иногда со мной, и все!» Пойми же, Рамстронг, ты яришься только из-за того, что сам чувствовал примерно то же к матери девочек. Ты ревнуешь и пережить не можешь, что не тебе, а какому-то недоумку выпало прожить бок о бок с Лигой и ее дочками целых три года.

— Ладно, хватит, — сказал я. — Главное, что ты не причинил никому вреда. Кроме того, теперь ясно, что я не единственный мужчина в Сент-Олафредс, который перенесся в другой мир и жил там в облике медведя.

— Да уж, — буркнул Вурледж. Несмотря на волосатые ноги, широкую грудь и щетину на подбородке, он выглядел будто ребенок, которого журит взрослый. В сущности, он и был ребенком.

— И еще кое-что, — сурово произнес я. Вурледж испуганно втянул голову в плечи. — Когда я вернулся сюда, меня терзало желание снова попасть в тот мир, найти тот лес и дом. Возможно, ты тоже почувствуешь подобное искушение.

— Говорю же, я решил, что мне все только привиделось. Но раз это было по-настоящему, может, мне и вправду опять захочется туда, если тут дела пойдут худо. Все-таки здорово быть медведем!

— Дай мне слово, — я повернулся и посмотрел ему в глаза, — что если ты откроешь путь…

— Позвать тебя с собой? — недобро ухмыльнулся Вурледж, однако, едва он увидел выражение моего лица, его физиономия мгновенно вытянулась и посерела.

— Дай мне слово, — с расстановкой повторил я и шагнул к нему, — что, попав туда, ты даже пальцем не тронешь Бранзу и ее мать.

— В том мире у меня нет пальцев, — обиженно пробормотал Вурледж, — есть только лапы. Если дамы не против, когда я их обнимаю, почему бы мне их не обнимать.

— Довольствуйся медведицами! Поклянись, что не лишишь девственности Бранзу, как бы ласкова она с тобой ни была.

Молодой наглец лишь пожал плечами.

— Если она сама на меня прыгнет, я не стану ее прогонять. Да и кто мне помешает, если тебя там не будет?

Я стиснул кулаки — так сильно мне захотелось его ударить. Он трусливо заморгал и вздрогнул, хотя мы стояли нос к носу.

— Тизел Вурледж, клянись, — сквозь зубы процедил я.

Он поджал губы, но я продолжал сверлить его взглядом, и он отвел глаза.

— Почему я должен тебе что-то обещать?

— Потому что я честный человек и занимаюсь честным ремеслом, а ты дрянь и подонок, из которых в Сент-Олафредс нынче выбирают Медведей. Потому что я был Медведем задолго до тебя и останусь им навсегда. Потому что я уважаемый горожанин, у которого есть жена и сыновья, а ты убогое ничтожество, дебошир и пьяница, осквернивший костюм Медведя блевотиной.

Я мог продолжать еще долго, а этот бессовестный щенок глядел бы на меня все так же.

— Действительно, — еле слышно произнес я. — Твое обещание все равно ни черта не стоит.

Я ушел из его грязной вонючей норы, прежде чем успел замарать руки, ударив бедную тупую скотину.


Бранза давно потеряла надежду найти сестру во время своих скитаний по лесу, давно перестала ждать — с радостью или тревогой, — что второй Медведь вдруг мелькнет среди деревьев или на дальнем холме, игривый либо разъяренный. Несмотря на это, Бранза продолжала бродить — круглый год, совсем одна. Порой она выходила из дому всего на час, а порой прогулка занимала весь день и даже затягивалась на сутки.

— Тебе не скучно в лесу? — спросила Лига однажды вечером, когда Бранза вернулась домой. Юбки и волосы девушки дышали первым осенним морозцем, а тихий теплый уют очага приятно расслаблял. — Почему бы тебе не сменить обстановку? Сходила бы в город, пообщалась с кем-нибудь из знакомых…

— Лесные звери гораздо занятнее людей, — заметила Бранза, скидывая башмаки, — и по наружности, и в повадках. Люди не сравнятся даже с птицами, не говоря уж о прочих животных. Город — он и есть город, там изо дня в день происходит одно и то же.

— Мне это по душе, — сказала Лига. — Люблю, когда нет неожиданностей. И потом, в Сент-Олафредс все очень приветливы. Кстати, — прибавила она, — я думала, у тебя там есть кое-какой интерес.

— Интерес? — Бранза села перед очагом и протянула к огню босые белые ноги.

— Кажется, тебе нравился кто-то из Груэнов?

— Ма, ну когда это было? Сто лет назад.

— Что же, у вас так ничего и не вышло? Или еще не все потеряно?

— А тебе бы этого хотелось? — Бранза пошевелила озябшими пальцами.

Лига сделала два коротких стежка и закрепила шов.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты состарилась незамужней.

— Почему? Ты сама, по-моему, вполне счастлива и без мужа.

— Да, но…

Бранза оглянулась на мать, ожидая конца фразы, однако Лига молча смотрела на пламя, ее глаза потемнели, и зрачки слились с радужкой.

— Не волнуйся за меня, Ма, — Бранза погладила ее по колену.

— Я надеюсь понянчить внуков, — просто сказала Лига, оторвав взгляд от огня, и снова взялась за шитье. Теперь, когда с нами нет Эдды, — в воздухе повисли недосказанные слова, — эта задача ложится на тебя, мои ангелок.

Бранза помотала головой, как будто отгоняла назойливую муху. Ролло Груэн остался где-то далеко, на заре юности, когда она еще не знала, что может потерять сестру. В сущности, смутное влечение к нему так тесно граничило с днем, когда пропала Эдда, что в сознании Бранзы эти два момента почти переплелись. Если сердце ее сладко замирало при воспоминании о Ролло, то в следующую секунду в груди уже щемило от боли, связанной с утратой младшей сестренки. Кроме того, рядом с Бранзой долгое время был второй Медведь, по сравнению с которым Ролло выглядел щуплым и простоватым. Ей казалось, что она легко может передвинуть образ парня, словно черту, с которой бросают шарики в детской игре. После того как исчезла Эдда, а позже — второй Медведь, Ролло попросту перестал ее интересовать. Вместо этого Бранза охотно сидела на солнечной полянке или у ручья, замерев в неподвижности, словно камень, так что живой лес не обращал на нее внимания, как не обращает внимания на камни, принимал в себя, как принимает камни, пристраивался рядом или усаживался на нее, как на камень. Самые редкие и боязливые птахи утоляли жажду в ее присутствии, самый слабый олененок прижимался к ее боку, греясь нечаянным теплом. Все остальное время Бранза ходила, ходила без устали, и уже было непонятно, то ли она примеривает шаг к окружающему пейзажу, то ли холмы и долы, поля и луга, кочковатые тропки и широкие дороги выгибаются и меняют форму, подстраиваясь под девичьи ноги.

— А ты, мамочка? Тебе не одиноко? — спросила Бранза.

Лига вновь устремила взор на языки пламени, однако на этот раз в нем уже не сквозила пустота.

— Разве что чуть-чуть, — без всякого смущения ответила она через некоторое время. — Хотя, знаешь, я всегда думаю об одном: лучше жить спокойно, чем сожалеть о чем-то. А мне здесь очень спокойно — в этом доме и в этой жизни.

Мать и дочь обратили взгляды на очаг, воплощение покоя: огонь плавно перетекал с полена на полено, его голубоватые язычки сливались, неуловимо меняли цвет и взметались вверх рыжими волнами.

— Дети?.. — рассеянно протянула Бранза. — Я ничего не знаю о детях…

— Дети — это чудо. — Лига протянула руку и взъерошила волосы дочери, все еще влажные и прохладные. — Ты непременно их полюбишь.


— Этого дома тут раньше не было! — заявила Эдда, когда они подошли к особняку Энни Байвелл. — Вон там живет лавочник Теннер, там — мальчишки Джиннис, я узнала эту башенку с лошадиной головой на верхушке, а этот дом построили совсем недавно!

— Он стоит здесь ровно столько же, сколько остальные, — мягко сказала Тодда. — А Джиннисы много лет назад перебрались выше, в Альдер-Парк. Теперь у них под пастбищами больше земли, чем у покойного Блэкмена Хогбека и монастыря, вместе взятых. — Она постучала в дверь железным молотком.

Эдда отступила назад, чтобы разглядеть дом. Многочисленные окна были закрыты ставнями, лишь на одном висела кружевная занавеска. Казалось, будто из-за нее кто-то подсматривает — подобное чувство возникало при взгляде на все окна в этом городе. Там, где жила Эдда, люди позволяли на себя смотреть, приветливо махали из окошек или даже распахивали их настежь и разговаривали с прохожими. Никто не отгораживался занавесями, не выглядывал из-за них тайком. Интересно, эта госпожа Байвелл сейчас смотрит на нее? — подумала Эдда. Ей вдруг захотелось помахать рукой или высунуть язык, но она сдержалась.

Наконец внутри послышалось медленное шарканье. За дверью что-то зашуршало, затем она отворилась. На пороге стояла сухонькая старая женщина в шелковом платье и кружевном чепце; из-под платья виднелись остроносые комнатные туфли, отделанные изящной вышивкой. Несмотря на богатый наряд, лицо старухи было морщинистым и темным, как у крестьянки, которая всю жизнь провела под открытым небом, да и рука, открывшая дверь, тоже выглядела натруженной, хотя пальцы были унизаны перстнями. Не говоря ни слова, старуха рассматривала визитеров блестящими серыми глазами.

— Госпожа Энни, — обратилась к ней Тодда, — меня зовут Тодда, я — жена Давита Рамстронга. Это наши сыновья, а это — моя знакомая, Эдда. Мы хотели бы испросить вашего мудрого совета. Не уделите ли нам немного времени?

— Мудрого совета? — равнодушно переспросила старуха, но все же открыла дверь шире и посторонилась, впуская пришедших. Все это она проделала очень медленно и неуверенно, словно бы, подобно Эдде, не знала, как себя держать.

Хозяйка свернула направо и жестом позвала гостей за собой. Они вошли в полутемную гостиную и остановились недалеко от входа, опасаясь наткнуться на какой-нибудь стул или другой предмет убранства, которыми была заставлена вся комната. Старуха медленно и осторожно пробралась по узкому проходу к окну и сняла ставень, отчего в гостиной стало немного светлее, затем уселась в кресло с бархатной обивкой. Взвихрившаяся при этом туча пыли вполне могла поднять в воздух не только ее саму, но и кресло.

Опасливо оглядев всех по очереди, госпожа Энни обменялась взглядом с Андерсом, как будто сочла мальчика ровней.

— Мы пришли просить вашей помощи, — начала Тодда. — Дело в том, что Эдда прибыла к нам из городка, очень похожего на Сент-Олафредс, только другого. Мой муж Давит нечаянно попал туда в День Медведя, а еще один парень провел там почти три года, хотя по нашему времени прошел лишь один день, и это опять случилось на Праздник Медведя.

Пока Тодда говорила, старухины руки, лежавшие на коленях, сжимались все сильнее, так что в конце концов стали видны только костяшки пальцев и самоцветы в перстнях. Вот этот камушек карлик, наверное, сделал из зяблика, а в тот рубин превратил малиновку, подумала Эдда.

Беспокойные пальцы хозяйки мелко дрожали — от возраста ли, от тяжести украшений, или от того, что она робела перед гостями.

— Ничем не могу помочь, — хрипло произнесла госпожа Энни. — Коллаби сейчас в отъезде. Коллаби, мой помощник. Подручный. — При этих словах у нее во рту блеснули зубы — вставные челюсти из слоновой кости, красивые и ровные.

Имя показалось Эдде знакомым.

— Вы знаете, о каком месте я говорю? — спросила Тодда. Андерс крепко держался за ногу матери и, задрав голову, переводил взгляд с одной женщины на другую.

В гостиной повисло молчание, смешанное с пылью.

— Знаю, — неохотно проговорила Энни.

— Можно ли туда перенестись? Это трудно?

Хозяйка положила левую руку на правую, затем поменяла их местами. Послышался сухой шорох старческой кожи, звякнули перстни.

— Сдается мне, с недавних пор это стало слишком легко, — пробурчала она.

— Правда? — обрадовалась Тодда. — А может ли наша Эдда вновь вернуться к себе?

Госпожа Энни хмуро посмотрела на нее из-под седых кустистых бровей.

— Вам придется подождать. Пока вернется мой муж. Лорд Дот.

— Можно ли ожидать его сегодня? — поинтересовалась Тодда.

— Не знаю.

— Когда же он вернется? На будущей неделе? Через месяц? Через год?

— Не знаю. Мистер Дот свободен в своих передвижениях, расписания у него нет.

Старуха опустила глаза, опять послышалось звяканье перстней. Пыль все еще кружилась в воздухе.

— Если позволите, госпожа Энни… Я знаю вашего супруга, мистера Коллаби, — сказала Тодда. — Небольшого росточка, с пышными седыми волосами и длинной бородой? Он очень дорожит ею и носит перекинутой за плечо, верно?

А-а, коротышка! Ну конечно! Теперь Эдда вспомнила. Он еще называл себя Святым Коллаби. Значит, драгоценные камни в перстнях госпожи Энни — заколдованные птицы! «Там, откуда я пришел, эти штуки в хорошей цене», — говаривал карлик.

— Кажется, я видела его на днях, — продолжала Тодда, — возле суда. Если не ошибаюсь, он подал иск против младшего Хогбека. Лорд Дот очень почитает закон, — с улыбкой прибавила она, обернувшись к Эдде.

— Я… мне… ужасно жаль, — пролепетала та, — но я вынуждена сообщить вам, госпожа Энни, что мистера Коллаби… лорда Дота больше нет в живых.

Сперва старуха удивленно вздернула брови, затем недоверчиво прищурилась: может, ее обманывают? Морщинистое лицо исказилось гневом (наверное, девчонка врет!), следом мелькнул страх (а если нет?), и за всем этим Эдда разглядела, как Энни Байвелл медленно выходит из оцепенения, от неких тяжких дум, возвращается в эту пыльную комнату, в эту жизнь.

— Эдда, детка, — встревожилась Тодда, — откуда тебе это известно?

— Его задрал медведь, точнее, этот ваш Тизел Вурледж, когда был медведем в моем мире. Это случилось неподалеку от нашего дома. Медведь сожрал мистера Коллаби почти целиком, я сама видела. Мы были вместе с сестрой…

— Сестру тоже задрал медведь? — ахнула старуха.

— Да нет, она тоже видела, как все произошло, а потом закопала останки в землю.

— Закопала? — Новость, похоже, еще больше испугала госпожу Энни. — Ах ты, боже мой! Это очень, очень скверно. — Она закрыла лицо руками, похожими на птичьи лапки или тонкие веточки. Огромные перстни на пальцах казались распухшими мозолями.

Тодда передала маленького Озела Эдде, подошла к вдове и опустилась перед ней на колени, взяв старухины руки в свои.

— Госпожа Энни, что прикажете сделать, чтобы облегчить ваше горе? Вы ходите к священнику? Хотите, мы закажем поминальную службу?

— У меня никого нет, — еле слышно произнесла Энни. — Никого, кроме Дота. Я совершенно одна в этом роскошном доме. Богатство доставляло ему столько радости, а мне… — она открыла глаза и посмотрела на Эдду невидящим взглядом, — а мне оно безразлично. Я до сих пор не привыкла… Живу здесь просто потому, что Коллаби так сказал.

Шурша юбками, Тодда поднялась на ноги.

— Эдда, помоги мне проводить госпожу Энни в спальню и уложить в кровать. Ей лучше побыть в постели.

— Ты ведь из того мира, — вдруг с жаром обратилась старуха к Эдде. — Ты часто встречала Коллаби?

— Два раза.

— Он считался уважаемым господином?

— Честно говоря, нет. Ваш муж был вором и грубияном.

— Эдда! — шикнула на нее Тодда. — Сейчас неуместно об этом говорить!

Госпожа Энни, однако, расхохоталась, а потом в ее глазах заблестели слезы.

— Ты права, девочка! Он на самом деле был и грубияном, и вором. Видать, решил стибрить у медведя рыбину или соты с медом, вот зверь его и прихлопнул. Что поделаешь, сирота до конца дней сохраняет приютские повадки. Охо-хо. Живешь-живешь, мучаешься, страдаешь, а потом — хлоп, и конец, да еще такой страшный!

— Госпожа Энни очень расстроена, я отведу ее наверх, — негромко сказала Тодда. — Андерс, побудь с Эддой, я скоро вернусь.

Мальчик торжественно перешел от кресла, в котором сидела мать, к креслу Эдды и принялся молча наблюдать за плачущей старухой, которая двинулась к дверям, тяжело опираясь на руку Тодды. Когда обе женщины вышли, Андерс повернулся к Эдде:

— Это из-за нас бабушка заплакала, — грустно сказал он.

— Знаю, — вздохнула Эдда. — Не надо было ей говорить…

Андерс помотал головой, бросил взгляд на спящего братишку, потом забрался в кресло, где сидела мать, и поболтал ногами, прислушиваясь к голосам и шагам на лестнице. После того как звуки стихли, мальчик посидел еще немного, вздохнул и многозначительно посмотрел в потолок:

— Она обещала прийти быстро!

— Знаешь, чего стоит уложить госпожу в постель! Во-первых, нужно переодеть ее в ночную рубашку и чепец, снять все украшения и убрать их в шкатулку, помешать угли в камине, чтобы комната не настывала. Кроме того, твоей маме, наверное, придется приготовить для госпожи успокоительный отвар из трав.

— А-а, — тоскливо протянул Андерс.

— Думаю, хозяйка не заругает нас, если мы здесь немножко осмотримся. Главное — не наводить беспорядка и не оставлять пятна от пальцев на пыли.

Перешептываясь, Эдда и Андерс осторожно, на цыпочках отправились разглядывать комнату. За этим занятием и застала их вернувшаяся Тодда.

— Андерс, тут ничего нельзя трогать! — воскликнула она.

— Мы только смотрим, — встала на защиту мальчика Эдда. — Госпожа Энни уснула?

— Нет, она просто лежит в кровати. Она просит… — Тодда прошла на середину гостиной, — чтобы с ней посидела ты — «чужестранка», как она тебя назвала, — потому что ты была знакома с лордом Дотом в своем мире. Госпожа Энни сказала, ты будешь ей утешением.

— Я?..

Тодда взяла на руки малыша Озела.

— Думаю, у бедняжки совсем не было друзей, кроме этого карлика, — печально заметила она. — У нас в городе, гм… его не слишком любили, хотя богатство позволило ему завести приятелей — из тех, что можно купить за деньги. Тем не менее госпожа Энни по-настоящему привязалась к нему. По ее словам, мистер Дот был очень добр к ней. Можешь себе представить, каково ей теперь…

Андерс вынырнул из-под локтя Эдды. Лучше бы старуха попросила, чтобы с ней посидел мальчонка — он такой серьезный и любознательный!

— И долго мне там быть? — осведомилась Эдда.

— Мы заглянем попозже, ближе к вечеру, — сообщила Тодда. — Стряпуха должна принести ужин, может быть, к этому времени госпоже Энни станет лучше, и ее можно будет оставить одну.

Выходит, она застрянет в доме до самого вечера! Эдда рассчитывала, что проведет этот день рядом с Тоддой и что все будет, как вчера: куча вопросов, неожиданные открытия, игры, возня с детьми. А вместо этого ее усадили на стул подле кровати старой госпожи!

Тодда с мальчиками удалилась. Эдда осталась одна в большой комнате, завешанной тяжелыми портьерами. В узком луче солнца, падавшем на пол из окна, висела пыль, а госпожа Энни тихо посапывала в широкой постели, свернувшись калачиком, как ребенок.

Разум Эдды, однако, не мог долго находиться в бездействии; даже сидя в спальне, она места себе не находила от волнения. Наконец-то она попала в тот мир, о существовании которого догадывалась еще с тех пор, как увидела карлика, яростно дергающегося на берегу ручья; с тех пор как Медведь (Рамстронг, а не тот глупый второй Медведь) спрыгнул с обрыва в никуда. Другой мир оказался именно таким, как она мечтала: ярким и причудливым. Люди в нем — например, Тодда, которая очень хорошо отвечает на вопросы и объясняет все правила поведения; Рамстронг, деликатный и воспитанный; даже маленький Андерс — невероятно интересные, каждый со своим характером, и у каждого своя, отличная от других история. Слыша обрывки чужих разговоров на улицах города, Эдда почти ничего не понимала. Люди вроде бы говорили на том же самом языке, но постоянно ссылались на прошлые события, о которых Эдда слыхом не слыхивала, и на других людей, ей не знакомых. Это-то и было самым потрясающим, самым любопытным: глубина ее внезапного невежества.

Она просидела у постели Энни довольно долго, пока от ровного дыхания старухи ее не начало клонить в сон. Тогда Эдда встала, подбросила в огонь аккуратно отпиленное полено, зевнула и потянулась, ожидая, пока пламя оближет его. Затем она взяла с ночного столика одно из старухиных украшений — перстень с молочно-зеленым камнем. В руках девушки перстень согрелся, но не ожил, как та малиновка, что была рубином в груде сокровищ Коллаби. Потом Эдда села у окна, откинула кружевную занавеску и принялась глядеть на прохожих. Некоторые останавливались, разговаривали друг с другом. Всякий раз, когда кто-то приближался к дому, Эдда задергивала штору, а когда улица пустела, опять отодвигала ее и напрягала глаза, стараясь разглядеть проезжающие вдали телеги или торговку фруктами на рыночной площади, которая махала руками, командуя детьми.

Интересно, что сейчас делают Ма и Бранза? Эдда вдруг вспомнила слова Тизела Вурледжа. Ах да, после того, как она покинула дом, минуло уже три зимы. Ее плечи поникли.

— Ты еще здесь? — послышался слабый голос из подушек.

— Да, госпожа Энни. — Эдда пересекла полутемную спальню и подошла к кровати.

Глаза старухи блестели, точно два огонька.

— Напомни, как тебя зовут, детка.

— Эдда, мэм.

— Эдда, а дальше? По отцу?

— Видите ли, мэм, мы взяли фамилию Лонгфилд, хотя отца у меня никогда не было.

— Лонгфилд? Ох, только не это. Не хочешь же ты сказать, что имеешь отношение к этому подонку? — Старуха пристально вгляделась в лицо девушки. — Да ты на него и не похожа.

— Вы его знаете?

— Лучше бы нет. Слава богу, он давно мертв, и никто по нему не плачет.

— Похоже, что дом, в котором мы жили в нашем мире, и есть та разваленная хижина, где прежде жил этот Лонгфилд.

— Знаю, знаю, о чем ты говоришь. Я сама ютилась неподалеку, пока не разбогатела. Скажи-ка мне, чужестранка, каким образом ты смогла перенестись из того мира в этот?

— Я нашла то место, через которое пролез второй Медведь, Вурледж. Мне, наверное, очень сильно захотелось побывать в другом мире, и я прошла сквозь стену.

Энни Байвелл долго и пристально смотрела на Эдду, потом отвлеклась от своих тяжелых мыслей и резко села в постели.

— Я сделала ужасную вещь, — призналась она.

Беззубая старуха с всклокоченными волосами совсем не была похожа на леди. Скорей, она напоминала нищенку, которая случайно оказалась в высокой роскошной кровати и нахлобучила на голову чей-то кружевной чепец.

— Она мне запретила, — продолжала Энни, — но я не послушалась и сделала по-своему, а теперь не в силах что-либо исправить.

В голове у старухи, очевидно, царил кавардак, но говорила она вполне отчетливо, разве что немного шепелявила, а ее взгляд был ясным и сосредоточенным.

— Кто и что вам запретил? — не поняла Эдда. — И почему это надо исправлять?

— Та женщина из Хай-Оукс-Кросс, — коротко пояснила старуха, как будто Эдда должна была ее помнить. — Она сказала: «У тебя есть дар, вопрос в том, как ты его намерена использовать. Надеюсь, не во вред». Потом я рассказала ей, что умею показывать человеку его собственный рай. Я еще спросила, смогу ли когда-нибудь переносить людей туда при помощи волшебной силы, а она ответила: «Вероятно, да, но лучше этого не делать. Последствия могут быть непредсказуемы».

Госпожа Энни вновь стала похожа на маленькую девочку. Она пристально глядела перед собой, видимо, размышляя о непредсказуемых последствиях, темное личико собралось складками вокруг беззубого рта. Через некоторое время старуха вспомнила о своей челюсти, взяла ее с ночного столика и с коротким щелчком вставила в рот.

— А вы все равно сделали по-своему? — поинтересовалась Эдда, после того как зубы оказались на месте. — Ослушались ту женщину?

Госпожа Энни сложила тонкие руки на коленях и тревожно огляделась, словно боялась, что кто-нибудь выскочит из-за портьеры и отругает ее.

— Я отправила туда Коллаби.

— Так это вы отправили его? Я думала, он попал к нам при помощи своего собственного волшебства.

— Его собственного? Коллаби не умел творить волшбу.

— Разве? — Перед глазами Эдды всплыла пригоршня лягушачьих икринок, которые в ладони карлика превратились в сияющие жемчужины.

— Если в нем и было что необычное, так только малый рост. Он хотел пустить в дело мои чары. А уж проторив дорожку в другой мир, он начал шастать туда и обратно, несмотря на все мои предостережения. Хотя о чем я могла его предостеречь? Та дама сказала, что предсказать последствия невозможно, да так оно и было. Если судить по рассказам Коллаби, он попал совсем не в то место, куда я его посылала. Откуда там взялись долговязые люди, спрашивала я себя. Должно быть, он по ошибке очутился в мире грез какого-то другого человека. Я страшно перепугалась и больше никогда не повторяла ничего подобного. Теперь вот гляжу на тебя и думаю: может, оно твое? — Госпожа Энни пристально посмотрела на Эдду поверх скомканных простыней.

— Что «мое»?

— То место, откуда ты пришла. Быть может, это твой райский мир?

О чем это она?

— Я всегда хотела попасть сюда, — пожала плечами Эдда.

Госпожа Энни устало откинулась на подушки.

— Там, где я живу, люди только и знают, что улыбаться. Они очень добрые и все время улыбаются, но никогда не высказывают своего мнения, не делают ничего нового, никуда не стремятся. Это невероятно скучно!

— Проклятие. Будь он твоим, все дырки, которые проделал Коллаби между мирами, исчезли бы в тот миг, когда ты здесь появилась. Тот мир исчез бы целиком. Ты все-таки думаешь, что он не твой?

— Я не понимаю, что означает «райский мир» и как он может быть чьим-то. Вы хотите сказать, что я жила в мире, который был… выдуман кем-то? О котором кто-то мечтал?

— Ну, вроде того.

— Но… — Эдда обхватила голову руками, чтобы удержать мысль, грозившую лопнуть, будто мыльный пузырь. — Тогда почему я настоящая? Не придуманная? Почему я не растаяла в воздухе, когда покинула мир грез?

Госпожа Энни беспомощно развела сухими лапками.

— Ох, детка. Я уж и не знаю, настоящая ты или нет. Подумать только: сидишь рядом со мной и так складно рассуждаешь!

— Пожалуй, стоит разыскать ту даму, что запретила вам делать… то, что вы сделали. Может быть, она объяснит, что произошло.

— Объяснит, будь покойна. Уж и влетит мне от нее! — Энни поглядела на простыни, словно раздумывала, не лучше ли спрятаться под ними.

— Как ее звали?

— Кажется, мисс Пранс. — Старуха закусила губу. — Это было так давно… Я ужасно злилась на нее за то, что она лишила меня возможности зарабатывать на жизнь легким и интересным ремеслом, поэтому звала ее мисс Крякс. На самом деле она носила фамилию Прансис, да, точно, Прансис.

— И вы встретили ее в Хай-Оукс-Кросс?

— Да, только пришла она из самого Рокерли, по какому-то страшно важному делу. Я была для нее назойливой мухой, коровьей лепешкой, в которую она случайно наступила, или камушком, который нужно вытряхнуть из башмака. Вытряхнула и потопала себе дальше, оставив меня на обочине. Спасибочки, мисс Крякс. Мне только и осталось, что глядеть, как она шагает в этой своей нарядной шляпке — точно диковинная птаха слетела ей на голову да так и застыла. В те времена такая шляпка была мне не по карману, зато потом, благодаря Коллаби, я могла позволить себе любую — и с птицами, и с шелковыми розами, и с мехом, да хоть с сапогом на макушке! И никто не осмелился бы хихикнуть у меня за спиной, выйди я в ней на рынок — такой богачкой я стала…

Госпожа Энни умолкла и подняла глаза: гостья продолжала внимательно смотреть на нее. Дымка воспоминаний, старая обида и желчь тотчас исчезли из взгляда старухи.

— Открой-ка шторы, моя хорошая. Говоришь, тебя звать Эддой? Открывай, открывай, Эдда, а то я тебя почти не вижу.

Она проследила взглядом за девушкой, пока та выполнила просьбу и вернулась на свое место у кровати.

— Стало быть, тебя приютили Рамстронги? Тебе повезло.

— Да, они очень добры ко мне.

— Жена Давита говорила тебе, что ее муж тоже был в том месте, откуда ты пришла?

— Да, провел у нас несколько месяцев, когда я была маленькой. Только он попал к нам в День Медведя, поэтому в медведя и превратился.

— А Дота сожрал другой медведь?

— Да, Тизел Вурледж.

— Ах ты боже мой, туда-сюда, туда-сюда. Плохо все это. — Госпожа Энни пожевала губами, а потом вдруг резко откинула покрывало и спустила ноги на пол.

— Идем, — сказала она. — Неси мне халат и туфли, черт их дери. Поглядим, разорилась я или нет.

Старуха взяла две зажженных свечи, передала одну Эдде и повела ее через весь дом в чулан. Шаги в коридоре отдавались гулким эхом, как будто все комнаты за запертыми дверями были пусты. Только кухня была обставлена как положено, хотя тусклый налет на сковородках и котлах говорил о том, что ими давно не пользовались.

В чулане стояли три сундука, больших и крепких, как гробы. Поставив свечу на крышку одного из них, госпожа Энни достала с шеи ключ на толстой цепочке и отперла второй сундук.

— Помоги-ка мне открыть его. Это железо страшно тяжелое.

Эдда поставила свечу на пол и подняла крышку. Внутри оказались сокровища, точь-в-точь как те, охраняя которые, погиб карлик: блестящие серебряные и золотые монеты, жемчужины из лягушачьей икры, драгоценные камни, прежде бывшие птичками, — одноцветные, с прожилками либо совсем пестрые.

— Ладно, — сказала госпожа Энни. — Одно мы уже знаем: это был не твой рай. Но что ты делала в чужом мире грез? Когда проникла туда?

— Я жила там с самого рождения…

Старуха присела на край сундука, достала из него гладкий кусок бирюзы и погрузилась в размышления, перебрасывая камень из одной ладони в другую.

— Ой-ой-ой, — вздохнула она. — Ну и натворила я дел.

— Мистер Дот, наверное, часто путешествовал в наш мир, если ему удалось набрать столько добра. Другие сундуки тоже полны сокровищами?

— Доверху, — угрюмо кивнула Энни. — Он меня не слушал. — Бывшая колдунья бросила бирюзу обратно в сундук. С легким звоном камушек упал в кучу. Лицо Энни неожиданно просветлело, старуха вскочила на ноги. — Я что хотела сказать… Помоги-ка мне опустить крышку, пока я пальцы себе не отбила. Так вот, я думаю предложить тебе место. Негоже, чтобы ты обременяла Рамстронгов, коли уж оказалась здесь из-за моей волшбы — хорошо, пускай из-за Коллаби, которого сподобила я. — Старуха заперла сундук на ключ, выпрямилась и взяла свечу. — Стряпать умеешь?

— Умею.

— А знаешь, как подобает держаться богатым дамам?

— Вообще-то нет, но я могу расспросить матушку Рамстронг, она много всего знает, а еще у нее есть знакомые, которые служат у этого… Хогбека и других торговцев.

— Отлично, отлично. — Старуха поднялась на пару ступенек; теперь ее глаза были на одном уровне с глазами Эдды. — Я велю той неряхе, что носит мне помои вместо еды, убираться ко всем чертям. По вечерам будешь зажигать свечи и задергивать шторы, а утром — открывать их и приносить мне на подносе травяной чай, прямо в постель, будто знатной даме, а еще готовить вкусные маленькие штучки, чтобы пробудить мой аппетит. Коллаби давно говорил, что мне по статусу положена горничная, да я все отказывалась. Теперь мы вместе будем изображать из себя аристократок: станем прогуливаться под ручку, будто леди и ее компаньонка. С меня — стол, ночлег и… немного денег. Как думаешь, сколько? Пожалуй, придется платить тебе побольше, чем той стряпухе, ведь ты будешь не только готовить.

— Я… не знаю сколько. Наверное, нужно спросить Тодду, — выдохнула Эдда.

— Угу, она в таких вещах разбирается. А сейчас пойдем выберем тебе комнату — у меня их целая пропасть, и все пустые. Надо же еще и мебель какую-то сообразить.

Эдда подняла свечу и двинулась вслед за старухой, проворно взбиравшейся вверх по лестнице.


Той весной, когда исчез второй Медведь, Бранза подобрала в лесу двух слабых, умирающих с голоду волчат.

— Представить себе не могу, что случилось с их матерью, — сказала она, показывая Лиге передник, в котором скулили детеныши. — Как ты думаешь, им не навредит козье молоко?

— Козье молоко лучше, чем ничего, — отозвалась мать.

Бранза принялась выхаживать волчат со своим обычным прилежанием. Поначалу оба детеныша чувствовали себя хорошо, с каждым днем набираясь сил, прибавляя в весе, росте и резвости. Бранза расспросила одного из местных пастухов о том, как он управляется со своими псами, и тоже решила приручить своих новых питомцев, чтобы те выполняли команды «сидеть» и «лежать», воспитанно вели себя в доме и прибегали на ее зов или свист. Однако, едва волчата достигли возраста, когда уже могли отвлечься от игр и уверенно следовать за хозяйкой, самка, более крупная из двоих, вдруг заболела, перекупавшись в холодной болотной воде. Всю ночь она горела и тряслась в лихорадке, а к утру умерла.

— Бедный малыш, — сказала Бранза осиротевшему волчонку, который царапал землю рядом с тем местом, где девушка рыла могилу. — Теперь ты, как и я, всю жизнь будешь тосковать. Потеря есть потеря, будь то сестра, возлюбленный или медведь…

Бранза взяла мертвую самку на руки и уложила на дно ямы. Волчонок тоже спрыгнул туда и обнюхал сестру, словно бы удостоверяясь, что та лежит правильно и удобно. После этого Бранза вытащила его и усадила рядом. Пока она закапывала могилу и разравнивала землю, животное спокойно и серьезно наблюдало за похоронами.

Несколько дней он не мог понять, что сестры больше нет. Бранза старательно развлекала волчонка, затевала игры, в которые он привык играть с сестрой, а в те часы, когда волчата обычно вместе спали, носила его на руках или укладывала к себе на колени. В это время она могла помогать матери, держа мотки с козьей шерстью, или отдыхать, глядя в окно на дождь.

С этих пор девушка и зверь стали неразлучны. Даже когда волк вырос, он остался жить в доме и спал на полу возле кровати Бранзы. Какие бы думы или дурные сны ни беспокоили ее по ночам, она всегда могла протянуть руку и дотронуться до него. Днем волк тоже ни на шаг не отходил от своей хозяйки, чем бы она ни занималась: работала в огороде, стирала, ловила рыбу, расставляла силки, бродила среди лугов и полей или гуляла по лесу, напевая песенку. Он даже выучился подпевать, и довольно сносно, если Бранза ему помогала. Это его умение — впрочем, как и все остальные, — приводило девушку в восторг.

В городе зверя любили, как и его хозяйку. Он охотно подставлял голову и брюхо, чтобы их погладили и почесали; терпеливо сносил, когда маленькие дети, придерживаемые старшими братьями и сестрами, пытались прокатиться на его спине. Бранза следила, чтобы в базарный день, когда на улицах много народу, ее подопечный никого не пугал, а матушка Свитбред порой отдавала ей мясные обрезки, чтобы вознаградить зверя за хорошее поведение. Люди любовались густым блестящим мехом волка, его умной мордой, приветливо здоровались с ним, словно с человеком. В сущности, таковым Бранза и привыкла его считать.

Лиге животное тоже пришлось по душе. «Самый лучший товарищ для моей дочки-ангелочка», — называла она его, правда, предварительно убедившись, что Бранза ее не слышит. Лиге нравилось отдавать команды и поощрять зверя, нравилось, что он ложился у ее ног, когда она сидела за работой у порога на мягком весеннем или осеннем солнышке.

Бранза понимала, что волк никогда не заменит ей сестру, не станет так же близок сердцем или интересен, но все же он служил ей источником радости и утешения. Волк далеко не был таким загадочным и притягательным, как второй Медведь, зато не причинял тревог и беспокойства. Он оставался диким зверем; любил повыть на луну в тихие ночи, перекликаясь со своими сородичами, но в целом очень скрашивал дни обитательниц лесной избушки, радуя их красотой и молодой силой. Когда становилось скучно, волк оживлял домик своими энергичными играми; если женщины чувствовали себя одиноко, он всегда был готов приласкаться.


Эдда взобралась на верх башни раньше Энни и пересекла площадку, ведущую к стене замка. Холодный ветер ощущался здесь сильней, чем у подножия; его ледяное дыхание обжигало шею, руки и лодыжки Эдды, заставляло слезиться глаза.

Внизу, в Сент-Олафредс, царило почти полное безмолвие; люди сидели по домам и грелись у своих очагов, лишь из маленькой уютной кузницы доносился ритмичный звон, похожий на отдаленное звяканье колокольчика. Безжизненный безлистый лес тоже притих, ветер едва колыхал его черную вуаль. Пейзаж обрамляли толстые шапки снега, укрывавшие вершины дальних холмов.

Эдда, как это неизменно бывало, обратила взор на юго-восток, за пределы города, туда, где поднималась тонкая струйка дыма. Она прекрасно знала, что он идет от костра, который развели в своих трущобах цыгане, но сердцу хотелось верить, что дымок вьется из трубы в лесной избушке, а внутри — мать и Бранза, что нужно лишь пробежать по дороге мимо Источника Марты, чтобы увидеться с ними и рассказать про свою новую жизнь: про Энни и ее снадобья, которыми она врачует разные хворобы, про Давита Рамстронга, его жену Тодду и их деток. Больше всего Эдда мечтала поделиться (и заново воскресить в памяти) своими впечатлениями о поездке в Бродхарбор, которую они с Энни Байвелл совершили в конце лета. Эдда впервые в жизни глядела на могучий бескрайний океан, вместе с Энни выбирала ткани — и какие роскошные! — чтобы пошить новую одежду на зиму; помогала старухе покупать травы, сушеных насекомых, толченый рог и другие ингредиенты, нужные в знахарстве (Лечуха Энни решила вернуться к старому ремеслу); заказывала мебель и договаривалась с возницами, в обмен на сокровища из старухиных сундуков покупала самые разные ценные предметы в самых разных местах. Все это ради того, чтобы перенести тебя сюда, мамочка, — мысленно добавляла Эдда, поправляя шаль на плечах матери, защищая ее от жара очага и пара, поднимающегося над кипящим супом. — И тебя, и Бранзу. Энни обещала, что мы попытаемся сделать это, когда закончатся все сокровища карлика.

— Ах ты, батюшки, вся употела! — пыхтела Энни, поднимаясь по лестнице. Выйдя на площадку, она поежилась и поплотней запахнула накидку: — Черт, а здесь-то холодина! Надо поскорей убираться отсюда, не то замерзнем и окаменеем, как те горгульи.

Старуха встала рядом с Эддой и, задрав подбородок, обвела взглядом окрестности.

— Н-да, унылое зрелище. — Ее пронзительные глаза-буравчики, обрамленные сетью морщин, оглядели свинцовое небо, траурный лес и иззубренную снежную линию, отделяющую одно от другого. — Погляди на этот чахлый костер, что развели цыгане. Удивляюсь, как они выживают в своих грязных норах. Когда я жила рядом с ними, в одну из зим сама чуть не околела с голоду. На будущей неделе, пожалуй, отправим им половину поросенка, немного морковки и капусты. Да, и несколько одеял. Когда-то они делились со мной последними крохами…

Старуха пожевала губами и вдруг заметила, что Эдда внимательно на нее смотрит.

— Я забыла про этот народ, — смущенно сказала она, — с тех пор, как разбогатела. Сидела в своем шикарном доме, будто королева, пока не появилась ты. Свалилась на мою голову! — Энни ткнула девушку в бок тонким скрюченным пальцем. — Расшевелила меня, открыла мне глаза.

11

Я гнал этих шлюшек от самой мельничной плотины — я, Баллок Оксман, прежде не смевший поднять глаз на женщину!

— Я — Баллок! Грозный Медведь! Ррр-ррр-ррр! — Воплощая собой дух весны, я с ревом гнался за девушками.

Сбившись в кучу и толкая друг дружку, они громко визжали и неслись по улице Прачек, мимо ручья и отбивальных плит. Безумный топот их башмаков и оглушительные крики эхом отражались от стен домов. Я схватил одну из девиц за подол и смачно расцеловал в обе щеки, испачкав их чернотой.

— А-а, гадкий медведь! — завопила она, но я бросил ее и помчался дальше, прежде чем она успела меня ударить.

Почти все девчонки побежали прямо, но некоторые метнулись в узкий переулок Мучеников, за которым стоит монастырь Ордена Угря. Теперь требовалась сущая ерунда: если бы хоть одна из них споткнулась, все остальные кучей повалились бы на нее, а я прыгнул бы сверху и перемазал всех жирной сажей.

Ура! Мне повезло еще больше: с другого конца переулка навстречу бежали Филип и Ноэр. На Ноэре кроме медвежьей шапки была надета еще и маска, закрывавшая глаза.

Девицы взвизгнули и развернулись, намереваясь удрать в обратную сторону, но там уже поджидал я. Отличная получилась ловушка! От страха девчонки совсем потеряли голову и заверещали еще громче. Суматоха, писк, толкотня — я как будто накрыл крысиную нору, откуда во все стороны брызнули маленькие юркие детеныши.

Я пошире расставил руки, чтобы поймать как можно больше добычи, и бросился на толчею. Передо мной вдруг что-то сверкнуло, как будто мне по мозгам ударили молотком, каким подковывают лошадей, только серебряным, или ледяным, или… Потом, когда Филип и Ноэр навалились с другой стороны, все опять повторилось: вспышка, удар, холод и серебристая рябь перед глазами.

— Обязательно орать мне в ухо? — возмущенно пискнула девчонка впереди, хотя я не помнил, что кричал. Толпа все еще раскачивалась туда-сюда, и я вдруг услышал, как сперва Ноэр, а за ним Филип коротко тявкнули, как щенята, на которых наехала телега. Меня словно бы накрыло горячей волной страха, страха и растерянности перед непонятной серебряной вспышкой. Что это было? Остановиться бы на минутку и подумать.

Но в День Медведя останавливаться нельзя — остановить тебя могут только булочники. Мы должны бегать, пока не рухнем от усталости. Почти сразу же после этого Ноэр, наполовину слепой из-за своей маски, попался прямо им в руки. Его подкараулили на углу Перчаточной улицы, шарахнули по башке мешком с мукой — бум! — и все вокруг стало белым. Путь был свободен, я мог спокойно бежать дальше. Эх, лучше бы они поймали меня. Пот катился с меня градом, я едва передвигал ноги.

Вскорости булочники занялись и мной. Собрав последние силы, я рванулся бежать, но через некоторое время мешок с мукой глухо огрел меня по затылку, я ткнулся носом в булыжник, и мир накрыло белым. Голова больно стукалась о мостовую, пирожник Падер отчаянно молотил меня по ребрам.

Потом все пили, много и долго, в «Свистке» у Келлера, и я уже ни о чем не думал, только хохотал, подначивал Ноэра и распевал «Тощего солдата», все куплеты от начала до конца, а самые непристойные — особенно громко. Позабыв обо всем на свете, я макал кончик носа в славную белую пену, которая густо покрывала келлеровский эль, золотистый и мягкий, будто мед, холодный, горький и чистый, как мать-настоятельница Ордена Угря.

Затем все перебрались в главный зал ратуши, где нас ожидало пиршество. Святые небеса! Такой богатой еды я в жизни не пробовал. Там были моллюски, привезенные из Бродхарбора, похожие на кошельки или веретенца, которые нужно расколоть, чтобы добраться до белого мяса. Вкуснятина! Ко всем блюдам подавались невероятные соусы, таявшие во рту.

Где-то посреди празднества, среди вин, льющихся рекой, пения фанфар и барабанной дроби, я заснул. Этого следовало ожидать: я целый день пробегал, как сумасшедший, две ночи до этого не спал от волнения, так что ничего удивительного. Пир продолжался, но теперь уже словно во сне, в безумной круговерти искаженных страхом или сияющих лиц, мелькающей перед глазами булыжной мостовой. Воспоминания целого дня смешались, слились в одну расплывчатую бесформенную картину и заполнили собой глубокую чашу сна.

Следующим, что я почувствовал, был взрыв шума и света, который обрушился на мою голову. Оказалось, кто-то просто раздвинул шторы, и из окна хлынул яркий свет весеннего солнца, бьющего сквозь кучерявые белые облака.

Я обнаружил, что лежу в каком-то странном помещении, в одной из гостевых комнат трактира, причем не самой дешевой. Помимо меня тут же находились трое остальных Медведей: Денч уже избавился от медвежьей шапки и куртки и обнажил волосатую грудь; Филип и Ноэр еще не сняли шкуры, сквозь прорези в Ноэровой маске было видно, что его глаза крепко зажмурены.

— Ну и вонь! Сперва перепились пивом, а потом всю ночь портили воздух! — воскликнула сестра Келлера, заслоняя свет своей тушей. Выставив огромную грудь, она уперла жирные руки, похожие на свиные окорока, в такие же необъятные бедра.

— Погоди, еще не так завоняет, когда я скину штаны, — проворчал Денч, закрывая глаза рукой и щурясь от слепящего света.

Сестрица Келлера расхохоталась своим громовым смехом и, тяжело топая, убралась из комнаты.

— У меня все болит, — пожаловался Филип, не открывая глаз.

Я с трудом сел в постели, при этом медвежья шапка почему-то осталась у меня на голове. Я взялся за нее сомлевшими за ночь руками и потянул, но она не снималась. Я потянул сильнее, подергал туда-сюда — не терпелось освободить потные слипшиеся волосы и как следует почесаться. Однако шапка застряла намертво, черт ее дери! Пришлось остановиться, чтобы не вывалить остатки вчерашних устриц на мохнатые коленки. Сейчас об этих устрицах и думать не хотелось — белое сочное мясо и густые соусы, фу-у.

— Пришили они нам эти шапки, что ли? — проворчал я. — Или приклеили ночью?

Денч, сидевший без шапки, вытаращил на меня глаза. Филипп поднял руку и похлопал себя по голове.

— А-а, я еще в ней?

— Хорош орать, — простонал Ноэр из-под одеяла.

— Царица небесная, а я ведь и вправду не могу ее стащить! — Филип разлепил веки.

— Развяжи завязки, — попросил я и повернулся к нему спиной.

— Баллок, они развязаны, — ответил Филип. — Булочник Сансом вчера вечером ослабил все шнурки, разве не помнишь? Он еще назвал нас лучшими Медведями за всю историю города.

— Ну тогда снимай ее с моего котелка, а то у меня не получается.

Филип потянул с обеих сторон за плечи.

— Слушай, кажется, она прилипла!

— Дерни посильней, — велел я, — как будто отрываешь бинты от раны.

Он дернул, и я взвыл от нечеловеческой боли.

— Баллок, чтоб тебя! — Ноэр на мгновение оторвался от подушки. Лицо у него было ужасно бледное и помятое.

— Что же они такое сделали?! — Я уже чуть не плакал. Вчерашнее спиртное опять ударило в голову, глаза выпучились, как бутылочные пробки. — Пришили треклятую шапку к телу?

Филип стоял сзади и с интересом разглядывал мою шею: я чувствовал тепло его дыхания. Хвала небу, мой нос не различал запахов, не то желудок вывернулся бы наизнанку.

— Клея вроде бы нет, — сообщил он. — Подойди ближе к свету, дружище. Нет, никакого клея и ниток тоже. Шапка просто… приросла. Выглядит так, будто она сверху прилеплена к коже, и если поддеть снизу, она слезет, ну, как шкура с овцы, только вот ничего не выходит.

Медвежья голова Филипа маячила у меня за плечом. Я взялся за нее и потянул.

— Эй, прекрати! — завопил Филип. — Со мной проделали ту же штуку!

Ноэр, наконец, сел в кровати. Его покрасневшие глаза в прорезях маски, казалось, метали молнии.

— Да что с вами такое, а? — Он схватился за шапку и едва не оторвал собственную голову, потом, пораженный, сполз на подушку и накрыл ладонью рот.

Денч расхохотался.

— Не понимаю, с чего вы так обессилели, что не можете скинуть шкуры. — Он встал, и меховые штаны свалились с него на пол. Денч с удовольствием подставил тело свежему ветерку, дующему из окошка. — Медведь не может себя раздеть! Где это слыхано?

— Видишь? — Филип взялся за свою куртку. — Так и есть.

Денч перешагнул через вытянутые ноги Филипа и взял с резного комода сложенные штаны, потом натянул их, наблюдая, как Ноэр воюет с шапкой, а я со своими медвежьими штанами, которые сидели так же крепко, как все остальное.

— Ерунда какая-то, — пробормотал Филип. — Снять шапку я не могу, зато внутрь рука проходит совершенно свободно. Смотрите, щупаю: вот моя кожа, потная и скользкая, а вот — отдельно — медвежья шкура. Шлеп, шлеп.

Я последовал примеру Филипа. Да, я мог просунуть пальцы под шапку и потрогать собственные волосы, но как только убирал руку, медвежья шкура вновь прирастала к коже.

— Не нравится мне все это, — сказал я. — Сколько мы вчера выпили? А что, если это просто сон или похмельный бред?

Денч потянулся за рубахой и с громким треском выпустил газы.

— На-ка, получи. Вдруг от этого тебе тоже что-нибудь пригрезится.

Я бросился на кровать прямо поверх Филипа и уткнул нос в одеяло.

— Черт тебя побери, Денч, — выругался Филип. — Чем ты набил брюхо?

— Воняет, да? — довольно ухмыльнулся Денч. — Кто бы мог подумать, что столь изысканная еда породит такой отвратный запах?

— Посплю-ка я еще, — сказал я. — Может, когда проснусь, шапка отлипнет.

Меня, однако, никто не услышал. Филип выбрался из-под меня и, сцепившись с Денчем, катался по полу, а заодно и по Ноэру, который умолял дерущихся не давить ему на живот, иначе его вырвет.

Мне удалось заснуть. Спал я долго: когда проснулся, уже горели свечи. Ноэр с мрачным видом сидел на противоположном конце кровати.

— Ты все еще медведь, — сказал я. Голова у меня была ясная и холодная, остатки сна улетучились.

— Угу, — кивнул Ноэр. — И ты, и Филип тоже. Мы останемся такими на веки вечные.

— Не может быть. — Я потянул за шапку, за рукава…

— Может, — устало сказал Ноэр. — Все перепробовали: и мыло, и нагретое масло, и примочки с растворяющим отваром — бесполезно. Видишь? — Он продемонстрировал многочисленные ссадины и царапины на шее. — Тут дело не в клее, — заключил Ноэр, — а в чем-то похуже. Когда мы вышли из трактира и показались на люди, нас едва не обвинили в колдовстве. Священник аж слюной брызгал. Хорошо еще, что у Филипа язык подвешен как надо, не то быть бы нам забитыми камнями. Филип убедил всех, что мы не колдуны, а невинные жертвы чужой волшбы. Мол, кто-то навел на нас чары, подлил в вино зелья, вот мы и пострадали.

Мне опять стало не по себе. Я постарался унять руки, беспокойно теребившие шею.

— Но кто мог это сделать? Кому это нужно?

— Понятия не имею. Говорят, какая-нибудь ведьма, которая хочет родить ребенка от Медведя. Другие утверждают, что мы сами навлекли на себя проклятие, не сняв шкуры до полуночи, хотя… Помнишь Блейза — он был Медведем пару лет назад? Так вот, он сидел на площади в медвежьих шкурах и травил свои байки почти весь следующий день, но потом снял костюм без всякого труда.

В первый раз со вчерашнего вечера мы с Ноэром посмотрели друг другу в глаза.

— Это не сон? — тихо спросил я.

— Боюсь, что нет, Баллок.

Мы оба вздохнули: я — лежа, он — сгорбившись.

— В голове не укладывается, почему это с нами стряслось, — сказал я.

— А мне плевать, почему да отчего. Я просто хочу вернуть человеческое лицо, — тоскливо отозвался Ноэр.

— Да уж, тебе пришлось хуже всех. И в шапке-то чувствуешь себя ужасно, а у тебя еще маска на глазах. Чешется небось?

— Да нет, просто не снимается, и все. Мы как будто в сбруе. Или в цепях, как арестанты.

— Но мы можем свободно двигаться!

— Тебе быстро расхочется гулять, когда увидишь вытаращенные глаза людей. С какой, по-твоему, радости я вернулся сюда? Буду наслаждаться уютом этой прекрасной комнаты до тех пор, пока трактирщица не вспомнит, что мы не платим за постой. Потом окажемся на улице, и все будут охать и креститься, глядя на нас.

Мы обвели взглядом богатые пологи над кроватями, резные спинки стульев, толстый ковер, на котором, словно павший в бою солдат, валялось скомканное одеяло Ноэра.

— Когда-нибудь это наваждение закончится, — сказал я и просунул палец под шапку.

— Они сейчас терзают Филипа. Надеюсь, вот-вот постучат в дверь и скажут, что нашли средство, — мрачно сообщил Ноэр.

Дверь, однако, стояла на своем месте, и из-за нее не доносилось ни звука.


Мы втроем смущенно переминались с ноги на ногу, стоя у парадного входа в особняк госпожи Энни Байвелл, и внимательно прислушивались.

— Говорят, она страшная, как смерть, — негромко произнес я.

— Да по мне пускай будет какая угодно, лишь бы помогла сбросить шкуры, — фыркнул Филип.

— Я видел ее, — подал голос Ноэр. — Не красавица, конечно, но ничего особенного — обычная старуха, высохшая и в морщинах.

— Надо было одежкой запастись, — запоздало сообразил я. — Если все получится, я больше не хочу ходить в этом гадком костюме, даже если смогу свободно снимать и надевать его. Черт его знает, а вдруг опять прилипнет!

— Ха! Помните, как мы мечтали влезть в медвежьи шкуры? — усмехнулся Ноэр. — А теперь они сделались нашим проклятием.

— Тихо! — шикнул Филип, и мы все поглядели на дверь.

В щели показалось совсем не уродливое, а, напротив, симпатичное лицо, хоть и незнакомое. По правде сказать, даже очень симпатичное. Ясные глаза бесцеремонно оглядели нас, поморгали, а потом это смазливое личико разразилось звонким хохотом. Честное слово, будь девчонка не такой красавицей, я бы жутко разозлился, но ее красота смягчила мой гнев, и я был готов услышать в этом смехе доброту и сочувствие.

— А-а, — сказала незнакомка, — слыхала про вас. — Она открыла дверь шире и, продолжая улыбаться, впустила нас в дом. — Батюшки-светы, ну и вид, — негромко воскликнула она, почти себе под нос. — Входите, господа.

Девушка провела нас в какую-то залу, в которой стало немного светлее, только когда она раздвинула занавеси, еще более плотные и богатые, чем в лучшем номере келлеровского трактира. Фигурка у нее была что надо. Держалась незнакомка очень уверенно. В ее внешности мне почудилось что-то колдовское. А что, если это и есть ведьма, при помощи своих чар ставшая молодой и красивой?

— Присаживайтесь, — сказала она. — Я сообщу госпоже, что вы пришли.

Мы сели в изящные кресла с позолоченными ручками и бархатной обивкой, утонув в мягких сиденьях так, что наши мохнатые коленки оказались на уровне груди, и принялись вертеть головами, разглядывая огромную люстру, картины в тяжелых золотых рамах и мягкий ковер под ногами, похожий на кроваво-красное облако.

— Ух ты, — выдохнул Ноэр. — А мы одеты не по случаю.

Пришибленные роскошью, мы почти не разговаривали и просто сидели в раззолоченных креслах, пока снаружи не донеслось хриплое бормотание и слабые шаркающие шаги. Заслышав их, мы вскочили на ноги и выпрямили спины.

Шурша подолом, в комнату вошла ведьма — маленького роста, сухонькая. И действительно, в ней не было ничего сверхъестественного: обычная старуха в парчовом домашнем платье и чепце, морщинистая, с длинным крючковатым носом.

— Доброе утро, господа, — поздоровалась она.

— С добрым утречком, мэм, — смущенно проговорил Филип и назвал наши имена. — Мы пришли просить вашей помощи.

— Я знаю о вашей беде, — кивнула старуха. Ее птичьи лапки были унизаны перстнями с отполированными до блеска камнями. Белые волосы она заплела в тугую косу, конец которой спускался через плечо на грудь, словно хвост диковинной зверюшки.

— Дайте-ка поглядеть, как медвежья шкура соединяется с кожей. — Зубы у нее были вставные, цвета топленого молока, самые дорогие, какие только можно купить за деньги.

— Баллок, покажи лучше ты. — Ноэр неожиданно подтолкнул меня вперед. — Тебя не так истерзали опытами.

Филип развязал шнуровку у меня сзади, я встал спиной к окошку и оттянул медвежью шкуру, насколько это было возможно.

Старая госпожа освободила руку от груза перстней — украшения тяжело звякнули, — затем провела пальцем сверху донизу по тому месту на моей коже, где она срослась со шкурой. Я изо всех сдерживал дрожь. Она уже начала колдовать? Сейчас шкуры спадут? Это из-за ее волшбы меня так трясет?

Нет.

— Хм-м… — протянула ведьма. — Что именно вы делали, когда это произошло?

— Спали, — ответил Ноэр. — В лучшей комнате у Келлера. Келлер — хозяин «Свистка», трактира и постоялого двора, мэм. Это рядом с «Фонарем» Гарнера — вы, наверное, знаете.

— Вы употребляли какую-нибудь пищу или напитки?

— Мы пировали в ратуше, мэм, — вставил Филип. — Отмечали День Медведя. На празднике ели и пили почти все жители города, из одних и тех же тарелок и кувшинов, но с другими ничего похожего не приключилось.

— С нами был четвертый Медведь, — добавил я. — Он пировал вместе с нами, однако же на другой день смог раздеться. Снял костюм без всяких трудностей, как положено. — Я с завистью вспомнил, как Денч с голым торсом стоял перед окошком.

— Так, — сказала колдунья. — Припомните тот момент, когда вы находились втроем, без посторонних.

Мы переглянулись.

— Такого вроде не было, — пожал плечами Филин. — Мы встретились, когда Баллок погнал толпу девчонок через переулок на нас с Ноэром. С той минуты и до тех пор, когда мы обнаружили, что шкуры не снимаются, с нами все время был кто-то еще, человек шесть-семь, не меньше.

— Вот оно! — завопил я. От неожиданности мои приятели чуть не подскочили. — Я понял, где все случилось! В переулке!

— Что случилось-то? — посмотрел на меня Филип.

— Почем ты знаешь? — удивился Ноэр.

— Я помню. Вы тоже кричали, вы оба. Мы как будто прошли через… эту штуку. Я увидел вспышку… Что-то словно двинуло меня по башке — бац! Я почувствовал это дважды. Не знаю, что это было, но потом, в суматохе, я про все забыл. Как раз перед этим я снимал шапку у колодца, чтобы намочить волосы, но после того я ее уже не трогал и попытался снять только утром, поэтому и не сообразил раньше. Но все произошло именно в тот момент, клянусь! Неужели вы не заметили?

Они глядели на меня, как на чокнутого.

— Что мы должны были заметить, Баллок? — с нехорошей ласковостью спросил Ноэр.

— Ну, вы ведь оба крикнули. Вот так: йеп! Сперва ты, потом Филип!

— Как ты мог различить наши крики в той суматохе, осел?! — Ноэр по-настоящему разозлился.

— То же самое случилось со мной, поэтому я уловил в ваших голосах что-то вроде… — Ноэр смотрел так, будто хотел сорвать с меня медвежью шкуру вместе с человечьей, а затем облить щелоком, — …вроде испуга, — закончил я. — Мы рычали на девчонок и подбадривали друг дружку, но это были другие крики, а тут вы вскрикнули от неожиданности, будто вдруг получили пощечину или почувствовали укус пчелы.

— Тогда почему ни одна из девушек не застряла в своем платье, если, конечно, они просто не помалкивают об этом? — Ноэр сверлил меня сердитым взглядом, но Филип рядом с ним озабоченно сдвинул брови. Я не сомневался, что он почти вспомнил.

— Может, потому… что они не были наряжены медведями.

Ноэр заколебался. Я с надеждой посмотрел на Филипа, который задумчиво щурился, напрягая память. Я ведь ничего не придумывал, просто выложил все как было, не просчитывая, какой эффект произведут мои слова. Филип и Ноэр должны были почувствовать это, услышать в моем голосе. Они то и дело бросали на меня подозрительные взгляды, цепкие и быстрые, будто вокруг меня летала туча мух.

За дверью послышалось звяканье, и в гостиную вошла наша красотка. В руках она держала поднос с посудой и прочими принадлежностями для приготовления цветочного чая. Глядя на хрупкие малюсенькие чашки, я едва не воскликнул: «Не забывай, мы все-таки медведи!»

— Пожалуйста, садитесь. Выпейте по чашечке чаю, — сказала она, и мы, здоровенные олухи, послушно втиснулись в кукольные кресла.

Незнакомка легко и изящно, словно играючи, занялась чаем. Слабое солнце освещало чайник, чашки, ситечко и сам напиток, отчего казалось, будто девушка управляется еще и с солнечными лучами. Прежде чем передать каждому из нас чашку, она клала на блюдечко по два крохотных печеньица. Я предположил, что она носит траур, потому что платье на ней было совсем темное. Темное и подчеркивающее фигуру — очень стройную, как я уже говорил.

— Спасибо, Эдда, — поблагодарила старуха.

Мисс Чужестранка, Эдда, налила себе чаю и принялась пить его маленькими глоточками, глядя на нас смеющимися глазами. По крайней мере, мне так показалось. Что ж, вид у нас и вправду был аховый. Мы, конечно, смыли с себя сажу, но все равно оставались тремя увальнями в медвежьих шапках и вонючих шкурах, а Филип еще и в башмаках, чтобы не замерзнуть. Праздник Медведя закончился, поэтому костюмы утратили свое значение и смотрелись нелепо, да и мы уже не бегали с ревом по городским улицам, а чинно сидели в гостиной у богатой дамы. В наших ручищах серебристые чашки и блюдца казались совсем игрушечными, замысловатый выгравированный узор был едва различим — каким же крошечным инструментом мастер наносил его? Интересно, эта дерзкая барышня подала чай специально, чтобы еще больше посмеяться над нами? Я ей это еще припомню!

— Вы сказали, все произошло в переулке, — проговорила старая колдунья, уткнув нос в чашку. — В каком именно?

— Позади особняка Хогбека, — ответил Филип. — Он идет от Мертер-лейн до квартала Прачек.

Госпожа Энни пожевала губами, поморгала.

— Гм… Припомните, не делали ли вы в тот момент чего-либо непристойного или противозаконного?

— Видите ли, мэм, День Медведя для того и придуман, чтобы вести себя непристойно и нарушать правила, — продолжил Филип. — Мы с самого утра приставали к девушкам и женщинам, как и полагается.

— И все же, — настаивала старуха, — наверняка вы совершили что-то особенное. — Она оглядела нас блестящими птичьими глазками. — По моему разумению, коли сотворено что-то дурное, нужно это искупить. Умиротворить высшие силы.

— Мы делали только то, что положено каждому Медведю, — хмуро пробурчал Ноэр. — Куча других Медведей занимались тем же самым до нас.

— Искупить? — переспросил Филип. — Это значит поправить?

— Верно, — кивнула колдунья. — Исправить содеянное. Думаю, здесь не обойтись без жертвоприношения. Поскольку ваша беда связана с медведями, мне совершенно ясно, что нужно убить медведя, прочитать над ним заклинания и принести в жертву определенные части тела.


Вот так и вышло, что на следующий день рано утром мы очутились в лесу, высоко на склоне Олафред-Маунт. Ноэр взял свой лук; с нами пошел Соллем-стрелок и его сын Джем. Я и Филип, никудышные лучники, вооружились только ножами для разделки медвежьей туши. Старая колдунья велела нам съесть то, сжечь это, выварить кости добела и похоронить их вместе с черепом медведя под деревом Святого Олафреда — той сосны, которую надвое расщепило молнией во время грозы. Говорят, под ней святой старец сидел в окружении всех лесных животных, в мире и согласии, и царем среди зверей был тот самый медведь, чье изображение нынче можно видеть на всех флагах и гербах в городе.

Выглядели мы по-идиотски, и я порадовался, что Вольфхант и прочие мужчины остались в лагере у подножия склона, где позже будут свежевать тушу, а с нами пошли только охотники. Они, по счастью, хранили молчание, не видели в нашем походе ничего интересного и, по-моему, даже не особо думали о щедрой награде, обещанной мэром. Их глаза и уши словно слились с лесом, носы чутко улавливали каждое движение воздуха. Эти люди двигались совершенно бесшумно, в отличие от нас, городских жителей, которые громко топали, ломали сучья и мечтали поскорей вернуться к благам цивилизации.

Подъем оказался долгим и тяжелым. Мы уныло тащились за стрелками, спотыкаясь в темноте. С рассветом идти стало легче. Когда мы приблизились к пещерам, воздух словно зазвенел от напряженного внимания охотников, и я заволновался. Между деревьями почудились тени, мне пришлось отгонять мысли о размерах взрослых медведей и их особенной свирепости ранней весной.

Мы перемещались от одной пещеры к другой; Ноэр, Соллем и Джем всякий раз осматривали их, но ничего не находили. В конце концов все это мне изрядно надоело, и я уже решил, что медведей поблизости нет вообще.

После полудня мы так устали и изнылись, что Соллем и Джем оставили нас у ручья, а сами отправились вверх, чтобы осмотреть дальние пещеры, добраться до которых нам было бы затруднительно. Мы уселись на землю и принялись жевать хлеб с сыром, запивая его водой из ручья. Разговаривать не хотелось, на душе скребли кошки.

— Мы останемся Медведями навсегда, — мрачно изрек Филип, растягиваясь на усыпанной хвоей земле.

— Иногда настоящая охота растягивается на несколько дней, — заметил Ноэр. — Вечером охотники возвращаются в лагерь, чтобы поесть и согреться у огня, а утром снова идут на поиски, и так день за днем, день за днем. Когда припасы кончаются, стреляют кроликов и другую дичь.

— Да уж, им не позавидуешь, — вздохнул Филип.

Мы выбрали три местечка, освещенных послеобеденным солнцем, улеглись и, погруженные в свои мрачные мысли, один за другим уснули.

Когда я проснулся, солнечные лучи падали наискось. Странный запах неожиданно наполнил мои ноздри, тело, целую поляну. Этот запах воплощал в себе все дикое и лесное: все, что растет, течет, живет и движется, кровь и плоть природы. Я сел и шепотом позвал:

— Филип! Ноэр!

В двух шагах от нас стоял зверь, за которым мы охотились: крупная взрослая медведица утоляла жажду водой из ручья. Густой запах исходил от ее шерсти, груди и — особенно остро, волнами — от задней части.

— Ноэр! — снова прошептал я. — Ты должен ее подстрелить!

Как он мог это сделать, как мог убить ее — такую огромную живую гору, да еще стоящую так близко? Я втянул ноздрями этот запах, свежий, как осенний сидр, и чистый, будто первый снег, нетронутый следом зверя или человека.

— Ничего себе! — проснувшийся Филип изумленно вытаращил глаза. — Ну и громадина!

Медведица мотнула головой, обернула в нашу сторону морду, блестящую алмазными каплями воды, большую, как гостевое блюдо. Я напомнил себе, что эта пасть скрывает острые клыки, что у зверя есть мозги и брюхо — кто знает, насколько голодное после долгих зимних месяцев, проведенных в берлоге, где из еды только чертов мох и грибы. И все же мне было все равно. Больше всего я хотел приблизиться к ней, рассмотреть как следует, зарыться лицом и пальцами в бурый мех, упасть в ее объятия.

Ноэр проснулся, увидел медведицу и с диким воплем помчался вверх по склону. Я не мог отвести взора от ее морды, усыпанной алмазами воды, бархатистого сопящего носа, янтарных глаз, но боковым зрением заметил, что мой приятель-глупец уже взбирается на дерево. Между прочим, медведи тоже лазают по деревьям, подумал я, надеясь, что моя медведица останется рядом, хотя видел, как она поворачивается в его сторону, привлеченная криком, и уходит от меня.

— Постой, — взмолился я, кажется, даже вслух.

— Нет, — прошелестел Филип.

Однако огромная темная масса уже направлялась в сторону Ноэра. Новые, будоражащие воображение грани ее запаха ударили мне в нос, когда складки меховой шкуры задвигались, раскрываясь и закрываясь при каждом шаге. Я протянул руку, и медведица, проходя мимо, задела меня бедром. Жесткий мех щеткой скользнул по моей коже, всего лишь мех, но на пальцах у меня осталась капля какой-то густой волшебной жидкости — не то масла, не то краски, я и растерялся: что с ней делать? Облизать языком или втереть в ладонь? Что доставит больше наслаждения?

Ноэр держался за ствол дерева, точно обнимал стан возлюбленной, да и звуки, которые он издавал, очень походили на ахи и охи девицы.

— Не бойся, Ноэр, — зачарованно проговорил Филип. — Это волшебная медведица, она не причинит нам вреда.

Лично я не был в этом уверен, поскольку ее запах немного ослаб, и теперь, глядя на темно-серые когтистые лапы, я вспомнил про жуткие зубы и голодный желудок зверя.

Филип двинулся вслед за медведицей, а я в нерешительности замедлил шаг. Трое впереди напоминали статуи святых в гроте: юноша в медвежьей шапке и маске, вцепившийся в ствол дерева, под деревом — другой рослый парень, тоже в шапке с медвежьей головой, и рядом — мохнатая медведица.

— Спускайся, Ноэр, — со счастливой улыбкой позвал Филип. — Она тебя не обидит.

Облако медвежьего запаха уже поднялось вверх и достигло ноздрей Ноэра. Он улегся на толстый сук и свесил руку; кончики его пальцев почти касались влажного носа зверя. Медведица встала на задние лапы и прислонилась к стволу, а Ноэр принялся нежно ворковать и гладить ее, будто псарь — свою лучшую борзую. Филип тоже гладил медведицу, его рука белела звездой в густой бурой шерсти.

Одна часть моего сознания была объята страхом, а другая твердила: ну конечно, так все и должно быть между человеком и зверем! Мы и медведи — близнецы-братья, разделенные в ходе создания мира, мы — одно целое: медведи взяли себе огромные размеры и роскошный вид, а нам достался разум, чтобы понимать и приручать их.

— Ну же, Ноэр, давай! — слабо произнес я.

— Что тебе давать? — Он любовался широким круглым блюдом, которым сверху казалась сопящая морда медведицы.

Филип оглянулся на меня, словно двухлетний карапуз, которого я оторвал от интересной игры, велев вымыть руки и приступить к молитвам.

— Эй, вы, оба, идемте отсюда! — Голос мой внезапно осел. — Здесь творится волшба, и мне это совсем не нравится!

— А мне нравится, — хихикнул Ноэр. — Очень, очень нравится!

Филип уже запустил в густую шерсть обе руки, мял и ласкал спину медведицы, одурев от наслаждения.

— Идемте, — повторил я и в страхе отступил назад. Мне хотелось подбежать к товарищам и стряхнуть с них чары, от которых я пока был свободен, но одновременно душа моя изнывала от желания попасть в ту же магическую ловушку. К счастью, у меня хватило ума сообразить, что, если двое полностью заколдованы, третий должен сохранять ясную голову.

— У нас есть задание, — сказал я не столько им, сколько себе. — Есть цель. Не будь на нас этих шкур, мы бы наложили полные штаны, увидев медведицу. Вы бы давно сидели на верхушке самого высокого дерева и тряслись от ужаса!

По лицу Ноэра разлилось невероятное блаженство.

— Ах, но ведь они на нас есть, наши чудесные шкуры! Мы — медведи, как и она. Теперь мы с ней — одно и то же.

Филип, не переставая гладить мех, поглядел на меня невидящими глазами и бессмысленно рассмеялся.

Я отвернулся, чтобы набрать полную грудь свежего лесного воздуха, не зараженного колдовскими чарами. Потом я подбежал к дереву, схватил Филипа за руку и потянул на себя. Вообще-то я крупнее его, однако сейчас он стоял крепко, словно камни на Священном Холме, весь во власти медвежьей волшбы. Запах, исходивший от медведицы, кружил голову, взрывался в мозгу сверкающими звездами, холодил кожу каплями утренней росы, обжигал глаза, словно перец. Ее короткий выдох опьянил меня, точно молодое вино, привел в чувство, будто пощечина.

Я всем телом навалился на бедро Филипа, стараясь, чтобы он оторвался от медведицы, но не упал. Филип издал крик злого отчаяния, зашатался и начал отбиваться, но мне удалось застать его врасплох, и когда я отлепил его от медведицы, колдовские чары уже не имели над ним такой силы. Я поскорей повел его прочь, крепко обнимая за плечи, пока он не рухнул на землю и не разрыдался, как ребенок. Я стоял над ним и вдыхал чистый воздух — простой воздух, лишенный вкуса, запаха и магии, наполненный обыкновенной жизнью, — вдох-выдох, вдох-выдох. Я нарочно не оборачивался, так как знал, что, увидев медведицу, рванусь к ней в надежде испытать иные, сладкие ощущения.

— Надо как-то вызволить Ноэра, — проговорил я, стуча зубами от страха.

— Согласен, — ответил Филип. — Раз я не могу быть с ней, то и он не должен.

Видимо, он все еще находился во власти медвежьих чар. Я пихнул его в бок и откатил подальше. Он извивался и выл.

— Погоди, дай собраться с мыслями, — сказал я. — Как бы это стащить его с дерева?

— Я понял, — пробормотал Филип, глядя в землю, — понял. Она нас заколдовала! Так… о чем я сейчас думал? — Он опять вперил взор в огромную фигуру зверя. — Представляешь, я чувствую сразу и то, и это. Баллок, я влюбился в нее! Влюбился в медведицу! И в то же время я не влюблен в нее, то есть я вижу, что… — Филип закрыл лицо ладонями и попытался прогнать сумбурные мысли.

— Палка… — Я покрутил головой в поисках подходящего сука. — Нам нужна палка или ветка, и подлиннее, чтобы спихнуть Ноэра с дерева. А потом мы с тобой… — Я посмотрел на полусонного Филипа и понял, что толку от него мало. Придется справляться в одиночку.

Я нашел длинный сук, но он оказался слишком тяжелым, даже если бы Филип очнулся от своего оцепенения и мы взялись бы за дело вдвоем.

— Черт побери, — выругался я. С этой удобной веткой мы могли бы стащить Ноэра, не переходя границу, за которой действовали медвежьи чары.

Филип сидел на земле и размазывал по лицу грязные слезы, судорожно всхлипывая.

— Ну что, пришел в себя? — спросил я. — Мне нужна твоя помощь.

Медведица заурчала. От ее голоса у меня начало покалывать в висках и заныло в пояснице. Ноэр нежно замурлыкал в ответ. О, это было ужасно: шершавые змейки ревности поползли у меня по спине. Я надеялся лишь на то, что злость поможет мне освободить Ноэра, освободить всех нас. Где же найти подходящую ветку? Яростно топая, я ринулся в заросли.

— Мне кажется… кажется… — лепетал Филип.

— Какая разница, что тебе кажется! Ищи палку, а лучше две: одну, чтобы столкнуть Ноэра с дерева, а другую, чтобы ткнуть медведицу, если ей вздумается нас преследовать.

— Ударить ее? Палкой?!

— Послушай, Филип, я знаю, что мои слова звучат дико, но это все обман! Мы околдованы, поверь. Прошу тебя, давай найдем палку и покончим с этим. Ты же хочешь спасти Ноэра, правда? Или мы оставим его медведице?

Он с трудом поднялся и пошел за мной; мы вооружились более или менее сносными ветками.

— Теперь набери в грудь побольше чистого воздуха, — сказал я, — и вперед. Ты спихнешь Ноэра, я оттолкну медведицу, поскольку не люблю ее так нежно, как ты.

— Хорошо, — неохотно отозвался Филип.

— Ты со мной? — Я в упор посмотрел на него. — Мы должны вызволить Ноэра и сделать так, чтобы он застрелил зверюгу. Тогда мы сможем сбросить эти треклятые шкуры и все, что с ними связано, в том числе безумную любовь к медведям.

— Ну, не знаю… — Филип поглядел на медведицу со смешанным выражением страха и тоски. — Ты, конечно, говоришь складно, да ведь я люблю только одну медведицу, только эту, и, знаешь, так сильно, что готов с ней… соединиться.

Я начал молотить его куда попало.

— Размазня! — орал я ему в лицо. — Ты сам-то себя слышишь? Совсем одурел! Слушай меня и делай как я говорю! Бери палку и спасай Ноэра! Ноэра, который был твоим другом с самого детства и до последних минут, пока тебя не одолели животные страсти! Спихни его с дерева и тащи прочь от медведицы, слышишь? Ты меня слышишь?!

Пока я вопил и бесновался, Ноэр и медведица нежно ворковали между собой, и эти звуки причиняли мне невыносимую боль, как если бы крысы вгрызались в печенку. Неожиданно послышался глухой стук, и Филип охнул, будто его кто-то ударил, кто-то более сильный, чем я. Он повалился на колени, в его глазах мелькнуло удивление, затем они потухли, и Филип упал у моих ног, мертвее мертвого. Короткая арбалетная стрела вошла в его спину почти по самое оперение.

— Соллем! — крикнул я тени, бегущей по склону горы.

— Отличный выстрел, сынок! — донеслось до меня, и из-за деревьев вышли оба охотника.

— Что ты наделал? Ты попал в Филипа! Застрелил его! — Меня трясло с ног до головы.

Джем резко остановился, ахнул и отшвырнул в сторону арбалет, как будто тот раскалился добела и жег руку. Соллем-старший подбежал к мертвому телу и опустился на землю. Он осмотрел лицо Филипа, пощупал пульс на шее, прежде чем удостоверился в том, что произошло.

— Мамочки родные! О боги! — рыдал Джем. — Я думал, это медведь! Царица небесная, я убил человека! Баллок, я думал, что он напал на тебя, и я спасаю тебе жизнь! Он был так похож на медведя!

Гнев и ярость обычного, расколдованного Баллока вскипели во мне.

— А как он должен был выглядеть в этой дурацкой шапке?! Настоящий медведь вон там, там! — Я ткнул пальцем в сторону.

Однако медведица исчезла, и Ноэр — вместе с ней.

— Ноэр! Ноэр! — Я побежал за ними, но успел разглядеть лишь удаляющуюся фигуру животного, мелькнувшую в последних лучах заходящего солнца. Медведица несла Ноэра, как мать несет свое дитя, его руки и ноги обвивали ее, как цветные ленты — майский шест. В следующий миг они исчезли из виду, и на полянке остались только я, рыдающий Джем и его отец. Старый Соллем был до такой степени потрясен убийством, что даже не попытался преследовать зверя.


Вечером мы принесли Филипа обратно в Сент-Олафредс — стрелки и остальные члены отряда не нашли в себе сил продолжать охоту. Да и вообще, стоило ли оно того, когда из трех жертв колдовства, как это ни прискорбно, остался только я. Жертвоприношение, казалось, уже потеряло смысл — ведь один из нас погиб, а другого унес хищный зверь.

— Не надо себя обманывать: мы потеряли двоих, — сказал Вольфхант по пути домой.

По правде говоря, я так не считал, помня влюбленное воркование Ноэра и его мохнатой подруги, но, с другой стороны, не мог же я просто сказать: «Не переживайте, он сбежал по своей воле. Это любовь». Моим словам поверил бы только тот, кто, как и я, вдохнул запах сияющих звезд и алмазных капель росы, исходивший от медведицы, а насмешек мне хватало и без того.

Вольфхант проводил меня до дома, чтобы сообщить моим родителям о смерти Филипа. Сердце мое обливалось кровью, я не хотел слышать, как он будет разговаривать с Ма и Па, поэтому прямиком отправился в постель и забылся тяжелым сном.

Утром меня разбудила Ма, которая принесла завтрак: молоко с раскрошенным хлебом.

— Баллок, пора вставать, — сказала она. — Ты должен пойти к исправнику и рассказать ему, как все случилось. Кроме того, тебя ждут родители Филипа — они хотят с тобой поговорить… А-ах! — Мать выронила миску и попятилась, ее глаза расширились от ужаса.

— Что такое? — Я сонно посмотрел на мокрый матрас, медленно поднял взгляд на Ма.

— Сынок, ты за ночь весь… оброс.

И в самом деле, волосы на моих руках стали жестче и гуще, чем вчера, пальцы — короче, а ногти, наоборот, удлинились. Я потрогал лицо, насколько позволяли загрубевшие кончики пальцев: у меня не просто росла борода, нет! Щеки и подбородок, лоб и вообще все, кроме носа, было покрыто мягкой короткой шерстью.

Пока я ощупывал себя, Ма приблизилась к постели и трясущимися руками взяла миску. Все молоко пролилось, но раскисший хлеб остался на дне. Я прочел взгляд матери, услышал ее мысли ясно, как если бы она произнесла вслух: «Для медведя сойдет и так».

— Пойду приготовлю заново, — пробормотала она, заметив мой испуг, и торопливо вышла.

Я снова лег в кровать, отвернулся к стене. Мне не хотелось встречать этот день.

Ма принесла еду, убрала промокший матрас, постелила новый.

— Ну вот, — сказала она, — теперь все в порядке. Садись, кушай.

Не желая огорчать ее своим видом, я продолжал лежать, уткнувшись в стену.

Когда мать ушла, я немного поел и решил не показываться на люди, поэтому весь день провел в постели. Тем не менее весть обо мне быстро облетела город, и вскоре дом наполнился приглушенным бормотанием людей, обсуждающих мое несчастье. Пришлось поговорить с исправником, а также с отцом Филипа, который пришел выслушать меня, тогда как мать несчастного была слишком убита горем и страшилась моего звериного вида.

— Ох, — сказал отец Филипа, похлопав меня по мохнатой щеке, — ты в таком же положении, как наш бедный сын. Мы до сих пор не можем снять с него медвежьи шкуры, чтобы обмыть и похоронить как полагается. Он так и ляжет в гроб Медведем.

Я повесил свою уродливую голову. Мне было бы легче принять выстрел на себя, чем сидеть и смотреть, как страдает отец моего товарища.

Потом пришел Тизел Вурледж. Лучше бы он не приходил! Сперва я отказывался от встречи с ним, но он передал через Ма, что в прошлом году, когда он был Медведем, с ним произошло нечто подобное. Ободренный тем, что сейчас Тизел выглядит совершенно нормально, я разрешил впустить его.

Увидев меня, он тут же начал хихикать, негромко, но гаденько. Тизел потянул меня за уши на медвежьей шапке и развеселился еще больше, а подергав шерсть у меня на лбу и щеках, и вовсе согнулся в приступе беззвучного хохота.

— Тизел, как тебе удалось избавиться от звериного облика? — в отчаянии спросил я, решив не обращать внимания на его жестокость. — Что ты сделал, чтобы снова стать человеком?

— О, у меня все длилось гораздо дольше, — сказал он. — Мех полностью покрывал мое тело, у меня были длинные когти, острые зубы и огромный рост. Я был выше, чем лошадь, запряженная в телегу, вот так-то!

— Я ничего такого о тебе не слышал.

— Колдовство перенесло меня в другой мир, и в той Волшебной стране я провел три года в шкуре медведя, поэтому здесь меня никто не видел, и мне нечего было стесняться. А когда та же волшба вернула меня обратно, я сразу превратился в человека, и шкуры не успели прирасти.

— Чудесная страна… — задумчиво протянул я. В россказни Тизела я верил слабо, но зачем ему приходить ко мне и рассказывать небылицы?

— Кстати, если ты думаешь, что я морочу тебе голову, имей в виду: Давит Рамстронг тоже там побывал. Можешь сам расспросить его при случае. Да-а… — Глядя на мое расстройство, он ухмыльнулся и многозначительно покачал головой, словно один из тех стариков, что сидят под Квадратным ясенем и думают, будто знают все на свете. — Славненько я там провел время! Был настоящим царем леса. У меня и царицы были — обзавидуешься! Правда-правда. Помимо прочего, природа снабдила меня здоровенным членом. — Тизел изобразил при помощи рук неправдоподобно большой размер, как всегда бывает в хвастливых россказнях. — И уж я пользовался им на всю катушку. Сразу хочу предупредить, Баллок, после того, как ты по самые яйца всунешь свой причиндал в медведицу, тебе навсегда расхочется кувыркаться с девками.

Взгляд Тизела заволокло дымкой воспоминаний, однако в следующий миг он пристально поглядел на меня, проверяя, какое впечатление произвели его слова. Можно сказать, я был смущен. Тизел совершенно сбил меня с толку, и теперь я изо всех сил старался не думать про Ноэра с его возлюбленной медведицей, оставшихся там, на склоне горы Святого Олафреда.

— Эти тощие задницы и жалкий клочок шерстки спереди, ха-ха-ха! — продолжал Тизел. — Никакого сравнения с настоящим удовольствием.

— Стало быть, ты не знаешь, как избавиться от медвежести? У тебя нет никакого средства? — перебил его я, просто чтобы оборвать неприятную тему.

— Нет. Странно, что ты какой-то половинчатый. Я-то сразу стал настоящим медведем, едва очутился в Волшебной стране, а возвратившись, опять превратился в мужчину, и с тех пор — вот! — Тизел красноречиво показал на себя: гляди, мол, какой я красавец.

— Что ж, — выдавил я, с трудом подавляя зависть (разумеется, я завидовал не его приключениям с медведицами, а лишь тому, что он — человек), — по крайней мере теперь мне понятно, что сама по себе шерсть не отвалится. Спасибо и на том.

Тизел с жалостью оглядел меня сверху донизу:

— На твоем месте я бы попытался удрать в ту страну и побыть там медведем. — Он оскалил зубы и скрючил пальцы, изображая когти.

В парадную дверь постучали. Я жестом попросил Тизела умолкнуть, делая вид, что прислушиваюсь, но на самом деле по горло был сыт визитерами и сплетнями и просто хотел, чтобы он заткнулся.

— Я слыхала, у вас стряслась беда, — прокаркал старческий голос; по полу застучала трость.

— Это госпожа Байвелл! — вполголоса воскликнул я. Представьте, как смердило в комнате от похабных рассказов Вурледжа, если появление старухи стало для меня радостью! — Тизел, тебе пора идти. Я должен поговорить с этой женщиной.

— Зачем? — Он скривился. — Думаешь, она сварит зелье, от которого твоя шерсть облезет? — Тизел приоткрыл дверь и поглядел в щелочку, потом обернулся ко мне: — Она топает сюда, твоя колдунья, а с ней Эдда, та чужачка, что слишком много о себе мнит. Все, я пошел. — Вурледж хлопнул меня по мохнатой руке, напоследок еще раз фыркнул и вывалился за дверь.

В коридоре он раскланялся с дамами: «Добрый день, госпожа; добрый день, мисс Эдда». «Здравствуйте, мистер Вурледж», — учтиво отозвалась девушка, а знахарка ничего не ответила, однако я почувствовал, что она молча проводила его взглядом, и от этого мне стало смешно. Старая лечуха разбирается в людях и знает, с кем стоит здороваться, а с кем нет.

Конечно, я стеснялся того, что предстану перед красавицей Эддой в неприглядном виде, но я был так рад наконец избавиться от гнусного Вурледжа, что смиренно вытерпел осмотр, который устроила старуха, и подробно рассказал ей о колдовских чарах и непреодолимом влечении к медведице, которое испытывали мы трое.

— Я помню, что вы велели сделать, — сказал я, — но эта медведица полностью лишила нас воли. Даже если бы мы ее изловили, ни у кого не поднялась бы рука убить ее, а потом съесть мясо и зарыть кости. Это все равно как если бы вы приказали мне съесть родную мать, верней, жену, будь я женат. — Я вновь отогнал воспоминание о Ноэре в объятиях медведицы, потому что не знал, как к этому относиться.

Старуха стояла с печальным и задумчивым видом, молоденькая чужестранка внимательно глядела на нее.

— Меня страшит мысль о том, что я могу еще больше все испортить, — промолвила знахарка.

— Прошу вас! Если вы хоть чем-то можете мне помочь… — Я в отчаянии схватил ее за руку своими ужасными медвежьими лапами.

— Я не собиралась бросать вас в беде, мистер Оксман. — Старуха стиснула мои короткие толстые пальцы и похлопала по ладони. — Я лишь имела в виду, что мне нужно время во всем разобраться. Дайте немного времени. Поразмыслю, что можно сделать.


— Ты знаешь, что надо делать, — заявила Эдда госпоже Энни на обратном пути.

— Правда? — Вдова растянула рот в нехорошей улыбке, обнажив безупречные зубы.

— Нужно обратиться к той женщине, мисс… как там ее, Ранс или Пранс, колдунье из Рокерли.

— С какой стати я обязана к ней обращаться, маленькая мисс Всезнайка?

— С той, что все это связано с дыркой между мирами позади монастыря Ордена Угря, той, через которую Коллаби Дот попал в мой прежний мир.

— Да что ты говоришь!

— И за которую ты в ответе, потому что именно ты отправила его к нам.

Старуха с невозмутимым видом продолжала шагать, умудряясь ставить трость точно в центр каждого булыжника на мостовой.

— В этот раз никто никуда не перемещался, — заявила она после паузы. — Не вижу сходства с твоим случаем.

— Энни, это все медвежья магия! На том самом месте. Кроме того…

— Перестань клевать меня, девчонка!

— Кроме того, вредная ты колдунья, в твоем чулане остался только один сундук, на четверть заполненный волшебным золотом и камнями.

— Говоришь, пора слазить в твой мир и принести еще?

— Сама прекрасно знаешь, что нет. — Эдда кивнула проходящей торговке. — Теперь ты можешь позволить себе исправить то, что натворила раньше. Мы с Рамстронгом обменяли фальшивые драгоценности на настоящие и спрятали за пределами города. Всего четверть сундука, Энни! Такая ерунда никак не скажется на твоем благосостоянии ни сейчас, ни в будущем.

Колдунья упрямо шла вперед, Эдда не отставала.

— Я понимаю, тебе страшно.

— Как она разозлится! — пробормотала старуха себе под нос. — Интересно, можно ли сделать как-нибудь так, чтобы мне больше не пришлось с ней встречаться?

12

В своей великой щедрости (или от жалости к моему плачевному виду, а может, от того, что Филип по ее вине погиб, а Ноэра зачаровали еще сильнее) вдова Байвелл позволила мне ехать в своем богатом экипаже с кучером до самого Рокерли, где жила некая мисс Пранси, которая якобы могла меня расколдовать. Госпожа Энни также нашла мне провожатого, зная, как неприятно мне будет показываться где-либо кроме постоялого двора.

— Давит Рамстронг сгодился бы лучше всех, — сказала она, — да только он не может отлучиться. Зато его жена, Тодда, согласилась пойти вместе с тобой и просить за тебя. Думаю, она отлично справится.

— А ее малыши не испугаются моей мохнатой морды?

— Нет, дети останутся дома. Сперва за ними будут присматривать Давит и матушка Томас, а потом — мы с Эддой.

Я чувствовал себя не в своей тарелке, но оказалось, что матушку Рамстронг совершенно не беспокоит ни предстоящая поездка в компании чудовища, ни то, что ее любимые сыновья останутся на попечении двух ведьм.

Накануне нашего отъезда хоронили Филипа. Пошел бы я туда или нет — мне было бы одинаково скверно, поэтому я валялся в кровати, слушая, как звонит колокол. Гроб вынесли из дома, траурная процессия, во главе которой шла рыдающая мать Филипа и плакальщицы, двинулась по улице. Каждый звук, каждое воспоминание причиняло мне боль. Филип снова и снова умирал у меня перед глазами — падал на колени, утыкался лицом в землю, — до тех пор, пока память об этой смерти накрепко не впечаталась в мой мозг.

Мать зажгла лампу и разбудила меня. Я встал совершенно измученный и едва заставил себя набросить на голову капюшон по пути от крыльца к экипажу.

Путешествие в Рокерли было долгим и утомительным. Дважды мы проезжали длинные болота: первое — между Сент-Олафредс и Хай-Оукс-Кросс, второе — в лесной чаще неподалеку от Рокерли. Матушка Рамстронг почти не разговаривала, однако с интересом следила за пейзажем, поскольку еще никогда не бывала так далеко от дома, а когда мы проезжали через деревни и я задергивал шторки, она сообщала мне обо всем, что происходило за окошком. Матушка Рамстронг была прекрасной спутницей, доброй и спокойной. Я счел, что Давиту очень повезло с женой, а его сыновьям — с матерью.

Впереди на холме показался Рокерли. Город выглядел таким большим, что у меня закружилась голова. В этот поздний час Сент-Олафредс — всего лишь небольшое темное пятно на склоне горы с редкими искорками света, ну а Рокерли раскинулся сразу на двух обширных холмах и сиял огнями уличных фонарей и домашних ламп.

Я смотрел на них, и мне было не по себе: сколько пар любопытных глаз за всеми этими огоньками! Когда мы подъехали к городским воротам, я спрятался за шторками, а матушка Рамстронг принялась расспрашивать стражников. Выяснилось, что никакой мисс Пранси в Рокерли нет, зато есть почтенная и уважаемая докторша, мисс Данс, которая живет в верхней части города. Стражники объяснили кучеру госпожи Энни, как туда проехать, и мы двинулись в путь по узким улочкам, похожим на улицы в нижних кварталах Сент-Олафредс, только более оживленным. Чем выше в город поднимался наш экипаж, тем крепче и основательней становились дома. Мы миновали трактир, где посетители весело отплясывали под мелодию скрипки и свирели; богатый особняк, в окне которого я увидел хозяина, поднимающего бокал вина перед гостями, проехали мимо часовни — яркий свет из растворенных дверей падал на заполненную прихожанами паперть.

Постепенно улицы становились пустыннее, а дома — выше и изящнее; наконец мы приехали. Моя провожатая вышла из экипажа, о чем-то посовещалась с кучером, затем позвонила в звонок и скрылась за дверями. Я остался угрюмо ожидать ее в карете.

Матушка Рамстронг отсутствовала довольно долго: наверное, ей потребовалось немало времени, чтобы объяснить этой мисс Данс причину нашего визита. Время от времени я отдергивал занавеску, чтобы поглядеть на роскошный фасад, ветви папоротника над дверным косяком, искусно вырезанные из камня, и узкий луч света, пробивающийся между плотными портьерами в окне передней комнаты. Ничего не менялось за исключением того, что, выглянув в третий раз, я заметил на подоконнике соседнего неосвещенного окна черную кошку. Животное сидело неподвижно, и его легко можно было бы принять за тень или часть орнамента, если бы не глаза — в них отражался свет фонаря, и они горели ярким зловещим огнем. Мне чудилось, что кошка смотрит прямо на меня — неужели заметила слабое шевеление шторки?

Не желая, чтобы на меня таращились — хоть коты, хоть люди, — я больше не выглядывал из экипажа. В конце концов, тишина, усталость после долгой дороги и желание очутиться дома, в кровати, сделали свое дело: меня сморил сон. Через какое-то время я проснулся, не соображая, где нахожусь и который теперь час — минуло несколько минут или целые сутки? — от того, что матушка Рамстронг отворила дверцу экипажа и заговорила со мной через щелку:

— Баллок, она разрешила тебе войти! Погоди немного, пусть проедет всадник. Все, можешь выходить.

Матушка Рамстронг провела меня в дом. В коридоре было холодно и пусто, из мебели стояла только вешалка для верхней одежды и несколько сундуков темного дерева с накидками из красной материи, на которых можно было сидеть — наверное, они предназначались для посетителей, ожидавших своей очереди.

Мы прошли дальше. Матушка Рамстронг неторопливо сопроводила меня в комнату, которая одновременно служила и гостиной, и библиотекой. В камине ярко горел огонь, посередине стоял стол, заваленный бумагами и свертками, рядом с ним, а также у камина и занавешенного окна — стулья и кресла различной степени удобства. Убранство гостиной было строгим, без всяких безделушек. Немногочисленные предметы декора никак не выдавали того, что комната принадлежит женщине: темная картина с изображением кучи непонятного хлама; иззубренный боевой шлем на подставке; голова оленя, глядящая со стены как бы в окружении лесной зелени; ваза с цветами, подозрительно похожими на похоронные — приглядевшись поближе, я увидел, что они сделаны из шелка и просто запылились.

— Мисс Данс ужасно занята, — прошептала моя спутница. — Она готовит в кухне какое-то лекарство и дает указания служанке насчет бумаг. Посидим здесь, Баллок, и подождем.

Вошла мисс Данс — долговязая и худая, в темном платье, со свирепым (но красивым) лицом и порывистыми движениями. Вместе с ней появилась и кошка, чьи желтые глаза беспокоили меня посреди гостиной не меньше, чем на улице.

Хозяйка дома бросила на меня короткий взгляд и кивнула:

— Все в точности так, как вы говорили, госпожа Рамстронг. Я поверила только теперь, когда убедилась воочию.

Мисс Данс вплотную приблизилась ко мне и принялась изучать мою внешность: покрытые и не покрытые шерстью участки тела и особенно те места, где медвежья шкура приросла к коже. Она цокала языком и досадливо вздыхала, ее лицо постепенно становилось еще более злым. Наконец чародейка выпрямилась и отошла к столу, на котором была установлена наклонная доска для письма, а возле нее изваянием сидела кошка. Мисс Данс уселась за стол, нахмурила брови и побарабанила пальцами по столешнице.

— Мистер Оксман, — обратилась она ко мне, — расскажите все, что, по вашему мнению, может быть связано с вашим теперешним состоянием.

Я выполнил просьбу. Раньше мне никогда не приходилось разговаривать с женщиной — не прачкой, не проституткой и не цыганкой, — в присутствии которой можно было бы держаться свободно. Я словно беседовал с мужчиной, разве что в разговорах с мужчинами всегда ощущается некое соперничество, оценка сил противника, а тут ничего такого не было. Получив представление о моем несчастье, она сосредоточила все внимание только на содержании рассказа.

Мисс Данс быстро царапала в блокноте, записывая за мной, и время от времени поднимала руку, чтобы я сделал паузу, пока она обмакнет перо в чернильницу. В некоторых местах она понимающе кивала, точно ощутить перед глазами вспышку серебристого пламени или увидеть, как медведица уносит твоего друга, словно медвежонка, — самые обычные вещи. Мисс Данс не удивлялась абсолютно ничему, тогда как ее кошка, судя по ее виду, не верила ни единому моему слову.

Когда я закончил, она принялась думать. Я ждал, чувствуя какую-то непонятную обиду, а матушка Рамстронг, сидевшая рядом со мной, замерла в безмолвной надежде. В дверях появилась служанка — та, что помогала хозяйке с бумагами, но мисс Данс взмахом руки отослала ее прочь. Заглянувшей в гостиную кухарке было велено: «Убери блюдо с огня, Марчпэйн». Спустя еще некоторое время мисс Данс вышла из-за стола и пересела в большое кресло с подголовником напротив нас.

— Все это очень и очень скверно, — заявила она.

— Да, — кивнула матушка Рамстронг, — в этом году на Медведей валится одно несчастье за другим.

— И, по-моему, валятся они оттого, что кто-то занимается не своим делом.

Неужели? Я уже совсем было надулся на мисс Данс, посчитавшую, что я не гожусь в Медведи (хотя, если честно, она права — нынешние Медведи в подметки не годятся прежним, это вам любой скажет в Сент-Олафредс), а потом вдруг понял, что докторша имела в виду не нас — меня, Ноэра и беднягу Филипа. Молчи, приказал я себе, не выдавай своей глупости и усталости.

— Вот как? — подняла брови матушка Рамстронг.

— Именно. Предполагаю, что это та самая вдова Байвелл, о которой вы упоминали. Еще раз повторюсь: я с ней не знакома. В этой части страны пробуют колдовать несколько человек; возможно, это результат чародейства какого-нибудь дилетанта с гор, который не имеет достаточных знаний и творит магию вопреки естественным законам исключительно ради собственной выгоды. По крайней мере так мне видятся причины, хотя выводы пока поверхностны. Чтобы докопаться до истины, мне надо пообщаться со всеми, о ком вы говорили, матушка: мистером Рамстронгом, мистером Вурледжем, вдовой Байвелл и девушкой из другого мира. Мешкать нельзя, нужно действовать быстро, пока с тем парнем… Ноэром? — не случилось беды в лесу и пока вы, мистер Оксман, окончательно не превратились в медведя. — Лицо мисс Данс разгладилось. — Сент-Олафредс… Что ж, к утру я буду на месте. — Она резко встала.

— Вы хотите ехать сейчас? — удивился я, потому что на дворе стояла ночь.

— Да, немедленно. А вам следует отдохнуть с дороги. Переночуете у меня. Пожалуйста, мистер Оксман, не показывайтесь в городе. Мои слуги позаботятся о вас, а также о кучере и экипаже. Когда завтра поедете обратно, будьте любезны, постарайтесь, чтобы вас никто не видел.

— Хорошо, — сказал я, но мисс Данс уже стремительно вышла из комнаты.

— Матушка Марчпэйн! — крикнула она кому-то в коридоре. — Хильда! Прикажи седлать Молнию. Марчпэйн, нам придется отложить приготовления.

Мисс Данс двинулась дальше, раздавая указания, ее голос растворился в глубине дома. Черная кошка спрыгнула со стола, в последний раз оглянулась на меня, хрипло мяукнула, выражая презрение, и последовала за хозяйкой.

— Вот это женщина! — удивленно рассмеялась матушка Рамстронг и мягко похлопала меня по руке. — Попробуй тут разберись, что к чему.


Осенним днем в год своего двадцатипятилетия Бранза вместе с Волком отправилась на Священный холм. В зарослях вереска там и сям были навалены камни, дул холодный ветер, однако подъем в гору разгорячил Бранзу Она вытянула руки и встряхнула пальцы, чтобы размять их после утренней порции вышивки. Лига с работой осталась сидеть у окна — казалось, она никогда не уставала от шитья, никогда не жаждала движения и свежего воздуха.

Добравшись до вершины, Бранза уселась на большой валун. Волк тоже вскочил на него, сел рядышком, задрав голову, точно лев на гербе, и замигал от ветра.

Болтая ногами высоко над землей, Бранза опять чувствовала себя девочкой, хотя давно превратилась во взрослую женщину и за ее плечами бесполезным ворохом уже накопились годы.

Ветер налетал порывами, царапал и бил, словно чья-то злая рука, шипел в высокой сухой траве, то гудел, то ненадолго умолкал в ушах Бранзы. Он беспорядочно шевелил вереск, притягивал взгляд молодой женщины, создавая иллюзию, что в зарослях кто-то есть. Бранза в любой момент ожидала появления темноволосой девчушки с корзиной в руках; ждала, что сестренка вот-вот обогнет высокий валун и встанет перед ней, сверкая глазенками. Что еще такое? Нам уже давно пора быть в городе. Вечно ты витаешь в облаках! — недовольно заворчит она, потом откинет со лба прядь волос и крикнет: Ну где ты там, гусыня? Идем скорей!

Эдда. Эдда. Как давно Бранза не произносила этого имени, как сильно тосковала! Все эти годы в каждом дне сквозило главное: она потеряла сестру. Прочный треугольник их семьи распался, один из углов треснул и отвалился, как куски тех камней, что лежат здесь, разрушенные ледяными ветрами. Сколько зим уже минуло с тех пор, как пропала Эдда? Десять или одиннадцать? Как бы то ни было, времени прошло безнадежно много. О том, куда исчезла сестра, Бранза и сейчас знает не больше, чем в тот день, когда Эдда рано утром покинула дом и не вернулась ни к обеду, ни к ночи.

Разные существа приходили и уходили, но ясности это не добавляло. Первый Медведь появился, а затем улетел куда-то на луну. Противный карлик разгуливал туда-сюда, сколько хотел. Второй Медведь — тот, которого недолюбливала Ма, — зашел в пещеру и тоже исчез, как будто провалился сквозь землю.

Волк положил голову на лапы, Бранза запустила пальцы в густой мех на его загривке, отчего зверь блаженно закрыл глаза. Цок-цок, стучали ее башмаки по камню. События, хотя и давние, стали последними из главных в жизни Бранзы, поэтому она помнила все до мельчайших подробностей и часто перебирала их в памяти.

Будь Эдда рядом, Бранза гораздо легче перенесла бы исчезновение второго Медведя — в конце концов, он был далеко не таким благородным животным, как первый, в этом Ма права, — однако она считала его последней ниточкой, связывавшей ее с сестрой. За день до исчезновения, пока Бранза выкапывала могилку для карлика, Эдда приставала к Медведю с расспросами, изводила его своим любопытством. Итак, Медведь появился, Эдда пыталась что-то у него узнать и на следующий день исчезла. Ответил ли он на ее мольбы? Рассказал, откуда пришел и как перенестись в то место? Вне всяких сомнений, именно это интересовало Эдду. Удалось ли ей попасть туда или она заблудилась — а может, даже погибла! — в пути? Если сестра жива, то где находится? Что это за страна, где ей настолько хорошо, что за десять лет она ни разу не наведалась домой, не подала весточки?

Эти мысли неотступно терзали Бранзу. Если она заговаривала с матерью об Эдде, пропавших Медведях или устройстве мироздания, Лига быстро меняла тему. Когда Бранза задавала подобные вопросы Аде Келлер и другим женщинам в Сент-Олафредс, их глаза стекленели, лица отрешенно вытягивались. Все как будто хотели, чтобы она знала как можно меньше.

Цок-цок, стучали ее каблуки, словно детские башмачки о подоконник. Пальцы все сильней погружались в мягкую глубь волчьего меха.

— Что же я буду делать, если и ты покинешь меня, маленький братец? — промолвила она. — Если вдруг уйдешь в какой-то из чужих миров?

Волк рассеянно моргнул и задрал подбородок, подставляя Бранзе шею.

А если, еще того хуже, Ма отправится вслед за Эддой — в один прекрасный день скроется в пещере и не выйдет оттуда или топнет ногой, стоя за валуном, и растворится в воздухе? Что, если Бранза очутится в каком-то из таких мест, совсем одна, без матери, Эдды, Медведя или Волка, среди толпы мерзких карликов, которые будут показывать на нее пальцами, дергать за волосы и всячески издеваться?

А что, вполне возможно. С этими страхами она сталкивалась в пространстве кошмарных сновидений, когда ночь длилась без конца, сгущая черноту, когда миры и вероятности множились, и никакие границы не сдерживали их чудовищность и враждебность. Бранза просыпалась в оцепенелом ужасе и слепо шарила рукой в темноте между покрывалом и краем кровати, чтобы ощутить тепло верного Волка, зарыться пальцами в его шерсть (все равно что зажечь лампу), услышать, как он сонно завозится, подтверждая обыкновенность реальной ночи, зевнет, шумно вздохнет и опять погрузится в свой безмятежный сон.


Эдда открыла дверь и мгновенно поняла, что судьба вновь готовит ей перемены. Кто знает, где она окажется на этот раз?

— Это дом вдовы Байвелл? — осведомилась незнакомка. У нее было бледное утомленное лицо, под глазами темнели круги, однако взгляд был ясным и решительным.

— Да, — сказала Эдда и обернулась к мальчику, стоявшему позади нее в коридоре. — Андерс, беги за мистером Дитом. — Она опять повернулась к гостье. — Вы проделали долгий путь, мэм; наш мистер Дит позаботится о вашей лошади. Как прикажете представить вас хозяйке, мэм?

— Скажи, приехала мисс Данс. Из Рокерли.

— Лошадка! — воскликнул Озел, который бросил свой завтрак и выбежал в коридор посмотреть, что интересного там происходит.

— Правильно, лошадка! — Эдда засмеялась и подхватила малыша на руки. — Значит, вы ехали всю ночь, мэм? Наверное, проголодались? Не хотите ли позавтракать с нами?

— Нет, благодарю.

Выдав мистеру Диту указания по уходу за кобылой, мисс Данс вслед за Эддой поднялась наверх (Эдда сразу поняла, что дама не станет терять времени и сидеть в гостиной, ожидая, пока хозяйка дома соблаговолит спуститься).

— Госпожа Энни? — Девушка просунула голову в дверь спальни. — Вас хочет видеть мисс Данс, она приехала из Рокерли.

Чашка с чаем в руках вдовы задребезжала о блюдце. Судя по выражению лица, старуха охотнее выпрыгнула бы из окна, чем встретилась с визитершей. Тем не менее Энни Байвелл робко кивнула, веля Эдде пригласить гостью.

Мисс Данс, одетая в дорогой костюм для верховой езды, вошла в спальню. Необычная, темная, суровая, она двигалась абсолютно бесшумно. Властность, словно черная вуаль, придавала ей еще больше загадочности. При виде могущественной чародейки госпожа Энни испуганно съежилась.

— Эдда, останься здесь, — пролепетала она. Старая лечуха вдруг стала похожа на ребенка, а ее одежда показалась чересчур крикливой и пышной. — Не возражаете? — спросила она у посетительницы.

Мисс Данс бросила убийственный взгляд на Эдду и Озела.

— Разумеется, нет, — коротко ответила она, пересекла комнату и без приглашения уселась в кресло.

Визитерша устремила на хозяйку придирчивый взор, словно бы достала из горшка кусок вареного мяса и пыталась определить, достаточно ли оно мягкое.

— Полагаю, мы с вами уже встречались!

— В точности так, мисс, — забормотала старуха. — Много лет назад, мисс, но я помню вас, да, да, помню. Это было в Хай-Оукс-Кросс, на рынке, у прилавка матушки Матчетт… — шепотом закончила она, уткнув взгляд в букет драгоценных камней на сплетенных пальцах.

— Хай-Оукс-Кросс? Возможно. Припоминаю наш разговор. Если не ошибаюсь, в то время вы еще не достигли таких высот общественного положения, как сейчас.

— Да, мисс, тогда я была всего-навсего бедной знахаркой. — Старуха еще больше съежилась.

Тишину в комнате заполнила напряженная работа мысли суровой гостьи. Эдда, сидевшая на полу и занимавшая Озела деревянными игрушками, подняла глаза. Мисс Данс такая серьезная и красивая! А ее странный наряд! Наверное, в том диковинном месте, откуда она приехала, все так носят. Рокерли! Эдда обязательно должна увидеть этот город, где женщины одеваются столь изысканно, но вместе с тем просто, и ездят верхом без сопровождения. Никто не посмел бы оскорбить эту даму или плюнуть в нее. Она наделена особенной смелостью, особой силой, которая не бросает вызова силе мужской, не пренебрегает и не противоречит ей, но решительно и по праву существует с ней рядом. Эдде тоже хочется обладать подобной смелостью!

Мисс Данс с досадой вздохнула.

— Судя по сведениям, которые стали известны мне утром, вы занимаетесь как раз тем, против чего я вас открыто предостерегала.

Энни пристыженно склонила голову.

— Вы отправили кого-то в его персональный рай или как минимум попытались это сделать и преуспели только наполовину. Именно такое впечатление у меня сложилось исходя из того, что я видела.

Нос старухи почти уткнулся в перстни.

— Простите, мисс, а что вы видели?

— Юношу, обросшего шерстью, который не может снять с себя шкуры, надетые в День Медведя, — отрезала мисс Данс. — Окружающую вас роскошь — поговаривают, вы разбогатели очень быстро и неожиданно. А еще мне рассказали о двоих мужчинах, которые по ошибке застряли в чужом раю и томились в нем, не зная, как вернуться обратно.

Теперь Энни тяжело дышала, ее тщедушное тело сотрясала дрожь. Озел, зажав в обоих кулачках по деревянному барашку, с любопытством поглядел на старуху. Эдда вытянула руки, чтобы отвлечь мальчика, и он тут же поделился с ней игрушкой.

— Баясек, — сказал малыш и отдал Эдде вторую фигурку. — Есё баясек.

— Я и вправду послала его туда, — тихим запинающимся голосом проговорила госпожа Энни. — И там его сожрали…

— Кого сожрали? — невозмутимо осведомилась мисс Данс.

— Моего друга, Коллаби Дота. Моего старого приятеля еще с приютских дней. Он, как и я, был круглым сиротой. — По щекам старухи покатились слезы — крупные чистые брильянты; украшенная настоящими брильянтами трясущаяся рука потянулась к Эдде. Та уронила деревянного барашка на колени и стиснула пальцы Энни. — Клянусь, я не хотела никому причинить вреда, просто пыталась помочь Коллаби!

Мисс Данс медленно подалась вперед в кресле и устремила на вдову пристальный взгляд, а затем негромко промурлыкала:

— За кого ты меня приняла, Энни, когда я приказала тебе не связываться с волшбой? За бестолковую курицу вроде тебя? — От вибраций ее голоса Эдда зачарованно раскрыла рот.

— Прошу прощения, мисс, я же не знала! Теперь… — знахарка нервно сглотнула, — я вижу, что вы обладаете силой, большой силой. Поверьте, мисс, когда мы впервые встретились, я была глупой девчонкой…

Озел взял с пола деревянного цыпленка и тихонько заквохтал.

— Выходит, это был рай Коллаби Дота? — строго спросила мисс Данс. — Разве человек может погибнуть в собственном раю?

— Ох, нет, мисс! Коллаби мечтал очутиться в мире, который сплошь населяют коротышки, то есть малорослики, как и он, а там, куда его занесло, он не встретил ни одного карлика. Только громадных неповоротливых девиц, говаривал Коллаби, таких же, как здесь.

Мисс Данс сердито нахмурилась, словно черная грозовая туча.

— То место… — нерешительно начала вдова. — В общем, мы с Эддой поразмыслили — верно, Эдда? Мы думаем, что… конечно, говорить наверняка нельзя, и все же… — Под сверлящим взглядом мисс Данс Энни окончательно стушевалась и умолкла.

— Мы считаем, что это рай моей матери, — вдруг подхватила Эдда. Ее голос прозвучал неожиданно для обеих дам и маленького Озела, который на всякий случай прижал цыпленка к груди. Энни отпустила руку своей помощницы и с тревогой поглядела на девушку.

— Моей матери, Лиги Лонгфилд, — продолжила Эдда, довольная тем, что правильно произнесла имя и фамилию. — Это тот мир, в котором она всегда хотела жить, спокойный и тихий, где всем нам ничто не угрожало — маме, мне и Бранзе. Э-э… Бранза — моя старшая сестра. — Она приняла из рук Озела цыпленка и посмотрела на женщин. — В нем все почти так же, как тут, только проще: нет злых и жестоких людей, нет грубости и опасностей, шума и суеты. Еще нет эля и других крепких напитков; торговля ведется не за деньги, а на обмен, потому что нет золотых монет и драгоценных камней, хотя… мистеру Доту удавалось собирать их целыми кучами, когда он бывал в тех краях.

— Ты тоже там была? — спросила мисс Данс.

— Я прожила в том мире всю жизнь, а сюда попала лишь год назад.

— Всю жизнь? Хм! Не могла же ты там родиться. И уж точно не могла быть зачата в нем, иначе в этот мир являлась бы бесплотным призраком!

— Правда?

Так я и знала, — подумала Эдда. Сердце звало ее сюда еще до того, как она узнала о существовании этого мира.

— Значит, мама забрала нас — меня и Бранзу — туда, когда мы были совсем маленькими.

Мисс Данс прижала кончики пальцев к вискам, ко лбу и прикрыла глаза. На короткое мгновение Эдде и старухе Байвелл, робеющим под напором ее стального разума, стало легче.

— Вы хотите сказать, Энни, что ваш друг, мистер Дот, погиб, находясь в раю, принадлежащем матери этой девушки?

— Именно так, — едва слышно прошептала вдова.

Мисс Данс гневно сверкнула глазами:

— Это вы отправили туда мать?

— Нет! — Пальцы несчастной Энни вновь потянулись к руке Эдды, та поспешила прийти ей на помощь. — Не я, не я! Я не видела эту Лигу ни разу в жизни! Единственный, кого я попробовала отправить на небеса, был Коллаби. С тех пор я вообще перестала колдовать, даже ради богатства. Я собираю травы, варю лечебные снадобья, больше ничего. Вот и Эдда подтвердит мои слова, верно, детка? Я взялась за знахарство совсем недавно, уже после того, как она появилась здесь.

— Вы знаете чародея, который сотворил эту волшбу?

— Нет, мисс Данс. Кроме вас и меня я не знаю никого в округе, кто был бы наделен даром ведьмовства. Была еще цыганка по имени Тросси, которая научила меня разбираться в травах, только она давно померла.

— Хорошо, допустим. Вы утверждаете, что этого Дота в чужом раю сожрал медведь?

— Медведь, медведь. Эдда своими глазами видала.

— Мистера Дота разорвал на части Тизел Вурледж в облике медведя, — уточнила Эдда, возвращая Озелу барашка. — Он попал из этого мира в наш на День Медведя, в феврале прошлого года, если считать по здешнему времени. А по времени моего мира с тех пор минуло уже три года, если верить Тизелу, хотя… может, вам и не захочется ему верить.

Мисс Данс кивнула и опять закрыла глаза.

— Ты разрушила стыковочный элемент, лечуха.

— Чего? — пискнула Энни.

— Определяющий фактор, механизм, элемент, — от голоса чародейки веяло стужей, — который отвечает за корреляцию времени между реальным и райским миром.

— Правда? — задушенно прошептала старуха.

— Останки изъяли? — рявкнула мисс Данс.

— Простите, мэм, что?

— Кости, волосы, клочки одежды — что-нибудь из останков покойного принесли сюда?

— Нет, мэм, — с трудом выдавила госпожа Энни.

— Разве что… — нерешительно прибавила Эдда, — разве что Тизел Вурледж мог принести с собой изрядную часть… останков. Я имею в виду, в желудке.

Мисс Данс закашлялась.

— Если не ошибаюсь, перед смертью мистер Дот принес из райского мира Лиги большое количество драгоценностей?

— Да. Вот, к примеру, камни вроде этих. — Энни высвободила руку из ладони Эдды и повернула унизанные перстнями пальцы к свету. — И монеты. Много, много монет, золотых и серебряных, сколько мог унести.

— Как часто он перемещался между мирами? — в интонациях мисс Данс просквозил легкий намек на испуг.

— Понятия не имею, — горестно пожала плечами старуха. — Думаю, Коллаби не всегда сообщал мне об этом. Он ведь знал, что я волнуюсь за последствия.

— Сколько раз, хотя бы примерно?

— Четыре или пять… Говорю же, я не…

— И всегда через один и тот же перфорационный канал?

Госпожа Энни пристыженно ссутулилась.

— Вряд ли, — тихо произнесла она. — Наверное, он проделал несколько пер… перфер… каналов.

Мисс Данс резко встала и подошла к окну.

— Задала ты мне задачу, лечуха, — неожиданно мягко сказала она стеклу и улице за окном.

— Киса! — радостно сообщил Озел и протянул чародейке деревянного кота.

— Я говорила ему не ходить, — сказала Энни. — И помогла пробить только первый перф… только в первый раз.

Мисс Данс опять отвернулась к окну, однако ее затылок и прямая спина наводили на старуху не меньше ужаса.

— Будьте любезны, вдова Байвелл, опишите в подробностях, каким образом вы смогли осуществить перфорацию.

— Киса!

— Озел, покажи свою кису мне, — тихонько промолвила Эдда и протянула ладонь. Мальчик неохотно положил в нее игрушку.

— Это было очень давно, — жалобно сказала госпожа Энни. — Я уж всего и не вспомню.

— И тем не менее мне нужно иметь детальное представление о процедуре, если вы хотите, чтобы я разобралась с той кашей, которую вы же и заварили. Разумеется, на это уйдет время. — Из седельной сумки, оставленной на стуле перед дверью, мисс Данс извлекла набор для письма и небольшую коробочку, которую передала Эдде. — Будь добра, насыпь три хороших щепотки этого порошка в бокал с вином или водой. Не волнуйтесь, — прибавила она в ответ на испуганное «ох» госпожи Энни. — Это не колдовское зелье. Напиток просто придаст мне сил, поскольку я всю ночь не спала, а сегодня много предстоит сделать. Энни, полагаю, я могу доверять вам и рассчитывать на то, что вы изложите все события, связанные с нашим делом, без воздействия волшебных отваров и порошков?

— Д-да, — запинаясь, выговорила знахарка.

— Тогда приступим. — Мисс Данс села у окна и начала расставлять письменные принадлежности.

Эдда взяла коробочку, другой рукой подхватила Озела с его игрушкой и вышла. На лестнице их поджидал Андерс.

— Кто эта тетя? — спросил он, едва закрылась дверь.

— О-о, эта тетя очень ученая и, надеюсь, могущественная, — ответила Эдда. — Идем, нужно заварить специального чаю, чтобы ее голова продолжала соображать как следует.

— У нее красивая кобылка, — заметил мальчик, щегольнув новым словом, услышанным от мистера Дита.

— Ах, — мечтательно вздохнула Эдда и улыбнулась, — у нее все красивое!


— Вас не утомляет целый день трястись в экипаже и глядеть на равнины? — спросил я у матушки Рамстронг.

— Иногда попадаются и холмы, — ответила она, бодрая и свежая, словно только что проснулась.

«У меня двое малышей и третий на подходе, — со смехом сказала мне госпожа Тодда чуть раньше. — Поездка для меня — как отдых».

— Кроме того, мы проезжали через болота. Утомляешься как раз от новизны, от чужих мест и людей — за два дня можно и устать.

— Столько проехать и все ради одного разговора? — Я поглядел из окошка на улицы Сент-Олафредс, в сумерках блестевшие от мелкого дождя и света фонарей. — А чародейка все равно уже здесь. Мы могли бы вызвать ее письмом.

— Нет. Чтобы получить представление о твоей беде, нужно тебя увидеть.

— Угу, — вздохнул я. — Писаный красавец.

— Верно. — Матушка Рамстронг негромко рассмеялась.

Добрая женщина проводила меня до дома и вкратце рассказала Ма и Па о нашей поездке. Когда она удалилась, по унылому выражению лиц моих родных я ясно прочел, что они ожидали иного результата.

— Я думал, она тебя расколдует, — разочарованно протянул мой брат Миллвил.

— Надеюсь, так и будет, — скрипя зубами, ответил я. Мисс Данс произвела на меня такое сильное впечатление, что я в общем-то действительно верил в нее, но сейчас тоже почему-то ощутил острое разочарование. — Только это нелегко.

— Чего ж она хочет, эта ведьма? Денег? Скажи, она требовала денег?

— Тихо, Милл, — приструнила брата Ма, но он не сводил с меня выжидающего взгляда.

— Чтобы найти средство, ей нужно выяснить все подробности этой истории. Там замешана куча народу: и Рамстронг, и Тизел Вурледж, и вдова Байвелл. Мисс Данс должна поговорить с каждым.

— Что возьмешь с женщины? Болтовни много, толку мало. — Миллвил громко зевнул.

Он радовался моему отсутствию, вдруг дошло до меня, и теперь злится, что я вернулся. Миллвилу только на руку, если я никогда не избавлюсь от своей медвежести, ведь тогда он будет считаться полноправным старшим сыном, сможет командовать Хэмблом и всеми остальными.

— Баллок, ты голоден? — спросила Ма, пряча свои истинные чувства за доброй заботой.

— Нет, — ответил я, — вымоюсь и сразу лягу спать. Не волнуйся, мам, вдова сытно кормила меня. А матушка Рамстронг присматривала за мной почти так же хорошо, как ты.

Мне хотелось подойти и поцеловать Ма, однако я не стал делать этого, опасаясь, что она испуганно отшатнется от моего мохнатого лица. Я был рад видеть ее худенькую фигурку, и озабоченное лицо Па, и моих бездельников-братьев. Дом есть дом, и не важно, с кем ты делишь кров, не важно, что кто-то ленив, вспыльчив или робок. Мне было приятно смотреть на всех них, приятно, что здесь стоит моя кровать, привычная и уютная, которая пахнет мной, что больше не слышен грохот колес экипажа. Я постарался отогнать все прочие мысли, чтобы как следует отдохнуть и проснуться с новой надеждой.


— Все, дальше заходить опасно — можно утонуть, — сказала госпожа Энни, стоя у быстрого ручья. — Тогда, правда, было лето, и вода доходила только до этого места. — Вдова указала рукой. — Видите старую иву — вон ту, самую раскидистую, у которой ветви обвязаны ленточками желаний? Мы стояли на камнях под ней.

Мисс Данс, выспавшаяся и бодрая, стояла, уперев руки в бока, и глядела на широкий бурный поток.

— Отлично, — промолвила она и окинула взглядом прибрежный песок, словно искала подходящий плоский камушек для игры в «блинчики». — Вам лучше отойти подальше, — рассеянно сказала чародейка.

— Вы не взяли с собой никаких трав? — удивилась госпожа Энни. — Разве не надо развести костер?

Мисс Данс очнулась от глубоких дум, недоуменно вздернула брови и неожиданно расхохоталась.

— С тобой опасно связываться, лечуха!

— Почему? — не поняла Эдда.

— Потому что в тонких материях нельзя использовать предметы из материи реальной. Неудивительно, что стыковой элемент треснул, и временные пласты сдвинулись.

— Я же не знала… — робко проговорила вдова.

— Если бы вы, почтенная, потрудились спросить меня, я бы просветила вас, во избежание беды, — парировала чародейка. — Назад! — скомандовала она и взмахнула худыми сильными руками.

Все отступили назад: Тодда и Рамстронг — оба держали на руках сыновей, затем Эдда и вдова Байвелл, на лице которой застыло смешанное выражение настороженности и обиды.

— Интересно, как она будет колдовать? — шепнула ей на ухо Эдда. — Совсем без принадлежностей?

— Как надо, — буркнула старуха. — Мне-то откуда знать?

Мисс Данс, прямая, как стрела, стояла совершенно неподвижно и глядела на воду. Казалось, она погружена в раздумья. Андерс беспокойно завозился на руках у отца. Давит заверил сынишку, что скоро произойдет нечто интересное. Остальные молчали, пытаясь услышать сквозь журчание ручья и шум пробуждающегося леса звуки другого мира, разглядеть его сквозь утреннюю дымку, увидеть, царит ли в нем зеленое лето или снежная зима.

Эдда первая почувствовала, как это началось. Видно ничего не было, просто — как и в тот раз, когда она прошла сквозь каменную стену пещеры в переулок перед монастырем, — потянуло острым едким запахом горелого: не то травы или мха, не то гнилых деревяшек, перьев или шерсти. На расстоянии вытянутой руки мисс Данс все вокруг задрожало, затрепетало. Эдда уже не могла отличить блеск воды в ручье от вибраций воздуха.

Чародейка заговорила, но слов было не разобрать. Эдда приблизилась к воде — так, чтобы читать по губам волшебницы, не мешая ей.

— Время там прямо-таки несется вскачь, — пробормотала мисс Данс. — Потребуется серьезное вмешательство. Интересно, удастся ли скорректировать временные потоки и сохранить при этом материальную форму?

Могущественная колдунья наблюдала за вещами, невидимыми для остальных. Эдде казалось, что она почти — почти! — ощущает движение воздуха рядом с мисс Данс, чувствует его тоненькой кожей в уголках глаз и губ.

Мисс Данс погрузила руки в трепещущую воздушную ткань, и они тоже стали расплывчатыми, как если бы Эдда смотрела на них через замерзшее стекло. Чародейка шепотом принялась читать заклинание. Ее взгляд остекленел, в теле начало нарастать напряжение. Постепенно проступили очертания черепа, как будто в лицо ведьмы дул сильный ветер. Запах магии становился все отчетливей. Мы все скоро вспыхнем, подумала Эдда.

Не прекращая шептать, мисс Данс медленно сделала едва заметный шаг вперед. Ее лицо расплылось, верхнюю часть тела заволокло темной пеленой.


Волк разбудил Бранзу, ткнувшись ей в лицо влажным носом.

— Что случилось, мой хороший?

Зверь коротко проскулил.

Бранза села в постели, спустила ноги на холодный пол. Волк отошел в сторону и встал, нетерпеливо переступая передними лапами.

— Ах ты, торопыга!

Бранза подошла к двери и отворила ее; в дом ворвался студеный осенний воздух. Волк выскочил наружу, немного пробежал, затем остановился и посмотрел на хозяйку.

— Солнце едва взошло! — воскликнула она.

Действительно, первые лучи даже не позолотили макушки самых высоких деревьев. В утреннем сумраке волк пробежал еще чуть-чуть, вернулся обратно и опять заскулил.

— Что, совсем невтерпеж? Тогда подожди, мне надо привести себя в порядок.

Бранза вернулась в дом, быстро оделась, расчесала белокурые волосы. Лига спокойно спала за занавеской, ее дыхание было ровным и теплым.

— Куда пойдем? — спросила Бранза у Волка, закрывая за собой дверь.

Небо понемногу светлело. Волк уверенно вел в лес, молодая женщина спешила за ним, на ходу заплетая косы.

— Что же втемяшилось тебе в голову, дикарь ты эдакий?

Волк сосредоточенно рысил. Он уже не возвращался за Бранзой, а лишь иногда останавливался и ждал, пока она догонит его.

— Куда теперь, красавчик? Вверх по холму? Что ж, хорошо.

В предутренней тишине, пока птицы в гнездах и на деревенских нашестах еще только просыпались и начинали чистить перышки, волк и женщина спешили через лес к болоту, заросшему вереском. Голые сучья блестели влажной чернотой после ночного дождя, редкие оставшиеся листья желто-рыжими фонариками освещали древесный полог, уходящий ввысь, в белеющее сквозь кружево веток небо.

Бранза любила все времена года, все погоды и явления, сопутствующие каждому сезону, будь то цветение или увядание, наливающиеся или блекнущие краски. Бранза чувствовала себя абсолютно счастливой, следуя за своим четвероногим другом, почти что ребенком — она ведь подобрала его совсем маленьким и провела с ним бок о бок много лет, — по его важным волчьим делам.

Зверь опять сделал короткую паузу. Вопреки обыкновению, он остановился, не добежав до Священного холма. Бранза нагнала Волка и встала за его спиной, молча глядя перед собой.

Там, в бледной предрассветной дымке, в чахлой обгрызенной зайцами траве что-то светилось, и Волк пристально смотрел на этот светящийся предмет, не решаясь приблизиться.

— Что это? — Бранза вышла из-под сени леса и медленно двинулась вперед.

На земле стояло серебряное ведерко, похожее на подойник, разве что Бранза никогда в жизни не видала такого новенького блестящего подойника, в котором все отражалось, словно в зеркале. К краю ведерка была прицеплена ручка какого-то инструмента, тоже серебряная, а рядом в траве мелькало нечто похожее на… облачко мошкары? Нет, для комариной стайки оно двигалось слишком резво. Это «нечто» определенно приплясывало, дразня взгляд Бранзы.

Остановившись неподалеку от сияющего ведерка, она присела на корточки и пристально всмотрелась в танцующее облачко. Теперь Бранза была почти уверена, что перед ней призрачный кот или кошка, только вот непонятно — маленький ли это котенок, игриво скачущий из стороны в сторону, или взрослое животное, более хитрое и коварное.

Бранза поднялась в полный рост; похожий на кошку зверек не отступил. В серебряном ведерке сверкнула серебряная садовая лопатка, которая показалась молодой женщине самой заманчивой вещицей на свете: ее рукоятка идеально подходила под ладонь Бранзы. Призрачная кошка поскребла землю лапкой, вприпрыжку обежала кругом ведра и опять заскребла коготками.

— Это же место, где… — Бранза оглянулась на лес, хмурившийся позади, посмотрела на поваленный камень, спящий на вершине Священного холма. На этом самом месте они с Эддой повстречали второго Медведя; здесь он разорвал на куски и сожрал гадкого карлика.

Бранза взяла лопатку. Лезвие блестело, как хорошо наточенная коса. Царап, царап, мягко скребла землю темная кошачья лапка. Бранза опустилась на колени и начала копать, а пушистая тень терлась о ее ноги, тихонько мурлыча.


Лига сидела на корточках и занималась огородными грядками, когда с ней начало происходить что-то странное. Волосы на голове зашевелились, по коже побежали мурашки, болезненно заныли зубы. Лига привстала. Что это? Она превращается в медведя?

Застыв в неудобной скрюченной позе, она вдруг увидела, как за деревьями в лучах утреннего солнца мелькнули белокурые волосы Бранзы. Лига испугалась: ее дочь — ведьма! Да, ведьма: фигура Бранзы приводила мать в безотчетный ужас, именно ее зловещее передвижение вызывало у Лиги холодный озноб. Что она со мной сотворит? — думала Лига. — Начнет меня допрашивать, силой вырвет признание и все разрушит, уничтожит то, ради чего я старалась!

Лига обнаружила, что находится у себя в доме, в уютном тепле, пахнущем свежим хлебом. Позади недобро зиял дверной проем. Она бессознательно положила руку на каминную доску, словно собралась влезть вверх по трубе, как уже делала когда-то. Однако теперь это было невозможно: жарко горел огонь, в печи пеклись хлебы. Озноб усиливался, кожа Лиги почти трещала, почти лопалась. Нет, она больше не загонит себя в ловушку! У нее есть — еще есть! — время выскочить за дверь и бежать за дом, к деревьям, пока не появилась Бранза и тот или то, что придет вместе с ней.

Лига поспешно покинула избушку. Бранза пока была далеко, однако возле беседки, увитой зеленью, притаилось чудовище: по виду оно напоминало огромного черного кота, который угрожающе пригнул голову и изготовился к прыжку. От шерсти зверя несло паленым.

Лига скользнула мимо окошек и помчалась по сухой траве, с ужасом ожидая, что страшный зверь нагонит ее одним прыжком и вцепится ей в спину острыми когтями. Деревья не захотели пускать Лигу под свою защиту; топорща жесткие сучковатые ветви, они отправили ее назад, на полянку перед домом. Она в растерянности остановилась, но не закричала. Обернулась назад и не увидела ни беседки, ни адского кота, а только хрупкий светящийся силуэт Бранзы. Дочь вышла из леса, держа в руках какую-то отвратительную блестящую штуку, а затем нагнулась, чтобы опустить это на землю, скрыть его ужасное сияние за деревом.

— Мама? — Озаренная солнцем, высокая белокурая дочь шла навстречу Лиге. Позади нее, за углом избушки, прятался жуткий кот — вот показалась его голова, вот лапа, а вот безобразный, изогнутый петлей хвост.

— Что он сделал с тобой, дочка? Ты в услужении у этого создания? Оно околдовало тебя!

— Тише, мамочка, тише. — В руках у Бранзы ничего не было; она взяла мать за руку и вывела из-под деревьев, прижала к своему плечу, знакомому и родному.

Сквозь дымку золотистых волос дочери Лига следила за приближающимся зверем и уже ничему не верила: ни собственным глазам, ни осязанию, ни даже рассудку. Мысли никак не выстраивались стройной цепочкой, а вертелись в безумном круговороте: ужас, вновь обретенная уверенность, жестокий отец, дым из печной трубы, мурашки, мурашки по коже, тугой комок страха в животе, зверь, рассекающий сухую траву, словно черное пламя, отвратительный предмет, который спрятала Бранза, похожий на гнойную рану, оскверняющую лес смрадом…

— Дочка, прогони его! — Лига зарылась лицом в шею Бранзы, чувствуя, как зверь неслышно скользнул мимо нее.

— Погляди, мамочка, он хочет, чтобы мы шли за ним!

Из-за спины Бранзы показался Волк — нерешительной рысцой он приближался к женщинам. Впереди черным пятном маячил кот — на мгновение Лига действительно разглядела в нем обычного кота, такого, каким видела его Бранза: умные глаза, аккуратные белые зубки, обнажившиеся во время тоненького кошачьего «мяу», изящный пушистый хвост. Однако затем темный призрак увеличился в размерах, мяуканье превратилось в утробное рычание, зверь припал на передние лапы и ползком начал пробираться через заросли.

Бранза взяла мать за руку и двинулась вслед за котом. Лига пальцами ощущала волнение и решимость, владевшие дочерью.

— Я иду лишь потому, что тебя ведет животное, — сказала Лига Бранзе и оглянулась. Волк трусил следом. — Вразуми ее, — приказала Лига, глядя в его кроткие глаза и уже не зная, чем еще можно повелевать, а чему надо подчиняться.

Они дошли до ручья. Колдовской кот то вырастал до размеров лошади или коровы, то съеживался и таял, обращаясь в полупрозрачный туман, но упорно вел их по тропинке мимо холмов и низин. Когда они вышли на равнину, животное принялось скакать взад и вперед. Внезапно у него в зубах засиял тот самый предмет, который так страшил Лигу: отполированное до зеркального блеска ведерко, наполненное грязными костями. Лига ахнула: поверх костей лежали два драгоценных камня, прозрачный и рубиново-алый, ее камни! Должно быть, чудовище подрыло кусты у дверей избушки!

Кот очутился на берегу ручья. Лига вдруг почувствовала угрозу, исходящую от воды, отшатнулась, испуганно вскрикнула. Вода забурлила вокруг ее щиколоток. Шум потока заглушил остальные звуки; все лесные запахи исчезли, перебитые едкой гарью. Зверь обвил хвостом — который странным образом смешался с гремящим потоком и с запахом горелой шерсти — свои огромные, точно древесные стволы, лапы, вросшие в землю, будто могучие корни. Чудовище удовлетворенно кивнуло, и волк Бранзы тотчас стал совсем крошечным; он уже не был волком, но превратился в неприметную птичку, голубенькую с белым, вспорхнул на огромную голову кота и пристроился между двумя холмами ушей. А потом все погрузилось во мрак, оглушительный грохот воды и палящий зной обрушились на Лигу, и если она не рассыпалась на части, то только благодаря Бранзе, которая крепко держала ее за руку.

13

Я проснулся от скрипа колес — где-то вдалеке ехала телега. Еще не рассвело, но воздух уже наполнился ожиданием, и когда кто-то из Стрэповых детишек сломя голову помчался по мостовой с криком «Мама, мама, выйди поглядеть!», Милл поднял голову с подушки, а мы с Хэмблом переглянулись, скатились с кроватей и тоже выбежали из дома.

Люди с помятыми, опухшими ото сна лицами и всклокоченными волосами выскакивали на улицу, в предрассветный сумрак, и, спотыкаясь, спешили вслед за нами. На перекрестке, у подножия холма, нашим глазам предстала черная громадина — самый крупный тяжеловоз из конюшни Маркса, который медленно тащил за собой не просто телегу, но здоровенную повозку из дуба, которую выводили на улицу только в дни городских торжеств — расписные оглобли в ней были украшены затейливой резьбой, а ободья колес сделаны из ясеня. Вольфхант сидел на облучке вместе с Марксом, остальные охотники расположились вокруг груза, занимавшего всю повозку.

— О господи, — воскликнул я. — Неужели… — Ноги мои подкосились, я протиснулся через толпу назад, к домам, и привалился у стены.

Повозка тащилась вверх по мощеной улице. Огромная, темная, мертвая… Туша медведицы лежала в ней, словно гора старых шуб, словно груда мехов, сброшенных сразу всеми лордами из городского Совета. Передняя лапа свешивалась с повозки, и когда колеса подпрыгивали на каком-нибудь булыжнике, когти вздрагивали, будто живые. Большая слепая голова покачивалась из стороны в сторону, как если бы медведица сладко спала. Глаза ей завязали тряпкой — так полагалось, чтобы зверь не мог посмотреть на тебя и зачаровать, — изо рта струйкой вытекала кровь, густая и темная, точно патока. Дорога постепенно уходила вверх, от тряски лужица крови растеклась по днищу повозки и тягучая, будто мед, жидкость начала капать сквозь щель на землю, оставляя за повозкой длинную нить, вязкую и липкую, похожую на первую нить в новой паутине паука.

Я стащил с головы шапку. Теперь я стоял прямо и держался на ногах крепко, как скала. Ноэр, где Ноэр? Они убили его, так же, как Филипа? Даже если он не погиб от стрел охотников, это наверняка убило его. Это было все равно как если бы жену Ноэра застрелили и мертвую везли по улицам города для всеобщего обозрения.

Я увидел Ма, которая пробиралась через толпу и радостно сияла.

— Баллок! — Можно подумать, соскучилась по мне со вчерашнего вечера.

— Беги к ним, — попросил я. — Узнай, где Ноэр…

Ма со слезами на глазах бросилась мне на шею.

— Сыночек мой родной! — Она начала хлопать меня по щекам. — Посмотри на себя! Ох, выбрось, выбрось эту гадость! — Она забрала у меня медвежью шапку — забрала из моих рук! — и швырнула на дорогу. Шапка упала как раз в лужицу крови.

— Мама!

— Быстрей, быстрей! — Она повернула меня спиной к себе. — Дай я развяжу. Скорее снимай эти мерзкие шкуры, Баллок, пока ветер не переменился или в чем там еще дело, скорей, пока они опять не приросли к тебе!

— У меня снова нормальные руки!

— Баллок, сынок! — К нам подбежали Па и Хэмбл.

— Мам, ты же не собираешься раздевать меня догола при всем честном народе?

— Еще как собираюсь! Боже, а воняет-то! — Медвежья куртка полетела на дорогу вслед за шапкой.

— Воняет медведем. — Хэмбл брезгливо отошел в сторонку. — Баллок, ты воняешь, как прогорклый сыр! Подожду, пока ты вымоешься, а уж потом обниму. — Зажав нос пальцами, младший брат хлопнул меня по руке — человеческой! — покрытой волосами ровно настолько, насколько полагается мужской руке.

— Ну, мам!

— Снимай, снимай! — Теперь Ма смеялась, как сумасшедшая. — Оксман, стащи с него эти мерзкие шкуры, если хочешь, чтоб у нас были внуки!

— Хэмбл, сбегай за штанами Баллока, — скомандовал Па. — Сынок, скидывай медвежьи портки. Просто прикройся ими ради приличия.

— Только не прижимай к себе, ради всего святого, не прижимай! — вскрикнула Ма. — Если они опять прилипнут… Ах, сыночек! — Матери кислая вонь была нипочем, она обнимала и целовала меня с головы до ног, проверяя, не осталось ли где клочка шерсти. — Хвала богородице, проклятие снято! Должно быть, небеса приняли жертву, как и предсказывала старая ведьма! Ты все сделал, как она говорила, да, сыночек?

— Гм… — Повозка уже почти скрылась из виду, и только выводок стрэповской детворы бежал вслед за ней; охотники с копьями и луками, точно суровые стражи, охраняли тушу медведицы. — Вообще-то вдова велела съесть медвежье сердце, сварить и закопать в землю кости, а я ничего такого не делал… — Небо еще толком не посветлело, мы смеялись и обнимались в мутном утреннем свете, будто под водой. Все было серым и тусклым, и только в вышине на востоке виднелась узкая розово-желтая полоска.

— Значит, это не понадобилось! — Ма радостно приплясывала вокруг меня. — Поглядите на него! — теребила она улыбающихся соседей. — Глядите! — говорила она полусонным детишкам, которых родители вынесли на улицу и которые удивленно таращили круглые глазенки. — Медведь покинул моего сына!

Я сомневался в ее словах. Мы не выполнили и половины из того, что говорила старуха; наши слабые усилия не могли повлиять на исход. Кто-то другой сильно постарался ради нас, и я готов был биться об заклад, что это дело рук свирепой мисс Данс.


Лигу вновь окружал дневной свет. Проморгавшись, она увидела все тот же лес, только теперь на деревьях почему-то набухли бледно-зеленые почки, да и мороз спал. Призрак в кошачьем облике исчез; что же до ведерка… Его держала в руках незнакомая женщина в темном ладно скроенном платье. Ведро больше не внушало Лиге ужаса, хотя по-прежнему ярко блестело и в нем все так же лежали чьи-то кости, а сверху — два драгоценных камня.

Мурашки и «гусиная кожа» пропали, Лига опять чувствовала себя самой собой. Что бы это ни было, все уже закончилось. Щебет птиц и журчание ручья услаждали слух Лиги, испуг и смятение уступили место любопытству. Теперь она могла спокойно рассмотреть фигуры на берегу, все чужие, за исключением маленькой пожилой женщины, которая показалась ей смутно знакомой.

— В бок мне вилы! — воскликнула та самая маленькая старушка и вытянула руки, словно поражаясь тому, что они у нее есть.

Будь Лига посмелей, она бы тоже вскрикнула от удивления: драгоценные камни в многочисленных тяжелых перстнях старушки вдруг начали менять форму, их полированные грани вспыхнули и засияли радужными переливами. Неожиданно они словно разбухли, оперились, выпорхнули из рук женщины. Вне всяких сомнений, это была стайка разноцветных пташек! Они перелетели через ручей, взмыли ввысь и растворились в воздухе между Лигой и еще одной фигурой на берегу, хорошо одетой девушкой, которая с изумленным видом стояла на мелководье, вымочив башмаки.

Вглядевшись в лицо девушки — более взрослое, чем она помнила, однако, гораздо моложе, чем полагалось бы, — Лига вдруг всем сердцем ощутила тяжелый груз десятилетней скорби, до сих пор не осознанный и не принятый. Грусть хлынула в ее душу, как вода через прорванную плотину, как вино из прохудившейся бочки. Что же я за мать, в ужасе думала Лига, если не почувствовала, что потеряла дочь, если не хотела чувствовать эту утрату и даже признаваться себе в ней? Что я за человек? Протянув навстречу руки, она бросилась навстречу Эдде, которая робко застыла на месте. Обычно такая смелая, сейчас она нерешительно переминалась с ноги на ногу; всегда готовая звонко рассмеяться, теперь едва заставила непослушные губы вымолвить одно слово: «Мама!»

— Мама! — Эдда пошатнулась и упала в объятия Лиги — и Бранзы, рослой Бранзы, меньше чем за полтора года превратившейся во взрослую женщину. На несколько минут весь остальной мир для этих троих перестал существовать, они смеялись и плакали, обнимали и целовали друг друга, роняли обрывки фраз и бессвязные восклицания. Когда же, наконец, они осознали, что стоят по щиколотку в воде, то, смеясь, перебрались выше, на траву. Там Эдда представила мать и сестру Рамстронгу и госпоже Энни. Лига крепко держалась за руку младшей дочери; ей явно было не по себе в обществе незнакомых людей, да еще не таких, к которым она привыкла — одинаковых лицом, улыбчивых и не смотрящих в глаза.

— Мамочка, это наши друзья, — сказала Эдда. — Они все про нас знают и знают, откуда мы явились.

— Откуда явились? — недоуменно переспросила Бранза. — Тогда где же мы сейчас, и ты тоже, и эти… друзья?

Мисс Данс встала и выпрямила спину — до этого она сидела на корточках у воды, перебираясь от одного места к другому, изучала нечто, доступное лишь ее взору, и делала осторожные разглаживающие движения кистями. Она в упор поглядела на Бранзу, видимо, прикидывая, как лучше объяснить произошедшее.

— Можно, я скажу, мэм? — едва слышно пролепетала Лига.

— Разумеется, Лига, если вы найдете подходящие слова.

— Эта дама, Бранза, — начала Лига, — пробудила нас ото сна… от нашей предыдущей жизни, и теперь мы вернулись в жизнь настоящую. Когда-то я жила в ней, очень давно. Ты в то время была еще младенцем, поэтому ничего не помнишь. Этот мир устроен почти так же, как и мир наших грез, только здесь больше… больше…

— Народу, — подсказал Рамстронг. — И разнообразия.

— И еще торговля, — подхватила Эдда. — А в трактирах продают эль, и мужчины напиваются им допьяна. Тут гораздо больше мужчин, чем у нас, и… — Она попыталась припомнить, какие вещи в этом мире поразили ее сильнее всего.

— Здесь нет медведей? — спросила Бранза. — И… или волков? — Она обвела взглядом своих новых знакомых, не уверенная, что они знают таких существ.

— Ну что ты, тут полно диких животных, — успокоила ее Лига.

— Хорошо, — кивнула Бранза. Высокая, очень застенчивая… Кажется, она стала еще более робкой, чем Эдда ее помнила.

— Правда, звери тут совсем не такие ручные и добрые, — предупредила младшая сестра старшую. — И люди, кстати, тоже.

— А карликов много? — боязливо осведомилась Бранза.

— Лично я ни одного не встречала, ни в Сент-Олафредс, ни в Бродхарборе, — сказала Эдда.

— Доченька, ты ездила в Бродхарбор?

— Да! Ох, мамочка, мне столько всего нужно тебе рассказать! Целый год сплошных приключений!

— Год? Но ведь времени прошло гораздо больше…

— Давайте присядем где-нибудь на солнышке, — предложила мисс Данс и, наклонившись, выжала мокрый подол. — Я должна кое-что растолковать, а также выслушать некоторые объяснения. — Она опять выпрямилась. Лицо чародейки было совсем бесцветным, лишь под глазами чернели круги от усталости.

— Мисс Данс, вы плохо себя чувствуете? Вам дурно? — участливо спросила Тодда.

— Я просто очень устала. Даже не предполагала, что процедура потребует столь значительных усилий. — Чародейка уселась на плоский камень, похожий на скамеечку, и расправила юбки, чтобы просушить их. — Ну что ж, — продолжила она, глядя, как вся компания рассаживается на нагретой солнцем траве, — слушайте: вот что мне пришлось увидеть и сделать.

Эта женщина, мисс Данс, пугала Лигу: такая строгая и страшно умная. Большую часть из того, что она говорила, Лига не понимала. Временные смещения, стыки и элементы — все это не укладывалось у нее в голове, рассыпалось на отдельные кусочки, разрозненные и ни о чем не говорящие. Единственное, что уразумела Лига — самые первые слова мисс Данс о том, что время сбилось и не совпадает между реальным миром и тем, который колдунья называет «ложным»; что в «ложном» мире с момента исчезновения Эдды минуло десять лет, а в реальном — всего один год; что Лига и Бранза на десять лет старше, чем следовало бы, и что тут ничем не поможешь.

Солнышко пригревало сильнее, платья и юбки давно высохли, а разговор все продолжался. Лига совсем приуныла. Когда появился тот ужасный кот, она жутко испугалась, а теперь ее убеждали в том, что в облике кота перед ней предстала мисс Данс, что сидящий рядом Рамстронг был первым Медведем, а некто по имени Тизел Вурледж — как говорили, дурной, нехороший человек — вторым. Перемещаясь между мирами, Лига чуть не умерла от страха — тьма, свист ветра в ушах, чувство дикого напряжения, да еще мысль о том, что их ведет за собой чудовищный кот. Бурную радость от встречи с Эддой почти вытеснили другие, горькие чувства, когда в мозгу Лиги вдруг пронеслось: доченька! Доченьки мои! Она словно бы только что поняла, что у нее есть дочери. Почему не ощущала силу родной крови раньше? Почему не сознавала, как это важно?

Затем на сердце легло еще более тяжкое осознание: виновата во всем она одна. И была виновата все эти годы, с самого рождения девочек. «Я в некоторой степени допускаю, — сказала Лиге мисс Данс, — что вам было позволено взять с собой в искусственный мир двух младенцев. Но как вы могли удерживать их там столько лет, если ваш мир грез был для них чужим? Загадка, честное слово, загадка! Эдда совершила вполне естественный поступок: вернулась в реальный мир, чтобы встретить свое реальное будущее. Бранзе следовало бы взять пример с младшей сестры! То, что она задержалась так надолго — до двадцати пяти лет! — крайне скверный поворот судьбы. Бранза ведь даже не представляла и до сих пор не представляет, что можно иметь собственные грезы, собственные заветные желания! Четверть века провести в клетке чужого мира — разве это жизнь?

Едва Лига полностью осознала суть, причины и следствия своего существования в «ложном» мире, как мисс Данс обвинила ее в том, что она причинила вред собственным дочерям. Оказывается, она держала их в клетке! Разве это жизнь? По мнению могущественной чародейки, Лиге следовало хотя бы изредка навещать реальный мир (она и не подозревала, что такое возможно!), чтобы ее «рай» постепенно менялся в соответствии с переходом от детских представлений к взрослым. Однажды слепив свой мир по шаблону пятнадцатилетнего подростка (разве это сделала она, а не Лунный Младенец?), Лига удерживала его в неизменной форме, однако это еще не самое страшное. Оказывается, она наносила вред своим детям, делая то единственное, что считала правильным: заботясь о них, оберегая от бед в тихой гавани своего райского мира, вместо того чтобы отпустить в «настоящий» мир, где полно трактиров, грубых мужчин, сплетен и зла. В этом, по словам чародейки, и есть главная вина Лиги.

А у самой мисс Данс есть дети? Вряд ли! Откуда ей знать, что хорошо, а что плохо для детей? Тем не менее мисс Данс была невероятно убедительна! Лига еще никогда не слыхала, чтобы женщина говорила так уверенно.

Больнее всего ранило Лигу (и подтверждало правоту мисс Данс!) то, что ее девочки — нет, не предали мать в прямом смысле, но много лет что-то утаивали от нее. У них были секреты! Взять хотя бы историю с этим Коллаби, мистером Дотом: теперь Лиге ясно, как день, что именно он являлся Бранзе в кошмарных снах. Старшую дочь мучил совсем не призрак Па (да это, в общем, и невозможно), а этот злой крысеныш, который «вторгался», как говорила мисс Данс, в райский мир Лиги. Его отправляла туда старушка-с-кольцами-которые-превратились-в-птиц, помогала ему всякий раз или, по меньшей мере, сделала так, что он мог свободно ходить туда и обратно. Как объяснила чародейка, то, что вздорный карлик проник в этот мир, умер в нем и продолжал там оставаться в виде костей, зарытых в землю, и сбило время с правильного хода. Лига даже не пыталась вообразить подобные вещи, но втайне слегка порадовалась, заметив, что старушка пристыженно опустила глаза, когда мисс Данс описывала ее роль во всей этой истории. Хорошо хоть Лига Лонгфилд — не единственная, кто натворил бед!

Разговор перешел на другую тему: что теперь делать Лиге и Бранзе реальном мире, где и как жить. Эдда сказала, что лесная избушка полностью сгнила и развалилась. Это означало, что женщинам придется устраиваться в городе. В городе! По спине Лиги пробежал холодок.

Глядя на злое лицо мисс Данс, которое сейчас было серым от усталости, Лига никогда бы не подумала, что чародейка может быть столь терпелива: она излагала события четко и ясно, не считала за труд по нескольку раз растолковывать непонятное. Ее внимательно слушала и семья с двумя детишками: старшего звали Андерс, его маленького братика — Озел; мать с добрым лицом и спокойной улыбкой звалась Тоддой, а отец — Давитом. В райском мире Лиги Давит Рамстронг был Медведем, которого Лига знала в молодости, когда ее девочки еще не подросли; тем Медведем, которого она гладила, чесала за ухом, обнимала, с которым обращалась, как с добрым мохнатым приятелем. Что из этого осталось у него в памяти? При воспоминании о прошлом Лига слегка покраснела. Рассказывал ли он что-нибудь своей жене?

Лига принялась рассеянно обрывать травинки. Если уж ей суждено перенестись в реальный мир, было бы лучше, если бы Медведь остался частью мира «ложного» и исчез совсем, как исчезла избушка, и Волк Бранзы, и Сент-Олафредс с его пустырями на месте половины домов. Как держать себя с Давитом теперь? Он больше не бессловесное животное, не большой добродушный Медведь, над чьей неуклюжестью можно посмеяться, а мужчина — вне всяких сомнений, красивый и статный, — у которого есть жена и дети, которого уважают, как никогда не уважали ее собственного отца… Лигой владели противоречивые чувства, она пока не могла разобраться в себе, и от этого ей было неловко.

— Мамочка, ты рада? — спросила Эдда, и вся компания — Рамстронги, и Бранза, и колдунья, и маленькая старушка без перстней, которую называли вдовой или просто Энни, — все они поглядели на Лигу, все с разной степенью участия, разными улыбками, разными душами и мыслями.

— Ах, простите, — сказала она, выходя из задумчивости. — Что-то я устала… Эдда, о чем ты говорила?

— О том, что нам придется немного пожить у Энни, пока мы не раздобудем заказы на шитье.

Госпожа Энни подмигнула Лиге и ободряюще кивнула. Лига не помнила эту женщину, старую и улыбчивую. На старушке был дорогой красивый наряд. Интересно, откуда она взяла эти кружева на воротник?

— Буду очень счастлива, — робко произнесла Лига, — если вы все считаете, что это к лучшему.

Ну конечно, шитье! У нее есть хорошее ремесло и две дочки в помощницах, она больше не «браконьерское отродье». Но что, если ее узнают? Что, если люди из реального мира — Лигу охватил холодный ужас — увидят в Бранзе и Эдде сходство не только с матерью, но и с разными отцами? Несмотря на то, что Лига всегда была далека от города и городской жизни, те давние старания Па скрыть ее от чужих глаз и собственное ощущение чего-то скверного и неправильного подсказывали, что настоящий мир не прощает кровосмешения. Что же до младшей дочери… Если хоть один из пятерых насильников вспомнит Лигу и свой поступок, а потом присмотрится к Эдде и увидит те же черты лица и оттенок кожи, что и у младшего Хогбека (Лиге они просто бросались в глаза)… Одна мысль о том, что они могут хотя бы задуматься, приводила ее в ужас, не говоря уже о том, что пойдут слухи и сплетни. Разве что… Когда мисс Данс вновь начала объяснять Тодде, жене мистера Рамстронга, суть расхождения времени между мирами, в сердце Лиги затеплилась надежда: может быть, это расхождение сослужит ее небольшой семье добрую службу. Если Эдда сейчас примерно в том возрасте, в каком ей полагается быть, то лишние десять лет, состарившие Лигу и Бранзу, должны отвести всякие подозрения горожан насчет прошлого обеих женщин. Надо только придумать подходящую историю. Кашлянув, Лига сказала:

— Послушайте!

Внимание всей компании, прикованное к Эдде и мисс Данс, вернулось к Лиге. Она вдруг почувствовала, что ей не хватает воздуха, что она вот-вот сорвется: разрыдается, захохочет, упадет в обморок, выкинет какую-нибудь нелепость… Когда Лига заговорила, ее голос прозвучал очень тихо и сдержанно:

— Я была замужем.

От ее лжи не разверзлись небеса, не случилось вообще ничего. Все спокойно ожидали, пока Лига продолжит:

— Замужество длилось недолго, о нем никто не знал. Я овдовела еще до рождения Эдды. Его звали Коттинг.

Тодда, Энни и Давит Рамстронг напрягли память, вспоминая фамилию; на лице Бранзы отразилось изумление, на лице Эдды — восторг.

— А в девичестве ты была Лигой Лонгфилд! — радостно воскликнула она. — Нам с Рамстронгом удалось это выяснить.

Звук имени, которого никто не произносил много лет, словно бы ударил Лигу под дых, у нее закружилась голова.

— Верно, — кивнула она. — Но об этом лучше не упоминать. Здесь мы будем жить под фамилией Коттинг.

— Эдда Коттинг! — нараспев произнесла младшая, примеряя новое имя, и Лига ощутила острый укол совести. — Эдда и Бранза Коттинг. Сестренка, мне нравится!

— По-моему, я никогда не видел этого человека и не слыхал о нем, — с облегчением произнес Рамстронг.

— Он был из Миддл-Миллетс, — соврала Лига.

— А-а, — кивнула Энни, как будто это все объясняло.

— Он поссорился со своими родственниками, поэтому я не бывала у них. Ни разу.

— Вы ушли из этого мира после того, как вас постигло горе — смерть мужа? — спросила мисс Данс.

— Да, — быстро ответила Лига, но под проницательным взором чародейки густо покраснела.

Мисс Данс задумчиво посмотрела на нее и промолвила:

— Мы слишком утомились. Путешествовать через миры — дело нелегкое. Полагаю, нам всем пора отдохнуть, а уж потом продолжать разговоры.

— Комнаты готовы, — сообщила Энни, поднимаясь с травы. — И благодаря вашей смекалистой дочке, вдова Коттинг, постели застелены отличным бельем, купленным на райские денежки.

— На твоем месте, Байвелл, я бы этим не гордилась, — бросила мисс Данс.

Байвелл! Лига опять едва не поперхнулась. Энни Байвелл! Лечуха Энни!

— Вы сперва прилягте на кровать, мэм, а уж потом судите, — дерзко отозвалась знахарка.

«Старая ведьма!» — вспомнила Лига слова Па, и его голос, и вид преобразившейся знахарки, и взгляд мисс Данс, ясно говорящий: Коттинг, да? Ничего, скоро я вытащу из тебя правду! — все это повергло Лигу в трепет. Сердце отчаянно колотилось. Она поднялась с травы вместе с остальными и приготовилась к встрече с реальным Сент-Олафредс, в котором не была с тех пор, как родилась Бранза, почитай что целую четверть века.


Ма, смеясь и напевая, смывала с меня медвежью грязь и вонь, и всех, кто проходил мимо нашего дома, зазывала подивиться на сына и разделить с ней материнскую радость.

— Ты собрал толпу почище, чем новорожденный младенец, — ухмыльнулся Иво Стрэп.

— Сдается, ты вряд ли смогла бы родить такого здоровенного детину, матушка Оксман, — прибавил кто-то, и все расхохотались.

— А я вот смогла, смогла! — засмеялась Ма и чмокнула меня в щеку.

— Кто-нибудь знает, что с Ноэром? — спросил я, когда она в очередной раз принялась меня намыливать.

— Вроде жив, — ответил Па. — Правда, больше ничего охотники не сказали.

— Он тоже расколдован? — поинтересовалась Ма. — Что ж, если с ним все хорошо, вечером увидим его на пиру.

На пиру. Она имеет в виду праздник, где на стол подадут медвежатину, мясо убитой на охоте медведицы. По обычаю на пиршество соберется весь город, а цыгане будут стоять под дверями, дожидаясь объедков. Господи, мы не сможем в этом участвовать! Никогда. И не важно, что проклятие уже снято…

Когда мытье закончилось, Ма посерьезнела и сказала мне:

— Заглядывала Маб Вулскар. Ходят слухи, что Ноэра принесли домой, к родителям, но он совсем спятил. Слишком долго пробыл в когтях у медведицы, вот и рехнулся. Она почти неделю играла с ним, как кошка с мышонком. Я думала, медведи сразу пожирают свою добычу, ан нет. В общем, его вырвали из лап этой жуткой медведицы. Едва успели, иначе она разодрала бы его на куски.

Вырвали из лап. Я вздрогнул. От этого бедный Ноэр и сошел с ума: он был в объятиях своей возлюбленной медведицы, а его оттуда вырвали. Он сошел с ума от того, что его «спасли»; он вне себя от гнева и тоски, от того, что опять вдыхает городской воздух, чувствует запахи человеческих испражнений, грязного белья и холодной золы. Еще вчера он был в лесу, под куполом неба, в окружении деревьев и зеленого кружева листвы, сквозь которое свободно летали птицы и ветер. Вчера он был в ее лапах, зачарованный ее янтарными глазами, а сегодня она мертва. Она ушла и унесла с собой разум Ноэра.

— Пойду проведаю его, — сказал я.

— Может, не надо? — забеспокоилась Ма.

— Это еще почему?

— Боюсь, как бы ты не заразился от него, если он еще заколдован.

— Глупенькая моя. — Я погладил ее озабоченный хмурый лоб и вышел на оживленную улицу.

По пути к дому Ноэра многие подходили ко мне и здоровались за руку. От людей я узнал, что родители держат Ноэра в сарае на заднем дворе, потому что находиться в человеческом обществе ему нельзя. Своим поведением он очень огорчает мать, пугает младших братьев и сестер. Услышав это, я не стал заходить в дом, а сразу направился на задний двор. Возле сарая я увидел Озвеста, который сидел на земле и что-то вырезал ножиком.

— Баллок! — обрадовался он. — Поглядите-ка, вся шерсть отвалилась, ты снова стал нормальным человеком. Хоть одна хорошая новость!

— Как Ноэр? — кивнул я на дверь. — Медвежья шкура отлипла?

— Шапку с него сняли, а насчет остального не знаю. Если шкуры и отлипли, он все равно не хочет с ними расставаться и никого к себе не подпускает. Совсем сбесился. Я уж думал, разнесет все стены, и цепи не помогут.

— Цепи?

— А как еще удержишь беднягу? Он силен, как медведь. И выглядит так же в своих шкурах.

Словно заслышав нас, Ноэр издал долгий, тоскливый вой; в сарае все затряслось и загрохотало — сумасшедший начал кружить по своей клетке и биться о стены.

— Пусти меня к нему, — крикнул я Озвесту, когда Ноэр ненадолго затих.

— Ты что, на тот свет захотел? Этот буйный пришибет тебя, как муху!

А ты бы не буйствовал, если бы твою жену застрелили из арбалета? — едва не крикнул я, но сдержался.

— Дай мне поглядеть на него, Озвест, а ему — на меня. Бедный мой приятель!

Ноэр опять заревел. В его реве уже не слышалось угрозы, а только тоска, такая жуткая, что у меня на шее волоски встали дыбом.

— Ладно, рискну, — вздохнул Озвест, откладывая в сторону ножик и обструганную деревяшку. Он подошел к окну, закрытому ставнем, и позвал:

— Ноэр! К тебе пришел твой друг, Баллок. Хочет повидаться с тобой. Баллок, помнишь? Тот, что был Медведем вместе с тобой.

Рев оборвался. Я затаил дыхание, ожидая, что Ноэр завоет снова. Озвест тоже замер и прислушался, потом с задумчивым видом снял ставень, всмотрелся в темноту. Хлипкие деревянные стены вдруг сотряслись от низкого, утробного рыка. Озвест нервным жестом подозвал меня поближе.

— Видишь, Ноэр? — опасливо спросил он.

Я ничего не мог разглядеть и побаивался медвежьего когтя, который в любую минуту мог метнуться из глубины сарая и рассечь мне лицо.

— Ноэр? — окликнул его я. Поджилки у меня тряслись еще сильней, чем у Озвеста.

Плотное тяжелое облако тишины зависло в сарае, потом послышался слабый голос:

— Баллок?..

Это имя прозвучало так ясно и жалобно, что я понял: Ноэр остался все тем же Ноэром, моим бестолковым несчастным другом. Он начал всхлипывать. Из окна мне в нос ударил знакомый запах прокисших от пота медвежьих шкур.

— Как он там не задохнулся? — воскликнул я.

— Он никого не пускает внутрь, — сказал Озвест. — Ноэр еще ни разу не плакал — либо дрался, либо спал, и так с самого утра, когда его принесли сюда и связали, ради его же блага.

— Баллок! — раздалось изнутри. — Ты еще здесь? — Послышался шорох, лязг и звяканье цепи, натянутой до предела.

— Да, да, Ноэр, я никуда не ухожу. — Я опять приблизился к окошку, чтобы он меня увидел.

— С тебя тоже сняли шапку…

— Да, Ноэр, сняли. Озвест, пусти меня к нему.

— Ты уверен? — шепнул мне на ухо Озвест. — Сейчас он спокоен, как никогда, но я за него не поручусь.

Мне страшно хотелось поколотить идиота Озвеста.

— Уверен. Открой дверь. Пожалуйста, Озвест, пока мое сердце не разорвалось от горя.

Качая головой, он достал ключ и трясущимися руками отпер дверь. По двору сразу распространилось зловоние. Озвест попятился.

— Стой там, куда не дотянется цепь, — шепнул он мне напоследок.

Однако я с порога бросился к Ноэру и — чистый, только что вымытый — заключил его вонючую грязную медвежесть в свои человеческие объятия, прижал его жесткую шкуру к своей тонкой свежей рубашке. Я стоял и обнимал его, а он плакал навзрыд у меня на плече. То единственное и страшное, о чем Ноэр хотел сказать, нельзя было выразить никакими словами. Чем я мог ему помочь? Лишь понять его горе без слов.

Позже слова все-таки нашлись. Мы сидели рядышком у стены; то один, то другой из нас пытался заговорить о том, что произошло, и, запнувшись, умолкал, но напряжение постепенно спадало.

Поглядев на нас в окошко, Озвест привел к сараю семью. Родные Ноэра начали осторожно расспрашивать его о здоровье, телесном и душевном.

— Я более или менее пришел в себя, — сообщил Ноэр, — но, честно говоря, пока не разобрался, кто же я такой. Баллок пытается мне помочь.

— Не хочешь поесть с нами? — спросила мать. — Может, сбросишь эти мерзкие шкуры, смоешь хворь? Когда ты в последний раз кушал, сынок?

— Не волнуйся, мам, я скоро приду. А пока ступайте, нам с Баллоком надо поговорить.

Отец Ноэра снял с него цепь, и вся семья удалилась, оставив нас предаваться скорби. Мы провели в сарае все утро и день, и пока там сидели, приготовления к пиру шли полным ходом. Только главный зал ратуши, видневшейся на холме, мог вместить всех гостей, только в нем хватило бы сковород и горшков, и мы волей-неволей слышали оживленные возгласы и смех стряпух, возгласы рубщиков мяса и кухонных мальчишек, стук топоров, которыми кололи дрова для печей.

— Значит, Филип… там? — с горечью спросил Ноэр. — Сдвигает столы и все такое?

— Филип? Что ты гово… Ах да, откуда тебе знать…

— О чем? — Ноэр побледнел.

— Филип больше не придет на пир, ни на этот, ни на какой другой.

— Что с ним приключилось?

Не зная, как открыть Ноэру правду, я начал тереть коленки, обтянутые новенькими штанами.

— Его тоже заперли? Или стряслось что-то плохое? Он не умер?

Я молчал, однако Ноэр прочел ответ по моим глазам и закрыл лицо вонючим рукавом куртки.

— Его застрелили. По ошибке приняли за медведя.

— Не может быть… — прошептал Ноэр в рукав. — Где? Когда? — его душили слезы, голос дрожал.

В довершение ко всем прочим невероятным событиям мне пришлось рассказать и об этом страшном несчастье.

Родители Ноэра принесли нам хлеб, копченое мясо и эль, а когда узнали, что мы не пойдем на медвежий пир, так опешили, что прикатили еще целый бочонок эля. Озвест, бедный дурачок, даже предложил принести с праздничного стола медвежатины, однако запнулся на полуслове, едва увидел, как я затряс головой и как помертвел взгляд Ноэра.

При всем том нам некуда было спрятаться от ее запаха — здание ратуши с его огромным залом, и кухней, и трубами стояло совсем недалеко. Она висела над нами облаком, густым и ароматным. Мы могли не есть мяса, но не могли не вдыхать ее.

— Давай уберемся из города, — предложил я. — Пойдем куда глаза глядят. Я попрошу у твоей матери чистые штаны и рубаху, и ты вымоешься в речке.

Ноэр задумался, но не смог покинуть свою тесную зловонную нору — это было выше его сил. Мы остались в сарае.

Время от времени родные Ноэра подносили еще еды, но с расспросами к нам не приставали — так велела его мать.

Пока в главном зале возносились молитвы во славу живых тварей — всех вообще, но особенно самых малых и самых сильных, — в вечернем воздухе царило спокойствие.

— По крайней мере они выказывают ей уважение, — сказал я Ноэру, который к тому времени уже изрядно напился и начал всхлипывать. — Вроде как похоже на настоящую церемонию воздания почестей. Спасибо им хотя бы за это.

А потом мэр издал приветственный возглас, ему ответил громкий хор мужских голосов. Вслед за этим крикнула жена мэра, и ее крик подхватили все женщины в зале. Пиршество началось. Праздничный шум и гам был мучителен для моего слуха, но моему другу пришлось еще тяжелее: звуки, доносившиеся с холма, жгли его, словно тысячи ядовитых пауков. Ноэр не находил себе места; метался по сараю, выходил во двор, где висел густой запах, аппетитный и соблазнительный, от которого текли слюнки, как бы мы ни старались не замечать его. Ноэр издавал ужасные стоны, урчал и ревел, но я не боялся, что он опять превратится в медведя — просто он был сильно пьян.

Я провел с ним всю ночь, не давая ему шагнуть через край, за которым начиналось безумие, побуждая его к разговорам после каждого приступа рыданий и бессвязного бреда.

— Поверь, я не хочу этого знать, — сказал я Ноэру, когда глубокой ночью, набравшись по самые брови, мы сидели под звездным небом. В ратуше уже вовсю гремели песни и танцы. — Но это грызет меня изнутри, и я не могу думать ни о чем другом. — Я дохнул элем в его полусонное одуревшее лицо.

— Я знаю, о чем ты говоришь, приятель, знаю, — медленно проговорил он.

— Правда?

— Правда. Ты хочешь знать, что именно у нас… Насколько близко мы с ней сошлись… как муж и жена. Ложился ли я с ней, как мужчина.

— Я не хочу ничего знать!

Ноэр сел прямо, собираясь с духом, чтобы ответить. Пивные пузырьки ударили ему в нос, он тоненько рыгнул.

— Да, — заметил я, — даже по отрыжке можно сказать, что эль у Келлера отменный.

— Угу. — Ноэр опять рыгнул, и точно так же, как лошадь, впряженную в повозку, нужно слегка подстегнуть кнутом, чтобы она пошла, он словно подстегнул себя к признанию — подался вперед и обнял меня за плечи. — Если ты действительно не хочешь об этом знать, Баллок, я рад сообщить, что ничего не могу рассказать.

— С-согласен, — кивнул я. — Про т-такое не рассказывают.

— Да нет, дело в том, что я… не помню. — Ноэр нахмурился, глядя на темное небо, в котором белели столбы дыма из кухонных труб на холме. — Нет, что-то, конечно, помню, но очень расплывчато. Не могу описать, где и как все было, как я за ней ухаживал, как она меня соблазняла, понимаешь? Помню лишь волшебную медвежью страну, чудесное сияние, ее запах, роскошный мех и… Баллок, мы с ней подходили друг другу, да, нам больше никто не был нужен. Твой вопрос — хотя ты его и не задал — прости, это глупый вопрос, вопрос бесстыдного мальчишки, который любит подглядывать в дверную щелочку! Конечно, я знаю, что ты не такой, и поэтому не обижаюсь. — Он крепко стиснул мое плечо.

— Я не хотел слышать даже того, о чем ты рассказал, — мрачно промолвил я. — Каждое твое слово о ней — будто удар ножом или плеткой, будто ухмылка мне в лицо. Я ведь тоже успел попасть под ее чары.

Ноэр резко развернул меня к себе.

— Эй, осторожней, — предупредил я, — а то меня стошнит.

Он ослабил объятия, но лишь самую малость.

— Ты знаешь, — проговорил Ноэр, улыбаясь сквозь слезы. — Баллок, дружище, только ты знаешь, что я чувствую. Ты единственный человек на свете, с которым я могу поделиться.

— Мне от этого не легче.

— Верно, не легче. Но по крайней мере я не совсем одинок — есть кто-то, кто хоть немного меня понимает.

— Ну, если только немного, — грустно отозвался я. Через марево похмелья и сонливости я вдруг ясно увидел, как наши жизни, жизни троих Медведей — точнее, двоих, оставшихся в живых, — покатились под откос, точно бочка соленой селедки с горы, и как мы, ошеломленные и растрепанные, лежим у подножия.


— У меня сердце екнуло, когда мисс Данс сказала, что собирается вернуть их в наш мир, — призналась моя Тодда.

Стояла ночь. Жена только что переложила Озела в нашу постель; лежа в уютном гнездышке между нами, он ровно сопел. Приподнявшись на локте, Тодда в темноте смотрела на меня, и в ее глазах сквозила задумчивость.

— Почему?

— Ну… — неохотно произнесла она, — я боялась, что мать девочек… завоевала твое сердце.

— Это правда, — сказал я, — часть моего сердца принадлежала и принадлежит ей.

Есть что-то особенное в ночных разговорах, когда обрывки сна витают над головой, когда каждую фразу разделяет долгое молчание, а за окнами ровно дышит спящий город. Ночь побуждает открыть правду, извлечь ее из глубокого темного колодца — ту правду, которую в другое время ты тщательно охраняешь, заслоняешь ладонями и, запинаясь, что-то невнятно бормочешь, щадя и себя, и окружающих.

— Я помню, как ты говорил о ней в первый раз.

— Да.

Перед моими глазами вновь встала Лига, стирающая белье в ручье — в расцвете красоты, примерно в том же возрасте, в каком сейчас Тодда. Я подумал о том, как искажаются в сознании мужчины ощущения, которые он испытал в облике зверя, в медвежьей шкуре. Немного спустя до меня вдруг дошло, что Тодда замерла в испуганном ожидании.

— Тебе не надо волноваться, — успокоил ее я и положил руку ей на бедро. — У нас с тобой есть гораздо большее: наши дети. Не забывай, ты — моя жена, я выбрал тебя.

— Мне не хочется думать, что ты женился на мне вынужденно, только потому, что она была недоступна, — тихо промолвила она.

Видите? В ночной тишине можно обнажить самые потаенные чувства — а моя жена знает, как правильно высказать ту или иную думу, — и тогда они останутся в воздухе тонкой дымкой, никому не причиняя вреда, и о них можно будет поразмыслить спокойно.

— Тодда, меня никто не вынуждал жениться на тебе. Каждый новый день, прожитый рядом с тобой, — радость и откровение для меня. Будь у меня сейчас выбор, я бы не вернулся в тот мир, поверь.

— Не вернулся бы?

Я снова воскресил в памяти прежние дни.

— Нет.

Озел тихонько, требовательно чмокнул губами. Сомнения Тодды прозрачным туманом обволокли ночную тьму.

— Слышишь меня, милая? Я сказал нет. — Моя рука скользнула выше по ее бедру.

— А… когда она появилась здесь? — промурлыкала жена. — Когда вышла из другого мира и ты впервые увидел ее? Что ты почувствовал, Давит?

— Облегчение. — Я улыбнулся.

— Я тоже, — мелодично рассмеялась Тодда. — А ты почему?

— Потому что разобрался в себе и понял: она уже не пленяет меня так, как раньше, и я беспокоюсь только о том, чтобы ей и Бранзе было не страшно в настоящем мире, чтобы они смогли устроиться здесь как следует.

— Конечно, меня это не красит, но я все-таки была довольна…

— Так-так, и чем же? — Я легонько похлопал Тодду по ноге.

— Тем, что она постарела. Сперва я приняла за нее Бранзу и подумала: «Какая красавица! Все, Давит уйдет к ней». Может, так и есть? Как ты относишься к Бранзе?

— Тодда, я знал ее совсем малышкой! Мне не пристало думать о чем-то ином кроме того, что девчушка стала совсем взрослой. Милая, продолжай. Ты поняла, что обозналась и?..

— …обрадовалась. Я обрадовалась, что она немолода и уже годится в бабушки. Нет-нет, годы не измучили ее заботами и не сделали уродливой. Она по-прежнему красива, но…

— Уже не та девушка, которую я встретил.

— Да. Потом ко мне пришла другая мысль: «Меня ведь тоже ждет старость. Каково это, когда молодые женщины облегченно вздыхают, глядя на тебя? Что я буду чувствовать, когда мой муж перестанет испытывать желание к своей постаревшей жене?

— Обещаю, этого не случится.

Слова вырвались у меня так горячо и быстро, что она засмеялась. Я прислушался к дыханию Озела. Малыш почмокал губами, полуразбуженный моим голосом, и опять погрузился в свои молочные сны.

— Перенесу-ка я его в другую комнату, — шепнул я Тодде, — чтобы без помех заняться тем, чем мужья занимаются с женами. Надо спешить, пока ты совсем не состарилась!

— Да уж, — улыбнулась она. — Лучше не откладывать это дело в долгий ящик.


Я проснулся еще до рассвета и потряс за плечо Ноэра, который всю ночь обливался слезами, да так и уснул прямо на земляном полу, положив голову мне на колени.

— Мне надо идти, — сказал я. — Скоро начнется ритуал погребения костей. Хочешь со мной?

Опираясь на локти, Ноэр сел и, щурясь, принялся озираться вокруг с бессмысленным видом, точно его треснули по голове дубинкой.

— З-зачем?

— Это вроде похорон.

Ноэр поднял на меня мутные глаза и промычал в пьяном полубреду:

— Нет, Баллок, н-не могу. А ты иди. Отдай за меня… последнюю дань.

Я поднялся на холм и присоединился к шествию охотников, которые несли останки медведицы — ее кости, выбеленные и вываренные, раздробленные ради того, чтобы извлечь мозг; гигантский череп, мослы и хребет. Охотники унесли мешки с гремящими костями прочь из города, на вершину Горы, и там зарыли в землю, а сверху положили огромный валун, который нужно будет откатить следующей весной, чтобы освободить медведицу. Вольфхант прочел длинную молитву — в ней он говорил о медвежьей силе, которая перешла к людям, съевшим мясо, о грозности и свирепости медведей. Все это было ужасно. Я чувствовал ужас, как чувствовал бы его Ноэр-который-побывал-в-ее-лапах, и даже выпитый накануне эль не мог заглушить мой страх.

Когда церемония завершилась, все двинулись в обратный путь. Я шел и глядел на город, раскинувшийся внизу. Я знал, что должен считать его своим домом, но после того, как провел ночь в мыслях Ноэра, Сент-Олафредс казался нелепым нагромождением строений. Я видел странное место с извилистым лабиринтом улиц, тесных, чересчур многолюдных, где мы, беззащитные люди, лишенные шерсти и вынужденные натягивать чужие шкуры, спешим, толкаемся и кружим в бессмысленном танце влечений и раздоров, привязанностей и неприязней. Мы слишком много думаем и просчитываем. Я предпочел бы бродить среди деревьев и слушать их шепот, более осмысленный, нежели наши громкие разговоры; городской суете предпочел бы неспешное одиночество. Я мечтал быть лесным зверем, диким и свободным, что следует зову природы и волен ни в чем не оправдываться.

Однако вернуться в лес я не мог. Мой друг нуждался во мне. Он страдал и ждал меня где-то там, в этом человеческом муравейнике, лишь иногда забываясь тяжелым сном. Время пришло: я должен разбудить его, проследить, чтобы он вымыл тело и очистил душу. Потом я пойду к себе домой и тоже лягу спать. Может быть, когда я проснусь, гнев, боль и колдовские чары развеются, и жизнь уже не покажется мне столь пустой и печальной.


Мисс Данс привязала сумку к седлу и быстро вернулась. В ее точеном лице Эдде по-прежнему мерещились очертания черепа. Чародейке удалось поспать всего час или два — всю ночь она отвечала на одни вопросы и задавала другие, несколько раз беседовала с Лигой и Энни наедине.

— Что она от тебя хотела? — с утра первым делом спросила Эдда свою мать.

Лига выглядела печальной, но спокойной, хотя и сильно постаревшей по сравнению с тем, какой Эдда ее помнила.

— Ничего особенного, — ответила она.

— Решила устроить мне взбучку, — со смехом сообщила госпожа Энни, на ходу стащив один из белых хлебов, которые испекла Эдда. — А перстней-то у меня на пальчиках уже нет. У-у, как больно было!

— Я рада, что привела дело в порядок, насколько его можно было привести, — объявила мисс Данс собравшимся женщинам. Рамстронг спешно уехал по торговым делам, и сейчас в доме были только Энни, Тодда с мальчиками, Лига, Бранза и Эдда.

— Вам бы передохнуть денек, мэм, — сказала Энни. — Отвар отваром, но что, если по дороге вы начнете клевать носом и свалитесь с вашей прелестной кобылки? Я-то знаю, сколько сил отнимает волшба, даже если творить ее с ошибками.

Мисс Данс улыбнулась и взяла обе руки Энни, избавленные от груза драгоценностей, в свои ладони:

— Надеюсь, госпожа Байвелл, впредь вы не будете утомлять себя подобным образом.

— Не беспокойтесь, этот урок я выучила, мэм, — кивнула лечуха. — Уж сколько лет я не занимаюсь ведьмовством, только травки собираю да изредка оттащу какого-нибудь младенца или его мать от смертного порога.

— Приглядывай за ней, Эдда, — строго сказала мисс Данс. — У нее есть дар, который сильнее знаний и навыков, и в придачу — доброе сердце, а это сочетание всегда опасно.

От всего, что случилось, у Эдды до сих пор кружилась голова и захватывало дух. Держа на руках легкого, точно пушинка, Озела, она сделала короткий реверанс.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, мисс Данс.

— Я тоже рада, милочка. — Чародейка собиралась произнести еще что-то, но Озел помахал ей на прощание ручкой:

— Пока-пока, тетя!

— Будь здоров, малыш! — Мисс Данс легонько ущипнула его за пухлую щечку и повернулась к Лиге и Бранзе, которые робко жались друг к дружке, немного бледные и осунувшиеся от недосыпа и вчерашних волнений.

— В добрый час, — пожелала она матери и дочери. — Будьте терпимее к себе. Здесь многое иначе, поэтому приготовьтесь к неприятным сюрпризам и открытиям.

— Я бы тоже хотела, чтобы вы немного задержались, как просит госпожа, — вдруг выпалила Бранза. — И… помогли нам советами.

— О каких советах ты говоришь, дорогая?

— Гм… ну, например… как держать себя в этом мире, как жить спокойно.

— Покой — не главное, сестренка, — рассмеялась Эдда. — Покой — это то, что мы имели в воображаемом раю. А здесь, в настоящем мире, как называет его мисс Данс, у нас все… настоящее!

Бранза выглядела хрупкой и смущенной, и мисс Данс взяла ее руку. Интересно, это магия? — подумала Эдда, глядя, как от одного прикосновения чародейки сестра выпрямила спину и даже отважилась слабо улыбнуться, пряча растерянность.

— Просто живи и смотри, что происходит вокруг, — сказала колдунья Бранзе. — Со временем и опытом все станет понятней. Лига, к вам это тоже относится. Не спешите, пользуйтесь удобной позицией для наблюдения, которая будет у вас под крышей вдовы Байвелл.

— Я постараюсь, — сказала Лига, опираясь на другую руку Бранзы.

Эдда подбросила Озела на руках и принялась строить ему смешные рожицы, чтобы не смотреть на мать и старшую сестру, которые пытались за любезностью скрыть неуверенность. К огорчению Эдды, лишний десяток лет на их лицах проступал чересчур явно.

— Удачной дороги, мэм, — сказала чародейке Тодда.

Мисс Данс одним красивым движением взлетела в седло и посмотрела на всю компанию — стройная, хорошо сложенная фигура на фоне пасмурного неба.

Мы такие несуразные, каждый из нас со своими страхами и сомнениями, подумала Эдда. Как чудесно быть такой, как мисс Данс, и знать все на свете!

— Пока-пока, — прочирикал Озел. — Пока-пока. — Пока мисс Данс разворачивала лошадь, малыш энергично махал ручкой.

— До свидания, дамы, — промолвила чародейка. По ее глазам было ясно, что мыслями она уже перенеслась в Рокерли, к другим делам и заботам.

— Пока-пока! — повторил Озел.

— …и господа, — сверкнула улыбкой мисс Данс. — Большие и маленькие. — Она пустила кобылу резвым шагом, вскинула на прощание руку и уехала.


Лига и Бранза проспали все утро. Около полудня Лигу разбудил надтреснутый голос, выводящий за окном какую-то странную песню, смесь низкого рычания и заливистых трелей. Некоторое время она лежала в постели неподвижно, вслушиваясь в звуки; ожидая, пока рассудок начнет воспринимать окружающее. Под подушкой, зажатые в кулак и обернутые в салфетку, лежали два драгоценных камня, две семечки или… в общем, то, из чего выросли два куста с белыми и алыми цветами и, возможно, весь райский мир Лиги. Накануне вечером мисс Данс отдала их ей.

Они твои по праву, — сказала чародейка. — Судя по тому, что они сохранились в реальном мире, рискну предположить, что у тебя есть некоторые шансы снова попасть в мир своих заветных желаний. Будь осторожна! — с жаром предупредила мисс Данс, на мгновение выйдя из задумчивости и стряхнув с себя пелену усталости. — Если вдруг решишь вернуться туда, не обращайся к знахаркам вроде Энни Байвелл, приезжай прямо ко мне в Рокерли. Если при тебе будут эти камни, я почти наверняка сумею тебе помочь. Кто знает, каких еще бед натворит Энни, если возьмется за дело, каким опасностям подвергнет и тебя, и всех нас!

Лига встала с мягкой постели и подошла к окну. Энни возилась у костра на своем небольшом участке, выложенном камнями, позади овощных грядок. Громко распевая, лечуха размешивала какое-то зелье в большом черном котле. Она не потрудилась вставить свою искусственную челюсть — Лига видела это даже на расстоянии — и была одета в простое платье непонятного зеленовато-бурого оттенка и грязный передник.

Тихо, чтобы не разбудить Бранзу,