КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 406466 томов
Объем библиотеки - 537 Гб.
Всего авторов - 147322
Пользователей - 92552

Последние комментарии

Загрузка...

Впечатления

Stribog73 про Баев: Среди долины ровныя (Партитуры)

Уважаемые гитаристы КулЛиба, кто-нибудь из вас купил у Баева ноты "Цыганский триптих" на https://guitarsolo.info/ru/evgeny_baev/?
Пожалуйста, не будьте жадными - выложите их в библиотеку!
Почему-то ноты для гитары на КулЛиб и Флибусту выкладывал только я.
Неужели вам нечем поделиться с другими?

Рейтинг: 0 ( 2 за, 2 против).
Serg55 про Безымянная: Главное - хороший конец (СИ) (Фэнтези)

прикольно. продолжение бы почитал

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Кравченко: Заплатка (Фантастика)

В версии 1.1 уменьшил обложку.

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
медвежонок про Самороков: Библиотека Будущего (Постапокалипсис)

Цитируя автора : " Три хороших вещи. Во-первых - поржали..."
А так же есть мысль и стиль. И достойная опора на классику. Умклайдет, говоришь? Возьми с полки пирожок, автор. Молодец!

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
Serg55 про Головнин: Метель. Части 1 и 2 (Альтернативная история)

наивно, но интересно почитать продолжение

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Чапман: Девочка без имени. 5 лет моей жизни в джунглях среди обезьян (Биографии и Мемуары)

Ну вот что-то хочется с таким придыханием, как Калугина Новосельцеву - "я вам не верю..."

Нет никаких достоверных документов, что так оно и было, а не просто беспризорница не выдумала интересную историю. А уж по книге - чтобы ребенок в 5 лет был настолько умным и приспособленным к жизни?

В любом случае хлебнуть девочке пришлось по полной...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Белозеров: Эпоха Пятизонья (Боевая фантастика)

Вторая часть (которую я собственно случайно и купил) повествует о продолжении ГГ первой книги (журналиста, чудом попавшего в «зону отчуждения», где эизнь его несколько раз «прожевала и выплюнула» уже в качестве сталкера).

Сразу скажу — несмотря на «уже привычный стиль» (изложения) эта книга «пошла гораздо легче» (чем часть первая). И так же надо сразу сказать — что все описанное (от слова) НИКАК не стыкуется с представлениями о «классической Зоне» (путь даже и в заявленном формате «Пятизонья»). Вообще (как я понял в данном издательстве, несмотря на «общую линейку») нет какого-либо определенного формата. Кто-то пишет «новоделы» в стиле «А.Т.Р.И.У.М.а», кто-то про «Пятизонье», а кто-то и вообще (просто) в жанре «постапокалипсис» (руководствуясь только своими личными представлениями).

Что касается конкретно этой книги — то автора «так несет по мутным волнам, бурных потоков фантазии»... что как-то (более-менее) четко охарактеризовать все происходящее с героем — не представляется возможным. Однако (стоит отметить) что несмотря на подобный подход — (благодаря автору) ГГ становится читателю как-то (уже) знакомым (или родным), и поэтому очередные... хм... его приключения уже не вызывают столь бурных (как ранее) обидных эскапад.

Видимо тут все дело связано как раз с ожиданием «принадлежности к жанру»... а поскольку с этим «определенные» проблемы, то и первой реакцией станеовится именно (читательское) неприятие... Между тем если подойти (ко всему написанному) с позиций многоплановости миров (и разных законов мироздания) в которых возможны ЛЮБЫЕ... Хм... действия... — то все повествование покажется «гораздо логичным», чем на первый (предвзятый) взгляд...

P.S И даже если «отойти» от «путешествий ГГ» по «мирам» — читателю (выдержавшему первую часть) будет просто интересна жизнь ГГ, который уже понял что «то что с ним было» и есть настоящая жизнь... А вот в «обыденной реальности» ему все обрыдло и... пусто. Не знаю как это более точно выразить, но видимо лучше (другого автора пишущего в жанре S.t.a.l.k.e.r) Н.Грошева (из книги «Шепот мертвых», СИ «Велес») это сказать нельзя:

«...Велес покинул отель, чувствуя нечто новое для себя. Ему было противно видеть этих людей. Он чувствовал омерзение от контакта с городом и его обитателями. Он чувствовал себя обманутым – тут все играли в какие-то глупые игры с какими-то глупыми, надуманными, полностью искусственными и противными самой сути человека, правилами. Но ни один их этих игроков никогда не жил. Они все существовали, но никогда не жили. Эти люди были так же мертвы, как и псы из точки: Четыре. Они ходили, говорили, ели и даже имели некоторые чувства, эмоции, но они были мертвы внутри. Они не умели быть стойкими, их можно было ломать и увечить. Они были просто мясом, не способным жить. Тот же Гриша, будь он тогда в деревеньке этой, пришлось бы с ним поступить как с Рубиком. Просто все они спят мёртвым сном: и эта сломавшаяся девочка и тот, кто её сломал – все они спят, все мертвы. Сидят в коробках городов и ни разу они не видели жизни. Они уверены, что их комфортный тёплый сон и есть жизнь, но стоит им проснуться и ужас сминает их разум, делает их визжащими, ни на что не годными существами. Рубик проснулся. Скинул сон и увидел чистую, лишённую любых наслоений жизнь – он впервые увидел её такой и свихнулся от ужаса...»

P.S.S Обобщая «все вышеизложенное» не могу отметить так же образовавшуюся тенденцию... Если про покупку первой части я даже не задумывался), на «второй» — все таки не пожалел потраченных денег... Ну а третью (при наличии) может быть даже и куплю))

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
загрузка...

Мой дядюшка Освальд (fb2)

- Мой дядюшка Освальд (пер. Ирина Кастальская) (а.с. Мой дядюшка Освальд) (и.с. Английский черный юмор) 553 Кб, 193с. (скачать fb2) - Роальд Даль

Настройки текста:



Роальд Даль Мой дядюшка Освальд

Люблю повеселиться.

«Дневники Освальда», том XIV

Время от времени я испытываю непреодолимое желание вспомнить моего дядюшку Освальда и воздать ему должное. Я имею в виду, разумеется, покойного Освальда Хендрикса Корнелиуса, человека тончайшего вкуса, бонвивана, коллекционера пауков, скорпионов и тросточек, ценителя оперы и знатока китайского фарфора, соблазнителя женщин и, без всякого сомнения, рекордсмена всех времен и народов в том, что касается внебрачных связей. Любой другой известный претендент на этот титул выглядит просто смехотворным, если его достижения сравнить с успехами моего дядюшки Освальда. Особенно старый бедолага Казанова. Рядом с дядюшкой Освальдом он кажется человеком, страдающим от серьезного нарушения функции полового органа.

Пятнадцать лет назад, в 1964 году, я опубликовал первый маленький отрывок из дневников Освальда. В то время я постарался выбрать наиболее невинный кусок, который не оскорбил бы изысканного вкуса нашего общества. Речь идет, если вы помните, о безобидном и довольно фривольном описании совокупления моего дядюшки с одной прокаженной в Синайской пустыне{1}.

Все прошло удачно. Но я ждал целых десять лет, до 1974 года, прежде чем рискнул опубликовать второй отрывок. И снова мне пришлось поломать голову: нужно было найти такой кусок, который, по крайней мере по меркам Освальда, не постеснялся бы прочитать викарий в воскресной школе при деревенской церкви. На этот раз я выбрал рассказ о создании чудодейственных духов: едва вдохнув их, любой мужчина испытывает такое неудержимое влечение к женщине, что готов изнасиловать ее прямо на улице{2}.

Публикация этой милой истории не повлекла за собой серьезных юридических последствий. Но я получил массу откликов совсем иного толка. Мой почтовый ящик вдруг оказался забит письмами сотен читательниц, умоляющих прислать им хотя бы каплю волшебного эликсира Освальда. С той же просьбой ко мне обратилось огромное множество мужчин, включая отвратительнейшего африканского диктатора, представителя левого крыла британского кабинета министров и кардинала из Ватикана. Принц из Саудовской Аравии предлагал мне невообразимую сумму денег в швейцарской валюте, а однажды ко мне заявился человек в темном костюме из американского ЦРУ с полным чемоданом стодолларовых банкнот. С помощью духов Освальда, сообщил он мне, можно скомпрометировать практически всех русских государственных деятелей и дипломатов, поэтому его люди хотят купить формулу.

К сожалению, у меня не было ни одной капли чудесного эликсира, так что на этом дело и закончилось.

Теперь прошло уже пять лет после публикации той истории о чудесных духах, и я решил, что пора еще кое-что рассказать о жизни моего дядюшки.

Я выбрал отрывок из XX тома, написанного в 1938 году, когда сорокатрехлетний Освальд был в самом расцвете лет. Здесь вам встретится множество имен, известных всему миру, и очевидно, что их родственников и друзей оскорбят некоторые слова Освальда. Я могу лишь просить о снисхождении и надеюсь, что они оценят чистоту моих помыслов, Ведь я собираюсь обнародовать документ, представляющий необычайную научную и историческую ценность: Человечество много потеряет, если он останется неизвестным.

Итак, у вас в руках отрывок из XX тома дневников Освальда Хендрикса Корнелиуса, в котором я не изменил ни одного слова.

Роальд Даль

1979

1

Лондон, июль 1938 года

Только что вернулся с завода «Лагонда» в Стайнсе, Визит прошел весьма удачно. У. О. Бентли угостил меня обедом (лосось и бутылка «Монтраше»), и мы обсудили разные приспособления для моей новой модели У12. Он пообещал мне набор клаксонов, которые будут играть Son gia mitte е Tre Моцарта. Некоторым из вас, вероятно, покажется, что я впадаю в детство, но вы только представке: каждый раз, как услышишь звук клаксона, будешь вспоминать, что старина Дон Джованни к тому времени лишил девственности одну тысячу и трех пышногрудых испанских девиц, Я сказал Бентли, что сиденья должны быть обтянуты тонко выделанной крокодиловой кожей, а панельная обшивка облицована тисом. Почему тисом? Да просто потому, что из всех деревьев я предпочитаю цвет и фактуру английского тиса.

Но что за удивительный человек этот У. О. Бентли! Повезло же «Лагонде», когда он перешел к ним. Хотя, конечно, печально, что человек, создавший и давший свое имя одному из лучших автомобилей мира, вынужден был покинуть свою собственную компанию и перейти к конкуренту. Однако, благодаря ему «Лагонда» стала бесподобной машиной, и лично я ни за что не сяду в другую модель. Хотя эта обойдется недешево. Я даже не предполагал, что автомобиль может стоить таких бешеных денег.

Но кого волнуют деньги? Во всяком случае, не меня — я всегда имел их в избытке. Свою первую сотню тысяч фунтов я сделал в семнадцать лет, потом выпадали случаи заработать еще больше.

Написав эти строки, я вдруг подумал, что нигде в своих дневниках не рассказывал, как стал богатым человеком.

Полагаю, время пришло. Хотя мои дневники в первую очередь посвящены истории искусства соблазнения и радостям совокупления, в них следует отвести место и искусству зарабатывания денег, и всем сопряжённым удовольствиям.

Очень хорошо. Я себя уговорила Вот прямо сейчас и расскажу, как я начал делать деньги. Но хочу заверить тех из вас, кому захочется пропустить этот кусок и перейти к более пикантным вещам, что на этих страницах пикантностей будет в достатке; в противном случае я просто не стал бы писать.

Всякое крупное состояние, если только оно не унаследовано, приобретается обычно одним из четырех способов — махинацией, талантом, точным расчётом или везением. Мой случай — сочетание всех четырех, Слушайте внимательно, и вы поймете, что я имею в виду.

В 1912 году, когда мне едва исполнилось семнадцать лет, я поступил в Тринити-коллёдж в Кембридже на отделение естественных наук. Я был не по возрасту развитым юношей и выдержал вступительный экзамен на год раньше, чем полагалось. Таким образом, я оказался свободен на целых двенадцать месяцев, потому что в Кембридж принимали только с восемнадцати. Мой отец решил, что мне следует воспользоваться временем и поехать во Францию для изучения языка.

Я же надеялся, что в этой великолепной стране смогу научиться не только языку. По правде сказать, несмотря на юный возраст, я уже почувствовал вкус к разврату и вовсю развлекался с лондонскими дебютантками. Но к тому времени английские барышни мне уже слегка поднадоели. Намой взгляд, им не хватало страстности, й мне не терпелось сорвать несколько новых плодов в неизведанных диких садах. Особенно меня привлекала Франция. Из надежных источников я знал, что в любви парижанкам нет равных, им известно о ней такое, что их лондонским кузинам даже и не снилось.

По слухам, секс в Англии пребывает еще в зародышевом состоянии.

Вечером, накануне отъезда во Францию, я устроил маленький прием в нашем доме на Чейн-Уок. В семь часов мой родители, чтобы не стеснять меня, отправились ужинать в ресторан. Я пригласил с десяток или более приятелей и приятельниц, своих ровесников, и к девяти часам мы вер сидели, приятно болтали, попивали вино и ели отлично приготовленную баранину с запеченными в тесте яблоками. В дверь позвонили. На пороге стоял человек средних лёт с огромными усами, лиловым лицом, и саквояжем из свиной кожи. Он представился как майор Граут и спросил моего отца: Я объяснил, что тот сегодня ужинает вне дома.

— Вот тебе на! — воскликнул майор Граут, — Ведь он пригласил меня остановиться у него. Я его старый друг.

— Наверное, отец забыл, — предположил я. — Мне очень жаль. Проходите, пожалуйста.

Не мог же я оставить майора одного в кабинете с журналом «Панч», пока мы веселимся в соседней комнате, — поэтому я спросил, не желает ли он к нам присоединиться. Оказалось, желает и с удовольствием составит нам компанию.

Жизнерадостно улыбающийся майор, со своими усами и врем прочим, расположился с полной непринужденностью, несмотря на то, что был раза в три старше любого из нас. Он набросился на баранину и осушил, целую бутылку кларета за пятнадцать минут.

— Очень вкусно, — похвалил он. — Есть еще вино?

Я открыл вторую бутылку, и мы все не без восхищения наблюдали, как он разделывается с ее содержимым. Его лиловые щеки постепенно приобретали багровый оттенок, а нос полыхал, как в огне. На полпути к донышку третьей бутылки у него начал развязываться язык. Как он нам объяснил, он работал в англо-египетском Судане и приехал домой в отпуск. Работа напряженная, но интересная.

Мы сидели и скучали в обществе этого краснолицего существа из далекой страны.

— Удивительная страна Судан, — сказал он. — Огромная и далекая. Она полна тайн и загадок. Хотите, расскажу вам величайший секрет Судана?

— Очень хотим, сэр, — вежливо закивали мы, — Расскажите, пожалуйста.

— Один из величайших ее секретов, — сказал он, опрокидывая в себя очередной стакан вина, — секрет, известный лишь немногим старожилам вроде меня да аборигенам — это маленькое существо, которое называется суданский пузырчатый жук, по научному — кантарис везикатория судании, а по-латыни cantharis visecatoria sudanii.

— Вы имеете в виду скарабея? — уточнил я.

— Конечно, нет, — ответил он. — Суданский пузырчатый жук — крылатое насекомое, этакая смесь мухи с жуком, длиной сантиметра полтора-два. Очень симпатичное насекомое с переливчатыми золотисто-зелеными крылышками.

— А в чем заключается секрет? — спросили мы.

— Эти маленькие жучки, — объяснил нам майор, — встречаются только в одной части Судана. В небольшом районе площадью примерно тридцать квадратных километров, расположенном к северу от Хартума. Там растет дерево под названием хашаб. Жучки питаются листьями этого хашаба. Некоторые туземцы проводят всю свою жизнь в поисках этих жучков, их называют охотниками за жуками. У них острое зрение, и они знают все, что только можно знать о повадках этих хитрых насекомых. Они их ловят, убивают, сушат на солнце и толкут в мелкий порошок. Этот порошок высоко ценится среди туземцев, которые хранят его в специальных резных шкатулках. У вождя племени шкатулка обычно сделана из серебра.

— Но что они делают с этим порошком? — никак не могли мы понять.

— Дело не в том, что они с ним делают, — усмехнулся майор, — а в том, что он делает с ними. Крошечная щепотка этого порошка — самый мощный афродизиак, то есть секс-стимулятор, в мире.

— Шпанская мушка! — выкрикнул кто-то. — Это же шпанская мушка!

— Не совсем, — возразил майор. — Обычная шпанская мушка водится в Испании и южной Италии. А жук, о котором говорю я, встречается только в Судане, и хотя, он принадлежит к тому же виду, это совсем другое насекомое. Он в десять раз мощнее шпанской мушки. Этот маленький суданец вызывает сильнейшую реакцию, поэтому он опасен даже в маленьких дозах.

— Но, тем не менее, его используют?

— О, Господи, еще бы! Все аборигены Хартума и северных областей пользуются жучком. Белые, которым о нем известно, стараются держаться от него подальше, потому что он чертовски опасен;

— А вы сами его пробовали? — поинтересовался кто-то из моих приятелей.

Майор взглянул на него и усмехнулся в свои огромные усы.

— К этому мы еще вернемся.

— Как же он все-таки действует? — спросила одна из девушек.

— О Боже, — хмыкнул майор: — Как он действует? Он разжигает костер у вас под гениталиями. Ведь это сильнейший возбудитель и раздражитель, Мужчины испытывают неконтролируемое половое влечение и при этом имеют мощную и продолжительную эрекцию. Не могли бы вы передать еще стакан вина, мой мальчик?

Я потянулся за вином. Мои гости вдруг притихли. Завороженные девушки, не отрываясь, смотрели на майора горящими глазами. Юноши уставились на девушек, наблюдая за их реакцией на эти внезапные откровения. Я наполнил вином, стакан майора.

— У вашего отца всегда был отличный винный погреб, — заметил он. — И хорошие сигары. — Он многозначительно посмотрел на меня.

— Не желаете ли сигару, сэр?

— Вы очень любезны, — кивнул он.

Я принес из, столовой коробку отцовских «Монтекристо». Майор сунул одну сигару в рот, а другую в нагрудный карман.

— Если хотите, я расскажу вам всю правду о том, как я испытал на себе действие пузырчатого жука.

— Расскажите, сэр, — в один голос воскликнули мы.

— Вам понравится моя история, — сказал он, доставая сигару изо рта и отрывая кончик ногтем большого пальца. — У кого-нибудь есть прикурить?

Я поднес спичку к сигаре. Клубы дыма окутали его голову, сквозь них лицо его казалось гигантским перезрелым фруктом бордового цвета.

— Однажды вечером, — начал он, — я сидел на веранде своего бунгало. Оно находится примерно в семидесяти пяти километрах к северу от Хартума. Стояла адская жара, и у меня позади был тяжелый день. Я лежал в шезлонге, закинув ноги на перила, и пил виски с содовой. Первый глоток приятным теплом разлился по телу, и могу вас заверить — нет более сильного удовольствия, чем первый глоток виски после тяжелого знойного дня. Через несколько минут я зашел в дом и налил себе еще виски, а вернувшись на веранду, снова расположился в шезлонге. Рубашка намокла от пота, но у меня не было сил дойти до душа. И вдруг со мной случилась нечто невероятное. Я хотел поднести стакан с виски ко рту, но не смог пошевелить рукой, — она буквально застыла в воздухе, сжимая стакан скрюченными пальцами. Я не мог двигаться. Я не мог даже говорить. Я попытался позвать на помощь слугу, но не смог издать ни звука. Столбняк. Паралич. Мое тело обратилось в камень.

— Вы испугались? — спросил кто-то.

— Конечно, испугался, — ответил майор. — Я был просто в панике. Только представьте: я один в суданской пустыне, и на протяжении многих миль нет ни одной живой души. Но паралич довольно быстро отступил. Он длился всего пару минут. Когда я пришел в себя, первое, что я почувствовал, было страшное жжение в паху. «Вот это да! — изумился я. — Что за чертовщина?» Но происходящее не вызывало никаких сомнений. Мой приятель проявлял бурную активность и через несколько секунд торчал, как грот-мачта на парусной шхуне.

— Какой еще приятель? — спросила девушка по имени Гвендолин.

— Надеюсь, вы скоро догадаетесь, милочка, — ухмыльнулся майор.

— Продолжайте, майор, — взмолились мы. — Что было дальше?

— А дальше он начал пульсировать, — продолжил он.

— Кто начал пульсировать? — опять встряла Гвендолин.

— Мой член, — пояснил ей майор, — В нем отдавался каждый удар моего сердца. Он напоминал туго надутый воздушный шар, — знаете, такие шарики в форме сосиски, с которыми дата ходят на праздники? Они все время стояли у меня перед глазами, — и с каждым ударом сердца, казалось, в него накачивают воздуху, и он скоро лопнет.

Майор выпил еще вина. Потом принялся рассматривать пепел на кончике сигары. Мы молча ждали.

— Разумеется, я попытался понять, что же произошло, — продолжал он. — Я посмотрел на стакан с виски. Он стоял на своем обычном месте: на перилах, которые шли вдоль веранды. Тогда мой взгляд поднялся к крыше бунгало, и вдруг — эврика! Я понял! Теперь я точно знал, что произошло.

— И что же? — хором спросили мы.

— Большой пузырчатый жук полз по крыше, добрался до самого края и упал вниз.

— Прямо вам в стакан с виски! — воскликнули мы.

— Вот именно, — согласился майор. — А я, умирая от жажды, проглотил его залпом, даже не глядя.

Девушка по имени Гвендолин во все глаза смотрела на майора.

— Никак не могу понять, из чего весь сыр-бор, — заявила она. — Какой-то там малюсенький жучок не может причинить никакого вреда.

— Мое дорогое дитя, — сказал майор, — порошок, полученный из высушенного и истолченного пузырчатого жука, называется кантаридин. Это его фармацевтическое название. Суданский порошок называется кантаридин судании. И этот кантаридин судании смертельно опасен. Максимальная безопасная доза для человека, если такая вещь как безопасная доза вообще существует, — один миним. Один миним — это всего одна шестидесятая доля унции. Я же проглотил целого взрослого жука. Значит, я получил дозу, в сотни раз превышающую максимальную.

— Боже, — выдохнули мы. — Боже правый.

— Пульсация стала такой сильной, что сотрясала все мое тело, — продолжал майор.

— Вы имеете в виду головную боль? — вставила Гвендолин.

— Нет, — ответил майор.

— Что было дальше? — спросили мы.

— Мой член превратился в раскаленный добела металлический прут, вонзившийся в тело. Я вскочил со стула, бросился к машине и как безумный помчался в ближайшую больницу, которая находилась в Хартуме. У меня поджилки тряслись от страха.

— Подождите минутку; — подало голос чудовище по имени Гвендолин. — Я никак не могу взять в толк, отчего вы так испугались?

Кошмарная девица. Зачем я ее только пригласил? Слава Богу, на этот раз майор не обратил на нее никакого внимания.

— Я ворвался в больницу, нашел палату скорой помощи, где доктор-англичанин зашивал кому-то ножевую рану. «Вы только посмотрите на это!» — заорал я, вытаскивая свою штуковину из штанов и размахивая перед его носом.

— Господи, чем размахивая? — снова встряла идиотка Гвендолин.

— Заткнитесь, Гвендолин, — рявкнул я.

— Благодарю вас, — улыбнулся мне майор. — Доктор отошел от своего пациента и с беспокойством осмотрел то, что я ему показывал. Я быстро рассказал ему мою историю. Он мрачно покачал головой. Противоядия против пузырчатого жука не существует, сообщил он мне. Поэтому я в смертельной опасности. Но он сделает все возможное. Они промыли мне желудок, положили в постель и обложили льдом моего несчастного пульсирующего приятеля.

— Кто? — поинтересовался кто-то. — Кто «они»?

— Сестра, — пояснил майор. — Молодая темноволосая шотландка. Она приносила лед в маленьких грелках и бинтом закрепляла их на месте.

— А вы его не отморозили?

— Как можно отморозить раскаленный докрасна орган?

— А что потом?

— Они меняли лед каждые три часа, днем и ночью.

— Кто, шотландская медсестра?

— Несколько сестёр. По очереди.

— Боже правый.

— Он пришел в норму только через две недели.

— Две недели! — изумленно повторил я. — А как вы потом себя чувствовали, сэр? Сейчас с вами все в порядке?

Майор улыбнулся и сделал еще один глоток вина.

— Я глубоко тронут вашим беспокойством. Вы, юноша, безусловно знаете, что имеет первостепенное значение в этом мире. Думаю; вы далеко пойдете.

— Благодарю вас, сэр, — сказал я. — Но чем все закончилось?

— Полгода я провел в бездействии, — криво усмехнулся майор, — но в Судане это не сложно. И если вы хотите знать, да, сейчас все в порядке. Я чудесным образом исцелился.

Вот такую историю рассказал майор Граут накануне моего отъезда во Францию. Она заставила меня задуматься. И серьезно задуматься. Той ночью я лежал в постели, на полу стоял упакованный багаж, и невероятно дерзкий план начал вырисовываться в моей голове. Я говорю «дерзкий», потому что он был действительно чертовски смел для семнадцатилетнего юноши. Сейчас, оглядываясь назад, я восхищаюсь тем, что в мою юную голову вообще могли прийти такие мысли. Но как бы там ни было, на следующее утро решение было принято.

2

Я простился с родителями на перроне вокзала Виктории и сел в поезд, отправлявшийся в Париж. В Париже отец снял для меня комнату на авеню Марсо у семейства по фамилии Буавен, которое принимало платных постояльцев.

Месье Буавен служил где-то чиновником и не выделялся ничем примечательным, как, впрочем, и все его домочадцы. Его жена, бледная женщина с короткими пальцами и отвислым задом, была ему под стать, и я решил, что неприятностей они мне не доставят. У них было две дочери: Жанет, пятнадцати лет, и девятнадцатилетняя Николь.

К мадемуазель Николь весьма точно подходила поговорка «в семье не без урода» — тогда как все члены семьи выглядели по-французски маленькими и аккуратными, эта девушка поражала своими воистину амазонскими размерами. Мне она казалась гладиатором в юбке. Ростом не менее ста восьмидесяти пяти сантиметров, она, тем не менее, была хорошо сложенным гладиатором с длинными стройными ногами и парой темных глаз, таящих множество секретов. Я впервые встретил женщину, которая вдобавок к высокому росту обладала еще и красотой. Я был поражен. С той поры в моей постели побывало немало рослых девиц, и должен признаться, что ценю их гораздо выше, чем их миниатюрных сестер. У женщины высокого роста все члены более сильные и гибкие, да и в целом здесь гораздо больше материала, которым можно заняться.

Другими словами, мне нравятся высокие женщины. А почему нет? Здесь нет никакого извращения. А вот такой невероятный факт, что женщины — а я имею в виду всех женщин мира — сходят с ума от маленьких мужчин, является настоящим извращением. Хочу сразу пояснить, что под «маленькими мужчинами» я подразумеваю не обычных людей маленького роста вроде жокеев и трубочистов. Я говорю о настоящих карликах, этих крошечных созданиях, которые в панталонах бегают по арене цирка. Хотите верьте, хотите нет, но любой такой гномик способен довести до исступления даже самую фригидную женщину. Можете возражать сколько угодно, мои дорогие читательницы. Скажите, что я ничего не знаю, не понимаю и вообще сошел с ума. Но сначала я бы посоветовал вам поговорить с женщиной, над которой поработал карлик. Она подтвердит мои слова. Она скажет: да, да, да, это правда, боюсь, это правда. Она добавит, что они омерзительны, но неотразимы. Один невероятно уродливый по жилой карлик из цирка, ростом менее метра, как-то сказал мне, что всегда может взять любую женщину в любом месте и в любое время.

Но вернемся к мадемуазель Николь, этой дочери Амазонских прерий. Она сразу Меня заинтересовала, и, когда мы обменялись рукопожатием, я сжал костяшки ее пальцев чуть сильнее, чем полагалось бы, наблюдая за ее лицом. Ее губы приоткрылись, и я увидел, как кончик языка неожиданно показался между зубами. Прекрасно, юная леди, сказал я себе, вы станете моей первой победой в Париже.

На всякий случай, — если мое заявление покажется вам слишком самоуверенным для семнадцатилетнего юнца, — вам следует знать, что природа не обидела меня внешностью; более того, она оказалась даже слишком щедра ко мне. Судя по фотографиям того времени, я был необычайно красив. Я просто констатирую факт — было бы глупо притворяться, что это не так. Разумеется, благодаря своей внешности я легко одерживал победы в Лондоне, и не кривя душой могу сказать, что до тех пор не получил ни одного отказа. Хотя, конечно, я еще слишком мало играл в эту игру, и в моих сетях к тому времени побывало всего пятьдесят-шестьдесят пташек.

Чтобы привести в исполнение план, который бравый майор Граут заронил в мою голову, я прямо с порога объявил мадам Буавен, что утром уеду к друзьям в деревню и остановлюсь у них. Мы только что пожали друг другу руки и все еще стояли в холле.

— Но, месье Освальд; вы же приехали всего минуту назад! — воскликнула почтенная дама.

— Мой отец заплатил вам за шесть месяцев вперед, — сказал я. — Если меня здесь не будет, вы сэкономите на еде.

Такая арифметика придется по вкусу любой квартирной хозяйке во Франции, и мадам Буавен больше не возражала. В семь часов вечера мы сели ужинать. К столу подали вареный рубец с луком. Для меня это второе по мерзости блюдо в мире. Первое место занимает кушанье, которое со смаком поглощают работники овцеферм в Австралии.

Эти работники — я непременно должен рассказать вам о них, чтобы помочь избежать потрясения, окажись вы в той части света — так вот, эти работники или овчары кастрируют ягнят следующим варварским способом: двое переворачивает; бедное создание на спину и держат его за передние и задние ноги, Третий разрезает мошонку и выдавливает яички наружу. Потом он наклоняется, захватывает их ртом, выкусывает зубами и выплевывает в таз. Можете не говорить мне, что такого не бывает — в прошлом году я собственными глазами видел эту процедуру на овцеферме в Новом Южном Уэльсе. Более того, эти придурки с гордостью сообщили мне, что три опытных овчара могут кастрировать шестьдесят ягнят за шестьдесят минут и занимаются этим целый день подряд. Правда, челюсти немного болят, но удовольствие того стоит.

— Какое удовольствие?

— Ага! — засмеялись они. — Подожди и узнаешь!

Вечером мне пришлось стоять и смотреть, как они жарят свои трофеи на сковородке с овечьим жиром. Уверяю вас, это гастрономическое чудо самое мерзкое, гнусное и отвратное блюдо, которое только можно представить. На втором месте — варёный рубец.

Я всё время отклоняюсь в сторону, нужно двигаться дальше. А пока мы все еще находимся в доме Буавенов с вареным рубцом на столе. Месье Буавен пришел в восторг от этой дряни, громко причмокивал, облизывал губы и восклицал после каждого куска: «Delicieux! Ravissant! Formidable! Merveilleux!» — что означает по-французски: «Восхитительно! Очаровательно! Великолепно! Превосходно!» А когда он закончил, — Господи, неужели кошмары будут преследовать меня повсюду? — то спокойно вынул изо рта вставные челюсти и прополоскал в чаше для ополаскивания пальцев.

Глубокой ночью, когда месье и мадам Буавен крепко спали, я потихоньку прокрался в спальню мадемуазель Николь. Она лежала, подоткнув под себя одеяло, на огромной кровати, и на столике рядом с ней горела свеча. Она встретила меня сдержанным французским рукопожатием, но могу вас заверить: в том, что последовало дальше, не было ни капли сдержанности.

Я нё собираюсь подробно описывать столь незначительный эпизод. Хочу лишь сказать, что все доходившие до меня слухи о парижских девушках обрели плоть за те несколько часов, что я провел с мадемуазель Николь. По сравнению с ней холодные лондонские дебютантки стали казаться колодами окаменелого дерева. Она набросилась на меня, словно мангуста на кобру. Внезапно в меня вонзились полдюжины губ и обхватили десять пар рук. Вдобавок она оказалась настоящей акробаткой, женщиной-змеей — несколько раз в вихре рук и ног я успевал разглядеть ее щиколотки, сплетенные за затылком. Эта девушка выжимала из меня все соки, она растягивала мое тело, словно проверяла его на прочность. В то время я еще не был готов к столь суровым испытаниям, и примерно через час у меня начались галлюцинации. Мое тело представлялось мне длинным, хорошо смазанным поршнем, гладко скользящим взад и вперед в цилиндре со стенками из полированной стали. Бог знает, сколько времени все это длилось, но я вдруг пришел в себя от звука низкого спокойного голоса:

— Очень хорошо, месье, для первого урока достаточно. Впрочем, я думаю, что пройдет еще немало времени, прежде чем вы выйдете из стадии детского сада.

Шатаясь, весь в синяках и чувствуя себя так, словно меня выпороли, я поплелся в свою комнату и лег спать.

В соответствии с моим планом на следующее утро я попрощался с Буавенами и сел в марсельский поезд. Перед отъездом из Лондона отец выдал мне деньги на карманные расходы на полгода, и у меня с собой было двести фунтов во французских франках. Приличная сумма для 1912 года.

В Марселе я купил билет до Александрии на французский пароход «Императрица Жозефина» водоизмещением девять тысяч тонн. Это небольшое пассажирское судно регулярно курсировало между Марселем, Неаполем, Палермо и Александрией.

Плавание прошло без происшествий, если не считать того, что в первый же день я встретил еще одну высокую женщину. На этот раз турчанку, высокую смуглую крепкую даму, с ног до головы увешанную всевозможными побрякушками, позвякивавшими при ходьбе. Она могла бы с успехом отгонять птиц, сидя на верхушке вишневого дерева — так мне подумалось поначалу. При втором взгляде; оказалось, что у нее великолепная фигура. Глядя на волнистые изгибы ее груди, я чувствовал себя путешественником, который впервые увидел вершины Гималаев. Женщина поймала мой взгляд, надменно подняла подбородок, медленно оглядела меня с головы до пяток, сверху вниз, а потом снизу вверх. Через минуту она преспокойно подошла ко мне и пригласила в свою каюту выпить стаканчик абсента. Я никогда не слышал о таком напитке, но охотно пошел за ней и не выходил из каюты, пока мы не пришвартовались в Неаполе три дня спустя. Если, как утверждала мадемуазель Николь, я еще не покинул детского сада, а сама она находилась где-то на уровне шестого класса, тогда высокая турчанка была университетским профессором.

Я испытывал некоторые трудности, потому что всю дорогу от Марселя до Неаполя пароход боролся с кошмарным штормом. Его швыряло на волнах, и много раз мне казалось, что мы вот-вот перевернемся из-за устрашающей качки. Когда наконец мы благополучно бросили якорь в Неаполитанском заливе, я заметил, выходя из каюты:

— Слава Богу, что все обошлось, все-таки шторм был приличный.

— Мой милый мальчик, — улыбнулась моя турчанка, навешивая на себя очередное ожерелье, — море было спокойным и гладким, как зеркало.

— О нет, мадам, — возразил я, — мы попали в ужасный шторм.

— Никакого шторма, — сказала она. — Это была я.

Я быстро; постигал науку и усвоил, что иметь дело с турчанками — все равно что пробежать пятьдесят миль до завтрака: следует быть в хорошей форме.

Оставшуюся часть путешествия я приходил в себя, и когда через четыре дня мы пришвартовались в Александрии, я снова был бодр и весел. Из Александрии я доехал поездом до Каира, там сделал пересадку и направился в Хартум.

Боже, какая жара стояла в Судане! Мой гардероб совершенно не подходил для тропического климата, но мне не хотелось тратить деньги на одежду, которую я проношу не больше двух дней. В Хартуме я остановился в большой гостинице, набитой англичанами в шортах цвета хаки и тропических шлемах. У всех были усы и красные щеки, как у майора Граута, и каждый держал в руке стакан с выпивкой. У входа дежурил портье-суданец, красивый парень в белом одеянии и красной феске, и я направился прямо к нему.

— Не знаю, могли бы вы мне помочь, — сказал я, небрежно вынимая из кармана французские банкноты.

Он посмотрел на деньги и осклабился.

— Пузырчатые жуки, — произнес я. — Вы что-нибудь слышали о пузырчатых жуках?

Наступил критический момент. Я проделал весь путь от Парижа до Хартума ради того, чтобы задать один-единственный вопрос, и теперь с тревогой смотрел на суданца. Вполне возможно, что майор Граут выдумал свою историю просто для развлечения.

— Все знают про жуков, сахиб, — сказал портье. — Что нужно?

— Я хочу знать, куда нужно поехать, чтобы наловить тысячу жуков.

Он перестал улыбаться и уставился на меня, как на сумасшедшего.

— Вы говорите о живых жуках? — изумленно воскликнул он. — Вы хотите поехать и наловить себе тысячу живых пузырчатых жуков?!

— Да.

— Да зачем вам живые жуки, сахиб? Ничего в них хорошего нет, в живых жуках.

Боже мой, подумал я, майор-таки надул. Портье подошел ближе и положил черную как уголь руку мне на плечо:

— Вы хотите делать туда-сюда, правильно? Вам нужна такая штука, от которой вы будете туда-сюда?

— Что-то в этом роде, — подтвердил я.

— Зачем же тогда живые жуки, сахиб? Вам нужны толченые жуки.

— Я собирался отвезти жуков домой и разводить их, — пояснил я. — Чтобы иметь постоянный запас.

— В Англию? — спросил он.

— В Англию или во Францию.

— Не пойдет, — покачал он головой. — Этот маленький жучок может жить только в Судане. Ему нужно жаркое солнце. В вашей стране он погибнет. Почему не хотите взять порошок?

Видимо, придется внести некоторые коррективы в мой план.

— Сколько стоит порошок? — спросил я.

— А сколько нужно?

— Много.

— Надо быть очень осторожным с этим порошком, сахиб. Для одной дозы нужна совсем маленькая щепоточка, иначе у вас будут очень серьезные неприятности.

— Знаю.

— Мы, суданцы, чтобы отмерить одну порцию, насыпаем порошок на булавочную головку. То, что на ней остается, — и есть одна доза. Это совсем немного. Так что будьте осторожны, молодой сахиб.

— Я все это знаю, — нетерпеливо отмахнулся я. — Просто скажите, как мне раздобыть большое количество порошка.

— Что значит «большое»?

— Ну, скажем, примерно пять килограммов.

— Пять килограммов! — завопил он. — Да этого хватит на все население Африки!

— Ну тогда три.

— Господи, что вы собираетесь делать с тремя килограммами толченого пузырчатого жука, сахиб? Даже такому сильному мужчине, как я, несколько граммов хватит на всю жизнь.

— Не ваше дело, — отрезал я. — Сколько это будет стоить?

Он склонил голову набок и задумался.

— Мы покупаем порошок в маленьких пакетиках по четверти унции, это всего семь граммов каждый, — наконец ответил он. — Очень дорого.

— Мне нужно три килограмма оптом.

— Вы остановились здесь, в гостинице? — спросил он.

— Да.

— Тогда я отвечу вам завтра. Мне нужно поспрашивать у людей.

На этом мы и остановились.

На следующее утро высокий чернокожий портье стоял на своем обычном месте у входа.

— Какие новости? — поинтересовался я.

— Я все устроил, — ответил он. — Я нашел место, где можно раздобыть три килограмма чистого порошка.

— Сколько это будет стоить?

— У вас английские деньги?

— Могу достать.

— Это обойдется вам в тысячу английских фунтов стерлингов, сахиб, — объявил он. — Очень дешево.

— Тогда забудем об этом, — сказал я, поворачиваясь, чтобы уйти.

— Пятьсот, — предложил он.

— Пятьдесят, — возразил я. — Я даю пятьдесят.

Он пожал плечами и развел руками.

— Вы достаете деньги, — сказал он, — я достаю порошок. Встретимся вечером в шесть часов.

— Как я узнаю, что вы не подсунули мне опилки или что-нибудь в этом роде?

— Сахиб! — возмутился он. — Я никогда никого не обманываю.

— Сомневаюсь.

— В таком случае, — предложил он, — мы проверим порошок на вас. Сначала я дам вам маленькую дозу бесплатно. Идет?

— Отличная идея, — согласился я. — Встретимся в шесть.

Один из лондонских банков имел отделение в Хартуме. Я отправился туда и обменял часть французских франков на фунты. В шесть часов я разыскал портье в фойе отеля.

— Принес? — спросил я.

Он показал на большой пакет из оберточной бумаги, стоявший на полу рядом с колонной.

— Хотите сначала попробовать, сахиб? Не имею ничего против, потому что это первоклассный порошок, самый лучший в Судане. Одна булавочная головка — и вы будете делать туда-сюда всю ночь напролет и еще половину следующего дня.

Вряд ли он предложил бы мне пробную дозу, подсовывая подделку, поэтому я отдал ему деньги и забрал пакет.

Через час я уже сидел в каирском поезде, а десять дней спустя стучался в дверь госпожи Буавен на авеню Марсо. Мой бесценный пакет был при мне. Накануне я без всяких осложнений прошел французскую таможню, сойдя на берег в Марселе. В те времена их интересовали только ножи и пистолеты, ничего более.

3

Я сообщил мадам Буавен, что теперь некоторое время поживу у них, но у меня есть одна просьба. Я студент факультета естественных наук, сказал я. Она это знала. И во время своего пребывания во Франции, продолжал я, хочу не только выучить французский, но и продолжить свои научные изыскания. Я буду проводить опыты в своей комнате с использованием приборов и препаратов, которые могут быть опасны, если окажутся в руках несведущих людей. Поэтому я хотел бы иметь ключ от своей комнаты и попросил бы никого туда не входить.

— Вы взорвете нам дом! — всплеснула она руками.

— Не бойтесь, мадам, — успокоил я ее. — Это обычные меры предосторожности. Мои профессора настаивают на их соблюдении.

— А кто будет убирать вашу комнату и застилать постель?

— Я сам, — сказал я. — Таким образом, вы избавитесь от лишних хлопот.

Она немного поворчала, но, в конце концов, уступила.

На ужин в этот вечер подали свиные ножки в белом соусе — еще одно отвратительное блюдо. Месье Буавен вгрызался в них, по своему обыкновению громко причмокивая и восклицая от восторга, и к концу ужина его лицо было сплошь заляпано густым белым соусом. Я встал из-за стола за секунду до того, как он опустил свои челюсти в чашу.

Я поднялся в свою комнату и запер дверь.

Наконец-то я могу заглянуть в пакет. Порошок, слава Богу, был запакован в две большие жестянки. Я открыл одну из них — бледно-серое вещество походило на муку. Может быть, сейчас, думалось мне, я держу в своих руках самое драгоценное сокровище, которое только может достаться человеку. Я говорю «может быть», потому что пока не получил никаких подтверждений. У меня был лишь рассказ майора и заверения портье.

Я прилег на кровать и читал до полуночи. Затем разделся, надел пижаму, взял булавку и, держа ее вертикально над открытой банкой, посыпал булавочную головку щепоткой порошка. Крошечная сероватая кучка осталась на булавочной головке. Очень осторожно я поднес ее ко рту и слизнул порошок. Он был совершенно безвкусным. Я засек время и, сев на край кровати, приготовился ждать.

Ждать пришлось недолго. Ровно через девять минут все мое тело оцепенело, я начал задыхаться и хрипеть. Я прирос к кровати так же, как майор Граут к шезлонгу у себя на веранде со стаканом виски в руке. Но я принял гораздо меньшую дозу, поэтому паралич длился всего несколько секунд. Потом я почувствовал сильное жжение в паху. Все в точности соответствовало описанию майора.

Прошла еще минута, и мой член — лучше майора не скажешь — стал таким же твердым и прямым, как грот-мачта парусной шхуны.

Теперь предстояла главная проба. Я встал, подошел к двери, тихо открыл ее и выскользнул в коридор. Когда я вошел в спальню мадемуазель Николь, она, разумеется, уже зажгла свечу и ждала меня, лежа в постели.

— Бонжур, месье, — прошептала она, вновь пожимая мне руку. — Вы пришли получить второй урок, не так ли?

Я ничего не ответил. Скользнув под одеяло, я сразу оказался во власти своих причудливых фантазий, которые неизменно накатывали на меня каждый раз, когда я слишком приближался к женщине. На этот раз я очутился в Средневековье при дворе английского короля Ричарда Львиное Сердце, Я был победителем турниров, благородным рыцарем, который в очередной раз должен продемонстрировать свою силу и отвагу королю и всем его придворным.

Моим противником в поединке выступала огромная, устрашающего вида француженка, которая убила семьдесят восемь доблестных англичан. Но мой конь рвался в бой, а мое длиннющее остроконечное копье из самой прочной стали дрожало от возбуждения.

— Браво, сэр Освальд, рыцарь с громадным копьем! — крикнул король. — Только он владеет этим смертоносным оружием! Проткни ее, мой мальчик! Проткни ее насквозь!

И я помчался в бой, направив копье в самое уязвимое место француженки. Я вонзал свое оружие мощными точными ударами, разрывая ее доспехи, и через мгновение она уже кричала, моля о пощаде. Но я не знал жалости. Мое стальное копье тысячи и тысячи раз опускалось в извивающееся тело. До меня доносились крики придворных:

— Давай, сэр Освальд! Не останавливайся!

А потом раздался голос короля:

— Если этот храбрец не остановится, он сломает свое копье, ей-богу!

Но оно не сломалось. В конце схватки я подцепил великаншу на кончик своего верного копья и поскакал по арене, победоносно размахивая у себя над головой ее телом.

На все это, сами понимаете, ушло какое-то время. Понятия не имею, сколько, но когда я наконец очнулся, то спрыгнул с кровати и с торжествующим видом воззрился на свою распростертую жертву. Девушка лежала, задыхаясь, как загнанный олень, и я даже подумал, не причинил ли ей какого-нибудь вреда. Хотя меня это не слишком волновало.

— Ну что, мадемуазель, — спросил я, — я все еще в детском саду?

— О нет! — воскликнула она. — О нет, месье! Нет, нет, нет! Вы словно дикий свирепый зверь, вы просто великолепны! Вы пронзили меня насквозь!

Ну что ж, приятно слышать. Не говоря ни слова, я вышел из комнаты и вернулся к себе. Полный триумф! Майор был прав! Порошок действовал фантастически! И портье из Хартума не обманул! Я на пути к золотому кладу, и теперь меня ничто не остановит. С такими счастливыми мыслями я и заснул.

На следующее утро я немедля приступил к делу. Как вы помните, я специализировался в области естественных наук; следовательно, хорошо знал и физику, и химию, но особенно преуспел в химии.

Поэтому мне было известно все о процессе изготовления простой пилюли. В 1912 году, когда происходило дело, фармацевты обычно сами изготавливали большую часть лекарств и для этого использовали так называемую машинку для пилюль. С утра я отправился по магазинам и, в конце концов, в переулке на левом берегу Сены нашел лавку, торгующую подержанными фармацевтическими приборами. Там я купил превосходную машинку, которая выдавала двадцать четыре пилюли за раз. Я также приобрел высокоточные аптечные весы.

Затем я нашел аптеку, которая продала мне большое количество карбоната кальция, немного траганта и пузырек кошениля. Вернувшись домой, я расчистил стол в своей комнате и расставил приборы.

Процесс изготовления пилюль довольно прост, если вы с ним знакомы. Основу составляет карбонат кальция, нейтральный и безвредный препарат. Потом нужно добавить точное количество активного компонента — в моем случае, кантарадина. И, наконец, в качестве наполнителя — немного траганта. Наполнитель служит для цементирования всех компонентов. Я отмерил порошки так, чтобы их хватило на изготовление двадцати четырех довольно больших пилюль. Затем добавил несколько капель кошениля — это безвкусный красный краситель. Смешал все компоненты в чашке и загрузил машинку для пилюль. И тут же получил двадцать четыре красные пилюли идеальной формы и твердости. В каждой из них, если я не ошибся в расчетах, содержалось ровно столько кантарадина, сколько помещается на булавочной головке. Другими словами, каждая пилюля представляла собой мощный, мгновенно действующий афродизиак.

Но время для решительных действий еще не наступило.

Я снова отправился на улицы Парижа и нашел изготовителя коробок. У него я купил тысячу круглых картонных коробочек диаметром два с половиной сантиметра, а также вату.

Затем в типографии я заказал тысячу маленьких ярлычков со следующей надписью на английском языке:

ЧУДЕСНЫЕ ПИЛЮЛИ ПРОФЕССОРА ЮСУПОВА

Пилюли обладают чрезвычайной силой. Не принимать часто, иначе вы доведете себя и свою партнершу до полного физического истощения. Рекомендуемая дозировка — одна пилюля в неделю.

Единственный европейский агент О. Корнелиус, 192, Авеню Марсо, Париж

Ярлычки точно подходили по размеру к крышкам моих картонных коробочек.

Через два дня ярлычки были готовы. Я купил тюбик клея и, вернувшись домой, наклеил их на двадцать четыре коробочки и выложил донышки белой ватой. В каждую я положил по одной красной пилюле и закрыл крышку.

Теперь я был готов.

Как вы вероятно уже давно догадались, я решил заняться коммерцией. Я собирался продавать свои Чудесные Пилюли клиентам, от которых в скором времени не будет отбоя. Я стану продавать их по одной в каждой коробочке и назначу за них непомерную цену.

А откуда возьмутся клиенты? Каким образом семнадцатилетний юноша сможет отыскать в чужом городе покупателей на свои чудо-пилюли? О, об этом я даже не беспокоился. Мне нужно было найти всего одного-единственного человека подходящего типа и дать ему попробовать одну пилюлю. Я не сомневался, что восторженный клиент немедленно примчится за второй дозой. Кроме того, он шепнет о пилюлях своим друзьям, и слух о них разнесется со скоростью лесного пожара.

Я уже знал, кто станет моей первой жертвой.

Я еще не успел вам сказать, что мой отец, Уильям Корнелиус, служил на дипломатическом поприще. В наследство он никаких денег не получил, но был искусным дипломатом и умудрялся вполне безбедно жить на жалованье. До недавнего времени он служил послом в Дании, и вскоре ему предстояло новое и более высокое назначение, а пока он занимался какой-то второстепенной работой в министерстве иностранных дел в Лондоне. Британским послом во Франции был в то время некий сэр Чарльз Мейкпис, старый друг отца, и перед моим отъездом из Лондона отец написал письмо сэру Чарльзу, с просьбой опекать меня.

Теперь я знал, что делать, и медлить не собирался. В четыре часа дня, надев лучший костюм, я отправился в британское посольство. Разумеется, я пошел не в общую приемную, а прямо в личные апартаменты посла, которые располагались в том же величественном здании, что и канцелярия, но с тыльной стороны, Дверь открыл лакей в белых бриджах и ярко-красной ливрее с золотыми пуговицами и смерил меня сердитым взглядом. У меня не было визитной карточки, но я все-таки сумел убедить его, что мои родители — близкие друзья сэра Чарльза и леди Мейкпис, и попросил передать ее светлости, что Освальд Корнелиус, эсквайр, явился засвидетельствовать свое почтение.

Меня провели в гостиную, я сел и стал ждать. Через пять минут, шурша шелками, в комнату вошла леди Мейкпис.

— Так-так! — воскликнула она, протягивая мне руки. — Значит, вы сын Уильяма! Ах, старый плут, у него всегда был хороший вкус! Мы получили его письмо и ждали вашего визита.

Она была импозантной дамой. Не молодой, конечно, но и не замшелой старухой. Я бы дал ей лет сорок. Она принадлежала к тому типу нестареющих женщин, чьи лица, словно высеченные из мрамора, не носят на себе следы возраста. А ее талию я мог бы обхватить пальцами двух рук. Она смерила меня быстрым оценивающим взглядом, и, похоже, осталась довольна тем, что увидела, потому что тотчас предложила:

— Пойдемте, сын Уильяма, выпьем чашечку чая и поболтаем.

Она за руку повела меня через вереницу просторных, роскошно обставленных комнат, пока мы наконец не оказались в маленьком уютном салоне, где стояли софа и кресла. На одной стене висела пастель Бушара, на другой — акварель Фрагонара.

— Это, — сказала она, — мой маленький кабинет. Отсюда я руковожу общественной жизнью посольства.

Я улыбнулся и уселся на софу. Лакей в смешном костюме, похожем на маскарадный, принес чай и бутерброды на серебряном подносе. Леди Мейкпис села рядом со мной и разлила чай по чашкам.

— А теперь расскажите мне о себе.

Она принялась расспрашивать обо мне и моей семье. Ее банальные вопросы раздражали, но я должен был вытерпеть ради своего великого плана. Мы беседовали, наверное, минут сорок. Частенько, желая подчеркнуть какую-нибудь мысль, ее светлость похлопывала меня по бедру. В конце концов рука осталась лежать на моем колене, и я вдруг почувствовал легкий нажим пальцев. «Хо-хо, — подумал я. — Что это старушка задумала?» Внезапно она вскочила и принялась нервно расхаживать по комнате. Я молча наблюдал за ней. Словно плотно сжатая пружина, она металась из угла в угол, сложив руки на груди, склонив голову и тяжело дыша. Я ничего не понимал.

— Пожалуй, мне пора, — сказал я, поднимаясь с софы.

— Нет, нет! Не уходите!

Я снова сел.

— Вы встречались с моим мужем? — вдруг выпалила она. — Ну, разумеется, нет. Вы ведь только что приехали. Он замечательный человек. Но ему уже немало лет, и теперь он не может уделять много времени упражнениям.

— Жаль, — посочувствовал я. — Больше никакого поло и тенниса.

— И даже пинг-понга.

— Все когда-то стареют, — глубокомысленно заметил я.

— Боюсь, что так. Но дело вот в чем, — сказала она и замолчала.

Я ждал продолжения.

Она тоже ждала, и мы оба молчали. Очень долго. Я не знал, что мне делать, и начал нервничать.

— Так в чем все-таки дело? — не выдержал я.

— Неужели вы не понимаете, что я хочу попросить вас кое о чем? — наконец произнесла она.

Я не знал, что ей ответить, поэтому взял бутерброд и принялся медленно его пережевывать.

— Я хочу попросить вас об одолжении, mon petit garson, — заявила она. — Полагаю, вы сильны в игре?

— Да, я неплохо играю, — кивнул я, соглашаясь сыграть с ней в теннис или пинг-понг.

— И вы не против?

— Ничуть. Буду только рад.

Я должен ее ублажать, если хочу встретиться с послом. Посол был моей целью. Именно он получит первую пилюлю и положит начало моему прибыльному делу. Но добраться до него можно только через леди Мейкпис.

— Я ведь немногого прошу, — продолжала она.

— Я к вашим услугам, мадам.

— Вы серьезно?

— Разумеется.

— Вы сказали, что неплохо играете?

— В школе я играл в регби, — сообщил я. — И в крикет. Еще я довольно прилично катаю шары.

Она остановилась и пристально посмотрела на меня.

В этот момент в моем мозгу тихонько звякнул предупреждающий сигнал. Но я не обратил на него внимания. Что бы ни случилось, я должен расположить к себе эту женщину.

— Боюсь, я не умею играть в регби, — заявила она. — Или в крикет.

— С теннисом у меня тоже все в порядке. Вот только ракетки у меня с собой нет, — сказал я, отправляя в рот очередной бутерброд. Мне нравился вкую анчоусов. — Мой отец говорит, что анчоусы портят вкус, и не позволяет подавать их дома. А я их просто обожаю.

Она глубоко вздохнула, и ее груди подпрыгнули, как два огромных мяча.

— Я скажу вам, что мне нужно, — прошептала она. — Я хочу, чтобы вы набросились на меня! И изнасиловали до смерти! Я хочу, чтобы вы сделали это прямо сейчас! Немедленно! И быстро!

«О, Господи, — подумал я, — вот так влип».

— Я повергла вас в шок, мой мальчик.

— Нет.

— О, я вижу это по вашему лицу. Мне не следовало просить вас Вы так молоды. Вы слишком молоды. Сколько вам? Нет, не говорите. Я не хочу знать. Вы так аппетитны, но школьники — запретный плод. Какая жалость. Совершенно очевидно, что вы еще не знакомы с огнедышащим миром женщин. Наверное, даже не прикоснулись еще ни к одной.

— Ошибаетесь, леди Мейкпис, — обиделся я. — Я резвился с женщинами по обе стороны Ла-Манша. И на корабле в море.

— Ах, вы шалунишка! Я вам не верю!

Я все так же сидел на софе. Она стояла передо мной, открыв свой крупный алый рот. Она начинала задыхаться.

— Вы же понимаете, что я никогда не заговорила бы об этом, если бы Чарльз… если бы Чарльз не стал таким равнодушным, понимаете?

— Конечно, понимаю, — заверил я, пытаясь уклониться от прямого ответа. — Я прекрасно вас понимаю и сочувствую. И ничуть вас не виню.

— Вы говорите правду?

— Разумеется.

— О, какой славный мальчик! — выкрикнула она и набросилась на меня, как тигрица.

В последовавшей за этим сцене не было ничего примечательного за исключением, пожалуй, одного: ее светлость поразила меня своими упражнениями на софе. До сих пор я считал софу самым непригодным местом для плотских утех, хотя мне частенько доводилось развлекаться на них с лондонскими дебютантками, пока их родители крепко спали этажом выше. На мой взгляд, трудно придумать более неудобную вещь: с трех сторон она окружена мягкими стенками, а горизонтальная поверхность настолько узкая, что с нее постоянно скатываешься на пол. Но леди Мейкпис творила на софе чудеса. Для нее софа была чем-то вроде гимнастического коня, на котором можно прыгать, скакать, кататься и принимать самые немыслимые позы.

— Вы были учительницей физкультуры? — спросил я.

— Замолчи и сосредоточься, — отмахнулась она, раскатывая меня, как кусок слоеного теста.

Мне еще повезло, что я был молод и гибок, иначе наверняка бы что-нибудь сломал. Бедный старый сэр Чарльз, подумал я, через что же ему пришлось пройти в свое время! Неудивительно, что он решил выйти в тираж. Но ничего, посмотрим, что будет, когда он проглотит жука! Тогда уже ей, а не ему, придется просить о пощаде.

Леди Мейкпис, судя по всему, превосходно владела искусством перевоплощения. Через пару минут после нашего маленького приключения она сидела за своим столиком такая же спокойная и опрятная, как и в начале нашей встречи. Она выпустила пар и теперь напоминала удовлетворенного боа-констриктора — или, проще сказать, удава, — заглотившего живую крысу.

— Вот что, — проговорила она, глядя в листок бумаги. — Завтра мы устраиваем большой прием по случаю дня Мейфкинга.

— Но Мейфкинг отменили двенадцать лет назад, — удивился я.

— А мы все равно его празднуем, — заявила она. — Так вот. Адмирал Жубер не сможет прийти. Он отправляется с проверкой на флот в Средиземноморье. Не хотели бы занять его место?

Я с трудом удержался, чтобы не закричать «ура!». Это как раз то, что мне нужно.

— Сочту за честь, мадам, — ответил я.

— Большинство правительственных чиновников будут здесь, — сказала она. — И все послы. У вас есть фрак?

— Есть.

В те времена даже такие молодые люди, как я, никогда не путешествовали без вечернего костюма.

— Отлично, — кивнула она, внося мое имя в список гостей. — Значит, завтра в восемь часов вечера. До свидания, мой милый. Приятно было познакомиться.

Она вновь углубилась в изучение списка гостей, так что я сам нашел выход.

4

На следующий вечер ровно в восемь я явился в посольство, облаченный во фрак с белой бабочкой. В те времена в полах фрака были вшиты глубокие потайные карманы, и в эти карманы я спрятал двенадцать коробочек с одной таблеткой в каждой. Посольство сияло огнями, экипажи съезжались к подъезду со всех сторон. Повсюду сновали лакеи в униформе. Я вошел и направился к хозяевам.

— Мой мальчик, — приветствовала меня леди Мейкпис, — я так рада вас видеть, Чарльз, это Освальд Корнелиус, сын Уильяма.

Сэр Чарльз Мейкпис оказался маленьким человечком с элегантной седой шевелюрой. Его нездоровая на вид кожа напоминала пергаментную бумагу, обсыпанную коричневым сахаром. Все лицо, от подбородка до лба, было испещрено глубокими морщинами, и вместе с пергаментной кожей это делало его похожим на обсыпающийся терракотовый бюст.

— Так, значит, вы сын Уильяма? — сказал он, пожимая мне руку. — Как идут дела в Париже? Если я смогу быть чем-нибудь вам полезен, дайте мне знать.

Я шагнул в сверкающую толпу, — похоже, я оказался единственным мужчиной, который не нацепил на себя драгоценности, ордена и всевозможные ленточки. Мы стояли и пили шампанское. Потом нас пригласили к столу. Столовая произвела на меня сногсшибательное впечатление. За длинным, как поле для крикета, столом разместились более сотни гостей. У каждого прибора стояла карточка с именем. Мое место оказалось между двумя необычайно уродливыми пожилыми дамами. Одна из них была женой болгарского посла, другая — теткой короля Испании. Я обратил все свое внимание на еду, которая превзошла мои ожидания. Я до сих пор помню большой трюфель величиной с мячик для гольфа, приготовленный под белым соусом в глиняном горшочке с закрытой крышкой. И великолепную недожаренную камбалу, почти сырую в центре, но при этом очень горячую. (Англичане и американцы всегда пережаривают рыбу.) А вина! Эти вина просто невозможно забыть!

Но что, спросите вы, мог знать о винах семнадцатилетний Освальд Корнелиус? Хороший вопрос. Однако должен вас заверить, что знал он довольно много. Я не успел сказать, что мой отец любил вино больше всего на свете, даже больше женщин. Он был настоящим знатоком и отдавал предпочтение бургундскому. Он также обожал кларет, хотя всегда считал, что даже самый лучший кларет имеет легкий налет женственности.

— Лицо кларета, — говаривал он, — может быть красивее, а фигура лучше, но только бургундские имеют мускулатуру и силу.

Когда мне исполнилось четырнадцать, он заразил меня своей страстью к вину, и всего лишь за год до описываемых событий он взял меня на пешую экскурсию по Бургундии во время сбора урожая в сентябре. Мы начали свой путь в Шаньи и направились на север к Дижону, За неделю мы исходили всю провинцию Кот-де-Нюи, и экскурсия произвела на меня неизгладимое впечатление. Мы шли не по главным дорогам, а по узеньким тропкам, пролегавшим мимо всех крупных виноградников этого знаменитого золотого склона — сначала побывали в Монтраше, потом в Мерсоле, потом в Поммаре и провели ночь в чудесной маленькой гостинице в Боне, где ели ecrevisses (раков) в белом вине и foie gras (гусиную печенку) на тостах, намазанных маслом.

Я помню, как на следующий день мы обедали, сидя на невысокой белой стене на границе Романи Конти, — холодная курица, французский батон, сыр и бутылка «Романи Конти». На этой же стене мы разложили еду, отставив в сторону бутылку и бокалы для вина. Отец выдернул пробку и разливал вино в бокалы, а я тем временем резал курицу. Потом мы сидели под теплым осенним солнцем, глядя, как сборщики винограда идут вдоль рядов, наполняют корзины, относят их к началу рядов, перекладывают виноград в большие корзины, а из них — в тележки, которые увозят буланые лошади. Помню, как отец указал куриной ножкой на эту великолепную сцену и сказал:

— Ты сидишь на границе самой великой земли в мире, сынок! Только посмотри! Четыре с половиной акра твердой красной глины, меньше одного гектара! И все! Но из винограда, который здесь собирают, получается самое лучшее вино. Его делают в очень небольших количествах, поэтому его почти невозможно достать. Вино, которое мы пьем сейчас, было изготовлено здесь одиннадцать лет назад. Нюхай его! Вдыхай аромат! Пробуй его! Пей! Но никогда не пытайся описать его! Этот вкус невозможно выразить словами! Когда ты пьешь «Романи Конти», ты словно испытываешь оргазм во рту и в носу одновременно.

Мне нравилось, когда отец так воодушевлялся. Слушая его, я начинал понимать, как важно иметь увлечение в жизни. Он научил меня, что если тебя что-то интересует — что бы это ни было! — окунайся в свое увлечение с головой. Хватай его обеими руками, тискай, обнимай, люби, но самое главное — относись к нему со всей страстью, на какую способен. Не будь холодным. Горячим — тоже недостаточно. Нужно быть раскаленным добела и страстным.

Мы побывали в Клос-де-Вужо, Бон-Маре, Клос-де-ла-Роше, Шамбертине и во многих других чудесных местах. Спускались в винные погреба и пробовали прошлогоднее вино прямо из бочек. Смотрели, как давят виноград в гигантских деревянных винтовых прессах: чтобы повернуть винт, требовалось шесть мужчин. Мы видели, как в огромные деревянные чаны стекает сок, а в Шамболе-Мюсиньи, где виноград начали собирать на неделю раньше, мы видели, как виноградный сок оживает в необъятных чанах, кипит и булькает, приступая к таинству превращения сахара в алкоголь. И пока мы смотрели, как вино набирало силу, кипение и бульканье дошло до такого накала, что нескольким мужчинам пришлось забраться наверх и сесть на крышку чана, чтобы удержать ее на месте.

Я снова отклонился. Нужно продолжать мой рассказ. Я хотел наглядно доказать, что, несмотря на нежный возраст, был вполне способен оценить качество вин, которые я пил в тот вечер в английском посольстве в Париже. Да, их трудно забыть.

Мы начали с «Шабли Гран Крю Греноль». Потом перешли к «Латуру». Потом к «Ришебургу». А с десертом нам подали «Икем» многолетней выдержки. Сейчас я не могу вспомнить года этих вин, но все они были очень старыми.

После ужина дамы во главе с леди Мейкпис удалились, и сэр Чарльз повел мужчин в просторную гостиную, чтобы выпить портвейна, бренди и кофе.

В гостиной мужчины разбились на группы, и я быстро пристроился к хозяину.

— А, мой мальчик, — улыбнулся он. — Садитесь рядом со мной.

Отлично.

В этой группе оказалось одиннадцать человек, включая меня, и сэр Чарльз церемонно представил меня каждому из них по очереди.

— Это молодой Освальд Корнелиус, — объявил он. — Его отец был нашим человеком в Копенгагене. Познакомьтесь с немецким послом, Освальд.

Я познакомился с немецким послом. Потом познакомился с итальянским послом, венгерским послом, русским послом, перуанским послом и мексиканским. Еще я познакомился с французским министром иностранных дел, генералом французской армии и, наконец, с забавным смуглым человечком из Японии, который представился просто мистером Мицуко. Все знали английский и, вероятно, из уважения к хозяину решили говорить только на этом языке.

— Налейте себе портвейна, молодой человек, — обратился ко мне сэр Чарльз Мейкпис, — и передайте его по кругу. — Я налил себе портвейна и осторожно передал бутылку налево. — Это хороший портвейн. «Фонсека» восемьдесят седьмого года. Ваш отец говорил мне, что вы поступили в Тринити. Верно?

— Да, сэр, — ответил я.

Момент мог наступить в любую секунду. Нельзя его упустить. Я должен за него ухватиться.

— Что вы изучаете? — поинтересовался сэр Чарльз.

— Естественные науки, сэр, — ответил я и приступил к осуществлению своего плана. — Между прочим, — повысил я голос так, чтобы все могли меня услышать, — сейчас в одной из лабораторий проводится совершенно удивительная работа. Чрезвычайно секретная. Вы просто не поверите, какое открытие они недавно сделали.

Десять голов поднялись, и десять пар глаз оторвались от стаканов с портвейном и чашек с кофе и с интересом воззрились на меня.

— Я не знал, что вы уже учитесь, — удивился сэр Чарльз. — Я думал, вам нужно год подождать, и именно поэтому вы здесь.

— Так и есть, — подтвердил я, — но мой будущий куратор предложил мне в прошлом семестре поработать в лаборатории естественных наук.

— И могу я спросить, что же такого секретного и выдающегося они открыли? — в голосе сэра Чарльза слышалась насмешка. Кто может его за это винить?

— Ну… — протянул я и загадочно замолчал.

Молчание длилось несколько секунд. Девять иностранцев и британский посол тихо сидели и вежливо ждали продолжения. В их взглядах читалось терпение и удивленный интерес. «Какой нахальный мальчишка, — казалось, говорят они, — имеет смелость разглагольствовать перед нами. Но пусть говорит. Лучше слушать его, чем рассуждать о политике».

— Только не говорите мне, что такому молодому человеку доверяют секреты, — усмехнулся сэр Чарльз, сморщив терракотовое лицо.

— Это же не военные секреты, сэр, — возразил я. — Они не нужны врагу. Эти секреты помогут всему человечеству.

— Так расскажите нам о них, — сказал сэр Чарльз, прикуривая сигару. — Здесь собралась весьма редкостная аудитория, и все ждут вашего рассказа.

— Я считаю, что это величайшее научное открытие со времен Пастера, — начал я. — Оно изменит весь мир.

Министр иностранных дел Франции издал резкий свистящий звук, втянув носом воздух.

— В Англии появился новый Пастер? — хмыкнул он. — В таком случае я хотел бы о нем послушать.

Скользкий, льстивый француз, этот министр, с ним надо держать ухо востро.

— Если мир собирается измениться, — заметил сэр Чарльз, — меня немного удивляет, что информация об этом до сих пор не попала на мой стол.

«Спокойно, Освальд, — сказал я себе. — Ты едва начал, а уже хватил через край».

— Простите, сэр, но дело в том, что он еще не опубликовал свое открытие.

— Кто он?

— Профессор Юсупов, сэр.

Русский посол поставил свой стакан и воскликнул:

— Юсупов? Он русский? Тогда почему я никогда о нем не слыхал?

Я не собирался ссориться с этим черноглазым и чернобородым барином, похожим на казака, поэтому промолчал.

— Ну же, молодой человек, — нетерпеливо произнес сэр Чарльз. — Расскажите нам, наконец, об этом величайшем научном открытии нашего времени. Нельзя так долго испытывать наше терпение.

Я сделал несколько глубоких вздохов и большой глоток портвейна. Наступил решающий момент. Господи, только бы ничего не испортить!

— На протяжении многих лет, — начал я, — профессор Юсупов работал над теорией, что зерна спелого граната содержат вещество, обладающее сильными омолаживающими свойствами.

— В моей стране миллионы гранатов! — с гордостью воскликнул итальянский посол.

— Подожди, Эмилио, — остановил его сэр Чарльз. — Пусть мальчик продолжает.

— Профессор Юсупов, — продолжал я, — двадцать семь лет изучал зерна граната. Он был просто одержим. Спал в лаборатории. Не выходил в свет. Он так и не женился. Вся лаборатория была завалена гранатами и их зернами.

— Простите, пожалуйста, — прервал меня маленький японец. — Но почему именно гранат? А не виноград или черная смородина?

— Я не могу ответить на ваш вопрос, сэр, — пожал плечами я. — Полагаю, он действовал по наитию.

— Чертовски много времени потрачено на наитие, — вставил сэр Чарльз. — Но продолжайте, мой мальчик. Не будем вас перебивать.

— В прошлом январе, — рассказывал я, — терпение профессора было наконец-то вознаграждено. Он сделал вот что. Он разрезал зернышко граната и по частицам изучал его внутренности под мощным микроскопом. И только тогда в самом центре зернышка он заметил микроскопическую крупинку красной растительной ткани, которую не видел раньше. Он отделил эту крупинку от зернышка. Но что можно сделать с такой мелочью? Поэтому профессор разрезал сто зерен и извлек из них сотню крошечных красных частиц. Как раз на этом этапе он воспользовался моей помощью. Я извлекал частицы под микроскопом. На эту трудоемкую работу ушла целая неделя.

Я сделал еще один глоток портвейна. Мои слушатели ждали продолжения.

— Итак, мы собрали сто красных крупинок, но, даже сложенных вместе, их нельзя было увидеть невооруженным глазом.

— Вы говорите, эти штучки были красного цвета? — переспросил венгерский посол.

— Под микроскопом они выглядели ярко-алыми, — пояснил я.

— И что сделал с ними этот знаменитый профессор?

— Скормил их крысе, — ответил я.

— Крысе!

— Да. Большой белой крысе.

— Зачем ему понадобилось кормить крысу этими маленькими гранатовыми зернами? — удивился немецкий посол.

— Не перебивайте, Вольфганг, — остановил немца сэр Чарльз, — Пусть он закончит. Я хочу знать, что было дальше. — Он кивнул, чтобы я продолжал.

— Видите ли, сэр, — возобновил я свой рассказ, — в лаборатории профессора Юсупова очень много белых крыс. Он взял сто красных частиц, под микроскопом смешал их с мясом и скормил одному крупному здоровому самцу. Потом посадил его в клетку вместе с десятью самками. Я очень хорошо помню, как мы с профессором стояли у клетки, наблюдая за крысиным самцом. Мы были так взволнованы, что даже забыли про обед.

— Прошу прощения, — немедленно встрял французский министр иностранных дел. — Но почему вы были взволнованы? Почему вы решили, что с крысой должно что-то произойти?

«Началось», — подумал я; так и есть: нужно остерегаться этого хитрого француза.

— Я был взволнован, сэр, потому что профессор был взволнован, — ответил я. — Он явно знал, что произойдет нечто необычное. Не знаю, почему. Не забывайте, господа, я был всего лишь временным ассистентом. Профессор не посвящал меня во все свои секреты.

— Понятно, — кивнул министр. — Рассказывайте дальше.

— Да, сэр, — сказал я, — Так вот, мы наблюдали за крысой. Поначалу ничего не происходило. Потом, ровно через девять минут, самец внезапно застыл на месте. Упав на пол, он дрожал всем телом и смотрел на самок. Затем подобрался к ближайшей самке, вцепился зубами ей в загривок и взгромоздился на нее. Процесс не занял много времени. Он действовал яростно и быстро. Но вот что удивительно. Как только он закончил совокупляться с первой самкой, он тотчас схватил вторую и проделал с ней то же самое. Потом принялся за третью, четвертую, пятую. Он был совершенно неутомим. Он перепрыгивал с одной самки на другую, совокупляясь с каждой по очереди, пока не оприходовал всех. И даже тогда, господа, он не насытился.

— Боже правый! — пробормотал сэр Чарльз. — Какой странный эксперимент.

— Следует добавить, — продолжал я, — что крысы обычно не ведут беспорядочную половую жизнь. Их сексуальные аппетиты довольно умеренны.

— Вы в этом уверены? — не согласился французский министр. — Я считал, что крысы необычайно похотливы.

— Нет, сэр, — твердо возразил я. — Крысы очень умные и нежные существа. Они, например, легко поддаются приручению.

— Продолжайте же, — вмешался сэр Чарльз. — Что все это означало?

— Профессор Юсупов страшно разволновался. «Освальдский! — крикнул он, — так он меня обычно называл. — Освальдский, мой мальчик, кажется, я открыл величайший сексуальный возбудитель за всю историю человечества!» — «Вы правы», — согласился я. Мы так и стояли около клетки, а крысиный самец продолжал напрыгивать на несчастных самок. Лишь через час он упал от изнеможения. «Мы дали ему слишком большую дозу», — решил профессор.

— А этот самец, — подал голос мексиканский посол, — что с ним стало?

— Он умер, — ответил я.

— От переизбытка женщин, да?

— Да.

Маленький мексиканец хлопнул в ладоши и воскликнул:

— Как бы я хотел умереть такой смертью! От переизбытка женщин!

— Скорее от переизбытка козлов и ослов в Мексике, — хмыкнул немецкий посол.

— Хватит, Вольфганг, — остановил его сэр Чарльз. — Не будем развязывать войну. Мы слушаем чрезвычайно интересную историю. Продолжайте, мой мальчик.

— В следующий раз, — возобновил я свой рассказ, — мы отделили всего двадцать красных микроскопических ядер. Вложили их в хлебный шарик и отправились на поиски очень старого мужчины. С помощью местной газеты мы нашли такого старика в Ньюмаркете — это город в окрестностях Кембриджа. Его звали мистер Соукинс, и ему было сто два года. Он уже ничего не воображал, и его приходилось кормить с ложечки. Он семь лет не вставал с постели. Мы с профессором постучали в дверь его дома, и нам открыла его восьмидесятилетняя дочь. «Я профессор Юсупов, — представился профессор. — Я изобрел лекарство, помогающее старикам. Вы позволите дать его вашему несчастному отцу?»

«Можете давать ему, что хотите, черт его побери, — ответила дочь. — Старый осел не знает даже, какой сегодня день. Он мне надоел хуже горькой редьки».

Мы поднялись наверх, и профессор каким-то образом умудрился впихнуть в старика хлебный шарик. Я засек время. «Давайте выйдем на улицу и будем наблюдать оттуда», — предложил профессор.

Мы стояли на улице и ждали. Я вслух отсчитывал минуты. А потом — вы не поверите, господа, но клянусь, все было именно так, — ровно через девять минут из дома Соукинсов раздался безумный вопль. Дверь распахнулась, и старик собственной персоной выскочил на улицу. Босиком, в грязной серо-голубой полосатой пижаме, с длинными развевающимися седыми волосами. «Хочу женщину! — голосил он. — Мне нужна женщина и, клянусь Богом, я ее достану!» Профессор схватил меня за руку. «Стойте на месте! — приказал он. — Просто наблюдайте».

Восьмидесятилетняя дочь выбежала на улицу вслед за отцом. «Вернись, старый дурак! — кричала она. — Какого черта ты собираешься делать?»

А надо вам объяснить, что мы стояли на небольшой улочке с однотипными домами, примыкающими друг к другу. Мистер Соукинс, не обращая внимания на дочь, побежал — он действительно бежал! — к соседнему дому и принялся колотить в дверь кулаками. «Открывай, миссис Твитчел! — вопил он. — Давай, красавица, открывай, и мы с тобой повеселимся!»

В окне мелькнуло перепуганное лицо миссис Твитчел, Потом исчезло. Мистер Соукинс, продолжая вопить, навалился плечом на хлипкую дверь и сорвал замок. Мы ждали дальнейшего развития событий. Профессор пребывал в сильном волнении, Он забавно подпрыгивал на месте и выкрикивал: «Мы совершили открытие! Мы добились! Мы омолодим весь мир!»

Внезапно из дома миссис Твитчел донеслись пронзительные крики. На улице стали собираться соседи. «Пойдите и вытащите его оттуда! — кричала дочь. — Он совсем свихнулся!» Двое мужчин вбежали в дом. Послышались звуки борьбы. Через некоторое время мужчины вытащили старика Соукинса за руки и за ноги. «Я поимел ее! — орал он. — Я поимел ее вдоль и поперек! Затрахал до смерти!» После этого мы с профессором тихо удалились.

Я замолчал. Семь послов, министр иностранных дел Франции, французский генерал и маленький японец, все они подались вперед, глядя на меня во все глаза.

— Всё именно так и было? — выдохнул сэр Чарльз.

— Каждое мое слово — истинная правда, сэр, — солгал я. — Когда профессор Юсупов опубликует свое открытие, весь мир узнает то, что я вам только что рассказал.

— Что произошло потом? — поинтересовался перуанский посол.

— Потом все было сравнительно просто, — ответил я. — Профессор провел серию экспериментов, чтобы определить безопасную дозу для обычного взрослого мужчины. Для этой цели он приглашал выпускников-добровольцев. И можете быть уверены, господа, что у него не было недостатка в желающих поучаствовать в эксперименте. Как только известие разнеслось по университету, к нему выстроилась очередь из более восьмисот молодых людей. Короче говоря, в результате профессор пришел к выводу, что безопасная доза составляет не более пяти ядер гранатового зерна. Используя карбонат кальция в качестве основы, он изготовил пилюлю, содержащую именно такую дозу магического вещества. И доказал, что всего одна такая пилюля ровно через девять минут после приема превращает любого мужчину, даже очень старого и слабого, в удивительно мощную секс-машину, способную удовлетворять партнершу на протяжении шести часов без остановки. Причем никаких исключений не наблюдается.

— Gott in Himmel! — воскликнул немецкий посол. — Где я могу достать это вещество?

— И я тоже! — крикнул русский посол. — Я имею приоритетное право, потому что его изобрел мой соотечественник! Я должен немедленно доложить царю!

Они все вдруг заговорили одновременно. Где это достать? Им нужны пилюли прямо сейчас! Сколько они стоят? Они готовы щедро заплатить! А маленький японец, сидевший слева от меня, наклонился и прошептал:

— Достаньте мне большую партию пилюль, да. Я дам вам очень много денег.

— Одну минутку, господа, — призвал всех к молчанию сэр Чарльз. — Наш юный друг рассказал нам потрясающую историю, но не забывайте, что он был всего лишь временным ассистентом этого профессора, как-там-его-зовут. Поэтому я уверен, что он не в силах снабдить нас этими чудесными пилюлями. Хотя, возможно, мой дорогой Освальд, — сэр Чарльз наклонился и мягко положил свою морщинистую руку мне на плечо, — возможно, мой дорогой Освальд, ты можешь познакомить меня с великим профессором. Я как посол обязан держать министерство иностранных дел в курсе всех новых научных открытий.

— Понимаю, — кивнул я.

— Если бы я мог получить пузырек этих пилюль, желательно большой пузырек, я бы отправил его прямо в Лондон.

— А я бы отправил его в Петроград, — воскликнул русский посол.

— А я в Будапешт.

— А я в Мехико.

— А я в Лиму.

— А я в Рим.

— Чушь! — расхохотался немецкий посол. Вы хотите их для себя, старые развратники!

— Что вы говорите, Вольфганг, — смутился сэр Чарльз.

— А разве нет, мой дорогой Чарльз? Я тоже хочу их для себя. Разумеется, для кайзера тоже, но в первую очередь для себя.

Немецкий посол мне, пожалуй, нравился. Он был честен.

— Полагаю, самым оптимальным решением будет, — заявил сэр Чарльз, — если я сам все организую. Я лично напишу профессору.

— Японцы, — вставил мистер Мицуко, — очень интересуются техникой массажа, горячими ваннами и прочими передовыми технологиями в этой области, особенно сам император.

Я молча слушал. Я полностью контролировал ситуацию, и это доставляло мне удовольствие. Я налил себе еще портвейна, но отказался от огромной сигары, которую предложил мне сэр Чарльз.

— Может, хотите сигару поменьше, милый юноша? — с готовностью вопрошал он. — Или турецкую сигарету? У меня есть чудесные балканские сигареты.

— Нет, благодарю вас, сэр, — отказался я, — но портвейн великолепен.

— Пейте, мой друг! Наливайте еще!

— У меня есть интересные подробности, — произнес я, и внезапно наступила тишина. Немецкий посол приложил ладонь к уху, чтобы лучше слышать. Русский наклонился вперед. Как и все остальные.

— То, что я собираюсь вам сообщить, сугубо конфиденциально, — сказал я. — Могу я рассчитывать на ваше молчание?

— Да, да! Конечно! — раздался хор голосов. — Говорите, молодой человек!

— Благодарю вас, — склонил я голову. — Дело вот в чем. Как только я узнал, что еду в Париж, я решил, что должен непременно взять с собой эти пилюли, особенно для большого друга моего отца сэра Чарльза Мейкписа.

— Мой милый мальчик! — едва не прослезился сэр Чарльз. — Какая мудрая мысль!

— Разумеется, я не мог попросить их у профессора, — продолжал я. — Он бы никогда мне их не дал. Ведь они до сих пор держатся в тайне.

— И что же вы сделали? — сэр Чарльз дрожал от возбуждения. — Вы их похитили?

— Конечно, нет, сэр. Воровство — это уголовное преступление.

— Не беспокойтесь о нас, дорогой юноша. Мы не скажем ни одной душе.

— Так что же вы сделали? — повторил вопрос немецкий посол. — Они у вас есть, но вы их не украли?

— Я сделал их сам, — ответил я.

— Великолепно! — завопили они. — Потрясающе!

— Поскольку я ассистировал профессору на каждой стадии, — пояснил я, — естественно, я точно знал, как готовить эти пилюли. Поэтому я… хм… просто готовил их в его лаборатории, каждый раз, когда он уходил обедать.

Я медленно положил руку в карман и извлек оттуда одну из круглых коробочек. Я поставил ее на стол и открыл крышку. А там на выложенном ватой донышке лежала одинокая алая пилюля.

Все придвинулись поближе. И вдруг я заметил, как белая пухлая рука немецкого посла потянулась к коробочке, словно ласка, подкрадывающаяся к мыши. Сэр Чарльз тоже это заметил. Он накрыл своей ладонью руку немца, припечатав ее к столу.

— Имейте терпение, Вольфганг, — возмутился он.

— Я хочу пилюлю! — выпалил посол Вольфганг.

Сэр Чарльз положил другую руку на коробочку с пилюлей.

— У вас есть еще? — спросил он.

Я порылся в карманах и выудил еще девять коробочек.

Ко мне потянулись жадные руки и схватили коробочки.

Я плачу, — заявил мистер Мицуко. — Сколько вы хотите?

— Нет, — отказался я. — Я их вам дарю. Попробуйте их, господа, и посмотрим, что вы скажете.

Сэр Чарльз изучал этикетку.

— Ага, — сказал он. — Как вижу, здесь указан ваш адрес.

— На всякий случай.

— На какой случай?

— На случай, если кто-нибудь захочет получить вторую пилюлю, — пояснил я.

Я заметил, что немецкий посол вытащил маленький блокнот и делает пометки.

— Сэр, — обратился я к нему, — полагаю, что вы собираетесь поручить вашим ученым исследовать гранатовые зерна? Я не ошибся?

— Да, именно об этом я и думаю, — признался он.

— Не стоит, — остановил я его, — пустая трата времени.

— Могу я спросить, почему?

— Потому что это не гранат, — признался я, — это кое-что другое.

— Значит, вы нам солгали!

— Это единственная неправда во всей истории, — сказал я. — Прошу прощения, но я не мог поступить иначе. Я должен был защитить секрет профессора. Это дело чести. Но все остальное — чистая правда. Поверьте мне. И правда то, что в руках у каждого из вас самое сильное омолаживающее средство в мире.

В этот момент вернулись дамы, и все мужчины из нашей группы, бросив на них испуганный взгляд, спрятали коробочки с пилюлями по карманам. Они встали, приветствуя своих жен. Сэр Чарльз внезапно оживился, пританцовывая пересек комнату и с глупым видом запечатлел на алых губах леди Мейкпис сочный поцелуй. Она смерила его недоумевающим взглядом, словно спрашивая: «А это еще зачем?» Ничуть не смутившись, он взял ее под руку и повел к группе гостей. Мистер Мицуко беспокойно сновал по залу взад и вперед, пристально рассматривая женскую плоть, словно торговец лошадьми, разглядывающий кобыл на рынке.

Я тихо выскользнул на улицу и через полчаса был уже дома, на авеню Марсо. Свет был потушен, и все уже отправились спать, но, проходя мимо комнаты мадемуазель Николь, я заметил отблеск свечи в щели между дверью и полом. Сучка дожидалась меня, но я решил не ходить к ней. Там для меня больше не было ничего нового.

Еще на рассвете своей карьеры я решил, что меня могут заинтересовать лишь новые женщины. Незачем ходить по кругу. Это все равно, что перечитывать детектив. Ты точно знаешь, что произойдет дальше. Тот факт, что я недавно нарушил правило, дважды переспав с мадемуазель Николь, не в счет. Мне просто нужно было проверить действие порошка.

И кстати, всю свою последующую жизнь я придерживался принципа «Одна женщина — на один раз» и рекомендую его всем деятельным мужчинам, любящим разнообразие.

5

В ту ночь я спал хорошо. В одиннадцать утра меня разбудила мадам Буавен, молотившая в мою дверь обоими кулаками.

— Вставайте, месье Корнелиус! — кричала она. — Немедленно спускайтесь! Там обрывают звонок и требуют вас еще до завтрака.

Я быстро оделся и уже через две минуты был внизу. На булыжной мостовой у парадного стояло не меньше семи человек, никого из них я раньше не видел. Они являли собой весьма живописную группу — все в разноцветных униформах с золотыми и серебряными пуговицами на сюртуках.

Оказалось, что это курьеры. Они явились из британского, германского, русского, венгерского, итальянского, мексиканского и перуанского посольств. И каждый принес письмо, адресованное мне. Я взял у них письма и сразу же прочитал. Во всех говорилось примерно одно и то же: еще пилюль. Они умоляли прислать им пилюли. Передать пилюли с подателем письма и так далее и тому подобное.

Я велел курьерам подождать на улице, а сам вернулся к себе в комнату и написал следующее послание в ответ на каждое из писем:

Достопочтенный сэр, прошу принять во внимание, что производство пилюль обходится крайне дорого. Весьма сожалею, но вынужден сообщить, что с этого момента каждая пилюля будет стоить одну тысячу франков.

В те времена один фунт стоил двадцать франков, следовательно, я просил ровно пятьдесят фунтов стерлингов за одну пилюлю, А в 1912 году пятьдесят фунтов стоили, наверное, раз в десять дороже, чем сейчас. По сегодняшним стандартам я просил примерно пятьсот фунтов за пилюлю. Абсурдная цена, но они могли себе ее позволить. Кроме того, они были помешаны на сексе, а любая умная женщина подтвердит, что состоятельный мужчина, помешанный на сексе, становится самой легкой добычей на свете.

Я сбежал вниз, вернул письма курьерам и велел передать их хозяевам. К этому времени объявились еще два курьера: один из министерства иностранных дел, а второй из военного министерства. Когда я строчил ответы с указанием цены на эти два письма, ко мне в роскошном экипаже явился сам мистер Мицуко. Его вид привел меня в ужас. Накануне вечером он был бодрым, подвижным японцем с ясным взором. Сегодня утром ему едва хватило сил вылезти из экипажа, и когда он заковылял ко мне, его колени подогнулись. Я едва успел его подхватить.

— Дорогой мой! — выдохнул он, цепляясь руками за мои плечи. — Дорогой мой! Это чудо! Восхитительно! Это… это величайшее открытие всех времен!

— Держитесь, — сказал я. — Вы хорошо себя чувствуете?

— Конечно, хорошо, — с трудом выговорил он. — У меня просто нет сил, только и всего. — И он захихикал. Крошечный восточный человечек в цилиндре и фраке был такой маленький, что верх его цилиндра едва доставал мне до подбородка — он стоял, вцепившись в меня, и глупо хихикал. — У меня не осталось сил, я просто вымотался, но любой на моем месте чувствовал бы себя так же, мой мальчик.

— Что случилось, сэр? — спросил я.

— Я соблазнил семь женщин! — задыхаясь от восторга, восклицал он. — Не наших малюток-японок! Нет, нет, нет! Это были огромные, сильные француженки! Я имел их всех по очереди — бэмс, бэмс, бэмс! И все, как одна, кричали: камарад, камарад, камарад! Я чувствовал себя великаном среди этих женщин, вы понимаете, молодой человек? Я выглядел великаном, размахивающим своим гигантским членом.

Я пригласил его в дом и усадил в гостиной мадам Буавен. Налил ему стакан бренди, который он осушил одним глотком, и постепенно его белые щеки вновь приобрели привычный желтоватый оттенок. Я обратил внимание на кожаный мешок, привязанный к его правому запястью; когда он положил его на стол, внутри послышался звон монет.

— Вам следует вести себя более осмотрительно, сэр, — предупредил я. — Вы мужчина небольшой, а пилюли слишком велики. Я бы посоветовал вам принимать лишь половину дозы. Полпилюли вместо одной.

— Вздор! — возмутился он. — Вздор и хренотень, как мы говорим в Японии! Сегодня я собираюсь принять три пилюли вместо одной!

— Вы прочитали инструкцию на этикетке? — забеспокоился я. Не хватало мне тут мертвого японца. Я сразу представил себе разразившийся скандал, вскрытие, дознание и коробочки с моим именем в его доме.

— Я читал этикетку, — заявил он, опрокидывая в себя еще один стакан буавеновского бренди, — и плевать на нее хотел. Может, мы, японцы, и невелики телом, зато наши члены огромны: именно поэтому мы кривоноги.

Я решил разубедить его, назначив двойную цену.

— Боюсь, пилюли стоят необычайно дорого, — заметил я.

— Деньги — не проблема, — отмахнулся он, показывая на кожаный мешок. — Плачу золотыми монетами.

— Но, мистер Мицуко, — пытался образумить его я, — каждая пилюля обойдется вам в две тысячи франков! Их производство весьма трудоемко. На изготовление одной пилюли уходит уйма денег.

— Я возьму двадцать, — не моргнув глазом, заявил он.

«Господи, — ужаснулся я, — он убьет себя».

— Я не могу дать их вам, — сказал я, — пока вы не дадите мне слово, что станете принимать не больше одной пилюли за раз.

— Не нужно меня учить, юный ковбой, — отрезал он. — Несите пилюли.

Я поднялся к себе, отсчитал двадцать пилюль и положил их в простой пузырек. Я не рискнул указывать свое имя и адрес на этой партии.

— Десять пилюль я отправлю императору в Токио, — поделился со мной своими планами мистер Мицуко, когда я передал ему пузырек. — Благодаря им я стану самым приближенным к его королевскому величеству.

— Императрица тоже станет весьма приближенной, — заметил я.

Он ухмыльнулся и выложил монеты из кожаного мешка. Все они были достоинством в сто франков.

— Двадцать монет за каждую пилюлю, — отсчитывал он. — Всего получается четыреста монет. И они того стоят, юный кудесник.

После его ухода я сгреб монеты и быстро унес их в свою комнату.

«Господи, — подумал я, — я уже богат».

Но к концу дня я стал еще богаче. Один за другим возвращались посланцы из посольств и министерств. Все они имели самые точные инструкции и точно отсчитанные суммы денег, в основном в золотых двадцатифранковых монетах.

Вот что у меня получилось:

Сэр Чарльз Мейкпис — 4 пилюли = 4000 франков

Немецкий посол — 8 пилюль = 8000 франков

Русский посол — 10 пилюль = 10 000 франков

Венгерский посол — 3 пилюли = 3000 франков

Перуанский посол — 2 пилюли = 2000 франков

Мексиканский посол — 6 пилюль = 6000 франков

Итальянский посол — 4 пилюли = 4000 франков

Французский министр — 6 пилюль = 6000 франков

Французский генерал — 3 пилюли = 3000 франков

Всего — 46 000 франков

Мистер Мицуко — 20 пилюль = 40 000 франков

Итого — 86 000 франков

Восемьдесят шесть тысяч франков! По курсу сто франков к пяти фунтам я вдруг оказался владельцем состояния в четыре тысячи триста английских фунтов. Невероятно! На такие деньги можно купить хороший дом да экипаж с парой лошадей в придачу. Можно даже купить великолепный автомобиль последней модели!


В тот вечер на ужин мадам Буавен подала рагу из бычьих хвостов. Оно оказалось довольно сносным, и я бы съел его с аппетитом, если бы не месье Буавен, который чавкал, причмокивал и заглатывал еду самым омерзительным образом. В какой-то момент он взял свою тарелку и вылил соус прямо себе в рот вместе с парой морковок и большой луковицей.

— Жена говорит, что к вам сегодня приходили странные посетители, — прочавкал он. Его лицо было заляпано коричневым соусом, в усах застряли кусочки мяса. — Кто эти люди?

— Друзья британского посла, — объяснил я. — Я выполняю некоторые поручения сэра Чарльза Мейкписа.

— Я не позволю превратить свой дом в торговую лавку, — произнес месье Буавен с набитым ртом. — Вы должны прекратить свою деятельность.

— Не беспокойтесь, — сказал я. — Завтра я подыщу себе другое жилье.

— Вы собираетесь съехать? — вскричал он.

— Боюсь, что так. Но вы можете оставить себе аванс, который заплатил мой отец.

За столом поднялся невероятный шум по поводу моего отъезда, больше всех возмущалась мадемуазель Николь, но я твердо стоял на своем.

На следующее утро я нашел себе великолепную трехкомнатную квартиру в бельэтаже на авеню Йена. Я собрал все свои пожитки и погрузил их в наемный экипаж. Мадам Буавен вышла проводить меня.

— Мадам, — сказал я, — я хочу попросить вас о маленькой услуге.

— Да?

— И в обмен я хочу дать вам это, — я протянул ей пять двадцатифранковых золотых монет. Она едва не упала в обморок. — Время от времени к вам будут приходить и спрашивать меня. Вы лишь должны сообщать, что я переехал, и направлять их по этому адресу. — Я протянул ей листок с моим новым адресом.

— Но это большие деньги, месье Освальд!

— Возьмите, — я вложил монеты в ее руку. — Оставьте их себе. Не говорите мужу. Но обязательно сообщайте всем, кто придет, мой новый адрес.

Она пообещала, и я отправился в свой новый дом.

6

Мой бизнес процветал. Десять первоначальных клиентов шепнули о потрясающей новости своим лучшим друзьям, а те — своим друзьям, и примерно через месяц образовался огромный снежный ком. Половина каждого дня уходила на изготовление пилюль. Я благодарил небеса за то, что догадался привезти большое количество порошка из Судана. Но мне пришлось снизить цену. Не каждый был послом или министром, и я быстро понял, что многие просто не могут заплатить ту абсурдную цену, которую я назначил за каждую пилюлю. Поэтому я снизил ее до двухсот пятидесяти франков.

Деньги текли рекой.

Я покупал себе дорогую одежду и появлялся в парижском свете, Я купил автомобиль — новую спортивную модель «Де Дион-Бутон», изумительный моноблок с трехскоростной коробкой передач — и научился водить. Он развивал скорость — хотите верьте, хотите нет — до 50 миль в час, и несколько раз я на полном ходу долетал до Елисейских Полей.

Но самое главное — я развлекался с женщинами, сколько душе было угодно. В те времена Париж был чрезвычайно космополитичным городом. Его наполняли светские дамы практически из всех стран мира, и именно в тот период моей жизни я открыл любопытную истину.

Мы все знаем, что люди разных национальностей имеют разные национальные характеристики и обладают разными темпераментами. Однако не всем известно, что эти разные национальные характеристики проступают более отчетливо при половом сношении, нежели при социальном общении. Я стал экспертом по национальным сексуальным характеристикам.

Удивительно, как женщины той или иной национальности совпадают по своим качествам. Возьмите, к примеру, с десяток сербских женщин (и не думайте, что я этого не делал) и, если вниманиями присмотреться, вы обнаружите, что каждая из них обладает рядом четко выраженных общих навыком, предпочтений и странностей. Польских женщин так же легко узнать по некоторым их общим привычкам. Это в равной степени относится и к баскам, марокканкам, эквадоркам, норвежкам, голландкам, гватемалкам, бельгийкам, русским, китаянкам и всем прочим. К концу моего пребывания в Париже меня можно было положить на кушетку с завязанными глазами рядом с дамой из любой страны, и через пять минут и мог назвать ее национальность, хотя бы она не произнесла ни слова.

Здесь напрашивается вопрос. В какой стране самые сексуальные женщины?

Лично я был склонен отдать предпочтение болгаркам аристократического происхождения. Помимо всего прочего, у них весьма необычные языки. Языки не только исключительно сильные и подвижные, но они еще имеют шероховатую поверхность, как язык кошки, (Дайте кошке полизать вам палец, и вы поймете, что я имею в виду.)

Турчанок (кажется, я уже упоминал о них) я тоже ценю очень высоко. Они словно водяные колеса — не останавливаются до тех пор, пока не высохнет река. Но, черт возьми, к встрече с турчанкой необходимо хорошо подготовиться, и лично я допускал ее к себе только после плотного завтрака.

Гавайские женщины были мне любопытны благодаря цепким пальцам ног — практически в любой ситуации они предпочитали действовать ногами, а не руками.

Что касается китаянок, я на собственном опыте убедился, что иметь дело можно только с дамами из Пекина и соседней провинции Шаньтунь. И, кроме того, они должны происходить из благородных семей — это важно. В те времена аристократия Пекина и Шаньтуня отправляла своих дочерей, едва им исполнялось пятнадцать, к старым, опытным женщинам. В течение двух лет девочки проходили суровый курс подготовки, где их учили только одному — искусству доставлять физическое наслаждение будущим мужьям. Затем они проходили трудное практическое испытание, после которого им выдавали свидетельства об их достижениях или неудачах. Если девушка оказывалась исключительно проворной и изобретательной, ей выдавали «Диплом с отличием», самой высокой оценкой считался «Диплом о выдающихся заслугах». Молодая дама с дипломом могла сама выбирать себе мужа. К сожалению, половину дипломированных выпускниц сразу забирали во дворец императора.

В Париже я нашел лишь одну китаянку, получившую Диплом о выдающихся заслугах. Она была женой опиумного миллионера и приехала выбрать себе гардероб. Вместе с ним она выбрала и меня, и должен признаться, я испытал незабываемые ощущения. Она использовала практику, которую называла «только до сих пор и ни шагу дальше», и достигла в этом величайшего совершенства. Ничто не должно кончаться. Она не позволяла дойти до конца. Она вела партнера по краю пропасти. Двести раз она подводила меня к золотому порогу, и три с половиной часа — столько длились мои страдания — я чувствовал себя так, словно из моего пылающего тела с иезуитским терпением медленно-медленно вытягивают длинный живой нерв. Я висел над пропастью, уцепившись пальцами за край скалы, и умолял о помощи или освобождении, но блаженная пытка продолжалась и продолжалась. Она продемонстрировала мне великолепное искусство, и я никогда не забуду о нем.

При желании я мог бы рассказать о любопытных женских привычках еще по меньшей мере пятидесяти других национальностей, но я не стану этого делать. Во всяком случае, не здесь, потому что должен продолжать главную тему своего повествования.

На седьмом месяце моего пребывания в Париже произошел счастливый случай, который удвоил мой доход. Вот как это было.

Однажды вечером у меня в гостях оказалась русская дама, какая-то родственница царя. Она была худой, белокожей селедкой, довольно холодной и небрежной, почти что бесчувственной. Мне пришлось долго ее раскочегаривать, прежде чем ее котлы наполнились жаром. Когда я сталкиваюсь с такой пресыщенностью, то становлюсь еще более упорным, и могу вас заверить, что, когда я с ней закончил, она хорошо прожарилась.

Потом я лежал в постели, потягивая шампанское, а русская лениво одевалась и, расхаживая по комнате, рассматривала мою обстановку.

— Что это за красные пилюли в пузырьке? — спросила она.

— Вас они не касаются, — ответил я.

— Когда я вас снова увижу?

— Никогда, — отрезал я. — Вы же знаете правила.

— Фу, какой противный, — надулась она. — Скажите мне, для чего эти таблетки, или я тоже стану противной. Я выброшу их в окно.

Она схватила пузырек — там было пятьсот моих драгоценных пилюль из пузырчатого жука, приготовленных только сегодня утром, — и распахнула окно.

— Не надо, — попросил я.

— Тогда скажите.

— Это тонизирующие таблетки для мужчин, — пояснил я. — Поднимают настроение, только и всего.

— А почему не для женщин?

— Только для мужчин.

— Я попробую, — заявила она, откупоривая пузырек и доставая одну пилюлю. Она засунула ее в рот и запила шампанским. Потом стала одеваться дальше.

Она уже полностью оделась и поправляла шляпку у зеркала, как вдруг застыла на месте. Резко развернувшись, она уставилась на меня. Я все так же лежал, потягивая шампанское, но теперь внимательно наблюдал за ней с некоторым беспокойством.

Она стояла неподвижно примерно тридцать секунд, глядя на меня в упор холодным, опасным взглядом. Потом вдруг вскинула руки к вороту и сорвала с себя шелковое платье. Сбросила нижнее белье. Зашвырнула шляпку в угол. Пригнулась и двинулась вперед. Она приближалась ко мне мягкой, размеренной поступью тигрицы, охотящейся за антилопой.

— В чем дело? — воскликнул я.

Но я уже прекрасно знал, в чем дело. Прошло девять минут, и пилюля начала действовать. — Спокойно, — сказал я.

Она приближалась.

— Уходите.

Она приближалась.

А потом она набросилась на меня, и на несколько мгновений я потерялся в вихре рук, ног, пальцев и губ. Она превратилась в дикое животное. Она совсем обезумела от желания. Я натянул на себя одеяло, пытаясь спрятаться от ее страсти. Но ей это не понравилось. Она швыряла меня по комнате, грозно рыча при этом. Нет, так дело не пойдет. Я уже свое получил. Нужно ее остановить. Но справиться с ней было не так-то просто. Она визжала и лягалась, но в конце концов я скрутил ей руки за спиной, оттащил в ванную и поставил под холодный душ. Она попыталась укусить меня, но я слегка двинул ей локтем в челюсть. Я двадцать минут держал ее под ледяным душем, все это время она визжала и ругалась по-русски.

— Достаточно? — поинтересовался я.

Она едва дышала и промерзла до костей.

— Я вас хочу! — пролепетала она.

— Нет, — решительно отказал я, — Будете стоять под душем, пока не охладите свой пыл.

Наконец она сдалась. Я отпустил ее. Бедняжка, она дрожала всем телом и выглядела ужасно. Я растер ее полотенцем и налил стакан бренди.

— Все дело в красной таблетке, — догадалась она.

— Знаю.

— Я хочу взять несколько таких пилюль домой.

— Они слишком сильные для дам, — возразил я. — Я приготовлю для вас послабее.

— Сейчас?

— Нет. Приходите завтра, и они будут готовы.

Ее платье было порвано, поэтому я завернул ее в свой плащ и отвез домой в своем «Де Дионе». В конечном счете, она оказала мне услугу. Я понял, что пилюли действуют на женщин так же, как и на мужчин. Может, даже лучше. Я немедленно приступил к изготовлению дамских пилюль, сделав их в половину слабее мужских. Я приготовил сто штук, надеясь на хороший спрос. Но спрос превзошел все мои ожидания. Когда русская дама явилась на следующий день, она потребовала сразу пятьсот штук!

— Но они стоят двести пятьдесят франков за штуку.

— Меня это не волнует. Все мои подруги просят достать им такие пилюли. Я рассказала, что произошло со мной вчера, и они хотят испытать то же самое.

— Пока у меня есть только сто штук. Остальное потом. Деньги у вас с собой?

— Конечно, с собой.

— Могу я дать вам совет, мадам?

— Какой?

— После принятия пилюли дама становится довольно агрессивной. Мужчинам это не всегда нравится. Во всяком случае, мне вчера было не по себе.

— Так каков ваш совет?

— Если дама принимает пилюлю, ей следует убедить свое партнера сделать то же самое. Причем одновременно. Тогда они окажутся в равном положении.

— Пожалуй, это разумно, — согласилась она.

Не только разумно, но и вдвойне выгодно.

— Партнер, — продолжал я, — может принять пилюлю побольше. Они называются мужскими пилюлями. Просто мужчины крупнее женщин, поэтому им требуется более сильная доза.

— Если только партнер — мужчина, — усмехнулась она.

— Как вам больше нравится, — пожал я плечами.

— Ну что ж, в таком случае дайте мне еще сотню мужских пилюль.

«Боже мой, — подумал я, — ну и возня поднимется сегодня ночью в парижских будуарах!» Воздух и так раскалялся от страсти, стоило лишь мужчине подкрепиться моим жучком, но страшно даже подумать, что произойдет, когда пилюли примут оба партнера.

Успех был головокружительным. Мои доходы удвоились, потом утроились, и к тому времени, когда двенадцать месяцев парижской жизни подошли к концу, в банке у меня лежало около двух миллионов франков, что составляло сто тысяч фунтов! Мне было почти восемнадцать лет, и я был богат.

Но недостаточно богат. Год жизни во Франции с полной ясностью показал мне, по какому жизненному пути я хочу следовать. Я был сибаритом и хотел вести жизнь, полную роскоши и развлечений. Я никогда не буду скучать. Это не мой стиль жизни. Но, на мой взгляд, роскошь должна быть исключительно роскошной, а развлечения — неограниченными. Для этого ста тысяч фунтов было недостаточно. Требовалось больше. Мне необходим был, по меньшей мере, миллион фунтов, и я чувствовал в себе уверенность, что смогу найти способ его заработать. До сих пор я не совершил ни одного промаха.

У меня хватало здравого смысла, чтобы понимать, что, прежде всего я должен продолжить свое образование. Образование — это все. Необразованные люди вселяли в меня страх. Итак, летом 1913 года я перевел свои деньги в лондонский банк и вернулся в страну предков. А в сентябре отправился в Кембридж, чтобы приступить к учебе. Не забывайте, я был стипендиатом, стипендиатом Тринити-Колледжа, поэтому пользовался некоторыми привилегиями и расположением руководства колледжа.

Именно здесь, в Кембридже, началась вторая и финальная фаза накопления моего состояния. Потерпите еще немного, и вы все узнаете.

7

Моего преподавателя химии в Кембридже звали А. Р. Уорсли — низенький человечек средних лет, с брюшком, неряшливо одетый, с серыми усами, концы которых приобрели коричневато-желтый оттенок от никотина, — типичный университетский профессор. Он оказался исключительно талантливым человеком, его лекции всегда отличались оригинальностью, а его ум постоянно пребывал в поисках неизведанного.

Однажды он сказал нам:

— А теперь, получив тампион, мы должны защитить содержимое этой колбы от бактерий. Полагаю, вы знаете, что такое тампион, Корнелиус?

— Нет, сэр, — ответил я.

— Кто-нибудь может дать мне определение этого простого английского существительного? — поинтересовался А. Р. Уорсли.

Никто не смог.

— Тогда посмотрите в словаре, — заявил он. — Я не собираюсь учить вас простым словам английского языка.

— Да ладно вам, — раздался чей-то возглас. — Расскажите, что оно означает.

— Тампион, — объяснил А. Р. Уорсли, — это небольшой шарик из ила и слюны. Прежде чем впасть в зимнюю спячку, медведь вставляет такой шарик себе в анус, загораживая таким образом дорогу муравьям.

Странный парень был этот А. Р. Уорсли, иногда остроумный, но чаще напыщенный и серьезный, но что бы он ни делал, во всем чувствовался удивительно острый ум. После истории с тампионом я проникся к нему симпатией. У нас завязались очень приятные взаимоотношения. Иногда он приглашал меня домой выпить хереса. Он был холостяком и жил с сестрой по имени — подумать только! — Эммелайн, приземистой и неряшливой особой, с зеленоватым налетом на зубах, по виду напоминавшим краску ярь-медянку. Она устроила нечто вроде хирургического кабинета в доме, где занималась ногами пациентов. Кажется, она называла себя педикюршей.

Вскоре началась мировая война. Шел 1914 год, мне исполнилось девятнадцать, и я вступил в армию. И следующие четыре года все мои усилия были направлены на то, чтобы выжить. Я не хочу описывать свои военные впечатления. Окопам, грязи, увечьям и смерти нет места в моем повествовании. Я исполнил свой долг. И исполнил неплохо. В ноябре 1918 года я закончил войну двадцатитрехлетним капитаном сухопутных войск с «Военным крестом». Я выжил.

Я сразу вернулся в Кембридж, чтобы закончить образование. Руководство университета разрешило восстановиться воевавшим студентам, хотя, Бог свидетель, выжили лишь немногие. Среди выживших оказался и А. Р. Уорсли. Он оставался в Кембридже, занимаясь какой-то научной работой, связанной с военными заказами, и война прошла для него достаточно спокойно. Теперь он вернулся к своей прежней работе и опять преподавал химию студентам. Мы были рады встретиться вновь. Наша дружба возобновилась, словно не было четырех военных лет.

Однажды вечером, в феврале 1919 года, в середине весеннего триместра А. Р. Уорсли пригласил меня к себе на ужин. Мы ели дешевую еду и пили дешевое вино. Его педикюрша-сестра с ярь-медянкой на зубах сидела за столом вместе с нами. Мне казалось, что они могли бы питаться немного получше, но когда я осторожно поднял это щепетильный вопрос, мой хозяин рассказал, что они еще не расплатились по закладной за дом. После ужина А. Р. Уорсли и я удалились в кабинет выпить бутылку хорошего портвейна, которую я принес ему в подарок. Если я правильно помню, это был «Крофт» 1890 года.

— Не часто доводится пить хорошее вино, — смаковал он его.

Он удобно устроился в старом кресле со своей неизменной трубкой во рту и стаканом портвейна в руке. «Какой замечательный человек, — думал я. — И какую скучную жизнь он ведет».

Я решил немного повеселить его и рассказал о том, как проводил время в Париже шесть лет назад, когда мне удалось заработать сто тысяч фунтов на пилюлях пузырчатого жука. Я начал с самого начала и вскоре сам увлекся своей историей. Я вспомнил все, но из уважения к профессору опустил наиболее непристойные подробности. Мой рассказ длился больше часа.

А. Р. Уорсли пришел в восторг от моих проделок.

— Боже правый, Корнелиус! — воскликнул он. — Ну вы наглец! Восхитительный наглец! И теперь вы очень богатый молодой человек.

— Не очень богатый, — не согласился я. — Я намерен сделать миллион фунтов, прежде чем мне исполнится тридцать.

— И я верю, что у вас получится, — подхватил он. — Верю. Вы не боитесь неизвестности. Вы способны провернуть ловкий трюк и при этом не попасться. Вы смело бросаетесь в авантюру. А самое главное — вы начисто лишены принципов. Другими словами, вы обладаете всеми качествами нувориша.

— Благодарю вас, сэр, — склонил я голову.

— Да, но сколько семнадцатилетних юношей отважились бы отправиться на край света за порошком, которого, возможно, даже не существует в природе? Думаю, немного.

— Я не хотел упустить такой шанс, — сказал я.

— У вас великолепное чутье, Корнелиус. Великолепное. Я вам даже немного завидую.

Мы сидели и пили портвейн, я с удовольствием курил маленькую гаванскую сигару. Я предложил такую же профессору, но он предпочел свою вонючую трубку. Эта трубка производила больше дыма, чем все, которые я когда-либо видел. Она напоминала миниатюрный военный корабль, спускающий дымовую завесу на его лицо. За дымовой завесой А. Р. Уорсли размышлял над моей парижской историей. Он продолжал восхищаться, хмыкать и бормотать что-то вроде: «Удивительное приключение!.. Каков наглец!.. А как все обставил!.. Да и химиком оказался неплохим, раз сумел изготовить эти пилюли».

Потом наступило молчание. Его голову окутывал дым. Стакан портвейна скрылся в дымовой завесе, когда он поднес его ко рту. Через мгновение он появился вновь, но уже пустой.

— Ну что ж, Корнелиус, — наконец нарушил молчание А. Р. Уорсли, — вы только что откровенно рассказали о себе, настала моя очередь ответить тем же.

Последовала небольшая пауза. Я ждал. Интересно, что же он собирается мне поведать.

— Видите ли, — продолжал он, — за последние несколько лет я тоже добился некоторого успеха.

— Правда?

— Хочу написать статью о своих исследованиях, когда появится время. Может быть, мне даже удастся ее опубликовать.

— Из области химии? — спросил я.

— Немного химии, — пояснил он. — Но большей частью это биохимия. Смесь и того, и другого.

— Интересно было бы послушать.

— Правда? — ему не терпелось высказаться.

— Конечно, — я налил ему еще портвейна. — У нас уйма времени, потому что мы должны прикончить сегодня эту бутылку.

— Хорошо, — кивнул он.

— Ровно четырнадцать лет назад, — начал он, — зимой 1905 года, я случайно заметил золотую рыбку, вмерзшую в лед пруда в моем саду. Через девять дней наступила оттепель, лед растаял, и золотая рыбка поплыла как ни в чем не бывало. Это явление навело меня на размышления. Рыбы — хладнокровные существа. Какие другие формы хладнокровной жизни можно сохранить при низких температурах? Лишь немногие. И тогда я стал думать о возможности сохранить при низких температурах бескровную жизнь — я имею в виду бактерий и тому подобное. Я спросил себя: «А кто захочет сохранять бактерии? Лично мне это не нужно». И когда я задал себе еще один вопрос: «Какой живой организм скорее, чем любой другой, вы захотели бы поддерживать живым в течение длительного времени?» Ответ пришел сам собой — сперматозоиды!

— Почему именно сперматозоиды? — удивился я.

— Мне трудно это объяснить. Ведь я химик, а не биолог. Но я чувствовал, что сделал верное заключение, которое может послужить на пользу науке. Поэтому я начал эксперименты.

— С чем? — спросил я.

— Со спермой, разумеется. С живой спермой.

— Чьей?

— Своей собственной.

Последовала небольшая пауза, и я почувствовал легкое смущение. Когда кто-нибудь рассказывает мне о своих поступках, неважно каких, я сразу живо их себе представляю: ничего не могу с собой поделать. Это лишь мимолетное видение, но оно возникает всегда, и сейчас я ясно представил неряшливого старика А. Р. Уорсли в лаборатории и то, чем ему пришлось заниматься ради своих экспериментов.

— Для науки все допустимо, — сказал он, чувствуя мою неловкость.

— О, я совершенно с вами согласен.

— Я работал один, — продолжал он, — в основном поздно вечером. Никто не знал, чем я занят.

Его лицо скрылось за дымовой завесой, потом вновь предстало передо мной.

— Не стану рассказывать о сотнях неудавшихся экспериментов. Расскажу лишь о своих удачах. Думаю, они вас заинтересуют. Моим первым важным открытием стало следующее. Оказывается, для поддержания жизни сперматозоидов в течение любого времени требуются крайне низкие температуры. Я замораживал сперму, постепенно снижая температуры, и с каждым понижением срок хранения увеличивался. С помощью твердой двуокиси углерода мне удалось заморозить свою сперму при температуре минус 97 градусов Цельсия. Но даже этого было недостаточно. При минус девяноста семи сперма сохранялась не более месяца. Я должен добиться более низкой температуры, сказал я себе. Но как это сделать? В конце концов я нашел способ замораживать сперму при минус 197 градусах Цельсия.

— Невероятно, — воскликнул я.

— Как вы думаете, что я использовал?

— Не имею ни малейшего представления.

— Жидкий азот.

— Но ведь жидкий азот относится к летучим веществам, — недоумевал я. — Он моментально испаряется. В чем вы его хранили?

— Я разработал специальные контейнеры, — объяснил профессор, — очень прочные и хитроумно сделанные вакуумные колбы. В них удавалось сохранять азот в жидком состоянии при минус ста девяносто семи градусах практически вечно. Нужно было лишь регулярно пополнять контейнеры, вот и все.

— Но не вечно же.

— Вы ошибаетесь, — возразил он. — Вы забыли, что азот — это газ. Если вы сжижаете газ, он остается в жидком состоянии хоть тысячу лет при условии, что вы не позволяете ему испариться. А это несложно — нужно только плотно закупорить колбы и надежно их изолировать.

— Понятно. И сперма сохранилась живой?

— И да, и нет, — ответил он. — Сперматозоиды прожили достаточно долго, подтвердив тем самым, что я правильно выбрал температуру. Но они не сохранялись вечно. Что-то было не так. Я долго размышлял и в конце концов понял, что сперме требуется некий буфер, пальто, если хотите, чтобы защитить ее от сильного холода. Я испробовал около сотни разных веществ и наконец нашел то, что нужно.

— И что же это?

— Глицерин.

— Обычный глицерин?

— Да. Но и с ним у меня не сразу все получилось. Он не помогал, пока я не понял, что охлаждение должно проходить постепенно. Сперматозоиды — нежные ребята. Они не любят потрясений. Им очень не нравится, когда их сразу замораживают до минус 197 градусов.

— Поэтому вы охлаждали их постепенно?

— Совершенно верно. Вот как это делается. Смешиваете сперму с глицерином и помещаете в небольшую резиновую емкость. Пробирка не подойдет, потому что треснет при низких температурах. Кстати, все эти действия нужно совершить сразу после получения спермы. Нельзя медлить ни секунды, иначе она погибнет. Потому первым делом вы кладете драгоценный пакет на обычный лед, чтобы довести температуру до точки замерзания. Потом помещаете его в азотный пар для более глубокой заморозки. И наконец, погружаете в жидкий азот, осуществляя самую глубокую заморозку. Это поэтапный процесс. Вы постепенно адаптируете сперму к холоду.

— И это действует?

— Да еще как. Я совершенно уверен, что защищенная глицерином сперма, прошедшая процесс медленной заморозки, может оставаться живой при температуре минус 197 градусов сколько угодно времени.

— Даже сто лет?

— Да, при условии, что вы будете поддерживать соответствующую температуру.

— И потом ее можно разморозить и оплодотворить ей женщину?

— Безусловно. Но, добившись таких результатов, я потерял интерес к экспериментам с человеком. Мне хотелось идти дальше. Но я не мог проводить эксперименты с мужчинами и женщинами, во всяком случае, так, как мне хотелось бы.

— А как бы вам хотелось экспериментировать?

— Я хотел выяснить, сколько лишних сперматозоидов содержится в одной эякуляции.

— Не понимаю. Что значит «лишние сперматозоиды»?

— Среднее количество спермы, извергаемое за один раз крупным животным вроде быка или коня, содержит пять кубических сантиметров сперматозоидов. Каждый кубический сантиметр содержит один миллиард сперматозоидов. То есть всего получается пять миллиардов сперматозоидов.

— Пять миллиардов! За один раз! Не может быть!

— Так и есть.

— Не могу поверить.

— Это правда.

— Сколько же тогда извергает человек?

— Примерно половину. Около двух кубических сантиметров и, соответственно, два миллиарда.

— То есть, вы хотите сказать, — недоумевал я, — что каждый раз, когда я доставляю удовольствие милой даме, я вбрасываю в нее два миллиарда сперматозоидов?

— Совершенно верно.

— И все они носятся и извиваются в ней?

— Разумеется.

Неудивительно, что она приходит в такой восторг. А. Р. Уорсли совсем не интересовала эта сторона дела.

— Вопрос заключается вот в чем, — продолжил он. — К примеру, быку не нужны все пять миллиардов сперматозоидов для того, чтобы оплодотворить корову. Из всего этого количества ему нужен только один. Но чтобы не промахнуться, он использует несколько миллионов. Но сколько именно? Вот что меня интересовало.

— Почему? — спросил я.

— Потому что, мой дорогой друг, я хотел выяснить, какое количество женских особей — коров, лошадей, женщин — можно оплодотворить с помощью одной эякуляции. При условии, разумеется, что все эти миллионы сперматозоидов можно отделить друг от друга. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Да. Каких животных вы использовали для своих опытов?

— Быков и коров. Мой брат владеет небольшой молочной фермой неподалеку отсюда, в Стипл-Бамстеде. У него есть бык и восемьдесят коров, Мы всегда были очень дружны. Поэтому я доверился ему, и он разрешил мне использовать его животных. В конце концов, я же не собирался причинить им вред. Возможно, я даже окажу ему услугу.

— Каким образом?

— Мой брат всегда жил довольно бедно. Он мог позволить себе только средненького быка. Он был бы счастлив, если бы все его коровы отелились от великолепного быка-рекордиста, — тогда телята значительно повысили бы надой молока.

— И как вы собираетесь получить сперму чужого племенного быка?

— Я ее украду.

— Ага.

— Я хочу выкрасть одну эякуляцию и — если, конечно, мои опыты пройдут успешно, — разделить ее, то есть пять миллиардов содержащихся в ней сперматозоидов, на всех восемьдесят коров брата.

— Каким образом вы сможете ее разделить?

— Я называю это гиподермальным осеменением. То есть я хочу впрыснуть корове сперму с помощью шприца.

— Думаю, это возможно.

— Конечно, возможно, — с уверенностью сказал он. — Ведь мужской половой орган представляет собой не что иное, как шприц для введения спермы.

— Полегче, — возмутился я. — Мой способен на большее.

— Не сомневаюсь, Корнелиус, нисколько не сомневаюсь, — сухо ответил он. — Но давайте придерживаться темы.

— Прошу прощения.

— Итак, я начал опыты со спермой быков.

Я потянулся за бутылкой портвейна и наполнил его стакан. Я чувствовал, что старина У орел и подбирается к чему-то чрезвычайно интересному, и не хотел, чтобы он прерывался.

— Как я говорил, — рассказывал он, — средний бык извергает примерно пять кубических сантиметров спермы за один раз. Это не так уж много. Даже в смеси с глицерином этого количества недостаточно для деления на множество частей, которые в свою очередь можно впрыснуть корове. Поэтому мне требовался разбавитель, то есть вещество, увеличивающее объем.

— Почему вы не могли добавить еще глицерина?

— Я пытался, но ничего не вышло. Получалась слишком вязкая масса. Не стану утомлять вас рассказом о всех веществах, с которыми я экспериментировал. Расскажу лишь о том, которое действует. Это снятые сливки. Восемьдесят процентов снятых сливок, десять процентов яичного желтка и десять процентов глицерина — и получается волшебная смесь. Сперма ее обожает. Просто тщательно взбиваешь коктейль, и все. Таким образом, я получил нужный объем жидкости для проведения экспериментов. На протяжении нескольких лет я работал с коровами брата и в итоге определил оптимальную дозу.

— И какова же она?

— Оптимальная доза составляет не более двадцати миллионов сперматозоидов на одну корову. Когда я впрыснул ее коровам, восемьдесят процентов из них забеременели. Не забывайте, Корнелиус, — возбужденно воскликнул он, — что в каждом семяизвержении быка содержится пять миллиардов сперматозоидов. Если разделить это количество на дозы по двадцать миллионов, получается двести пятьдесят доз! Удивительно! Я был потрясен!

— Значит, — ошеломленно произнес я, — от одной моей эякуляции могут забеременеть двести пятьдесят женщин?

— Вы же не бык, Корнелиус, как бы вам этого ни хотелось.

— Сколько женщин может оплодотворить одна моя эякуляция?

— Около ста. Но я не собираюсь вам помогать.

«Господи, — подумал я, — если верить этим подсчетам, то я мог бы обрюхатить семьсот женщин за неделю!»

— Вы получили доказательства своей теории? — спросил я.

— И не один раз, — с гордостью ответил А. Р. Уорсли. — Все получается. Я беру одну эякуляцию, быстро смешиваю ее со снятыми сливками, яичным желтком и глицерином, разделяю на отдельные дозы и замораживаю.

— Каков объем одной дозы?

— Небольшой. Всего половина кубического сантиметра.

— Вы впрыскиваете корове только полкубика?

— Да. Но не забывайте, что эти полкубика содержат двадцать миллионов сперматозоидов.

— Ах, да, конечно.

— Я помещаю эти дозы в маленькие резиновые пробирки, — продолжал он. — Я называю их «соломинки». Запечатываю с обоих концов и замораживаю. Только подумайте, Корнелиус! Двести пятьдесят соломинок с живыми сперматозоидами от всего одной эякуляции!

— Я как раз об этом и думаю. Это чудо, черт побери.

— Я могу хранить их в глубокой заморозке сколько угодно. Когда корова готова к оплодотворению, мне нужно только достать одну соломинку из фляги с жидким азотом, разморозить ее — на это требуется меньше минуты, — набрать в шприц и впрыснуть корове.

Бутылка опустела на три четверти, и А. Р. Уорсли немного захмелел. Я снова наполнил его стакан.

— А что с этим быком-рекордистом, о котором вы говорили? — спросил я.

— Мы до него еще дойдем, мой мальчик. Это самая восхитительная часть всей истории. Это моя награда.

— Расскажите.

— Конечно, расскажу. Три года назад, во время войны, я сказал брату… его освободили от армии, потому что он вел фермерское хозяйство… так вот, я сказал Эрнесту: «Эрнест, если бы ты мог выбрать любого быка в Англии, какого бы ты предпочел?»

«Ничего не могу сказать насчет всей Англии, — ответил Эрнест, — но самым лучшим быком в наших краях считается „Слава Чемпиона“ из поголовья лорда Сомертона, Он чистокровный фриз, а фризы — лучшие производители молока в мире. Господи, Артур, видел бы ты этого быка! Он огромен! Он стоит десять тысяч фунтов, и каждая рожденная от него телка дает невообразимые надои молока».

«Где держат этого быка?» — спросил я у брата.

«В поместье лорда Сомертона. В Бердбруке».

«В Бердбруке? Это же совсем рядом, верно?»

«В трех милях отсюда, — подтвердил брат. — У них примерно две сотни голов племенного фризского молочного скота, и этот бык входит в стадо. Он великоле пен, Артур».

«Хорошо, — сказал я. — В течение следующего года восемьдесят процентов твоих коров отелятся от этого быка. Как тебе это понравится?»

«Ты еще спрашиваешь? — вскричал брат. — Мои коровы станут давать в два раза больше молока».

— А теперь позвольте вас побеспокоить, мой дорогой Корнелиус, и налейте мне последний стаканчик вашего великолепного портвейна.

Я налил ему остатки, даже вылил осадок со дна бутылки.

— Расскажите, что было дальше, — попросил я.

— Мы дождались, когда одна из коров брата станет готова к оплодотворению, и глубокой ночью… мне пришлось собрать в кулак всю свою смелость…

— Понимаю.

— Глубокой ночью Эрнест набросил на корову веревку и повел по сельским лугам к поместью лорда Сомертона.

— А разве вы не пошли с ними?

— Я ехал рядом на велосипеде.

— Почему на велосипеде?

— Скоро поймете. Дело происходило в мае, стояла теплая весенняя ночь. На небе светила луна, мы боялись, что нас могут заметить, но в то же время мы ничего не смогли бы сделать в полной темноте. Мы добрались на место за час.

«Пришли, — сказал брат. — Стадо там. Видишь?»

— Мы стояли у ворот, за ними виднелось двадцатиакровое поле, и в свете луны я разглядел огромное стадо фризов, разбредшихся по всему полю. На краю поля возвышался дом, Сомертон-Холл. В одном окне наверху горел свет. «Где бык?» — спросил я.

«Где-то там, — ответил брат. — Вместе со стадом».

— Наша корова, — рассказывал мне А. Р. Уорсли, — мычала как сумасшедшая. Они всегда мычат, когда хотят быка. Таким образом они его призывают. Ворота были заперты на висячий замок, но брат это предусмотрел. Он достал ножовку и, перепилив замок, открыл ворота. Я прислонил велосипед к забору, и мы вышли на поле, ведя за собой корову. Поле заливал молочный лунный свет. Наша корова, почувствовав других животных, замычала еще громче.

— Вам было страшно? — спросил я.

— До дрожи в коленках, — признался А. Р. Уорсли. — Я тихий человек, Корнелиус, и веду тихую жизнь. Такие приключения не для меня. Каждую секунду я ждал, что из дома выскочит управляющий его светлости и возьмет нас на мушку. Но я заставил себя идти дальше, я должен был пережить это ради науки. Кроме того, и был обязан брату. Он очень мне помог. Теперь пришла моя очередь помочь ему.

Трубка потухла. А. Р. Уорсли принялся набивать ее дешевым табаком.

— Что было дальше? — спросил я.

— Наверное, бык услышал зов нашей коровы.

«Вон он! — закричал брат. — Вой он идет!»

Огромное черно-белое существо отделилось от стада и потрусило в нашу сторону. Его голову венчали острые короткие рога, имевшие смертельный вид. «Приготовься! — велел мне брат. — Он не станет ждать и сразу бросится на нее! Дай мне резиновый мешочек! Быстро!»

— Что за резиновый мешочек? — поинтересовался я.

— Сборник спермы. Мое собственное изобретение — продолговатый мешочек с плотными резиновыми краями, свое рода имитация влагалища. Весьма эффективное приспособление. Но позвольте мне продолжить.

— Да, конечно, — кивнул я.

«Где мешочек? — крикнул брат. — Быстрее!» Мешочек лежал в моем рюкзаке, Я достал его и передал брату. Он занял позицию у зада коровы. Я встал с другого бока. Мне было так страшно, Корнелиус, я истекал потом и постоянно хотел помочиться. Меня пугал бык и свет в окне Сомертон-Холла, но я не сбежал.

Бык, фыркая и брызжа слюной, бежал к нам. Я видел медное кольцо в его носу, и, клянусь Богом, это чудовище внушало мне смертельный ужас. Он знал свое дело и не стал мешкать. Понюхав корову, он немного отступил назад и забросил передние копыта ей на спину. Я присел сбоку. В этот момент показался кончик его члена. Мошонка у него была гигантских размеров, и прямо над ней этот невероятный член все удлинялся и удлинялся. Он был похож на телескоп. Очень быстро он стал размером с мою руку от кисти до локтя. Но не очень толстый, толщиной примерно с трость для ходьбы. Я попытался схватить его, но от) волнения промахнулся.

«Быстрее! — поторапливал брат. — Где он? Хватай его скорей!» Но я уже опоздал. Старый бык был метким стрелком. Он попал в цель с первого раза, и кончик его члена оказался внутри коровы. Но только наполовину.

«Ну, давай же!» — кричал брат. Я вновь ухватился за него. Довольно большая часть его члена все еще оставалась снаружи. Я схватился за него обеими руками и потянул. Это был живой, пульсирующий орган, немного скользкий. Я словно тащил змею. Бык толкал его внутрь, а я тянул назад, Я тянул с такой силой, что он согнулся. Но я еще сохранял способность мыслить и попытался синхронизировать свои действия с обратными толчками животного. Вы понимаете, что я имею в виду? Он вонзал свой член в корову, потом выгибал спину, прежде чем вновь броситься вперед. Каждый раз, когда он выгибал спину, я тянул назад и отвоевывал несколько сантиметров. Потом бык снова вонзался в корову. Но я все же опережал его. Наконец мне удалось согнуть ему член почти пополам и выдернуть наружу. Его конец больно хлестнул меня по щеке. Но я быстро нацепил на него мешочек, который держал брат.

Бык продолжал атаковать корову и был полностью поглощен своим делом. И слава Богу. Похоже, он даже не замечал нашего присутствия. Но его член теперь оказался в мешочке, брат крепко его держал, и меньше чем через минуту все закончилось. Бык сполз с коровы и вдруг увидел нас. Он стоял и недоуменно смотрел на нас. Разве его можно винить? Он громко, утробно замычал и принялся бить копытами о землю.

Он собирался броситься на нас. Но брат знал, как обращаться с быками. Он подошел прямо к нему, шлепнул его по носу и сказал: «Убирайся!» Бык повернулся и неторопливо двинулся к своему стаду. Мы быстро выбежали за ворота, закрыв их за собой. Я взял резиновый мешочек, прыгнул на велосипед и понесся на Ферму. Я домчался за пятнадцать минут.

На ферме у меня уже все было приготовлено. Я вычерпал из мешочка сперму быка и смешал ее со своим шециальным раствором из молока, яичного желтка и I ницерина. Потом наполнил двести пятьдесят соломинок — по полкубика каждая. На самом деле все не так ‹ ложно, как кажется. Мои соломинки всегда стоят на металлическом штативе, я наполняю их пипеткой. Штатив с наполненными соломинками я поместил на лед па полчаса. Потом на десять минут поставил в контейнер с азотным паром. И, наконец, погрузил его в вакуумную емкость с жидким азотом. Все свои манипуляции я закончил еще до возвращения брата. Теперь у меня было достаточно спермы фризского быка, чтобы оплодотворить двести пятьдесят коров. Во всяком случае, я на это надеялся.

— У вас получилось? — спросил я.

— Еще как! — воскликнул А. Р. Уорсли. — На следующий год херевордские коровы брата отелились наполовину фризскими телятами. Я научил его, как делать гиподермальное осеменение, и оставил ему канистру с замороженными «соломинками». На данный момент, спустя три года, почти все коровы из его стада — это помесь херевордской и фризской породы. Надой молока увеличился на шестьдесят процентов, и он продал своего быка. Вот только соломинки кончаются. Он просит меня снова отправиться в опасное путешествие на ферму лорда Сомертона за спермой его быка. Если честно, я боюсь до смерти.

— Я могу поехать, — предложил я. — Вместо вас.

— Вы не знаете, что нужно делать.

— Схватить член и затолкать его в мешок, — махнул рукой я. — А вы можете ждать меня на ферме, чтобы заморозить сперму.

— Вы умеете ездить на велосипеде?

— Я поеду на машине, — сказал я. — Это в два раза быстрее.

Я недавно купил новый «Моррис-Каули», по всем параметрам превосходящий «Де Дион» 1912 года, который я приобрел в Париже. Салон шоколадно-коричневого цвета. Кожаная обшивка. Никелированные ручки и отделка красного дерева. Я им очень гордился.

— Я привезу вам сперму в мгновение ока, — заверил я его.

— Какая замечательная идея! — воскликнул он. — Вы и в самом деле согласны сделать это для меня?

— С удовольствием, — улыбнулся я.

Вскоре я попрощался с ним и вернулся в Тринити. Моя голова гудела от всего того, что рассказал мне А. Р. Уорсли, Безусловно, он сделал ошеломляющее открытие, и когда он опубликует свои исследования, то станет великим человеком. Вероятно, он даже гений.

Но не это меня волновало. Меня интересовало только одно: как лично я могу заработать на этом миллион фунтов. Пусть А. Р. Уорсли тоже богатеет, я ничего не имею против. Он это заслужил. Но в первую очередь нужно позаботиться о себе. Чем больше я думал, тем больше убеждался, что деньги плывут мне прямо в руки/ Только приносить их будут не быки и коровы.

Я лежал в постели и рассматривал эту проблему со всех сторон. Читателям моих дневников я, по-видимому, кажусь весьма легкомысленным субъектом, но спешу вас заверить, что, когда дело касается моих личных интересов, я способен сосредоточиться и мыслить разумно. К полуночи в моей голове уже вертелась и жужжала некая идея. Она привлекла меня сразу. По одной простой причине: она включала в себя две вещи, которые я считаю самыми занимательными в этой жизни, — обольщение и совокупление. Она понравилась мне еще больше, когда я понял, что для ее осуществления потребуется огромное количество обольщения и совокупления.

Я вскочил с кровати, надел халат и начал делать заметки. Я обдумывал проблемы, которые могут возникнуть, и способы их преодоления. Под утро я пришел к твердому убеждению, что мой план сработает. Просто обязан сработать.

Оставалась только одна загвоздка — убедить в этом А. Р. Уорсли.

8

На следующий день я разыскал Уорсли в колледже и пригласил его поужинать со мной.

— Я никогда не ем вне дома, — заявил он. — Сестра ждет меня на ужин.

— Я приглашаю вас на деловой ужин, — уговаривал я. — От него зависит все ваше будущее. Скажите ей, что это очень важно. Я собираюсь сделать вас богатым человеком.

В конце концов он согласился.

В семь часов я привел его в ресторан «Голубой кабан» на Тринити-стрит и сделал заказ на двоих: по дюжине устриц на каждого и бутылку белого «Кло Бужо» — очень редкого вина, затем ростбиф и хороший «Волней».

— Я смотрю, вы ни в чем себе не отказываете, Корнелиус, — заметил он.

— Иначе и быть не может, — ответил я. — Вы любите устриц?

— Очень.

Мы наблюдали, как повар открывает устрицы у стойки бара. Потом официант подал их к столу. Сомелье открыл бутылку «Кло Бужо», и мы приступили к трапезе.

— Вижу, вы пережевываете устриц, — сказал я.

— А что еще прикажете с ними делать?

— Глотайте их целиком. — Чушь.

— Напротив, — возразил я. — Когда ешь устриц, наибольшее удовольствие получаешь от того, как они проскальзывают в горло.

— Не могу поверить.

— Удовольствие усиливается, если подумать, что, когда ты их глотаешь, они еще живые.

— Предпочитаю не думать об этом.

— И напрасно. Если хорошенько сосредоточиться, то можно почувствовать, как живая устрица ползает у вас в животе.

Пропитанные никотином усы А. Р. Уорсли встопоршились у него под носом. Они напоминали колючего перепуганного зверька, прижавшегося к верхней губе.

— Если вы внимательно посмотрите на определенную часть устрицы, — продолжал я, — вот здесь… вы увидите, как бьется пульс. Вот. Видите? А когда вонзаешь в это место вилку… вот так… ее плоть начинает шевелиться. Она сжимается. То же самое происходит, если выжать на нее лимон. Устрицы не любят лимонный сок. И не любят, когда в них втыкают вилки. Они дрожат и пытаются спрятаться. Сейчас я ее проглочу… посмотрите, какая красавица… Так, вот она проскользнула вниз… и теперь несколько секунд нужно сидеть очень тихо, чтобы почувствовать, как она осторожно передвигается в желудке.

Маленький колючий зверек на губе А. Р. Уорсли подпрыгнул вверх, а его щеки заметно побледнели. Он медленно отодвинул тарелку с устрицами на край стола.

— Я закажу вам копченого лосося.

— Благодарю.

Я заказал лосося и переложил его устриц к себе на тарелку. Он смотрел, как я их ем, и дожидался своего лосося. Он подавленно молчал — именно этого я и добивался. Черт возьми, он был вдвое старше меня, и я лишь пытался немного размягчить его, прежде чем сформулирую ему свое предложение. Я просто должен был его обработать и постараться подчинить своей воле, чтобы он согласился с моим планом. И решил размягчить его еще немного.

— Я когда-нибудь рассказывал вам о своей старой няне? — спросил я.

— Мне казалось, что вы собирались поговорить о моем открытии, — буркнул он.

Официант поставил перед ним тарелку с копченым лососем.

— Ага, — обрадовался он. — Выглядит аппетитно.

— Когда меня в возрасте девяти лет отправили в закрытую школу, — начал я, — родители отпустили мою дорогую няню на пенсию. Они купили ей небольшой домик в деревне, там она и жила. Эта восьмидесятипятилетняя старушка имела необычайные запасы жизненной энергии. Она никогда ни на что не жаловалась. Но однажды моя мать отправилась ее навестить и заметила, что та очень неважно выглядит. Мать ее расспросила, и та наконец призналась, что у нее страшно болит живот. Мать поинтересовалась, давно ли начались боли. Вообще-то да, призналась старушка, живот болит уже много лет, но никогда не болел так сильно. Мать вызвала врача, и тот отправил ее в больницу. Там ей сделали рентген, и снимок показал нечто необычное. В самом центре ее желудка находились два посторонних предмета на расстоянии примерно восемь сантиметров друг от друга. Они были похожи на стеклянные шарики. Никто не мог понять, что это такое, поэтому врачи решили сделать так называемую исследовательскую операцию.

— Надеюсь, вы не собираетесь опять рассказать мне какую-нибудь гадость, — пробормотал А. Р. Уорсли, жуя лосося.

— Это потрясающая история, — заверил я. — Вам она чрезвычайно понравится.

— Ну, тогда продолжайте.

— Когда хирург вскрыл ее, — сказал я, — как вы думаете, что он там увидел?

— Не имею ни малейшего представления.

— Эти два круглых предмета оказались глазами.

— Что значит глазами?

— Хирург смотрел прямо в два немигающих глаза. А глаза смотрели на него.

— Чепуха.

— Вовсе нет, — убеждал я. — И чьи это были глаза?

— Чьи?

— Они принадлежали довольно крупному осьминогу.

— Вы шутите.

— Я говорю истинную правду. Этот огромный осьминог жил в животе милой нянюшки. Он делил с ней пищу, очень хорошо питался…

— Достаточно, Корнелиус.

— И все его восемь щупальцев мертвой хваткой вцепились в ее печень и легкие. Врачи не смогли их распутать. Она умерла прямо на столе.

А. Р. Уорели перестал жевать.

— Но самое интересное во всей этой истории — каким образом осьминог попал ей в живот. То есть я хочу сказать, как в желудке пожилой дамы оказался взрослый осьминог? Он был слишком большим, чтобы она могла его проглотить. Так как же он туда попал?

— Даже не хочу знать, — ответил А. Р. Уорели.

— А я вам расскажу, — настаивал я. — Каждое лето родители отвозили меня с няней на юг Франции. Дважды в день мы купались в море. Очевидно, случилось вот что: много лет назад няня, должно быть, проглотила крошечного новорожденного осьминога, и это маленькое существо умудрилось каким-то образом прикрепиться к стенкам ее желудка, Няня хорошо питалась, следовательно, и маленький осьминог тоже хорошо питался. Няня всегда ела вместе со всей семьей. Иногда на обед подавали печень или бекон, иногда жареного ягненка или свинину. Но хотите верьте, хотите нет, больше всего она любила копченого лосося.

А. Р. Уорели положил вилку. На тарелке еще оставался тонкий ломтик лосося, но он к нему больше не притронулся.

— Итак, маленький осьминог рос и взрослел. Он стал осьминогом-гурманом. Я так и вижу, как он сидит в темной пещере живота и говорит себе: «Интересно, что у нас сегодня на ужин. Надеюсь, курица в вине. Сегодня мне бы хотелось отведать курочки в вине. Со свежим хлебом».

— У вас порочное пристрастие к мерзостям, Корнелиус.

— Этот случай вошел в медицинские учебники, — заявил я.

— По-моему, ваша история просто отвратительна.

— Прошу прощения. Я только пытался поддержать разговор.

— Я пришел сюда не разговаривать.

— Я собираюсь сделать вас богатым, — сказал я.

— Ну так расскажите мне наконец, каким образом.

— Я хотел дождаться портвейна. Все удачные планы составляются только за бутылкой портвейна.

— Вы уже закончили, сэр? — спросил официант, глядя на недоеденного лосося.

— Заберите, — отрезал А. Р. Уорсли.

Некоторое время мы сидели молча. Официант принес ростбиф и открыл бутылку «Волнея». Дело происходило в марте, поэтому к ростбифу нам подали жареный пастернак и жареный картофель, а также йоркширский пудинг. При виде ростбифа А. Р. Уорсли немного воспрял духом. Он придвинулся поближе к столу и жадно набросился на еду.

— Вы знали, что мой отец увлекался историей военно-морского флота? — продолжил я наступление.

— Нет, не знал.

— Однажды он рассказал мне занятную историю об английском капитане, которого смертельно ранили на палубе корабля во время американской войны за независимость. Хотите хрена к мясу?

— Да, с удовольствием.

— Официант, — позвал я, — принесите нам немного свеженатертого хрена. Так вот, умирая, капитан…

— Корнелиус, — взмолился А. Р. Уорсли, — с меня достаточно ваших историй.

— Это не моя история. Это история моего отца. Она не похожа на другие. Вам наверняка понравится.

Он поглощал ростбиф и не ответил мне.

— Так вот, умирая, — продолжал я, — капитан взял со своего помощника обещание, что его тело отвезут домой и похоронят в английской земле. Они оказались перед довольной сложной задачей — корабль находился у берегов Вирджинии, до Британии было не меньше пяти недель пути. Поэтому они решили, что есть только один способ довезти тело в приличном состоянии — заспиртовать его в бочке с ромом. Так они и сделали. Бочку закрепили на фок-мачте, и корабль направился в Англию. Пять недель спустя он бросил якорь в Плимуте, и вся команда корабля выстроилась, чтобы отдать последние почести своему капитану. Но когда открыли крышку, из бочки донесся такой тошнотворный запах, что даже бывалым морякам стало плохо. Остальные просто потеряли сознание.

Вот ведь загадка. Известно, что в роме можно сохранить все что угодно. Так откуда, откуда взялся этот запах? Спросите меня.

— Я не буду вас ни о чем спрашивать, — рявкнул А. Р. Уорели. Его усы встопорщились пуще прежнего.

— Я расскажу вам, что произошло.

— Не надо.

— Нет, я должен, — настаивал я. — Во время долгого плавания несколько моряков тайком просверлили дырку в дне бочки, вставили в нее затычку и за пять недель выпили весь ром.

А. Р. Уорели молчал. Он неважно выглядел.

— «Более вкусного рома я никогда не пробовал», — заявил впоследствии один из моряков. Что закажем на десерт?

— Никакого десерта, — выдавил А. Р. Уорсли.

Я заказал бутылку лучшего портвейна и сыр «Стилтон». Мы в полном молчании ждали, когда откупорят портвейн. Это был неплохой «Кокберн», только забыл, какого года.

Официант разлил портвейн по бокалам, великолепный «Стилтон» нежно поблескивал на тарелках.

— А теперь, — начал я, — позвольте рассказать вам, как я собираюсь помочь вам заработать миллион фунтов.

Он смотрел настороженно и сердито, но без агрессивности. Все-таки я его размягчил.

9

— Вы живете на грани нищеты, — сказал я. — Вы платите проценты по закладной. Вы получаете мизерное жалованье в университете. У вас нет сбережений. Вы, прошу извинить за резкость, покупаете дешевую одежду.

— Мы живем очень хорошо.

— Нет, не хорошо. И никогда не будете жить хорошо, если не позволите мне помочь вам.

— И каков же ваш план?

— Вы, сэр, сделали великое научное открытие. В этом нет никаких сомнений.

— Значит, вы признаете его важность? — оживился А. Р. Уорсли.

— Безусловно. Но знаете, что произойдет, если вы опубликуете результаты? Любой Том, Дик или Гарри сможет украсть ваши данные и использовать ваш метод в своих целях. И вы не в состоянии будете им помешать. На протяжении всей истории науки происходило примерно одно и то же. Взять, к примеру, пастеризацию. Пастер опубликовал свои исследования. Теперь все пользуются его методом. А что стало со стариком Пастером?

— Он стал знаменитым, — сказал А. Р. Уорсли.

— Если это все, что вам нужно, тогда, пожалуйста, идите и публикуйте. И не будем больше этого обсуждать.

— А если я приму ваш план, — спросил А. Р. Уорсли, — я смогу когда-нибудь опубликовать свои труды?

— Разумеется. Как только положите в карман миллион.

— Сколько потребуется времени?

— Не знаю. Я бы сказал пять лет, максимум десять. А потом можете становиться знаменитым.

— Хорошо, — кивнул он. — Рассказывайте свой блестящий план.

Портвейн был великолепен. «Стилтон» тоже, но я проглотил лишь кусочек — для того, чтобы обострить вкус. Я мечтал о яблоке. Твердое, сочное яблоко, разрезанное на тонкие ломтики, — лучший спутник портвейна.

— Я предлагаю работать только с человеческой спермой, — заявил я. — Мы выберем по-настоящему великих и знаменитых мужчин среди ныне живущих и организуем банк их спермы. Мы сделаем запас в двести пятьдесят соломинок спермы от каждого мужчины.

— И какой в этом смысл?

— Вернитесь назад лет на шестьдесят, — предложил я. — Представьте, что мы с вами живем в 1860 году и знаем, что можем хранить сперму в течение неограниченного времени. Кого бы из гениев, живших в 1860 году, вы выбрали в качестве донора?

— Диккенса, — произнес А. Р. Уорели.

— Еще.

— Рёскина… и Марка Твена.

— И Брамса, — добавил я, — и Вагнера, и Дворжака, и Чайковского. Список получится очень длинный. Если хотите, можно углубиться в более далекое прошлое и перейти к Бальзаку, Бетховену, Наполеону, Гойе, Шопену. Все они настоящие гении. Разве не потрясающе было бы, если б в нашем банке из жидкого азота стояла пара сотен трубочек с живой спермой Бетховена?

— И что бы вы с ними сделали?

— Продал бы, разумеется.

— Кому?

— Женщинам. Очень богатым женщинам, которые хотят ребенка от одного из величайших гениев всех времен и народов.

— Нет, подождите, Корнелиус. Женщина, какой бы она ни была — бедной или богатой, — не позволит оплодотворить себя спермой какого-то почившего в бозе незнакомца только потому, что он был гением.

— Это вы так думаете. Послушайте, я могу, например, отвести вас на концерт из произведений Бетховена, и я вам гарантирую, что в зале найдется с десяток дамочек, готовых отдать все, что угодно, лишь бы родись ребенка от этого великого композитора.

— Вы говорите о старых девах?

— Нет. О замужних женщинах.

— А что скажут их мужья?

— Их мужья не узнают. Только мать будет знать, что она беременна от Бетховена.

— Но это же жульничество, Корнелиус.

— Вы только представьте себе, — увещевал его я, — эту богатую, но несчастную женщину замужем за каким-нибудь на редкость безобразным, грубым, невежественным и неприятным промышленником из Бирмингема. И вдруг в какой-то момент у нее появляется смысл жизни. Представьте, как она прогуливается по ухоженному саду огромной виллы мужа, напевает мелодию из «Героической симфонии» Бетховена и думает про себя: «Господи, какое чудо! Я беременна от мужчины, который написал эту музыку сто лет назад!»

— У нас нет спермы Бетховена.

— Есть и другие композиторы, — возразил я. — В каждом веке, в каждом десятилетии есть свои гении. Наша работа — разыскать их. И вот еще что. Есть одна вещь, которая здорово играет нам на руку. Очень богатые мужчины почти всегда безобразны, грубы, невежественны и неприятны. Они — бандиты, чудовища. Только подумайте, какими умственными способностями обладает человек, который проводит всю свою жизнь, накапливая миллион за миллионом, — Рокфеллер, Карнеги, Меллон, Крупп. Это — уже ветераны. Нынешние — столь же отвратительные типы. Промышленники, спекулирующие на войне. Они омерзительны. И неизменно женятся на красивых женщинах, а те выходят за них замуж из-за денег. Красавицы рожают уродливых бесполезных детей от своих уродливых алчных мужей. Они проникаются ненавистью к своим мужьям. Им становится скучно. Они начинают интересоваться искусством. Покупают картины импрессионистов и ходят на концерты Вагнера. И вот на этом этапе, мой дорогой сэр, можно собирать плоды — они созрели. На сцене появляется Освальд Корнелиус и предлагает оплодотворить их подлинной спермой Вагнера.

— Вагнер тоже уже мертв.

— Я просто пытаюсь показать вам, что будет представлять собой наш банк спермы через сорок лет, если мы начнем сейчас, в 1919 году.

— А кого мы можем туда включить? — заинтересовался А. Р. Уорели.

— Кого бы вы предложили? Кто гений нашего времени?

— Альберт Эйнштейн.

— Хорошо, — согласился я, — Кто еще?

— Сибелиус.

— Великолепно. А как насчет Рахманинова?

— И Дебюси, — добавил он. — Еще кто?

— Зигмунд Фрейд из Вены.

— Он великий человек?

— Будет великим, — сказал А. Р. Уорели. — Его уже знают в медицинских кругах всего мира.

— Верю вам на слово. Продолжайте.

— Игорь Стравинский.

— Не знал, что вы разбираетесь в музыке.

— Конечно, разбираюсь.

— Я бы предложил художника Пикассо из Парижа, — сказал я.

— А он гений?

— Да.

— Что вы думаете по поводу Генри Форда из Америки?

— О, да, — воскликнул я, — Хорошая кандидатура. И еще наш король Георг Пятый.

— Король Георг Пятый! — закричал он. — А он-то здесь при чем?

— В нем же королевская кровь. Представьте себе, сколько способны выложить некоторые женщины за то, чтобы иметь ребенка от короля Англии.

— Вы мелете чепуху, Корнелиус. Не можете же вы ворваться в Букингемский дворец и попросить у короля сперму. «Ах, ваше величество, не будете ли вы так любезны, одолжите нам, пожалуйста, немножко вашей спермы». Вы с ума сошли!

— Подождите, — остановил я его, — вы еще и половины не слышали. Мы не остановимся на Георге V. Мы соберем королевскую сперму всех королей Европы. Давайте посмотрим, кто у нас есть: Хакон в Норвегии, Густав в Швеции, Христиан в Дании, Альберт в Бельгии, Альфонсо в Испании, Кароль в Румынии, Борис в Болгарии и Виктор-Эммануэль в Италии.

— Господи, какая глупость!

— Вовсе нет. Богатые испанские дамы благородных кровей готовы будут на все ради ребенка от Альфонсо. И так будет во всех других странах. Аристократия боготворит монархию. Поэтому нам необходимо иметь приличный запас королевской спермы. И я ее достану. Не беспокойтесь, обязательно достану.

— Безрассудный, невыполнимый трюк, — отрезал А. Р. Уорсли. Он положил в рот кусочек «Стилтона» и запил портвейном, испортив тем самым и вкус сыра, и вкус вина.

— Я готов, — медленно произнес я, — вложить в наше предприятие все сто тысяч фунтов до единого пенни. Вот насколько я считаю его глупым и безрассудным.

— Вы сошли с ума.

— Если бы вы узнали, что в возрасте семнадцати лет я отправлялся в Судан на поиски порошка из пузырчатого жука, вы бы тоже тогда сказали, что я сошел с ума, ведь так?

Мое замечание немного поколебало его уверенность.

— А сколько вы будете запрашивать за сперму? — поинтересовался он.

— Целое состояние, — твердо ответил я. — Никто не получит ребенка Эйнштейна за полцены. Или ребенка Сибелиуса. Или короля Бельгии Альберта. Эй! Мне только что пришло в голову. Интересно, а может ребенок короля претендовать на престол?

— Он будет незаконнорожденным.

— Все равно он сможет на что-нибудь претендовать. Королевскую сперму мы должны продавать на порядок дороже.

— И во сколько вы думаете ее оценить?

— Тысяч двадцать фунтов за одну инъекцию. Простые смертные будут стоить немного дешевле. Мы составим прейскурант и диапазон цен. Но сперма королей будет самой дорогой.

— Герберт Уэллс! — вдруг вскричал он. — Он сейчас здесь.

— Да, можем внести его в список.

А. Р. Уорели откинулся на спинку стула, потягивая свой портвейн.

— Ну хорошо, — сказал он. — Допустим, только допустим, что мы в самом деле соберем этот замечательный банк спермы. Кто отправится на поиски богатых покупательниц?

— Я.

— А кто их будет оплодотворять?

— Тоже я.

— Вы не знаете, как это делается.

— Я быстро научусь. Наверное, это занятно.

— В вашей схеме есть просчет, — заявил А. Р. Уорели. — И серьезный просчет.

— Какой?

— Действительно ценная сперма — это не сперма Эйнштейна или Стравинского, а отца Эйнштейна или отца Стравинского. Именно они произвели на свет гениев.

— Согласен, — кивнул я. — Но к тому времени, когда человек становится признанным гением, его отец обычно уже мертв.

— Значит, ваш план — чистой воды мошенничество.

— Мы собираемся делать деньги, — возразил я, — а не плодить гениев. И в любом случае, женщинам не нужна сперма отца Эйнштейна. Их интересует хорошая инъекция двадцати миллионов живых сперматозоидов самого гения.

А. Р. Уорели закурил свою кошмарную трубку, и его голова скрылась в клубах дыма.

— Да, я готов признать, — сказал он, — что вы сумеете найти состоятельных покупательниц для сперматозоидов гениев и коронованных особ. Но весь ваш безумный план обречен на провал по той простой причине, что вам не удастся раздобыть такую сперму. Неужели вы всерьез полагаете, что великие люди и короли согласятся… проделать чрезвычайно неловкие манипуляции, необходимые для получения порции спермы, ради какого-то совершенно неизвестного им молодого человека?

— Нет, я собираюсь все сделать по-другому.

— Как?

— Я устрою все так, что никто из них не будет в состоянии устоять и станет донором по собственному желанию.

— Вздор. Я бы устоял.

— Нет, не устояли бы.

Я положил в рот тоненький ломтик яблока и медленно разжевал его. Потом поднес к носу бокал с портвейном. От него исходил аромат грибов. Я сделал глоток и немного задержал его во рту, смакуя изумительный вкус, напоминающий аромат сухих трав. На несколько мгновений я забыл обо всем на свете, ощущая только восхитительную прелесть вина. А какое великолепное послевкусие оставалось во рту!

— Дайте мне три дня, — предложил я, — и я гарантирую, что в моем распоряжении будет полная порция вашей собственной спермы вместе со справкой, удостоверяющей, что она ваша, и подписанной вашей же рукой.

— Не говорите глупости, Корнелиус. Вы не можете меня заставить сделать то, чего я не хочу.

— Я сказал все, что надо.

— И вы не станете мне угрожать? ~~~ он прищурившись смотрел на меня сквозь облако дыма. — Или мучить?

— Разумеется, нет. Вы сделаете все это по доброй воле. Хотите пари?

— По доброй воле, говорите?

— Да.

— Тогда я готов спорить на что угодно.

— Отлично, — улыбнулся я. — Заключаем пари. Если вы проиграете, вы обещаете мне следующее: во-первых, воздержаться от всех публикаций, пока каждый из нас не заработает по миллиону; во-вторых, стать полноправным и активным партнером; в-третьих, передать мне все технические сведения, необходимые для того, чтобы организовать банк спермы.

— Мне ничего не стоит дать вам обещание, которой никогда не придется выполнять, — пожал он плечами.

— Так вы обещаете?

— Обещаю.

Я расплатился по счету и предложил подвезти А. Р. Уорели на своей машине.

— Спасибо, — отказался он, — но у меня есть велосипед. Мы, бедные преподаватели, не так богаты, как некоторые студенты.

— Скоро и вы будете не менее богаты, — заверил его я.

Я стоял на Тринити-стрит и смотрел ему вслед. Было всего половина девятого вечера. Я решил не откладывать свой следующий шаг на завтра, сел в машину и направился в сторону Гертона.

10

Гертон — на случай, если вы не знаете, — был и метается женским колледжем, входящим в состав Кембриджского университета. В 1919 году в его суровых, мрачных стенах проживали юные леди настолько отталкивающего вида, с такими толстыми шеями и такими длинными носами, что я не мог себя заставить даже взглянуть на них. Мне они напоминали крокодилов и вызывали дрожь в загривке при встрече на улице. Они редко мылись, а стекла их очков были захватаны жирными пальцами. Да, они были умны. Многие — почти гениальны. На мой взгляд, это не большая компенсация.

Но подождите.

За неделю до описываемых событий я обнаружил среди этих зоологических особей прелестное создание ослепительной красоты. Я просто отказывался верить, что это девушка из Гертона. Но тем не менее так оно и было.

Я встретил ее в кафе во время обеденного перерыва. Она ела пончик. Я спросил, могу ли я присесть за ее столик. Она кивнула и продолжала есть. Я глазел на нее, разинув рот и вытаращив глаза, словно передо мной находилась возродившаяся Клеопатра собственной персоной. За всю свою короткую жизнь я не встречал девушки, от которой исходили бы столь мощные волны сладострастия. Она была насквозь пропитана сексом. И неважно, что ее лицо было перемазано сахарной пудрой. На ней был плащ и шерстяной шарф, но с тем же успехом она могла сидеть абсолютной голой. Такие девушки встречаются раз в жизни. Она, бесспорно, была очень красива, но именно чувственные ноздри и изогнутая верхняя губа заставляли меня ерзать на стуле. Даже в Париже я не встречал девушек, способных вызвать такое всепоглощающее желание. Она продолжала есть свой пончик. Я продолжал таращиться на нее. Один раз, всего лишь один раз она медленно подняла глаза и спокойно и проницательно посмотрела на меня, словно что-то обдумывая, потом снова опустила взгляд. Она закончила есть свой пончик и отодвинула стул.

— Подождите, — попросил я.

Она остановилась, и умные карие глаза во второй раз задержались на моем лице.

— Что вы сказали?

— Я сказал, подождите. Не уходите. Съешьте еще один пончик… или булочку.

— Если вы хотите поговорить со мной, почему бы вам так прямо и не сказать.

— Я хочу поговорить с вами.

Она села, сложив руки на коленях. Я начал говорить, вскоре и она присоединилась к беседе. Так же, как и я, она великолепно сдала экзамены, получила стипендию, и теперь изучала биологию в Гертоне. Ее отец был англичанином, а мать — персиянкой. Звали ее Ясмин Хаукамли. Не имеет никакого значения, что мы сказали друг другу. Прямо из кондитерской мы отправились ко мне и оставались там до следующего утра.

Мы провели вместе восемнадцать часов, и под конец я чувствовал себя, как выжатый лимон, как кусок пережеванного мяса. Эта девушка пропускала сквозь меня электрические разряды, она была порочна сверх всякой меры. Будь она китаянкой, живущей в Пекине, ей бы выдали Диплом о выдающихся заслугах, даже если бы она сдавала экзамен со связанными за спиной руками и с кандалами на ногах.

Я пришел в такой восторг от нее, что даже нарушил свое золотое правило и встретился с ней еще раз.

И сейчас, без двадцати десять, когда А. Р. Уорсли катил на своем велосипеде домой, я стоял перед дверями Гертона и просил старого привратника передать мисс Ясмин Хаукамли, что ее хочет видеть мистер Освальд Корнелиус по очень срочному делу.

Она тотчас спустилась ко мне.

— Прыгай в машину, — сказал я. — Нам нужно поговорить.

Она села в машину, и я отвез ее в Тринити. Там я кш привратнику полсоверена, чтобы он смотрел в другую сторону, когда она прошмыгнет мимо.

— Раздеваться не надо, — предупредил я, — это деловой разговор. Ты бы хотела разбогатеть?

— С превеликим удовольствием.

— Я могу тебе доверять?

— Да, — кивнула она.

— Никому не скажешь?

— Говори скорей, — нетерпеливо поторапливала шт. — Мне уже интересно.

Тогда я рассказал ей об открытии А. Р. Уорели.

— Вот это да! — воскликнула она, когда я закончил свой рассказ. — Это же великое научное открытие! Кто такой этот А. Р. Уорели? Он прославится на весь мир! Я бы хотела с ним познакомиться.

— Скоро познакомишься, — заверил ее я.

— Когда? — она сама была блестящим молодым ученым, поэтому его открытие всерьез заинтересовало ее.

— Подожди, — остановил ее я. — Это еще не все.

Я посвятил ее в свои планы, рассказал, что хочу собрать банк спермы величайших гениев мира и всех королей и с помощью открытия А. Р. Уорсли сделать себе состояние.

Когда я закончил, она спросила, нет ли у меня вина. Я открыл бутылку кларета и разлил по стаканам. К вину у меня нашлось немного сухого печенья.

— Занятная идея, этот твой банк спермы, — сказала она, — но боюсь, что у тебя ничего не получится.

Она стала приводить те же возражения, что и несколько раньше А. Р. Уорели. Я позволил ей высказаться, а затем выложил свой козырной туз.

— Помнишь, в прошлый раз я рассказал тебе о своей парижской афере?

— Восхитительный пузырчатый жук, — мечтательно проговорила она. — Как жаль, что ты не привез его с собой.

— Привез.

— Ты шутишь!

— У меня остался еще примерно один фунт. Для одной таблетки требуется микроскопическая доза, так что запасов хватит надолго.

— Так это же решает все дело! — захлопала она в ладоши.

— Верно.

— Нужно только скормить им порошок, и они принесут нам по миллиарду своих маленьких живчиков на блюдечке с голубой каемочкой.

— А ты будешь в роли приманки.

— О, из меня получится отличная приманка, — согласилась Ясмин. — Уж я их раззадорю. Даже дряхлые старики не смогут устоять. Покажи мне свой волшебный порошок.

Я достал банку из-под дорогого печенья и открыл ее. Порошок покрывал дно слоем в два сантиметра. Ясмин опустила в него палец и поднесла ко рту. Я схватил ее за руку.

— Ты спятила? — заорал я. — На твоем пальце около шести максимальных доз!

— Я хочу попробовать, — умоляла она. — Пожалуйста, милый. Дай мне чуть-чуть.

— Послушай, женщина, — разозлился я. — Ты хоть представляешь, что с тобой будет?!

— Ты мне уже говорил.

— Если ты хочешь узнать, как действует порошок, посмотри на А. Р. Уорсли, когда завтра дашь его ему.

— Завтра?

— Совершенно верно.

— Ура!

— Ты получишь сперму старины Уорсли, и я выиграю пари, — продолжал я. — А это значит, что ему придется к нам присоединиться. Уорсли, ты и я. Из нас получится отличная команда.

— Мне это нравится, — заулыбалась она. — Мы встряхнем весь мир.

— И не только, — сказал я. — Мы встряхнем все коронованные головы Европы. И не только головы. Но сначала мы должны встряхнуть Уорсли.

— Нужно, чтобы он был один.

— Это не проблема, — заверил я. — Каждый вечер между половиной шестого и половиной седьмого он остается один в лаборатории. Потом отправляется домой ужинать.

— А как я это ему скормлю? — спросила она.

— В шоколадке, — ответил я. — В маленькой вкусной шоколадке. Она должна быть совсем маленькой, чтобы он мог проглотить ее за один раз.

— А где в наше время, скажи на милость, мы возьмем маленькую вкусную шоколадку? — поинтересовалась она. — Ты забыл, что была война.

— В этом-то все и дело. А. Р. Уорсли не ел шоколада с 1914 года. Он слопает ее за милую душу.

— У тебя что, есть шоколад?

— Есть. За деньги можно купить все что угодно.

Я открыл ящик и достал коробку трюфелей. Я купил их на Оксфорд-стрит. Взяв одну конфету, я сделал и ней булавкой маленькое отверстие, потом той же булавкой отмерил одну порцию порошка из пузырчатого жука, высыпал в отверстие, отмерил вторую дозу и присоединил к первой.

— Эй! — воскликнула Ясмин. — Здесь же две дозы!

— Знаю. Мне нужна стопроцентная гарантия семяизвержения мистера Уорсли.

— Он же съедет с катушек.

— Ничего, обойдется.

— А что будет со мной?

— Мне кажется, ты можешь о себе позаботиться, — успокоил ее я.

Я потер пальцами мягкую конфету, чтобы замазать отверстие, и воткнул в нее спичку.

— Я дам тебе две конфеты. Одну для тебя, вторую для него. Его конфета — та, что со спичкой, — я положил шоколадки в бумажный пакетик и передал ей.

Некоторое время мы обсуждали план сражения.

— Он станет агрессивным? — спросила она.

— Немного.

— А где я возьму ту штуку, о которой ты говорил?

Я протянул интересующую ее вещицу. Она осмотрела ее, убедилась, что она в хорошем состоянии и убрала в сумочку.

— Все понятно?

— Да, — ответила она.

— Не забывай — завтра будет генеральная репетиция спектакля, который тебе потом придется играть не один раз. Так что набирайся опыта.

— Жаль, что я не знаю приемов дзюдо.

— С тобой все будет в порядке.

Я отвез ее обратно в Гертон и проводил до дверей общежития.

11

В половине шестого следующего дня я удобно устроился на полу за деревянными полками лаборатории А. Р. Уорсли. Целый день я под разными предлогами заходил в лабораторию на разведку и потихоньку отодвигал полки от стены, чтобы освободить место для себя. Еще я оставил небольшой просвет между двумя полками, чтобы иметь обзор всей лаборатории, Уорсли обычно работал в дальнем углу комнаты, примерно в шести метрах от моего укрытия. Он и сейчас стоял на своем месте, с пипеткой в руках колдуя над штативом с пробирками. Сегодня он был без обычного халата, в рубашке с короткими рукавами и серых фланелевых брюках. Раздался стук в дверь.

— Войдите! — не оборачиваясь крикнул он.

Вошла Ясмин. Я не говорил ей, что буду на месте событий. Зачем? Однако генерал всегда должен присматривать за своими войсками во время сражения. Моя девочка выглядела совершенно обворожительно в платье из набивного ситца, плотно облегающем ее великолепную фигуру. Она внесла с собой в комнату ту неуловимую ауру сладострастия и разврата, которая тенью следовала за ней, где бы она ни появилась.

— Мистер Уорсли?

— Да, я Уорсли, — отозвался он, не поднимая глаз. — Что вам угодно?

— Пожалуйста, простите меня за вторжение, мистер Уорсли, — сказала она. — Я не химик. Вообще-то я студентка биологического факультета. Дело в том, что я столкнулась с довольно сложной проблемой, которая относится скорее к области химии, чем к биологии. Я к кому только ни обращалась, но никто не смог мне помочь. Все отсылали меня к вам.

— Ну, разумеется, — довольно крякнул А. Р. Уорели, Он тщательно отмеривал пипеткой синюю жидкость из мензурки и переливал в пробирки. — Я сейчас закончу, — добавил он.

Ясмин молча ждала, оценивая свою жертву.

— Ну что ж, моя милая, — начал Уорсли, откладывая пипетку и, наконец, поворачиваясь к ней, — что вы хотели… — он замер на середине фразы. У него отвисла челюсть, а глаза округлились и стали размером с крупную монету в полкроны. Из-под колючих проникотиненных усов показался кончик красного языка и заскользил по губам. Для мужчины, который годы и годы не видел практически никого, кроме гертонских грымз и собственной инфернальной сестры, Ясмин, должно быть, предстала как чудо мироздания, как сказочный дух во плоти. Однако он быстро пришел в себя.

— Вы хотели меня о чем-то спросить?

Ясмин блестяще подготовила свой вопрос. Я не помню точно, о чем шла речь, но в ее задаче тесно переплелись химия (его предмет) и биология (ее предмет), и для того, чтобы ее решить, требовалось глубокое знание химии. Ответ, как она очень точно рассчитала, должен был занять по меньшей мере девять минут.

— Занятный вопрос, — признал А. Р. Уорсли. — Дайте-ка мне подумать, как получше ответить.

Он подошел к большой доске, прикрепленной к стене лаборатории, и взял кусок мела.

— Хотите шоколадку? — предложила Ясмин. В руках она держала бумажный пакетик, и, когда Уорсли обернулся, она положила одну конфету в рот, а другую протянула ему.

— Боже мой! — пробормотал он. — Какое лакомство!

— Очень вкусно, — кивнула она. — Попробуйте.

А. Р. Уорсли взял конфету, подержал во рту, потом разжевал и наконец проглотил.

— Восхитительно! — причмокивал он. — Большое спасибо. Вы очень милы.

В тот момент, когда шоколадка провалилась в его глотку, я посмотрел на часы, чтобы засечь время, и заметил, что Ясмин сделала то же самое. До чего же умна эта девица! А. Р. Уорсли стоял у доски и давал развернутые объяснения, выписывая мелом множество химических формул. Я его не слушал. Я считал минуты. Чсмин тоже не могла отвести взгляд от часов.

Семь минут прошло…

Восемь…

Восемь минут и пятьдесят секунд… Девять минут! И в ту же секунду рука, держащая мел, внезапно замерла. А. Р. Уорсли оцепенел.

— Мистер Уорсли, — звонко произнесла Ясмин, — не согласились бы вы дать мне автограф? В моей коллекции есть автографы всех преподавателей, кроме вас.

Она протянула ручку и бланк химического факультета.

— Что это? — заикаясь пробормотал он и, прежде чем повернуться к ней, засунул руку в карман брюк.

— Вот здесь, — Ясмин держала палец на середине листа, как я ее учил. — Поставьте свою подпись. Я их собираю. Ваш автограф будет самым ценным.

Для того, чтобы взять ручку, А. Р. Уорсли должен был вытащить руку из кармана. Выглядел он довольно комично. Бедняга словно боролся с живой змеей у себя в кармане. К тому же он начал раскачиваться на мысках.

— Вот здесь, — повторила Ясмин, держа палец на бумаге. — Я потом вклею в альбом автографов вместе с остальными.

Почти ничего не соображая от нахлынувшей страсти, А. Р. Уорсли поставил свою подпись. Ясмин сложила бумагу и спрятала в сумочку, а А. Р. Уорсли обеими руками ухватился за край деревянного лабораторного стола и, стоя на месте, раскачивался из стороны в сторону, как будто все здание находилось в штормовом море. Его лоб взмок от пота. Я вспомнил, что он получил двойную дозу. Похоже, Ясмин подумала о том же. Она отступила на пару шагов и приготовилась к его нападению.

А. Р. Уорсли медленно повернул голову и посмотрел на нее. Порошок, очевидно, действовал все сильнее, в его глазах появился блеск безумия.

— Я… Э-Э-Э… Я… Я…

— Что с вами, мистер Уорсли? — нежно поинтересовалась Ясмин. — Вы хорошо себя чувствуете?

Он цеплялся за стол, уставившись на нее вылезающими из орбит глазами. По его лицу стекал пот.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — заботливо спросила Ясмин.

Из его горла вырвался странный булькающий звук.

— Принести вам воды? — забеспокоилась Ясмин. — Или нюхательной соли?

А он все стоял, вцепившись в стол, мотал головой и странно булькал. Он напоминал человека, подавившегося рыбной костью.

Внезапно он испустил дикий рев и кинулся к девушке. Он схватил ее обеими руками за плечи и попытался повалить на пол, но она сумела увернуться.

— Ага! — воскликнула она. ~- Так вот в чем дело! Ну что же, тут нечего стыдиться, мой дорогой. — Голос ее при этом был холоден, как тысяча огурцов.

Он снова бросился на нее, расставив руки, но она оказалась проворнее.

— Подождите-ка секунду, — она открыла сумочку и достала оттуда резиновый предмет, который я дал ей накануне вечером. — Я совсем не против того, чтобы нам с вами немного поразвлечься, мистер Уорсли, но мы же не хотим неприятностей, не так ли? Поэтому будьте паинькой и постойте спокойно всего одну минутку, пока я надену на вас этот маленький макинтош.

Но А. Р. Уорсли было плевать на маленький макинтош. И он вовсе не собирался стоять тихо. Думаю, он не смог бы стоять тихо, даже если бы захотел. А я приобрел ценный опыт, наблюдая, какое странное воздействие оказывает на объект двойная доза. Помимо всего прочего, он почему-то все время подпрыгивал, словно занимался гимнастикой. И без конца ревел, как идиот. И постоянно размахивал руками, как ветряная мельница. А по его лицу безостановочно тек пот. Вокруг него танцевала Ясмин, держа обеими руками нелепую резиновую штуку и крича:

— Да остановитесь же наконец, мистер Уорсли! Я не подпущу вас к себе, пока не надену на вас это!

По-моему, он ее даже не слышал. И хотя он явно обезумел от страсти, он также производил впечатление человека, которому что-то сильно досаждает, казалось, он испытывает страшное раздражение, поэтому и скачет, как сумасшедший. Его что-то жгло. Жгло так сильно, что он не мог стоять на месте. Во время собачьих бегов, чтобы заставить собаку бежать быстрее, ей в прямую кишку вставляют кусочек имбиря, и собака несется с бешеной скоростью, пытаясь избавиться от страшного жжения в заду. А. Р. Уорсли чувствовал жжение в другой части тела, и эта боль заставляла его скакать и метаться по всей лаборатории. И в то же время он думал — во всяком случае, так мне казалось, — что только женщина сможет избавить его от мучений. Но эта треклятая женщина все время ускользала от него. Он никак не мог ее поймать. А жжение все усиливалось.

Внезапно он рванул руками свои брюки, и полдюжины пуговиц с легким постукиванием раскатились по комнате. Брюки упали до щиколоток. Он попытался их сбросить, но неудачно, потому что на нем все еще оставались ботинки. Со штанами вокруг лодыжек А. Р. Уорсли оказался временно, но вполне надежно стреножен. Он не мог бегать, он не мог даже ходить, он мог только подпрыгивать на месте. Ясмин не замедлила воспользоваться предоставившимся шансом. Она быстро схватила твердый пульсирующий стержень, торчавший теперь сквозь прореху кальсон, и крепко вцепилась в него правой рукой, словно за теннисную ракетку. Попался, наконец! Он заревел еще громче.

— Заткнитесь, ради Бога, — приказала она, — или сюда сбежится весь университет. И постойте тихо, чтобы я надела на вас эту проклятую штуку!

Но А. Р. Уорсли ничего не хотел знать, кроме своего жгучего, всепоглощающего желания. Он просто не мог стоять тихо. Опутанный штанами, он продолжал подпрыгивать, размахивать руками и реветь, как бык. Перед Ясмин стояла нелегкая задача: все равно что пытаться вдеть нитку в иголку швейной машины во время ее работы.

В конце концов, она потеряла терпение, и я увидел, как ее правая рука, та, что держала «ручку теннисной ракетки», сделала едва заметный резкий рывок. Она словно нанесла удар с полулета, посылая крученый мяч. Хороший удар — мяч попал в цель, потому что жертва взвыла так, что зазвенели все пробирки в лаборатории. Он застыл на пять секунд, и этого времени ей хватило для того, чтобы нацепить на него резиновую штуковину и отскочить на безопасное расстояние.

— Может, мы теперь немного успокоимся? — попросила она. — Здесь ведь не коррида.

А он тем временем сбросил с себя ботинки и зашвырнул их в дальний конец комнаты. Когда же он сорвал с себя брюки и вновь обрел полную свободу движений, Ясмин, вероятно, поняла, что наступил момент истины.

И он действительно наступил. Но я не стану описывать последовавшую грубую схватку: без перерывов, пауз и антрактов. Моя двойная доза пузырчатого жука придала этому человеку сокрушающую силу. Он набросился на Ясмин и распластал ее, как каток, выравнивающий дорогу. Он обстрелял ее с ног до головы, без устали перезаряжая свою пушку и выстреливая вновь и вновь, хотя к этому моменту его орудие уже, должно быть, раскалилось добела. Говорят, древние бритты добывали огонь с помощью деревянной палочки. Они быстро вращали ее кончик на деревянном бруске. Ну, если от этого возгоралось пламя, то А. Р. Уорсли сейчас вполне способен устроить грандиозный пожар. Я бы ничуть не удивился, увидев дымок, поднимающийся от извивающихся на полу тел.

Пока они там кувыркались, я решил не терять времени даром и стал записывать в блокнот свои замечания на будущее. Первое: Ясмин всегда должна встречаться с объектом в комнате, где есть кушетка, кресло или, на крайний случай, ковер на полу. Она, безусловно, очень сильная и выносливая девушка, но заставлять ее работать на жестком деревянном полу в экстремально суровых условиях, как она это делает сейчас, было бы чрезмерно жестоким требованием.

Второе: никогда не давать мужчине двойную дозу! Передозировка порошка вызывает слишком большое вознуждение в жизненно важных органах, и у жертвы начинается что-то вроде пляски святого Витта. В таких условиях Ясмин чрезвычайно сложно надеть сборник спермы, не прибегая к нечестной игре. От передозировки жертва слишком громко кричит. Это не совсем удобно, если жена жертвы, королева Дании, к примеру, или миссис Бернард Шоу, сидит в соседней комнате и вышивает.

Третье: придумать способ, как помочь Ясмин выбраться из-под объекта и поскорее сбежать с драгоценной спермой сразу после того, как та окажется в сборнике. Приняв даже щадящую дозу адского порошка, девяностолетний гений способен больше двух часов совершать сексуальные подвиги. А ведь маленьких живчиков надо быстро доставить в морозильник, пока они свеженькие, не говоря уж о неудобствах, которые может испытывать Ясмин. Вы только посмотрите на старину Уорсли, который так усердно работает, хотя доставил товар уже по меньшей мере шесть раз подряд. Может быть, в будущем укол шляпной булавкой в ягодицы поможет остановить разбушевавшуюся жертву.

Но здесь, на полу лаборатории, у Ясмин не было шляпной булавки, и я по сей день не знаю, что именно она сделала. Но А. Р. Уорсли внезапно испустил еще один звериный рык и застыл на месте. Я и не хочу знать, потому что меня это совершенно не касается. Что бы это ни было, я уверен, что столь милая девушка не поступила бы подобным образом со столь милым мужчиной, будь у нее другой выход. В следующее мгновение Ясмин быстро вскочила на ноги и бросилась к двери с трофеем в руках. Я едва не выскочил из укрытия и не захлопал в ладоши, когда она победоносно уходила со сцены. Какой спектакль! Какой великолепный выход! Дверь с шумом захлопнулась, и она скрылась из вида.

В лаборатории наступила тишина. А. Р. Уорсли медленно поднялся с пола. Он стоял шатаясь, в полной растерянности, и вытянулся как человек, которого ударили по голове крикетной битой. Потом он дотащился до раковины и плеснул водой себе в лицо. А я тем временем осторожно выбрался из укрытия и на цыпочках выскользнул из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Ясмин в коридоре не было. Я сказал, что буду ждать ее дома: вероятно, она уже едет ко мне. Я выбежал на улицу, вскочил в машину и погнал от лабораторного корпуса в колледж окольной дорогой, чтобы не встретиться с Ясмин в пути. Припарковав машину, я поднялся к себе и стал ждать.

Через несколько минут появилась Ясмин.

— Дай мне выпить, — попросила она и рухнула в кресло. Я обратил внимание, что она идет на полусогнутых ногах и несет себя осторожно, словно хрустальный сосуд.

Я налил ей щедрую порцию джина с лимонным соком.

— Ох, теперь лучше, — выдохнула она, сделав большой глоток.

— Как все прошло?

— Мы дали ему слишком много.

— Я так и подумал, — согласился я.

Она открыла сумочку и достала эту мерзкую резиновую штуку, которую предусмотрительно завязала с открытого конца, а также лист бумаги с подписью А. Р. Уорсли.

— Потрясающе! — воскликнул я. — У тебя получилось! Все сработало! Тебе понравилось?

Ее ответ сразил меня наповал.

— По правде говоря, пожалуй, да, — ответила она.

— Да?! Ты хочешь сказать, что он не был слишком груб?

— По сравнению с ним другие мужчины, с которыми я когда-либо имела дело, кажутся евнухами, — объяснила она.

Я засмеялся.

— Ты в том числе, — добавила она. Я перестал смеяться.

— С этого момента, — тихо произнесла она, — я хочу, чтобы все мои мужчины были такими.

— Но ты же говоришь, что мы дали ему слишком большую дозу.

— Да, пожалуй, — согласилась она. — Я не могла его остановить. Он был неутомим.

— Как же тебе все-таки удалось остановить его?

— Неважно.

— Может, в следующий раз возьмешь с собой шляпную булавку?

— Хорошая идея, — кивнула она. — Я возьму шляпную булавку. Но я бы предпочла не пользоваться ею, а давать точно рассчитанную дозу.

— Мы все рассчитаем точно.

— Мне бы не хотелось тыкать булавкой в задницу короля Испании, если ты меня понимаешь.

— О, да, конечно, понимаю.

— Я люблю расставаться по-дружески.

— А разве вы расстались по-другому?

— Немножко, — улыбнулась она.

— Тем не менее, ты молодец, — похвалил я. — Ты справилась великолепно.

— Он так забавно себя вел, — поделилась она. — Жаль, ты его не видел. Он все время подпрыгивал на месте.

Я взял лист бумаги с подписью А. Р. Уорсли, вставил его в пишущую машинку и прямо над подписью напечатав следующий текст:

«Настоящим удостоверяю, что сегодня, 27 марта 1919 года, я лично передал некоторое количество собственной спермы Освальду Корнелиусу, эсквайру, президенту Международного фонда спермы в Кембридже, Англия. Я желаю, чтобы моя сперма сохранялась неограниченное время при помощи недавно открытой новаторской методики Уорсли. Я также разрешаю вышеупомянутому Освальду Корнелиусу в любое время использовать любые порции этой спермы для оплодотворения избранных женщин в целях распространения моего потомства по всему миру для блага будущих поколений.

Подпись: А. Р. Уорсли, профессор химии Кембриджского университета».

Я показал бумагу Ясмин.

— Разумеется, мы ничего подобного делать не будем, потому что не заморозили сперму Уорсли. Но в целом, что ты об этом думаешь? Представь, что вместо подписи Уорсли стоит подпись короля или гения.

Она внимательно прочитала документ.

— По-моему, выглядит неплохо, — наконец ответила она.

— Я выиграл пари, — обрадовался я. — Теперь Уорсли придется капитулировать.

Она сидела в расслабленной позе, потягивая джин, и выглядела на удивление спокойно.

— У меня странное чувство, — произнесла она, — что из твоей затеи выйдет толк. Поначалу она казалась мне полным бредом. Но сейчас я не представляю, что нам может помешать.

— Ничто нам не помешает, — уверил ее я. — Тебе нужно только добраться до мужчины и скормить ему порошок — и дело сделано.

— Твой порошок творит чудеса.

— Я выяснил это еще в Париже.

А он не может вызвать сердечный приступ у стариков?

— Конечно, нет, — заверил я, хотя сам думал об этом.

— Я не хочу оставлять за собой горы трупов по всему миру, — заявила она. — Особенно трупы великих и известных людей.

— Этого не произойдет. Не волнуйся.

— Возьмем, к примеру, изобретателя телефона Александра Грэхема Белла, — рассуждала она. — Ему сейчас семьдесят два года. Ты считаешь, он выдержит?

— Он крепкий орешек, — сказал я. — Как и все великие люди. Но для твоего успокоения мы сделаем вот что. Мы скорректируем дозу соответственно возрасту. Чем старше мужчина, тем меньше доза.

— Дельная идея. Я согласна, — кивнула она.

Я отвел Ясмин в «Голубого кабана» и угостил ее отменным ужином — она его заслужила. А потом отвез ее в Гертон.

12

На следующее утро, положив в карман резиновую штуковину и подписанную бумагу, я отправился к А. Р. Уорсли. В университете мне сказали, что он не вышел на работу, поэтому я поехал к нему домой. Дверь открыла его злобная сестра.

— Артур неважно себя чувствует, — сообщила она.

— Что с ним?

— Он упал с велосипеда.

— О Боже.

— Он ехал домой и в темноте натолкнулся на столб.

— Жаль. Сильно пострадал?

— Он весь в синяках.

— Надеюсь, ничего не сломал?

— Во всяком случае, не кости, — с горечью произнесла она.

«О, Боже, — подумал я. — О, Ясмин. Что ты с ним сделала?»

— Пожалуйста, передайте ему мои искренние соболезнования, — и с этими словами я ушел.

На следующий день расслабленный А. Р. Уорсли появился на своем рабочем месте.

Я дождался, пока он останется один, и положил перед ним бланк химического факультета с текстом, который я напечатал над его собственной подписью. Еще я выложил на лабораторный стол миллиард его собственных сперматозоидов (к тому времени погибших) и заявил:

— Я выиграл пари.

Он недоуменно уставился на непристойный гондон. Потом прочитал бумагу и узнал свою подпись.

— Вы прохвост! — выкрикнул он. — Вы меня облапошили!

— А вы напали на даму.

— Кто это печатал?

— Я.

Он стоял, пытаясь переварить происходящее.

— Ну ладно, — наконец сдался он. — Но что же со мной случилось? Я ведь тогда совершенно спятил! Бога ради, скажите, что вы со мной сделали?

— Вы получили двойную дозу «кантарис везикатория судании», — объяснил я. Того самого пузырчатого жука. Мощная штука все-таки.

Он во все глаза смотрел на меня, начиная осознавать случившееся.

— Так вот что это было, — протянул он. — Вероятно, в той проклятой шоколадке?

— Естественно. И если вы проглотили ее, то проглотят и король Бельгии, и принц Уэльский, и Джозеф Конрад, и все остальные.

Он зашагал по лаборатории, правда, стараясь ступать осторожно.

— Я уже как-то говорил вам, Корнелиус, — возмущенно заявил он, — что вы беспринципный, бессовестный человек.

— Совершенно верно, — ухмыльнулся я.

— А вы знаете, что со мной сделала эта женщина?

— Могу только догадываться.

— Она ведьма!.. Вампир! Она омерзительна!

— А мне казалось, она вам очень понравилась, — я показал на лежащую на столе резиновую штуку.

— Вы меня одурманили.

— Вы ее изнасиловали. Набросились на нее, как дикое животное. Это вы были омерзительны.

— Все произошло из-за пузырчатого жука.

— Разумеется, — подтвердил я. — Но когда на нее набросится Марсель Пруст или испанский король Альфонсо, разве они будут об этом знать?

Он не ответил.

— Конечно, не будут, — ответил за него я. — Наверняка они, так же как и вы, будут недоумевать, какого черта на них нашло. Но они никогда не найдут ответа и в конце концов решат, что все дело в необычайной красоте девушки. Ничего другого они выдумать не смогут. Ведь так?

— Ну… пожалуй, да.

— Они, как и вы, будут испытывать неловкость от того, что изнасиловали ее. Их, как и вас, будут мучить угрызения совести. Как и вам, им захочется замять это дело. Другими словами, они не доставят нам никаких хлопот. Мы смоемся с подписанным документом и драгоценной спермой, и дело с концом.

— Вы мошенник чистой воды, Корнелиус. Отъявленный негодяй!

— Знаю, — снова ухмыльнулся я.

Однако мои доводы звучали логично и неопровержимо, а план выглядел безупречно. А. Р. Уорсли, который был далеко не глуп, начинал это осознавать. Я видел, что он сдается.

— А что это за девушка? — спросил он. — Кто она?

— Она — третий член нашей организации, наша официальная приманка.

— Та еще приманка, — заметил он.

— Именно поэтому я ее и выбрал.

— Я буду чувствовать себя неловко, Корнелиус, если придется снова с ней встретиться.

— Не беспокойтесь, — успокоил я его. — Она замечательная девушка, и вам очень понравится. Кстати, вы ей уже нравитесь.

— Чепуха. С чего вы взяли?

— Она считает вас самым потрясающим мужчиной на свете. Теперь она хочет, чтобы все ее мужчины были похожи на вас.

— Правда? Она действительно так сказала, Корнелиус?

— Слово в слово. А. Р. Уорсли расцвел.

— А еще она сказала, что в сравнении с вами все остальные мужчины — просто евнухи, — подливал я масло в огонь.

— Вы не разыгрываете меня, Корнелиус? — лицо А. Р. Уорсли светилось от удовольствия.

— Спросите сами, когда увидите ее.

— Так, так, так, — сиял он, теребя свои кошмарные усы. — Так, так, так. А могу я узнать имя этой замечательной молодой дамы?

— Ее зовут Ясмин Хаукамли. Она наполовину персиянка, и в поэтическом переводе ее фамилия означает: «О, как ты прекрасна!»

— Как интересно.

— Вы произвели на нее неизгладимое впечатление, — продолжал я.

— У меня бывают моменты, Корнелиус, — с гордостью сообщил он. — Да, бывают.

Похоже, он уже забыл про жука и относил все заслуги исключительно на свой счет. Ну что ж, я не против.

— Она ждет не дождется следующей встречи с вами.

— Отлично, — воскликнул он, потирая руки. — И, вы говорите, она станет членом нашей маленькой организации?

— Да. Вы будете часто видеться.

— Хорошо. Просто замечательно.

Вот так А. Р. Уорсли вступил в наши ряды. Мне не пришлось его долго уговаривать. И самое главное, он оказался человеком слова.

Он согласился придержать пока публикацию своего открытия.

Он согласился во всем помогать Ясмин и мне.

Он согласился сконструировать портативный контейнер для жидкого азота, который мы смогли бы возить с собой.

Он согласился обучить меня правильно разводить собранную сперму и отмерять точное количество для заморозки в соломинках.

Мы с Ясмин будем ездить по миру и собирать сперму.

А. Р. Уорсли остается преподавать в Кембридже, но в надежном тайном месте оборудует большой главный холодильник — банк спермы.

Время от времени мы с Ясмин привозим сперму из своих поездок и перекладываем ее из портативного холодильника в банк спермы.

Я обеспечиваю финансирование нашего предприятия. Во время наших поездок я оплачиваю дорожные расходы, проживание в гостиницах и тому подобное. Я выделяю щедрую сумму Ясмин на приобретение дорогой и красивой одежды. Все было легко и просто.

Я бросил университет. Ясмин тоже.

Недалеко от места, где жил Уорсли, я купил дом. Обычный дом из красного кирпича с четырьмя спальнями и двумя просторными гостиными. Когда-то архитектор, давно уже вышедший на пенсию, дал ему имя «Сумрачный скиталец». Этому «Сумрачному скитальцу» предстояло стать штаб-квартирой нашего банка спермы. Там будем жить мы с Ясмин во время подготовки к операции, там же будет располагаться секретная лаборатория А. Р. Уорсли.

Я потратил кучу денег на оборудование лаборатории: аппарат для приготовления жидкого азота, смесители, микроскопы и другие необходимые вещи. Я обставил мебелью дом. Мы с Ясмин переехали. Но с этого момента наши отношения стали сугубо деловыми.

Через месяц А. Р. Уорсли сконструировал портативный контейнер с жидким азотом — с двойными вакуумными стенками из алюминия и множеством маленьких лотков и других приспособлений для хранения соломинок со спермой. Размером он был с большой чемодан и выглядел как чемодан, потому что с внешней стороны был обтянут кожей.

Второй чемодан, меньшего размера, предназначался для перевозки льда, ручного миксера и бутылочек с глицерином, яичными желтками и снятыми сливками. А также микроскопа для исследования свежей спермы в полевых условиях. Все было тщательно продумано и предусмотрено.

Наконец, А. Р. Уорсли приступил к оборудованию банка спермы в подвале нашего дома.

13

В начале июня 1919 года мы были почти готовы взяться за дело. Я говорю «почти», потому что мы никак не могли прийти к полному согласию относительно списка имен. Кого из великих можно считать достойным визита Ясмин — и меня, маячущего в ее тени? Мы втроем собирались в «Сумрачном скитальце» и до ломоты в зубах обсуждали эту проблему. С королями было проще всего — мы хотели их всех. И потому начали список с них:

кандидат возраст

Король Греции АЛЕКСАНДР 23

Король Бельгии АЛЬБЕРТ 45

Король Испании АЛЬФОНСО 33

Король Болгарии БОРИС 25

Король Италии ВИКТОР-ЭММАНУИЛ 50

Король Швеции ГУСТАВ 61

Король Югославии ПЕТР 75

Король Румынии ФЕРДИНАНД 54

Король Дании ХРИСТИАН 49

Король Норвегии XAAKOH 47

Мы не включили в список Нидерланды, потому что там правила королева, и Монако — просто не стоило тратить время на всякую мелочь пузатую.

Оставался еще наш родной король Георг Пятый. После продолжительных споров мы решили оставить старика в покое. Было бы слишком неосмотрительно действовать в двух шагах от своего порога. Кроме того, я намеревался использовать этого джентльмена в несколько иных целях, о которых вы скоро узнаете. Зато мы решили внести в список Эдуарда, принца Уэльского, как запасной вариант. Ясмин вместе с пузырчатым жуком в любое время положат его на лопатки. Более того, ей не терпелось поскорее с ним встретиться.

Составить список великих людей и гениев оказалось гораздо труднее. Имена некоторых, вроде Пуччини, Конрада и Штрауса, напрашивались сами. Еще, конечно, Ренуара и Моне — этих дряхлых стариков нужно навестить как можно скорее. Но ведь есть и другие. Как решить, кто из теперешних — 1919 года — знаменитостей сохранит величие и славу через десять, двадцать или даже пятьдесят лет? Это похоже на лотерею, но немало зависит от чутья и точности расчета, Станет ли, скажем, молодой Джеймс Джойс, которому сейчас всего тридцать семь, гением для следующего поколения? Я проголосовал «за». А. Р. Уорсли тоже. Ясмин никогда о нем не слышала. Поэтому с результатом два против одного мы внесли его в список.

В конечном счете мы решили составить два списка. Список первоочередных кандидатов и список второстепенных. Мы возьмемся за второстепенных только после того, как покончим с первоочередными. Возраст также имел особое значение. Стариками, по возможности, нужно заняться в первую очередь, пока они не отдали концы.

Мы пришли к единодушному мнению, что списки должны ежегодно обновляться новыми кандидатурами, которые могут внезапно появиться на небоскребе славы.

Список первоочередных кандидатов, составленный в июне 1919 года, выглядел следующим образом:

кандидат возраст

Александр Грехем БЕЛЛ 72

Пьер БОННА 52

Артур Конан ДОЙЛЬ 60

Уильям Батдеп ЙИТС 54

Редьярл КИПЛИНГ 54

Джозеф КОНРАД 62

Владимир Ильич ЛЕНИН 49

Дэвид Герберт ЛОУРЕНС 34

Томас Эдвард ЛОУРЕНС 31

Томас МАНН 45

Гульельмо МАРКОНИ 45

Анри МАТИСС 50

Клод МОНЕ 79

Эдвард МУНК 56

Марсель ПРУСТ 48

Джакомо ПУЧЧИНИ 61

Сергей РАХМАНИНОВ 46

Огюст РЕНУАР 78

Ян СИБЕЛИУС 54

Игорь СТРАВИНСКИЙ 37

Уинстон ЧЕРЧИЛЛЬ 45

Генри ФОРД 56

Зигмунд ФРЕЙД 63

Джордж Бернард ШОУ 63

Рихард ШТРАУС 55

Альберт ЭЙНШТЕЙН 40

А вот наш второй список, включающий вероятных и спорных, на наш взгляд, гениев:

кандидат возраст

Роальд АМУНДСЕН 47

Жорж БРАК 37

Рудольф ВАЛЕНТИНО 24

Вудро ВИЛСОН 63

Мохандас ГАНДИ 50

Фредерик ДЕЛИУС 57

Джеймс ДЖОЙС 37

Пабло КАЗАЛЬС 43

Василий КАНДИНСКИЙ 53

Энрико КАРУЗО 46

Жорж КЛЕМАНСО 79

Дэвид ЛЛОЙД ДЖОРДЖ 56

Вацлав НИЖИНСКИЙ 27

Джон ПЕРШИНГ 59

Пабло ПИКАССО 38

Морис РАВЕЛЬ 44

Бертран РАССЕЛЛ 47

Рабиндранат ТАГОР 58

Лев Давыдович ТРОЦКИЙ 40

Фердинанд ФОШ 68 сэр Дуглас ХЕЙГ 58

Арнольд ШЕНБЕРГ 45

Разумеется, наши списки были небезупречны. Нет ничего сложнее, чем пытаться определить подлинного и бессмертного гения при его жизни. Через пятьдесят лет после его смерти это сделать намного проще. Но покойники нам ни к чему. И еще. Рудольф Валентино оказался в списке не потому, что мы считали его гением. Это было коммерческим решением. Мы полагали, что семя человека, имеющего столь фанатичных поклонников, будет пользоваться в будущем необыкновенным спросом. Вудро Вилсона мы тоже не считали гением, как, впрочем, и Карузо. Но они пользовались известностью во всем мире, и мы не могли с этим не считаться.

Первым делом нам надо охватить Европу. Долгое путешествие в Америку подождет. Поэтому мы повесили на стену гостиной огромную карту Европы и пометили ее флажками. Каждый флажок указывал на точное местонахождение каждого кандидата: красные флажки обозначали приоритетных кандидатов, желтые — второстепенных, на каждом флажке стояло имя и адрес.

Таким образом мы с Ясмин могли планировать свои поездки по карте, подбирая близлежащие районы, вместо того, чтобы метаться из одного конца континента в другой. Больше всего флажков оказалось во Франции, а в Париже от них просто яблоку негде было упасть.

— Эх, жалко, Дега и Роден умерли два года назад, — посетовал я.

— Я хочу начать с королей, — заявила Ясмин.

Мы сидели втроем в гостиной «Сумрачного скитальца» и обсуждали наш следующий шаг.

— Почему с королей?

— Мне ужасно хочется, чтобы мной овладел кто-нибудь королевской крови, — пояснила она.

— Вы непочтительная особа, — заметил А. Р. Уорсли.

— Почему бы мне и не выбирать по своему вкусу, — возмутилась она. — Ведь именно я являюсь главным исполнителем, а не вы. Мне бы хотелось первым делом поработать с королем Испании. Потом можно махнуть в Италию и заняться стариком Викторио Эммануилом, потом в Югославию, Грецию и так далее. Мы справимся со всеми за пару недель.

— Могу я полюбопытствовать, каким образом вы собираетесь получить доступ в королевские дворцы? — ехидно спросил А. Р. Уорсли, — Не думаете же вы, что Ясмин может просто постучаться в парадную дверь, и король тотчас пригласит ее для приватной беседы? Не забывайте, они должны встретиться наедине, иначе ничего не выйдет.

— О, это несложно, — махнул я рукой.

— Это просто невозможно, — покачал головой Уорсли. — Наверное, нам придется забыть про королей.

Я на протяжении нескольких недель обдумывал эту проблему, и ответ был уже готов.

— Нет ничего проще, — ухмыльнулся я. — Мы используем нашего короля Георга Пятого как подсадную утку. Он откроет перед Ясмин все двери.

— Не говорите глупости, Корнелиус.

Я подошел к столу и вынул несколько листков бумаги.

— Допустим, вы хотите начать с короля Испании, — сказал я, перебирая бумаги. — Ага, вот оно. «Мой дорогой Альфонсо…» — я протянул листок Уорсли. Ясмин встала со стула и заглянула ему через плечо.

— Ради всего святого, что это такое? — закричал он.

— Это сугубо личное послание короля Георга Пятого королю Альфонсо, — пояснил я.

В центре вверху листа красовался красный королевский герб, справа от него рельефными буквами было напечатано:

БУКИНГЕМСКИЙ ДВОРЕЦ

ЛОНДОН

Ниже, превосходно имитируя беглый почерк короля, я написал следующее:

Мой дорогой Альфонсо!

Позвольте Вам представить моего близкого друга леди Викторию Ноттингем, направляющуюся в Мадрид по делу, связанному с наследством от испанской бабушки по материнской линии.

Я прошу Вас о короткой, но абсолютно конфиденциальной аудиенции для леди Виктории, У нее небольшие проблемы с местными властями по поводу документов, подтверждающих права на наследство, и я уверен, что если Вы, выслушав ее объяснения, сочтете возможным отдать распоряжения нужным людям, то они без труда решат ее проблему.

Я оказываю Вам, мой дорогой Альфонсо, полное доверие, сообщая, что леди Виктория — мой личный ближайший друг. Позвольте этим ограничиться, Я знаю, что всегда могу положиться на Вас, и все сказанное останется между нами.

Когда Вы получите это письмо, упомянутая дама будет в гостинице «Ритц» в Мадриде. Прошу Вас, предоставьте ей приватную аудиенцию как можно скорее.

Сожгите это письмо по прочтении и не отвечайте мне.

Всегда к вашим услугам.

С самыми теплыми пожеланиями,

Георг.

Уорсли и Ясмин уставились на меня, вытаращив глаза.

— Это же королевская гербовая бумага! Где вы ее взяли? — ахнул Уорсли.

— Отпечатал в типографии.

— А письмо написали сами?

— Сам, и очень этим горжусь. По-моему, я неплохо подделал почерк короля, и подпись выглядит как настоящая. Я несколько дней практиковался.

— Вас арестуют за подлог и отправят в тюрьму!

— Не отправят, — с уверенностью заявил я. — Альфонсо ни слова никому не скажет. Разве вы не видите всю прелесть нашего плана? Наш великий, благородный король намекает, что у него тайная интрижка с Ясмин. А это, милый мой, очень, очень деликатная и опасная информация. Не забывайте, европейские царственные особы — самый закрытый клуб в мире. Они работают вместе, все связаны какими-то родственными узами друг с другом. Они все перепутались, как спагетти. Нет, король Испании ни за что не подведет короля Англии, об этом можно не беспокоиться. Он увидится с Ясмин немедленно, он будет умирать от нетерпения встретиться с ней. Он, безусловно, захочет взглянуть на тайную любовницу старика Георга. Не забывайте, что сейчас наш король — самый почитаемый из всех коронованных особ. Он только что выиграл войну.

— Корнелиус, — покачал головой А. Р. Уорсли, — вы пугаете меня до смерти. По вашей милости мы все окажемся за решеткой.

— Мне нравится его план, — возразила Ясмин. — Блестящая идея. По-моему, это сработает.

— А что, если конверт вскроет секретарь? — не унимался Уорсли.

— Этого не произойдет, — я достал из ящика пачку конвертов, отыскал нужный и протянул Уорсли. Он удивленно смотрел на продолговатый конверт из плотной белой бумаги с красным королевским гербом в левом верхнем углу и надписью «Букингемский дворец» — в правом. Почерком короля я написал на нем:

Его Королевскому Величеству

Королю Альфонсо XIII

Конфиденциально

Лично в руки

— У нас все получится, — заверил я. — Я собственноручно доставлю конверт в королевский дворец в Мадриде.

А. Р. Уорсли открыл было рот, но тут же закрыл его, так ничего и не сказав.

— Остальным девяти королям я составил примерно такие же письма, — сказал я. — Они почти ничем не отличаются. Я только немного подкорректировал их в соответствии с личностью каждого. К примеру, Хаакон Норвежский женат на Мод, сестре короля Георга, — уверен, вы этого не знали, — поэтому я закончил письмо следующими словами: «Передайте привет Мод, но я Вам безгранично доверяю и надеюсь, что она никогда не узнает об этом маленьком дельце». И так далее и тому подобное. Никакого риска, мой дорогой Артур, — теперь я обращался к нему по имени.

— Вы хорошо подготовились, Корнелиус, — сам он называл меня только по фамилии в духе школьных учителей и университетских профессоров. — Но каким образом вы собираетесь проникнуть к другим, некоролям?

— Никаких проблем, — отмахнулся я. — Немногие мужчины откажутся встретиться с такой девушкой, как Ясмин, если она постучит к ним в дверь. Вы-то не отказались. У вас потекли слюни от возбуждения, стоило ей только появиться в вашей лаборатории.

После этих слов его возражения иссякли.

— Итак, начинаем с короля Испании? — спросила Ясмин. — Ему всего 33 года, и на фотографии он выглядит весьма соблазнительно.

— Очень хорошо, — согласился я. — Первая остановка — Мадрид. Но потом срочно едем во Францию. В первую очередь нужно заняться Ренуаром и Моне. Одному — семьдесят восемь лет, другому — семьдесят девять. Я хочу обработать их, пока еще не поздно.

— Пузырчатый жук доведет этих старцев до сердечного приступа, — сокрушалась Ясмин.

— Мы снизим дозу, — пообещал я.

— Послушайте, Корнелиус, — заявил А. Р. Уорсли, — я не стану соучастником убийства господина Ренуара или господина Моне. Я не хочу пачкать руки кровью.

— Вы испачкаете руки только их спермой, причем исключительно ценной, — успокоил его я. — Предоставьте это нам.

14

Закончив приготовления, мы с Ясмин упаковали вещи и отправились в Мадрид. С собой мы взяли портативный контейнер с жидким азотом, чемоданчик с глицерином и другими причиндалами, шоколадные конфеты и сто пятьдесят граммов порошка из пузырчатого жука. Хочу еще раз напомнить, что в те времена багаж практически не досматривали на таможне. Поэтому мы беспрепятственно пронесли наши хитроумные чемоданы на борт корабля. Мы пересекли Ла-Манш и с комфортом доехали до Мадрида в спальном вагоне. Вся дорога заняла не больше девятнадцати часов в обшей сложности. В Мадриде мы остановились в гостинице «Ритц», где телеграммой заранее заказали два отдельных номера, один на имя Освальда Корнелиуса, эсквайра, и второй на имя леди Виктории Ноттингем.

На следующее утро я отправился во дворец Ориенте. У ворот меня остановили два гвардейца. Я помахал перед ними конвертом и, крикнув по-испански: «Письмо для короля!» — прошел к парадному входу и позвонил в звонок. Дверь открыл лакей. Я произнес две фразы на испанском, которые выучил заранее:

— Это для его величества Альфонсо от короля Георга из Великобритании. Срочно.

Передав письмо, я вернулся в гостиницу и уселся с книжкой в номере Ясмин, ожидая дальнейшего развития событий.

— А что, если его нет в городе? — беспокоилась она.

— Он здесь, — успокоил ее я. — Флаг поднят над дворцом.

— Что, если он не ответит?

— Ответит. Не посмеет не ответить, прочитав такое письмо.

— Вдруг он не умеет читать по-английски?

— Все короли знают английский, — возразил я. — Они обязательно его изучают, Альфонсо прекрасно говорит по-английски.

И тут в дверь постучали. Ясмин открыла, и в комнату вошел сам управляющий гостиницы, преисполненный собственной важности. В руках он держал серебряный поднос, на котором лежал белый конверт.

— Срочное послание, миледи, — сказал он с поклоном.

Ясмин взяла конверт, поблагодарила его и закрыла за ним дверь.

— Открывай скорей! — нетерпеливо потребовал я. Она разорвала конверт и достала письмо, написанное от руки на великолепной гербовой бумаге.

Дорогая леди Виктория!

Мы будем рады увидеть Вас сегодня в четыре часа пополудни. Вас пропустят немедленно, стоит Вам назвать свое имя.

Альфонсо.

— Как просто, правда? — радостно воскликнул я.

— А что значит «мы»?

— Все монархи говорят о себе во множественном числе. У тебя есть три часа, чтобы собраться и вовремя прибыть к воротам дворца, — сказал я. — Давай подготовим шоколад.

Я еще раньше раздобыл несколько маленьких элегантных коробочек с шоколадными трюфелями, по шесть конфет в каждой. Одну из них Ясмин должна преподнести королю в качестве подарка со словами: «Я привезла вам, сир, маленький подарок. Восхитительные трюфели. Георг специально заказывает их для меня». Затем она должна открыть коробочку и с самой обезоруживающей улыбкой сказать: «Не возражаете, если я стащу у вас одну? Я просто не в силах устоять». Одну шоколадку она отправит в рот, потом выберет помеченную конфету и двумя пальчиками деликатно протянет ее королю со словами: «Попробуйте». Бедняга будет очарован. Он проглотит шоколадку точно так же, как это сделал А. Р. Уорсли в лаборатории. И дело сделано. После этого Ясмин останется только продержаться девять минут, занимая короля легкой игривой беседой и не особенно вдаваясь в сложные причины ее визита.

Я достал порошок, и мы приготовили роковую шоколадку.

— На этот раз никаких двойных доз, — потребовала Ясмин. — Я не хочу пускать в ход шляпную булавку.

Я с ней согласился. Ясмин сама пометила конфетку сверху маленькой царапинкой.

Дело происходило в июне, и в Мадриде стояла страшная жара. Ясмин тщательно продумала свой туалет и надела самое легкое платье, какое допускали приличия. Я снабдил ее резиновой штуковиной из моего обширного запаса, и она спрятала ее в сумочку.

— Ради Бога, запомни: ты должна обязательно натянуть на него эту штуку, — напутствовал ее я. — Это самое главное. А когда все закончится — бегом сюда. Жду тебя в своем номере.

Я пожелал ей удачи, и она ушла.

В своем номере я тщательно подготовился к обработке спермы. Я впервые работал один, без поддержки А. Р. Уорсли, и хотел сделать все правильно. Признаюсь, я очень нервничал. Ясмин находится во дворце. Сейчас она даст порошок королю Испании, и между ними завяжется старый как мир поединок, — я лишь надеюсь, что она ничего не испортит.

Время тянулось медленно. Я закончил приготовления, высунулся из окна и стал рассматривать экипажи внизу на улице. Пару раз мимо проехал автомобиль, здесь их было гораздо меньше, чем в Лондоне. Посмотрел на часы — шел седьмой час. Налил себе виски с содовой и вместе со стаканом вернулся к окну. Я надеялся увидеть, как Ясмин подъезжает к гостинице, но так и не увидел. Налил себе еще виски, сел в кресло и попытался читать. Часы показывали половину седьмого. Она отсутствовала два с половиной часа. Вдруг раздался громкий стук в дверь. Я встал и открыл ее. Ясмин с пылающими щеками ворвалась в комнату.

— У меня получилось! — кричала она, размахивая передо мной своей сумочкой, как знаменем. — Я все сделала! Она здесь!

— Быстро дай сюда, — велел я.

Ясмин протянула мне завязанный узлом презерватив, в котором было по меньшей мере три кубических сантиметра королевской спермы. Я взял каплю для анализа. Под микроскопом крошечные королевские живчики, как сумасшедшие, дергались во все стороны.

— Первосортный товар, — сказал я. — Сначала я разолью его по соломинкам и заморожу, а потом ты мне все подробно расскажешь.

Ясмин ушла принять ванну и переодеться, а я занялся делом. Мы с Уорсли договорились, что будем изготавливать по пятьдесят соломинок спермы от каждого донора, — большее количество заняло бы слишком много места в нашем дорожном морозильнике. Я разбавил сперму смесью из яичного желтка, снятых сливок и глицерина, потом с помощью мерной пипетки разлил ее по резиновым соломинкам, а соломинки плотно закрыл. На полчаса положил их на лед. После того, как в течение нескольких минут они подвергались действию паров азота, я аккуратно поместил их в жидкий азот и закрыл контейнер.

Готово. Теперь у нас было пятьдесят доз спермы короля Испании, причем жизнеспособной спермы. Уравнение было простым. Первоначально мы получили три кубика спермы. В трех кубиках содержится примерно три миллиарда сперматозоидов, и если эти три миллиарда разделить на пятьдесят доз, у нас получится по шестьдесят миллионов в каждой дозе. То есть в три раза больше, чем подсчитанное А. Р. Уорсли оптимальное количество спермы. Другими словами, соломинки испанского монарха обладали мощнейшим потенциалом. Я был в полном восторге. Позвонив прислуге, я заказал бутылку шампанского на льду.

Появилась Ясмин, сиявшая свежестью и чистотой. Вскоре принесли шампанское. Мы подождали, пока официант откупорит бутылку, наполнит бокалы и выйдет из номера.

— Ну, рассказывай, — попросил я.

— Это было потрясающе, — начала Ясмин. — С самого начала все пошло в точности, как ты говорил. Меня привели в огромный зал, где по стенам висели картины Гойи и Эль Греко. В самом дальнем конце за громадным письменным столом сидел король, одетый в простой штатский костюм. Он встал и пошел мне навстречу. Он носит усы и в целом выглядит довольно привлекательно. Он поцеловал мне руку. Бог мой, Освальд, видел бы ты, как он передо мной заискивал, — он ведь думал, что я любовница английского короля. «Мадам, — говорит он, — счастлив с вами познакомиться. Как поживает наш общий друг?» — «У него легкий приступ подагры, — отвечаю я, — а в остальном он в великолепной форме».

Затем я проделала манипуляции с шоколадкой, он взял у меня конфету покорно, как ягненок, и с большим удовольствием. «Великолепный шоколад, — похвалил он, — я попрошу моего посла заказать несколько фунтов». Когда он разжевал конфету до конца, я засекла время.

«Прошу вас, садитесь», — предложил он.

В комнате стояли четыре кушетки, и, прежде чем сесть, я их внимательно изучила, чтобы выбрать самую удобную и мягкую. Я же прекрасно понимала, что через девять минут она превратится в поле сражения.

— Молодец, — похвалил я ее.

— Я села на самую большую, обитую сливовым бархатом. Король остался стоять, и пока мы разговаривали, он ходил по залу, по-королевски заложив руки за спину.

«Наш общий друг, — говорю ему я, — просил меня передать, ваше величество, что, если вам понадобится помощь в каком-либо конфиденциальном деле, вы можете полностью на него рассчитывать».

«Я буду иметь это в виду», — отвечал он.

«Он просил передать вам кое-что еще, ваше величество».

«Что же?»

«Вы не рассердитесь, если я скажу?»

«Разумеется, нет, мадам. Говорите, что еще он просил передать».

«Он сказал: „Передай этому красавчику Альфонсо, чтобы он не дотрагивался до моей подружки“. Вот что он сказал, ваше величество». Король рассмеялся и захлопал в ладоши: «Милая леди, я уважаю его желания и выполню их, хотя и с большим трудом».

— Ясмин, — с восхищением произнес я, — ты хитрая маленькая стерва.

— О, я развлекалась от души, — продолжала она. — Дурачить его было одно удовольствие. Он сгорал от любопытства, ему страшно хотелось узнать о моей интрижке с королем, но он не осмеливался заговорить о ней. И задавал наводящие вопросы, к примеру: «Полагаю, у вас в Лондоне собственный дом?»

«Конечно, — отвечаю я, — у меня свой дом в Лондоне, кроме того, маленькая личная резиденция в Виндзоре, где известное лицо может навещать меня, отправляясь на верховую прогулку. А еще у меня есть небольшой коттедж в Сандрингеме, куда все то же лицо может заглянуть на чашку чая, отправляясь охотиться на фазанов. Как вам, вероятно, известно, он обожает охоту».

«Да, мне это известно, — говорит Альфонсо. — А еще я слышал, что он лучший стрелок в Англии».

«Да, — соглашаюсь я, — причем во всех смыслах, ваше величество»..

«Ха! — смеется он. — Вы очень остроумны».

— Ты следила за временем? — спросил я у Ясмин.

— Конечно. Не помню точно, что он говорил в тот момент. Но вот что интересно: он застыл прямо на полуслове — точно, как Уорсли в лаборатории. «Ну, началось, — сказала я себе, — пора надевать боксерские перчатки».

— Он бросился на тебя?

— Нет. Не забывай, что Уорсли тогда получил двойную дозу.

— Ах, да.

— Он стоял прямо передо мной, когда оцепенел. А поскольку на нем были облегающие брюки, то я могла ясно видеть, что именно там происходило. Тут-то я ему и сказала, что собираю автографы великих людей, и попросила расписаться. Я встала, подошла к столу, сама нашла бумагу с его гербом и показала, где поставить подпись. Это было очень легко. Бедняга едва ли соображал, что делает. Он расписался, я спрятала листок в сумочку и снова села на софу. Понимаешь, Освальд, с ними можно делать практически все, что захочешь, если поймать тот момент, когда они ощущают первые признаки действия порошка. Они слишком ошеломлены и смущены внезапностью происходящего, так что у нас никогда не будет сложностей с получением подписи.

Короче говоря, я сидела на софе, а Альфонсо стоял и пялился на меня, судорожно сглатывая, так, что его кадык ходил вверх и вниз. Его лицо стало пунцовым, и он глубоко задышал.

«Сядьте, ваше величество», ~~ предложила я, похлопав рукой по софе рядом с собой. Он сел. С минуту он глотал, сопел, ерзал, и я могла наблюдать, как действует порошок. Словно в кипящем котле накапливается пар, стремящийся вырваться наружу, и у него есть только один выход — через предохранительиый клапан. Этим предохранительным клапаном была я. Если он не получит меня, страсть разорвет его на части.

Вдруг он сдавленно прошептал: «Я желаю, чтобы вы сняли платье, мадам!»

«О, сир! — воскликнула я, прижав руки к груди. — Что вы такое говорите?»

«Снимайте!» — задыхаясь, приказал он.

«Вы хотите овладеть мной, ваше величество!» — закричала я.

«Прошу вас, не заставляйте меня ждать», — потребовал он, уже едва дыша.

«Если вы мной овладеете, сир, то я забеременею, и тогда наш общий друг узнает, что между нами что-то произошло. Он так рассердится, что пошлет военные корабли обстреливать ваши города».

«Скажете ему, что беременны от него. Давайте пошевеливайтесь, я больше не могу ждать».

«Но он все равно узнает, потому что мы всегда принимаем меры предосторожности».

«Значит, примите меры предосторожности и сейчас, — рявкнул он. — И, пожалуйста, не спорьте со мной, мадам».

— Ты великолепно справилась, — похвалил я Ясмин. — Значит, тебе удалось надеть на него резинку.

— Без проблем, — ответила она. — Это было легко. С Уорсли я выдержала настоящее сражение, но на этот раз все прошло очень просто — не сложнее, чем надеть чехол на чайник.

— И что потом?

— Эти королевские особы ведут себя весьма странно, — заметила Ясмин. — Они знают несколько хитростей, о которых мы, простые смертные, даже не слышали.

— Например?

— Ну, во-первых, он совсем не двигается. Видимо, считается, что королям не пристало заниматься физическим трудом.

— Значит, тебе пришлось все делать самой?

— Мне он тоже не позволил шевелиться.

— Не говори глупости, Ясмин. Ты не можешь заниматься сексом, не двигаясь.

— Короли могут, — настаивала она. — Послушай, что я тебе расскажу. Ты не поверишь. Ты просто не представляешь, что такое бывает.

— Что именно? — заинтересовался я.

— Как я уже говорила, я выбрала софу, обитую сливовым бархатом.

— Да.

— Так вот, как выяснилось, я выбрала именно то, что нужно. Оказывается, эта чертова софа сконструирована специально для королевских любовных игр. Фантастика! Такого я никогда не видела! Под ней оказалось какое-то устройство — понятия не имею, какое именно. В общем, там был какой-то механизм, и когда король потянул за рычаг, софа начала подпрыгивать вверх и вниз.

— Ты меня разыгрываешь.

— Нет, не разыгрываю! — вскричала она. — Я не могла бы такое придумать, даже если бы очень захотела, и ты это прекрасно знаешь.

— Ты хочешь сказать, что под софой действительно находился механизм? Ты его сама видела?

— Конечно, нет. Зато я его слышала. Он страшно скрежетал.

— Это был бензиновый двигатель?

— Нет, не бензиновый.

— А что же тогда?

— Это был заводной механизм, — сказала она.

— Заводной! Не может быть! С чего ты взяла, что он заводной?

— Когда он начал останавливаться, король скатился с софы и снова завел его с помощью рычага.

— Я не верю ни одному твоему слову, — заявил я. — Что за рычаг?

— Большой такой рычаг, — пояснила она, — наподобие ручки для переключения скоростей у автомобиля. Когда он поворачивал его, раздавался звук «щелк-щелк». Так я поняла, что механизм заводной. Когда заводишь часы, всегда слышится такой щелкающий звук.

— Господи, — воскликнул я. — Я просто не могу поверить.

— Ты ничего не знаешь о королях, — сказала Ясмин. — Они не такие, как мы. Им становится скучно, и они придумывают себе всякие развлечения. Вспомни только этого безумного короля Баварии, который велел просверлить дырки в центре каждого стула, стоящего в его столовой. И в самый разгар обеда, когда все гости в своих великолепных нарядах сидят за столом, он включает потайной кран, и сквозь дырки льется мощный поток воды, прямо в задницу гостям. Короли — полные психи и извращенцы.

— Расскажи еще про заводную софу, — попросил я. — Тебе понравилось?

Ясмин потягивала шампанское и ответила не сразу.

— На ней стоит штамп производителя? — допытывался я. — Где я могу купить такую же?

— Я бы не стала ее покупать, — наконец ответила она.

— Почему?

— Она не нужна. Это просто игрушка. Игрушка для глупых королей. Она вызвает шок, только и всего. В первый момент я перепугалась до смерти. «Эй! — закричала я. — Что, черт возьми, происходит?»

«Тихо! — приказал король. — Говорить запрещается!»

— Из-под этой проклятой софы раздавалось громкое жужжание, ее страшно трясло. И в то же время она подпрыгивала вверх и вниз. Если честно, Освальд, я чувствовала себя так, словно еду на лошади по палубе корабля, попавшего в шторм. «О Боже, — думала я, — у меня случится приступ морской болезни». Но этого не произошло, и когда он завел ее во второй раз, я начала привыкать. Понимаешь, это действительно напоминает верховую езду. Нужно только уловить ритм.

— Значит, тебе все-таки понравилось?

— Я бы так не сказала. Но у нее есть некоторые преимущества. Во-первых, совершенно не устаешь. Самая подходящая вещь для пожилых людей.

— Королю всего тридцать три.

— Альфонсо — сумасшедший, — возразила Ясмин. — Когда он в очередной раз заводил механизм, то заметил: «Обычно это делает слуга». «Господи, — подумала я, — да он настоящий псих».

— Как ты оттуда выбралась?

— Это оказалось непросто, — призналась Ясмин. — Видишь ли, ему ничего не приходилось делать, кроме как заводить часы, поэтому он совершенно не уставал. Примерно через час я была сыта по горло. «Выключите, пожалуйста, — попросила я. — Я больше не могу».

«Мы не остановимся, пока я не прикажу», — заявил он.

«Не будьте таким суровым, — прошу я. — Хватит, выключайте».

«Здесь приказы отдаю я», — говорит он.

«Ну ладно, — думаю, — придется воспользоваться булавкой».

— И ты воспользовалась? Неужели ты его действительно уколола? — ужаснулся я.

— Еще как! — сказала она. — Я воткнула ее сантиметров на пять!

— Ну и что?

— Он подпрыгнул чуть ли не до потолка, пронзительно завизжал и упал на пол. «Вы меня укололи!» — закричал он, держась за зад. Я мигом вскочила и начала быстро одеваться, а он, совершенно голый, прыгал вокруг меня и истошно вопил: «Вы меня укололи! Вы меня укололи! Как вы посмели?»

— Потрясающе! — воскликнул я. — Великолепно! Просто блеск! Хотел бы я это видеть. А кровь текла?

— Не знаю и знать не хочу. К тому времени он мне уже изрядно надоел, и я здорово разозлилась. «Слушайте меня внимательно, — говорю ему я. — Наш общий друг свернет вам шею, если узнает обо всем. Вы понимаете, что вы меня изнасиловали?» После этих слов он сразу замолчал.

«Что на вас нашло?» — возмущалась я, стараясь одеться как можно быстрее. «Что заставило вас поступить так со мной?» — кричала я. Мне приходилось кричать, потому что эта чертова софа грохотала за моей спиной.

«Я не знаю», — признался он и вдруг как-то затих и обмяк. Когда я собралась, то подошла к нему и поцеловала в щеку со словами: «Давайте забудем обо всем, что здесь произошло, хорошо?» В этот момент я быстро сдернула липкий презерватив с королевского пениса и с гордым видом вышла из комнаты.

— Кто-нибудь пытался тебя остановить? — осведомился я.

— Нет.

— Отлично, — одобрил я. — Ты хорошо поработала. А теперь отдавай бумагу.

Она передала мне дворцовый бланк с подписью короля, и я спрятал его в папку.

— А теперь иди и собери свои вещи, — велел я. — Мы уезжаем из города первым же поездом.

15

Быстро уложив чемоданы, мы расплатились за номера и отправились на вокзал. Следующая остановка — Париж.

Мы отправились туда ночным поездом и прибыли на рассвете сияющего июньского утра. Остановились мы в гостинице «Ритц».

«Где бы ты ни оказался, — часто говорил мне отец, — если сомневаешься, сними номер в „Ритце“ и никогда не прогадаешь». Это был мудрый совет.

Ясмин зашла ко мне в номер, чтобы за ранним ланчем — холодные омары и бутылка «шабли» — обсудить дальнейшую стратегию. Список первоочередных кандидатов лежал передо мной на столе.

— В любом случае на первом месте Ренуар и Моне, — заявил я. — Причем именно в таком порядке.

— Где мы их найдем? — спросила Ясмин.

Нет ничего проще, чем узнать место жительства знаменитых людей.

— Ренуар живет в Эссуа, — сказал я. — Это маленький городок в 120 милях к юго-западу от Парижа, между Шампанью и Бургундией. Ему сейчас семьдесят восемь лет, и мне говорили, что он передвигается в инвалидном кресле-каталке.

— Господи, Освальд, я ни за что не стану давать жука несчастному старику в каталке!

— Он будет только рад, — успокоил я ее. — У него ничего серьезного, кроме артрита. Он все еще продолжает писать. Его считают самым знаменитым художником из ныне живущих, и я скажу тебе еще кое-что интересное. За всю историю искусства ни один художник не получал при жизни таких высоких гонораров за свои картины, как Ренуар. Это настоящий титан. Лет через десять мы получим целое состояние за его соломинки.

— А его жена?

— Она умерла. Он одинокий старик. Вот увидишь, он обрадуется твоему визиту. Вполне вероятно, едва увидев тебя, он захочет написать тебя обнаженной.

— Я бы не отказалась.

— С другой стороны, у него есть модель по имени Деде, от которой он без ума.

— Я быстро с ней разделаюсь.

— Если ты все сделаешь правильно, то, возможно, он подарит тебе картину.

— Ого, от этого я бы тоже не отказалась.

— Работай.

— А что насчет Моне? — спросила она.

— Он тоже одинокий старик. Ему семьдесят девять, он на год старше Ренуара и ведет жизнь отшельника в Живерни, недалеко от Парижа. Сейчас его мало кто навещает. Говорят, Клемансо иногда заглядывает. Ты станешь маленьким лучиком солнца в его тоскливой жизни. Кто знает, может, получишь еще один холст? Представляешь, пейзаж Моне! Эти вещи скоро будут стоить сотни тысяч, они уже стоят тысячи.

Ясмин пришла в восторг от мысли, что ей может достаться картина одного или даже сразу двух великих художников.

— Тебе предстоит познакомиться со многими художниками, — заметил я. — Можешь собрать коллекцию.

— Неплохая идея, — согласилась она. — Ренуар, Моне, Матисс, Боннар, Мунк, Брак и все остальные. Да, это очень хорошая идея. Буду иметь в виду.

Омары оказались великолепными, с большими клешнями. «Шабли» нам подали тоже очень неплохое — «Гран Крю Бутрос». Я очень люблю хорошее «шабли», не только сухие сорта «Гран Крю», но и некоторые из «Премьер Крю», в которых чуть больше сахара. За едой мы с Ясмин обсуждали нашу стратегию. Я был убежден, что ни один мужчина не способен устоять перед ослепительной красотой и обаянием Ясмин. Каким бы дряхлым стариком он ни был, он не сможет равнодушно смотреть на нее. Где бы мы ни появились, я видел подтверждение этому. Даже учтивый администратор гостиницы с обычно каменным лицом повел себя весьма странно при виде Ясмин. Я внимательно наблюдал за ним и видел, как загорелись его черные глаза, изо рта высунулся кончик языка и прошелся по верхней губе, как его пальцы нервно теребили наши регистрационные бланки, и в довершение ко всему он выдал нам не те ключи. Да, от нашей блистательной Ясмин исходили мощные волны сексуальности. Она сама была чем-то вроде человеческого пузырчатого жука, и, как я уже говорил, никакой мужчина не способен равнодушно пройти мимо нее.

Но от всей ее сексуальности не будет никакого проку, если девушка не сможет пробиться к клиенту. Суровые домработницы и не менее суровые жены могут создать нам проблемы. Однако мой оптимизм основывался на том, что нашей целью являются главным образом художники, музыканты и писатели. Другими словами, люди искусства. А насколько мне известно, нет ничего проще, чем попасть в дом к человеку искусства. Даже самые великие из них, в отличие от бизнесменов, обходятся без сторожевых псов в обличье неприступных секретарей и начинающих гангстеров в черных костюмах. Крупные бизнесмены и им подобные живут в бункерах, к которым можно пробраться только через длинные тоннели и бесконечные комнаты, где за каждым углом притаился Цербер. Люди искусства чаще всего живут в одиночестве и обычно сами открывают дверь, когда ты в нее звонишь.

Но, прежде всего, надо решить, зачем Ясмин вообще звонит в эту дверь.

Значит, так. Она молодая англичанка, изучает искусство (музыку или литературу, в зависимости от обстоятельств), работы месье Ренуара, Моне или Стравинского произвели на нее неизгладимое впечатление, и она специально приехала из Англии, чтобы повидать великого мастера, засвидетельствовать ему свое почтение, вручить ему маленький подарок и вернуться домой. Вполне логично.

— Благодаря этому, — сказал я Ясмин, расправляясь с последней сочной клешней омара…

А кстати, вы испытываете восторг, когда вам удается целиком извлечь розовую мякоть из клешни? Для меня это маленькая личная победа. Может, это глупо, но я так же чувствую себя победителем, если мне удается достать грецкий орех из скорлупы целиком, не разломав его на две половинки. Между прочим, каждый раз, когда я беру в руки грецкий орех, то стремлюсь к этой маленькой победе. Жизнь становится веселее, если проводить ее в игре. Но вернемся к Ясмин.

— Благодаря этому, — говорил я, — в девяносто девяти случаях из ста тебя пригласят в дом или в студию. Уверен, что, увидев твою улыбку и сладострастное личико, никто из этих ребят не сможет тебя прогнать.

— А их сторожевые псы или жены?

— Думаю, ты прорвешься. Они могут сказать тебе, что он занят, и предложат вернуться, скажем, в шесть часов. Но в итоге ты все равно добьешься своего. Не забывай — ты проделала долгий путь только для того, чтобы выразить им свое почтение. Ты должна обязательно подчеркнуть, что зайдешь всего на несколько минут.

— Девять, — ухмыльнулась Ясмин. — Всего на девять минут. Когда начнем?

— Завтра, — решил я. — Сегодня я куплю машину. Нам она понадобится для передвижения во Франции и Европе. А завтра поедем в Эссуа, и ты познакомишься с месье Ренуаром.

— Ты никогда не тратишь время зря, да, Освальд?

— Видишь ли, дорогая, — сказал я, — как только я сколочу себе состояние, то всю оставшуюся жизнь я намерен заниматься пустой тратой времени. Но до тех пор, пока деньги не окажутся в банке, я буду очень упорно работать. И ты, кстати, тоже.

— Сколько нам потребуется времени, как ты думаешь?

— На то, чтобы сколотить состояние? Ну, лет семь — восемь, не больше. Не так уж и много, если подумать, что потом можно ничего больше не делать до самой смерти.

— Верно, — согласилась Ясмин. — Кроме того, я получаю удовольствие от всего этого.

— Знаю.

— Но самое большое удовольствие, — продолжала Ясмин, — я получаю от мысли, что мною овладеют все величайшие люди мира. И все короли. Это возбуждает мою фантазию.

— Пойдем купим французский автомобиль, — закончил разговор я.

На этот раз я купил восхитительный четырехместный «Ситроен-Торпедо» в 10 лошадиных сил, новую модель, недавно сошедшую с конвейера. Покупка обошлась мне в 350 фунтов во французском эквиваленте. Именно такую модель я и хотел. Хотя багажное отделение в ней не предусматривалось, на заднем сидении было достаточно места для всего моего оборудования и чемоданов. Это был туристский автомобиль с откидным верхом, который поднимался меньше, чем за минуту. Темно-голубой, цвета королевской крови, красавец развивал скорость 90 километров в час.

На следующее утро мы отправились в Эссуа с моей дорожной лабораторией, размещенной на заднем сиденье «Ситроена». Сделали остановку в Труа, где съели выловленную в Сене форель (я съел две, уж больно она была хороша) и выпили бутылку местного вина. В Эссуа мы прибыли в четыре часа дня и остановились в небольшой гостинице, названия которой я не помню. Как и раньше, свою спальню я вновь превратил в лабораторию, подготовив оборудование для тестирования, смешивания и замораживания спермы, а потом мы с Ясмин отправились на поиски месье Ренуара. Найти его оказалось несложно: портье дал нам самое подробное описание.

После года, проведенного в Париже, я свободно говорил по-французски. Ясмин тоже неплохо изъяснялась: в детстве у нее была гувернантка-француженка.

Мы отыскали дом Ренуара без особых хлопот. Белое деревянное строение средних размеров стояло посередине ухоженного сада. Я знал, что главная резиденция великого художника находилась южнее, в Канье, но, очевидно, он считал, что в жаркие летние месяцы здесь прохладнее.

— Удачи, — напутствовал я Ясмин. — Я буду ждать тебя метрах в ста отсюда на дороге.

Она вышла из машины и направилась к калитке. Я смотрел ей вслед. На ней были туфли без каблуков и кремовое льняное платье, Она открыла калитку и скромно пошла по дорожке к дому, размахивая руками и больше походя на молодую послушницу, которая идет на прием к настоятельнице, чем на женщину, которая собирается вызвать взрыв страсти в разуме и теле одного из величайших живописцев мира.

Был теплый солнечный вечер. Сидя в открытой машине, я слегка задремал и проснулся только часа через два, когда Ясмин опустилась на сиденье рядом со мной.

— Что случилось? — спросил я. — Рассказывай скорей! Все прошло удачно? Ты его видела? Ты получила, что нужно?

В одной руке она держала небольшой бумажный сверток, а в другой — сумочку. Она открыла сумочку, вынула подписанную бумагу и бесценную резиновую штучку и передала их мне, не говоря ни слова. У нее было странное выражение лица, смесь экстаза и благоговения. Казалось, она не слышит моих слов, да и вообще находится далеко-далеко отсюда.

— В чем дело? — заинтересовался я. — Почему ты молчишь?

Она смотрела прямо перед собой сквозь лобовое стекло, не обращая внимания на мои слова. Ее глаза сверкали, безмятежное, почти блаженное лицо, казалось, излучало какое-то странное сияние.

— Господи, Ясмин, — воскликнул я. — Да что с тобой, черт возьми?

— Поезжай, — попросила она, — и оставь меня в покое.

Мы вернулись в отель не разговаривая и разошлись по своим номерам. Я произвел немедленное микроскопическое исследование. Сперматозоиды были живыми, но их количество было небольшим, очень небольшим, и я с трудом сделал десять соломинок. Однако это был десяток жизнеспособных соломинок, примерно на двадцать миллионов сперматозоидов каждая. «Бог мой, — подумал я, — кто-то выложит за них уйму денег в будущем. Они станут таким же раритетом, как первое издание Шекспира». Я заказал шампанское и паштет из гусиной печенки и послал Ясмин записку с приглашением присоединиться ко мне.

Она появилась через полчаса, неся с собой маленький сверток в оберточной бумаге. Я налил ей бокал шампанского и сделал бутерброд с паштетом. Она взяла только шампанское и продолжала молчать.

— Господи, Ясмин, — не выдержал я. — Что тебя мучает?

Она осушила бокал одним глотком и жестом попросила еще. Я снова наполнил ее бокал, она отпила половину и поставила его на стол.

— Ради всего святого, Ясмин! — заорал я. — Скажи, наконец, что произошло!

Она пристально посмотрела на меня и просто ответила:

— Он сбил меня с ног.

— Ты хочешь сказать, он тебя ударил? Господи, мне очень жаль! Он в самом деле побил тебя?

— Не будь идиотом, Освальд.

— Так о чем ты тогда говоришь?

— Я потрясена. Это первый мужчина, который сразил меня наповал.

— Ах, вот в чем дело! Кажется, я начинаю понимать. Боже правый!

— Он просто чудо! — восторгалась она. — Он гений!

— Конечно, гений, поэтому мы его и выбрали.

— Да, но он восхитительный гений. Он так прекрасен, Освальд! Он такой милый, нежный и замечательный. Я никогда не встречала таких людей.

— Похоже, он и в самом деле сбил тебя с ног.

— Совершенно верно.

— Так в чем проблема? — не понял я. — Ты чувствуешь себя виноватой?

— О, нет, — покачала она головой, — Я ничуть не чувствую себя виноватой. Я просто ошеломлена.

— Тебе предстоит испытать еще немало потрясений, прежде чем мы доберемся до конца нашего списка, — сказал я. — Это не единственный гений, к которому ты постучишься в дверь.

— Знаю.

— Ты не собираешься выйти из игры, нет?

— Конечно, нет. Налей мне еще выпить.

Я наполнил ее бокал в третий раз за десять минут.

— Послушай, Освальд, — начала она, потягивая шампанское.

— Я тебя слушаю.

— До сих пор наше предприятие нас забавляло, верно? Мы относились к нему как к веселой проказе, так?

— Чепуха! Я отношусь к нему очень серьезно.

— А как же Альфонсо?

— Ты же над ним смеялась, а не я, — возразил я.

— Верно, — кивнула она, — но он это заслужил. Он фигляр.

— Не понимаю, к чему ты клонишь.

— Ренуар совсем не такой, вот к чему я клоню. Он гений. Его творения останутся в веках.

— Как и его сперма.

— Помолчи и слушай меня, — одернула она. — Вот что я пытаюсь тебе сказать. Некоторые люди — фигляры, некоторые — нет. Альфонсо — фигляр, и все короли — фигляры. В нашем списке есть еще несколько фигляров.

— Кто?

— Генри Форд, например, Я думаю, что парень из Вены… Фрейд, кажется, его зовут — фигляр. И этот, который беспроволочный, Маркони — тоже.

— Ну и к чему ты мне все это говоришь?

— А вот к чему, — пояснила Ясмин. — Я не прочь подшутить над шутами и фиглярами. Я даже могу обойтись с ними грубо, если вынуждают обстоятельства. Но будь я проклята, если стану втыкать булавки в таких людей, как Ренуар или Конрад, или Стравинский. Уж только не после того, что увидела сегодня.

— А что ты увидела сегодня?

— По-настоящему великого и удивительного старика.

— И он сбил тебя с ног.

— Ты прав, черт побери.

— Позволь спросить, а он-то хорошо провел время?

— Изумительно, — сказала она, — он изумительно провел время.

— Расскажи мне, что произошло.

— Нет, — покачала головой Ясмин. — Я могу сколько угодно рассказывать тебе про шутов гороховых, но настоящих личностей я обсуждать не собираюсь.

— Он был в инвалидном кресле?

— Да. Ему теперь приходится привязывать кисть к руке, потому что он не может держать ее в пальцах.

— Из-за артрита?

— Да.

— Ты дала ему порошок?

— Разумеется.

— Доза оказалась не слишком большой для него?

— Нет, в таком возрасте необходимо его принимать.

— И он подарил тебе картину, — я показал на пакет. Она наконец развернула его и показала мне.

На небольшом холсте без рамки была изображена юная розовощекая девушка с длинными золотистыми волосами и голубыми глазами. Удивительная маленькая картина, волшебная сказка, от которой невозможно было отвести глаз. Теплое сияние исходило от нее и наполняло всю комнату.

— Я у него не просила, — прошептала Ясмин. — Он заставил меня ее взять. Правда, она прекрасна?

— Да, — согласился я, — она прекрасна.

16

Потрясение, пережитое Ясмин во время драматической встречи с Ренуаром в Эссуа, слава Богу, не лишило нас способности с юмором относиться к нашим последующим приключениям.

Мне всегда было трудно относиться к чему-либо слишком серьезно, и я думаю, что в этом мире всем жилось бы лучше, следуй другие моему примеру. У меня нет никаких амбиций, я начисто лишен честолюбия, и мой девиз — «Лучше получить легкий нагоняй, чем утруждать себя тяжелой работой» — вам, должно быть, уже хорошо известен.

От жизни я хочу получать лишь удовольствие. Но для того, чтобы жить в свое удовольствие, необходимо иметь огромное количество денег. Деньги нужны сибариту, как воздух. Это ключ к царству лени. Язвительный читатель почти наверняка скажет: «Вы утверждаете, что честолюбие вам чуждо, но разве вы не понимаете, что стремление к богатству уже само по себе является одним из самых отвратительных проявлений честолюбия?»

Совсем необязательно. Главное — каким способом добываешь себе состояние, именно это служит критерием порядочности. Лично я очень тщательно подхожу к выбору метода. Для меня процесс накопления решительно неприемлем, если он не отвечает двум главным условиям.

Во-первых, мне должно быть весело, а во-вторых, он должен также доставлять удовольствие тем, у кого я вытягиваю деньги. Это достаточно простая философия, и я от всего сердца рекомендую ее всем промышленным магнатам, владельцам казино, министрам финансов и коммерческим директорам, где бы они ни находились.

В тот период с полной ясностью обозначились две вещи. Первая — необычайное чувство удовлетворенноста, которое Ясмин получала от каждого посещения людей искусства. Когда она выходила из их дома или мастерской, ее глаза сияли, как звезды, а щеки покрывались ярким румянцем. Глядя на нее, я часто размышлял о сексуальной одаренности выдающихся творческих личностей. Может, их колоссальный творческий потенциал распространяется и на другие области? Если так, то, возможно, им известны магические способы и тайные средства возбуждения женщин, находящиеся за пределами досягаемости простых смертных вроде меня. Судя по румянцу на щеках Ясмин и сиянию ее глаз, я вынужден был признать — хотя, если честно, с некоторой неохотой, — что сделал правильный вывод.

Второй удивительной особенностью всех наших операций была их исключительная простота. Ясмин всегда без малейших затруднений удавалось получить товар у своих клиентов. И заметьте, чем больше об этом думаешь, тем яснее понимаешь, что у нее в принципе не могло возникнуть никаких затруднений. Мужчины по своей природе полигамны. Добавьте к этому широко известный факт, что одаренные творческие личности обычно бывают сексуально более активны, чем другие мужчины (кстати, и пьют они гораздо больше), и вы поймете, почему никому не приходило в голову выставить Ясмин за дверь.

Что мы имеем? Мы имеем кучку исключительно талантливых и, как следствие, гиперактивных творческих людей, одурманенных суданским пузырчатым жуком, которые выпучив глаза пялятся на молодую особу неописуемой красоты. Они на крючке. Из них можно делать яичницу или вместо масла намазывать на хлеб, они обречены с того момента, как проглотили роковую шоколадку. Я убежден, что сам Папа Римский, окажись он в подобной ситуации, ровно через девять минут сбросил бы с себя сутану, как и все остальные.

Но пора уже вернуться к моему повествованию.

После Ренуара мы вернулись в Париж в нашу штаб-квартиру в гостинице «Ритц», откуда отправились к старику Моне. Подъехали к его великолепному дому в Живерни, и я, как обычно, оставил Ясмин у калитки, Она провела у него больше трех часов, но я не скучал. Зная, что мне предстоит ряд длительных ожиданий, я оборудовал в машине маленькую библиотечку: полное собрание сочинений Шекспира в одном томе, несколько романов Джейн Остин, немного Диккенса, кое-что из Бальзака и последняя книга Киплинга.

Наконец вышла Ясмин, и я заметил большое полотно у нее под мышкой. Она медленно брела по тротуару с мечтательным видом, но когда подошла поближе, я заметил знакомый восторженный блеск у нее в глазах и яркий румянец на щеках. Она выглядела, как прирученная тигрица, которая только что с аппетитом слопала вице-короля Индии.

— Все в порядке?

— Все отлично, — прошептала она.

— Покажи картину.

Это был великолепный этюд — водяные лилии, плавающие в пруду у дома Моне в Живерни. Настоящий шедевр.

— Он сказал мне, что я волшебница.

— Он прав.

— Она сказал, что я самая прекрасная женщина на свете, и попросил меня остаться.

В сперме Моне оказалось больше живых сперматозоидов, чем в сперме Ренуара, несмотря на то, что он был на год старше, и мне удалось наполнить двадцать пять соломинок. Через несколько лет эти соломинки Моне будут стоить сотни тысяч.

А потом нам крупно повезло. В это время в Париже находился очень динамичный и незаурядный балетный продюсер по имени Дягилев, У Дягилева был талант находить великих артистов, и в 1919 году он впервые после войны собрал свою труппу и готовил с ними новый репертуар. С этой целью он пригласил к себе несколько необычайно талантливых людей. К примеру, в это самое время: из Швейцарии приехал Игорь Стравинский, чтобы написать музыку к дягилевскому «Петрушке»; Пабло Пикассо готовил декорации — для «Петрушки» и «Треуголки». Анри Матиссу заказали эскизы костюмов и оформление сцены для «Соловья»; и, наконец, еще один художник — по имени Андре Дерен, о котором мы до сих пор не слышали, работал над декорациями для «Волшебной лавки».

Стравинский, Пикассо и Матисс уже были в нашем списке. Полагая, что месье Дягилев гораздо лучше нас разбирается в искусстве, мы решили включить в список и Дерена. Все эти люди находились в Париже.

Мы начали со Стравинского. Ясмин заявилась к нему как раз в тот момент, когда он сидел за роялем и работал над «Петрушкой». Он был скорее удивлен, чем рассержен.

— Здравствуйте, — привстал он. — Вы кто?

— Я приехала из Англии, чтобы угостить вас шоколадом, — ответила она.

Эта нелепая реплика, которую Ясмин еще много раз предстояло произнести, совершенно обезоружила милого, дружелюбного человека. Все остальное было просто, и хотя мне не терпелось узнать все непристойные подробности, Ясмин упорно хранила молчание.

— Ты могла бы хоть рассказать, что он за человек.

— Ослепительно яркий, — улыбнулась она. — Блистательный, умный, быстрый. У него огромная голова и нос, похожий на вареное яйцо.

— Он гений?

— Да, — ответила она. — Он гений. В нем искра Божья, как и у Моне, и Ренуара.

— Что за искра? — спросил я. — Где она? Видна в его глазах?

— Нет, — покачала головой она. — Ее нигде не видно, она просто есть, и все. Ты ее чувствуешь. Как невидимый нимб.

От Стравинского я получил пятьдесят соломинок.

Теперь настала очередь Пикассо. В то время его мастерская помещалась на Рю де ла Боэти. Я высадил Ясмин перед покосившейся дверью с облупившейся коричневой краской. Не было ни звонка, ни молоточка, поэтому Ясмин просто толкнула дверь и вошла. Я ждал ее в машине, читая «Кузину Бетти» — я до сих пор считаю эту книгу лучшим произведением старого французского классика.

Не успел я прочесть и четырех страниц, как дверца машины распахнулась, и Ясмин рухнула на сиденье рядом со мной. Ее волосы растрепались, и она дышала тяжело, как кашалот.

— Господи, Ясмин! Что с тобой?

— Боже! — простонала она. — О Боже мой!

— Он тебя выгнал? — допытывался я. — Ударил?

Она едва дышала и не могла говорить. Струйка пота стекала у нее со лба. Глядя на нее, можно было подумать, что она четыре раза обежала вокруг квартала, спасаясь от маньяка с огромным ножом. Я ждал, когда она немного остынет.

— Не волнуйся, — успокаивал ее я. — Не могло же нам постоянно везти.

— Он дьявол! — наконец выдохнула она.

— Что он с тобой сделал?

— Это бык какой-то!

— Рассказывай.

— Он что-то писал на огромном холсте, когда я вошла. Он обернулся, его глаза широко открылись и стали круглыми, как блюдца, и почернели. Он крикнул «Оле!» или что-то в этом роде и двинулся ко мне очень медленно, слегка приседая, как будто собирался прыгнуть…

— И он прыгнул?

— Да, прыгнул.

— Боже правый.

— Он даже не отложил кисть.

— Значит, тебе не удалось надеть на него макинтош?

— Боюсь, что нет. У меня не было времени даже открыть сумочку.

— Вот, черт!

— На меня обрушился ураган, Освальд.

— А ты не могла его как-нибудь успокоить? Помнишь, как ты остановила старика Уорсли?

— Этого ничто бы не остановило.

— Все произошло на полу?

— Нет. Он опрокинул меня на какую-то грязную кушетку, там кругом разбросаны тюбики с красками.

— Ты сама вся в краске. Посмотри на свое платье.

— Я уже видела.

Я знал, что нельзя винить Ясмин за провал. Но все равно разозлился. Это была наша первая неудача, и я надеялся, что их будет не слишком много.

— Знаешь, что он сделал потом? — спросила Ясмин. — Он просто застегнул брюки и сказал: «Благодарю вас, мадемуазель, вы меня освежили. А теперь я должен вернуться к работе». И он отвернулся, Освальд! Ты представляешь? Он просто отвернулся и снова принялся за картину!

— Он испанец, — заметил я, — как и Альфонсо.

Я вышел из машины и пусковой ручкой завел мотор. Когда я сел обратно, Ясмин причесывалась перед зеркалом в машине.

— Стыдно признаться, — заявила она, — но он мне понравился.

— Я так и понял.

— Феноменальная энергия.

— Скажи мне, — спросил я, — а месье Пикассо — гений?

— Да, — ответила она. — Вне всяких сомнений. Когда-нибудь он станет страшно знаменитым.

— Проклятие!

— Но мы же не можем заполучить их всех, Освальд!

— Пожалуй, нет.

Следующим был Матисс.

Ясмин провела у господина Матисса около двух часов, и провалиться мне на этом месте, если маленькая плутовка не вышла оттуда еще с одним полотном. Божественная картина — пейзаж в свойственной ему манере фовизма с деревьями — синими, зелеными и алыми, — подписанная и датированная 1905 годом.

— Потрясающая картина, — воскликнул я.

— Потрясающий мужчина, — воскликнула она. И это все, что я услышал про Анри Матисса, ни слова больше.

Пятьдесят соломинок.

17

Дорожный контейнер с жидким азотом постепенно наполнялся соломинками, У нас были соломинки короля Альфонсо, Ренуара, Моне, Стравинского и Матисса, Но оставалось еще много места. Одна соломинка вмещала в себя всего одну четверть кубического сантиметра жидкости, а сама была чуть толще спички и вполовину короче. Пятьдесят соломинок в металлическом штативе занимали совсем мало места. Я решил, что в контейнере поместится еще три партии, поэтому Ясмин сможет нанести визит Марселю Прусту, Морису Равелю и Джеймсу Джойсу. Все они жили в Париже.

Если у вас сложилось впечатление, что мы с Ясмин посещали наших клиентов почти ежедневно, то вы ошибаетесь. Мы действовали медленно и осторожно. Обычно между посещениями проходила примерно неделя. За это время мне удавалось собрать все необходимые сведения о жертве. Мы никогда не надеялись на авось. Я заранее узнавал все о привычках клиента, его рабочих часах, семье, прислуге, если она есть, и тщательно рассчитывал время. Но даже несмотря на это, Ясмин иногда приходилось ждать в машине, пока жена или служанка не отправятся за покупками.

Следующим мы выбрали Марселя Пруста, ему было сорок восемь лет, и шесть лет назад, в 1913 году, он написал роман «По направлению к Свану», Недавно изданная книга «Под сенью девушек в цвету», встреченная публикой с восторженным энтузиазмом, принесла ему Гонкуровскую премию. Однако месье Пруст вызывал у меня некоторую тревогу. Мое расследование показало, что это весьма странный субъект. Он был богат, независим и тщеславен, он был снобом и антисемитом, он был ипохондриком и страдал от астмы.

Он спал до четырех часов дня, а ночью бодрствовал. Он жил в доме 8-бис по улице Лоран-Пише с верным сторожевым псом — служанкой по имени Селеста. Дом принадлежал знаменитой актрисе Режан, и ее сын жил в картире, расположенной прямо под апартаментами Пруста.

Я выяснил, что месье Пруст отнюдь не обременен моральными принципами и способен с помощью денег и уговоров добиваться хвалебных отзывов в прессе о своих книгах. И в довершение всего он был безнадежно гомосексуален. Ни одна женщина, за исключением преданной Селесты, не допускалась в его спальню. Мне хотелось познакомиться с ним лично, поэтому я добился приглашения на ужин к его близкой приятельнице принцессе Сотцо. Оказалось, внешне месье Пруст ничего из себя не представляет. Черные усики, глаза навыкате и неуклюжая фигура придавали ему удивительное сходство с киноактером по имени Чарли Чаплин. У принцессы Сотцо он без конца жаловался на сквозняк в столовой, вел себя высокомерно и требовал полной тишины, когда говорил. В тот вечер меня поразили два его высказывания, и я их запомнил. О мужчине, который предпочитает женщин, он сказал: «Готов поручиться, он совершенно ненормальный». И еще он заявил: «Любовь к мужчинам свидетельствует о половой зрелости». Короче говоря, он был непростым парнем.

— Минутку, — подняла руку Ясмин, когда я ей все это рассказал. — Будь я проклята, если свяжусь с содомитом.

— А почему нет?

— Не будь идиотом, Освальд. Если он стопроцентный педик…

— Он называет себя «инвертированным».

— Мне наплевать, как он себя называет.

— «Инвертированный» — это очень прустианское слово, — заметил я. — Посмотри в словаре глагол «инвертировать» и ты найдешь определение: «переворачивать вверх ногами».

— Ну уж меня-то он не будет переворачивать, благодарю покорно, — заявила Ясмин.

— Не волнуйся ты так.

— В любом случае, мы напрасно потратим время, — настаивала Ясмин. — Он на меня даже не посмотрит.

— А я думаю, что посмотрит.

— Что ты от меня хочешь? Чтобы я оделась мальчиком-певчим?

— Мы дадим ему двойную дозу пузырчатого жука.

— Его ориентация от этого не изменится.

— Верно, — согласился я, — но он придет в такое сильное возбуждение, что ему будет наплевать, какого ты пола.

— Он меня инвертирует.

— Нет.

— Он точно меня инвертирует, он поставит меня с ног на голову.

— Возьми с собой булавку.

— Ничего не выйдет, — уверяла она. — Если он настоящий педераст, то испытывает физическое отвращение к женщинам.

— Нам необходимо его заполучить, — убеждал ее я. — Наша коллекция будет неполной без пятидесяти соломинок от Пруста.

— Неужели он настолько велик?

— Я в этом уверен. В будущем дети Пруста будут пользоваться огромным спросом.

Ясмин задумчиво смотрела из окна гостиницы на затянутое тучами серое небо Парижа.

— Ну если так, то остается только один способ, — сказала она.

— Какой?

— Ты сам это сделаешь.

Я даже подпрыгнул от изумления.

— Полегче, знаешь ли, — возмутился я.

— Он хочет мужчину, — продолжала она. — Ну что ж, ты — мужчина, ты идеально подходишь: молод, красив, похотлив.

— Да, но я не гожусь на роль мальчика для утех педераста.

— Трусишь?

— Разумеется, нет, Но сбором материала занимаешься ты, а не я.

— Кто это сказал?

— Я не могу иметь дело с мужчиной, Ясмин, и ты это знаешь.

— Он не мужчина, он педераст.

— Черт возьми! — воскликнул я. — Будь я проклят, если позволю этому типу приблизиться ко мне хоть на шаг! Должен тебе сообщить, что даже после клизмы меня трясет целую неделю!

Ясмин разразилась громким смехом.

— Теперь ты еще скажешь, что у тебя маленький сфинктер.

— Да, и я не позволю господину Прусту его увеличить, благодарю покорно.

— Ты трус, Освальд, — подвела черту она.

Мы оказались в тупике. У меня испортилось настроение. Ясмин встала и налила себе выпить. Я последовал ее примеру. Мы сидели и молча пили. Вечер только начинался.

— Где будем ужинать сегодня? — спросил я.

— Мне все равно, — махнула рукой она. — Прежде всего, мы должны решить вопрос с Прустом. Я не позволю этому маленькому содомиту ускользнуть от нас.

— Есть идеи?

— Я думаю, — ответила она.

Я допил свой бокал и налил еще.

— Хочешь? — предложил я Ясмин.

Она отказалась и попросила не мешать ей думать.

— Интересно… Думаю, это сработает, — наконец заговорила она.

— Что?

— У меня появилась одна идея.

— Рассказывай.

Вместо ответа Ясмин подошла к окну и перегнулась через подоконник. Она целых пять минут стояла в такой позе, не шевелясь и глубоко задумавшись. Я молча наблюдал за ней. Потом она вдруг завела правую руку назад и принялась хватать ей воздух, как будто ловила мух. При этом она не оглядывалась назад. Она просто свисала из окна и ловила невидимых мух у себя за спиной.

— Что, черт возьми, происходит? — не выдержал я.

Она развернулась ко мне с широкой улыбкой на лице.

— Отлично! — воскликнула она. — Гениальная идея! Я просто умница!

— Выкладывай.

— Это будет непросто, — сказала она. — Мне придется все делать очень быстро, но у меня хорошая реакция. Я всегда лучше брата ловила мячи в крикете.

— Господи, да о чем ты говоришь?

— Мне придется переодеться мужчиной.

— Никаких проблем.

— Красивым молодым человеком.

— Ты дашь ему жука?

— Двойную дозу, — заявила она.

— Стоит ли так рисковать? Не забывай, как двойная доза подействовала на Уорсли.

— Именно это мне и нужно. Я хочу, чтобы он совершенно лишился рассудка.

— Может, соизволишь сказать, что ты намереваешься предпринять? — осведомился я.

— Не задавай слишком много вопросов, Освальд. Предоставь дело мне. Над господином Прустом не грех и подшутить. Он относится к классу фигляров, и я буду относиться к нему как к фигляру.

— Ты не права, — возразил я. — На самом деле он гений. Но все равно возьми с собой булавку. Ту самую, королевскую, которая побывала в заднице короля Испании.

— С ножом я бы чувствовала себя спокойнее.

Следующие несколько дней мы провели, превращая Ясмин в юношу. Мы объяснили портному, изготовителю париков и обувщику, что готовимся к большому балу-маскараду, и они с энтузиазмом взялись за работу. Удивительно, как преображает лицо хороший парик! Как только Ясмин надела парик и смыла косметику, она превратилась в юношу. Мы выбрали для нее немного женственные светло-серые брюки, голубую рубашку с шелковым бантом, шелковый жилет с цветным узором и бежевый пиджак. Бело-коричневые ботинки на ноги. На голову мы ей надели мягкую фетровую шляпу табачного цвета с широкими полями. Ее роскошную грудь мы лишили округлых очертаний, забинтовав широким креповым бандажом. Я научил Ясмин разговаривать мягким шепотом, скрывающим истинный тембр ее голоса. Несколько дней подряд мы репетировали слова, которые она скажет сначала Селесте, когда откроется дверь, а потом месье Прусту, когда ее проводят к нему.

Через неделю мы были готовы к наступлению. Ясмин так и не сказала мне, каким образом она намеревается выйти из положения и не допустить инвертирования в истинно прустианском стиле, но я и не настаивал. Я был счастлив, что она вообще согласилась взяться за дело.

По нашему плану, она должна приехать к его дому в семь часов вечера, К этому времени жертва уже давно проснется. В номере Ясмин я помог ей одеться. Парик оказался изумительным — копна волнистых, чуть длинноватых золотистых волос с бронзовым отливом. Серые брюки, узорный жилет и бежевый пиджак превратили ее в женственного, но совершенно прелестного молодого человека.

— Ни один гомосексуалист не устоит против искушения совратить тебя, — заметил я.

Она улыбнулась, но ничего не ответила.

— Подожди-ка, — остановил я ее. — Чего-то не хватает. Твои брюки выглядят подозрительно пусто. Тебя разоблачат в первую же секунду.

На столике стояла ваза с фруктами, угощение от администрации отеля. Я выбрал маленький банан, Ясмин спустила брюки, и с помощью липкого пластыря мы прикрепили банан к внутренней стороне ее ляжки. Когда она снова натянула брюки, эффект был поразительным — многообещающая и дразнящая выпуклость как раз там, где надо.

— Он обязательно обратит на него внимание, — сказал я, — и сразу лишится рассудка.

18

Мы спустились вниз и сели в машину. Приехав на улицу Лоран-Пише, я остановил машину метрах в двадцати от дома номер восемь на другой стороне улицы. Это было большое каменное строение с черной парадной дверью.

— Удачи тебе, — пожелал я. — Он на втором этаже.

Ясмин вышла из машины.

— Банан немного мешает, — пожаловалась она.

— Теперь ты понимаешь, каково мужчинам, — ухмыльнулся я.

Она повернулась и направилась к дому, засунув руки в карманы брюк. Я видел, как она подергала за ручку. Дверь оказалась незаперта, и она вошла внутрь.

Я устроился поудобнее и приготовился ждать. Я, генерал, сделал все возможное для подготовки к сражению. Все остальное зависело от Ясмин, моего рядового. Она хорошо вооружена. У нее с собой двойная доза пузырчатого жука и длинная булавка со следами засохшей королевской крови, которую Ясмин наотрез отказалась смыть.

В Париже стоял теплый, пасмурный августовский вечер. Я поднял брезентовую крышу своего голубого «Ситроена-Торпедо», откинулся на сиденье, но слишком нервничал, чтобы сосредоточиться на книге. Просто сидел и смотрел на дом. Я видел широкие окна на втором этаже, где жил Марсель Пруст, и зеленые бархатные занавеси, отдернутые в стороны, но внутрь я заглянуть не мог. Ясмин сейчас там, вероятно, как раз в этой комнате, и, следуя моим инструкциям, должно быть, говорит: «Прошу прощения, месье, но я влюблен в ваше творчество. Я приехал из Англии только для того, чтобы засвидетельствовать почтение перед вашим величием. Пожалуйста, примите в подарок эту коробочку с конфетами… они такие вкусные… ничего, если я съем одну… а вот конфета для вас…»

Я ждал двадцать минут, тридцать минут, постоянно глядя на часы. Судя по тому, как Ясмин относилась к Марселю Прусту и к его сексуальной ориентации, никакой милой беседы, как в случае с Ренуаром и Моне, не предвидится. Я полагал, что визит будет коротким, очень бурным и, вероятно, весьма болезненным для великого писателя.

Насчет краткости визита я оказался прав. Через тридцать три минуты после того, как Ясмин вошла в дом, большая черная парадная дверь открылась, и появилась она.

Пока она шла ко мне, я искал следы беспорядка в ее одежде. Их не было. Шляпа сидела так же кокетливо, как и раньше, и вся она выглядела не менее свежей и элегантной, чем перед визитом.

Или все-таки нет? Вроде бы ее походка стала чуть более усталой? Точно. Кажется, она слишком осторожно переставляет свои великолепные длинные ноги? Бесспорно. Она вообще шла, как человек, который только что слез с велосипеда после долгой поездки в неудобном седле.

Теперь я немного успокоился. Мои наблюдения подтверждали, что мой бравый солдат побывал в жестокой схватке.

— Молодец, — похвалил я, когда она подошла к машине.

— Почему ты считаешь, что все прошло успешно?

Ну и зловредная штучка, эта наша Ясмин.

— Только не говори мне, что потерпела поражение. Она промолчала и, усевшись в машину, захлопнула дверцу.

— Я должен знать, Ясмин. Если товар у тебя, его нужно срочно доставить и положить на лед.

Разумеется, она была с добычей. Я погнал машину в гостиницу и сделал пятьдесят первосортных соломинок. Каждая соломинка, по моим подсчетам под микроскопом, содержала не меньше семидесяти пяти миллионов сперматозоидов. Я знаю, что это были сверхмощные соломинки, потому что в тот самый момент, когда я пишу эти строки, девятнадцать лет спустя после описываемых событий, мне доподлинно известно: по Франции бегают четырнадцать детей, отцом которых является Марсель Пруст, и только один я знаю, кто они такие. Это тайна, моя и их матерей. Мужьям ничего неизвестно. Матери хранят свою тайну. Господи, видели бы вы этих четырнадцать глупых, богатых, тщеславных, помешанных на литературе мамаш. Гордо глядя на своего прустовского отпрыска, каждая из них говорит себе, что произвела на свет великого писателя. И, конечно, ошибается. Все они ошибаются, ибо ни разу не случилось, чтобы великие писатели породили великих писателей. Иногда они порождают второстепенных писателей, но дальше этого дело не идет.

А вот великие художники, по моим наблюдениям, иногда все же производят на свет великих художников. Вспомните Тенирса, Брейгеля, Тьеполо или даже Писсаро. И в музыке тоже — к примеру, великий Иоганн-Себастьян обладал таким безграничным талантом, что просто не мог не передать хотя бы часть своим детям. А писатели — нет. Похоже на то, что великие писатели чаще всего произрастают на каменистой бесплодной почве. Все они — сыновья рудокопов, мясников или обедневших учителей. Однако эта простая истина никогда не помешает богатым снобствующим дамочкам желать ребенка от блестящего месье Пруста или необыкновенного мистера Джеймса Джойса. Во всяком случае, мое дело не в том, чтобы плодить гениев, а в том, чтобы делать деньги.

К девяти часам вечера я наполнил пятьдесят соломинок спермой Пруста и поместил их в жидкий азот. Ясмин уже приняла ванну, переоделась в элегантное женское платье, и я повез ее на ужин к «Максиму», чтобы отпраздновать наш успех. Она до сих пор еще ничего мне не рассказала.

Судя по записям в моем дневнике, в тот день мы начали с улиток. Была середина августа, и куропатки только что начали поступать из Йоркшира и Шотландии, где на них открылся охотничий сезон, поэтому мы заказали по куропатке, и я велел метрдотелю подать их нам непрожаренными, с кровью. К ним мы заказали бутылку «Вольнэ», одно из моих самых любимых бургундских вин.

— Итак, — сказал я, сделав заказ, — рассказывай.

— Тебе нужен подробный отчет?

— Доскональный.

На столе стояло блюдо с редиской, и Ясмин положила одну в рот и с хрустом разгрызла.

— У него на двери колокольчик, — начала рассказ Ясмин. — Я позвонила. Дверь открыла Селеста и злобно уставилась на меня. Ты бы видел эту Селесту, Освальд! Костлявая, остроносая, с щелочкой вместо рта. Маленькие темные глазки с неприкрытой враждебностью осмотрели меня с головы до ног. «Что вам нужно?» — буркнула она, и я выдала ей нашу легенду о том, что я приехал из Англии, чтобы вручить подарок знаменитому писателю, которого боготворю. «Месье Пруст работает», — отрезала Селеста и попыталась закрыть дверь. Я успела подставить ногу, распахнула дверь и вошла. «Я проделал весь этот путь не для того, чтобы стоять перед закрытой дверью, — возмутилась я, — Будьте любезны, сообщите вашему хозяину, что я хочу его видеть».

— Отлично, — восхищенно воскликнул я.

— Пришлось выкручиваться, — сказала Ясмин. — «Имя?» — рявкнула Селеста, испепеляя меня взглядом. «Мистер Боттомли, — представилась я, — из Лондона». По-моему, я выбрала удачное имя, ведь bottom по-английски зад.

— Вполне, — согласился я. — Она тебя объявила?

— О, да. И вот он выходит в холл, этот маленький, смешной, пучеглазый педик, все еще с пером в руке.

— И что потом?

— Я немедленно завела длинную речь, которой ты меня учил, начиная со слов «Прошу простить меня, месье…», но не успела я произнести и пяти слов, как он поднял руку и воскликнул: «Остановитесь! Я вас уже простил!» Он пялился на меня, словно никогда в жизни не встречал такого желанного, прекрасного и соблазнительного юношу. Впрочем, могу поспорить, что это действительно так.

— Он говорил по-английски или по-французски?

— И так, и так. Он довольно хорошо изъясняется на английском, примерно как я на французском, так что проблем не возникло.

— И он сразу на тебя запал?

— Он не мог глаз от меня отвести. «Спасибо, Селеста», — кивнул он, облизывая губы. Но Селесте все это не нравилось. Она почувствовала недоброе и стояла как вкопанная.

«Можешь идти, Селеста», — повысил он голос.

Но она никак не хотела уходить. «Вам что-нибудь еще нужно, месье Пруст?»

«Я хочу, чтобы меня оставили в покое», — рявкнул он, и служанка пулей вылетела из комнаты.

«Прошу вас, садитесь, месье Боттомли, — предложил он. — Могу я взять вашу шляпу? Должен извиниться за мою служанку, она чрезмерно опекает и защищает меня».

«От чего же она вас защищает, месье?»

Он улыбнулся, обнажив отвратительные редкие зубы.

«От вас», — нежно произнес он.

«Вот это да, — мысленно ужаснулась я, — сейчас меня начнут инвертировать». В тот момент, Освальд, я всерьез подумала о том, не стоит ли отказаться от пузырчатого жука. Он просто дрожал от похоти, и я чувствовала, что стоит мне нагнуться завязать шнурок, как он бросится на меня.

— Но ты от него все-таки не отказалась?

— Нет, я дала ему шоколадку.

— Почему?

— Потому что с ними гораздо легче справиться, когда они под воздействием порошка. Они не соображают тогда, что делают.

— Шоколадка подействовала?

— Она всегда действует, — ответила она. — Но в этой была двойная доза, поэтому она подействовала еще лучше.

— В чем лучше?

— Гомосексуалисты отличаются от других мужчин, — заметила она.

— Я тебе верю.

— Видишь ли, когда нормальный мужчина лишается разума от жука, ему нужно только одно — немедленно изнасиловать женщину. Но когда порошок сводит с ума гомосексуалиста, тот не бросается сразу на своего партнера. Первым делом он хватается за его член.

— Да, довольно неловкая ситуация.

— Весьма, — кивнула Ясмин. — Я понимала: стоит лишь подпустить его поближе — ив руках у него останется раздавленный банан.

— И что же ты сделала?

— Я отпрыгнула от него, ну и, естественно, началась беготня. Он гонялся за мной по всей комнате, роняя вещи направо и налево.

— Ишь, какой резвый.

— Да уж, и в самом разгаре этого безобразия открылась дверь, и на пороге вновь возникла эта кошмарная служанка, «Месье Пруст, такие упражнения плохо сказываются на вашей астме».

«Вон! — завопил он. — Уйди прочь, ведьма!»

— Полагаю, она привыкла к такому обращению.

— Наверняка, — согласилась Ясмин. — В итоге, наша беготня закончилась у круглого стола в центре комнаты. Я понимала, что, пока стою рядом со столом, он не сможет меня поймать. Круглый стол спас немало девушек от мерзких стариканов. Но все дело в том, что ему, похоже, нравилась эта часть игры, и вскоре до меня дошло, что эти типы воспринимают беготню как своего рода ритуал. И еще он говорил мне всякие слова, пока мы кружили вокруг стола.

— Какие слова?

— Непристойные, — пояснила она. — Не стану их повторять. Кстати, идея с бананом была ошибкой.

— Почему?

— Слишком большой. Он сразу обратил на него внимание и, пока гонялся за мной вокруг стола, все время показывал на него и пел ему дифирамбы. Меня так и подмывало сказать ему, что это всего-навсего дурацкий банан из гостиницы «Ритц», но я удержалась. Он на стену лез из-за этого банана, а жук с каждой секундой забирал его все сильнее.

И вдруг возникла еше одна проблема. «Господи, — подумала я, — под каким предлогом я натяну на него эту резиновую штуковину?» Не могла же я ему сказать, что нужно принять меры предосторожности.

— Пожалуй, нет.

— Как я вообще могла объяснить назначение этой треклятой резинки?

— Сложная проблема, — согласился я. — Очень сложная. И как же ты выкрутилась?

— В конце концов я спросила его: «Вы хотите меня, месье Пруст?»

«Да! — заорал он. — Я хочу вас больше, чем любого другого в своей жизни! Перестаньте бегать!»

«Нет, — сказала я. — Сначала наденьте на него вот эту смешную штучку, чтобы он согрелся». Я вынула ее из кармана и швырнула на стол. Он перестал гоняться за мной и уставился на нее. Не думаю, чтобы ему на глаза попадалось что-либо подобное.

«Что это?» — удивился он.

«Это называется тиклер, — объяснила я. — Его изобрел мистер Оскар Уайльд. У нас в Англии тиклеры пользуются большой популярностью».

«Оскар Уайльд! — воскликнул он. — Ха-ха! Великий человек!»

«Ему помогал лорд Альфред Дуглас», — продолжала я.

«Лорд Альфред тоже был чудесным парнем!» — восторгался он.

«Король Эдвард Седьмой, — сочиняла я, — повсюду носил с собой тиклер».

«Король Эдвард Седьмой! О Боже!» — Он взял его со стола. — «Это действительно хорошая вещь?»

«Он удваивает наслаждение, — сказала я. — Будьте хорошим мальчиком и поскорей надевайте. Мне уже не терпится».

«Помогите мне».

«Нет, — отказалась я. — Надевайте сами». И пока он возился с резинкой, я… ну… ведь я не могла позволить ему увидеть банан и все остальное, верно?… и в то же время я понимала, что настал тот страшный момент, когда мне придется спустить брюки…

— Да, ты здорово рисковала.

— Но выбора у меня не было, Освальд, Так вот, пока он возился с «великим изобретением Оскара Уайльда», я повернулась к нему спиной, спустила брюки и приняла правильную, по моему разумению, позу, перегнувшись через спинку кушетки…

— Боже, Ясмин, неужели ты позволила ему…

— Разумеется, нет, — перебила она, — но мне же нужно было спрятать от него банан.

— Да, но разве он не бросился на тебя?

— Он бросился на меня, как таран.

— Как же ты увернулась?

— А я не увернулась, — улыбнулась она. — В том-то все и дело.

— Тогда я ничего не понимаю, — недоумевал я. — Если он бросился на тебя, как таран, и ты не увернулась, значит, он тебя «протаранил».

— Он меня протаранил, Освальд, но не так, как ты думаешь, — пояснила она. — Понимаешь, я вспомнила историю про А. Р. Уорсли и быка, про то, как быка одурачили, и он думал, что его член находится в одном месте, в то время как он был совсем в другом. А. Р. Уорсли схватил его и направил туда, куда надо.

— Ты так и поступила?

— Да.

— Но я надеюсь, ты не пользовалась мешочком для сбора спермы, как Уорсли?

— Не будь ослом, Освальд, Ведь на Прусте был презерватив.

— Ну, да, конечно… не нужен… я понимаю… но как тебе удалось… я имею в виду… ты стояла к нему спиной и все такое… а он несся на тебя, как таран… тебе пришлось действовать быстро, да?

— Да, я поймала его в воздухе.

— Он ничего не заметил?

— Нет, он вообще не соображал, что происходит. И я тебе объясню, почему.

— Почему?

— Во-первых, он обезумел от жука, так?

— Так.

— Он сопел, хрюкал и размахивал руками, так?

— Так.

— Он, как и бык, ни о чем не догадывался, верно?

— Вероятно.

— Но самое главное — он считал, что я мужчина, и думал, что занимается этим с мужчиной, верно?

— Безусловно.

— Его член оказался в уютном месте и хорошо проводил время, так?

— Так.

— Значит, в его сознании существовало только одно такое место, другого-то у мужчин нет.

Я смотрел на нее с восхищением.

— Пришлось его одурачить, — закончила она, доставая улитку из раковины и отправляя ее в рот.

— Блестяще, — воскликнул я. — Просто гениально.

— Я тоже собой довольна.

— Жульничество высшей марки.

— Благодарю тебя, Освальд.

— Мне непонятно только одно.

— Что именно?

— Когда он бросился на тебя, как таран, разве он не прицелился?

— Прицелился, но не тщательно.

— Но ведь он опытный стрелок.

— Ах, ты бестолочь, ты никак не можешь понять, что творится с мужчиной, когда он получает двойную дозу.

«Я отлично понимаю, — сказал я себе. — Я прятался за полками, когда ее получил А. Р. Уорсли».

— Нет, — ответил я, — не могу. А что творится с мужчиной, когда он получает двойную дозу?

— Он впадает в неистовство, — пояснила она. — Он в буквальном смысле не осознает, что делает его член. Я с тем же успехом могла засунуть его в банку с солеными огурцами, и он бы не почувствовал разницы.

С течением времени я обнаружил удивительную, но достаточно простую закономерность, касающуюся молодых дам: чем прелестнее их лица, тем вульгарнее их мысли. Ясмин не составляла исключения. Она сидела со мной у «Максима» в роскошном платье от Фортуни и выглядела, как царица Семирамида на египетском троне, но при этом говорила вульгарности.

— Ты говоришь вульгарности, — заметил я.

— А я и есть вульгарная девушка, — ухмыльнулась она.

Нам подали «Вольнэ», и я пригубил его. Восхитительное вино. Мой отец всегда говорил: «Если в карте вин увидишь „Вольнэ“ от хорошего поставщика, заказывай только его».

— Как тебе удалось так быстро уйти? — поинтересовался я.

— Он был груб и резок, — рассказывала она. — Вцепился в меня, словно гигантский омар.

— Кошмар.

— Я чувствовала себя ужасно, — продолжала она. — Из кармана жилета у него свисала массивная золотая цепь, которая больно впивалась мне в спину. А часы лежали в кармане.

— Не повезло часам.

— Точно. Они раздавились, я слышала хруст.

— Да уж…

— Потрясающее вино, Освальд.

— Знаю. Но все-таки, как тебе удалось так быстро уйти?

— После приема жука клиенты помоложе становятся неуправляемыми, и с быстрым уходом возникают проблемы. Сколько лет Прусту?

— Сорок восемь.

— В самом расцвете, — заметила она. — С теми, кому за семьдесят, все по-другому. В таком возрасте даже с жуком они быстро выдыхаются.

— Но только не Пруст?

— Да уж, — вздохнула она. — Вечный двигатель. Механический омар.

— И что же ты сделала?

— А что я могла сделать? Или он, или я, сказала я себе. Поэтому, как только он доставил товар, я вынула из кармана свою верную булавку.

— И уколола его?

— Да, но не забывай, что мне пришлось колоть наугад. В таком положении трудно нанести хороший «бек-хенд».

— Понимаю.

— К счастью, «бекхенд» всегда был моим коронным ударом.

— Ты имеешь в виду теннис?

— Да.

— И ты попала в цель с первого раза?

— Еще бы. Я воткнула в него булавку глубже, чем в короля Испании. Меткий удар.

— Он возмущался?

— Не то слово, ~~ засмеялась она. — Он визжал, как свинья. Скакал по комнате, держась за свой зад и дико вопя: «Селеста! Селеста! Зови врача! Меня зарезали!» Служанка, очевидно, подглядывала в замочную скважину, потому что в ту же секунду влетела в комнату с криком: «Где? Где? Покажите!» Пока она рассматривала его задницу, я сдернула с него драгоценную резинку и выбежала из комнаты, по дороге натягивая брюки.

— Браво! — аплодировал я. — Блистательная победа.

— Я позабавилась на славу, — улыбнулась она. — Мне понравилось.

— Тебе всегда нравится.

— Вкусные улитки, — заметила она. — Большие и сочные.

— Тебе известно, что улиток сначала на два дня помещают в опилки, и только потом пускают в продажу?

— Зачем?

— Чтобы они почистились. Когда ты взяла у него подписанную бумагу? В самом начале?

— Да, в самом начале.

— Но почему там написано «бульвар Осман», а не «улица Лоран-Пише»?

— Я сама его попросила. Он сказал, что жил там раньше. Он только недавно переехал.

— Тогда все в порядке, кивнул я.

У нас забрали пустые раковины от улиток и через некоторое время подали куропаток. Под куропаткой я подразумеваю красную куропатку. Не черную (тетерев и тетерка), не белую (тармиган), и не тетерева-глухаря. Они все тоже очень хороши, особенно тармиган, но красная куропатка — это царица. Более нежного и вкусного мяса нет во всем мире, при условии, разумеется, что птицу поймали в этом году. Охота начинается двенадцатого августа, и каждый год я с нетерпением жду этой даты, как и первого сентября, когда из Колчестера и Уитстебла привозят устриц. Как и свежий филей, красную куропатку нужно есть непрожаренной, с чуть потемневшей кровью, и у «Максима» куропаток готовят именно так.

Мы медленно смаковали нежнейшее мясо, отрезая его тонкими ломтиками и запивая ароматным «Вольнэ».

— Кто у нас следующий? — осведомилась Ясмин. Я тоже думал об этом.

— По плану у нас на очереди Джеймс Джойс, но, может быть, стоит сменить обстановку и прокатиться в Швейцарию?

— Я — за, — обрадовалась Ясмин. — Кто у нас в Швейцарии?

— Нижинский.

— Мне казалось, он здесь, у Дягилева.

— Если бы, — покачал головой я. — Но, похоже, он слегка не в себе. Утверждает, что обручен с Богом, и носит на шее огромный золотой крест.

— Какая жалость, — посетовала Ясмин. — Значит, его балетная карьера окончена?

— Никто не знает, — пожал я плечами. — Говорят, всего несколько недель назад он танцевал в гостинице в Сент-Морице. Просто для удовольствия, чтобы развлечь гостей.

— Он живет в гостинице?

— Нет, у него вилла в окрестностях Сент-Морица.

— Один?

— К сожалению, нет. У него жена, ребенок и целая толпа слуг. Он богат, в свое время получал баснословные гонорары. Я знаю, что Дягилев платил ему двадцать пять тысяч франков за каждое выступление.

— Вот это да. Ты когда-нибудь видел, как он танцует?

— Только раз, накануне войны, в четырнадцатом году. Он танцевал в «Сильфидах» в старом «Паласе» в Лондоне. Незабываемое зрелище, он танцевал как бог.

— Безумно хочу его увидеть, — загорелась Ясмин. — Когда мы уезжаем?

— Завтра. Не стоит засиживаться на одном месте.

19

Я уже начал описывать нашу поездку в Швейцарию на поиски Нижинского, как вдруг авторучка соскользнула с бумаги, и меня охватили сомнения.

Не слишком ли подробно мое повествование? Не повторяюсь ли я? В следующие двенадцать месяцев Ясмин предстояло встретиться со множеством замечательных людей. Но почти в каждом случае (разумеется, за некоторыми исключениями) действие развивалось по одному и тому же сценарию: сначала Ясмин дает порошок, затем следует взрыв страсти, потом она убегает с добычей и так далее, И несмотря на неординарность самих мужчин, читателю скоро наскучит вся эта кутерьма.

Мне ничего не стоит в подробностях описать, как мы встретили Нижинского на тропинке в сосновом бору неподалеку от его виллы — и это истинная правда, — как мы дали ему шоколад, как девять минут занимали его разговорами, дожидаясь действия порошка, и как он гнался за Ясмин по лесу, перепрыгивая с камня на камень и с каждым прыжком взмывая так высоко, что, казалось, он летит по воздуху.

Но если бы я сделал это, тогда мне пришлось бы описать встречу с Джеймсом Джойсом в Париже — Джойс в темно-синем костюме из сержа, в черной фетровой шляпе, в старых теннисных туфлях вертит в руках трость и говорит непристойности.

А после Джойса были Боннар и Брак, потом спешное возвращение в Кембридж и доставка драгоценных соломинок в банк спермы. Мы с Ясмин очень торопились, потому что вошли в ритм и не хотели прерываться.

А. Р. Уорсли пришел в дикий восторг, когда я показал ему наш улов — соломинки от короля Альфонсо, Ренуара, Моне, Матисса, Пруста, Стравинского, Нижинского, Джойса, Боннара и Брака.

— Вы отлично справились с заморозкой, — похвалил он меня, осторожно переставляя штативы с соломинками из моего дорожного контейнера в большой морозильник нашего «Сумрачного скитальца». — Продолжайте работать, дети мои, — говорил он, потирая руки, как бакалейщик.

Мы продолжали работать. Наступил октябрь, и мы отправились в Италию на поиски Д. Г. Лоуренса. Мы нашли его на острове Капри, где он жил во дворце Ферраро со своей Фридой, и ради такого случая мне пришлось два часа развлекать толстую Фриду, пока Ясмин обрабатывала Лоуренса, Однако Лоуренс принес нам разочарование. Когда я примчался с его спермой в нашу гостиницу на Капри и исследовал ее под микроскопом, оказалось, что все сперматозоиды мертвы. Никакой активности.

— Бог мой, — воскликнул я, — да он стерилен!

— А по нему не скажешь, — заметила Ясмин. — Напрыгивал на меня, как козел. Как похотливый козел.

— Придется вычеркнуть его из списка.

— Кто следующий? — спросила она.

— Джакомо Пуччини.

20

— Пуччини — крупная фигура, — рассуждал я. — Титан. Мы не должны его упустить.

— Где он живет? — спросила Ясмин.

— Неподалеку от Лукки, примерно в шестидесяти километрах к западу от Флоренции.

— Расскажи мне о нем.

— Пуччини — баснословно богатый и знаменитый человек, — начал я. — Он построил себе огромный дом — Виллу Пуччини — на берегу озера рядом с деревенькой Торре-дель-Лаго, в которой родился. Так вот, Ясмин, этот человек написал «Манон», «Богему», «Тоску», «Мадам Баттерфляй» и «Девушку с запада». Каждая из его опер стала классикой. Возможно, он не Моцарт и не Вагнер, и даже не Верди, но все равно он гений и титан. Помимо всего прочего, он тот еще фрукт.

— В каком смысле?

— Он волочится за каждой юбкой.

— Превосходно.

— Ему сейчас шестьдесят один, но даже возраст его не останавливает, — рассказывал я. — Он пьяница, сумасшедший лихач, страстный рыболов и еще более одержимый охотник. Но в первую очередь он развратник. Кто-то однажды сказал, что он охотится на женщин, дичь и либретто — именно в таком порядке.

— Похоже, он славный парень.

— Изумительный, — подтвердил я. — У него есть жена, старая кошелка по имени Эльвира. Ты не поверишь, но Эльвиру однажды приговорили к пяти месяцам тюрьмы за то, что она довела до самоубийства одну из подружек Пуччини. Девушка служила в доме горничной, и однажды ночью мерзкая Эльвира застукала ее с Пуччини в саду. Она закатила грандиозный скандал, девушку тотчас уволили, и потом Эльвира так изводила бедняжку, что та не выдержала и приняла яд. Ее семья подала в суд, и Эльвиру приговорили к пяти месяцам тюрьмы.

— Она сидела?

— Нет, Пуччини избавил ее от заключения, заплатив двенадцать тысяч лир семье девушки.

— Так какой будет план? — спросила Ясмин. — Я просто постучу в дверь и войду?

— Не получится, — возразил я. — Его окружают верные сторожевые псы и чертовка-жена. Ты и близко к нему не подойдешь.

— И что же ты предлагаешь?

— Ты умеешь петь? — поинтересовался я.

— Я, конечно, не Мельба, — ответила Ясмин, — но у меня довольно неплохой голос.

— Замечательно, — обрадовался я. — Решено. Так мы и поступим.

— Как?

— Расскажу по дороге.

В Сорренто, куда мы недавно приехали, стояла теплая октябрьская погода, и над головой синело чистое небо. Мы погрузились в наш верный «Ситроен» и покатили на север в сторону Лукки. Опустили брезентовый верх и наслаждались поездкой по побережью от Сорренто до Неаполя.

— Прежде всего позволь рассказать тебе, как Пуччини познакомился с Карузо, — инструктировал ее я, — потому что их знакомство имеет отношение к тому, что тебе предстоит сделать.

Пуччини был знаменит на весь мир. Карузо практически никому не был известен, но он отчаянно хотел спеть партию Рудольфа в предстоящей премьере оперы «Богема» в Ливорно. Так вот, однажды он появился на Вилле Пуччини и заявил, что хочет видеть маэстро.

Второсортные певцы почти ежедневно осаждали Пуччини, и если бы его не ограждали от этих людей, у него не было бы ни минуты покоя.

«Передайте ему, что я занят», — велел Пуччини.

Слуга сообщил, что настырный малый наотрез отказывается уходить: «Он заявляет, что разобьет лагерь в вашем саду и будет жить здесь год, если потребуется».

«Как он выглядит?» — поинтересовался Пуччини.

«Маленький крепыш с усами и в котелке. Говорит, что он из Неаполя».

«Какой у него голос?» — спросил Пуччини.

«По его словам, он лучший тенор в мире», — доложил слуга.

«Они все так говорят», — махнул рукой Пуччини, но что-то — он до сих пор не знает что — заставило его отложить книгу и выйти в сад.

Карузо стоял у самого порога.

«Кто вы такой, черт побери?» — крикнул Пуччини.

В ответ Карузо спел своим великолепным мощным голосом несколько слов из арии Рудольфа: «Chi son? Sono un poeta…» — «Кто я? Я поэт».

Пуччини был сражен его голосом. Он никогда не слышал такого тенора. Он бросился к Карузо, обнял его и воскликнул: «Рудольф ваш!»

Все это истинная правда, Ясмин. Сам Пуччини с удовольствием рассказывает эту историю. Теперь Карузо, разумеется, величайший тенор мира, а с Пуччини они стали близкими друзьями. Довольно мило, ты не находишь?

— А при чем тут мое пение? — не поняла Ясмин. — Вряд ли Пуччини придет в восторг от моего голоса.

— Безусловно. Но замысел нам подходит. Карузо хотел получить партию, тебе нужно три кубика спермы. Второе получить легче, чем первое, в особенности такой великолепной женщине, как ты. С помощью пения мы просто привлечем внимание Пуччини.

— Я начинаю понимать.

— Пуччини работает только по ночам, — продолжал я. — С половины одиннадцатого вечера до трех или четырех часов утра. В это время все его домочадцы спят. В полночь мы с тобой прокрадемся в сад и найдем его кабинет — думаю, он находится на первом этаже. Окно наверняка будет открыто, потому что по ночам пока еще тепло, Я спрячусь в кустах, а ты встанешь под открытым окном и тихонько запоешь нежную арию «Un bel di vedremo» из оперы «Мадам Баттерфляй». Если все пойдет по плану, Пуччини выглянет в окно и увидит девушку неземной красоты, то есть тебя. А дальше уже ничего сложного.

— Мне нравится твой план, — одобрила Ясмин. — Итальянцы всегда поют друг у друга под окнами.

Добравшись до Лукки, мы поселились в небольшой гостинице, и там, за стареньким пианино в гостиничном холле, я научил Ясмин петь эту арию. Она почти не знала итальянского, но вскоре выучила слова наизусть, и в конце концов у нее стало неплохо получаться. Голос у нее был слабенький, но красивого тембра. Потом я научил ее говорить по-итальянски: «Маэстро, я преклоняюсь перед вашей музыкой. Я приехала из Англии специально, чтобы…» — и так далее и тому подобное, и еще несколько подходящих фраз, в том числе, конечно: «Я хочу лишь одного — получить ваш автограф прямо на нотной бумаге».

— Думаю, с ним тебе не придется прибегать к помощи жука.

— Ты прав, — согласилась Ясмин. — Давай попробуем один раз обойтись без него.

— И никаких булавок, — потребовал я. — Этот человек — мой герой. Я не позволю колоть его.

— Мне не понадобится булавка, если мы не станем давать ему порошок, — сказала она. — Я мечтаю с ним встретиться, Освальд.

— Думаю, ты неплохо проведешь время, — заметил я.

Закончив приготовления, мы отправились на разведку. Вилла Пуччини стояла на берегу большого озера, обнесенная высоким железным забором с острыми шипами наверху. Плохо. Нам понадобится лестница, решил я.

Мы вернулись в Лукку и купили деревянную лестницу, а незадолго до полуночи вновь вернулись к Вилле Пуччини. Стояла безлунная темная ночь, кругом царила тишина. Я прислонил лестницу к забору и перелез в сад. Ясмин последовала моему примеру. Я перетащил лестницу на нашу сторону и оставил ее у забора, подготовив путь к отступлению.

Свет горел только в одной комнате, мы сразу ее увидели. Она выходила окнами на озеро. Я взял Ясмин за руку, и мы подкрались поближе. Свет из двух широких окон на первом этаже отражался в озере, тускло освещая дом и сад. Многочисленные деревья, кусты и цветы источали нежный аромат. Я получал истинное удовольствие от нашей, как выражалась Ясмин, «маленькой проказы».

Подойдя поближе, мы услышали звуки фортепиано. Одно окно было открыто. Мы на цыпочках подкрались вплотную и заглянули в комнату. Маэстро собственной персоной сидел за пианино в рубашке с короткими рукавами, с сигарой во рту и тихонько наигрывал, изредка прерываясь, чтобы записать мелодию на бумагу.

Он оказался коренастым человеком с небольшим брюшком и черными усами. На пианино стояли два изящных бронзовых подсвечника с незажженными свечами. Рядом на полке красовалось большое чучело белой птицы, похожей на журавля. На стенах висели написанные маслом портреты знаменитых предков Пуччини — его прапрапрадеда, прапрадеда, прадеда, деда и отца. Все они были известными музыкантами. На протяжении двух сотен лет мужчины рода Пуччини передавали музыкальный дар своим детям. Соломинки Пуччини, если только мне удастся их заполучить, окажутся невероятно ценным товаром. Я решил приготовить сто вместо обычных пятидесяти.

Итак, мы с Ясмин стояли и через открытое окно глазели на великого человека. Его густые черные волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб.

— Я спрячусь, — прошептал я, — а ты дождись паузы и начинай петь.

Она кивнула.

— Жду тебя около лестницы. Она снова кивнула.

— Удачи, — пожелал я, на цыпочках отошел от окна и встал за кустом всего в нескольких метрах от дома. Окно располагалось близко к земле, и сквозь ветви я видел не только Ясмин, но и комнату, где сидел маэстро.

Тихо звучало пианино, потом наступила пауза, и снова полились нежные звуки. Он наигрывал мелодию одним пальцем, и я испытывал благоговейный трепет при мысли о том, что стою где-то в Италии на берегу озера и посреди ночи слушаю, как Джакомо Пуччини сочиняет музыку к новой опере. Наступила еще одна пауза. На этот раз он добился нужного звучания, и теперь записывал ноты. Он наклонился вперед с пером в руке и ставил нотные знаки над словами либретто.

И вдруг в полной тишине тихий, нежный голосок Ясмин запел «Un bel di vedremo». Эффект был ошеломляющим. В этом месте, в этой обстановке — темной ночью у озера под окнами Пуччини — ее голос взволновал меня до глубины души, поверг меня в транс. Композитор замер. Рука зависла над бумагой, он неподвижно сидел, прислушиваясь к голосу за окном. Он не обернулся, — думаю, из опасения разрушить чары. За окном юная девушка тихим, чистым голосом пела одну из его любимых арий. Выражение его лица не изменилось, губы не дрогнули. До конца арии он, словно заколдованный, сидел не шелохнувшись.

Но вот Ясмин замолчала. Пуччини еще несколько секунд сидел за пианино. Вероятно, ждал продолжения или какого-то знака. Но Ясмин тоже не шевелилась и молчала. Она просто стояла, подняв лицо к окну, дожидаясь его появления.

И он появился. Я видел, как он положил перо и медленно поднялся со стула, подошел к окну и увидел Ясмин. Я много раз говорил о ее божественной красоте, и при виде ее нежного, спокойного лица Пуччини испытал настоящий шок. Он в изумлении уставился на нее, открыв рот. Это сон? Ясмин улыбнулась ему и разрушила чары. Он вышел из транса и с возгласом: «Dio mio come bello!» — выпрыгнул из окна и заключил Ясмин в объятия.

«Вот так-то лучше, — подумал я. — Вот это настоящий Пуччини». Ясмин тотчас откликнулась на его объятия. Потом я услышал, как он тихо сказал ей по-итальянски: «Нам нужно вернуться в комнату. Если пианино будет слишком долго молчать, проснется моя жена и что-нибудь заподозрит». Хотя Ясмин, конечно, ничего не поняла. Он широко улыбнулся, обнажив великолепные белые зубы. Потом он подсадил Ясмин на подоконник и влез следом за ней.

Я не любитель подглядывать. Я наблюдал за возней Уорсли с Ясмин исключительно с профессиональной целью, но подглядывать за Ясмин и Пуччини отнюдь не входило в мои намерения. Половой акт сродни ковырянию в носу — это нормально, когда тебя никто не видит, но у стороннего наблюдателя подобное зрелище вызывает отвращение. Поэтому я ушел, перелез через забор и отправился прогуляться на озеро. Когда я через час вернулся к лестнице, Ясмин еще не появилась. Через три часа я перелез обратно в сад и пошел на разведку.

Я тихо крался среди кустов, когда внезапно услышал шаги на дорожке, и всего в нескольких метрах от меня прошествовал сам Пуччини под руку с Ясмин. Я услышал, как он говорит ей по-итальянски: «Ни один джентльмен не позволит даме возвращаться одной в Лукку в такое время».

Он собирается проводить ее до гостиницы? Я последовал за ними, чтобы посмотреть, куда они направляются. На дороге перед воротами стоял автомобиль Пуччини. Я видел, как он открыл дверцу и помог Ясмин сесть. Потом он долго возился и чиркал спичками, пока наконец не зажег карбидные фары. Он завел двигатель, открыл ворота, запрыгнул в машину, и они с громким ревом тронулись с места.

Я бросился к своей машине, завел ее и на большой скорости помчался в Лукку, но мне так и не удалось догнать Пуччини. Я встретил его на середине пути, когда он возвращался домой уже один.

Ясмин ждала меня в гостинице.

— Товар у тебя?

— Конечно, — ответила она.

— Давай мне его скорей.

Она протянула мне завязанную резинку, и к рассвету я приготовил сто соломинок от Пуччини отличного качества. Пока я занимался ими, Ясмин пила красное «Кьянти», сидя в кресле, и рассказывала.

— Я великолепно провела время, — восторгалась она. — Просто чудесно. Хотелось бы мне, чтобы они все были такими.

— Хорошо.

— Он такой веселый, — продолжала она. — Мы столько смеялись. Он напел мне кусочек из своей новой оперы.

— Он сказал, как собирается назвать ее?

— Турио… — пыталась вспомнить она. — Туридот… что-то вроде этого.

— С женой проблем не возникло?

— Никаких, — улыбнулась она. — Но, знаешь, было так забавно — даже когда страсть захватила нас целиком и мы упали на кушетку, ему приходилось периодически нажимать на клавиши, чтобы она знала, что он работает, а не развлекается с какой-нибудь женщиной.

— По-твоему, он великий?

— Он потрясающий, — сказала Ясмин. — Величайший гений. Найди мне еще такого же.


Из Лукки мы направились на север, в Вену, и по пути заглянули к Сергею Рахманинову, который жил в очаровательном домике на озере в Люцерне.

— Забавно, — сказала Ясмин, вернувшись в машину после явно бурного свидания с великим музыкантом, — забавно, но господин Рахманинов и господин Стравинский удивительно похожи.

— Ты имеешь в виду, внешне?

— Не только, — пояснила она. — У обоих маленькое, тщедушное тело и крупное, одутловатое лицо. Огромный мясистый нос. Красивые руки. Крошечные ступни. Тонкие ноги. И гигантский член.

— У тебя уже накопился солидный опыт общения с гениями. Скажи, это правда, что у них член больше, чем у обычных мужчин?

— Определенно, — ответила она. — Существенно больше.

— Я боялся услышать именно такой ответ.

— И они гораздо лучше им пользуются, — добила она меня. — Они в совершенстве владеют искусством фехтования.

— Чепуха.

— Нет, не чепуха. Уж мне-то не знать!

— Ты забываешь, что все они находились под действием жука.

— Жук помогает, — признала она. — Бесспорно, помогает. Но, несмотря на это, обычного мужчину нельзя даже сравнивать с творческим гением, который виртуозно орудует своей шпагой. Вот почему наш бизнес доставляет мне такое удовольствие.

— А я обычный мужчина?

— Не расстраивайся, — утешила она, — не могут же все быть Рахманиновыми или Пуччини.

Ее слова глубоко ранили меня. Ясмин уколола меня в самое уязвимое место. Всю дорогу до Вены я пребывал в подавленном настроении, но при виде этого величественного города ко мне вернулось хорошее расположение духа.

В Вене Ясмин от души повеселилась во время встречи с доктором Зигмундом Фрейдом в его кабинете на Берггассе, 19, и мне кажется, этот эпизод заслуживает внимания читателя.

Прежде всего, она самым обычным порядком записалась на прием к знаменитому доктору, указав, что срочно нуждается в психиатрическом лечении. Ей сказали, что придется подождать четыре дня. Поэтому, чтобы не терять времени, я устроил ей встречу с великолепным Рихардом Штраусом. Господина Штрауса недавно назначили дирижером Венского оперного театра, и, по мнению Ясмин, он раздувался от гордости. Но как бы там ни было, он оказался легкой добычей, и я получил пятьдесят великолепных соломинок.

Наконец настала очередь доктора Фрейда. Я относил знаменитого психиатра к разряду полуфигляров, поэтому решил немного с ним позабавиться. Ясмин разделяла мое мнение. Мы вдвоем сочинили для нее очень интересную историю болезни, которой она якобы страдала, и прохладным солнечным днем в два тридцать пополудни Ясмин отправилась в большой дом из серого камня на Берггассе, 19. В тот же вечер за бутылкой «Крюга», после того, как я заморозил соломинки, она подробно описала мне эту встречу.

— Странный тип, — поделилась она. — У него суровый вид и консервативный костюм, как у банкира.

— Он говорит по-английски?

— Неплохо, но с ужасным немецким акцентом. Он усадил меня напротив себя, и я тотчас предложила ему шоколад. Он взял его, как ягненок. Все-таки странно, Освальд, почему они без всяких возражений берут у меня конфету?

— Ничего странного, — возразил я. — Вполне естественная реакция. Если бы мне предложила шоколадку хорошенькая девушка, я бы тоже не отказался.

— Он довольно волосатый, — продолжала Ясмин. — Носит усы и густую остроконечную седую бороду, которую, судя по всему, регулярно подравнивает ножницами. Еще он подрезает волосы вокруг рта, и щетина как бы обрамляет его губы. Губы — вот что прежде всего бросилось мне в глаза. У него очень необычные и полные губы. Они кажутся искусственными, как будто поверх настоящих губ наложили резиновые.

«Итак, фройляйн, — сказал он, разжевывая шоколадку, — что у вас за срочная проблема?»

«О, доктор Фрейд, надеюсь, вы мне поможете! — воскликнула я, тотчас входя в роль. — Могу я говорить откровенно?»

«Для этого вы здесь, — заявил он. — Ложитесь на кушетку, пожалуйста, и просто говорите».

— Я улеглась на эту чертову кушетку, Освальд, и тут мне пришло в голову, что я, возможно, впервые заняла удобное положение еще до начала представления.

— Я понял, о чем ты говоришь.

— Так вот. «Со мной происходит что-то ужасное, доктор Фрейд! — пожаловалась я ему. — Что-то совершенно ужасное и шокирующее!»

«Что такое?» — оживился он. Очевидно, ему доставляло огромное удовольствие выслушивать ужасные и шокирующие вещи.

«Вы не поверите, — сказала я, — но стоит мне провести рядом с мужчиной больше нескольких минут, как он сразу пытается меня изнасиловать! Он превращается в дикое животное! Срывает с меня одежду! Обнажает свой орган… я правильно выражаюсь?»

«Это слово ничуть не хуже других, — сказал он, — Продолжайте, фройляйн».

«Он набрасывается на меня! — чуть не плакала я. — Опрокидывает меня! Наслаждается мной! Каждый мужчина, который попадается мне на пути, проделывает со мной эти вещи, мистер Фрейд! Вы должны мне помочь! Меня насилуют чуть ли не ежедневно!»

«Милая леди, — ответил он, — ваш случай не редкость. Такие фантазии очень часто встречаются у некоторых типов истерических женщин. Эти женщины панически боятся иметь физические отношения с мужчинами. В действительности же они мечтают с головой окунуться в сексуальные игры и наслаждения, но боятся последствий. Поэтому они фантазируют, воображая себя жертвой изнасилования. А на самом деле ничего не происходит, все они девственницы».

«Нет, нет! — закричала я, — Вы ошибаетесь, доктор Фрейд! Я не девственница! Меня насиловали больше, чем всех остальных девушек в мире!»

«У вас галлюцинации, — заявил он. — Вас никто никогда не насиловал. Признайте это, и вам сразу станет лучше».

«Как же я могу это признать, если это неправда? — возмутилась я. — Все мужчины, с которыми я когда-либо встречалась, насиловали меня. И с вами произойдет то же самое, если я останусь здесь немного дольше, вот увидите».

«Не говорите глупости», — рассердился он.

«Вот увидите, вот увидите! — не унималась я. — Не успеет закончиться сеанс, и вы поступите со мной так же плохо, как и все остальные».

— После этих слов, Освальд, старый хрыч закатил глаза и высокомерно ухмыльнулся. «Фантазия, фантазия, — пробормотал он, — и еще раз фантазия».

«Почему вы считаете, что вы правы, а я нет?» — спросила я.

«Позвольте мне объяснить, — он откинулся на спинку стула, сложив руки на животе. — В своем подсознании, моя дорогая фройляйн, вы видите мужской половой орган в образе пулемета…»

«Вот-вот, по отношению ко мне он и есть пулемет! — воскликнула я. — Смертоносное оружие!»

«Совершенно верно, — кивнул он. — Ну вот, мы с вами немножко продвинулись. Кроме того, вам кажется, что любой мужчина, наставляющий его на вас, собирается нажать спуск и изрешетить вас пулями».

«Не пулями, — возразила я, — а кое-чем другим».

«Поэтому вы убегаете, — продолжал он. — Вы отвергаете всех мужчин, прячетесь от них и просиживаете одна ночи напролет…»

«Не одна, — поправила я. — Все ночи я провожу с моим любимым доберманом-пинчером Фритци».

«Самец или самка?» — резко спросил он.

«Фритци — самец».

«Еще хуже, чем я думал, — покачал головой он. — Вы состоите в сексуальных отношениях с этим доберманом-пинчером?»

«Что за шутки, доктор Фрейд? Кто я, по-вашему?»

«Вы бежите от мужчин, — рассуждал он. — Вы бежите от собак. Вы бежите от всего, что напоминает вам орган…»

«Бред собачий! — взорвалась я. — Я не боюсь ничьих органов! И никакой это не пулемет, а просто мерзкая хуевина, которая замучила меня до смерти! Все, с меня хватит!»

«Вы любите морковку, фройляйн?» — вдруг ни с того ни с сего спросил он.

«Морковку? — переспросила я. — Да нет, пожалуй, не очень. Если я ее ем, то обычно режу кубиками или натираю на терке».

«А как насчет огурцов, фройляйн?»

«Они довольно безвкусные, — ответила я, — предпочитаю их маринованными».

«Ja, ja, — кивал он, записывая все это на большом листе бумаги. — Возможно, вам будет интересно узнать, фройляйн, что морковь и огурцы — яркие символы сексуальности. Они представляют собой мужской фаллический орган, а у вас появляется желание или натереть его на терке, или замариновать!»

— Я едва сдерживалась от смеха, Освальд, — рассказывала Ясмин. — Подумать только, ведь люди всерьез верят в этот бред.

— Он сам в это верит, — заметил я.

— Знаю. Он все записывал в мою историю болезни. Потом поднял голову: «Что еще вы можете мне рассказать, фройляйн?»

«Я могу дать вам свое объяснение тому, что со мной происходит», — заявила я. «Будьте любезны».

«Я думаю, что у меня внутри есть маленький генератор, — начала я, — и этот генератор посылает мощные разряды сексуального тока».

«Очень интересно, — сказал он, продолжая все записывать. — Продолжайте, пожалуйста».

«Это сексуальный ток очень высокого напряжения, и когда мужчина оказывается рядом со мной, ток вырывается из моего тела и пробивает мужчину».

«Объясните, пожалуйста, что значит „пробивает“?»

«То есть возбуждает его, — пояснила я. — Ток проходит сквозь его половые органы, они раскаляются добела. И в этот момент мужчина теряет голову и набрасывается на меня. Вы мне верите, доктор Фрейд?»

«Серьезный случай, — вынес он свой вердикт. — Придется провести несколько сеансов психоанализа, чтобы привести вас в норму».

— Все это время, Освальд, — продолжала свой рассказ Ясмин, — я поглядывала на часы и, когда прошло восемь минут, с мольбой обратилась к нему: «Пожалуйста, не насилуйте меня, доктор Фрейд, вы должны быть выше этого».

«Не говорите глупостей, фройляйн, — возмутился он. — У вас опять начинаются галлюцинации».

«Но мой генератор! — вскричала я. — Он пробьет вас током! Я точно знаю. Ток вырвется из моего тела и пронзит ваши половые органы! Ваш член раскалится добела! Вы сорвете с меня одежду! Вы овладеете мной!»

«Немедленно прекратите истерику, — прикрикнул он, вышел из-за стола и подошел ко мне. — Вот я перед вами, — развел он руками. — Я ведь не делаю вам ничего плохого, не так ли? Я же не пытаюсь на вас наброситься?»

— И в этот самый момент, Освальд, — заулыбалась Ясмин, — жук до него добрался: его петушок вдруг ожил и резво подпрыгнул в штанах.

— Ты отлично рассчитала время, — похвалил ее я.

— Неплохо, правда? И тогда я подняла руку в обвиняющем жесте и закричала: «Вот! И вы туда же, старый козел! Мой ток пробил вас! Теперь вы мне верите, доктор Фрейд? Верите?»

— Ты бы видел его лицо, Освальд! Жук пробирал его все сильнее, в глазах появился безумный блеск желания, он начал размахивать руками, как старый ворон. Но надо отдать ему должное, он не набросился на меня сразу же. Он продержался, наверное, не меньше минуты, пытаясь анализировать, что за чертовщина происходит. Он взглянул вниз, на свои штаны, потом посмотрел на меня и забормотал: «Невероятно!.. потрясающе!.. этого просто не может быть!.. Я должен записать… я должен записать каждый момент… Господи, где моя ручка?… где чернила? бумага?… О, к черту бумагу! Пожалуйста, снимите платье, фройляйн, я не могу больше ждать!»

— Вероятно, он был потрясен, — сказал я.

— Он просто ошалел, — подтвердила Ясмин. — Ведь все происходящее разбивало в пух и прах одну из его знаменитых теорий.

— Тебе не пришлось потом пользоваться булавкой?

— Конечно, нет. Он вел себя очень прилично. После первой же эякуляции, хотя жук еще продолжал действовать, он вскочил, голый побежал к столу и начал делать заметки. У него мощный разум, огромный пытливый интеллект. Но он был совершенно сбит с толку, ошеломлен тем, что с ним произошло.

«Теперь вы мне верите, доктор?» — спросила я его.

«Ничего другого мне не остается! — воскликнул он. — С этим вашим сексуальным током вы открыли новое поле исследований! Ваш случай войдет в историю! Я должен снова вас увидеть, фройляйн».

«И вы опять наброситесь на меня, — возразила я. — Вы не сможете удержаться».

«Знаю, — впервые улыбнулся он, — знаю, фройляйн, знаю».

Я получил пятьдесят первоклассных соломинок от доктора Фрейда,

21

Мы покинули Вену и под бледным осенним солнцем отправились на север, в Берлин. Война закончилась только одиннадцать месяцев назад, и город выглядел мрачным и унылым. Но здесь жили две очень важные персоны, которых я непременно хотел навестить.

Первым был Альберт Эйнштейн, и Ясмин нанесла визит в его дом на Хаберландштрассе, 9. Там у нее состоялась приятная и весьма успешная встреча с этим удивительным человеком.

— Как все прошло? — задал я уже ставший привычным вопрос, когда она снова села в машину.

— Он замечательно провел время, — ответила она.

— А ты нет?

— Пожалуй, нет, — призналась она. — У него одни мозги, плоть его бессильна. Господи, пошли мне Пуччини.

— Постарайся, наконец, забыть своего итальянского Ромео.

— Хорошо, Освальд, я постараюсь. Но знаешь, какую странность я заметила: под воздействием жука гении науки и творческие гении ведут себя совершенно по-разному.

— И в чем же отличие?

— Ученые застывают и начинают думать. Они пытаются сообразить, что же с ними произошло и почему. А артистические натуры воспринимают все как данность и просто окунаются с головой.

— А как реагировал Эйнштейн?

— Он не мог поверить. Вообще-то, он почуял неладное. Он единственный, кто заподозрил мошенничество. Значит, он и в самом деле очень умен.

— Что он сказал?

— Он стоял и смотрел на меня из-под кустистых бровей: «Что-то здесь не так, фройляйн. У меня не бывает такой реакции на хорошеньких посетительниц».

«Может быть, все зависит от того, насколько она хороша?» — предположила я.

«Нет, фройляйн, не в этом дело, — возразил он, — Вы угостили меня обычной шоколадкой?»

«Совершенно обычной, — слегка испугалась я. — Я сама съела такую же».

— Жук здорово распалил этого парня, Освальд, но, как и старик Фрейд, он поначалу каким-то образом сдерживал себя. Он мерил шагами комнату и бормотал: «Что со мной происходит? Нечто противоестественное… что-то здесь не так… я бы никогда этого не допустил…»

— Я лежала на кушетке в соблазнительной позе и ждала, когда он приступит к делу. Но нет, Освальд, ничего подобного. Мыслительный процесс на целых пять минут заблокировал его плотские побуждения, или как там это называется. Ты можешь себе представить! Мне казалось, что я слышу, как скрипят мозги, пытаясь разгадать загадку. «Мистер Эйнштейн, — позвала его я, — расслабьтесь».

— Ты имела дело с величайшим интеллектом мира, — объяснил я. — У этого человека сверхъестественные способности к логическому мышлению. Если ты вникнешь в его теорию относительности, то тебе станет ясно, что я имею в виду.

— Если кто-нибудь догадается, что мы вытворяем — нам конец!

— Никто не догадается, — успокоил я. — На свете только один Эйнштейн.

Вторым нашим важным донором в Берлине был Томас Манн. По утверждению Ясмин, он оказался милым, но неинтересным человеком.

— Как и его книги, — заметил я.

— Тогда почему ты его выбрал?

— У него есть несколько сильных вещей. Думаю, его имя останется в веках.

Мой дорожный контейнер с жидким азотом теперь наполнился соломинками Пуччини, Рахманинова, Штрауса, Фрейда, Эйнштейна и Манна. Поэтому мы вновь вернулись в Кембридж с нашим бесценным грузом.

А. Р. Уорсли был в полном восторге. Он отлично понимал, что цель близка. Мы все были в полном восторге, но я не спешил праздновать победу.

— Пока мы здесь, — заявил я, — обработаем наших английских доноров. Приступаем завтра.

Самым важным из них мы считали Джозефа Конрада, поэтому начали с него. Он жил в Кейпел-Хаусе, Орлестон, графство Кент, туда мы и направились в середине ноября, а точнее, 16 ноября 1919 года. Я уже говорил, что не хочу повторяться, поэтому буду описывать только забавные или пикантные эпизоды. Во встрече с мистером Конрадом не было ничего забавного или пикантного, она прошла, как обычно, хотя Ясмин впоследствии утверждала, что он оказался милейшим человеком.

Из Кента мы направились в Крауборо, Сассекс, где обдурили мистера Г. Д. Уэллса.

— Неплохой малый, — оценила его Ясмин. — Много разглагольствует, но в целом довольно приятный человек. Вот что странно, — добавила она. — Великие писатели, в отличие от великих художников, имеют самую обыкновенную внешность, в которой нет ни намека на их величие. Глядя на великого художника, сразу понимаешь, что перед тобой великий художник. А великий писатель обычно выглядит, как обычный работник сыроваренного завода.

Из Крауборо мы поехали в Роттингдин, — там же, в Сассексе, — и заглянули к Редьярду Киплингу.

— Грубый маленький мерзавец, — вот и все, что я услышал о нем от Ясмин. Пятьдесят соломинок Киплинга.

Мы работали как заведенные, и на следующий день в том же графстве Сассекс разделались с сэром Артуром Конан Дойлем. Он достался нам очень легко. Ясмин просто позвонила и сказала открывшей дверь служанке, что принесла ему важные документы из издательства. Ее тотчас проводили в его кабинет.

— Какое впечатление произвел на тебя мистер Шерлок Холмс? — поинтересовался я.

— Ничего выдающегося, — фыркнула она. — Еще один писатель с тоненьким карандашиком.

— Подожди, пока встретишься с нашим следующим кандидатом, — сказал я. — Он тоже писатель, но думаю, с ним ты не соскучишься.

— Кто же это?

— Мистер Бернард Шоу.

Нам пришлось ехать через Лондон, чтобы добраться до деревушки Эйот-Сент-Лоренс в графстве Хертфордшир, где жил Шоу, и по дороге мы обсуждали привычки этого самодовольного литературного клоуна.

— Во-первых, — рассказывал я, — он одержимый вегетарианец. Ест только сырые овощи, фрукты и злаки. Поэтому вряд ли он возьмет шоколадку.

— И что будем делать? Дадим ему жука в морковке?

— Может, лучше в редиске? — предложил я.

— А он ее съест?

— Маловероятно, — пожал плечами я. — Давай лучше угостим его виноградом. Купим в Лондоне хорошего винограда и начиним одну ягоду порошком.

— Пожалуй, это сработает, — согласилась Ясмин.

— Обязательно сработает, — заверил я. — Без жука у него ничего не получится.

— Почему? С ним что-то не в порядке?

— Никто толком не знает.

— Он не занимается фехтованием?

— Нет, — покачал головой я. — Его не интересует секс, он ведет себя, как кастрированный кролик.

— О черт!

— Это долговязый болтливый старый импотент с огромным самомнением.

— Ты думаешь, его прибор уже не работает? — спросила Ясмин.

— Точно не знаю. Ему шестьдесят три года, в сорок два он женился по расчету, брак основан исключительно на дружбе. Никакого секса.

— А ты откуда знаешь?

— Я не знаю, но все так говорят. Он сам как-то признался, что не имел никаких сексуальных контактов до двадцати девяти лет.

— Поздновато.

— Мне кажется, у него вообще не было ни одного сексуального приключения за всю жизнь. Его добивались многие известные женщины, но безуспешно. Миссис Пэт Кэмпбелл, великолепная актриса, назвала его курицей с яйцами.

— Неплохо сказано.

— Его диета, — продолжал я, — направлена исключительно на усиление умственной активности. «Я с уверенностью заявляю, — однажды написал он, — что человек, вскормленный виски и трупами убитых животных, не способен создать ничего выдающегося».

— Что можно было бы противопоставить виски и живым телам.

Наша Ясмин за словом в карман не полезет.

— Он — марксист, — добавил я. — Считает, что все должно принадлежать государству.

— Он еще больший кретин, чем я думала, — заключила Ясмин. — Мечтаю увидеть его лицо после хорошей дозы жука.

В Лондоне мы купили гроздь великолепного винограда «Мускатель» в теплице Джексона на Пикадилли. Виноград был очень дорогой, с бледными желтовато-зелеными крупными ягодами. Выехав из Лондона, мы остановились на обочине и достали баночку с порошком.

— Дадим ему двойную дозу? — предложил я.

— Тройную, — сказала Ясмин.

— Тебе не кажется, что это опасно?

— Если все, что ты о нем сказал, правда, то ему понадобится полбанки.

— Ну ладно, — согласился я. — Тройную так тройную.

Мы выбрали виноградину в нижней части грозди и аккуратно надрезали кожицу ножом. Я отделил немного мякоти и всыпал тройную дозу порошка, затолкав его поглубже булавкой. И мы поехали дальше в Эйот-Сент-Лоренс.

— Ты понимаешь, — спросил я, — что человек впервые получит тройную дозу?

— И нисколько не беспокоюсь, — отмахнулась Ясмин. — У него явно отсутствует половой инстинкт. Может, он вообще евнух. У него высокий голос?

— Не знаю.

— Чертовы писатели, — пробурчала Ясмин. Она склонила голову и весь оставшийся путь угрюмо молчала.

Дом, известный как «Уголок Шоу», оказался большим и ничем не примечательным кирпичным строением с ухоженным садом. Мы подъехали к нему в двадцать минут пятого.

— Что я должна делать?

— Обогнешь дом с тыльной стороны и пройдешь в глубь сада, — инструктировал я, — Увидишь маленький деревянный сарай с наклонной крышей. Там он работает. Сейчас он должен быть на месте. Открывай дверь и прямо с порога рассказывай свою обычную байку.

— Что, если меня увидит жена?

— Придется рискнуть. Надеюсь, все обойдется. Скажи ему, что ты вегетарианка, ему это понравится.

— Какие пьесы он написал?

— «Человек и сверхчеловек», «Майор Барбара», — перечислял я, — «Цезарь и Клеопатра», «Андрокл и лев» и «Пигмалион».

— Он спросит, какая мне нравится больше всего.

— Скажи «Пигмалион».

— Ладно, скажу «Пигмалион».

— Польсти ему. Скажи, что он не только самый великий драматург, но и величайший музыкальный критик всех времен и народов. Но вообще-то беспокоиться не о чем, говорить будет он.

Ясмин уверенной походкой вошла в калитку сада Шоу. Я наблюдал за ней, пока она не исчезла за углом дома, потом проехал вверх по дороге и снял комнату в маленькой гостинице «Повозка и лошадь». Поднявшись в номер, я достал оборудование и подготовил его к преобразованию спермы Шоу в замороженные соломинки. Через час я вернулся к Уголку Шоу.

Мне не пришлось долго ждать, но я не стану рассказывать, что произошло, пока вы не узнаете начало истории. Лучше услышать все по порядку.

— Я шла по саду, — рассказывала мне позже Ясмин в гостинице, когда мы сидели за отличным бифштексом, пудингом с почками и бутылкой вполне приличного «Боне». — Так вот, я шла по саду, увидела сарай и быстро направилась к нему. Я ждала, что в любую минуту за моей спиной прогремит грозный окрик миссис Шоу, но меня никто не остановил. Я открыла дверь сарая и заглянула внутрь — он оказался пуст. Там стояло плетеное кресло и простой стол, заваленный листами бумаги. Спартанская атмосфера. И никакого Шоу. «Ну что ж, не повезло, — подумала я. — Надо скорей выбираться отсюда назад к Освальду. Полное поражение». Я захлопнула дверь.

«Кто там?» — вдруг раздался голос из-за сарая. Голос был мужской, но очень высокого тембра, почти визгливый. «Ах ты, Господи, — подумала я, — он-таки действительно евнух».

«Это ты, Шарлотта?» — допытывался визгливый голос.

«Интересно, — думала я, — как подействует жук на стопроцентного евнуха?»

«Шарлотта! — кричал он. — Что ты там делаешь?»

И вдруг из-за угла сарая появилось высокое костлявое существо с огромной бородой и садовыми ножницами в руке.

«Позвольте полюбопытствовать, кто вы такая? — требовательно спросил он. — Здесь частное владение».

«Я ищу общественный туалет», — ответила я.

«Вы по какому делу, юная леди? — спросил он, наставляя на меня ножницы, как пистолет. — Вы заходили в мою хижину. Что вы украли?»

«Ничего я не украла, — возмутилась я. — Если хотите знать, я пришла, чтобы вручить вам подарок».

«Ах вот как, подарок!» — немного смягчился он.

Я достала из сумочки гроздь винограда и показала ему.

«И чем же я заслужил такую щедрость?» — спросил он.

«Вы доставили мне массу удовольствия в театре, — пояснила я, — и я решила вас отблагодарить. Только и всего. Вот попробуйте, — я оторвала нижнюю ягоду и протянула ему. — Виноград действительно очень вкусный».

Он шагнул вперед, взял виноградину и отправил ее в рот, с трудом разыскав его среди зарослей своих усов.

«Мускатель изумительный виноград, — проговорил он, разжевывая ягоду и пристально глядя на меня из-под нависших бровей. — Вам повезло, юная леди, что вы не застали меня за работой, иначе я бы вышвырнул вас отсюда, с виноградом или без него. Я подрезал розовые кусты».

«Прошу извинить за неожиданное вторжение, — умоляющим тоном произнесла я. — Вы меня простите?»

«Я прощу вас только в том случае, если буду уверен в чистоте ваших помыслов», — заявил он.

«Они чисты, как дева Мария», — ответила я.

«Сомневаюсь, — возразил он. — Женщина никогда не приходит к мужчине без задней мысли. Я много раз подчеркивал этот факт в своих пьесах. Существо женского пола, мадам, это хищное животное, которое охотится на мужчин».

«Какая глупость, — возразила я. — Мужчина — вот кто охотник».

«За всю свою жизнь я ни разу не охотился на женщину, — заявил он. — Это женщины охотились на меня, а я бежал от них, как затравленная гончими лисица. Прожорливые создания, — добавил он, выплевывая виноградные косточки. — Прожорливые, хищные, всеядные твари».

«Да ладно вам, — махнула я рукой. — Все время от времени выходят на охоту. Женщины охотятся на мужчин с целью выйти замуж, ну и что в этом плохого? А вот мужчины охотятся на женщин потому, что хотят затащить их в постель. Куда положить виноград?»

«Отнесем его в хижину», — он взял у меня гроздь и вошел в сарай. Я последовала за ним, моля Бога, чтобы девять минут поскорее прошли. Он уселся в плетеное кресло, поглядывая на меня из-под кустистых бровей. Я быстро села на второй свободный стул в комнате.

«Вы смелая юная леди, — заметил он, — Я ценю смелость».

«А вы говорите всякие глупости о женщинах, — заявила я. — По-моему, вы ни черта в них не смыслите. Вы когда-нибудь были страстно влюблены?»

«Типично женский вопрос, — фыркнул он. — Для меня существует только одна страсть. Страсть интеллекта».

«А как насчет плотской страсти? — поинтересовалась я. — Для нее у вас нет места?»

«Нет, мадам. Декарт получал гораздо большее наслаждение от жизни, чем Казанова».

«А Ромео и Джульетта?»

«Детская любовь, — отмахнулся он. — Вздор».

«Вы хотите сказать, что ваша пьеса „Цезарь и Клеопатра“ сильнее, чем „Ромео и Джульетта“»?

«Несомненно», — ответил он.

«Да вы наглец, мистер Шоу».

«И вы тоже, юная леди, — он взял со стола лист бумаги. — Послушайте, — сказал он и начал читать своим визгливым голосом: „… в конце концов, тело всегда вызывает скуку, Только мысль остается навеки прекрасной и интересной, потому что мысль — это жизнь…“»

«Разумеется, в конце жизни тело вызывает скуку, — не дослушала я. — Вы говорите очевидные вещи. Но в моем возрасте оно не позволяет скучать, оно — сочный фрукт».

«А теперь попрошу вас оставить меня в покое, — заявил он. — Вы дерзкая и хорошенькая, но это не дает вам права отнимать у меня время. Благодарю за виноград».

Я взглянула на часы. Оставалось всего чуть больше минуты. Необходимо было продолжить разговор. «Хорошо, я уйду, — пообещала я, — но взамен винограда мне бы хотелось получить автограф на одной из ваших знаменитых открыток».

Он потянулся за открыткой и подписал ее. «Ну а теперь уходите, — сказал он, — я и так потратил на вас слишком много времени».

«Уже ухожу», — сказала я, теребя платье и пытаясь растянуть секунды. Девять минут уже прошли. О жук, милый, дорогой жук, где же ты? Почему ты меня оставил?

— Какой кошмар, — посочувствовал я.

— Я была в отчаянии, Освальд, жук никогда раньше меня не подводил. «Мистер Шоу, — я остановилась у порога, пытаясь придумать предлог, чтобы задержаться, — я обещала своей дорогой матери, которая считает вас Богом-отцом, задать вам один вопрос…»

«Вы нахалка, мадам!» — рявкнул он.

«Я знаю, знаю, но, пожалуйста, ответьте. Вот ее вопрос. Это правда, что вы осуждаете всех творцов, которые создают произведения искусства исключительно ради искусства?»

«Да, мадам».

«Значит, просто красоты недостаточно?»

«Нет, — ответил он. — Искусство должно отвечать воспитательным целям, служить обществу».

«Как же, по-вашему, служил обществу Бетховен или Ван Гог?»

«Вон отсюда! — рассвирепел он. — Я не желаю препираться!»

— Он замер на середине фразы. Потому что в этот момент, слава Всевышнему, жук наконец до него добрался.

— Ура! Ну и как, сильно ему досталось?

— Не забывай, мы дали ему тройную дозу.

— Я помню. Рассказывай дальше.

— По-моему, Освальд, давать тройную дозу небезопасно. Я больше не буду этого делать.

— Здорово его тряхнуло, да?

— Первая фаза была просто сокрушительной, — призналась Ясмин. — Как будто он сидел на электрическом стуле, а кто-то повернул выключатель и пропустил через него миллион вольт.

— Настолько ужасно?

— Слушай дальше. Его тело оторвалось от стула и застыло в воздухе, изогнувшись дугой, его сотрясала мелкая дрожь, глаза вылезли из орбит, лицо перекосилось.

— О Боже!

— Я перепугалась до смерти.

— Еще бы!

«Что теперь делать? — в отчаянии думала я. — Искусственное дыхание, кислород, что?»

— Ты не преувеличиваешь, Ясмин?

— Да нет же, Освальд! Его всего перекосило, он застыл, как парализованный, и задыхался. Он не мог говорить.

— Он был в сознании?

— Кто его знает.

— Ты думала, что он отдаст концы?

— Пятьдесят на пятьдесят.

— Ты правда так думала?

— Ты бы его видел!

— Боже правый, Ясмин.

— Я стояла в дверях и думала: судя по всему, старый осел уже написал свою последнюю пьесу. «Эй, мистер Шоу! — крикнула я. — Подъем!»

— Он тебя услышал?

— Сомневаюсь. Сквозь усы проступила какая-то белая жидкость, напоминавшая соляной раствор.

— Сколько все это продолжалось?

— Пару минут. И в довершение ко всему я начала волноваться за его сердце.

— Господи, а сердце-то при чем?

— Его лицо побагровело.

— Асфиксия?

— Наверное, — кивнула Ясмин. — Очень вкусный бифштекс, Освальд.

— Да.

— И вдруг он пришел в себя. Он часто заморгал, взглянул на меня, издал какой-то вопль, напоминающий воинственный клич индейцев, вскочил с кресла и начал срывать с себя одежду. «Ирландцы наступают! — голосил он. — Препоясывайте чресла, мадам! Препоясывайте чресла и готовьтесь к битве!»

— Значит, он все-таки не совсем евнух.

— Пожалуй, да.

— Как тебе удалось надеть на него резинку?

— Когда они впадают в неистовство, существует только один способ, — усмехнулась Ясмин. — Я мертвой хваткой вцепилась в его член и пару раз ущипнула, чтобы удержать его на месте.

— Ой-ой-ой.

— Очень эффективное средство.

— Охотно тебе верю.

— Их можно, как на веревочке, увести за собой куда угодно.

— Не сомневаюсь.

Я сделал глоток «Боне», смакуя его вкус. Вино оказалось вполне сносным, что большая редкость для деревенской гостиницы.

— И что было дальше? — спросил я.

— Хаос. Деревянный пол. Кошмарные синяки. Полный набор. Но я еще не рассказала тебе самого интересного, Освальд. Представляешь, он толком не знал, что делать, пришлось его научить.

— Он в самом деле был девственником?!

— Судя по всему, да. Но он схватывал все на лету. Никогда не встречала столько энергии у мужчины шестидесяти трех лет.

— Вот что значит вегетарианская диета!

— Возможно, — Ясмин подцепила вилкой кусочек почки и отправила его в рот. — Но не забывай, что у него абсолютно новый аппарат.

— Что?

— Новый аппарат. Большинство мужчин его возраста уже более или менее поизносились. Я имею в виду их инструмент. После столь длительного использования он начинает давать сбои.

— То есть тот факт, что он был девственником…

— Вот именно, Освальд. Его новенький инструмент никогда не был в деле. Соответственно — никакого износа.

— Пришлось сначала его немного обкатать, да?

— Нет, — покачала головой она, — Он не стал его щадить, сразу запустил на полную мощность. А когда до него дошло, он завопил: «Теперь я понимаю, о чем говорила миссис Пэт Кэмпбелл!»

— Так что же, в конце концов тебе пришлось доставать свою верную булавку?

— Естественно. Но знаешь, Освальд, после тройной дозы они ни черта не чувствуют. Для него это был комариный укус.

— Сколько раз ты его уколола?

— Пока рука не устала.

— И как же?

— Есть другие средства, — туманно ответила Ясмин.

— Ах, вот как. — Я вспомнил, что делала Ясмин с А. Р. Уорсли, чтобы сбежать от него. — Он подскочил?

— Он взлетел вверх на целый метр, — засмеялась она. — Я успела сорвать с него резинку и выскочила за дверь. После тройной дозы уходить приходится в спешке.

Таков был рассказ Ясмин. А теперь позвольте мне продолжить ее историю, начиная с того момента, когда в наступающих сумерках я тихо сидел там в машине и ждал ее возвращения. И вдруг я увидел Ясмин, которая с растрепанными волосами галопом мчалась по садовой дорожке. Я быстро открыл ей дверцу, но она не села в машину. Вместо этого она бросилась к капоту и схватилась за заводную рукоятку. Не забывайте, в те времена еще не было автомобилей с автоматическим пуском.

— Заводи, Освальд! — кричала она. — Заводи скорей! Он гонится за мной!

Я включил зажигание. Ясмин дернула рукоятку. Машина завелась с полоборота. Ясмин подбежала к дверце и запрыгнула в машину с криком:

— Давай, давай! Полный вперед!

Но не успел я включить нужную передачу, как из сада до нас донесся дикий вопль, и в полумраке наступающей ночи я увидел долговязую, похожую на привидение фигуру с белой бородой. Совершенно голый, он выскочил прямо на нас с воплем: «Вернись, блудница! Я с тобой еще не закончил!»

— Поехали! — завизжала Ясмин. Я включил передачу, отпустил сцепление, и мы рванули с места.

Последнее, что я увидел, обернувшись назад, был мистер Шоу, скачущий по тротуару в свете газового фонаря, совершенно голый, если не считать пары носков, с бородой вверху и бородой внизу и с громадным розовым членом, который, словно взведенный обрез, торчал из нижней бороды, Вряд ли я смогу забыть это зрелище: великий и высокомерный драматург, который всегда презирал плотские утехи, теперь сам оказался в плену страсти и умолял Ясмин вернуться назад. «Да, — размышлял я, — кантарис везикатория судании способен превратить в мартышку даже Мессию».

22

Приближалось Рождество, и Ясмин потребовала отдыха. Я хотел продолжать.

— Подожди, — уговаривал ее я, — Давай совершим королевское турне, займемся только королями, обработаем девять оставшихся европейских монархов. А потом устроим себе длительный отпуск.

Возможность «порезвиться с царскими особами», как выражалась Ясмин, оказалась для нее слишком сильным искушением, поэтому она согласилась отложить отпуск и провести Рождество в заснеженной Европе, Мы вместе разработали маршрут, который пролегал через все нужные нам страны в следующем порядке: Бельгия, Италия, Югославия, Греция, Болгария, Румыния, Дания, Швеция и Норвегия. Я еще раз проверил тщательно подготовленные письма от Георга V. Уорсли наполнил наш дорожный контейнер жидким азотом, снабдил меня новым запасом соломинок, и мы отправились в путь на верном «Ситроене». В Дувре мы погрузились на пароход, пересекающий Ла-Манш. Нашей первой остановкой стал королевский дворец в Брюсселе.

Первые восемь монархов из нашего списка реагировали на письмо от короля Англии практически идентично — они немедленно откликались. Им не терпелось угодить королю Георгу и одновременно взглянуть на его тайную пассию, Они с удовольствием выполняли пикантное поручение. Каждый раз без исключения Ясмин приглашали во дворец уже через несколько часов после доставки письма. Нам сопутствовала удача. Иногда ей приходилось пускать в ход булавку, иногда она обходилась без нее. Случались забавные эпизоды, пару раз возникали сложности, но Ясмин всегда удавалось получить товар. Она справилась даже с семидесятишестилетним королем Югославии Петром. Правда, в конце операции он отключился, и моей девочке пришлось приводить его в чувство, облив холодной водой из ночного горшка — другой посуды у нее под рукой не оказалось.

В начале апреля мы прибыли в Кристианию (теперь это Осло), собрав к этому времени сперму восьми королей. У нас остался лишь Хаакон Норвежский, ему было сорок восемь лет.

В Кристиании мы сняли комнаты в «Гранд-Отеле» на Карл-Йохан-Гейт, и с балкона своего номера я мог любоваться великолепной улицей, ведущей к королевскому дворцу на холме. К обеду Ясмин получила ответ, написанный рукой короля. Ее приглашали во дворец к половине третьего.

— Это мой самый последний король, — грустно вздохнула она. — Мне будет их не хватать.

— У тебя уже сложилось общее впечатление? — поинтересовался я. — Как ты их оцениваешь?

— Они все разные, — ответила она. — К примеру, Борис Болгарский страшно меня напугал, когда замотал в проволочную сетку.

— Болгары — непростые люди.

— Фердинанд Румынский тоже сумасшедший.

— Это тот, у которого вся комната увешана кривыми зеркалами?

— Точно. Посмотрим, какие мерзости припас для меня этот норвежский дяденька.

— Говорят, он очень порядочный человек.

— После принятия жука от порядочности не остается и следа.

— Готов поспорить, он сильно волнуется.

— Почему?

— Его жена, королева Мод — сестра короля Георга Пятого. Следовательно, наше подложное письмо якобы написано шурином Хаакона. Так что он оказывается в довольно неловкой ситуации.

— Весьма пикантно, — ухмыльнулась Ясмин. — Обожаю пикантные ситуации.

С этими словами она вприпрыжку поскакала во дворец с коробкой шоколадных конфет, своей верной булавкой и прочими аксессуарами. А я тем временем подготовил оборудование к ее возвращению.

Менее, чем через час она ворвалась в мой номер подобно урагану.

— Я все провалила! — закричала она. — О, Освальд, я совершила нечто ужасное-кошмарное-жуткое! Я все испортила!

— Что случилось? — опешил я.

— Дай мне выпить, — потребовала она. — Бренди.

Я налил ей изрядную порцию бренди.

— Ну же, выкладывай, — торопил ее я. — Расскажи мне самое худшее.

Ясмин сделал большой глоток, опустилась в кресло и выдохнула:

— О, уже лучше.

— Ради всего святого, — зарычал я, — расскажи наконец, что произошло!

Она допила бренди и попросила еще. Я быстро наполнил бокал.

— Красивая просторная комната, — начала она. — Красивый высокий король. Черные усы, обходительный, милый и симпатичный. Покорно взял шоколадку, и я начала считать минуты. Идеально говорит по-английски. «Я не в восторге от этого дела, — сказал он, постукивая письмом короля Георга по пальцу. — Это совсем не похоже на моего шурина. Король Георг — самый честный и благородный человек из всех, кого я знаю».

«Но он всего лишь человек, ваше величество». «Он идеальный муж», — заметил он. «Вся проблема в том, что он женат». «Разумеется, он женат. На что вы намекаете?» «Из женатых мужчин получаются отвратительные мужья, ваше величество».

«Вы несете вздор, мадам!» — возмутился он.

— Почему ты сразу же не закрыла свой рот, Ясмин? — воскликнул я.

— О, я не могла, Освальд. Если меня понесло, то я уже не могу остановиться. Хочешь узнать, что я говорила дальше?

— Не могу дождаться, — буркнул я. «Послушайте, ваше величество, — сказала я, — когда такой сильный и привлекательный мужчина, как Георг, на протяжении многих лет получает по ночам только рисовый пудинг, ему непременно захочется попробовать черной икры».

— О Господи!

— Я понимаю, что вела себя глупо.

— Что он ответил?

— Он позеленел. Казалось, он хочет меня ударить, но он просто стоял и шипел, как «шутиха»… Ну знаешь, на фейерверках есть такие хлопушки, которые долго шипят перед тем, как взорваться.

— И он взорвался?

— Не в тот момент. Он вообще держался с большим достоинством. «Я был бы вам весьма признателен, мадам, — заявил он, — если бы вы не сравнивали королеву Англии с рисовым пудингом».

«Прошу прощения, ваше величество, — извинилась я. — Я не хотела вас обидеть». Я все еще стояла посреди комнаты, потому что он не предложил мне сесть. К черту этикет, подумала я и уселась на большую зеленую софу в ожидании действия жука.

«Я просто никак не могу понять, почему Георг вдруг сошел с рельсов?» — продолжал недоумевать Хаакон.

«Он всего лишь идет по стопам своего отца, ваше величество», — махнула я рукой.

«Господи, о чем вы говорите, мадам?»

«О старике Эдуарде VII, — ответила я. — Черт побери, он вставлял свой королевский фитиль по всей стране!»

«Как вы смеете! — наконец взорвался он. — Это ложь!»

«А как же Лили Лэнгтри?»

«Король Эдуард — отец моей жены, — ледяным тоном произнес он. — Я не позволю оскорблять его в своем доме».

— Господи, да что на тебя нашло, Ясмин? — схватился я за голову. — В кои-то веки тебе попался приличный король, а ты только и делала, что оскорбляла его!

— Он славный человек.

— Так почему ты так себя вела?

— В меня вселился дьявол, Освальд. Я развлекалась.

— С королями нельзя говорить подобным образом.

— Нет, можно, — заявила Ясмин, — Видишь ли, Освальд, я обнаружила одну закономерность; что бы я ни говорила в самом начале, как бы они ни злились, но в конце жук всегда приходит на помощь. В итоге они, а не я, выглядят глупо.

— Но ты же сказала, что провалила дело?

— Слушай дальше и поймешь, что случилось. Король мерил шагами комнату, что-то бормоча себе под нос, а я, разумеется, все время смотрела на часы. По какой-то непонятной причине эти девять минут тянулись невыносимо медленно. Потом король вновь обратился ко мне: «Как вы можете так поступать со своей королевой? Как вы могли опуститься до того, чтобы совратить ее драгоценного супруга? Королева Мария — самая непорочная женщина на земле».

«Вы правда так думаете?» — ухмыльнулась я.

«Я знаю. Она чиста, как первый снег».

«Одну секундочку, ваше величество, — остановила его я. — Разве до вас не доходили все эти пикантные слухи?»

— После этих слов, Освальд, он подпрыгнул так, словно его ужалил скорпион.

— Боже правый, Ясмин, ты ужасная нахалка!

— Я просто пошутила, — оправдывалась она.

— Ничего себе шуточки.

«Слухи?! — заорал король. — Какие еще слухи?»

«Весьма пикантные», — ответила я.

«Да как вы смеете! — взревел он. — Как вы смеете прийти сюда и говорить подобные вещи о королеве Англии. Вы сама шлюха и лгунья, мадам!»

«Может быть, я и шлюха, — возразила я, — но только не лгунья. Видите ли, ваше величество, в Букингемском дворце есть придворный конюший, полковник гренадерского полка. Такой красавчик, с большими черными усами. Каждое утро он встречается с королевой в гимнастическом зале и дает ей уроки гимнастики».

«А почему нет? — рявкнул король. — Что плохого в гимнастических упражнениях? Я сам их делаю».

— Я бросила взгляд на часы. Девять минут почти истекли. Еще несколько секунд, и этот гордый король превратится в похотливого старого развратника. «Ваше величество, — продолжала я, — мы с Георгом много раз подглядывали в окошко зала и видели…» Я замолчала. Я вдруг лишилась дара речи, Освальд, я просто не могла больше говорить.

— Матерь Божья, что же с тобой случилось?

— Я решила, что у меня сердечный приступ. Я задыхалась, мне не хватало воздуха, и по всему телу побежали мурашки. Мне казалось… честное слово… мне казалось, что я отдаю концы.

— Господи, что это было?

— Такой же вопрос задал мне король, Он действительно порядочный человек, Освальд. Всего полминуты назад я говорила всякие мерзости о его английских родственниках, а он так обо мне беспокоился. «Может быть, вызвать доктора?» — взволнованно предложил он. Я не могла даже ответить. Из горла вырывались лишь какие-то булькающие звуки. Потом вдруг я почувствовала покалывание в ступнях ног, которое быстро распространилось по всему телу. «Сейчас меня разобьет паралич, — с ужасом подумала я. — Я не могу говорить, не могу пошевелиться, я даже думаю с трудом. Я могу умереть в любую минуту». А потом — бам! До меня дошло!

— Что дошло?

— Жук, конечно.

— Нет, подожди…

— Я съела не ту шоколадку, Освальд! Я их перепутала! Ему дала простую, а сама проглотила жука!

— Боже правый, Ясмин!

— Да-да. Но я уже догадалась, что со мной, и думала только о том, как бы поскорей унести ноги, пока я не наделала глупостей.

— Ну и как, удалось?

— Легко сказать. Впервые в жизни я в полной мере испытала на себе действие жука.

— Мощная штука, правда?

— Сокрушительная. Жук блокирует мозг, ты перестаешь соображать. На тебя обрушивается неистовый поток сексуальной энергии, внутри мощными толчками бьется желание. Ты можешь думать только об удовлетворении этого желания. Во всяком случае, я думала только о сексе, Освальд… Понимаешь, я не могла сдержаться… я просто не могла с собой справиться… поэтому я… В общем, я соскочила с софы и вцепилась в брюки короля…

— О Господи.

— Это еще не все, — призналась Ясмин, сделав еще один глоток бренди.

— Нет, не надо, не говори. Я этого не вынесу.

— Ну хорошо, не буду.

— Нет, продолжай.

— Я налетела на него, как безумная. Я сбила его с ног и опрокинула на софу. Но король оказался ловким малым, он тотчас вскочил на ноги и отбежал за стол, крича при этом все время: «Остановись, женщина! Что за муха тебя укусила? Отстань от меня!» А потом он завопил по-настоящему, в полный голос. «Помогите! — вопил он. — Кто-нибудь, уберите от меня эту женщину!» И в этот момент, Освальд, открылась дверь, и в комнату вплыла сама королева, сама королева Мод во всем своем величии, с вышивкой в руках.

— И в каком виде она тебя застала?

— Я скакала вокруг огромного чиппендейловского стола, пытаясь поймать короля. По всей комнате летали стулья, и тут заходит она, миниатюрная, очень симпатичная женщина…

— Что она сказала?

— «Что ты делаешь, Хаакон?» — вот что она сказала. «Убери ее от меня!» — вопил король.

«Я хочу его! — орала я. — И я его получу!» «Хаакон! — потребовала она. — Прекрати это немедленно!»

«Это не я, это она!» — чуть не плакал он, бегая от меня по комнате. Но я все-таки загнала его в угол и уже приготовилась как следует прижать, как вдруг меня оттащили два стражника, два гвардейца. Симпатичные норвежские парни.

«Уведите ее», — задыхаясь, приказал король.

«Куда, сир?»

«Просто уведите ее отсюда! Вышвырните на улицу!»

Они выволокли меня из дворца, и я почти ничего не помню, кроме того, что говорила гвардейцам всякие ужасные непристойности и делала всевозможные сексуальные предложения, а они оглушительно хохотали…

— Так они вышвырнули тебя?

— Да, прямо на улицу, за ворота дворца.

— Тебе еще повезло. Окажись на его месте король Болгарии, тебя бросили бы в темницу.

— Знаю.

— Значит, они вышвырнули тебя на улицу?

— Да. Я находилась в полуобморочном состоянии. Села на скамейку в тени деревьев, пытаясь привести себя в чувства. Понимаешь, Освальд, я имела одно большое преимущество перед своими жертвами — я понимала, что со мной происходит. Я знала, что нахожусь под воздействием жука. Представляю, какой ужас они испытывали, когда на них накатывало неудержимое желание, а они не могли понять, в чем дело. На их месте я бы перепугалась до смерти. Но в отличие от них, я знала, с чем мне бороться. Помню, я сидела и говорила себе: Ясмин, старушка, все, что тебе нужно, это несколько хороших уколов в задницу. От этой мысли мне стало смешно. И потом постепенно, но очень медленно, я начала приходить в себя, кошмарное сексуальное желание потихоньку улетучивалось. Тогда я встала, пошла в гостиницу, и вот я здесь. Мне жаль, что я все испортила, Освальд, правда жаль. Это мой первый промах.

— Нам лучше убраться отсюда, — сказал я. — Вряд ли они сделают нам что-то плохое, но король наверняка начнет задавать вопросы.

— Наверняка.

— Думаю, он догадается, что письмо — подделка, — продолжал я. — Голову даю на отсечение, что в эту самую минуту он наводит справки у Георга Пятого.

— Я тоже так думаю.

— Быстро собирай вещи, — велел я. — Мы немедленно уезжаем. Вернемся обратно в Швецию. Нам нужно затеряться.

23

В середине апреля мы вернулись домой через Швецию и Данию и привезли с собой сперму восьми королей — по пятьдесят соломинок от семи из них и двадцать от старого Петра Югославского. Жаль, что так получилось с Норвегией. Фиаско с Хааконом немного подпортило нам картину, хотя, на мой взгляд, в конечном счете это не будет иметь особого значения.

— Теперь я хочу в отпуск, — заявила Ясмин. — Я желаю хорошенько отдохнуть. Все равно мы уже закончили, не так ли?

— У нас осталась Америка, — возразил я.

— Там совсем немного великих.

— Да, но все равно их надо обработать. Мы закажем шикарные каюты на «Мавритании».

— Но сначала я хочу в отпуск, — упрямилась Ясмин. — Ты мне обещал. Я никуда не поеду, пока как следует не отдохну.

— Долго ты собираешься отдыхать?

— Месяц.

Сойдя на берег с датского парохода в Харвиче, мы поехали прямо в Кембридж и теперь сидели в гостиной «Сумрачного скитальца». Потирая руки, вошел Уорсли.

— Поздравляю, — воскликнул он. — Вы отлично поработали с королями.

— Ясмин просится в отпуск на месяц, — сообщил я. — Но лично я думаю, что нам лучше не останавливаться и сначала покончить с Америкой.

А. Р. Уорсли, пыхтя своей омерзительной трубкой, посмотрел на Ясмин сквозь клубы дыма и сказал:

— Я согласен с Корнелиусом. Покончим с делами, а потом отдыхайте сколько угодно.

— Нет, — отрезала Ясмин.

— Почему нет? — спросил Уорсли.

— Потому что не хочу, вот и все.

— Ну что ж, в конце концов, это ваше дело, — пожал плечами Уорсли.

— Вот именно, — подтвердила Ясмин.

— Разве ты плохо проводишь время? — удивился я.

— Мне все это начинает надоедать, — заявила она. — Поначалу я искренне веселилась, наши действия казались мне потрясающим розыгрышем. Но сейчас я вдруг поняла, что с меня достаточно.

— Не говори так.

— Я уже сказала.

— Черт.

— Похоже, вы оба забываете, что каждый раз, когда вам требуется сперма этих проклятых гениев, именно я иду к ним и вступаю в схватку. Именно я получаю по шее.

— Ну, положим, не по шее, — заметил я.

— Не пытайся острить, Освальд.

Она насупилась, Уорсли молчал.

— Если ты сейчас возьмешь месяц отпуска, — спросил я, — то потом поедешь со мной в Америку?

— Хорошо.

— Тебе непременно понравится Рудольф Валентино.

— Сомневаюсь, — покачала головой она. — По-моему, я наигралась.

— Не может быть! — вскричал я. — Ты скорее умрешь!

— Секс — это еще не все.

— Господи, Ясмин, ты говоришь, как Бернард Шоу!

— Я, наверное, уйду в монастырь.

— Но сначала ты поедешь в Америку?

— Я же тебе сказала, что поеду, — раздраженно бросила она.

Уорсли вынул трубку изо рта и обратился ко мне:

— Мы уже собрали замечательную коллекцию, Корнелиус, поистине замечательную. Когда начнем продавать?

— Не будем торопиться, — возразил я. — Мне кажется, сначала нужно дождаться смерти гения, и только потом пускать его сперму в продажу.

— Почему?

— После смерти великие люди представляют больше интереса, чем при жизни. После смерти они становятся легендой.

— Возможно, вы правы, — кивнул Уорсли.

— В нашем списке полно древних стариков, — продолжал рассуждать я вслух. — Большинство из них долго не протянут. Готов поспорить, что лет через пять или десять от нашего списка не останется и половины.

— А кто займется продажей, когда придет время? — спросил Уорсли.

— Я, — сказал я.

— Думаете, у вас получится?

— Послушайте, когда мне было всего семнадцать, я без особых хлопот сумел продать пилюли с жуком французскому министру иностранных дел, дюжине послов и почти всем знаменитостям Парижа. А совсем недавно я успешно продал леди Викторию Ноттингем всем коронованным особам Европы за одним исключением.

— Это моя заслуга, — возмутилась Ясмин, — а не твоя.

— Ошибаешься, моя милая, — не согласился я. — Тебя купили только благодаря письму короля Георга, а это была моя идея. Так что у меня вряд ли возникнут проблемы при продаже спермы гениев кучке богатых дамочек, не так ли?

— Вероятно, так, — пожал плечами Уорсли.

— И кстати, раз на меня ложится коммерческая сторона дела, то я имею право на большую часть прибыли.

— Эй! — воскликнула Ясмин. — Прекрати немедленно, Освальд!

— Мы договорились, что все разделим поровну, — ощетинился Уорсли.

— Успокойтесь, — улыбнулся я, — я просто пошутил.

— Очень на это надеюсь, — нахмурилась Ясмин.

— На самом деле я думаю, что больше других должен получить Артур, ведь наше предприятие основано на его изобретении, — заметил я.

— Должен признать, что вы очень великодушны, Корнелиус, — просиял Уорсли.

— Сорок процентов изобретателю, и по тридцать Ясмин и мне, — предложил я. — Ты согласна, Ясмин?

— Не уверена, — ответила она. — Я работала как ломовая лошадь и хочу свою треть.

Вот только никто из них не знал, что я уже давно решил забрать львиную долю себе. Ясмин, в сущности, много не требуется. Она любит хорошо одеться, вкусно поесть, вот, пожалуй, и все. Что же касается старины Уорсли, то на его счет у меня возникали большие сомнения — дай ему много денег, и он не будет знать, как ими распорядиться. Трубочный табак — единственная роскошь, которую он себе позволял. А вот я — совсем другое дело. Тот стиль жизни, к которому я стремился, требовал огромного состояния. Я не выносил посредственное шампанское и даже самые мелкие неудобства. Я должен иметь все самое лучшее — подчеркиваю, самое лучшее — других вариантов для меня не существует.

Я все рассчитал: если я каждому дам по десять процентов, оставив себе восемьдесят, то они должны быть счастливы. Сначала они, конечно, будут кричать и топать ногами, но когда поймут, что ничего не поделаешь, то быстро успокоятся и с благодарностью примут и это. Разумеется, я мог добиться своего и заставить их принять мои условия только одним способом: я должен завладеть всеми сокровищами банка спермы, а затем перевезти в надежное и тайное место, где его никто не найдет. Это будет нетрудно. Как только мы с Ясмин вернемся из Америки, я найму фургон для перевозки, поеду в «Сумрачный скиталец», когда там никого не будет, и заберу наши бесценные сокровища.

Никаких проблем.

Кто-нибудь из вас, вероятно, думает, что я поступаю подло? Немного по-хамски?

Чушь, вот что я вам скажу. В этом мире вы ничего не добьетесь, если упустите свой шанс. Никто не думает о родных, и уж тем более о чужих.

— Так когда вы едете в Америку? — спросил Уорсли. Я достал свой ежедневник.

— Сейчас посмотрим. Через месяц будет пятнадцатое мая, суббота, — подсчитал я. — Тебя устроит, Ясмин?

— Пятнадцатое мая, — повторила она, вытаскивая свой ежедневник из сумочки. — Подходит, Значит, встречаемся здесь пятнадцатого мая, через четыре недели.

— И я заказываю каюты на «Мавритании» на ближайший день после этого.

— Прекрасно, — сказала Ясмин, записывая дату в ежедневник.

— А там возьмем за шиворот, или за что там еще, Генри Форда, Maркони, Рудольфа Валентино и всех прочих янки.

— Не забудьте про Александра Грэхема Белла, — напомнил Уорсли.

— Они все окажутся у нас в кармане, — пообещал я. — После отпуска наша девочка вновь ринется в бой с прежней энергией, вот увидите.

— Надеюсь, — сказала Ясмин. — Но мне действительно нужно отдохнуть.

— Куда ты поедешь?

— К своему дяде в Шотландию.

— Хороший дядя?

— Очень, — кивнула она. — Брат моего отца. Ловит лосося.

— Когда ты уезжаешь?

— Прямо сейчас. Мой поезд отходит через час. Ты проводишь меня на вокзал?

— Конечно. Я и сам уезжаю в Лондон.

Я отвез Ясмин на вокзал и помог ей донести вещи. — Увидимся ровно через месяц, — еще раз напомнил я. — В «Сумрачном скитальце».

— Договорились.

— Хорошего отдыха.

— И тебе тоже, Освальд.

Я поцеловал ее на прощание и отправился в Лондон, в свой дом на Кенсингтон-сквер. Я чувствовал себя превосходно. Мой гениальный план начинает воплощаться в жизнь. Я уже представлял, как сижу лет через пять с какой-нибудь богатой дурой, и она мне говорит:

— Пожалуй, я возьму Ренуара, мистер Корнелиус. Обожаю его картины. Сколько он стоит?

— Ренуар стоит семьдесят пять тысяч, мадам.

— А король сколько?

— Смотря какой.

— Ну, скажем, вот этот смуглый красавчик, король Альфонсо Испанский.

— Король Альфонсо стоит сорок тысяч долларов, мадам.

— Дешевле, чем Ренуар?

— Ренуар был величайшим гением, мадам, поэтому его сперма в большой цене.

— А вдруг ничего не получится, мистер Корнелиус? Что, если я не забеременею?

— В таком случае вы ничего не платите.

— Кто произведет оплодотворение?

— Главный гинеколог, мадам. Все должно проходить под строгим контролем.

— А мой муж никогда не узнает?

— Откуда же он может узнать? Он будет считать, что вы беременны от него.

— Да, действительно. А от кого же еще, верно? — хихикает она.

— Ничего другого он подумать не может, мадам.

— Славно будет родить ребенка от короля Испании, правда?

— А Болгарию не хотите? Болгарский король стоит всего двадцать тысяч.

— Мне не нужен болгарский щенок даже от самого короля, мистер Корнелиус.

— Я вас понимаю, мадам.

— Да, и еще, конечно, маэстро Пуччини. «Богема» — моя любимая опера. Сколько стоит Пуччини?

— Шестьдесят семь тысяч пятьсот, мадам. Очень вам рекомендую. Ребенок почти наверняка станет музыкальным гением.

— Я и сама немного играю на фортепьяно.

— Тогда шансы ребенка значительно повышаются.

— Да, пожалуй.

— Я могу сказать вам по секрету, мадам, что одна дама из Техаса три года назад родила мальчика от Пуччини, и ребенок уже написал свою первую оперу.

— Не может быть…

— Потрясающе, правда?

Ох, и позабавлюсь же я, когда начнется торговля. Но сейчас впереди у меня целый месяц, и я проведу его в развлечениях. Я останусь в Лондоне и погуляю на всю катушку. Я это заслужил. Почти всю зиму я гонялся за королями по Европе, и теперь пришло время предаться разврату.

И я ударился в загул. Три недели из четырех я кутил и наслаждался жизнью (см. том XXI). Но в начале четвертой и последней недели моего отпуска, когда я был в самом ударе и кувыркался с лондонскими дамочками с таким упоением, что перестук костей разносился по всему Мэйферу, произошел ужасный инцидент, который сразу положил конец моим развлечениям. Кошмарный, дьявольский инцидент. Даже сейчас, вспоминая о нем, я испытываю резкую физическую боль. Тем не менее, я решил описать этот печальный эпизод, дабы предостеречь других от подобной неприятности.

Обычно я не сижу в ванне спиной к кранам. Но как раз в тот день другой конец ванны, удобный покатый конец, оккупировала дерзкая маленькая бестия с сверхактивными сексуальными наклонностями. Собственно, именно по этой причине она там и находилась. Вдобавок она оказалась английской герцогиней, что тоже имело некоторое значение.

Будь я немного постарше, я бы знал, что можно ожидать от женщин из высшего сословия, и не вел бы себя так легкомысленно. Большинство этих женщин получили свои титулы, заманив в ловушку какого-нибудь несчастного престарелого пэра или герцога, а для этого требуется известная хитрость и коварство. Для того, чтобы стать герцогиней, нужно научиться манипулировать мужчинами. В свое время я знавал их немало, и могу сказать, что все они одинаковы. Маркизы и графини менее омерзительны, но лишь немногим уступают герцогиням. Обязательно развлекайтесь с ними, — секс с ними доставляет удовольствие, в нем есть какая-то изюминка, — но ради Бога, не теряйте голову. Невозможно предугадать, когда они укусят ласкающую их руку. Будьте осторожны с титулованными особами.

В общем, мы с этой герцогиней около часа резвились в ванне, потом она насытилась, бросила мне в лицо мыло и вышла из воды. Большая скользкая ракета попала мне прямо в рот, но зубы не пострадали, поэтому я не стал возмущаться.

— Залезай обратно, — просил я, надеясь еще порезвиться.

— Мне пора идти, — ответила она, отойдя подальше и вытираясь моим огромным полотенцем.

— У тебя еще есть время, — уговаривал я.

— Твоя проблема, Освальд, в том, что ты никогда не можешь вовремя остановиться, — заявила она. — В один прекрасный день у кого-нибудь лопнет терпение.

— Фригидная стерва, — бросил я.

Разумеется, я так не думал, но что сказано, то сказано.

Она ушла в другую комнату одеваться. Я в полном разочаровании остался сидеть в ванне. Не люблю, когда тон задают другие.

— До свидания, милый, — попрощалась она, вернувшись в ванную в темно-зеленом шелковом платье с короткими рукавами.

— Иди-иди, — злился я. — Возвращайся к своему дураку-герцогу.

— Не сердись, — попросила она.

Она подошла ко мне, наклонилась и принялась массировать мне спину под водой. Потом ее рука соскользнула в другое место, лаская его нежными, дразнящими движениями. Я замер в наслаждении и надеялся, что она передумала.

Вы не поверите, но маленькая ведьма всего лишь притворялась, на самом деле она тайком вытаскивала пробку из ванной. Как вам известно, если из наполненной до краев ванны вынуть пробку, вода всасывается в сточное отверстие с необычайной силой, А когда мужчина сидит верхом на этом отверстии — как сидел я — самое нежное и ценное, что у него есть, его сокровище, неизбежно всасывается в это кошмарное отверстие, причем весьма неожиданно. Чпок — и мою мошонку с силой втянуло в сток. Я испустил страшный вопль, который разнесся по всему Кенсингтону.

— Пока, дорогой, — махнула ручкой герцогиня и вышла из ванной.

В следующие несколько мучительных минут я понял, что должен чувствовать человек, попавший в лапы бедуинским женщинам, которые получают наслаждение, лишая путешественника его мужского достоинства с помощью тупого ножа.

— На помощь! — орал я. — Спасите!

Меня посадили на кол, намертво приклеили к ванне. Могучий краб вцепился в меня своими клешнями.

Мне казалось, что я провел в таком положении долгие часы, хотя на самом деле прошло не больше пятнадцати минут. Но и этого было достаточно. Даже не знаю, как мне в итоге удалось высвободиться, ничего при этом не оторвав. Но вред уже был причинен. Всасывание — страшная штука, и две моих драгоценных жемчужины, которые обычно не больше сливы, вдруг стали размером с мускусную дыню. Кажется, еще старик Чосер писал в четырнадцатом веке:

Дамы с регалиями
охотятся за гениталиями,

и теперь эти бессмертные слова вырезаны в моем сердце. Три дня я передвигался на костылях, а потом долго еще ходил так, словно у меня между ног поселился дикобраз.

И вот в таком искалеченном состоянии 15 мая я отправился в Кембридж на встречу с Ясмин в «Сумрачном скитальце». Когда я вылез из машины и заковылял к парадному, мои яйца все еще пылали огнем, как на адской сковородке. Ясмин, естественно, захочет узнать, что со мной произошло. И Уорсли тоже. Сказать им правду? Представляю, как будет хохотать Ясмин, а Уорсли напыщенно изречет: «Вы слишком распутны, мой дорогой Корнелиус. За разврат приходится платить дорогой ценой».

Нет, я этого не вынесу, поэтому скажу им, что растянул мышцу бедра, когда помогал пожилой леди, которая споткнулась и упала около моего дома. Я отнес ее к себе и ухаживал за ней до приезда «скорой помощи», но для меня эта ноша оказалась слишком тяжела…

Я стоял перед дверью «Сумрачного скитальца», рылся в карманах в поисках ключа и вдруг заметил приколотый к двери конверт. Надо же додуматься до такой глупости! Я никак не мог отцепить кнопку, поэтому попросту оторвал конверт. Имени на нем не стояло, и я решил его вскрыть. Кому адресовано письмо? Может, мне? Точно, мне.

Дорогой Освальд, на прошлой неделе мы с Артуром поженились…

Артур? Какой еще к черту Артур?

Мы уехали далеко, и я надеюсь, ты не очень рассердишься за то, что мы забрали весь банк спермы, за исключением Пруста…

Господи Боже мой! Артур — это же Уорсли! Артур Уорсли!

Да, мы решили оставить тебе Пруста. Все равно этот педик мне никогда не нравился. Все пятьдесят его соломинок надежно хранятся в дорожном контейнере в подвале, а письмо Пруста — в ящике письменного стола. Остальные письма мы увезли с собой…

У меня закружилась голова, строчки заплясали перед глазами. Я отпер дверь, шатаясь вошел в дом, отыскал бутылку виски, налил себе стакан и проглотил его одним махом.

Если ты хорошенько подумаешь, Освальд, то наверняка поймешь, что мы поступили по справедливости, и я тебе объясню, почему. Артур говорит…

Плевать я хотел на то, что говорит Артур! Они украли драгоценную сперму! Она же стоит миллионы! Готов поспорить на что угодно — это мерзавец Уорсли подбил Ясмин.

Артур говорит, что, в конце концов, весь процесс — это его изобретение, не так ли? А я выполняла всю тяжелую работу по сбору материала. Артур шлет тебе наилучшие пожелания.

Тра-ля-ля.

Ясмин Уорсли.

Мне нанесли сокрушительный удар, удар ниже пояса. Я не мог отдышаться.

В дикой ярости я метался по дому. Внутри у меня все клокотало, а из ноздрей валил дым. Попадись мне под ноги кабан, я бы забил его до смерти. Кабана не было, поэтому я крушил мебель. Я разломал кучу крупных предметов обстановки, а потом взялся за мелочи, включая хрустальное пресс-папье и этрусскую вазу. Вопя благим матом, я швырял их в окна.

Но примерно через час я начал остывать и наконец рухнул в кресло, с большим стаканом виски в руке.

Как вы могли заметить, я почти никогда не унываю. Могу взорваться, если меня спровоцировать, но ненадолго. Я помню, что завтра наступит новый день, и просто выбрасываю все из головы. Более того, ничто так не стимулирует мой интеллект, как сокрушительное поражение. В период полного штиля и безмолвия, который наступает после бури, мой мозг начинает активно работать. Уже в тот ужасный вечер, сидя на развалинах интерьера «Сумрачного скитальца» со стаканом виски, я начал строить новые планы на будущее.

«Ну что ж, — сказал я себе, — значит, меня надули. Забудем об этом. Нужно начинать сначала. У меня остался Пруст, и через несколько лет я смогу хорошо распорядиться этими пятьюдесятью соломинками (можете не сомневаться, я так и поступил), но миллионов на этом не заработаешь. Что же делать?»

И вот тогда в моей голове зародилась гениальная, восхитительная идея. Я сидел неподвижно, позволяя ей пустить корни и принять форму. На меня снизошло вдохновение. Идея была прекрасна в своей простоте. У меня обязательно получится, я заработаю миллионы. Почему она раньше не пришла мне в голову?

В самом начале своего повествования я обещал вам рассказать, как стал богатым. До сих пор вы читали лишь о моих поражениях. Позвольте же возместить вам потраченное время и посвятить несколько абзацев тому, как я все-таки стал мультимиллионером.

Гениальный план, внезапно родившийся в «Сумрачном скитальце», заключался в следующем:

Я возвращаюсь в Судан, договариваюсь с коррумпированными чиновниками об аренде участка земли, где растет дерево хашаб и водится пузырчатый жук, и получаю эксклюзивное право на охоту за жуками. Собираю всех туземцев-охотников и формирую из них организованную бригаду. Я стану хорошо им платить, гораздо больше, чем они получают сейчас, продавая жуков из-под полы. Они будут работать только на меня, а всех браконьеров я безжалостно истреблю. Другими словами, я монополизирую рынок суданского пузырчатого жука. Когда я все организую и смогу рассчитывать на крупные регулярные поставки жука, я построю маленькую фабрику в Хартуме по переработке жука и начну в больших количествах производить знаменитые пилюли профессора Юсупова для повышения потенции. Расфасовывать их будут там же. Затем я открою сеть маленьких тайных агентств по их продаже в Париже, Лондоне, Нью-Йорке, Амстердаме и других городах по всему миру. Если неопытный семнадцатилетний юнец без чьей-либо помощи сумел за один год в Париже заработать сто тысяч фунтов, только представьте, сколько я заработаю, охватив весь мир!

Вот так, друзья мои, почти все и произошло, Я вернулся в Судан и провел там чуть больше двух лет. Хочу вам сообщить, что я многое узнал о пузырчатом жуке, но, кроме того, я изучал женщин, населяющих те края. Население делилось на племена, которые никогда не смешивались друг с другом. Но я смешивался со всеми подряд: с нубийцами, хассарийцами, беггарасами, шиллуками, шукриасами и удивительно светлокожими туземками из племени ням-ням, которое живет к западу от Голубого Нила.

К концу 1923 года моя фабрика работала на полных оборотах, производя тысячу пилюль в день.

К 1925 году я организовал агентства в восьми главных городах мира. Их возглавляли генералы армии в отставке, которых я очень тщательно отбирал. В каждой стране можно найти множество безработных генералов, и как оказалось, эти люди просто созданы для такой работы. Они энергичны, храбры, беспринципны. Человеческая жизнь не представляет для них ценности. И они недостаточно умны, чтобы безнаказанно обкрадывать меня.

Предприятие приносило астрономические прибыли. Но через несколько лет мне надоело вести такое большое дело, и я передал его греческому синдикату в обмен на половину прибыли. Греки были счастливы, я был счастлив, счастливы были сотни тысяч клиентов.

Без ложной скромности скажу, что горжусь тем, что я сделал для счастья человечества. Немногие бизнесмены и еще меньше миллионеров могут с чистой совестью сказать, что при накоплении своего капитала доставляли восторг и радость своим клиентам. Я с удовольствием обнаружил, что опасность кантарис везикатория судании для здоровья человека сильно преувеличена. Судя по моим записям, всего сорок или пятьдесят человек в год получают серьезные увечья после приема чудодейственного препарата. И лишь единицы умирают.

И последнее.

В 1935 году, то есть через пятнадцать лет после описанных событий, я завтракал в своем парижском доме, просматривая утренние газеты, когда на глаза мне попалась следующая заметка в разделе светской хроники:

«Золотой дом» на мысе Кап Ферра, самое крупное и роскошное частное владение на всем Лазурном берегу, недавно сменил хозяев. Его приобрела английская супружеская пара — профессор Артур Уорсли и его очаровательная жена Ясмин. Уорсли приехали во Францию из Буэнос-Айреса, где проживали долгое время, и мы рады приветствовать их на блистательной Ривьере. Они не только приобрели великолепный «Золотой дом», но и вступили во владение превосходной океанской яхтой, способной вызвать зависть у любого миллионера Средиземноморья. Экипаж яхты состоит из восемнадцати человек, а каюты рассчитаны на десять пассажиров. Супруги Уорсли назвали эту яхту «Сперматозоид». Когда наш репортер спросил миссис Уорсли, почему они выбрали столь необычное название, она рассмеялась в ответ: «Право, не знаю, вероятно, за ее юркость и проворность».

Та еще штучка, эта Ясмин. Все-таки я ею восхищаюсь, несмотря ни на что. Хотя до сих пор не могу понять, что она нашла в старике Уорсли с его чопорными манерами и проникотиненными усами. Говорят, хорошего мужчину найти не просто. Может быть, Уорсли из их числа? Но кому, к черту, нужен хороший мужчина? И если уж на то пошло, кому нужна хорошая женщина?

Уж мне-то она точно не нужна.

Комментарии

1

Смотри новеллу «Ночная гостья» в одноименной книге рассказов Р. Даля — М., «Захаров», 2001. — Издатель.

(обратно)

2

«Духи» в той же книге.

(обратно)

Оглавление

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • 10
  • 11
  • 12
  • 13
  • 14
  • 15
  • 16
  • 17
  • 18
  • 19
  • 20
  • 21
  • 22
  • 23
  • Комментарии 1 2