КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 590249 томов
Объем библиотеки - 894 Гб.
Всего авторов - 235056
Пользователей - 108048

Впечатления

Serg55 про Осадчий: От Гавайев до Трансвааля (Альтернативная история)

неплохая серия, но первые две книги поинтереснее будут...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про Тейлор: Небесная Река (Эпическая фантастика)

первая книга в серии заблокирована. значит скоро и эту 4-ю заблокируют. успеваем скачать

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про серию Сказки народов России. По мультфильмам студии «Пилот»

Серия "На заре времен" задумана как своеобразная антология произведений о далёком прошлом человечества. Это книги о нашей Земле. О том, что было до нас. До нас - умных и цивилизованных. Наших предков на каждом шагу подстерегали опасности, но их мир завораживает. Каждая книга этого комплекта приоткрывает нам щелочку в дверном проеме времени. Давайте заглянем туда… Вернее "в тогда". Каждый том серии представляет собой сборник нескольких

подробнее ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Бжехва: Академия пана Кляксы. Путешествия пана Кляксы (Сказки для детей)

2 Arabella-AmazonKa
Прозрачные черно-белые файлы, если сделаны с умом, весят много меньше соответствующих непрозрачных jpeg.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про Бжехва: Академия пана Кляксы. Путешествия пана Кляксы (Сказки для детей)

Примечания книгодела
Полностью переработал структуру книги и заменил все иллюстрации, в результате вес книги снизился в 4 раза - вот за это спасибо. а то иногда обложка весит много- больше самого текста. чёрнобелые файлы для прозрачности вводят тож много весят. роулинг вроде этим страдает. в общем очень полезное дело обращать на излишний вес иллюстраций...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Кучер: Твоя на 7 ночей (О любви)

Уважаемые пользователи!
Тех, кто будет заливать книги в "Неотсортированное" или в "Старинную литературу" книги, не имеющие отношение к старинной литературе - будем блокировать!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Ермаков: Аристотель — Прокруст от Познания (Эзотерика, мистицизм, оккультизм)

Уважаемый пользователь Олег Ермаков!
Если Вы будете продолжать заливать свой эзотерический бред в научные жанры - я Вас просто заблокирую!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).

На грани веков [Андрей Упит] (fb2) читать онлайн

- На грани веков [Книга вторая] (пер. Юрий Иванович Абызов) 2.37 Мб, 509с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Андрей Мартынович Упит

Настройки текста:



АНДРЕЙ УПИТ НА ГРАНИ ВЕКОВ КНИГА ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ I ПОД ГОСПОДСКОЙ ПЛЕТЬЮ

Первый раздел

1

Лодочники вскинули на плечи перевязанные крест-накрест, до отказа набитые кожаные мешки и понесли их по крутому берегу к корчме. Курт фон Брюммер на миг задержался на берегу Дюны{1}.

Ну вот наконец-то он снова в Лифляндии. «Родина…» Этим словом он старался все десять лет, проведенных в Германии, напоминать себе о ней, хотя за последнее время с этим словом никак не связывались ясные образы и воспоминания. По правде говоря, это слово и раньше казалось ему пустым и ничего не значащим. Когда друзья в винном погребке, расчувствовавшись после третьего кубка, начинали восторженно разглагольствовать о родине, которая у иных находилась поблизости, в каком-нибудь десятке миль от того же Виттенберга, и пели грустные песенки о разлуке и радостях возвращения, Курт не мог сдержать иронической улыбки. Он знал только, что в Лифляндии у него имение, откуда управляющий два раза в год присылает деньги. Не так уж мало, чтобы сетовать на нужду, но и не так много, чтобы, подобно сынку какого-нибудь гамбургского торгаша-суконщика, порой швырнуть на стол, не считая, полную пригоршню золотых гульденов.

И все же сейчас как-то странно щемило сердце. Шестинедельное путешествие сюда казалось похожим на однообразное, скучное плаванье. Только вокруг не морские волны, а непрестанно шумящие над головой темно-зеленые литовские и курляндские леса, да колеса внизу то и дело по самую ступицу увязают в ухабах и лужах топкой дороги. До смерти надоело валяться по польским и жидовским корчмам, где все провоняло дымом и сальными свечами, а по стенам ползают ленивые прусаки. И вот теперь ему казалось, что он наконец-то очутился на суше и обрел под ногами твердую почву.

В воздухе ни малейшего дуновения. И все-таки в ушах какой-то гул — однотонный, глухой, словно доносящийся из подземелья. Обмелевшая в середине лета Дюна слегка зыбилась, точно серая шелковая лента, которую где-то вдали раскачивают за невидимые концы. Солнце уже поднялось из-за противоположного берега, и его отражение золотым мечом легло на середину реки, упираясь острием в излучину под Птичьим холмом, заросшим орешником. Привязанный к низеньким мосткам осиновый челнок медленно покачивался из стороны в сторону, скорее от собственной легкости, нежели от течения. На том берегу приткнулся городок, основанный герцогом Фридрихом{2}, — куча закопченных деревянных лачужек, крытых соломой и дранкой, над которыми возвышались красные шпили католической церкви. Курту показалось, что десять лет назад лачужек было больше. Вдруг вспомнились пустоши, мимо которых только что проезжали лесом, — пепелища: видимо, в прошлом или позапрошлом году здесь были пожары. У берега стояли три большие лайбы. У двух поблескивали коричневые мачты, на третьей трепетал обмякший приспущенный парус.

Да ведь это же леса шумят, как и всегда они тут шумели. Все позабыл Курт, но только не этот шум. Он слышал его в Виттенберге, сидя у окна мансарды, хмурый с похмелья, разглядывая узенькую уличку. Слышал он его и во сне, как чужие, далекие голоса, сливающиеся с отражениями пережитого за день и обступающими видениями. Леса — да, они-то глубже всего запали в память его молодости.

Курт улыбнулся и тряхнул головой. Парика он не носил — должно быть, потому, что у него были густые темно-каштановые волосы, ниспадающие на плечи, такие красивые, что кельнерши влюблялись в него уже за одно это.

Фридрихштадт в кольце сосен подобен черному зрачку в зеленом кошачьем глазу. На песках, вверх по реке, вплоть до самого берега, растут кудрявые старые сосенки. Нависая над белой полоской гальки, они пытаются окунуть лохматые макушки в воду. На этом же берегу, за поросшей лозняком и камышом полосой болотистого луга, высится на холме чащоба елей и кленов с живописными серыми пятнами лип. Где-то там должны быть и осины — только они так шумят даже в самую безветренную погоду.

Курт повернулся и пошел. Сначала вдоль реки, затем тропинка повела наверх, в мелкий кустарник. Приходилось петлять, чтобы не измазать башмаки с серебряными пряжками и не вымочить светлые шелковые чулки. Вокруг камышей — зыбкий мочажинник, оттуда сквозь гальку к Дюне просачиваются ржаво-бурые струйки. За полосою мелкой гальки в глинистую почву глубоко врезалась проезжая дорога. Под ногами — красноватая жижа; пришлось, как лягушке, прыгать с одной еловой ветки на другую — они то там то сям выпирали из слякоти. И это в самой середине лета! Каково же здесь в пору осенних или весенних дождей! Но об этом могли поведать лишь обломки колес и оглобель, обрывки пеньковых и лыковых гужей, разбросанные повсюду.

Чем выше и ближе к лесу, тем слышнее птичье щебетанье. Там и посвистывали, и трелили, и прищелкивали, и позвякивали, словно в серебряную дощечку, хотя время распевать по-настоящему давно прошло. Даже шум леса заглох от этого многоголосого гомона. Так-так-так-так! — прокатилась долгая дробь. «Дятел крест на елке долбит», — вдруг вспомнил Курт когда-то слышанную простонародную песенку и снова улыбнулся. «Озорник, что у тебя для своего господина другого приветствия не нашлось? Ну что ж, старайся, старайся, крестов в этом краю, надо думать, требуется немало».

Длинная корчма под осевшей соломенной крышей с крестовинами ветряков, разлегшаяся на пригорке по ту сторону дороги, напоминала выкинутую на сушу и вывяленную солнцем огромную рыбу. Ворота стодолы раскрыты настежь. Видны две подводы со свеженадранным лыком. За ними две лошади, хоть и выпряженные, но с хомутами на шее и в веревочной сбруе. Роются в овсяной полове на дне яслей, должно быть, выбирая зерна. В конце корчмы приоткрытая тесовая дверь на деревянных петлях. Окошечко о четырех стеклах — во всей Литве такого не увидишь. В нем показалась покрытая серым платком женская голова и тотчас же исчезла.

Дверь распахнулась. Вытирая тыльной стороной ладони рот, вышли лодочники — ну понятно, талер, полученный на чай, не смог улежать в кармане. Сняв шапки, кланяясь и виновато улыбаясь, прошмыгнули мимо. Две пары постол прочавкали в глинистом месиве за кустами. Корчмарь с округло подстриженной бородкой и длинными седыми польскими усами сошел с каменной плиты, лежащей у порога, и поспешил поцеловать господину руку. Курт отер ее о черный испанский плащ — неприятно уколола щетина. В Германии он отвык от подобных проявлений почтения, да и сам корчмарь показался очень уж скользким, угодливым и противным. Курт сразу же спросил о самом главном:

— Лошади из Танненгофа прибыли?

Мотая головой и улыбаясь, корчмарь пробормотал что-то на своем языке. По-польски Курт не понимал, поэтому повторил вопрос по-латышски. Оказалось, что корчмарь довольно хорошо говорит по-латышски, только с характерным «пшиканьем».

— Вчера старый Кришьян целый день прождал пана рыцаря и сегодня спозаранку уехал. Уже третью ночь ночует здесь, еще на той неделе приехал. Послезавтра опять будет. Пан рыцарь задержался.

Курт досадливо поморщился.

— Да, на восемь дней. В Литве ужасные дороги.

Сквозь седые усы корчмаря мелькнули желтые обломки зубов.

— О, одни леса да топи — где лес, там и топь! Уж я-то знаю, сам вырос в Литве и понимаю по-литовски. У моего отца там была корчма. Пан рыцарь, может быть, тоже знает литовский?

Курту не хотелось отвечать. За десять лет он основательно подзабыл латышский язык и, только беседуя с возницами, когда проезжал через Курляндию, успел немного припомнить. Да и не по душе пришлась ему назойливая болтовня корчмаря — за всей его угодливостью чувствовалось лицемерие. Уж, верно, этот усач не раз угощал польских панов, когда те являлись пограбить в шведских владениях. Может быть, он даже прикрывает этим лицемерием отсутствие должного уважения к подлинным хозяевам этой земли, немецким рыцарям. Курт присел на черную, давно не мытую скамью у стены. Откинулся спиной к окну так, что переплет старой рамы скрипнул. В комнате потемнело. Толстые тесаные бревна потолка словно опустились еще ниже. Рослый человек мог бы задеть их головой. Посреди комнаты черной жабой присела на корточки печь. Возле нее в задней стене — забитый дымоволок, им, наверное, больше не пользуются; от печи подымается деревянный дымоход. Но то ли он плохо выполняет свое назначение, то ли эта копоть вокруг накопилась еще до того, как его соорудили. Толстые закопченные нити паутины тянутся по потолку и петлями провисают от тесины к тесине. Глинобитный пол сегодня еще не метен, в глубоких щербинах выкрошившиеся камешки и мусор. За печкой метла и долбленая лохань с сердцевидными прорезами вместо ручек. Нет, чистоту здесь не очень-то жалуют.

Длинный стол в две доски, такой же черный, как и скамья у стены. За ним на козлах два больших пивных бочонка и третий поменьше. Улыбаясь, корчмарь снял с крюка медную мерку и подмигнул.

— Может, пану рыцарю угодно?

Курт покачал головой.

— Только не водки. Налей кружку пива!

Корчмарь поспешно побежал к низенькой скамеечке, схватил за ручку из сука коричневый от времени липовый жбан, поболтал им в кадке с водой и, выдернув из бочонка затычку, наполнил пивом. Он даже не обратил внимания на то, что струя хлынула прямо на пол и на ноги. С поклоном подал пиво господину и выжидающе застыл — по вкусу ли тому придется?

Курт принялся пить, опершись локтем о стол. У корчмаря даже глаза округлились — с таким вниманием разглядывал он фиолетовый бархатный рукав с измятой кружевной манжетой. Еще бы — часто ли доводилось видеть тут господ, одетых по моде Людовика XIV?

Пиво, видимо, подслащено медом, но теплое и словно бы чуточку прокисшее. Шапка желтой пены так и шуршала, пока не удалось припасть к жидкости. Лицо корчмаря вытянулось.

— Пусть пан рыцарь не обессудит. Время летнее, духота. Всю ночь простояло в колодце, да он неглубокий, всего шесть локтей. Ключи с холма все время его наполняют. Вода как лед, да только что поделаешь, коли даже по ночам такая жара. Да и пивовар в нашем имении никудышный. Хмельник у него совсем заброшен, по-старому больше багульником обходится. Горечи в пиве нет и тепла не терпит. Зимой еще туда-сюда, а летом… Ну, да пан рыцарь сам видит. Но зато крепкое чертовски. Пан рыцарь, верно, не замечает?

Курт не слушал его. Морщась, посасывал он пиво, процеживая сквозь усы, и раздумывал. Как славно оно пьется в виттенбергском погребке, где под готическими сводами так тихо и прохладно! А здесь мух рукой надо отгонять, чтобы в рот не лезли. Вся печь от них черным-черна, вон и в паутине качается целый рой.

Корчмарь изгибался, будто камыш в быстрой протоке. Не замолкал ни на минуту — мельница его, «пшикая» и «дзекая», молола без устали.

— Иногда я беру из Берггофа, господин барон разрешает. О, то пану отведать бы! Молоко, а не пиво, язык можно проглотить. Шведские господа из Риги наезжают, с собой вино, а ко мне: «Корчмарь, есть у тебя берггофское?» А у меня когда есть, а когда и нет. Берггофское все выпивают, сколько бы ни было. Может, пану рыцарю угодно похолоднее, — я вытяну, у меня еще бочонок в колодце.

Курт расслышал наконец, что он говорит, убрал со стола локоть и поставил кружку. Зеленым шелковым платком вытер губы.

— Не надо больше, не хочу, и без того ударило в голову… Ты говоришь, господа из Риги… Это из редукционной комиссии{3}? Разве они часто наезжают?

— Ну да, те самые, что имения обмеряют, ходят по мужицким дворам да все записывают. Швед все строже становится, хочет показать, кто настоящий хозяин на этой земле. Теперь все не так, как господин барон пожелает, а так, как по их книгам записано. Пять дней в неделю, — нет, говорят, это много. Четыре дня с тебя барщины. Двадцать талеров? Нет, только пятнадцать с тебя положено. Теперь все с того, какова запашка да как земля родит. Вот он, швед… Не то что в польские времена{4}!

Корчмарь для вида возился с водочными мерками у стены, а сам то и дело поглядывал искоса на пана рыцаря. Тот слушал, задумчиво склонив голову в тени оконного косяка, и по лицу, остававшемуся затененным, ничего нельзя было прочесть. Рука поляка все что-то нащупывала на стене, да и речь стала какой-то нащупывающей. Корчмарь продолжал:

— Дерьмо, а не времена при поляках было — так мой отец говаривал, так и я говорю. Швед — иное дело. Сам я тех времен не застал — только тридцать первый год в Лифляндии. Но те, кто от отцов слышал, рассказывают. Чего только не услышишь, когда понаедут они за покупками в город. А пан рыцарь знает, что сами курляндцы зовут город Яуньелгава?

Курт, подняв голову, буркнул:

— Наслушался я об этом по дороге из Литвы.

Корчмарь рассмеялся. Казалось, лошадь заржала во все горло.

— Чудные эти латыши. «Эф» они не могут выговорить, ничего не могут выговорить! Господа велят называть этак, а они все да свой лад. Двадцать пять лет я уже говорю по-латышски, а до сей поры смех берет. Люди, а гагакают, что литовские гуси. А ведь как польский язык звучит, ну и немецкий, конечно! Школы еще для них заводят{5}. Писать и читать… Наш господин тоже вроде собирается открыть, только какая же у него здесь школа будет, коли ни церкви нет, ни кистера, учить-то некому. Писать? Староста тебе в субботний вечер на спине все, что надо, пропишет…

Курт движением руки остановил этот поток злоречия.

— А ныне все еще наезжают те господа из Риги?

Корчмарь быстро оперся ладонями о стол, перегнувшись через него. Узенькие глазки прищурились еще больше.

— Да с месяц уж как не видно. Зато по весне каждую неделю. Только в один Берггоф три раза. Эти господа, которые здесь постоянно распоряжаются, все никак с паном Сиверсом{6} не разделаются. Какие-то старые дела ворошат, вытаскивают на свет даже то, про что сами холопы забыли. — Он пригнулся еще ниже. — Большие перемены тут за десять лет. Пан рыцарь, быть может, и сам уже слышал?

— Откуда ты знаешь, что меня десять лет не было?

— А танненгофский кучер? Он мне здесь каждый вечер до полуночи рассказывал. Он еще пану вашему отцу служил. Самого пана рыцаря верхом ездить научил. Старый Кришьян немало повидал на своем веку.

— Я его как будто припоминаю.

— Да, старик Кришьян многое может порассказать. Танненгофский сосед, старый Шульц{7}, уже пять лет не живет в Лауберне. Не смог доказать, что имение еще с орденских времен было леном его предков. На восемнадцати возах во Фридрихштадт переправлялся. Теперь он в Митаве при дворе герцога Фердинанда. А в Лауберне арендатор — онемечившийся поляк из Риги, каково? Лаубернцы теперь живут господами. Корчмарка из прицерковной корчмы наняла помощника, с одной волостью и то управиться не может.

— И ты говоришь, что в Берггоф тоже ездят?

— Я же говорил, по весне три раза. Куда они теперь не ездят? По всей Лифляндии. Да, горькие времена для господ настали. При поляках куда лучше было. — Последние слова он произнес почти шепотом. Придвинулся так близко, что его отдающее прогорклым пивом дыхание ударило в нос Курту. Очевидно, заметив, что тот скривился, корчмарь выпрямился. — Дерьмо, а не времена при поляках было. А пану рыцарю и сейчас горевать нечего, у него бумаги в порядке. Кришьян рассказывал, что Танненгоф уже триста лет принадлежит Брюммерам. Ну и хорошо! Без бумаг теперь ни один барон не может быть спокоен. Не выпьет ли пан рыцарь еще одну?

Курту надоели и эта болтовня, и сам корчмарь. Какой-то он подозрительный — уж не шведский ли шпион? Курт осторожно встал, и его голова чуть не коснулась потолка.

— Куда ты дел мои вещи? Я хочу отдохнуть,

— Наверху, наверху, там пану рыцарю будет покойно.

Он быстро отпрянул от стола и засеменил впереди Курта. Дверь приоткрылась шире, и в щель просунулась косматая голова в сером платке, за нею выставились два бородатых мужицких лица. Там, видно, все время подслушивали. Оказалось, что за печью еще одна низенькая дверца, входя в которую надо нагнуться, чтобы не стукнуться лбом. В лицо ударило кислым запахом стодолы и приторно-сладковатым лыка. Прошли по высокому настилу к лестнице. Внизу крестьянская лошаденка подняла от яслей голову. Морда мохнатая от налипшей овсяной половы, большие серые уши заросли длинными волосами. Лошаденка деловито отфыркнулась — и полова разлетелась во все стороны.

Лестница из тесаных досок, верно, лажена немецким или шведским мастеровым. И сама комнатка тоже. Сразу видно, что только недавно рублена: стены еще свежие, гладко выструганные. Потолок низкий, кажется еще ниже, чем внизу, только не закоптелый и без паутины, потому что печи здесь не видно. В стене окошечко тоже о четырех стеклах. Столик и скамья чище, чем в корчме.

Корчмарь наблюдал, какое впечатление произведет на господина покой для проезжих, — сам он, видно, ценил его очень высоко.

— Здесь пана рыцаря никто не потревожит. Ночью, правда, на елях совы кричат, да ведь это ничего. Днем только разный гнус да мошкара, но ее почитай что и не слышно. Может, пану рыцарю еще что-нибудь угодно?

Выпроводив назойливого поляка, Курт сбросил плащ, вытащил из-за пояса оба пистолета, отстегнул шпагу и сел на скамейку. Все кости по дороге растрясло, он чувствовал себя утомленным. В каких-нибудь двадцати шагах вздымались старые ели с ветвями, обросшими седым лишайником. В лесах Тюрингии и Богемии они тоже в лишайниках и все же совсем иные, как бы приземистее, и в зелени хвои больше желтизны. А вон и клен просунул свою мохнатую шапку сквозь темную чащу. Под окном возвышались купы орешника.

Комната была нагрета от крыши еще вчерашним солнцем. Но окно не отворялось. Курт снял плотно застегнутый камзол. Корчмарь прав: пиво чертовски крепкое и здорово ударило в голову. Во рту странный, приторно-вяжущий вкус. Когда ему доводилось ощущать подобное? Далеко, далеко, в дымке воспоминаний всплыл сосновый мшарник, игольчатые ветви, на них висят белые катышки цветов. На солнцепеке они источают дурманящий запах, — вот и сейчас он ощущал его во рту, все больше расслабляясь — от дороги, пива и воспоминаний. Пожалуй, больше всего от воспоминаний. Они клубились, вздымались, как пар, от черного, глухого, нагретого солнцем лесного озера. И сладкий дурманящий запах багульника поднимался вместе с ним, наполняя душу щемящим томленьем. Угрюмый шум леса, этот птичий пересвист, этот клен напротив окошка, выглядывающий из чащи, голубой кусочек неба с серым пухом облаков — где же еще он мог все это видеть?.. Только здесь и могло быть такое — и нигде больше. Все первые девятнадцать лет его жизни вот такие же клочки облаков скользили над ним, и изо дня в день ему слышался шум леса. Почему же он лишь сегодня впервые ощутил это? Д-да, чертовски крепкое пиво у поляка.

Всю дорогу из Пруссии, через Литву и Курляндию, Курту было неясно, зачем он все-таки едет сюда. Зачем так легко оставил полюбившийся ему мир науки и искусства, чтобы в уныло громыхающей колымаге вконец разбитому и изломанному шесть недель кряду трястись по лесам и болотам, где даже днем из чащи поблескивают волчьи глаза, а ночью не дают покоя комары. Теперь он понимал зачем. Понимал не умом. Нет… совсем иначе. Он как-то разом почувствовал то, что все эти десять лет таилось в каждой частице его тела и где-то глубоко-глубоко в душе. Невероятно глупой казалась ему собственная ирония в те минуты, когда подвыпившие друзья пели сентиментальные песенки о родине и о возвращении домой, когда по их раскрасневшимся щекам катились слезы. Теперь он сам готов был заплакать — не от грусти, а от охватившей его радости, от того, что он снова на родине, на печальной, прекрасной родине, пышную растительность которой не смогли уничтожить ни войны, ни огонь, ни голод, ни мор. Одна кружка кислого, пахнущего багульником лифляндского питья опьянила его сильнее, чем в былые времена бесчисленные кубки рейнвейна, бургундского и мягкого, как молоко, баварского пива.

Курт растянулся на широкой скамье у стены. Холщовая простыня, сотканная лифляндской крестьянкой, была груба, но отлично выбелена на солнце и чисто выстирана. Голова покоится на пуховой подушке, а спина погрузилась в только что принесенное свежее сено. Пахнут новые еловые бревна, покрытые, точно росой, янтарно-желтыми капельками смолы. Лес шумит по-прежнему, лишь птицы, как только полуденный зной усилился, стали понемногу затихать.

Когда Курт проснулся, затих и шум леса. В клубах туч отсвечивало багровое зарево заката, порозовела и синева неба. Если пристально всмотреться, уже можно различить зеленоватую звезду. Корчмарь поглядывал через стол, тихо звякая посудой. В нос ударил запах жареного мяса, но чувства голода у Курта он не вызвал. Сквозь щелочки глаз Курт наблюдал за корчмарем, суетящимся у стола. В сумерках он казался еще более вкрадчивым и юрким, чем днем, — видимо, потому, что все время снует на цыпочках. Расставив посуду, он быстро огляделся. Длинными пальцами осторожно поднял лежащий на столе, оправленный в чеканное серебро пистолет. Пощупал и помял в ладони конец шелкового пояса, словно прикидывая, сколько такой может стоить. Склонив голову, взглянул на спящего, затем, оглянувшись, выскользнул вон.

«Лиса, — подумал Курт, вставая. — Настоящая лиса… Как бы он не почуял то, что я сам еще не продумал. Как знать, что у этого поляка на уме?»

Сумерки все сгущались, и в комнате становилось как-то неуютно. Вблизи окна, правда, света еще достаточно, хотя и выходило оно на юго-восточную сторону. Есть не хотелось. Ага, большая коричневая глиняная кружка пива с белой шапкой пены! Курт попробовал. Приятно прохладное, хорошо утоляет жажду, слегка напоминает то, к которому он привык в Германии. Должно быть, под вечер привезли из Берггофа. Курт поставил локти на стол, обхватил ладонями голову и постарался вспомнить, о чем же это важном думал он засыпая.

На мягкой еловой доске на уровне человеческого роста вырезано пять мелких строчек. Полустершиеся, в сумерках почти не различимые, только самая последняя вырезана размашистее и глубже. Pro aris et focis[1] — изречение древних римлян. Курт пристально вглядывался в него, перечитывал по нескольку раз, словно эти четыре латинских слова не были ему издавна знакомы. Нет, знакомы, но только своей оболочкой, внешне… Кто здесь до него останавливался, в этой комнатке, и почему этот человек, видимо, как и он сейчас, разбираясь в своих мыслях и грезя наяву, вырезал призыв к борьбе за алтарь и свой очаг? Борьба за отчизну! Да, это именно то… Эти очертания букв словно запылали перед ним. Проникли глубоко в мозг, взволновали кровь, подняли на ноги.

Да! За свой очаг! Это именно то…

Курт ходил по комнате, сцепив руки за спиной, откинув голову и полузакрыв глаза. Все равно в комнате уже такой мрак, что стену скорей можно ощутить, чем увидеть. Вскоре он натолкнулся на нее и только тогда опомнился. Ночь, Тесовые половицы поскрипывали под ногами. Кто знает, может, через какую-нибудь щель или дырочку от сучка следит за ним предательский глаз, чтобы по шагам, по малейшим движениям разгадать, что скрывается в его мозгу… Он снова присел к столу и тихонько подобрал ноги под скамью.

Лес подступил к самому окну. Тьма непроглядная — переплет окна еле-еле можно различить. Все заволокло, ни одной звезды не видно. И тишина, жуткая тишина. Где-то внизу потрескивает сверчок, как будто острый буравчик вгрызается в звонкое еловое бревно. Курт почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

Полночь, верно, уже недалеко. Переплет оконной рамы совсем растаял в темноте. Даже осязаемым казался этот мрак, стесняющий дыхание. Только сейчас Курт понял, какую сделал глупость, проспав весь день. Тяжелой усталости в теле уже не было, но и сон не приходил. От бесцельного и напряженного разглядывания темноты в глазах запрыгали зеленые искры.

Внезапно в лесу кто-то вскрикнул — издал резкий вопль и затем протяжно застонал. Курт вскочил на ноги и, прислушиваясь, подался в ту сторону, где днем виднелось окно. Испуг его, правда, длился всего несколько мгновений, он сразу же опомнился. Это же сова! Обыкновенная, безвредная для человека ночная птица, только мелкие птахи хоронятся от нее поглубже в гущу ветвей. Но почему она кричит куда страшнее сов, которых он неоднократно пугал с друзьями на берегах Эльбы и Неккара в развалинах старинных замков? В этом крике слышался угрюмый шум лифляндских лесов и голодный вой ищущего добычи волка. Курт снова сел, стыдя себя за позорный, недостойный рыцаря страх. Разве его предки не сражались с драконами и еще более страшными чудищами? Его, юношу, учившегося в Виттенберге, не верящего больше ни в драконов, ни в привидения, перепугал случайный крик полуслепой твари! Это был резонный, вполне успокаивающий довод, и все-таки прошло немало времени, пока не замолкли глухие удары сердца.

Не то он задремал, не то просто впал в странное оцепенение, окунувшись в водоворот мыслей, но только вдруг очнулся. Снаружи ясно слышался какой-то шум. Что-то толклось, что-то со звоном ударялось о камень, временами доносились приглушенные голоса. Скрипнули ворота сарая, через какую-то щель в стене блеснул белесый свет и сразу же погас. Голоса слышались слабее, но кто-то там все же остался. Внизу что-то протарахтело, словно по глинобитному полу протащили какую-то тяжелую скамью. В стодоле слышалось фырканье и сопенье, наверное, лошадь жует там сухую солому. А может, и не солому, может, даже и не лошадь, — Курт так отвык от здешней жизни и ее уклада, что, не видя собственными глазами, ни в чем не был твердо уверен. Может, там, внизу, улегся на скамье крестьянин, приехавший с другого конца волости, чтобы с рассветом явиться на барщину в имение. А может, какой-нибудь шведский шпион, придвинув лавку поближе к корчмарю, выспрашивает его, что делает этот приезжий в верхней комнате и откуда он прибыл. Может быть, разбойники из леса или с большой дороги допытываются, что у того господина в кожаных мешках и куда он кладет свои деньги. Курту пришли на память так часто слышанные в детстве рассказы о живущих в чужих лесах грабителях из беглых крепостных, которые подкарауливают на дороге или врываются по ночам в имения, убивают помещика, поджигают барский дом, и вновь бесследно исчезают в лесу, пока соседи не подоспели на помощь.

В сарае что-то глухо стукнуло — похоже, будто кто-то, наткнувшись в темноте на приставленную к стене жердь, повалил ее. Вот будто шаги по тесовым ступеням… Курт невольно вскочил и придвинул пистолеты, правая рука уже сжала рукоятку острой шпаги. Но дверь не открывали. Он тихонько подошел к ней и задвинул деревянный засов. Но что это даст: дубовый брусок засова выщерблен и в двери дыра, значит, с той стороны его легко можно отодвинуть. Он уже не выпускал пистолета из рук — держа его на коленях, сидел и прислушивался, пока наконец не успокоился и ему не стало ясно, что на ступеньках никого нет, только в стодоле лошадь жует солому.

Какая все же чужая и страшная его родина — Лифляндия…

Спать он улегся, лишь когда сосны начали вырисовываться на покрасневшем от зари небе и глаза уже закрывались сами собой.

Когда Курт проснулся, сквозь верхушки деревьев в окошко пробивалось солнце, щебет птиц за окном слышался громче, нежели вчера. Корчмарь, принеся завтрак, остался у стола, улыбаясь узенькими глазками и всеми жилками и морщинками вокруг них. Ну, конечно, несмотря на засов, он все же вошел сюда.

Словно угадав тайные мысли лежащего, тот сказал:

— С краю засова надо вставлять затычку, тогда с той стороны нельзя открыть. Пан рыцарь об этом не знал.

Курту от этих слов стало не по себе.

— Да, не знал. Только зачем же затычка, если без тебя сюда все равно никто не войдет.

Поляк показал сквозь усы обломки желтых зубов.

— Никто, истинно никто. У меня спать надежно, как у Христа за пазухой. Надеюсь, пан рыцарь хорошо выспался. Ополночь, правда, приехали из-за леса с другого конца волости два барщинника. Но я им наказал не шуметь и не беспокоить пана рыцаря. Только у одного лошадь стала грызть ясли и сбросила их наземь. Лошади у них тощие. Сами как падаль и скотину морят. Вконец распустил их господин барон Геттлинг.

Казалось, его особенно интересуют пистолеты. Он взял их и повертел в руках.

— Такие, поди, стоят добрую сотню талеров за штуку. Пан рыцарь, верно, хороший стрелок. — Но затем, неизвестно почему, видимо, в какой-то связи с пистолетами, подошел поближе и тихо произнес: — Шведский офицер и с ним восемь солдат проскакали утром по большаку.

Сено на скамье неожиданно зашуршало. Может быть, потому, что Курт резко потянулся, протяжно зевнув.

— Из Риги?

— Нет, из Кокенгузена на Ригу. Офицер и восемь солдат. Я его знаю: весной ночевал у меня два раза.

— Из тех землемеров?

— Вроде того… да нет, господа, что из комиссии, без мундиров, а этот военный. Очень уж глазастый господин. Глядит — будто шилом тебя колет. Сдается, только глянет на эти самые мешки пана рыцаря и сразу скажет, что в них.

Еще ближе придвинулся, еще более понизил голос.

— Оба раза выспрашивал меня: здесь мужичье пьет — не прислушивался ли я, о чем они говорят. «О чем же им говорить, отвечаю, пан офицер сам знает речи холопов. Жалуются на свои напасти и господ костят». — «А господ шведов тоже?» Меня голыми руками не возьмешь: что я не знаю, как ему отвечать?! «Господ шведов!» — вскрикиваю, вроде с испугом. «Что вы, господин офицер! Шведские господа для них то же, что сам господь бог, спаситель наш. Только своих собственных костят, немцев да поляков. Эти с них шкуру дерут». — «Ты, поляк, хитрый, как черт», — сказал он, вроде рассердился, а я уж вижу, что улыбается и бороду гладит: «А ну, польская вошь, налей-ка мне кружку пива, только чтобы похолоднее да чтобы пены не больше трети!» Ну, так же и в другой раз. А мне ли не уметь! Как кружка наполнится, я ладонью сверху хлоп — пена через край.

Лежащий равнодушно покачивал опушенной с лавки босой ногой.

— А тот прошлый раз… что он?..

— А в прошлый раз было совсем страшное дело. Я даже и не знаю, может, пану рыцарю и рассказывать не след.

Корчмарь прошлепал по комнате кругом, — наверное проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь, а возможно, и затем, чтобы встать в ногах и смотреть прямо в лицо лежащего.

— В тот раз был такой разговор: не слыхал ли я, что лифляндские бароны затевают заговор против шведских властей. Я прикидываюсь дураком и удивляюсь: «А зачем им бунтовать? Полная воля. Как сыр в масле катаются». Ну, масла-то становится меньше, шведские власти у них кусок хлеба и тот урезают. Крестьянам дают законы, права, суды и школы. Все устраивают, как в Швеции. А помещики упрямые, что твои козлы. Чтобы уступить — ни-ни, ни на шаг, ни на вершок. Потому-то шведские власти у этих строптивых имения отбирают. Если только бумагами не могут доказать свои права — вон из имения, а на их место — арендатора. Не слыхал ли я, сколько лифляндских имений казна забрала в свои владенья? Так… краем уха кое-что слышал, отвечаю, от этих самых наших барщинников, что сюда наезжают. Да и не так давно тот же Шульц из Лауберна здесь на восемнадцати возах переправлялся в Митаву. Вот он был один из этих «козлов». А не слыхал ли я о таком, что других на бунт подговаривает? С поляками и русскими дружбу водит, против шведов? Помощников да гонцов у того полным-полно, особенно тех, что из польской Курляндии{8}. Моя корчма стоит аккурат на самой границе — не может быть, чтобы у меня не останавливался кто-нибудь из этих предателей. «Откуда же мне знать, пан рыцарь, отвечаю. Осенью, когда ночи темные да дороги развезет, так у меня в иную ночь стодола полна и в корчме человек двадцать спят. Разве я у кого спрашиваю, кто он да откуда? Мое дело налить пива в кружки да присмотреть, чтобы не уехал кто, не заплатив. Что я понимаю в господских раздорах?» — «Ну, гляди ты у меня, рвань католическая!» — И грозит мне пальцем… А на том пальце у него перстень с красным глазом… вот этакий, с мой ноготь. Ей-ей, не вру! «Ну, говорит он, налей мне пива, да только того, холодного!»

Его собственные глаза, точно шилья, впились в лицо лежащего. Тот вздохнул… Нет, только сдул муху, нахально норовившую сесть на губы.

— Как же он назвал того… Ну, того, который помещиков мутит?

Поляк почесал за ухом и отвернулся.

— Пусть пан рыцарь убьет меня, и то не вспомню. Я и тогда никак не мог его имя выговорить — такая совсем неслыханная немецкая фамилия. С поляками и русскими против шведов… Против шведов! Пусть попробует кто-нибудь подняться сейчас против шведов, увидит, что ему будет. Голова с плеч!.. вот что.

Корчмарь еще долго топтался, поглядывая сквозь щелочки глаз на Курта. Но тот, видно, снова задремал. И только когда поляк дошлепал до самых дверей, шевельнулся. Снова лениво и равнодушно начал потягиваться.

— Так говоришь… барон Геттлинг?

Корчмарь мгновенно обернулся, словно отброшенный пружиной.

— Это наш господин барон, да. Имение тоже на берегу Дюны. Ведь пан рыцарь и сам его знает: танненгофский кучер сказывал, что пан рыцарь в родстве с господином Геттлингом.

— В довольно дальнем. А ты не знаешь… барон Геттлинг дома?

— Дома, дома, где же ему еще быть. Наш господин всегда дома. Из своих покоев не выходит. Крестьяне четыре года его не видали. Служанки сказывают: болен. А кучер говорит: пустяки — стакан грогу, как и всегда, выпивает…

Спохватившись, словно сообразив, что заболтался, корчмарь прикрыл рот рукой и деланно-виновато улыбнулся.

— У меня ведь язык, что трепало. Какое дело корчмарю! Корчмарь — тот же холоп при имении, корчмарь ничего не должен знать. А что, пан рыцарь не наведается туда в гости? Целые сутки проторчать в этой дыре не бог весть как приятно.

«Еще как неприятно», — подумал Курт, но ничего не сказал. Долго просидел так, свесив ноги со скамьи, уткнувшись локтями в колени, подперев голову ладонями. Днем здесь, конечно, не так мрачно, даже стыдно стало при воспоминании о вчерашних страхах. И все же пережить еще одну такую ночь… Курт поежился, словно кто-то холодной рукой провел по голой спине.

Седые усы поляка вновь просунулись в дверную щель.

— Осмелюсь попросить пана рыцаря не мешкать с завтраком. Молоко вкуснее, когда оно еще парное. И чтоб лепешки не остыли — жена сегодня утром напекла. Сухих еловых дров я сам нарубил. Жена у меня большая мастерица, господа всегда хвалят ее стряпню.

Но Курт думал не о еде, а о чем-то ином.

— Что, здесь все совы так противно кричат?

Поляк осклабился.

— Разве напугала пана рыцаря? Это только в первую ночь так. Я привык, даже и не слышу. Нет, не все — только эта. У нее где-то весной гнездо разорили, ну и поселилась тут. Напугана, потому так и кричит. Я знаю, где у нее гнездо, да только спина уж закостенела, не могу забраться. Стерва, трех цыплят у меня слопала. У пана рыцаря такие дивные пистолеты — не попробует ли ее сбить? Она вон там сидит. Днем слепая — можно совсем близко подойти.

Курт не ответил. Надоел ему этот корчмарь со своей трескотней. Хитер, что сам нечистый, и обо всем знает куда больше, чем говорит. Все время возле чего-то вокруг да около ходит.

Молоко было еще теплое, с необычайным привкусом лесных трав. Теплой была и ячменная лепешка с творогом — кисловатая, колючая и терпкая после пшеничного хлеба, к которому Курт привык в Германии. Сладко пах липовый мед в посудине из бересты, только утонувшая в нем пчела отбивала вкус. Полковриги ржаного хлеба, черного и колючего от отрубей. Масло в туес корчмарка, может, руками намяла… Поев немного, Курт поднялся.

С корчмарем ему больше не хотелось встречаться. Прямо через ворота стодолы Курт вышел наружу. Но поляк, наверное, услышал, как он спускался по ступенькам, и, улыбаясь, уже стоял у дверей, указывая рукой.

— Каких-нибудь полмили до имения. Через Птичий холм, через речушку Кисум, мимо Румбавской корчмы, сразу же налево липовая аллея к замку. Любой ребенок покажет.

Курт ошеломленно обернулся.

— Может быть, и пройдусь до Атрадзена. А ты присмотри за моими вещами, да так, чтобы ничего не пропало.

— У меня?! Пан рыцарь может положиться. У меня здесь еще ни у кого ничего не пропадало. Прошлым летом один рыцарь переправлялся в Курляндию, тоже в верхней комнате ночевал. Трубку забыл — красивая пенковая трубка с янтарным наконечником. Когда этот господин осенью переправлялся обратно, я вышел навстречу и показываю: «Господин барон, не ваша ли это трубка?» Он так и расцвел. «Я думал, говорит, что она у меня в дороге выпала. Корчмарь, ты честный человек, а глуп, как телок. Как три телка разом! Да знаешь ли ты, сколько такая трубка стоит? Голландская работа — из самого Амстердама. Ее еще мой дед курил. Ты бы за нее тысячу марок мог просить. Вот тебе два талера за честность!»

Нахмурив лоб, Курт махнул рукой.

— Если я там останусь ночевать, пусть утром кучер приедет за мной!

— Как пан рыцарь прикажет. Я пану — слуга покорный, исполню все, что потребует.

2

Дорога сразу же начала полого подыматься в гору. Слева топкий косогор, до самой Дюны заросший ржавой осокой, местами густые заросли камыша. Дорогу пересекали борозды, прорытые потоками недавнего дождя, сбегавшими с лесистой кручи, что по правую руку.

Весь холм буйно зарос орешником. Близ Дюны на твердом глинистом берегу кусты его куда мельче, он зеленовато-желтый, по другую сторону — темный, сочный, с серыми, прямыми, как камыш, отростками, заваленный сучьями, оставшимися после порубки. Ели отступили в сторону, насколько видно с дороги — все липа, дуб, клен, рябина. Над густой порослью клонится к реке огромная раскидистая липа. Вокруг отверстий на месте выгнивших сучьев снуют стайки пичужек. Гомон такой, что уши закладывает. У самой воды в обрушившейся слоистой глиняной стене берега сплошь стрижиные гнезда, — крылатое голубовато-белое облако промелькнет со звоном в воздухе, упадет, рассыплется по норкам и вновь собирается вместе. Дальше посвистывает желна, попискивает ореховка, стучат дятлы, звенят пеночки, высоко-высоко в небе парят два ястреба. Да, Птичий холм назван так недаром,

По другую сторону — крутой, точно крыша, косогор. Дорога огибает его большой дугой, и все же непонятно, как здесь на телегах въезжают наверх. Ноги спотыкаются о настеленные лесины, между которыми наложены еловые ветки. Осенью и весною тут, должно быть, сущий ад. Чаща с обеих сторон нависает над узкой расселиной дороги, и солнце пробивается сквозь нее до земли лишь местами. По обе стороны, журча, стекает вниз глинистая вода. То и дело попадаются колья, жерди, слеги и сломанные оглобли. В ложбинке валяется переломанная дуга, чуть подальше — расплющенное неошинованное колесо с измолотыми концами дубовых спиц.

Через Кисумский овраг — каменный мост с обносами тоже из каменных плит. На крутом изгибе угол левого из них отбит, обкрошился, оттуда вниз по спуску — колея сквозь ободранные, заляпанные дегтем кусты; немало, видно, возов с сеном, разогнавшихся было для подъема, катилось тут кувырком вниз. Неглубокий поток, разделяясь на мелкие искрящиеся ручейки, устремляется к Дюне, огибая большие плиты известняка — в их щелях блестит ярко-синяя глина. Глинистые отмели в устье заросли тростником и островками звездчатки. На самой середине — большой камень, словно сгорбившийся медведь. Даже спокойная сейчас река, ударяясь о него, взметывает пенистую волну,

Небо вновь прояснилось, и солнце припекало все сильнее. Курт снял шляпу и перешел на другую сторону моста. Сюда с северной стороны, со дна оврага, доносился чей-то задумчивый шепот. Из лесной чащи через обнос моста буйно наваливались орешник, черемуха и множество других кустов, название которых Курт уже не помнил. Над ними вздымались макушки старых лип и дубов, еще дальше темнела черная стена елей. Настоящее прибежище для разбойников и грабителей с большой дороги! В памяти всплывали давние рассказы, но ясно вспомнить их не удавалось — все как будто, истлело, утонуло в серой дымке. И все же стало жутко, он надел шляпу и стал торопливо взбираться на другой пригорок.

От моста дорога вновь круто брала влево по косогору. К Дюне тот же кисумский кустарник, а справа там и сям высятся мохнатые ветвистые сосны.

Кто-то громыхал по дороге навстречу. Старикашка, в сером заплатанном понитковом кафтанишке со сборками на спине, дремал, сидя на охапке травы, и его сиво-чалый конек подремывал на ходу, свесив голову. Съехавшая на шею дуга надломана, перевязана бечевкой, недоуздок из льняных веревок, постромки перевиты лыком и паклей, из подхомутника подле надломанной оглобли торчит пук соломы. Лошадь внезапно подняла голову, вздрогнул и седок. Жидкая седая бороденка затряслась, широко округлились немигающие глаза, жилистое лицо застыло. Рука сама собой ухватила вожжи и свернула телегу на обочину дороги. Не успев ни шапку снять, ни поклониться, старик перевел дух и перекрестился, когда неведомый прохожий уже давно исчез. Блестящие башмаки с острыми загнутыми носками, черный плащ, из-под которого торчит конец шпаги, а впереди — плащ приоткрыт — бросается в глаза фиолетовое, красное, белое, — ясное дело, бородач принял его за самого нечистого. Курт, слыша, как тот хлещет коня и понукает задыхающимся голосом, усмехнулся, но не оглянулся, чтобы не испугать еще больше.

Румбавская корчма казалась пустой и нежилой. Зеленоватые известняковые стены словно заплесневели, у ворот стодолы одна половинка, опрокинутая ветром, вросла в крапиву. Теперь Курт вспомнил: раза два или три он здесь проезжал с отцом к дяде, брату матери — барону Геттлингу, к тому самому, говоря о котором все пожимали плечами.

Да, это именно та старая липовая аллея, поросшая травой, только кое-где примятой колесами. Для барщинников, наверное, есть другая дорога, за пригорком и кузницей, напротив дома управляющего. Аллея вела прямо к воротам имения. Старые липы расшатаны ветром, некоторые уже полузасохли, у иных ветви сломаны бурей. Одна липа, недавно расколовшаяся вдоль ствола, с увядшими листьями лежит прямо поперек дороги. Вокруг верхушки у самой стены протоптана тропинка, на повозке здесь, пожалуй, и пробраться трудно. Вот обвитая ежевичником куча известняка. С незапамятных времен валяется перевернутая, вросшая в траву еловая борона с зубьями из сучьев. У выкрошившейся стены крапива и чернобыльник в человеческий рост. Тяжелые дубовые окованные ворота раскрыты, вросли в траву, видно, годами не закрывались, одна половинка покосились, угол осел в землю.

Двор за воротами зарос старыми кустами желтой акации. Курт вспомнил, что точно такими же они выглядели и прежде. Он остановился в тени, огляделся, с особым удовольствием вдыхая запах сырости и плесени старой Лифляндии, который, казалось, исходил здесь от выкрошившихся стен и каждого куста. Дальше виден круглый, обложенный известняком, наполовину заросший цветник. Вспомнилось, что Атрадзен находится на равнине над высоким берегом Дюны, а дальше за ним местность с лесами и крестьянскими дворами подымается почти что до уровня самого Птичьего холма. И там в лесах — озерко, откуда по желобам и выдолбленным бревнам иногда отводили воду на этот самый цветник, а уж отсюда она сочилась в пруд, вырытый рядом с замком, у башни. Черная, замшелая, подымалась над кустами выстроенная в кельтском духе башня с четырьмя окошечками и зубчатым верхом. Со стороны замка{9} башня то ли сама обвалилась, то ли пострадала во времена войны.

Галки с криком летали над развалинами, а две из них непрестанно гонялись друг за другом, по очереди усаживаясь на поломанный флюгер. Стена высокого замка, сложенного из известняка, вся в тусклых черных пятнах. Окна — под самым выступом крыши, узкие, как злобно прищуренные подслеповатые глаза. Только у башни одно окошко ниже и больше остальных. Сквозь ветки кустов в нем мелькало что-то светлое, должно быть, фигура женщины. Послышался визгливый, точно от злости или усталости слегка охрипший голос:

— Живее поворачивайся, корова, стерва этакая! Видно, мало еще!.. Так пятьдесят тебе всыплют, покамест шкуру в клочья не исполосуют.

Кричали на ломаном латышском языке, какой был тогда в ходу во всех лифляндских имениях. Странный скрип привлек внимание Курта. По усыпанной гравием площадке перед замком катился трамбовальный каток. Тянула его впряженная в хомут плотная крестьянская девушка с полными щеками, босая, в полосатой юбке до половины икр. Повязанная белой полотняной тряпкой, голова ее казалась уродливо большой из-за бугра на затылке — видимо, там были уложены косы. Тянула она, согнувшись и ухватившись руками за упряжь, тяжело дыша, не отрывая глаз от протоптанных ею же следов. Вот она исчезла за кустами. Но через минуту каток показался снова.

И снова из окна визжали:

— Живее, стерва, живее!

Девушка тянула чуть ли не рысцою, грудь ее вздымалась под рубахой. Но вот она внезапно остановилась, пригнулась еще ниже, глазами загнанной серны взглянула сквозь слезы на чужого барина, который встал перед нею, затем подняла их выше, к окну, где только что, взвизгнув, исчезла та, в белом. Курт с изумлением оглядел необычного коня и его упряжь.

— Что ты тут делаешь?

Карие глаза вновь спрятались за темными ресницами. Девушка пригнула голову еще ниже и вновь налегла на хомут. Она потащила каток дальше, в сторону башни. Покачав головой, Курт поднялся по трем ступеням в замок.

Двери открыты. Из сводчатой темной передней навстречу дохнуло тяжелым воздухом, пропитанным запахом сырых стен. Узкие каменные ступеньки вели налево вверх, еще более узкие — в глубину, вниз. По которым же идти? Курт сразу не мог сообразить. Но тут с левой стороны торопливо вышел навстречу старик в длинных чулках и старых башмаках, Поспешно застегивая медные пуговицы и кланяясь, он припал к рукаву Курта и так и застыл в полупоклоне.

— Господин барон встал?

Курт спросил по-латышски. Слуга поклонился еще ниже и указал рукой. Они пошли по ступенькам, которые подымались вверх, очевидно, у самой наружной стены. Свод был такой низкий, что Курт чуть не задел его головой, когда подскочил с испугу: седая крыса с писком пробежала между ног и понеслась вниз. Даже крысы здесь старые и седые!

Вверху точно такие же узкие и извилистые переходы. Наконец Курт очутился в большом зале с высокими окнами, выходящими на Дюну. И все же в полупустом помещении так сумрачно, что прежде всего внимание привлек большой камин, в котором шипели сырые еловые кругляши. В середине лета топят! Но удивляться, пожалуй, нечему: на стенах зала проступала, противная сырость, кирпичный пол холодил ноги.

Пламя в горящем камине наполовину затенено. Если вглядеться в очертания заслоняющего его пятна, в сумраке можно различить скрючившегося старика. Темя у него голое, венчик белых волос с несколькими более темными прядями падал на плечи, завиваясь крупными кольцами. Еще белее борода, свернувшаяся на коленях; Лицо по сравнению с нею выглядело неестественно багровым, точно воспаленным. Но так могло казаться и от колеблющихся бликов огня. На старом бароне был серый крестьянский кафтан, шея укутана теплым шарфом, колени обернуты полосатым крестьянским одеялом, ноги, поставленные на скамеечку, обуты в тяжелые сапоги из медвежьей шкуры. В отечной руке — желтый, только что развернутый пергамент.

На приветствие гостя барон ничего не ответил, но, видимо, сразу же узнал. Сквозь белые загнутые ресницы внимательно осмотрел его, а затем небрежно указал на покрытую шкурой скамеечку подле себя:

— Садись! Если тебе жарко, можешь отодвинуться. Мне не жарко. В мои годы нужно тепло снаружи и изнутри.

И как будто в подтверждение он взял со стола старомодную оловянную кружку и с удовольствием потянул что-то дымящееся и, очевидно, крепкое, потому что лицо его после этого побагровело еще больше. Крякнул и провел ладонью по животу.

— За одно то шведы заслужили Лифляндию, что выдумали такой напиток, — даже старые кости согревает.

Курт сидел и думал, охваченный необычным чувством. Еще на Кисумском мосту, когда воскресли старые воспоминания, сердце его забилось живее. В каждом уголке этого замка жила старая рыцарская Ливония — казалось, даже и та седая крыса выбежала из прошлого. Десять лет он носил в себе забытые воспоминания, сам не сознавая, насколько глубоко они вошли в его плоть и кровь. Вот они проснулись, ожили, подступают горячей волной, стоило лишь увидеть этого скрюченного у огня старика. Единственный родич на свете, последний свидетель того прошлого, ради которого он шесть недель трясся по литовским топям и курляндским лесам. Единственный, кто в состоянии разгорячить мутную кровь, разбавленную вином за время легкомысленной студенческой жизни, раздуть в яркое пламя тот тайный жар, который разгорается все сильнее от шума лифляндских лесов и птичьего гомона. И вот этот старый патриарх и пророк сам мерзнет здесь в середине лета и восхваляет величайших врагов отечества только за то, что те выдумали напиток, который согревает кости и ударяет в голову, но не зажигает застывшее сердце. Резкий вопрос готов был сорваться с языка, но Курт сдержался, кинув взгляд на дядю.

Восемьдесят три года выбелили эту бороду и согнули спину куда сильнее, чем у того встречного старика, что ехал в телеге, сидя на охапке травы. Разве он в двадцать девять лет имеет право осуждать человека, который в голом черепе хранит все пережитое почти за целое столетие? Какие же заслуги есть у него самого, чтобы чувствовать себя задетым и обиженным тем невниманием и равнодушием, с каким встретили здесь после долгих десяти лет отсутствия единственного наследника и продолжателя рода? Ведь этот старец ничего не знает о тех великих замыслах, которые он, Курт, лелеет. В памяти дяди он, наверное, все еще тот мальчик, который когда-то наполнял это мрачное здание беззаботным смехом и карабкался на скамью, чтобы получше разглядеть на стене портреты Мейнгарда{10}, Плеттенберга{11} и Готарда Кеттлера{12}. Но старик еще забудет о кружке с дымящимся питьем и даже о своей немощи, когда узнает, зачем его племянник прибыл сюда.

И все же не так-то легко было начать разговор об этом. Все помещение с пылью столетий на сводах полно теней прошлого. Почерневшие портреты на стенах рассказывают о минувших днях. Легенды слагаются о славных делах этих рыцарей — это были те мужи, которые творили историю Ливонии. Разве он, только что заявившийся сюда юнец с горячей головой, смеет поучать героев, закаленных в битвах и дипломатии, которые в любые бури и грозы и во времена всеобщего распада сумели высоко держать честь рыцарства? Надо стиснуть зубы и терпеливо ждать, пока они сами заговорят.

Курт сидел, стиснув зубы, и сдерживался. Не собственная воля и желание заставляли его молчать, нет, старая власть, принуждающая повиноваться, излучалась из закопченных глаз легендарных героев.

Барон Геттлинг, казалось, задремал. Рука с пергаментным свитком бессильно лежала на полосатом одеяле. По склоненному темени скользили серые тени, за спиной колыхалась густая тьма. Но глаза под седыми бровями все же полуоткрыты; в них странно отражаются красные отблески пламени. Вот они обратились к племяннику, губы растянулись в увядшей улыбке. Голос, тоже увядший, отдаленно напоминает тот, другой, который Курт перед этим слышал там, во дворе, из окна.

— Вырядился ты, прямо как настоящий придворный кавалер.

Курт слегка покраснел.

— Мне доводилось бывать на придворных балах. Сын веймарского гофмаршала был в Виттенберге моим лучшим другом. — Но тут же спохватился, что это звучит хвастливо и не произведет хорошего впечатления на дядю. — Французская мода, — продолжал Курт. — Все дворяне в Европе теперь так одеваются. Конечно, некоторым студентам это было не под силу.

— Но, вероятно, им было под силу кое-что иное… Такого разряженного мужчину вижу второй раз в жизни. Женщины… ну, этих я повидал довольно.

Старик просунул руку под бороду и провел ладонью по своей крестьянской одежде.

— Одежда — скорлупа, ее можно надеть, можно и скинуть. Неизменной остается лишь собственная шкура и то, что под нею. Чем нарядней камзол, тем больше к нему пристают пыль и грязь. В туфлях да шелковых чулках пускаться в путь по нашим лесным дорогам не советую. Для нашего дождливого лета и зимних метелей лучшая одежда та, что меньше промокает и больше греет.

— Здесь я тоже обзаведусь одеждой поскромнее. Но в Германии у меня просто не было другой.

Барон кивнул головой.

— Ты, верно, многому там выучился. Десять лет не шутка. Даже не знаю, сумею ли разговаривать с тобой. Состарился я здесь и обомшел, как пень среди молодой поросли.

Курт горделиво выпрямился.

— О Германия, Франция, Голландия, Англия — везде теперь есть чему поучиться! Во всех науках такое оживление, новые искания — и двадцати лет не хватит хотя бы поверхностно со всем этим ознакомиться. Жизнь можно отдать, лишь бы встретиться с великими умами, которые доказали, что земля вертится вокруг своей оси да еще и вокруг солнца. С теми, кто доказал, почему подкинутый в воздух камень падает на землю и из каких мелких, невидимых частиц состоит эта самая земля и каждая ее песчинка.

— Астрономию и естественные науки изучал?

Курту стало жарко — не то действительно от камина, не то от чего-то другого. Он вскочил, бросил плащ на скамью и принялся расхаживать по залу. Шаги гулко отдавались в пустом помещении.

— Астрономию? Нет… да, ровно настолько, насколько она связана с остальными науками и насколько те от нее зависят. Я многое изучал… Многое, ты мне, конечно, можешь поверить. По правде говоря, начал с теологии, потому что так желала моя покойная мать.

— Да, моя сестра была набожной, точно какая-нибудь католичка.

Курт уже огибал по залу второй круг и не слушал.

— По дороге сюда еще позавчера заночевал у какого-то католического священника, неподалеку от Бауска. Тот хвалился, что учен, читал Мартина Бема и Парацельса. Но хоть бы один луч великого ума Теофраста Бомбаста запал в его закоснелую башку! Схоластика трехсотлетней давности впиталась в нее, как плесень в эти стены, заглушила все, как ряска загнивший пруд. Отцы нашей веры Лютер и Меланхтон для него по-прежнему суть только еретики; точно сквозь зубы сплевывая, произносил он эти имена. Всю ночь поучал меня, толкуя о греческом таинстве покаяния и лютеранском безбожии в самих основах веры. В своем медвежьем углу он совсем ничего не слышал ни о янсенистах, ни о великом эльзасце Шпенере с его Collegia pietatis[2]{13}, ни обо всех стараниях искоренить схоластическую догматику и служение букве, отбросить умерщвляющие дух споры и возродить единую живую веру Христову. Только одно-единственное хорошее качество нашел в нем: он смертельно ненавидит шведов и боготворит Августа Второго и его саксонские войска.

Старик как-то поерзал в кресле.

— Теология мне надоела.

Курт энергично стукнул кулаком в грудь;

— Видит бог! Через два года она мне тоже надоела! Потом я больше увлекся естественными науками и философией. О! Какие просторы там открываются! Как жаль, что тебе приходится сидеть и греться около этих шипящих дров и ты не ведаешь, какой горячий пламень охватывает теперь умы.

Барон прокаркал, точно старый ворон:

— Кое-что краем уха слыхал.

Курт не обратил на это внимания.

— Там не отказываются от религии и не восстают против бога, но стараются объединить открытое и доказанное наукой с тем, что гласит священное писание и наше собственное сердце. Ну хотя бы тот же самый Гассенди, изумительный, непревзойденный француз! Он не отрицает Галилея и не отбрасывает Коперника. Он не может так поступить, ибо этого не допускает его ясный ум. И все же он приемлет систему Тихо де Браге, ибо ведь и в библии ясно сказано, что солнце вращается вокруг земли, а не наоборот. Или взять божественного Картезия! Как бы он мог сомневаться в том, что господь создал вселенную. Но он не сомневается и в правоте науки, которая доказывает, из каких мельчайших частиц великий мастер сложил все сущее и какой порядок определил всему на земле и в небесном пространстве.

— Так ты, верно, теперь доктор философии или хотя им бакалавр?

Курт слегка замедлил шаг, подумал, затем почесал за ухом.

— Видишь ли, дядя, это не так-то просто. В университете еще жива старая закваска. Не полет свободного духа они признают, а только пожелтевшие пергаменты догутенберговских времен. За степенями и званиями гонятся только те, кто думает этим зарабатывать себе на хлеб. Не думай, дядя, что доктор умнее студента уже потому только, что студент есть только студент, а он доктор. У меня был один хороший друг, ему уже за пятьдесят, так в университете девяти профессорам из десяти он на диспутах затыкал рты. Поверь мне, что звание не спасает от глупости.

— Я мыслю точно так же. Кто стремится только к степеням и званиям, чем же он отличается от подмастерья, который хочет стать цеховым мастером только ради заработка? Наука не профессия и не средство наживы. Наука требует жертв и любит мучеников…

— Да… Таких, как Галилей и Джордано Бруно. Ей-богу, ты меня радуешь, дядя. А я думал, что ты будешь браниться из-за того, что я за эти десять лет ни в чем не преуспел… Поверь мне, я был не из самых ленивых в Виттенберге. Но ведь вселенная и жизнь так прекрасны!

— Да, конечно, мой мальчик. Если только мы сами не обезображиваем ее, будто вытаптывая цветник.

Голос барона звучал задумчиво. В старике проснулось что-то из давних воспоминаний. Ведь этот скрюченный седовласый старец тоже был когда-то молодым… Племянник пришел в настоящий восторг.

— Я свою не растоптал! Нет! Можешь мне поверить. Искусство меня всегда увлекало прочь от мумий — этих иссохших фолиантов, прочь от чердачного оконца моей студенческой кельи. Я не мог успокоиться. Я побывал в Париже, видел корнелевского «Сида» и мольеровского «Тартюфа». Читал «Симплициссимус» Гриммельсгаузена и «Потерянный рай» Мильтона. С престарелым другом, которому за пятьдесят, поехал в Рим, чтобы увидеть скульптуры Микеланджело, божественного Рафаэля и фрески Леонардо. Но что это все по сравнению с картинами нидерландцев! Тебе стоило бы посмотреть «Похищение дочерей Левкиппа» Рубенса. Какая сила, какие ноги — ну прямо как у медведицы!

Он остановился перед каким-то женским портретом в самом темном, сплошь затканном паутиной углу и указал на него пальцем.

— После той стыдно смотреть на это костлявое привидение. Это обтянутый кожей скелет, а не женщина.

Старец в кресле покачал головой и буркнул в бороду:

— Это твоя мать в юности. Ее нарисовал какой-то забредший из Гамбурга художник.

Курт расслышал только последнее.

— Гамбург, Любек и Бремен — это купеческие города, художники, там не водятся. Разных там толстосумов они умеют рисовать и… такие вот скелеты. Вся немецкая живопись и гроша ломаного не стоит. Рубенсовская дочь Левкиппа напоминает тебе, что ты мужчина, заставляет громче биться сердце и жарче струиться кровь!

Барон снова отпил из кружки, которая уже не дымилась. По-крестьянски, тыльной стороной ладони утер усы. Затем добродушно произнес:

— Хм, кажется, она у тебя редко остывала.

Курт подошел поближе, он слегка покраснел от возбуждения, а болезненно отекшее лицо барона в мерцании прогоревших в камине углей выглядело совсем красным.

— Признаться, дядя, и пожил же я за эти десять лег… Студенческих обычаев ты, правда, не знаешь, но все же в свое время тоже был молодым.

Барон Геттлинг трижды кивнул головой.

— Даже очень молодым был. Нет, нет, я никого не осуждаю за его молодость, а тебя меньше всех. Отец веры нашей сам говорил: кого не услаждают женщины, вино и песни, тот всю жизнь пребудет глупцом. Нам ли менять то, чему учил сам суровый августинец? И где уж нам быть умнее его!

Курта что-то задело в голосе барона, что-то вроде неуважения или легкого налета цинизма по отношению к великому реформатору — как знать, может, даже по отношению к самой религии. Он сделал серьезное лицо и нахмурил брови.

— Он еще многому другому учил нас — я постараюсь как можно дольше удержать это в памяти. До конца жизни — какой бы срок ее господь мне ни определил.

Дядя снова задумался. Пытаясь отгадать его мысли, Курт ждал.

— И тем не менее ты оставил все: теологию, естественные науки, философию, изящные искусства — ну и все такое прочее. И нежданно-негаданно вернулся в лифляндские леса и болота. В эту темную глушь к темному, дикому народу, где место лишь таким старым гнилушкам, как я, — кому уж некуда бежать.

— Да, я вернулся…

Затаив дыхание, Курт ожидал этого важнейшего, единственно важного вопроса: зачем ты вернулся? Ожидал, чтобы громко сообщить о том, что все эти долгие шесть недель дороги таил в сердце, как глубоко запрятанный пылающий дубовый уголь.

Но так и не дождался. Из какой-то незамеченной боковой двери в зале появилось странное существо. Судя по движениям и некоторым другим признакам, это была женщина, — впрочем, она смахивала на стог сена с воткнутой сверху головой раскрашенной фарфоровой куклы. Однако, когда она приблизилась к отбрасываемому камином пятну света, не осталось ни малейшего сомнения в том, что это живой человек. Невиданно широкий, натянутый на обручи кринолин кремово-желтого цвета с широкими зелеными полосами. И без того узкая талия выглядела перетянутой так, что казалось: затяни шнуровку еще чуточку потуже, и верхняя часть туловища отделится, точно отрезанная от невидимых бедер. Длинные голые руки растопырены, как крылья клушки, — иначе они и не могли держаться из-за размеров монументальной юбки. Шея соразмерной с руками длины, голова, как пуговка, но волосы накручены небольшой башенкой. Подлинный цвет волос нельзя определить, так щедро они усыпаны пудрой или белой мукой. Вырез корсажа доходил почти до ложбинки между грудями, но тем не менее это совсем не вызывало желания разглядеть или хотя бы представить то, что еще прикрыто. Верхняя часть личика широковатая, щеки, как половинки разрезанного яблока, но рот большой, и подбородок под ним словно совсем запрятался. Два передних зуба выдвинулись и прижали нижнюю губу Серые глаза, юркие, как у мыши, безуспешно пытались спрятаться за насурмленными ресницами.

Старый барон посмотрел на появившуюся укоризненным и все же безгранично нежным взглядом,

— Это твой кузен — Курт. А это Шарлотта-Амалия. Вряд ли узнаешь. Когда ты видел ее последний раз, ей еще не было семнадцати.

Но Курт помнил свою кузину отлично. Он знал и то, что это ей принадлежал визгливый голос из окна. У Шарлотты и сейчас еще нижняя губа закушена. Двумя пальцами каждой руки она приподняла юбку, чтобы лучше показать красные парчовые башмачки, и присела. Это должно было изображать нечто вроде реверанса придворной дамы. Обычай требовал, чтобы двоюродный брат ответил на это, помахав шляпою, зажатой в правой руке, прижав левую руку к груди и взбрыкнув ногами. Так как она повторила реверанс, то и ему нужно было еще раз поклониться и потанцевать. Закончив церемонию и вновь выпрямившись, он не мог больше удерживаться, и только быстро прижатая ко рту ладонь спасла его от неприличного смеха.

Не дав ему опомниться, не подымая глаз, Шарлотта-Амалия выпалила, очевидно, заранее заученное:

— Как вы доехали, mon cousin[3]?

Это «mon cousin» звучало столь варварски, что Курт вытаращил глаза. Но все же ответил серьезно, как положено кавалеру:

— Благодарю, ma cousine[4]. Отлично.

— В дороге не было никаких неприятностей?

— Абсолютно никаких, сестрица.

Шарлотта-Амалия смешалась. Очевидно, она была в твердой уверенности, что кузен что-нибудь расскажет о своем путешествии и она сможет только слушать и обворожительно улыбаться. Но ведь он не знал или нарочно не хотел знать о составленной кузиной программе. Делать было нечего, она заметила еще — просто так, сверх программы:

— Какие нынче времена неприятные!

— Да, приятного маловато.

Что бы еще сказать? Сестрица в смятении поглядела ни отца, сердито взглянула на Курта, теребя складки кринолина. Заметно стало, что нарумяненные щеки сделались еще темнее. Можно бы и присесть — все же стало бы удобнее, но здесь ведь нет ничего подходящего, чтобы должным образом расположить кринолин. И в глазах братца видна явная безжалостная насмешка; Что за ужасный человек! Хоть бы сказал что-нибудь! Нечаянно у нее вырвалось то, что было предназначено для более позднего времени.

— Как вам нравится мой наряд?

— Наряд просто очаровательный.

— Разве? По моде, как в Германии?

— Точь-в-точь. Такие теперь носят при Веймарском дворе.

Шарлотта-Амалия сразу расцвела.

— Вы бывали на придворных балах?

— Приходилось. В Веймаре и затем проездом в Варшаве.

— В Варшаве? Там, должно быть, чудесно! Поляки такие замечательные кавалеры.

— Да, говорят.

Кузина потопталась и повертелась, словно ища спасения. Даже слезы набежали у нее на глаза. В конце концов отец пришел ей на помощь.

— Иди, дитя мое, вели подать обед.

Еще раз вскинув на Курта полные слез сердитые глаза, она вновь присела и вышла. Нет, она не шла, она плыла, семеня мелкими шажками, каблучки простучали по полу, голова, ни чуточки не шевельнувшись, скользнула в сумрак. Барон любовно посмотрел ей вслед и, неизвестно почему, вздохнул.

Курт снова уселся, но разговор уже не клеился. Касаясь того-сего, ни на чем долго не задерживаясь и не углубляясь, барон вновь и вновь погружался в свои мысли, а Курт с возрастающим нетерпением ожидал решающего вопроса. Постепенно его начало злить равнодушие этого закоснелого старца.

Обеденный зал оказался таким же большим, как и первый, только пониже, с толстыми потолочными балками. Люстра из позолоченной бронзы покрыта зеленым налетом, в ней три неведомо когда зажигавшиеся свечи с большими застывшими отеками. Сумеречно, будто бы и не полдень, а уже довольно поздний вечер. Стекла в двух окнах, вероятно, еще со старых стекольных заводов курляндского герцога Якоба{14}. В свинцовые переплеты третьего еще по-старинному вставлены листы слюды. Курт не помнил, чтобы встречал такие еще где-нибудь.

Барон сидел в конце стола. Шарлотта-Амалия — напротив кузена. Ели суп с клецками, жареного поросенка и козулю, рыбу и кашу, запивали тем же кислым пивом, вкус которого еще был во рту после корчмы. Кузина, преодолев первоначальное смущение, поглядывала на него все чаще, в ее глазах начинало проскальзывать удовольствие: ведь так редко удается встретить здесь утонченного, образованного, одетого по моде молодого человека. И к тому же братец был отнюдь не дурен собой.

— Мы здесь живем в такой ужасной глуши. Во всем мире нельзя найти более кошмарного места, чем эта Лифляндия.

Она даже скривилась, произнося имя своей родины, будто бы откашливая застрявшую в горле рыбью кость. Затем тяжело вздохнула — над плоской грудью раздались хорошо выгнутые корсетные косточки.

Теперь Курт мог разглядеть ее получше. Лежащие на столе руки — худые, с острыми локтями, на них сыплется пудра с волос. Глубоко залегшая морщинка на лбу также засыпана белым. Даже белила и румяна не скрывают тетеревиную рябь веснушек на щеках. И даже вздох ее кажется набеленным и нарумяненным.

— Лифляндские леса так прекрасны, я нигде не видал подобных.

— Что вы говорите, Курт! А Шварцвальд! А каштановые аллеи и буковые леса Франции! А пальмы в Африке!.. Ах!

— Разве вы бывали там когда-нибудь?

— Я нигде не бывала, меня здесь словно в тюрьме держат. Даже прогуляться по парку не могу одна: в наших лесах и волки водятся, и рыси, и медведи.

Барон улыбнулся.

— И белки — не забудь о них. В наших лесах очень много белок.

Шарлотта-Амалия не поняла шутки;

— Да… Белки носятся поверху и так противно фырчат. В парке я всегда посылаю вперед Ильзу, чтобы вытоптала траву, — не скрывается ли там змея.

— Значит, вы здесь живете под вечной угрозой для жизни?

— Хуже, чем среди индейцев в Америке. Наши крестьяне — настоящие дикари. В позапрошлом году здесь же, в Кисумском овраге, ночью убили берггофского управляющего.

Курт не очень удивился — он ведь сам видел этот овраг.

— А убийц поймали?

Барон махнул рукой.

— Поймать-то поймали. Свои же мужики, не чужие. Управляющий был строг, лентяев и мерзавцев не жаловал. Двадцать человек держали в подвале замка. Не помогли ни колодки, ни розги — так и не признались. И в конце концов замковый суд оправдал всех восемнадцать. А потом еще назначили расследование о тех двух, что подохли в этом подземелье.

— Мне кажется, что для тех, кто взят только по подозрению, шведские власти запретили пускать в ход колодки и розги.

— Много чего запретили шведские власти. Но пусть попробуют сами — увидим, как они без порки справятся с этими скотами.

Шарлотта-Амалия, сжав обе руки в кулак, грохнула ими по столу.

— Суды! Мужикам еще суды! Повесить их всех надобно! — Но тут же осеклась под ироническим взглядом кузена и вновь сделала печальные глаза. — В Америке у индейцев лучше. Как в других местах люди живут и как у нас! В Швейцарии у коров колокольчики на шее, пастухи в рубахах с белыми широкими рукавами, на ногах башмаки, подкованные гвоздями. А у нас скотину вши облепили, пастухи в лаптях, торбы через плечо, как у нищих… Швейцария — ах!.. Там есть горы — настоящие скалы, снег и лед на вершинах. По утрам они сверкают в золоте лучей — и когда заберешься наверх, то внизу можно увидеть море…

На этот раз у Курта вырвался смех.

— Море? С Швейцарских Альп?! Вы видели это море?

— Ничего я не видала. Отец меня в тюрьму заточил.

И эти вздохи и восторги тоже были набелены и нарумянены. У братца на языке вертелась едкая насмешка, но он сдержался, лишь шепнул про себя: «Гусыня».

Как и все туповатые люди, Шарлотта-Амалия, начав трещать, не могла остановиться.

— Я здесь умираю от скуки. Хорошо, если раз в год удается человека увидеть. Вокруг вечно эти гнусные мужицкие морды. Нужен твердый разум, чтобы не потерять его в этом аду.

— Да, в других местах не так. Насколько мне удавалось заметить, польские дворяне постоянно устраивают охоты, празднества и балы. В каждом имении по очереди. Собираются у одного, а как только развеселятся — с музыкой к соседу, к одному, к другому, к третьему, пока не объедут всю округу.

— Да разве у нас тут дворяне? С медведями живут, сами стали медведями. Раньше балы устраивал владелец Берггофа, но теперь, когда старик болен, и этого нет. Да веселья и там мало. Кавалеры лишь напиваться умеют, больше ничего. Когда мы были там последний раз? Ах да, в позапрошлом году, когда у них эти двадцать убийц еще сидели в подземелье. Охмелевшие господа по очереди сходили вниз их допрашивать. А мы сидели, как курицы на насесте, и зевали. К счастью, там был еще этот толстяк, польский майор из Бауска. А то хоть беги домой.

Барон насупил брови.

— Нашла кем восхищаться: этот майор больше всех напился. Да еще увидим, — за тех двух, которых утром пошли в подземелье подохшими, Фердинанду придется отвечать перед шведским судом и рижским генерал-губернатором{15}.

До судов Шарлотте-Амалии не было дела.

— У нас один родственник — адъютант Курляндского герцога. Я могла бы стать придворной фрейлиной. Да где там: мы бедны — приличный туалет не могу завести, чтобы на людях показаться! Чудеса рассказывают о герцогских балах. Все по парижской моде. Одни лишь польские дворяне да военные, а они умеют танцевать!

Она притихла после того, как мужчины не отозвались, занятые своими мыслями. С минутку еще повертелась, затем обиженно собралась уходить и снова присела перед гостем. Курт сообразил, что был довольно невежлив, и собрался поцеловать ей руку. Но, заметив под ногтями Шарлотты-Амалии траур, удержался и отворотил голову.

3

Барон Геттлинг нащупал прислоненную к креслу суковатую, гнутую из местного можжевельника палку, толщиной в руку.

— Пойдем в библиотеку,

Курт не смог удержаться от усмешки. В библиотеку! Знает он эти библиотеки лифляндских рыцарей. Какой-нибудь шкафчик со стеклянными дверцами, за ними охотничьи ружья, заржавевший меч, кинжал с чеканной серебряной рукояткой, турий рог и ягдташ. А под ними на узенькой полочке старые хозяйственные книги, списки истории Тацита в обложках из побуревшей кожи, возможно, несколько книг отцов церкви, полемические сочинения Лютера и Стихотворная хроника Дитлева Алнпека. Кое у кого некогда начатая и неоконченная фамильная хроника. И самое ценное — обтянутая кожей деревянная или медная шкатулка с документами, подтверждающими наследственные права на имение, в последние времена особенно тщательно хранившимися и все же в годы польских, литовских и русских нашествий у многих пропавшими.

Курт хотел взять его под руку и поддержать, но дядя уклонился от помощи.

— Тебе вовсе не к чему напоминать, что я уже старый, трухлявый пень, и сам это знаю. Ходить я все же еще умею.

Но это «все же» давалось ему не очень-то легко. Ноги у старика в коленях почти не гнулись, ревматизм свел их накрепко. Он шаркал ими, точно подпорками, и лишь прочно поставив одну, передвигал вторую. В левой руке палка — правая рука в плече как будто даже неподвижна. Идя следом, Курт рассматривал дядю. В свое время он несомненно был высоким, стройным человеком. Ныне остались одни широкие плечи. Спину так скрючило, что верхняя часть туловища почти прижималась к обвисшему животу, короткая толстая шея, скрытая белыми волосами, словно вросла в грудь, голова, казалось, держалась только на могучих плечах. Передвигать огромное тело, наверно, было трудно, барон тяжело отдувался; трость, поддерживавшая дряхлую фигуру, дрожала. Курту неожиданно вспомнился виденный им недавно слон, которого водили по улицам Амстердама.

Библиотека помещалась рядом с рыцарским залом. Распахнув ее дверь, Курт слегка опешил. Навстречу, дохнуло жаром, пропитанным каким-то странным запахом. Взор застлали причудливые переливы сумеречного света. Он струился от трех окон с цветными стеклами, за которыми пламенело вечернее солнце. Два маленьких окошка под самым потолком, посредине, вровень со столом — большое. В своде помещен родовой герб Геттлингов — скрещенные серые мечи на синем поле щита, ниже медведь с высунутым языком тянется к покрытой шипами розовой ветви, висящей над ним. В самом окне сцена из жизни Франциска Ассизского. Лохмотья нищего монаха отливали золотисто-желтым, вокруг головы расплывался серебристо-мерцающий нимб, на конце черного посоха, напротив коричневой четырехугольной башни Ассизской церкви, уселся пестро-желтый ястреб; большие и малые птицы, садящиеся на голову, плечи, колени, переливались неисчислимыми сочетаниями красок. По комнате плыли трепетные туманные полосы, на стенах играли красные, синие, зеленые и желтые пятна. Курт вспомнил, что лишь в Страсбургском соборе видел такую поразительную игру солнца и оконных стекол.

И здесь топился камин, очевидно, более нового устройства, чем в зале. Темно-зеленые, облитые глазурью изразцы, наверное, привезены из-за границы. В карниз камина из мрамора с желтыми прожилками врезаны часы, давно остановившиеся и запыленные. Барон снова сел в кресло, придвинув ноги вплотную к посеребренным решеткам. Слуга укутал его колени полосатым одеялом и исчез. На столе рядом снова исходило паром горячее питье.

— Ты садись к столу, там есть вино — я этот ягодный сок не люблю. Разговаривать мы можем и так, слух у меня еще хороший. Вот проклятая ломота в костях и судороги донимают — лишь у огня и спасаюсь. Летом обычно мне куда лучше, только в этом году совсем занемог.

Курт стоя налил и выпил стакан старого ароматного вина. Его манили цветные пятна на стенах. Чем ближе он подходил к ним, тем шире раскрывались его глаза. Только в Виттенберге у некоторых профессоров видел он такие шкафы, до потолка набитые книгами, пергаментными свитками, толстыми папками, застегнутыми или перевязанными ремешками. Он вопросительно взглянул на дядю, но тот задремал, голова его склонилась, точно приветствуя огонь в камине.

Размещено все в шкафах е величайшим тщанием — по векам и разделам. За позолоченными солнцем стеклами, точно в открывшейся прозрачной глуби веков, покоились античные ученые труды в стихах — на папирусных и пергаментных свитках и в перепечатках гуманистов. В мрачном темно-синем сумраке — трактаты первых отцов церкви, «Исповедь» Августина, гимны Амброзия, Пруденция и Боэция. В красно-синей и фиолетово-серой смеси цветов — византийская литература с десятью книгами «Эфиопики» Гелиодора в самом центре. В углу, куда совсем не достигал наружный свет, — творения средневековых схоластов, ближе к окнам — поэты Ренессанса и полемические сочинения гуманистов. Пятнадцатый и шестнадцатый века — будто в зеленоватых отблесках утренней зари. Новейшие книги — на открытых полках, не запыленные, к ним, видимо, прикасались еще недавно.

Курт с изумлением посмотрел на сгорбившегося дядю.

— Здесь, верно, жил какой-нибудь ученый или поэт?

Опущенная голова барона чуть дернулась.

— Ну, какой уж там ученый! Старая, отжившая свой век развалина, которую боли в костях и старость заставляют торчать в комнате, греть кости у камина, а внутренности — этим проклятым шведским питьем.

Курт все еще никак не мог прийти в себя. Неужели этот старый инвалид, греясь здесь, и в самом деле годами копался во всех этих книгах и пергаментах? Зачем? Какой в этом смысл? Он почувствовал какую-то неловкость. Но, услышав упоминание о шведах, снова вспомнил, зачем он здесь. Налил себе еще стакан.

— Шведское питье ты проклинаешь или самих шведов?

— И то и другое. А может быть, ни то, ни другое, — кажется, я проклинаю только боль в своих костях.

— Нет, проклинай лишь одних шведов, это вернее — они этого стоят. С тех пор как они владычествуют, не стало жизни рыцарству.

Барон задумчиво покачал головой.

— Тебе кажется, что польские времена были лучше? Мы ведь оба тех времен не застали.

— И все же мы знаем — и ты, наверное, еще лучше, чем я. В твоих шкафах есть книги тех времен, о которых я только наслышан. Но книги остаются книгами, а у нас есть доказательства, и вполне ясные. Разве привилегия Сигизмунда Августа{16} не есть та крепчайшая основа, на коей все время держалось лифляндское дворянство?

— Привилегия — это просто исписанный кусок пергамента. Некоторые даже утверждают, что ее и не бывало, что это выдумали сами дворяне. Да и я не видал ее своими глазами.

— Привилегия существует — кто в этом сомневается, тот не дворянин! Принята польским сеймом или нет, а королевская подпись на ней была. Польские дворяне всегда понимали и поддерживали своих братьев по сословию в этих краях. Разве в польские времена лифляндские дворяне не были господами на своей, кровью завоеванной земле? Разве их лишали прав над своими крепостными? На дворянина никто не смел подать никакой жалобы, ему не угрожали арест и сыск, как, говорят, угрожают они ныне владельцу Берггофа Фердинанду.

— В твои годы видят обычно только одну сторону. Со временем другая сторона сама бросится в глаза. Скажи-ка ты мне, разве Стефан Баторий выполнил хотя бы одну букву привилегий, дарованных Сигизмундом? Что они оставили от наших дворянских прав? Поставленный королем литовский староста велел моему отцу, будто какому-нибудь холопу, подержать коня, когда ему понадобилось слезть по нужде. Согнали тех, кто приобрел имения после времени епископата маркграфа Вильгельма{17}, оспаривали ленные права, ограбили и тех, кто просто не пришелся по нраву наместнику короля или еще какому-нибудь власть имущему поляку. Поляки и литовцы сидели на всех должностях. Ополячить хотели нас всех. Церковь Якоба и Марии Магдалины в Риге отдали католикам. Наслали католических попов, иезуиты свои школы здесь завели, отвращали мужичье от лютеранской веры, — а мы на все это должны были только поглядывать. Для поляков мы были не больше, чем для нас приказчики в наших имениях.

Барон говорил равнодушно, спокойно, точно читая по какому-то пожелтевшему пергаменту. Племянника вконец вывело из себя это непонятное равнодушие.

— И все-таки дворяне всегда могли жаловаться в сейм даже на самого короля. В Польше истинная власть постоянно оставалась в руках дворян, а дворянин дворянину худо не сделает. Разве польский сейм запретил нам отстраивать имения, разрушенные во время войн с русскими? Сколько одних мельниц и пивоварен было понастроено в польские времена!

Дядя продолжал пребывать в том же спокойствии.

— Пивоварен мы теперь строим еще больше. Что ты так восторгаешься польским сеймом? Этот же сейм сейчас связывает в Курляндии руки королю Августу Второму, не дает ему ни денег, ни солдат, так что он со своими саксонцами ничего не может поделать ни против Риги, ни против шведов. Я понимаю, ты этому учился у философов английского парламента. Это опять-таки только одна сторона, ты забываешь, что у тех же англичан есть еще и Гоббс, поучающий, что государству потребна неограниченная верховная власть, самодержец, который единственно способен заставить толпу бояться и уважать установленный им порядок. И ведь до сего он дошел, несмотря на то, что в его стране у народа такие большие права.

Тяжело дыша от возбуждения, Курт вплотную подошел к дяде.

— Тебе бы надо жить в Московии. Там бояре стоят перед царем на коленях и лбом об пол бьют. Из одной прихоти он велит рубить им головы. Да что там Московия, — дай только время подрасти Карлу Двенадцатому, и мы тоже здесь будем гулять с набитыми на лбу шишками. Доживешь, что твою согбенную спину еще больше пригнут. Да ты, верно, этого только и хочешь.

Старик устало и грустно улыбнулся.

— Что ты волнуешься понапрасну. Не хочу я ни шведов, ни поляков. А только какой толк восхищаться минувшим и ненавидеть настоящее? Ничего, ровным счетом ничего от этого не изменится.

— Ты думаешь — не изменится? Ну, а если мы сами это изменим? Понимаешь, дядя, мы сами! Своею отвагой, единодушием, былым героизмом наших рыцарей, бившихся за свои права, за исконные святые права, — слышишь, дядя!

Барон Геттлинг махнул рукой.

— Все это я уже слыхал.

— Слыхал? Ты? От кого?

— От Паткуля{18}.

Курт упал в кресло. Раскрыв рот, вытаращив глаза, — с минуту он не мог ничего вымолвить.

— Паткуль?! Он сам?! Так ты говорил с ним? Где ты с ним встретился?

— Здесь, в этой самой комнате. Мы беседовали так же вот, как сейчас с тобою.

— И что он тебе говорил?

— Об этом ты уже сам можешь догадаться.

— А ты можешь догадаться, почему я здесь?

— О да, это я очень хорошо знаю.

— Кто тебе сказал?

— Ты сам. Я это увидел сразу, когда только ты вошел. Такими вы все выглядите. У всех у вас что-то от него.

Курт не мог больше усидеть.

— Лица наши вы можете видеть, но того, что у нас в груди, вы не знаете и не можете знать. Угли там пылают, пламя там бушует! И это зажег он, великий Паткуль. И он был здесь? Разве он забыл, что шведские власти приговорили его к смерти?

— Ничего он не забыл. Этот человек не думает о себе — всех лифляндских дворян хочет поднять против шведов. Переоделся в платье рижского купца, и никому его не узнать.

— Вот это настоящий рыцарь — в разинутую пасть шведского льва сунет руку, если надо будет. Муций Сцевола! Леонид со спартанцами в Фермопильском ущелье!

Дядя передернул плечами.

— Они же и полегли там все.

— Да, конечно. Но восхваляющая их надпись из поколения в поколение передавала напоминание о долге перед отчизной. У кого в груди бьется сердце лифляндского рыцаря, те, вспоминая теперь об этом, поднимаются на битву.

— Тебя он тоже поднял?

— Да. Один раз — один-единственный раз я его слышал, но и того довольно. Он приезжал, он появлялся повсюду, где сыновья лифляндских дворян проводят время в кутежах и азартных играх, не соображая тупым умом своим, что в гнездах их отцов и дедов устраиваются чужеземные пришельцы, а сами они тем временем, пребывая в чужих краях, становятся бродягами и голью перекатной. Как у него сверкали глаза, когда он срамил нас, этот великий человек и патриот, этот лифляндский Вильгельм Телль! «Вы сидите среди заплесневевших книг, звезды вы изучаете, разводите диспуты о заблуждениях католической веры и истинности веры протестантской, а не видите, что ваша отчизна погибает. В угол все эти пожелтевшие писания! К черту эти винные стаканы — возьмите меч в десницу, станьте вновь рыцарями! Да осенит вас, придавая вам силы, героический дух Готарда Кеттлера, Вальтера фон Плеттенберга и других магистров славного Ордена!» Плетью-свинчаткой он нас отхлестал. И вот я здесь!

Курт умолк, наблюдая, не разогнется ли спина этого старца, не заискрятся ли огоньки под выцветшими ресницами. Но там отражался лишь слабый отблеск дымного пламени, облизывавшего сырые еловые дрова, а сам барон оставался неподвижным, точно вымокший под дождем пень. В голосе же послышалось нечто вроде скрытой иронии.

— Сколько же с тобой приехало?

Курт на миг помедлил.

— Пока что я один… Но позже прибудут остальные. Я это знаю! Весь край подымется.

— Ты говори о своих друзьях — о крае мне лучше знать. Паткуль сюда завернул, переправившись через Дюну на лодке. И на обратном пути переночевал в той самой комнате, где сегодня будешь ночевать ты. Его речей я достаточно наслушался.

— И что ты на них ответил?

Барон Геттлинг сказал уклончиво:

— Атрадзена редукция не касается. У меня все документы сохранились.

— Послушай, да ведь здесь речь идет не о твоем и моем имениях, а о тех, которые грозят отнять. О жизни и смерти всего лифляндского дворянства.

— Я сам потихоньку иду к смерти — вот уже восемь лет, со ступеньки на ступеньку вниз, и никто меня не спасет.

— Кто стар и немощен и не может больше держать меч, пусть, помогает деньгами и оружием.

— Денег у меня нет, одни долги. Долги без конца и без края. Половина этой библиотеки — в долг, часть книг здесь и от владельца Лауберна, которого согнали с его земли. Сто талеров каждый год посылаю в Митаву.

Курт не принял во внимание это возражение.

— Ну, отобрать десять-двадцать сильных дворовых, держать их наготове и выслать по первому требованию предводителя — это даже самый бедный дворянин сможет. Продать все, за что можно что-нибудь получить, сохранить одни только крыши и нашу землю. Имущество всегда можно вернуть, а отвоевать утерянную отчизну — это куда труднее и опаснее. Развалины и обгоревшие бревна — сколько раз уже отцы наши находили их на месте своих замков!

Дядя по-прежнему не приходил в восторг, а продолжал угрюмо огрызаться.

— А кого мне держать наготове? Управляющего, который в свои шестьдесят пять лет уже не может быть циклопом, хотя у него и один глаз? Пивовара? Он отрастил себе брюхо, как у настоящего баварца, и его пришлось бы везти на носилках между двумя лошадьми, как в старину возили из лесу убитого оленя. Может, садовника? Может, конюха? Но это мои крепостные, латышские мужики.

— Да, и мужиков нам тоже надо обучить, вооружить и повести на битву. Разве в шведских войсках одни дворяне?

Барон Геттлинг начал сердиться.

— Ты говоришь, как невежда и чужеземец. Латышские мужики не будут воевать за нас и наши имения — особенно после того, как шведы лишили дворян права казнить и миловать, перемерили землю, завели ваккенбухи[5] и собираются в каждом приходе открыть школу. Руку тебе лизать этот проклятый народец умеет, но и подстеречь ночью в каком-нибудь Кисумском овраге и убить — тоже.

Курт снова принялся возбужденно расхаживать вдоль книжных шкафов.

— Да, крестьяне нас ненавидят, а почему? По нашей собственной вине, только поэтому. Мы им принесли христианскую веру, вырвали из когтей дьявола эти заблудшие языческие души. Затем мы заменили мрачный католицизм светлой, единственно истинной лютеранской верой, внедрили ее так глубоко, как ни в одной другой стране Западной Европы. Но что сделали мы, чтобы они не чувствовали себя лишь подъяремным скотом, который подгоняют и наказывают, чтобы понимали — что и они люди, что у них общая с нами отчизна и общая судьба, чтобы у нас появились верные союзники, готовые отдать жизнь за свою и нашу родину? И нам не надо было бы тогда кланяться перед Августом Вторым — мы сами были бы силой.

Барон Геттлинг сердито тряхнул венцом белых волос.

— Я уже сказал: ты здесь чужак. И к этому еще добавлю: к тому же ты еще и легкомысленный юнец, выросший среди книг и всегда стоявший далеко от жизни. Мы, кто ни на шаг не удалялся от родной земли, творили воистину все, чтобы поднять их до человеческого обличья, и все тщетно. Само понятие об отечестве, такое святое для нас, полностью чуждо этому мужичью. Это не люди, это животные, — где им хорошо, там их родина. Подъяремному скоту и жить под ярмом — так оно от бога, и мы тут ничего изменить не можем.

Племянник не сдавался.

— Верно, я здешний народ знаю не так хорошо, как ты. Но зато я присматривался к другим и сужу по ним, ибо господь всех создал по образу своему. Попробуй, скажи саксонскому крестьянину или швейцарскому горцу, что у него нет своего отечества!

— В конце концов, все от Адама, но какое в том значение? Разве посему индейцы не красные, а арапы не черные? Попробуй отмыть добела арапа. И скорее ты в этом преуспеешь, нежели латышского мужика сделаешь человеком, которому мила земля своих предков.

— И все-таки!.. Хорошенько, правда, не помню, но слышал, как они пели об отчизне, для блага которой готовы сложить свои головы.

— И ты полагаешь, это о нашей отчизне они поют?

— Надобно, чтобы наша отчизна была и их отчизной. За свою отчизну умеют бороться и крестьяне — коль придется, то и против помещиков. Как восточно-фризские крестьяне и горожане{19} бились за право своего края и как эмденский синдик славный Август Алтузий{20} лишь поэтому за них предстательствовал! Разве нидерландские крестьяне не восстали против ига испанцев и не отвоевали своему отечеству свободу? Нет, говори что, хочешь, а у простолюдья также есть нравственные устои. Ежели бы мы здесь действовали иначе, нынче у нас были бы союзники в борьбе против шведского ига.

Дядя впервые выглядел рассерженным не на шутку,

— Устои, устои — пустое слово в устах желторотого юнца! Ха, устои крепостных латышей. Когда польский король Стефан предложил учинить штраф взамен порки, они сами на коленях слезно молили оставить им старый порядок.

— Потому, что денежными штрафами вы бы их замучили еще хуже, нежели поркой.

— Нет, потому что порка их не пугает, они не могут прожить без нее, как без хлеба насущного. Лежебоки они, без розги мы бы здесь давно все обнищали, а их бы самих вши заели. Наши союзники! Прохвосты и предатели они все! И недели не пройдет, чтоб кто-нибудь не заявился сюда жаловаться да на другого наветничать. У меня суд короткий — прикажу на конюшне всыпать обоим, тогда на время и у меня, и у них в доме спокойно.

Племянник резко остановился.

— Вижу, какой суд и правду вы здесь чините! Сегодня утром одна крестьянская девка была запряжена вместо лошади в каток.

Барон потер кончик носа.

— Я этого не приказывал, это Шарлотта-Амалия. Она хотела, чтобы перед замком было ровно, — мы знали, что ты должен приехать и, может быть, навестишь нас.

— Как вы могли об этом знать? Я же не писал.

— Корчмарь рассказал моему кучеру: из Танненгофа тебе навстречу выезжали целую неделю. Так вот Шарлотта-Амалия приказывает позавчера Ильзе выровнять площадку, да так, чтобы галочьего следа не приметно было. А та только три раза граблями махнула и — бежать миловаться с Яном, садовниковым подручным. Парню — двадцать розог, Ильзе — сорок и два дня от зари до зари волочить каток. Вчера ей досталось сорок и сегодня еще сорок{21}. Шарлотта-Амалия сама следит, чтобы пороли как следует, на одного кучера нельзя положиться. Порку она заслужила, а вот каток — это шведские власти строго запретили. Что делать — ребенку здесь так скучно, что она и придумает другой раз этакую забаву.

— Конечно, конечно, для нее это забава. Ну, а что если бы в этот самый хомут да ее впрячь?

— Рыцарю не подобает так говорить о своей кузине. Это язык конюха.

Барон нахмурил брови. Курт снова принялся ходить вдоль шкафов.

— И вы еще дивитесь, что они по ночам нападают в Кисумском овраге и убивают! Да ведь и собака кусается, коли ее пинать. И почему ваши священники не растолковали им пятой заповеди?

— Со времен Мейнгарда и Бертольда они вколачивали ее и разъясняли добром и понуждением. Мягким словом и жестким кнутом обучали их слову божию иезуиты, ну а теперь еще и шведы стараются в этих своих школах. Ничего не помогало и не поможет, это латышское мужичье — закосневшие, отринутые господом нечестивые язычники. Ревнители лютеранства Кнопкен и Тегетмейер и тысячи других преданных слуг и учеников господних отдали свою жизнь, спасая эти погибшие души, — и ты думаешь, они все еще не подкармливают тайком «духов» своих предков, и не приносят в березовых рощах жертвы своим языческим богам, и не занимаются всякой иной ворожбой!

— Ваша вина, наша общая вина — мы не хотели снизойти к ним и возвысить их до себя.

— Снизойти к ним! Мальчик, сдается мне, что у тебя в голове не все в порядке. Там, в Бадене, из тебя просто какого-то сумасброда сделали.

— Ах, нашелся бы хоть кто-нибудь, кто бы ваши замшелые головы разок проветрил! Если бы у нас были крестьяне наши одноплеменники, мы бы и без чужих обошлись. Я вижу в твоем шкафу книги мудрого голландца Гроция. Почему ты из них ничего не вычитал? Ведь это же справедливо, что ни одно государство не может стоять, ежели в нем все сословия не обретаются в единении, ежели каждому не предначертаны и не утверждены его естественные права. Ты смеешься, когда я говорю «снизойти». Но я ведь и не считаю, что нам надо стать подобными им, отказаться от чего-то своего. Нет, только хоть немного уразуметь их состояние, дать им возможность жить какой-то человеческой жизнью, чтоб не приходилось им убегать в лес к волкам, которые куда милосерднее господ, или тысячами гибнуть с голоду, как это не раз тут бывало. Ваши просветители кнута из рук не выпускали, а истинным последователям Христа ведома лишь кротость и любовь. И вы еще дивитесь, что они по сей день кормят «духов» своих предков и приносят, жертвы идолам! Просветить их умы, отогреть их сердца огнем христианской любви — вот что нужно было, вот что мы проспали, и в этом наша роковая ошибка, прегрешение против отечества нашего и в конечном счете против самих себя.

Дядя почти выпрямился. Не верилось, что его спина еще может так разгибаться.

— Что ты ко мне пристаешь со своим Гроцием! Гроций говорит совсем о других народах!

— Да, конечно, и о других господах.

— Для нас смеха достойно даже помыслить о какой-нибудь договоренности и единении с мужиками, с нашими крепостными, о чем мечтает этот твой голландец. Скорей уж можно учинить подобное с волками и медведями в лесу. Что ты тут разглагольствуешь об улучшении их жизни и просвещении их ума — все это сейчас творят ненавистные тебе шведы.

— История ничто не оставляет без воздаяния. Стоит тебе забыть о долге своем и собственном благе, как рано или поздно приходит другой и, свершая не сделанное тобою вовремя, тебе же наносит вред. У своих недругов мы больше всего и можем учиться. Нам надобно не только освободиться от их ига и прогнать их с нашей земли, но и продолжить начатые ими деяния, ибо они разумны и дальновидны, в будущем они уберегут лифляндских дворян от тех испытаний, какие приходится претерпевать ныне.

— Ты поэт и мечтатель! Если поляки помогут нам освободиться от шведского ига, то они и определят, что нам еще испытывать и претерпевать. Иго остается игом, накладывает ли его Карл Двенадцатый или Август Второй.

Старик выпил и снова ушел в себя. Курт тоже налил себе третий стакан и с усилием сдержал свой словесный поток — дядя выглядел таким усталым и немощным. Только походив с минуту, он спросил:

— О чем ты думаешь?

— Что? Ах да, я думаю о той оси, вокруг которой все вращается.

— Но ведь ее нашел Галилей?

— Нет, не о той, а о той, вокруг которой вращаешься ты… Паткуль… а может, и все мы.

— Это загадка, дядя. Говори яснее.

Барон отмахнулся.

— Долгий разговор. В другой раз.

Так он еще долго просидел молча, глядя на угасавший огонь, видимо, совсем забыв, что, кроме него, в комнате есть еще кто-то.

По узким и темным лестницам и извилистым переходам слуга проводил Курта в отведенную ему комнату. У каких-то низеньких дверей остановился со свечой в руке и, нагнувшись, прошептал:

— Не желает ли барин взглянуть на старую госпожу?

— Ты с ума сошел! Сейчас, в ночное время!

— Это ничего: день или ночь — она все равно ничего не видит и не слышит.

— Не видит и не слышит?

— Ни единого словечка. Уже восемь лет рта не раскрывает. С того самого дня, как барон ногами занемог. До той поры язык у нее все время шевелился. Люди говорят, что она его прокляла. Была перекрещенной, а все держалась католической веры. И у католиков проклинают — велят предать имя церковному проклятью, и пропал человек. Барин ведь знает, что у старого господина барона была вторая… лютеранка, мать фрейлейн Лотты. Так она и умерла неладной смертью — даже сказывать не хочется…

— Придержи язык, старый ворон! Веди уж!

В низком помещении, заставленном креслами, скамьями, лавками и ларями, набитыми покрывалами и шубами, пахло восковыми свечами и какими-то целебными снадобьями. На огромной груде подушек из-под одеяла виднелось нечто, когда-то бывшее человеческим лицом, а ныне казавшееся клубком морщин и жилок размером в добрый кулак. Над ним на стене висело закопченное деревянное распятие, точно такое же, какие в Литве стоят на перекрестках дорог. Возле постели в глубоком кресле — черная монахиня, укутавшая платком лицо, с четками до самого пола, неподвижная, словно мумия или сидящий мертвец.

Курту стало не по себе, и он поспешил выйти. Слуга со свечой шел сзади, а впереди по ступенькам прыгала черная уродливая тень, изгибаясь, переламываясь на поворотах и снова возникая под низкими сводами. Над головой, очевидно, сразу же крыша, — там кто-то царапался и ворковал, верно, голуби устраивались на ночлег.

Так, значит, в этой комнате спал Паткуль — великий, боговдохновенный Паткуль, вновь обретенный герой и спаситель лифляндского рыцарства! С необыкновенным почтением Курт осмотрел все углы и каждый предмет в этом помещении. На потолке большое серое пятно: видно, дождь просачивался через дыру в крыше, — и это тоже казалось исполненным тайного смысла и достойным благоговения. Кровать прикрыта медвежьей шкурой. Курт не осмелился возложить на это ложе свою недостойную плоть — старательно постелил шкуру на скамью и прилег. Лежать на почти голых досках было жестко, сон долго не приходил, но зато Курту казалось, что он уже начал свершать миссию, ради которой прибыл сюда. Стезя мученика всегда многотрудна, но и привлекательна. Чего только не претерпел предстатель и борец за рыцарство, потерявший все, приговоренный к смерти, вынужденный скитаться на чужбине, побираясь при дворах заносчивых королей и все-таки не унижаясь и высоко держа старое знамя ливонских рыцарей!..

Летучая мышь пролетела над ним, взмахнув холодными крыльями и пахнув в лицо влажным воздухом. Где-то совсем рядом, за стеной, простонала та самая сова. Как жутко кричат они в Лифляндии!..

4

За завтраком барон Геттлинг сидел такой же молчаливый, каким был вчера, когда Курт расстался с ним. Казалось, он еще обдумывал все ту же мысль. Курт предпочел бы молча гадать, где барон отыскивает эту самую свою ось и не заговорит ли вдруг о ней. Но Шарлотта-Амалия трещала без умолку, не оставляя его ни на минуту в покое.

И в библиотеку с дядей она его не пустила — надобно было идти с ней гулять в парк. По узким ступеням, через крытый подъезд с пошатнувшейся колоннадой они вышли к обрыву над Дюной. Сквозь кусты виднелся возведенный в виде полукружия, когда-то грозный, а ныне уже осыпавшийся, там и сям поросший мелкими березками замковый вал. Над ним торчали верхушки молодых елей и лип, на восточной стороне они были куда выше и, наконец, сливались с седой чащобой парка.

Когда-то широкие дорожки парка заросли папоротником и мелким кустарником. Не удивительно, что в траве здесь скрывались змеи или даже волк забегал сюда ненароком. Шарлотта-Амалия, морщась, высоко подымала ноги, словно на каждом шагу ей угрожал какой-нибудь отвратительный гад. И что у нее за причуда гулять здесь? Кузен был ужасно рассеян и невнимателен, даже не замечал нежных взглядов, которые кузина, не стесняясь, часто бросала в его сторону. Но вот она с визгом подпрыгнула, словно коза, которую ударили палкой по ногам. Оказалось, что ничего ужасного не произошло — просто головка репейника уколола ногу. Так как кузен не выказал никакого пыла, отрывая от чулка этот гадкий липучий комок, кузина надула губы.

— Лучше пойдем назад, здесь все платье изорвешь.

Приподняв юбки, она осторожно пробиралась впереди. Курт, следуя за ней, взглянул на нее сзади и подумал: «Ну прямо козьи ноги! А без чулок, верно, они еще и волосатые. А впрочем разве и голос у нее не как у козы?» Он усмехнулся, но, спохватившись, сейчас же отогнал недостойную мысль: ведь это все-таки женщина, и к тому же двоюродная сестра, а он сам — потомок древних рыцарей, гость и кавалер.

Шарлотта-Амалия свернула на полукруглую, вырубленную в самом высоком месте кручи террасу с мраморными скамейками по краям и перилами вокруг. К замку перекинут деревянный мостик через сток из пруда, густо-густо заросший шиповником, боярышником, а на самом дне — цветущим вербейником и таволгой. К реке обрывается известняковая стена кручи саженей пять в высоту, а затем идет пологий склон с елями, ясенем и осиной, верхушки которых возвышались над балюстрадой террасы. За этими зарослями до самой Дюны тянется голая, поросшая лишь ржавой травой и островками тростника ноздреватая мочажина, где местами чернеют наполненные водой впадины.

Курт сидел, облокотившись на перила, и смотрел через реку. Леса на курляндской стороне по широкому скату постепенно подступали к самому краю пологого берега. Сосны с красными стволами и мохнатыми макушками еще не отражались в воде, солнце не успело подняться над излучиной. Внизу, там, где покрытый елями и раменьем Дубовый остров пышной темно-зеленой купиной разрезал как раз посредине медленный серебристо-серый поток, слышался тяжелый шум волн, бьющихся о его каменное чело. Над ним сквозь верхушки деревьев рябили домишки Фридрихштадта с двумя красными башнями костела, окутанными снизу серым облачком дыма. Еще дальше — подернутые голубоватой дымкой курляндские леса, постепенно теряющие зубчатые очертания и сливающиеся вдали в одну вытянутую темную ленту.

И от реки, и от трясины внизу, и со дна стока тянуло сырым холодком. Курт запахнул черный испанский плащ и стал прислушиваться, как в парке то и дело насвистывает иволга, все время перелетая с места на место. Тяжело хлобыща крыльями, низко над Дюной пролетел аист, и в клюве его судорожно извивалась змея. Где-то, наверное за дорогой в большом лесу, тявкнула лиса.

Шарлотта-Амалия явно скучала. Острый носок башмачка нетерпеливо ковырял известняковую плиту. Глаза время от времени постреливали на невнимательного кузена. В конце концов она не выдержала и процедила сквозь зубы:

— О чем это вы задумались?

Потревоженный Курт вздрогнул: совсем забыл, что он здесь не один.

— Задумался? По правде, сам не могу сказать, о чем. Верно, я просто любовался. Здесь так красиво!

— Красиво? Пф-фи! Где же здесь красота! Признайтесь, вы мечтали о юге, где плющ обвивает скалы и виноградные гроздья блестят на солнце.

— Уверяю вас, что нет. Не так-то уж много я видел настоящий юг. Я северянин, сын наших лесов, наших елей, нашей Дюны.

— В лесах Богемии ели поросли лишайниками, и со всех сучьев словно седые бороды свешиваются. Это так сказочно!

— Нет, это потому только, что корни упираются в скалу, деревьям не хватает питания, и они чахнут.

— Фу, как вы прозаичны! Разве вы всегда такой?

— Не знаю — может быть, и всегда.

— Дю-юна… Мне она вконец опостылела. Видеть я не могу эту вашу Дюну.

— Да вы только посмотрите! Разве она не похожа на ленту, вплетенную в зеленые волосы?

Шарлотта-Амалия улыбнулась и присвистнула, словно иволга в парке.

— В зеленые волосы? Разве такие бывают? Нет, все же, кажется, вы не такой уж прозаичный.

Курт указал рукой в ту сторону, где лодка, как раз подымавшаяся вверх по течению, вынырнула из-за Дубового острова со стороны, обращенной к курляндскому берегу.

— Разве она не похожа на птицу со вскинутым белым крылом?

Кузина с минуту наблюдала за ней, прищурив глаза.

— Это, верно, опять шведские солдаты. Из Икскюля или из Риги.

— Часто они здесь бывают?

— Без конца их видишь. Батюшка говорит: не дают покоя лифляндским помещикам. А вы, Курт, видели Рейн?

— Как же, сколько раз. А что?

— Ах, Рейн!.. И скалу Лорелеи? Какая она?

— Такая же, как и остальные. Ничего особенного нет,

— И она там сидит?

— Кто? Лорелея? Как вы наивны, кузина! Да ведь это всего лишь старая сказка. Не сидела она там и не сидит. Глупцы верят, что ведьма превратилась в скалу, зачаровывает пловцов и топит их в пучине. Глупости, языческие поверья — и больше ничего.

— Но пловцы там все же тонут? Не так ли?

— Какой-нибудь подвыпивший парень, может, и тонет. На отмелях в верховьях Рейна их гибнет, верно, куда больше.

Шарлотта-Амалия вновь мечтательно закатила глаза, в которых, однако, все равно мелькало что-то колючее.

— Ах, как бы я хотела там сидеть, петь по ночам и привлекать всех к себе.

— Но тогда ведь они бы тонули!

— Да, я бы пела, а они бы там в волнах тонули…

Глаза у нее совсем закрылись, голова откинулась назад, на шее с обеих сторон натянулись синеватые жилы. Кузен пожал плечами.

— Странное желание!.. Но зачем вам Рейн, если на Дюне есть нечто подобное.

— Где, где это?

— Где-то выше Кокенгузена. Крестьяне зовут эту скалу Стабурагом. Из нее постоянно сочится вода. Лорелея латышских мужиков куда красивее — она плачет. Там вам скорее подходило бы сидеть.

— Плачущая Лорелея — пфуй! Я не хочу плакать, я никогда не плачу. И кто же тут стал бы тонуть? Парни в лаптях да полосатых посконных штанах. Какая гадость!.. А у тех — рубахи с белыми широкими рукавами, чулки до колен и цветы на шляпе.

Курту не хотелось отвечать, он снова пожал плечами. Черная смоленая лодка с белым парусом уже была как раз напротив. Здесь ветер еле чувствовался, но на краю обрыва заколыхались макушки елей, шелест осин заглушал шум воды, плещущей об остров. Дюна покрылась мелкой рябью, в нос лодки начала бить сильная полна. В лодке можно было насчитать человек десять — наверно, это и в самом деле шведские солдаты.

На лице Шарлотты-Амалии вновь появилась деланная улыбка.

— Значит, вы были на придворном балу в Варшаве?

— Да, приятель достал мне приглашение.

— Там, верно, одна роскошь — шелка, бархат и золото, не так ли?

— Да, конечно. Польские крестьяне самые бедные на свете, а господа их живут пышно и расточительно. Я сам не из святых, но таких пьяниц и игроков нигде не видывал.

— Верно, одни графы и генералы?

— Маркизы, принцы и герцоги, даже одного кардинала там видел.

— Живого кардинала — ах, это чудесно! Каков он? А он танцевал? Очень умен? Что он вам сказал?

— Мне ничего не сказал. Я там был незначительным человеком, самым незначительным из всех, меня даже не представляли ему.

— Говорят, что Август Второй большой поклонник дам и галантный кавалер.

— Да, так говорят.

— Некоторые наши помещики тайком ездят в Митаву, когда он прибывает туда к своему саксонскому войску. Чудеса рассказывают о его балах. А польки красивы? Вы, верно, влюбились в какую-нибудь замужнюю даму, какую-нибудь герцогиню?

— Почему именно в замужнюю?

— Потому что так интереснее. Любовные муки еще сильнее, когда не можешь добиться желаемого.

— Я эти муки приберег на будущее. Да у меня просто и времени не было. Так много важных дел!

Кузина выпятила нижнюю губу, прикрыв ею зубы.

— Вечно для вас дела важнее дам. Ах, эти мужчины! Ничего у них больше не осталось от любовного безумства древних рыцарей, от пылкости и верности Ланселота, chevalier de la charrette[6].

Курт вновь был вынужден усмехнуться над тем, как она щеголяет французскими выражениями. Но вдруг кузина резко опустила голову — ясно видно, что силится хоть немножко покраснеть,

— Что с вами, кузина?

— Ничего. Только мне так стыдно…

— Из-за чего же? Я не вижу никакого резона…

— Но вчера вы увидели меня в таком виде… в окне…

— Ах, это когда вы кричали той девушке?

— Что? Этой кухонной девке? Ильзе? Да пропади она пропадом! Но ведь я была еще не одета. И вы меня видели…

Курт ничего не видел. Его внезапно охватило раздражение на эту слишком назойливую кузину. Он процедил сквозь зубы:

— Порядочный человек не видит того, чего он не должен видеть.

— Мне так стыдно… Я, кажется, была почти голая.

Кузен удивленно смерил взглядом эту костлявую девицу, примерно одних лет с той же самой кухонной девкой Ильзой. Грудь ее под опущенным подбородком сплющилась, вырез корсажа сполз, бесстыдно обнажив все ее жалкие прелести, выставляемые напоказ. Курту стало просто не по себе, он не мог больше усидеть и встал.

— Пойдемте в замок. Здесь уже начинает припекать.

Шарлотта-Амалия вскочила — пожалуй, даже чуть стремительнее, чем следовало. Пожалуй, слишком быстро шла назад к замку, вокруг башни по узкому хребту тропинки, мимо позеленевшего пруда. На гладкой площадке, усыпанной гравием, перед наружными дверьми круто повернулась. Блеяли только что пригнанные домой овцы. Из конюшни доносились резкие свистящие удары, кто-то стонал, словно бы с заткнутым ртом.

Шарлотта-Амалия кивнула головой в ту сторону.

— Подручный садовника заработал пятьдесят розог. Ленив, мерзавец, а до дворовых девок падок. Идите наверх один, мне надо присмотреть, чтобы ему досталось как следует.

За обедом барон Геттлинг был так же молчалив, как и утром. До кушаний почти не дотрагивался, только часто прикладывался к кружке и, словно сравнивая, поглядывал то на дочь, то на племянника. Лицо его болезненно набрякло и стало еще краснее, в груди что-то неприятно сипело. Только Шарлотта-Амалия болтала, перескакивая с одного на другое, но больше всего выражая недовольство ленивой нерасторопной челядью, которая вконец испортилась за шведские времена. Она была в очень дурном расположении духа.

Когда мужчины остались вдвоем и слуга принялся убирать со стола, дядя сказал Курту:

— Сейчас отдохнем часок. А потом совершим небольшую прогулку. Вы с Лоттой можете ехать верхом, я же себе велел заложить повозку. Все лето не выходил, а ведь неведомо, долго ли мне еще суждено видеть солнце.

Провалявшись часа два, многое передумав о Паткуле и его деле, Курт спустился вниз. Напрасно он пришел сюда, в Атрадзен. Нечто совсем иное думал он найти здесь, во всяком случае не скрюченного, немощного дядю, который все еще разыскивает какую-то ось, тогда как все ясно и надо только немедля браться за дело. И что он ему постоянно подсовывает эту кузину? Неужели всерьез думает, что хоть один мужчина может польститься на эту костлявую грацию? И, кроме того, они же с ним в таком близком родстве… Противно!

Повозка подъехала, но барон еще не сошел вниз. Стройный парень, босой, в ряднинной рубахе, держал двух довольно худых мохнатых оседланных лошадей. Курту почему-то пришло в голову, что это и есть тот самый выпоротый парень, подручный садовника. Шарлотта-Амалия стояла рядом с ним и зажатым в кулаке хлыстом шутливо ударяла его под подбородок — сначала легонько, а потом все сильнее и сильнее, пока парень совсем не закинул голову и, покрывшись багровым румянцем, не уставился в небо. Большие зубы кузины прикусили нижнюю губу, но в глазах плясали смеющиеся огоньки. Кучер, злобно стиснув зубы, подавшись вперед, впился глазами, но не в мучительницу, а в парня; его густые усы и борода дергались, словно он жевал одни и те же слова: «Еще! еще! покрепче!..» Постоянный кнутобой в имении, он не мог оставаться равнодушным там, где видел что-нибудь имеющее касательство к его ремеслу.

Вдруг на лестнице послышалось тяжелое шарканье, окованная железом палка застучала по каменным ступеням. Курт почувствовал себя еще более неловко и сухо кашлянул. Кузина оглянулась и прекратила свою забаву. Кузен помог ей забраться в седло. Когда костлявая рука, тяжело опираясь, легла на его плечо, ему захотелось рвануться в сторону и плюнуть. Подталкиваемый слугой, кряхтя и откашливаясь, барон забрался в повозку. Когда подушки были подложены ему под спину, а ноги укутаны ворсистым одеялом, он даже не крикнул кучеру: «Трогай!», а только ткнул его окованной палкой.

Рысью лошади пошли, только поравнявшись с клетями. Но пристяжная сразу же взвилась на дыбы и шарахнулась в сторону: на дороге валялось ветхое лукошко с выбитым дном. У амбара, опершись о столб, стоял тот самый старикашка с бородкой, которого Курт вчера встретил неподалеку от Румбавской корчмы, — теперь было видно, что у него деревянная нога.

Кучер хлестал испуганную, запутавшуюся лошадь. Барон Геттлинг повернул голову к клети.

— Убери с дороги, старая скотина! Что глаза вылупил!

Старикашка заковылял — здоровая нога шагала проворно, но деревянная бороздила истоптанный дорожный песок и наконец запнулась совсем. Он упал. Шапка выпала у него из рук и угодила под ноги лошадям, но он все-таки успел протянуть руку и схватить злосчастное лукошко. Шарлотта-Амалия взвизгнула от смеха. Барон потряс палкой.

— Экое пугало!

Кузина никак не могла успокоиться.

— А вы видели… а вы видели, mon cousin, как эта старая уродина растянулась?.. Как песок-то запылил! А как шапка у него!..

Отвернувшись и глядя на липы, братец проворчал:

— Видел, видел…

Лошади выбрались на дорогу и свернули в сторону Риги. Барон Геттлинг оглянулся и обратился к племяннику:

— Этот старик у меня — истинное наказание господне. Из Курляндии перебрался через Дюну. Там ему во времена герцога Фридриха за побег отрубили ногу. Один глаз, видно, сам где-то повредил. Терпеть его не могу — не работник, не пастух, а жрет, как и все. Для меня он что напасть, падаль вонючая…

Барон ехал впереди, верховые вплотную за ним. Двигались потихоньку. Кучер ежеминутно переходил на шаг, чтобы осторожно перебраться через какой-нибудь корень или камень, — и без того барон от тряски только кряхтел и по временам вскаркивал, точно ворон. Туча оводов носилась вокруг, лошади лягались и отмахивались, раздраженно крутя хвостами, приходилось напрягаться, чтобы усидеть в седле. Справа звучно гудел лес, особенно с подветренной стороны. Слева шли господские поля с красной крышей винокурни в дальнем конце, а затем по ямам и колдобинам, начинались густые, усыпанные известняковой крошкой кусты белой ольхи. Небо сверкало в узкой расщелине просеки. На дороге ни малейшего ветерка, парило, точно перед дождем. С большака в кустарник сворачивала колея, повозка остановилась у поворота. Барон повернул голову назад — насколько позволяла ему короткая, толстая шея.

— Поеду на кладбище, а вы съездите к печам, взгляните, закончили обжигать или нет — известь надо везти. Потом поезжайте за мной.

На этот раз Шарлотта-Амалия, которой была знакома дорога, поскакала впереди. Ни малейшего подобия возвышенности — ров, в котором ломали и обжигали известняк, врезался прямо в равнину. Он весь зарос белой ольхой, только изредка кое-где — желтоватые пятна орешника в серых зарослях.

Под крутым каменистым склоном две крытые лубом печи. Первая, очевидно, уже потушена, в ней, похоже, уже возятся рабочие — сквозь щели в лубе тянутся белые струйки. Вторая окутана черными клубами дыма, с бурыми языками пламени, выбивающимися из глубоко вмурованного зева печи. Два возчика, увидев господ, вскочили на телеги и, стоя, так и не присев, принялись свернутыми вожжами нахлестывать лошадей, — телеги, грохоча по камням, промчались прямо через ров, точно за ними гнались волки, и исчезли в кустах. В клубе дыма из устья печи вылез запорошенный белым человек с закопченным до эфиопской черноты лицом. Сорвал овчинную шапку — и голый череп его, без единого волоска, ярко блеснул над чернотой. Шарлотта-Амалия властно взмахнула хлыстом.

— Первая прогорела?

Обжигальщик поклонился в пояс.

— Прогорела, барышня. Завтра с утра можно вывозить.

— Ты смотри, — господин барон приказал, чтобы с самого утра.

— Будет сделано, барышня, будет. Люди там уже сейчас работают.

— А вторая когда будет?

— В субботу, барышня, раньше нельзя: дрова сырые.

— Дрова сырые, дрова сырые… Не следите как положено, так и дрова виноваты. Смотри, чтобы опять не оказалась невыжженной, а то заработаешь палок.

— Я ничего не могу сделать, барышня, хоть бы вперемежку сухих подкинули, так и этого нет. Господин барон уж так их жалеет, по зиме не дает привезти сколько надо.

— Ты еще смеешь господина барона учить!

Обжигальщик ничего не ответил, только начал отступать назад; лошадь медленно подавалась туда, где дым хоть немного отгонял оводов, и наступала ему на ноги. Он даже не оглянулся, не смея отвести глаз от баронессы. Язык пламени почти касался его одежды. Курту показалось, что уже запахло паленым, и поэтому он вмешался.

— Кузина, не загоняйте же вы человека в огонь!

Шарлотта-Амалия сначала взглянула на окликнувшего, затем нагнулась к шее лошади. Из второй печи вылез рабочий, белый, как призрак. Чернели только глаза да широко раскрытый рот. Привалившись к лубяной крыше, почти лежа на ней, он так выдыхал воздух, что его плоская грудь проваливалась ямой. Наверное, этот зной был для него прохладой по сравнению с тем, что приходилось переносить в печи. Так он и стоял, не обращая никакого внимания на всадников, может быть, даже наполовину потеряв сознание и ничего не видя. Хорошо, что Шарлотта-Амалия смотрела в другую сторону и не заметила его.

Затем всадники свернули на дорогу в кустарник. Над ней свешивались ветви ольшаника с облепившими листья синими жучками. Шарлотта-Амалия морщилась, откидывая обгрызанные насекомыми ветки. Курт негодовал про себя на эту сумасбродную выдумку продираться сквозь чертовы заросли на кладбище. Почему именно на кладбище? Ведь он же здесь не затем, чтобы молиться над могилами давно умерших рыцарей, которым все равно никто не может помочь. Бороться за живых — вот ныне его наивысшая цель.

Фамильное кладбище находилось на круглом, каких-нибудь пятьдесят шагов в ширину, обросшем соснами песчаном пригорке, с которого видна даже Дюна с курляндскими лесами на той стороне. Ограда вокруг пригорка местами обвалилась, железные решетчатые ворота покосились, как и положено всему, что имеет отношение к имению Атрадзен. Кучер дремал, предоставив лошадей самим себе.

Тяжелые, окованные железом двери усыпальницы также перекошены. Десять заплесневевших ступенек пели в низкий сводчатый склеп, где от запаха плесени и тлена перехватывало дыхание. Серый дневной свет прояснял только переднюю часть помещения, дальше становилось все темнее — точно в пещере, дна которой не видно. Шарлотте-Амалии стало дурно, брезгливо пошмыгав носом, она тотчас же вернулась назад и принялась прогуливаться между соснами, от скуки пытаясь разбирать латинские надписи и даты на повалившихся и давно забытых крестах над могилами рыцарей. Вытесанные из камня, одни с навесиками в виде крыши, другие округлые — иные кресты покосились, но в большинстве своем привалились или совсем лежали на земле, обросшие редкой мятлицей.

Курт недоуменно пожал плечами. Какая надобность лезть в эту черную вонючую дыру к праху прошлого, когда снаружи светит солнце и курляндский бор отражается в серебристой Дюне? Барон Геттлинг сидел на четырехугольной известняковой глыбе рядом с первой гробницей, за которой скрывался в темноте ряд остальных. Половина бороды его призрачно белела, освещенная через проем двери, другая — сливалась с темнотой подземелья. Голос его звучал странно глухо, словно обрушивая из-под сводов волны стонущего эха.

— Садись. Здесь так прохладно, приятно…

Курт сел на другую глыбу, его колени касались можжевеловой палки дяди.

— Что прохладно, это верно. Но что приятно — не скажу.

Барон захрипел — это мог быть и кашель от сырого воздуха, втянутого грудью, страдающей от одышки, а может, и бессильный, жуткий смех — обманчивое эхо не давало различить отчетливо.

— Надо привыкать, мой мальчик, надо привыкать. А ты знаешь, на ком мы сидим? Сюда вы когда-нибудь, может быть, вот-вот, поместите мой гроб подле моего отца. Я пришел взглянуть, как же оно будет выглядеть, это ложе. Д-да, нельзя сказать, что здесь так же мягко, как на медвежьей шкуре и перине. Подоткни-ка мне одеяло поплотнее вокруг колен!

— Ты простудишься, дядя. Не пойму, что тебе все-таки здесь надо.

Барон долго не отвечал, слушая, как что-то трепыхается в темноте склепа. Наверное, это была потревоженная светом и живыми людьми летучая мышь.

— Что мне здесь надо? А разве я сам хорошенько знаю? Мне кажется… да, все же кажется, что мне надо найти ту самую ось, вокруг которой вращается моя, твоя и наша общая судьба. Всю ночь не спал, думал об этом.

— Просто тебе груды книг затуманили голову. Зачем ты напрасно себя мучишь? Свою судьбу мы знаем, и ныне еще лучше, чем когда-либо.

— Да, мне кажется, что ныне и я ее знаю — только немного по-иному, чем ты. Но к чему мое знание, коли я стар и болен и у меня нет больше времени претворить его в дело. Потому-то и хочу хотя бы тебе высказать, — пусть какие-нибудь из моих убогих мыслей достигнут и тех, кто придет после меня, — а может быть, и после нас обоих. В этой стране вообще так мало любят думать… Верно, прохладно здесь, как… да, как в могиле. Третий стакан мне бы следовало выпить, тут я сплоховал. Но вот и это тоже наша судьба — всегда поздно спохватываемся.

Он провел ладонью по шероховатой обомшелой цинковой крышке гроба. Соскользнув, рука задела одно из продетых в львиную пасть колец, за которые носят гроб.

— На этой крышке отлит герб Геттлингов. Посмотри, ты ясно различишь скрещенные мечи и высунутый медвежий язык. Под гербом лежит предпоследний мужчина в нашем роду, а рядом с ним вскоре поместят последнего. И больше не придет никто. Геттлингов больше не будет — будто никогда и не бывало. И все же четыреста с лишним лет они владели Атрадзеном. Их имена останутся вписанными в фамильную хронику, и, может, когда-нибудь историк Ливонии помянет ее с уважением. Но хроника — простой кусок пергамента, который желтеет и со временем совсем истлевает. У меня на чердаке свалена груда таких неразборчивых рукописей, которые даже крысы не хотят грызть. И история — это лишь свод надмогильных надписей, гласящих об ошибках отдельных людей и заблуждениях целых поколений. Заблуждения, заблуждения. Errors like straws upon the surface flow, he who would search for pearls must dive below.[7]

— А может, все-таки лучше пойдем наверх? Под соснами солнце не очень печет, но тепло.

Барон Геттлинг, видимо, даже и не слышал.

— Да… глубже надо нырять, чтобы найти истинное, единственно ценное. Но если этот молодой английский поэт о нас думал, то он ошибался. Погружаясь в свои заблуждения, мы не находим жемчужин. Противная пустая раковина — вот оно что, наше прошлое, и все же лучше, если ее берут в руки и разглядывают, нежели просто попирают ногой. Так мы здесь все время шли, ни о чем не думая, и сами свое же растаптывали. Я сам хотел быть твердым правителем для своих людей, ибо рабов, как и подъяремный скот, надо вожжами и кнутом держать в послушании и страхе. Но настоять на своем я никак не мог, этому мешала моя флегматичная натура и просто лень, а более всего книги, кои в конце концов делают человека нерадивым по отношению к своим прямым обязанностям в жизни. Мой отец был настоящим господином в своем Атрадзене. На полголовы выше меня, с мощными плечами и железными кулаками. Рассказывали, что одним ударом он убил псаря, который допустил, чтобы любимая охотничья собака барина сломала ногу. Своими людьми он правил со старинной рыцарской суровостью. У меня выпорют какую-нибудь ленивую девку, какого-нибудь подручного, — а во времена моего отца каждый субботний вечер из лесу привозили домой воз прутьев, крепостные у конюшни друг за другом ожидали свой черед. Еще и теперь эти скоты и их отпрыски зовут его «грозным Этлинем». Так, значит, я еще «добрый», хотя никогда не стремился им быть. Потрогай, потрогай этот гроб, измерь его локтем — тогда сам сможешь судить, что за силач там спит. Он умер, когда ему было ровно девяносто лет, и, насколько мне известно, ни разу не болел. Настоящий, несокрушимый человек польских времен, верный вассал своему королю, он всегда имел связи со всеми видными придворными, на службу при имении нанимал поляков, сам говорил только по-польски. Поляками он восторгался, точно как и ты, только с той разницей, что он был более цельным: ты, как я слышал, убежденный протестант, а мой отец на склоне лет собирался перейти в католичество. С самым страстным рвением он участвовал в составлении той прославленной грамоты, которая еще и доныне есть единственная основа оставшихся нам прав и которую мы называем привилегией Сигизмунда Августа. Человек горячей натуры, с непреодолимым стремлением к политической деятельности, он меньше думал о себе, чем о делах всего дворянства. Один человек — ничто, повторял он мне, видимо, неоднократно, потому что иначе я бы это так хорошо не запомнил, — лишь бы осталось его сословие. Пусть срубят одно дерево, но если вокруг пня жива роща, то он пустит десять побегов и новая поросль будет еще гуще. Мой отец был в Риге, встречал Стефана Батория, — я часами мог слушать, как он рассказывал о великолепии и могуществе поляков. В шестьсот пятом году он был в польском войске, когда они разбили шведов у Кирхгольма. Когда во времена Густава Адольфа поляки дважды ходили на Лифляндию, он, не заботясь о собственной жизни, передавал им важные вести и всячески помогал и деньгами, и довольствием, и советом. Но шведы прикончили этого страстного польского патриота. Как сейчас вижу его сломленным и опозоренным по приезде из Риги, куда его вызывал сам генерал-губернатор. Доказательством правдивости поданной на него жалобы было то самое убийство псаря, совершенное несколько лет тому назад, но в действительности шведы искали только повод, чтобы отомстить приверженцу поляков, который никогда и не скрывал, как страстно ненавидит он новых хозяев этой земли. Всю ночь просидел он неподвижно и скрючившись еще больше, чем я теперь, будто на пыточной скамье ему перебили спину. Но утром я видел, как он вдруг вскочил и, точно лев в клетке, забегал по библиотеке, — в то время стены в ней еще были голые. Его заставили дать подписку, что он не покинет имения, пока не будет закончено следствие. «Моих рабов вызывать, чтобы они свидетельствовали против своего господина! — кричал он, покраснев еще больше, чем я, когда выпью четыре стакана. — Из-за негодяя, который не стоит рыцарского плевка! Я уже не смею пнуть собаку, которая путается у меня под ногами! Я должен давать честное слово дворянина, что в своем собственном замке сам себя сделаю арестантом! Ну, я им покажу, как лифляндские рыцари держат слово, данное заморским разбойникам. Варшава не так уж далеко, литовская граница еще ближе. Скажи матери, чтобы собиралась, и сам собирайся. Как только стемнеет, мы отправимся в дорогу». Он не слышал, как в замке до вечера суетились, причитали и вопили. А когда стемнело, подъехали лошади, и мы зашли к отцу позвать его; он лежал на полу, вытянувшись во весь рост, с закинутыми за голову руками, с засохшей пеной на губах. Все Геттлинги умирают скоропостижно…

Кашель прервал повествование — барон Геттлинг то хрипел, захлебываясь, то его немного отпускало, а раз он даже гневно ударил палкой об пол, когда дыхание совсем перехватило.

— Проклятое удушье! Даже говорить не дает… Ну, ничего, теперь опять полегче. Слушай дальше! Тот, второй гроб, — моей матери, потрогай его тоже и подивись: как это я, такой, каким ты меня видишь, мог появиться от столь маленького и тщедушного существа? Отца она пережила на десять лет, ровно на столько, на сколько была моложе его. Ну, что можно рассказать о женщине? До моего двадцатидвухлетия она правила имением — надо полагать, довольно твердой рукой. Когда ее привезли к этому кладбищу, в воротах за ночь были свалены старые гужи, черепки, гнилые птичьи яйца и прочая погань. Только кнутом удалось мне заставить челядь убрать с дороги эту мерзость. Когда у мужиков из-за нерадивости сгниет сено в стогах, они говорят: старая Катрина поливает. Если во время дойки у какой-нибудь коровы покажется кровь, — не иначе старая Катрина ночью сосала. Ведьмой ее считают! У моей матери оставались только кожа да кости — да и язык, конечно, с каждым днем высыхал все больше, а так боялась смерти, что велела доить всех кормящих мужичек и пила это молоко. Оттого, видно, и пошла молва, — ведь эти люди так глупы. В третьем гробу лежит старший брат моего отца, мой дядя. У него было имение в Эстляндии, где-то под Перновом, но когда он его пропил и проиграл, то пришел к нам. Я не слыхал, чтобы его звали иначе, как Шальным Якобом. Когда в замок приезжали гости, он никогда не показывался, да и в остальные дни не ел с нами за одним столом. Отец всегда сердился, когда поминали его имя. Говорили, что он потихоньку даже бьет его. Дядя тоже был высокого, роста, но испитой, слабогрудый и всегда кашлял — мать говорила, что эту болезнь он получил оттого, что вел беспутную жизнь, кутил и шлялся с женщинами. Только года за два до смерти дяди, когда немного подрос, я уже начал понимать, почему его так ненавидят. И верно, Шальной Якоб был позором для всего рода Геттлингов. Вечно он путался с мужиками. Бродил среди них, слушал их дурацкую болтовню и богомерзкие песни, но никогда не ругался и никого не трогал. Люди его не боялись, мне кажется, тайком даже смеялись над ним. В Янову ночь и в другие языческие праздники, от которых мужики еще и по сей день не отрешились, он часто исчезал из замка и являлся только на следующее утро. В своей комнате — в подвале, рядом с кухней — он постоянно что-то писал. Большая груда исписанного осталась после него в углу, но у меня никогда не было желания взглянуть, что там такое. Только однажды, когда кухонная девка несла оттуда в подоле на растопку, я на каком-то листе заметил нечто вроде латинских стихов. Дядя в Эстляндии прожил долгое время под шведами и очень их уважал — вот в чем была причина ненависти к нему. Как мог мой покойный отец вынести, чтобы при нем превозносили шведское государственное устройство, их законы и заботу о мужиках? Я только один-единственный раз видел их вместе во время смертельной ссоры. В руках у дяди была новая, верно только что выпущенная книга, он тыкал пальцем в раскрытую страницу и читал, произнося слова так, словно выплевывал их: «Латыши ныне тяготеют ко лжи, обману и воровству, к тому же суть лукавы и злокозненны, готовы учинить всяческую скверну, насмешливы, хвастливы и заносчивы, на глазах могут казаться кроткими, учтивыми, смиренными, но сие лишь один обман, хитрость и бессовестное притворство». «И это говорит он, суперинтендант Эйнгорн{22}, который знает, что ему за свою ложь придется держать ответ пред господом! — кричал дядя, крутя книгу над головой и, наконец, с силой швырнув ее оземь. — А я уверяю, что наши крестьяне, может быть, и не лучше, но уж ни на волос не хуже иных народов, порожденных и замученных в рабстве. И кто же повинен, что они приучены лгать, пресмыкаться, лицемерить и, умирая с голоду, красть? Я спрашиваю, кто в этом повинен?» Сверкая глазами, он наступал на отца и вновь устремил палец, чтобы ткнуть его в грудь. Но тот покраснел сильнее, чем я когда-либо краснел, — я даже испугался, глянув на него. «Ты… ты у меня смеешь спрашивать! — прошипел он сквозь зубы. — Я тебе сейчас отвечу: ты, шведский соглядатай, собака!» И он дал ему такую пощечину, что мне показалось, печь развалится — так дядя стукнулся об нее спиной и затылком. Таков был мой отец, таков был мой дядя. Когда Густав Адольф осадил Ригу, Шальной Якоб исчез из Атрадзена — на сей раз на много лет. Говорили, что он был в шведских войсках, а позднее служил у шведов в присутственных местах переводчиком. Домой он вернулся страшно исхудавшим и изнуренным, еле заполз в свой подвал. На другое утро его нашли там скончавшимся. Лицо у него было синее, глаза выкатились на лоб, точно сам нечистый душил его в ту ночь. Но похороны отец устроил такие, какие положены члену рода Геттлингов. До Кокенгузена, Ленневардена и Смилтена все дворяне были приглашены. Челядь долго о чем-то шепталась, но, когда я пытался расспрашивать, люди, вытаращив от ужаса глаза, отмахивались и убегали прочь. И все же я не верю. Сколько собак убил мой отец и скольких мужиков велел повесить — о том лишь один бог ведает. Но я не верю и не поверю, чтобы он поднял руку на единоутробного брата. Это было бы слишком ужасно.

Курт вскочил.

— Да, это было бы слишком ужасно! Лучше не верить…

Барон некоторое время переводил дыхание, затем махнул отяжелевшей рукой.

— Присядь-ка, я еще не кончил. Видишь, мой мальчик, отсюда и к тебе кое-что пристало. Половина в тебе от покойного барона Геттлинга, половина — от Шального Якоба. Ты тоже спасения ждешь от поляков, но восхищаешься и заботой шведов о благе латышских мужиков. Так кто же ты есть и каковы твои устои? Я отчасти потому и привел тебя сюда, чтобы ты это как следует продумал. Но ты одинок, а еще отец мой говаривал, что самое главное — это все наше сословие, эта роща вокруг нас, что заставляет каждый пень пустить десять побегов. Смотри дальше — у тебя глаза молодые, может, тебе удастся там что-нибудь рассмотреть. Я-то знаю на память. Четвертым в ряду должен был быть гроб матери Шарлотты-Амалии, сестры твоего отца. Но ты знаешь, что мы не сочетались законным браком, и посему ее увезли на фамильное кладбище Брюммеров в Танненгофе. Приедешь — снеси ей мой поклон, я к ней так был привязан… А вот там есть еще одна гробница — лет восемь назад я разглядывал это дивное творение искусства с барельефами по бокам и на крышке, передающими сказание о Граале. Того, кто там покоится, я никогда не видал, даже никаких сказаний о нем не сохранилось. Хроника рода Геттлингов упоминает о нем лишь в нескольких словах, но я нашел на чердаке его собственные, писанные им в старости воспоминания. Хорошо, что в свое время их никто не читал, вряд ли он тогда лежал бы на этом почетном месте. Рыцарь Вильгельм Геттлинг не был моим дедом, жил он холостым и умер бездетным, потому Атрадзен перешел к сыну его брата, моему отцу. Наверное, это последний из рода Геттлингов, в чьих жилах текла кровь рыцаря времен крестовых походов. Казалось, в Атрадзен он завернул лишь на минуту, по дороге от воинских приключений в тот мир, где он ныне, верно, пребывает в сонме ангелов, коим вседержитель повелел носить при себе меч. Родился, вырос и выучился в университете за границей, служил в войске курфюрста Бранденбургского, воевал на стороне герцога Бургундского против Людовика Одиннадцатого и его союзников. Прибыв в Лифляндию, Вильгельм Геттлинг, хотя ему было уже под шестьдесят, и не подумал осмотреть наследственное имение, с тем чтобы по-настоящему вступить во владение им, а тут же отправился в поход Вальтера Плеттенберга против московитов. Когда славный магистр разбил царя и заключил с ним мир, и тогда еще Вильгельм Геттлинг не объявился в Атрадзене, а, подружившись с русскими, поехал в недавно отторгнутый от Ганзейского союза Новгород, в монастырский город Белый и даже в Москву, где видел и самого царя. С превеликим восторгом пишет он о просторах Московии, где целый день пути от одного села до другого, где реки шириной в мили и полны рыбой, ели такие толстые, что только пять человек могут их обхватить, мужики пекут хлеб из льняной лузги и лебеды, в каждом городе сорок церквей, а по улицам ходят медведи; бояре даже летом носят там собольи шубы, целые дни едят и пьют, спят на необструганных, но позолоченных дощатых лавках, а в углу перед иконами у них денно и нощно горит маленький светильник. До края Московии еще никто не досягал, людей ее не пересчитал, богатства недр не оценил. Дядя моего отца несказанно полюбил Московию и был глубоко убежден, что только с нею Ливонское рыцарство должно оставаться в дружбе. Московиты скинут шведов в море, отгонят поляков за Дюну и Неман, под ними и в содружестве с боярами ливонские дворяне обретут золотой век. Так писал мой предок барон Вильгельм Геттлинг.

Курт уже чувствовал утомление от этого хрипящего потока слов.

— К чему ты говоришь мне все это? Там дальше, в глубине склепа, верно, лежит еще кто-нибудь, и ты знаешь весь ход их жизни. Не рассказывай мне о них, я устал и не вижу в этом никакого проку.

— Ты еще не видишь! И ни один из вас не видит, слепо мчитесь в ту сторону, куда вас обращает, время, не вопрошая себя: а не встретите ли вы в дороге других, кто устремляется вам навстречу, расходясь с вами. Все вы одержимые, и ты тоже! Нет, об остальных я не стану рассказывать — если тебе троих мало, так и тридцатью не убедишь. А ведь я тебе сейчас ясно показал ту ось, вокруг которой вращалось прошлое ливонского рыцарства и ныне вращается судьба лифляндского дворянства.

Курт пожал плечами.

— Ничего не понимаю.

— Вот в этом-то вся и беда, что никто не понимает. И трагично и в то же время смеха достойно. Все вы ученые и к борьбе готовые, в облаках витаете и ветер ломите — точь-в-точь как в комедии Аристофана! Один видел выход — с поляками против шведов, другой — со шведами против поляков, а третий — с московитами против тех и других.

— И надобно сказать, что каждый из них был в известной мере прав.

— Правда в известной мере — уже не правда. Правда не знает никаких мер, она едина и всеобъемлюща. Эти три гроба яснее, чем вся история ливонского рыцарства, доказывают, что у нас нет никакого будущего, что нас не спасет ни Паткуль, ни черт и ни сам господь бог. Мы суть презренные, обреченные на гибель гладиаторы — для потехи и развлечения властелинам мира и цезарям.

В раздражении Курт вскочил и больше уже не садился.

— Все эти слова вздорные и к тому же напрасные. Я не хочу больше слушать.

— Мы жалкие бродяги, раздерганная, рассеянная кучка с непомерной спесью и гордыней, без власти и без настоящей возможности овладеть ею. Такие великие люди, как Готард Кеттлер и Вальтер Плеттенберг, не сумели спасти Орден от распада из-за непрерывных междоусобных распрей с епископами и борьбы с непосильным противником извне. Курляндский герцог Фердинанд — просто жалкий прихлебатель при дворе польского короля, саксонские войска разоряют его землю, грабят дворы мужиков и давят их самих, как червей. Лифляндских дворян шведы хотят лишить земли, заставить их, как своих холопов, жить в ригах и крытых лубом лачугах. Мы мечемся и в поисках спасения попадаем из огня в полымя. Всегда, всегда так было. С кем только мы ни заключали союзов, и всегда только обретали новых господ себе на шею. Мы держим в кабале своих мужиков и не видим, что сами еще большие рабы, нежели они. Холопы, у которых каждое столетие новые правители, — униженные просители, что с шапкой в руках стоят у дверей своих господ, терпеливо ожидая, когда тем вздумается встать с пуховой перины и милостиво взглянуть на нас. Нищие рыцари, да ведь мы смешнее францисканских монахов — у тех по крайней мере нет нашего вздорного гонора. И вот ныне ждем, спасения от Паткуля, от нашего соотечественника Паткуля!

— От Паткуля и от поляков. Сейчас у нас иного выхода нет.

— Иного нет, как снова лезть в польскую кабалу. Из одной кабалы да в другую — это всегда было нашим «единственным выходом». Со времен Бертольда{23}, шныряя этак, мы отощали и ослабели. Даже удивления достойно и то, что мы еще порой можем спину выпрямить. Чужие мы на этой земле и никогда не пустим здесь корней. Мы не разрастаемся, а убываем в числе, наш пень не выгоняет побегов, и наша роща все редеет. Восточно-фризские крестьяне и горожане воевали со своими помещиками, — но разве там теперь не царит всеобщее благоденствие? Разве Швеция не стала столь сильной, что уже может полонить все побережье Балтийского моря по ту и по сю сторону только потому, что там рядом с дворянством тесно, плечом к плечу стоят закаленные в борьбе крестьяне?

— Так это и есть то, о чем я говорил. Нам надобно прогнать шведов, но сохранить их мудрую политику.

— И то самое, что говорю я: что отбросить, что сохранить — порешат поляки по заведенному в их стране порядку. Никогда мы не станем такой главенствующей силой в своем краю, какую видим во Фризии и Швеции. Я приведу тебе еще один пример. С западной стороны Атрадзена есть клумба с пышными крупными цветами. Хорошо помню, что при моем отце цветы на ней росли с одной стороны белые, с другой — красные. С годами они смешались, поначалу на белых проступило по красному пятну, а красные стали светлее. И ныне, лет через семьдесят, там только один цвет, ярко-алый и сочный, нерасторжимое слияние красного и белого. Сие потому, что и те и другие были одного племени, они срослись корнями, опылились одной цветочной пыльцой и ныне уже перебрались через край клумбы, селятся; в кустах акации и добираются до стены. Но посади вместе садовые розы и конский щавель — никогда они не смешаются, вечно будут враждовать, пока одни не выживут других. И всегда без исключения бывает так, что щавель, который пригоден лишь для того, чтобы его запахивали вместе с навозом, в конце концов одолевает и вытесняет прекрасную королеву цветов. Рано или поздно и этот вонючий лапотник, латышский мужик, выживет немецкого помещика, в высокой тысячелетней культуре и благородной крови коего нет и не может быть ничего общего с дикарями низшей расы.

Курт шагнул к двери.

— Так что же ты упрекаешь нас в высокомерии? Благородная кровь… Монах Мейнгард привел в эту землю не одних рыцарей. Среди них кое-кто был и торгашом, а до того мошенником и ростовщиком. Кое-кто — из разбойников с большой дороги и из морских пиратов, которым на своей родине угрожала неминуемая виселица. Но оставим это. Можем ли мы дать погибнуть отечеству, копаясь в дерьме и пыли прошлого? Назови мне человека, который знал бы более правильную и надежную стезю, чем Паткуль.

— Ничего я тебе не могу сказать. Возможно, будь я молод и здоров, сам последовал бы за вами, даже твердо зная, что это тщетно, что лифляндское дворянство никогда не сдвинется с той оси, которую ему предопределила судьба. Вместо звезд вашего будущего у меня, старой развалины, перед глазами одни только призраки прошлого. До моего будущего рукой подать, меня грядущее не коснется. Я был бы рад от всей души, коли вам удалось бы одолеть не только шведов, но и роковую судьбу лифляндского дворянства, правда, я не верю в это. Нет, я не могу верить в обманчивые иллюзии, мои старые глаза слишком долго видели правду жизни и истории. Галилей сумел найти земную ось, но не сумел остановить землю, чтобы она не вращалась вокруг солнца. И никто того не сумеет. И вы меньше, чем кто-либо, — вот в этом-то и проклятье. Идите, но сохраните в памяти то, чему учат эти гробницы…

Последние слова он произнес еле слышно, этот бессильный шепот не мог даже достигнуть потолка. Курт недовольно нагнулся.

— Не беспокойся, дядя, мы знаем свою стезю. По крайней мере я, и твое поучение тоже не забуду… Пойдем, я помогу тебе выйти.

Он повел его вверх по ступенькам, поддерживая под руку. Старик дрожал всем телом, беззубый рот приоткрылся, глаза лихорадочно блестели.

Курт покачал головой.

— Ну вот видишь, продрог, а тебе надобно беречься.

Навстречу вниз по ступенькам извивался большой черный уж. Погревшись на солнце, он направлялся назад в свое логово. Барон концом палки злобно отбросил его обратно, но тот не отступался. Снова пополз и, сердито шипя, исчез в щели под ступенькой.

— Проклятый гад! А с мужиками в дружбе, они их, как и жаб, молоком поят.

Двери склепа уже давно не замыкались. Курт подивился этому. Ведь так легко забраться и ограбить покойников. В гроб кладут золотые кольца и другие драгоценности.

— Гробы так крепко запаяны, что даже литовские разбойники не смогли их вскрыть. А наши собственные мужики не пойдут на это: старой Катрины боятся, страсти рассказывают о привидениях на господском кладбище, даже днем его стороной обходят. Приказчик только палкой может заставить их камень ломать поблизости, да и то иные в кусты бегут.

Шарлотта-Амалия заждалась и соскучилась. Она пошла впереди, надув губы, стегая хлыстом полевицу, и сейчас же вскочила в седло, избегая помощи кузена. Курт ехал чуть поодаль.

В повозке барона старательно укрыли и укутали. Предвечернее солнце и безветренная духота помогли ему согреться. Полдороги он любовно посматривал на дочь, которая ехала верхом, не оглядываясь, временами ударяя хлыстом по какой-нибудь ветви, подвертывающейся на пути. Двигались шагом, барон уже совсем не мог выносить тряски. Внезапно он поманил племянника.

— О ней одной у меня все заботы. Ты же знаешь, сына у меня нет. Тетка твоя не была со мной повенчана, и я не уверен, признают ли шведские власти Лотту моей дочерью и наследницей. Ведь ныне ищут самого малого повода, лишь бы отобрать наши имения. Поэтому я уж и остерегаюсь ссориться со шведами. Был бы покрепче, сам бы поехал в Ригу хлопотать, а теперь где уж там. Что с нею, сиротою, будет — ведь у меня нечего ей оставить, одни долги. Ты единственный и ближайший родственник. Над сердцем твоим я не волен, но я взываю к твоей чести и долгу дворянина. Не оставь слабое дитя без помощи и защиты.

— Это я тебе твердо обещаю, дядя. Можешь не тревожиться. Но ты и сам еще доживешь по крайней мере до тех пор, когда Лифляндия вновь освободится от заморского ига, когда мы здесь начнем новую жизнь.

Барон вздохнул:

— Все в руце божьей. Спасибо, племянник, за обещание.

Вновь заговорил он только, когда Шарлотта-Амалия, нахлестав лошадь, поскакала и исчезла в аллее, а повозка, минуя вершину сломанной липы, стала пробираться возле осыпавшейся парковой стены.

— Ты, верно, дивишься тому, как Атрадзен запущен, Нечему дивиться, такой порядок был здесь с незапамятных времен. Приказчик подгоняет мужиков, управляющий — приказчика, а господин — обоих. А коли господина не видно, то никто никуда не идет и ничего не делает. Тогда сломанные ветром липы лежат поперек дороги, брошенные бороны зарастают травой, свезенный известняк обрастает ежевичником, а стены постепенно крошатся и обваливаются. Так оно, наверно, и должно быть.

Проезжая через развалившиеся ворота, он начал вновь:

— При моем отце вокруг замка еще был ров и остатки подъемного моста. Его засыпали и сровняли. Ни к чему это теперь. Что ныне может поделать отвага древних рыцарей и уменье орудовать мечом, если против бочки пороха и пушек не устоит самая толстая стена. Что это даст, если я эти ворота стану держать на запоре? Да пусть приходят, кому надобно, и ищут, кто хочет. Два раза меня навещали литовцы и русские из Кокенгузена{24}. Но скотину еще загодя угнали в лес, а в замке нечем было поживиться. Мои книги им не нужны, а сам я и того менее. Так вот и выходит, что я здесь самый смелый и сильный.

Но вверх по ступенькам пришлось этого «силача» вести двоим, слуге и племяннику. Дрожал он так, точно изнутри его трясла чья-то железная рука. Ноги уже совсем не сгибались. Слуга, пригнувшись, сначала ставил на ступеньку одну его ногу, затем другую. Уложили барона на обычное место в библиотеке. Одеялами и шубами укрыли так, что только лицо и половина седой бороды остались снаружи. Он не жаловался и не стонал, только часто протягивал дрожащую руку за оловянной кружкой. До наступления сумерек слуга внес еще один кувшин горячего грога.

5

В сумерках Курт одиноко прохаживался по рыцарскому залу, разглядывая то, что развешано по стенам.

Вот вырезанный из дерева, раскрашенный и позолоченный герб Геттлингов, сделанный, верно, еще несколько столетий тому назад искусным мастером. Коллекция оружия и доспехов, довольно бедная, рога лосей и оленей, невзрачные по сравнению с тем, что Курту доводилось видеть в Польше и Литве. Все лучшее, видимо, убрано отсюда. На это указывали и светлые пятна на закопченных стенах.

Шаги гулко отдавались по выщербленному каменному полу. В углу Курт не остановился; там сквозь запыленную паутину, точно призрак прошлого, проступало почерневшее лицо его матери, чужое и неприятное. Еще уродливее казалась ее сестра, мать Шарлотты-Амалии. Старая Катрина, сухопарая, с пышными волосами, уставила на него свои сердитые черные глаза. У ее мужа большая, с проседью борода, скрывающая всю грудь, живот и латы, череп голый, но по краям волосы с завивающимися концами, как и у нынешнего барона Геттлинга. Готарда Кеттлера и Плеттенберга он рассмотрел довольно хорошо еще вчера, а сейчас, проходя мимо, только остановился на мгновение и благоговейно склонил голову.

Курт отыскал Шального Якоба и долго изучал его. Щеки ввалившиеся, точно кто-то их с обеих сторон стиснул ладонями. Нос большой и острый, подбородок несоразмерно длинный, заросший редкими волосами. Лоб довольно высокий, но в сплошных морщинах, глаза неживые и пустые. Ничто не свидетельствовало о том, что этот человек был мечтателем и писал латинские стихи. Но, возможно, художник попался местный, из рижских цеховых, он и не пытался вникнуть и понять, что же скрывается за этим морщинистым лбом и водянисто-голубыми глазами. По шаблону воспроизвел внешность, упуская из виду, что человека нужно искать где-то поглубже. Вильгельм Геттлинг, chevalier errant[8], был нарисован не в латах, а в костюме, какие носили при дворе Карла Смелого, с ворохом страусовых перьев на шляпе — очевидно, этот наряд казался ему столь же привлекательным, как три шубы на боярах из свиты московского царя. Пухлые чувственные губы говорили, что это, пожалуй, бонвиван, скорее охотник до женщин, нежели воин. Единственный оригинал среди лифляндских рыцарей, он мог восторгаться московитами. Курт покачал головой. Разве старый барон не был в какой-то мере прав, когда упрекал лифляндское дворянство в слепом метании из стороны в сторону и необдуманных поисках помощи.

Слуга пригласил в библиотеку. Барон Геттлинг только что снова поставил на стол кружку, руки его на этот раз, казалось, дрожали меньше. Кроме него тут находился какой-то гость, представившийся Карлом фон Шрадером из Митавы.

Шрадеру на вид было не больше двадцати пяти лет. Лицо белое, точно у девицы, губы красные, словно он недавно ел вишни, темные усики едва-едва пробивались. Но глаза сверкали воинственно, держался он молодцевато, выпячивал грудь, не отнимая руки от рукоятки шпаги. С первого взгляда видно, что ему нужно рассказать много важного и что он не может дождаться, скоро ли этот новый, такой сдержанный знакомый вызовет его на разговор. Когда же стало ясно, что тот и не думает этого делать, он начал сам и, слегка приглушая свой юношески звонкий голос, кивнул головой на лежащего в кресле.

— Я сюда завернул только потому, что следую пешком и дело к ночи, — направляюсь-то я в другое место. От души жалею, что нашему почтенному другу так неможется, что он даже и разговаривать не хочет. Поэтому, полагаю, лучше его не беспокоить.

Подхватив Курта под руку, точно старого приятеля, он вывел его обратно в рыцарский зал. Подобная фамильярность пришлась Курту не по душе — да и сам Шрадер не очень-то ему понравился. Но тут, наверное, оказался виноват не столько этот юнец, сколько мнительный характер Курта, допускавшего близкую дружбу только после более продолжительного знакомства. Очевидно, Шрадер был человеком совершенно противоположного склада. Курту он пока что не давал слова вымолвить. Рыцарский зал и все, что в нем находилось, казалось, уже были ему знакомы.

— Дни барона Геттлинга сочтены, во всяком случае на него нам рассчитывать нечего. То же самое сказал Иоганн Паткуль, когда мы завернули сюда в начале лета по дороге к фон Бенкендорфу, фон Сиверсу и фон Палену{25}. «У немощных нам нечего терять время, — сказал наш великий предводитель, — нам нужны те, кто может сесть на коня и надеть шлем».

— Значит, вы сопровождали его в этом опасном странствии?

Шрадер тряхнул черными кудрями и оскалил меловой белизны зубы. В этот миг он очень походил на молодого беспечного цыгана.

— Да нет, что вы! Какое там — сопровождать! Только через Дюну и до первого надежного лифляндского имения я его доставил. Он ушел один — переоделся рижским торгашом, за спиной сумка с образчиками товаров. Ха-ха-ха! Эти шведы такие дурни, что их любой мальчишка проведет.

Курту не очень понравилась подобная похвальба, он незаметно высвободил локоть из руки Шрадера.

— Ну, а вы?..

— Я? Я прибыл в Лифляндию — ну, просто навестить родственников. Ведь Фердинанд фон Сиверс из Берггофа как будто доводится мне чем-то вроде двоюродного брата — может быть, вы желаете убедиться по бумагам? Прошу! Ха-ха-ха!

Он засмеялся еще искреннее и таинственно хлопнул себя ладонью по груди, где под камзолом, очевидно, имелся внутренний карман.

— Третий раз за лето я здесь — а почему бы и нет? Ливонские рыцари всегда высоко чтили родство… Не судите по платью, я учился у мудрого Иоганна. В Митаве я комендант дворцовой стражи герцога Фердинанда… Я наслышан, вы только что из Германии, Нельзя ли осведомиться, с какой целью изволили прибыть в Лифляндию?

— Мне кажется, с той же самой, что и вы.

Шрадер изо всей силы хлопнул Курта по плечу.

— Чудесно! Это я понимаю: каждый патриот сейчас должен швырнуть в угол книги и взять в руку меч. Видите, даже Вальтер Плеттенберг ласково поглядывает на вас… Разве вашему имению тоже угрожает редукция?

— Нет… думаю, что нет. Отец перед смертью сказал, что наши документы на имение в полном порядке. Вот только не могу хорошенько вспомнить, где он их хранил, — в то время я был таким легкомысленным, что о подобных вещах не думал. Но управляющий мой наверняка знает, он служил нам еще при отце.

— Правильно поступаете, друг мой! Мы не должны стремиться сохранить лишь то, что принадлежит самим, — нет, надо помочь вернуть и то, что потеряли другие. Иначе эти грабители постепенно, одного за другим, изведут нас всех. Старые немощны, устали или потеряли ко всему интерес — теперь нам, молодым, надо стать во главе. Надо показать, что жив еще дух древних ливонских рыцарей и что мы не позволим вычеркнуть ни единой буквы из того, что занесено в привилегии Сигизмунда Августа! Что мне самому искать здесь, в Лифляндии, ради чего ставить на карту свою жизнь?! Наше имение находится под Добленом, другое под Виндавой. Нас охраняют курляндский герцог и непобедимые саксонские войска польского короля. Мой отец так же стар, как и барон Геттлинг, но духом молод и бодр, к тому же он близкий друг Паткуля, И вот я ему говорю: «Отец, я не могу спокойно смотреть, как гибнут наши братья в Лифляндии, а нашему великому предводителю нужны верные слуги и солдаты. Отец, это вот тут, говорю я ему, я не могу иначе. Да поможет мне бог!» — «Да, говорит он, да поможет тебе бог, сын мой. Да будет с тобой мое благословение. Да, это вот тут!..»

Шрадер с силой еще раз ударил себя в грудь, под самое сердце. Курт не успел ответить, их пригласили к ужину.

За столом Шрадер вначале забыл о политике. Надо было показать Шарлотте-Амалии, что жил и воспитывался он в высшем обществе, где дамы всегда на первом месте. Баронесса Геттлинг не спускала с него искрящихся глаз, пока он рассказывал о жизни при дворе герцога Фридриха Казимира{26} и об охоте на оленей в Дондангенских лесах, на которую ездят и дамы. Шарлотта, захлопав в ладоши, бросила пренебрежительный взгляд на кузена и пододвинулась к Карлу фон Шрадеру поближе.

— И они стреляют тоже — эти дамы на охоте в Дондангене?

Шрадер только засмеялся и указал пальцем слуге, чтобы тот принес ему третью кружку горячего шведского питья.

— К сожалению, они стреляют слишком часто. Прошлой осенью произошел неприятный, очень неприятный случай. Луиза фон Келлер — мы ее зовем Луизой Пышкой — находилась в засаде с самим герцогом, потому что в тот раз возле него и было ее истинное место, Вот она заметила, как что-то маячит между сосенками — возьми да пальни! А зверь давно уже пробежал, пан Новак повалил чудесную козулю, мы все рассматриваем ее и поздравляем пана Новака. Вдруг — бабах! Она совсем забыла, что там уже загонщики выходят из лесу. И добро бы то был какой-нибудь лапотник, мальчишка-загонщик, а то лесник, сам старый Подзинг. Ползаряда в брюхо — но все-таки, говорят, он остался жив. У вас в Лифляндии уж наверняка учинили бы целое дознание.

Курт пожал плечами:

— Я думаю. У нас охотники должны уметь отличать человека от козули.

Шарлотта-Амалия показала ему кончик языка и придвинулась еще ближе к Шрадеру.

— А после охоты в замке бал, да? На нем чудесно, да?

И сейчас же она получила возможность убедиться, сколь велика разница между кузеном и этим придворным кавалером. У Шрадера было что порассказать — графы, маркизы, принцы и генералы бесконечной чередой проходили в его описаниях. Шарлотта-Амалия едва успевала перевести дух. Но, когда Шрадер добрался до самого Августа Второго, она не могла больше удержаться, одним махом осушила стакан вина и тесно прижалась к гостю плечом. На ухо прошептала:

— Он ведь такой чудесный кавалер!..

Шрадер прищелкнул языком.

— Чудесный военачальник и кавалер. Великий Людовик в Париже, славный Roi-Soleil[9], может гордиться, что у него в северных землях есть такой ученик. И к тому же он смертельный враг шведского короля, этого мальчишки Карла, и поэтому наш лучший друг.

Заметно охмелевший Шрадер стукнул по столу куликом. Другая же рука в это время шарила по талии Шарлотты-Амалии. Уже слегка опьянев, она почти не противилась этому, только то и дело тщетно старалась перевести разговор с политики на балы Фридриха Казимира; Шрадер вспомнил, что прибыл сюда по важному заданию, и больше не забывал об этом. Слуга, очевидно, понимал и по-немецки. Шарлотта-Амалия приказала ему убираться вон и прислать другого. Посланец Паткуля перегнулся через стол и бесцеремонно уставился на притихшего, насупившегося родственника барона Геттлинга.

— Лифляндское дворянство загнило. Его предки переворачиваются в гробах и гадают, неужто и впрямь их потомки совершенно забыли честь и позволят и впредь попирать себя.

Курт выпил довольно много крепкого вина. К тому же его раздражало бахвальство этого юнца и бесстыдство кузины. И он тоже стукнул кулаком по столу.

— Кто это осмеливается утверждать? Лифляндское рыцарство поднимается, чтобы отстоять свои священные права.

Шрадер только махнул рукой.

— Пра-ава… Где же они, эти права? Кто с ними теперь считается? Даже выпороть какого-нибудь ленивого мужика лифляндский дворянин уже не смеет. Вдумайтесь только: этих лапотников теперь судит их собственный суд! Дворянину надо идти и доказывать, что какой-нибудь Ян или Ешка заслужил не десять, а тридцать пар розог. На дворянина может жаловаться даже его собственный кучер, а берггофский Фердинанд должен держать ответ, почему он посмел собственных крепостных посадить в подвал замка и почему двое оттуда не вышли. И это только начало, а какой будет конец, этого мы даже и представить не можем.

Шрадер побледнел, но темные глаза его пылали, как угли.

— Еще, Карл Одиннадцатый не постеснялся предложить, чтобы лифляндские рыцари добровольно отрубили себе правую руку, то есть отпустили они на волю своих крепостных, а потом договаривались с ними, не согласятся ли они и впредь пахать для них землю, или это отныне должны делать сами помещики. Хорошо еще, что у них хватило смелости сказать «нет». Мы эту землю завоевали, она принадлежит нам со всем, что на ней ползает и ходит.

Курт улыбнулся.

— Только мы порой забываем, человек ли это ходит около замка или лошадь,

Шарлотта-Амалия взглянула на него на этот раз уже совсем сердитыми глазами. Шрадер помолчал, потом пожал плечами и выпил.

— Не говорите загадками, фон Брюммер. Я уже сказал, что забыли лифляндские дворяне: свою рыцарскую честь, свой долг перед нашими славными предками. А ныне, совсем не ко времени, начинают появляться этакие оригиналы, этакие мечтатели. И вот они болтают, будто мы забыли о каких-то обязанностях по отношению к этим латышским мужикам. Один такой еще недавно попался мне в Митаве, я ему славно заткнул глотку, Верно, кое о чем мы забыли, сказал я ему, хорошим кнутом почаще замахиваться, чтобы они ведали, кто господа в этой стране. А вот о подкупленных шведами предателях, говорю я ему, о них мы не забудем, когда наступит наконец час расплаты.

Курт хотел наполнить свой стакан, но бутылка оказалась пустой, он отшвырнул ее в сторону.

— Подобными словами бросаются только мальчишки, которые недостойны даже полновесной пощечины дворянина.

Шарлотта-Амалия рванулась, как ласка. Рука Шрадера соскользнула, царапнув ногтями по косточкам ее корсета.

— Кузен, вы становитесь слишком дерзки.

Шрадер не успел ответить на дерзость и даже не обратил внимания на вспышку баронессы. Он удивленно вытаращил глаза. Вместо слуги с четырьмя бутылками вина вошла девушка, которую Курт фон Брюммер узнал сразу, хотя она и выглядела совсем иначе. Постолы с белыми льняными оборами, поскрипывая, шаркали по каменному полу, полосатая юбка целомудренно облегала стройные сильные ноги, воротничок рубашки плотно и довольно высоко стянут тремя нитяными пуговками — наверное, чтобы прикрыть багровый рубец на шее, который спереди расширялся и прятался куда-то под лиф. Две толстые светлые косы тяжело спадали ниже пояса, и в концы их вплетены зеленые, оторванные от какого-то шелкового лоскута ленты. Бутылки звякнули, когда она поставила их на стол. Алые губы дрожали в принужденной улыбке, глаза были подернуты робкой влагой.

Шарлотта-Амалия вопросительно посмотрела на гостя: нравится ли тому выбранная ею прислужница? Но, очевидно, заметив по глазам, что нравится больше, чем следует, надулась и сердито выслала Ильзу вон. Карл вон Шрадер еще с минуту смотрел на дверь, за которой та скрылась. Опомнился он и возобновил разговор только тогда, когда Шарлотта-Амалия кашлянула.

— Да и что осталось от лифляндского рыцарства? Скоро самое последнее имение перейдет к казне, фон Геттлинги и фон Брюммеры будут счастливы, если их еще примут управляющими шведские арендаторы. Перемеривание, да оценка, да ваккенбухи — ни талера сверх податей вы не сможете наложить на этого господина-мужика, даже если и самим придется хлебать похлебку с салом и пить прокисшее пиво!

Он вскочил, его лицо пылало гневом, обидой и жаждой борьбы. Даже Курт не мог противостоять этой юношеской пылкости.

— Наши действия были опрометчивы, мы не сумели превратить латышских мужиков в своих друзей и союзников, поэтому-то мы ныне столь немощны. Даже старый барон Геттлинг видит и понимает эту ошибку. Но, осознавая ошибки свои, мы учимся, школа истории сурова, но справедлива. Отныне начнем действовать в ином направлении — и я в своем Танненгофе буду первым. С послезавтрашнего дня начну. Но завтра, еще до этого, нам надо скинуть шведское иго, надо сорвать путы с рук лифляндского дворянства, дабы начать новый акт в нашей жизни. Мы все поднимемся, и Рига нам поможет.

Теперь улыбнулся Шрадер.

— Вы так хорошо знаете Ригу?

— Я ее совсем не знаю — сколько я здесь пробыл?! Но это само собой понятно. Что ныне осталось от богатого и гордого ганзейского города? Разве спесивые рижские купцы не стали ныне такими же плательщиками налогов и пошлин шведам, как наши крепостные? Разве они не захотят вместе с нами вернуть прежние времена самостоятельности, богатства и славы?

На некоторое время Шрадер посерьезнел, оперся головой о ладонь и угрюмо посмотрел на заплесневевшую стену.

— Два раза я был в Риге — раз вместе с Иоганном! Паткулем, другой раз один. Говорил с купцами, цеховыми мастерами, господами из ратуши и с разной знатью. С меня довольно, в третий раз туда не покажусь. Конечно, все они говорят: что это теперь за жизнь, в шутов и нищих нас превратили. Только мы, торговые люди, говорят они, мы вольны пустить корень и в Ревеле, и в Бранденбурге, и в Генте, и в другом месте. Мы не так связаны с этой страной, как помещики. Пусть первыми подымаются рыцари, а мы увидим, как быть.

Племянник барона Геттлинга залпом осушил стакан вина.

— И они увидят! Недалек день, когда мы подымемся как один человек.

Шрадер посмотрел на него как-то свысока.

— Мне все же сдается, что лифляндское дворянство вы знаете не больше, чем этих рижских торгашей. Большая часть помещиков — такие же, как и барон Геттлинг, только без книг да пергаментов. На них нечего надеяться. Те, кого выбили из имений, усердствуют, дабы заделаться чиновными, служивыми либо прихвостнями у властей. Они счастливы, если им оставят хоть корку вместо древнего величия. Те, кому не грозит редукция, говорят: «А нам что? В нынешние времена разумнее быть тихим и уступчивым, — пусть кричат те, кого допекают». Остаются лишь такие, как я и вы. А кто мы? Горстка. И вот из этой самой горстки иные еще занимаются совсем не подобающими рыцарю поисками ошибок и поношением старины.

Курт сделал вид, что не заметил ни этой шпильки, ни презрительного взгляда кузины: не стоило с ними ссориться из-за тех великих замыслов, которые он лелеял в себе.

— Горстка всегда была началом всему, рать многая за нею следует. Надеюсь и даже уверен, что она последует и на сей раз.

— И наш великий предводитель тоже надеется, только он не полагается на одни надежды.

Шрадер вскочил, уперся кулаками и перегнулся через стол.

— Иоганн Паткуль знает, чего стоят «надежды» и сколь надежен договор. Он подымает лифляндское дворянство, но надежную опору ищет там, где власть, сила и исконная ненависть к шведам.

— Я знаю: у польского короля Августа Второго.

Шрадер посмотрел на него так, словно он-то и был старшим, а тот только неразумным мальчишкой.

— Ничего вы не знаете или, вернее сказать, знаете только крохи. Паткуль умеет хранить свои тайны до нужной поры. Нашим союзником в борьбе он сделал датского короля Христиана.

— Слыхать слыхал, да только верно ли это? Дания так далеко, чем нам может помочь Христиан?

Шрадер даже не счел нужным пожать плечами в ответ на такое вопиющее непонимание политики.

— В условленное время датчане нападут на Голштинию, и этот мальчишка, коего зовут Карлом Двенадцатым, непременно поспешит туда и попадется в сети. Тем временем мы со славными саксонскими войсками займем Ригу и сбросим этот шведский сброд в море.

— Говорят, что ваши хваленые саксонские войска сейчас далеко не похвально орудуют в Курляндии. Крестьяне бегут в леса и за Дюну, даже помещикам нет больше спасу — поборы за поборами, и зерном и серебром. А у короля в герцогском дворце пир за пиром, амурные утехи да легкомысленные затеи. Варшавский сейм ждет успехов и побед, а сам тянет и никакой помощи не оказывает.

— Не забывайтесь, фон Брюммер! Вы поносите могущественнейшего короля северного полумира!

— А вы не горячитесь и не перехватывайте через край! Мне и в голову не приходило поносить его. Вполне уверен, что король Август сдержит данное Паткулю слово и не лишит нас своей помощи. Он у нас единственный надежный союзник.

— Иоганн Паткуль сумеет отыскать и других. Вы знаете, что он был в Москве?

— Наслышан, но мне это дело кажется сомнительным.

— Таких сомневающихся у нас нынче полным-полно. Я вас заверяю, что Паткуль и с царем Петром заключил договор. Московиты вторгнутся в Карелию и Ингерманландию, что им принадлежали еще издавна. Если понадобится, и под Ригу придут нам на помощь. Шведский львенок окажется меж четырех огней, да что там меж огней!.. В клетке он окажется, Лифляндия наконец снова станет вольной. Вон там в рыцарском зале рядом с Готардом Кеттлером и Вальтером Плеттенбергом, придется повесить и портрет Иоганна Паткуля.

Курт не смог усидеть на месте. Заложив руки за спину, он принялся расхаживать вдоль стола от одного края до другого.

— Паткуль умен и смел, он муж государственного ума и выдающийся патриот… Но вам все же следовало бы побеседовать с бароном Геттлингом: у него свой взгляд на этих соратников по освободительной борьбе.

— Я знаю взгляды барона Геттлинга и плюю на них! Барон стар, ему пора к праотцам, здесь он не нужен, он лишний. Пусть лучше не путается под ногами! Я слышал Паткуля, а иных слушать не желаю.

Шрадер не говорил, а орал, словно ему возражала дюжина противников и он должен был всех их перекричать и разбить. Кричал так, что слюна брызгала через стол.

— Вы видели Паткуля? Это не лицо — это сталь! Это не глаза, а лед! Это не речь — каждое слово ударом меча рассекает и валит с ног. «Этот альковный герой, говорит он, этот Август Второй надобен нам только до поры, пока мы не избавимся от шведов. А того московского дикаря с маленькой головой и грязными ногтями, как ребенка, легко провести надеждами на легкую победу и обещаниями великой славы. Все эти азиаты жаждут тамерлановой добычи и власти. Ничего они от нас не получат. Одного за другим или всех вместе мы их используем для своих целей, а когда они будут нам не нужны или станут опасны, натравим друг на друга. Политические традиции ливонского рыцарства вечно будут для нас святы! Объединяться с поляками, с литовцами, с варварами, хоть с самим дьяволом, если он может нам пригодиться, обещать все, чего они желают, но не уступать ни пяди из того, что наше. Прогнать к чертям назад, когда они нам больше не нужны…» Это говорит великий Паткуль! И кто посмеет утверждать, что он не прав?

Шрадер поднялся на цыпочки, выпятил грудь, поднял вверх кулаки, откинул голову. Лицо его пылало, глаза выкатились. Захмелевшая и вконец влюбленная Шарлотта-Амалия смотрела на него, как на пророка.

— Ах, как чудесно то, что он говорит!

Похвала вдохновила Шрадера еще больше, он ударил обоими кулаками по столу, пытаясь затуманившимся взором разглядеть что-то поблизости.

— Осушим бокалы за здоровье великого Иоганна! За блестящее будущее ливонского рыцарства!.. Но почему здесь нет никого, кто бы налил? Или, может, коменданту дворца Фридриха Казимира придется самому себя обслуживать? Куда подевалась та девка? Позовите сюда! Я хочу ее так ущипнуть за ляжку, чтобы она завизжала, чтобы эта телка завопила, — пусть учится почитать хватку дворянина!

Шарлотта-Амалия встала, внезапно охладев, и надула губы. Курту противно было смотреть на кузину, но еще противнее был этот напившийся юнец, болтун и бахвал. Он вышел вон.

На дворе ветер мрачно шумел в старых липах и каштанах. Шел мелкий дождик. Было полнолуние, даже и под низким, плотным покровом туч — белесая летняя ночь. Из обоих окошек столовой на плотно укатанную площадку падали бледные полосы света. Словно топча их в гневе, Курт прошел по ним и сел на груду известняка с подветренной стороны башни.

У ног его расстилался серый, подернутый ряской пруд. Черным зубчатым полукругом его опоясывали кусты. Влага, накопившаяся на листве искривленной ивы, крупными каплями падала в воду, время от времени капая и на его неприкрытую голову. Ночной сторож ударил в подвешенное у каретника ясеневое било, давая знать, что он не спит и что господа могут гулять беззаботно.

Голова у Курта была не совсем ясная, он злился, что не может хорошенько продумать то, что сейчас столь важно. Что-то тут не так. Этот юный ветрогон все воспринимает слишком легко, будто судьба дворянства решается уже тем, что Паткуль подписал договоры с двумя королями и московским царем. С какими только союзниками не заключал договоров Ливонский орден — и где же он теперь? Только эти почерневшие портреты в зале еще напоминают о былой славе, а замки стоят с заросшими рвами и обвалившимися башнями. Нечто более сильное, чем юношеская похвальба, патриотизм и хитрость Паткуля и войска всех союзников, разрушило былое величие Ордена. Не на стороне ли старого барона истина? Но чем поможет эта проверенная и подтвержденная историей истина и помогут ли его собственные, привезенные из Германии великие замыслы, если ни старое, ни молодое поколения не откликнутся на них? Не беспомощный ли он мечтатель, слишком поздно очнувшийся и сообразивший, что затеял все, не имея никакой опоры?

Ночной сторож ударил снова. Как это он в такую дождливую ночь может определить, что час уже прошел? Или, может, эти дикари и без звезд умеют угадывать ход времени? Странные, чужие люди…

С ветвей ивы все чаще и тяжелее начало капать. Сырость уже подбиралась к плечам, по спине пробежала дрожь. Курт встал и пошел назад. Отсвет из окон все так же полосами падал на утрамбованную площадку. Ноги увязали в земле, вспомнилась девушка, выполнявшая здесь работу вьючного животного. Вокруг шеи багровый рубец, будто два дня петля резала… «Честь и величие рыцарства…» Разве нельзя без того, чтобы оно не основывалось на бесчестье и рабстве других? Но где же бывало иначе? И разве не сам всемогущий бог — то ли протестантский, то ли католический — так определил? Солнечная Эллада, могущество Римской империи, господство древних фараонов — разве все это в мире не зиждилось на знатности с одной стороны и рабстве — с другой?

Затхлый воздух с особенно-явственным запахом плесени охватил его на ступенях и в извилистых проходах. В столовой кто-то придушенно визжал. Это была Шарлотта-Амалия. Как недорезанная курица, прыгала она в конце стола, в то время как Шрадер пытался усадить рядом с собою Ильзу.

— Ну, ущипните! Ущипните же эту сучку так, чтобы она взвыла!

Казалось просто невероятным, что в этом иссохшем создании скопилось столько желчи. Глаза выкатились, пальцы как когти, зубы ощерены, словно готовы укусить.

Ильза сопротивлялась.

— Пустите, господин барон… Я не сяду… Я не могу сидеть!..

Шарлотта-Амалия откинула голову, на шее острым треугольником выступил кадык, и в нем забулькал смех.

— Она не может сидеть! Нынче вечером она получила тридцать розог. Да с утра на завтрак достанется тридцать. Я сама пригляжу за этим…

Шрадер не унимался.

— Не упирайся, тля! Навозница этакая! На коленях у меня сегодня посидишь! Плясать я тебя заставлю! Пей!

И, притянув ее одной рукой за талию, другой влил ей в рот стакан вина. Красная, точно кровь, жидкость потекла по подбородку и шее. Наполненные слезами глаза в отчаянии взглянули на Курта.

Он растерялся от этого дикого взгляда и не знал, что делать. Но кузина внезапно оборвала злобный смех и подскочила к девушке. Вцепилась костлявыми руками в толстые косы, намотала их на кулаки и оторвала ее от пьяного рыцаря. Подалась назад, повисла на этих косах, но повалить на землю полнокровное цветущее тело весом своей тщедушной фигурки не смогла, только голову отогнула. Шрадер хохотал, указывая мокрым пальцем.

— Две курицы схватились из-за одного петуха. Видели вы картину чудеснее?

— Отвратительнее не видал! Так это тоже имеет отношение к чести ливонского рыцаря?

Шрадер, моментально выпрямился, пытаясь ухватить рукоятку висевшей на боку шпаги.

— Вы забываетесь, милостивый государь. Повторите-ка, что вы там болтали о рыцарской чести!

Кузина отпустила косы — запыхавшаяся, красная, точно ошпаренная. Закрыв руками лицо, Ильза выбежала вон. Курт посмотрел ей вслед и пожал плечами. А по правде сказать, какую это он роль собирается на себя брать? Какое ему в конце концов дело? Разве не будет в высшей степени смехотворно, если два дворянина начнут драться из-за какой-то девки? Он повернулся и пошел прочь.

И все-таки на душе остались отвращение и злость. Он долго ходил по бывшей комнате Паткуля, где трепетало пламя свечи, и гигантская тень, уродливо изгибаясь, скользила за ним по стене. А не следовало ли ему все же проучить этого перепившегося щенка, этого посланца Паткуля? Нет, это было бы непристойно и бессмысленно. К чему вмешиваться в чужие домашние дела? Но что-то здесь неладно, что-то в самой своей основе никак не вяжется с тем, что он хранит в себе.

Вконец усталого, его потревожил шум в коридоре. Кто-то двигался громыхающими неверными шагами, напевая и посвистывая какую-то ландскнехтскую песенку. Шрадер удалялся на покой в свою комнату в конце коридора.

Некоторое время спустя снова послышался шум. Будто волочились и брыкались чьи-то ноги, будто кто-то с зажатым ртом голосил, будто кому-то грозили, кого-то уговаривали. Курт приоткрыл дверь и в полумраке успел разглядеть, как слуга и бородатый кучер втолкнули Ильзу в крайнюю комнату в конце коридора. Послышался нечеловеческий громкий вопль, затем те, что приволокли ее, тихонько проскользнули мимо.

Дверь в комнате Курта осталась приоткрытой. Рука ловила рукоять шпаги и никак не могла ухватить ее. Не могла — или не хотела? Он стоял до предела взволнованный и пораженный и все же знал, что не выхватит оружия, не пойдет и ничего не сделает. А ведь он изучал астрономию, римское право, изящные искусства, теологию, этику и возвышенные учения гуманистов. И тем не менее что-то в нем было сильнее всего этого прочитанного и слышанного — сильнее того, что он вынашивал в восторженных порывах и лелеял в хранилищах великих замыслов…

Проклятие прошлого или судьба настоящего — пусть называют это как угодно, но это была сила, несокрушимая и несгибаемая… Курт присел и обхватил голову руками. Еще немного — и на глаза навернулись бы слезы, — разве сам он знал, из-за чего?

От похожего на сон оцепенения его пробудило шарканье мягких туфель за дверью. Выглянув, он разглядел у двери в конце коридора только темную фигуру с поднятой в руке свечой. Слишком хорошо была ему знакома жилистая, трясущаяся рука воровато подкравшейся гостьи, с волнением прислушивающейся, не донесется ли что-нибудь изнутри. Отвращение, душившее Курта целый вечер, подступило еще сильнее. Он резко захлопнул дверь и, не раздеваясь, бросился на постель.

6

Утром Курт проснулся поздно. Тотчас же явился слуга и сообщил, что полчаса назад приезжал танненгофский кучер, но молодая барыня приказала отправить его назад: господин барон, видимо, серьезно занемог, ни с кем не разговаривает и никого не желает видеть.

Атрадзен вконец опротивел. Отводя душу, Курт обругал этого самого слугу за отданное без его ведома распоряжение, хотя хорошо понимал, что не слуга в том повинен. В первую же минуту хотел приказать, чтобы заложили здешних лошадей, но затем подумал, что было бы неблагородно и бесчеловечно оставить больного дядю и кузину, о которой он обещал заботиться.

Шрадер вошел поспешно, раздраженный, как будто не выспавшийся. Уже одетый по-дорожному, он собирался в путь, — посланцу Паткуля некогда было мешкать. Вытащил два письма и вручил их Курту.

— Это вы доставите в Юнгфернгоф и Саленен — от вашего Танненгофа всего несколько миль. Там наши надежные друзья, они ждут уже целый месяц. Только берегите письма, как жизнь свою: это тайное повеленье самого короля и Иоганна Паткуля всем еще оставшимся окрестным помещикам.

Курт позволил Карлу долго трясти свою руку, хотя лучше было бы попросту повернуться спиной к этому хвастливому мальчишке. На дворе то ли еще лил дождь, то ли было пасмурно, — сквозь окно проникал лишь серый туманный сумрак. Совсем не хотелось выходить из этого помещения, хотя оно скорее напоминало тюрьму, нежели комнату для гостей.

И все же скука и хандра наконец выгнали его наружу. Курт спустился по каменным ступеням, в которых многие столетия выбили глубокие впадины. Внизу он опять встретил того же слугу. Тот выглядел необычайно встревоженным, кувшин с горячим напитком дрожал в старческих руках. Курт невольно нахмурился.

— Господин барон все еще просит пить?

Слуга спрятал глаза за седыми ресницами.

— Просить он не просит, только дает знать. Господину барону что-то крепко неможется, а без этого ему тяжело выдержать. Сдается мне, всю ночь не спал.

— Так надобно лекаря…

— Сегодня спозаранку уехали за ним в Берггоф, у нас у самих тут нету… Господин барон, прошу прощенья, ночью у нас большая беда приключилась…

Курт уже давно слышал на дворе необычную суматоху. Он поспешил к выходу, ничего больше не выспрашивая у слуги. Тот потер рукавом глаза и стал взбираться наверх.

У пруда молча стояли седобородый управляющий, кучер и еще какой-то человек. Четвертый сидел на земле, сгорбившись, обхватив руками колени и уткнувшись в них лицом, — это был тот самый парень, которого дразнила Шарлотта-Амалия, когда он вчера держал лошадь. Управляющий сердито ругался, кучер таращил искаженные от злобы, налитые кровью глаза. Третий напоминал лунатика, зубы у него время от времени полязгивали. Из-за кустов сирени выглядывали жены и дети дворовых, видимо, не осмеливаясь подойти поближе.

На откосе берега вниз головой лежала Ильза, наверное только что вытащенная из воды: след, заляпанный тиной, был еще совсем мокрый. Глаза закрыты, лицо измазано илом, очевидно, вытягивали за ноги: платье задралось, ноги до колен коричневые от загара, а остальное тело белее, чем у благородной барышни, что купается в козьем молоке.

Откуда-то сверху, со стороны замка, послышался визгливый окрик.

— Что вы там уставились? Накройте же эту падаль!

Батогом, который, вероятно, помогал ему нашарить тело в пруду, кучер стянул юбку вниз, затем счел своим долгом рассказать, как это получилось. Из дворовых никто не приметил, когда она прибежала сюда искать своей погибели. Ночью был ветер и дождь. Сторож, правда, сказывает, что за полночь вроде бы что-то плюхнуло, только верить ему нельзя: старик глуховат, да к тому же изрядный пустобрех. Увидали, что ее нет, когда стали искать, чтобы выпороть, как вчера приказала молодая барыня.

У кучера губы и нос покраснели еще больше.

— Шлюха!.. Знал бы, так еще загодя всыпал оставшиеся тридцать.

Курт махнул рукой.

— Унесите ее прочь!

Кучер взял Ильзу под мышки, человек с лязгающими зубами — за ноги. По плотно утрамбованной площадке протянулась полоса от мокрого платья. Тот, что скорчась сидел на земле, вскочил и, как пьяный, потащился следом. Управляющий пошел отгонять от кустов женщин и детей.

За завтраком Шарлотта-Амалия сидела надутая, но уписывала за обе щеки, неприлично чавкая. Курту было противно есть, он поставил локти на стол и закрыл ладонями лицо, чтобы не смотреть на кузину. Вытерев рот синим шелковым платком, она сказала:

— Хорошо, что вы остаетесь на несколько дней. Папа какой-то странный, мне одной было бы просто страшно.

Отца ей страшно, а той, которую только что вытащили из пруда, не страшно. Странное создание… Курт ничего не ответил, поднялся и вышел.

Небо начало проясняться. Время от времени даже солнце просвечивало сквозь вершины деревьев парка. Мокрый след на площадке уже высох, только глубоко отпечатались в гравии следы несших тело. Теперь на кого-нибудь другого придется надевать хомут, чтобы все заново выровнять.

Откуда-то пахло свежим сеном, у служб не видно было ни души. Курица с цыплятами копошилась в заросшем сорняками цветнике с алыми цветами — верно, это те самые цветы, о которых вчера говорил барон Геттлинг. С западной стороны в одном месте вала огромный пролом, по протоптанной среди осыпи дорожке дворовые, очевидно, ходят через него. Каменные выступы точно ступени, по ним легко взобраться на самый верх. Зубчатый оборонительный обвод держался довольно крепко, но уже осел. Выкрошившиеся куски известняка и нанесенная ветром пыль занесли его до половины. Рядом кудрявятся подрастающие березки. Защитники замка с алебардами и копьями уже не смогли бы за ним надежно укрыться. Дальше обвалился край каменистой кручи над Дюной, подножие обросло диким хмелем и ежевичником. Чащоба кустарников с каждым годом надвигалась снизу все выше и выше. Скоро они совсем закроют старые руины. Миллионы маленьких корешков размельчат их, пока не превратят в рыхлый пригорок, где зацветет земляника и куда дети будут бегать под ягоды… Земля не терпит ничего старого. Кустарнику новое колено за год нужно только затем, чтобы выгнать вверх молодой отросток. Ствол березы всегда обрастает молодняком. А там, где ход разрушения не зашел еще так далеко, уже проступают пятна зеленоватого вгрызающегося мха и тянутся смертельные тенета плесени…

Погрузившись в обрывочные, бессвязные размышления, Курт прислонился к излому стены. Галки, затевая на лету драку, перелетели через крышу замка на башню. Почему же на ней больше нет места трубачу, который мог бы внимательным оком смотреть через Дюну, через лес и предупреждать, что приближаются грабители или лазутчики вражьего войска? В раскрытые, вросшие в траву ворота может вдруг въехать шведский офицер с шестью драгунами и заявить: «Барон Геттлинг, твой родовой замок отныне мы забираем в казну, а ты убирайся! Но прежде мы обыщем комнаты… да и пруд… не хоронишь ли ты там драгоценности?..»

Громкий зов потревожил мрачные размышления. Выбежавший из дверей замка старый слуга размахивал руками.

— Идите, господин барон. Идите скорее!..

«У старого барона припадок», — тотчас мелькнуло в сознании Курта. Он спустился с вала и поспешил в замок. Курица, раскудахтавшись, выскочила из цветочной клумбы и скрылась с цыплятами в кустах. «Даже птицы скрываются здесь от господ», — подумал он и, верно, улыбнулся бы, не будь на сердце так тяжело.

В библиотеке находился седой управляющий, толпа мужчин и женщин — видимо, вся челядь. Широко раскрытыми глазами, некоторые даже разинув рты, смотрели они на ложе барона Геттлинга у самой стены. Вошедшего они в первое мгновение даже не заметили. Шарлотта-Амалия, упав в кресло, стоящее у камина, съежившись и обхватив голову руками, кланялась, точно читая молитву. Временами оттуда слышалось нечто вроде куриного квохтанья.

Барон Геттлинг лежал на спине. Рука свесилась до полу. Курт поднял ее, но она безжизненно соскользнула обратно. Лицо пугающе сизое, остекленевшие глаза уставились в потолок. Курт скинул на пол ворох шуб и одеял. Живот опухший, как бочка, грудь выгнута, — он прижался к ней ухом и прислушался. Вынул карманное зеркальце и подержал у рта барона — стекло осталось ясным.

С минуту еще посмотрел на лежащего, не чувствуя ни жалости, ни грусти. Только отвращение вызывали эти жалкие человеческие останки. И невольно вспомнилось другое, молочно-белое стройное тело там, на берегу пруда. Две души одновременно предстанут пред вратами небесного царства. А впустят ли их одновременно? И пройдут ли они одновременно в эти узкие врата? Не скажут ли одной из них: «Погоди немного, видишь, господин барон один с трудом проходит? И что это ты, рабья душа, забыла свое сословие и место! Зачем не подождала внизу, пока твой господин вознесется? Ведь за это время ты могла бы укатать дорогу, по которой остывшее тело господина барона повезут на кладбище к его славным предкам, — ведь это ремесло твое, и ты с ним хорошо управляешься. А каких ты предков можешь указать? Даже отца своего ты никогда не ведала, потому что он был знатного рода и, понятно, никогда не допытывался, обитаешь ли ты на свете. И свою беспутную мять ты только как сквозь дымку, как сквозь сон припоминаешь.

А от чего у тебя вокруг шеи багровый рубец? Да уж не из петли ли тебя там вытянули? Таких и на кладбище не хоронят и мы не впускаем. Да ты мокрая! А не побывала ли ты, грешница, в старом пруду у замковой башни? Таких мы вервием гоним отселе. Блудницы вы были обе с матерью; без венца и благословения отдались мужчинам и не хотели покорно нести свой крест, — так блуждайте, отринутые, с нетопырями и совами, ибо здесь — солнце, а вам не дано на него взирать. Не захотели же вы взирать на своего господина, который подавал вам благой пример и добру наставлял…»:

А затем поближе вглядятся в душу барона Геттлинга. «Это почему у тебя такое сизое лицо, такой уродливо толстый живот и ноги распухшие? И ты тоже мокрый — только изнутри. Разве у твоего ложа не остался до половины недопитый кувшин? Ты тот же утопленник, как и раба твоя, кою ты в каток запрягал. Не ты ли велел еще в позапрошлом году пристроить к своей пивоварне новое крыло? Людей ты спаиваешь кислым пивом и одуряешь багульником, а сам захлебываешься питьем проклятых шведов. Там, где мы воздвигли храм свой, вы рядом устраиваете корчму, дабы люди тотчас же смыли те слова писания, что слышали от пастыря. А ведь сказано: горе тому, кто ввергает в грех малых сих. Вон отсюда этого утопленника и нечестивца!..»

Курт провел ладонью по лицу. Нет, и в самом деле, куда только не уводят его мысли! Разве он здесь затем, чтобы бредить наяву у праха этого старика?! Люди умирают, когда наступает их час, а живые остаются со своими делами и с делом, не завершенным покойными:

Он повернулся и только кивнул головой. Женщины провели по глазам платками, а мужчины старались кулаками выдавить из глаз слезу. Все жались к стене, избегая смотреть в лицо барона Геттлинга, которое и впрямь было ужасным. Только страх — страх, неведенье и растерянность виднелись на этих лицах. Ни грусти, ни сожаления не заметно. Лишь один старый слуга упал на колени в ногах барона и, сжав руки, дрожащими губами шептал молитву. Какая-то дородная бабенка закрыла глаза, раскрыла рот, обмякла, словно собираясь упасть в обморок, но, не зная, уместно ли это здесь, только испустила протяжный и пронзительный вопль, точно ее кто шилом ткнул.

Управляющий сердито взглянул на кучера.

— А лекаря все нет. Твой Ешка просто заснул по дороге.

— В самый раз приедет, увидит то же, что и мы. Теперь только гроб готовить!

Круглыми белесыми глазами, точно такими же, как у покойника, Шарлотта-Амалия глядела на кузена. Слипшимися губами еле прошелестела:

— Что же мы теперь будем делать?.. Ну что мы будем делать?

Курт только плечами пожал. Все здесь чужое, постылое, все здесь совсем не так, как он себе представлял. Вышел через покосившиеся ворота и остановился, не зная, куда деваться.

Сейчас имение, казалось, кишело людьми, Как недавно курицы с цыплятами, бабы с ребятами разбежались по кустам и оттуда в немом ужасе глазели на окна замка. Перед конюшней полунагруженная телега, на ней, разворошив сено, спряталась девка, не соображая, что сверху виден ее белый головной платок. Двое мужиков с вилами скрылись за углом. Вслед за ними, поджав хвост, удрала собака и завыла где-то на той стороне. Курт и полюбопытствовал бы, о чем эти люди теперь думают и чего ожидают после смерти господина, но ведь поблизости не было никого, с кем можно заговорить. Покачав головой, без цели и намерения пошел дальше.

Так же лежит вросшая в траву борона, так же высится прикрытая ежевичником груда известняка. У повалившейся липы увяла верхушка, сухие листья опадали, стоило их задеть ногой. Долго ли все будет здесь так валяться неубранным, обреченным на гниение и уничтожение? Начало уже есть — может быть, теперь и все остальное повалится одно за другим, все разрушится, обрастет бурьяном, покамест от имения Атрадзен не останется постепенно убывающая груда развалин.

Тяжелые мысли и мрачные предчувствия угнетали Курта.

Что же теперь будет с наследием рода Геттлингов? Документы у покойного барона в порядке. Но разве шведы признают законными права на имение внебрачной дочери барона? Они только и ищут малейшего повода, чтобы захватить то, что веками принадлежало лифляндским дворянам. Как двоюродный брат, он должен позаботиться об этой беспомощной длиннозубой и пучеглазой девице. Да и обещание обязывает его. Значит, ехать сейчас в Ригу, бродить по присутственным местам, ждать у дверей спесивых вельмож, гнуть спину и унижаться… Да для того ли он ехал сюда, чтобы хлопотать о наследстве родственников? Что значит одно отобранное имение по сравнению с честью и будущностью всего лифляндского дворянства? Нет, у него иное обязательство перед собою и своим сословием. Внезапно он ощутил письма Паткуля в нагрудном кармане, тряхнул головой, и вслух произнес:

— Нет!

Но тут же пришла на ум и другая мысль — робкая, вороватая, совсем уже недопустимая. Помимо двоюродной сестры единственный настоящий и ближайший наследник барона Геттлинга он сам. Но что бы он стал делать с этим Атрадзеном, который опротивел ему за два дня? Люди здесь убегают, завидев его издали, — а ведь он ехал сюда с намерением потеснее связаться с крестьянами, исправить величайшую ошибку дворянства, направить всю жизнь Лифляндии по новому пути. Прогнать шведов с этой земли, но сохранить их мудрую политику, найти союзников здесь же, дабы не пришлось и в будущем искать помощи у поляков, датчан и русских. Но теперь ясно, что дело это будет не таким легким и простым, как он представлял ранее. У тех, что стояли возле трупа барона Геттлинга, на лицах виднелся лишь страх и ожидание того, что принесет им его смерть: явилась она внезапно, чтобы освободить их или же придавить еще более тяжелым ярмом? Да, ничего, ничего иного это вымирающее поколение дворянства не сумело вызвать в своих людях. Хоть бы одну-единственную искреннюю слезу заслужил! Какое все-таки жалкое владычество, какой бесплодный век господства…

Курт энергично встряхнул головой. Нет!.. Когда ему придется так лежать, старые и малые должны прийти и засвидетельствовать: «Он был нам хорошим господином. Никому он не нанес обиды, никого не оттолкнул, не оставил без помощи. Не надо нам ни шведов, ни поляков, ни русских — верните нам нашего господина, он был нашим другом…»

Курт оборвал полет фантазии и поднял голову. Да-а, куда же это он, собственно, идет? Налево старая колея ведет к заросшему ольховником рву. А ведь это же дорога на фамильное кладбище! Что же это он, покинув одного усопшего, направляется к другим? Нет, там ему нечего делать! Ветер поверх кустов доносил дым от обжигальных печей. Курт направился туда.

Погашенная печь запорошена добела — наверное, сегодня из нее все выгребли. Вторая лениво курилась, заволакивая дымом весь ров и хоть немного отгоняя оводов от лошадей, на которых возили известняк. Они безучастно стояли сейчас, лениво отмахиваясь хвостами, и жевали набросанную перед ними траву. Возчики, усевшись на откосе, обедали. Заметив приближающегося барина, они отодвинули туески, побросали ножи и деревянные лопаточки и, срывая шапки, вскочили на ноги. Сбились в кучу, точно птенцы куропатки, завидев кружащегося ястреба. Обжигальщик шел к нему, кланяясь и пригибаясь, словно опасался удара. Курта глубоко задело это выражение страха, он дружелюбно махнул рукой и постарался говорить как можно приветливее:

— Садитесь, люди добрые, и продолжайте свой обед. Я гость господина барона, и мне от вас ничего не нужно, только так мимоходом завернул. Вы меня, верно, не знаете. Вчера мы были здесь с молодой баронессой.

Очевидно, обжигальщик был похрабрее остальных, возможно, ремесло его требовало большей смелости. Он выступил на шаг вперед и поклонился в пояс.

— Как же не узнать. Ведь вы — молодой сосновский барин.

— Совершенно верно. Я учился за границей и сейчас вернулся в Лифляндию.

Заметив, что этот чумазый хочет припасть к рукаву, Курт отстранился и поспешно уселся на траву рядом с туесами и краюшками хлеба. Он надеялся, что возчики поймут его благие намерения и не заставят повторять разрешение. Но те продолжали стоять, уставившись на барина округлившимися глазами. У подростка с льняными волосами шапка в руке так и дрожала. Очевидно, необычная приветливость роскошно одетого барина пугала их еще больше, чем привычная злоба. За нею, казалось им, таится хитрость и еще горшее зло.

«Не доверяют», — подумал с горечью Курт, изучая лица этих загнанных, точно скотина, людей, не желая пугать их еще больше. Вдруг появилось желание узнать, что же эти люди едят на обед. Рядком стояли три добела выскобленных раскрытых туеска — сверху сухой творог, под ним черный слой толченого конопляного семени. Посреди коричневая кадочка из черной ольхи с зеленоватой отваренной сывороткой и тремя ложками — значит, ели вместе. Курт взял ломтик хлеба: серый, с остистой коркой, — к ржаной муке подмешан перемолотый с высевками ячмень. Отломил кусочек, попробовал — колет язык и застревает в горле, не проглотить. Покачал головой.

— Вы что, только такой и едите?

Обжигальщик откашлялся и придвинулся на шаг.

— Нынче еще хлебец хороший. Прошлый да позапрошлый год, когда был великий голод, липовую мезгу подмешивали. Тогда он не держался, крошился, что твоя земля, и за неделю плесневел. А нынче — слава богу…

Курт не понял, что такое мезга. Но ничего хорошего в хлебе не могло быть. Он уже заглядывал в туесок четвертого, в нем между белым и черным тонкая желтая полоска. Масло. Вспомнилась желтая глыбка на зеленом глазированном блюде, красиво разделанная на лепестки концом ложки, — сегодня утром за завтраком.

— Который это тут масло ест?

Кучка сгрудилась еще теснее. У паренька шапка упала наземь, сам он попытался спрятаться за спины других. У обжигальщика череп побагровел, хотя солнце на мгновение скрылось за маленьким серым облачком. Заикаясь, он вымолвил:

— Не гневайтесь, барин, С дозволенья самого управляющего. Ему только семнадцатый год{27}, отца прошлой зимой задавило в лесу деревом, а барщину надо справлять… Кости еще мягкие, потому господин управляющий и дозволил. Только матери за это на пять повесм чесаного льна надо больше сдавать.

— А остальным масло не достается?

У обжигальщика черный рот скривился — невеселая это была усмешка.

— Разве барин сам не знает… Чего там о масле говорить! У которых и сметаны недостает в имение сдавать, у соседа занимать доводится. За голодные годы скотина совсем отощала.

— Ну, иногда втихомолку сбивают дома? Ведь на одном твороге да на конопле человек не работник!

— Барин, верно, думает про Ешку Айзпура. Ей-ей, только один раз, да и то для похорон своей старухи. А потом, как после порки отлежал четыре недели, больше ни разу.

Курт отмахнулся.

— Люди добрые, да не за тем я пришел сюда, чтобы выведывать да выпытывать. Садитесь и кончайте свой обед.

Он отвернулся, но успел заметить, что они хотя и запихивают куски в рот, но исподтишка посматривают на барина. Откуда знать, может, затем и явился, чтобы высмотреть, какой толщины кусок каждый отрезает, сколько творога поддевает деревянной лопаточкой… «Коня надо бы напоить…» — прошептал один так, чтобы и барин слышал, и, собрав припасы, подался к телеге. И так один за другим. Немного спустя шесть телег живо затарахтели через канаву в ольшаник. Только обжигальщик топтался на месте.

Курт вздохнул.

— Почему эти люди так боятся меня? Я же им не желаю никакого зла.

— Барщина, барин. До вечера каждому надо четыре телеги наломать и привезти. Господин управляющий пришлет старосту либо сам придет сосчитать.

— Верно, управляющий очень строгий?

.— Нет, нет… такой… ну, управляющий как управляющий. Так ведь без строгости нельзя, а то будут попусту валандаться.

— Разве они и в самом деле такие ленивые? Дома же, верно, работу на себя делают проворно.

Обжигальщик топтался, поглядывая назад.

— Да ведь как кто. Оно и ни к чему. Ежели у кого больше уродит, так тому, гляди, и подати накинут. В имении ведь так или этак все ведомо.

— Ну тогда, конечно, стараться не к чему.

Вновь у Курта стало тяжело на душе. Он долго думал, глядя на носки башмаков.

— Но как же это выходит? Ведь в казенных имениях крестьянам лучше? Подати по ваккенбухам, а что сверх того уродит, то самим остается.

Обжигальщик помялся и сквозь закопченные ресницы бросил на него быстрый взгляд.

— Вроде бы и лучше, а вроде и нет. Люди пьянствовать и лениться начинают. Теперь уже больше не побесишься. А раньше так и меры не знали. Свадьба либо крестины — на целую неделю. Шведским властям пришлось установить — два дня и больше ни-ни. Никакого тебе господского платья, никакого роскошества. Мужикам строгость завсегда нужна. Чтобы не забывали свое званье.

Подумав, Курт осторожно продолжал:

— Да, шведы по-своему тоже строги… Раньше предлагали помещикам дать волю крестьянам. А что теперь? Из своих-то имений ведь не отпускают.

— Нельзя же отпускать. Коли все разбредутся, кто же тогда землицу обрабатывать будет? Чем господа жить станут?

— Правильно, друг: и господа, да и они сами. Не работать, так хлеб никогда не вырастет. Шведские господа те же господа. На праздник отводят два дня, пиво варить запрещают, охотиться и рыбу ловить запрещают, барщина по ваккенбухам, но все же барщина,

— Да-а… Как же без барщины. Кто же эту работу станет делать?

Курт снова задумался: как узнать, что на самом деле в голове этого покрытого копотью человека?

— Но разве там все-таки не легче? Допустим, что строгость для крестьян нужна, что без порки нельзя обойтись. Но ведь арендаторы казенных имений не вольны запрягать людей в плуг и каток. Наказания определены законом, и их не дозволено преступать.

Теперь и обжигальщик задумался. Ясно видно, что соображает: ловушку готовят, поймать его хотят. Когда заговорил вновь, каждое слово будто ощупывал.

— Запрет, он запрет и есть. Но господа больше пишут, а кнутобой-то кучер.

— Кучер в Атрадзене, верно, свирепый?

Расспрашиваемому все стало ясно. Голый череп его побелел, на нем выступила испарина, воспаленные полуослепшие глаза совсем спрятались за почерневшими ресницами.

— Нет, этого не скажешь. Что господин барон прикажет, то он и делает.

— В последнее время, мне казалось, больше приказывала молодая баронесса?

— Да. Сам господин барон был хворый.

— А ты знаешь, что господин барон только что умер?

— Да, слыхали об этом. Хороший господин был.

— А не слыхали, как теперь будет дальше? Кто будет вместо барона Геттлинга?

— Господин барон Этлинь был хорошим барином, потому как в других местах есть еще хуже. Кто-нибудь да будет. Именье без хозяина не останется. Этого никогда не было и не будет.

— Ну, а если придут шведы и возьмут Атрадзен в казну? Разве в вашей волости не ждут этого? Разве под казной все же не лучше, чем под бароном или его дочерью?

— Кто свою барщину исполняет, тому нигде худо не будет.

Курт поднялся и возбужденно принялся прохаживаться по вытоптанной траве. Проклятый народец! — разве Эйнгорн не был все же прав? Ну, что ты выпытаешь у этакого задымленного мужика? Ведь говорит он одно, а думает совсем другое! Курт остановился и впился в него взглядом — обжигальщик вновь отодвинулся назад. Словно черную личину надел. Лучше бы того, белобрысого, который масло ест, расспросить, а не этого, вон до чего у печи опаленного, задубевшего…

Так как барин долгое время молчал, обжигальщик принялся подбрасывать в печь поленья. Бросал он так ловко, что поленья одно за другим пролетали сквозь завесу пламени и исчезали где-то, словно в бездонной пропасти. Ряднинная рубаха вся в лохмотьях, коричневые мускулистые локти вылезли наружу. Разве это не картина из шестого круга «Divina Commedia»[10]? Курт хотел еще что-то спросить, но только махнул рукой и пошел прочь.

На проходившей по просеке дороге послеполуденное солнце припекало еще сильнее, чем вчера. Орошенная за ночь листва, серые и зеленоватые стволы, заросли таволги и бодяги источали удушающий запах сырости. Голова кружилась, поневоле пришлось открыть рот и вздохнуть полной грудью.

Курт остановился и вгляделся в узкую, наполовину уже заросшую просеку, которая шла в обратную сторону, поднимаясь в гору, пока ее совсем не скрывала темная зелень елей и желтоватые и коричневатые сплетения лиственных деревьев. В гору… Он свернул туда.

Это было необычное место. Внизу вдоль дороги сухо, все устлано гравием, усеяно мелкими обломками известняка, по обе стороны заросли белой ольхи, осинника, мелких сосенок и других, обычно растущих на песках деревьев. Но на ровном пологом взгорье мочажинник и топь с обычными болотными кустами и таволгой. Тропинка извивалась между болотными кочками, — казалось, по ней если кто ходит, так лишь одни козули к известному им одним водопою.

Подъем пошел круче, и стало суше. Огромные заросли орешника наверху свились в купы, седые корявые стволы у комля толщиной в добрую оглоблю, прямые, ровные отростки вокруг них пышными пучками, словно тростник, тянулись кверху из сочного непролазного папоротникового ковра. Редкие старые ели в два обхвата вздымались подобно башням; только запрокинув голову, можно увидеть их вершины с гладкими, еще не успевшими пожелтеть молодыми шишками. Серые дятлы посвистывали в старых вязах, ясени срослись целыми густыми островками, у берез почерневшая бугристая кора. Местами стоит белополосая молодь, которую глушат широко раскинутые веером ветви кленов.

Курт шел затаив дыхание. Маленьким и ничтожным чувствовал он себя среди этих лесных великанов и среди этой девственной чащи с ее обитателями и скрытой жизнью. Старые коряги, поросшие зеленовато-желтым мхом, лежали, вытянув ободранные сучья, будто голые ребра погибших сказочных животных. Молодая поросль равнодушно перекидывала через них живучие корни, непреклонно стремясь обрести надежную опору, а верхушками выискивая те крохотные проблески солнца, что ей еще оставляли угрюмые исполины.

Сквозь чащу мелькнуло что-то серое. Курт вспомнил: ведь это же то самое озеро на взгорье, которое когда-то давало воду для Атрадзена. В детстве он много слышал о нем. Навстречу повеяло характерным запахом стоячей воды, аира и тины. Эта сторона топкая, но тропинка расширялась и огибала холм со стороны излучины. Под разлапистой липой замшелая каменная скамья с поручнями по краям. Курт снял шляпу и сел.

Берег здесь довольно обрывистый, черная вода казалась глубокой и прохладной. Неподалеку извилистая лощинка, совсем пересохшая, но веснами по ней из дальних ольшаников в глубине атрадзенских лесов талая вода стекает в озеро. Величиной в три-четыре пурных места, оно полумесяцем охватывает холм и пропадает где-то на востоке в зарослях молоди и тростника. По ту сторону озеро медленно, но неотвратимо начало зарастать. Побеги лозняка захватывают илистое дно все дальше, осенью ветер засыпает листвой, сорванными ветками и обломанным сухим тростником; потерявший за лето запах, замерзший аир погружает туда сухие свои клинки — лес не хочет терпеть это пустое место, словно открытую рану на своем зеленом теле.

Недалеко от обрывистого берега из воды высовывалось что-то похожее на морду огромного чудища. Это погрузилась кормою в тину когда-то крашенная в зеленый цвет лодка, — кажется, надпись еще можно различить. Может, на ней было какое-нибудь звучное название, может, даже герб Геттлингов: лифляндские дворяне временами до смешного кичатся геральдическими знаками. Наверное, когда-то здесь катались, может быть, даже и выпивали — вон в траве еще сохранились угли от давнишнего костра.

Покрякивая, из лозняка выплыла утка с пятью птенцами. Сама впереди, выводок рядком позади — плывут, видно, к узкому заливу озера. Мать, наверно, обучала детей необходимому для них искусству: кидалась головой в воду и выныривала поодаль, малыши пытались точь-в-точь повторить это. Временами только шесть расширяющихся кругов рябят на освещенной солнцем зеркальной воде, затем легкий всплеск, и все семейство вновь на поверхности. Да, им это искусство дается легко, ими руководит тысячелетний навык и непреодолимый инстинкт жизни. Никаких сомнений, разногласий и ссор, ни малейших раздумий: а нельзя ли поступить еще и этак, может, лучше, может, хуже…

Вдруг они взмыли в воздух и в мгновение ока, словно шесть черных камней, упали в тростник. Что-то с той стороны приближалось к воде. Хлюпал ил, Трещали ветки, — сначала из кустов высунулась точеная морда, затем вся голова с ветвистыми рогами и большими ушами. Трепетно вздрагивающие ноздри понюхали воздух, и вперед выступил большой голубовато-серебристый олень с белым подбрюшьем. Он напился у самого берега, подумал, потом забрел поглубже, верно, чтобы освежиться. Стройные ноги его провалились сначала по суставы, затем в воду погрузился весь живот по бока. Стараясь держать ноздри на поверхности, олень вскинул голову так, что рога легли на спину. Движения быстрые и ловкие, верно, еще предки его здесь бывали, так же освежались и вымеряли глубину озера. Внезапно он насторожился, застыл и повернул голову в сторону пригорка. Вздрагивающие ноздри почуяли вблизи человека, самого страшного из всех хищников. Высоко взметнулись вода и грязь, одним прыжком животное очутилось на берегу и исчезло в лесу, лишь с минуту забрызганные ветки качались в том месте.

Курт вновь остался один со своими невеселыми мыслями. Его как-то подавляла негостеприимная величавая отчужденность лесов его родины с их столь многозвучным говором. «Пришелец, пришелец», — шелестел лес. Да и сам он это твердил, и те, ради кого он оказался здесь. Как потонувшее чудовище, виднелась погрузившаяся в воду лодка. Где же те времена, когда она, выкрашенная в нежный цвет, с гербом рода Геттлингов на носу, скользила по глади озера, неся на себе какую-нибудь высокородную пару влюбленных, исполненных гордых надежд?.. На берегу пылал костер, отбрасывая трепетное отражение на гладкую поверхность, поблескивая на зелени листвы и кидая на воду черную тень от стволов деревьев. С легко подымаемых весел скатывались сверкающие капли, отражаясь в мечтательных глазах молодой пары. А на берегу, на этой самой каменной скамье, сидели седовласые отцы с кубками в руках и пели… Может, песню, сочиненную каким-нибудь древним трубадурам о рыцарях Круглого Стола, может, одну из песен гейдельбергских студентов или тирольский любовный романс. Да мало ля он их сам слышал здесь в детстве!.. Разве Лифляндские леса отвечали эхом этим песням с юга Прованса, из долины Неккара или Альп? Чужие звуки и чужие певцы… «Чужеземцы в своей стране…» Как эта самая полузатонувшая лодка, вместе с которой гниет имя какой-нибудь Брунгильды или герб рода Геттлингов…

Что за трагическая судьба! Сколько чужой и своей крови целые поколения прославленных рыцарей пролили за эту землю! И что они ей в конце концов даровали? Христианскую веру — да. Католическую церковь, а затем протестантство, священников, которые сами понимают лишь половину того, о чем проповедуют в церкви, и никак не могут проникнуть в душу мужиков е ее старыми верованиями и ересями. Каток, чтобы землю утрамбовать, туески с творогом и конопляным семенем, остистый хлеб, который застревает в горле. А сами что обрели? Польских и шведских владык, затаенную злобу в народе, недоверие, может быть, даже предательство. Разве у лифляндских дворян есть хоть одна песня, которая родилась бы именно здесь, которая передавала бы шум этого леса и красоту этой озерной глади? Разве им что-нибудь говорит болтливый лепет этой осины или же пятнистая белизна берез?.. Пришельцы, перекати-поле со своим Тиролем и Гейдельбергом, ветром судьбы занесенное сюда чужое семя, которое так и не смогло пустить корни на этой земле…

Курт оперся подбородком на ладонь, уставясь поверх водяной глади. Неясные воспоминания далекого детства поднимались, точно пар от этого заросшего озера. Как этот люд умеет воспевать свои дубы и липы или даже этот самый жидкий лозняк! Что-то накрепко связанное с землей вечно слышится в их песнях — сросшиеся с нею воедино, они умеют каждому растению, каждому валуну на поле придать такой глубокий смысл в своих простых, однообразных напевах. А эти песни о господах, немцах, приказчиках и обо всем, что связано с имением… Разве лифляндские помещики никогда их не слышали и не задумывались над ними? Значит, так туги они были в своей глухоте, так чужды в своей обособленности. Барон Геттлинг единственный почуял эту роковую отчужденность и трагическое одиночество и тем не менее совершенно превратно понял подлинные причины. И вот он сам лежит теперь, укрытый тремя шубами, и смотрит неживыми глазами с застывшим в них нерешенным вопросом на затканный паутиной потолок.

Листва липы была слишком уж густа, — Курту стало прохладно, он поднялся и пошел назад.


Имение стояло притихшее и пустое. Казалось, вместе со старым бароном умерла и вся жизнь в нем. Только одинокая черная галка сидела на флюгере башни и, пригнув голову, смотрела вниз.

Курту не хотелось встречаться с кем-либо из обитателей замка, он проскользнул в открытые двери и стал подниматься в свою комнату. К удивлению, двери в комнату старой баронессы были приоткрыты — он заглянул в них.

Там, его ждало еще большее чудо. Старая мумия, поднявшись с постели, сидела, обложенная подушками, в кресле. И монахиня была на ногах, четки ее повешены на спинку кровати, сама же она кормила больную. А эта сморщенная брюква раскрывала рот и жадно хватала каждую ложку, временами даже слышалось какое-то бульканье, напоминавшее человеческий голос. Круглые глазки ее живо посверкивали, как у птицы, которую из темной клетки выпустили наконец на дневной свет. Монахиня тоже что-то шамкала, кривя лицо, видно, пытаясь улыбнуться.

Курт долго не мог прийти в себя от неожиданности. Только в своей комнате резко остановился и ударил себя по лбу. Мумия восстала из мертвых! Верно ведь! Она же единственная наследница и владелица Атрадзена. Законная жена — верно! Поэтому-то она и пробудилась — как раз вовремя!

7

По случаю похорон барона Геттлинга с аллеи, наконец, убрали сломанную липу. До большака с двух сторон натыкали зеленых елочек с гирляндами брусничника, перекинутыми в виде арок с одной вершины на другую. Железные решетчатые ворота сняли и совсем унесли, вместо них поставили другие, из березовых стволов, увитых зеленью и цветами. Из белых головок ромашки полукругом тянулось взятое Куртом из Овидия «Animae morte carent»[11]. Вторые ворота — в конце аллеи у большака, третьи — у дороги на кладбище, четвертые — у входа на кладбище с обычным напутствием: «Requiescat in pace»[12]. Перед замком и в аллее все усыпано цветами, большак до самой дороги на кладбище хорошо укатан, в кустарнике проложена широкая просека с набросанной под ноги нарубленной хвоей. Три дня барщинники с подводами и девки работали утра до вечера.

Вход в замок тоже увит зеленью, вдоль лестниц и переходов до рыцарского зала протянуты гирлянды. В самом зале портреты и все остальное задрапировано черным бархатом. Вокруг огромного дубового гроба желтые свечи в больших серебряных канделябрах. Все убранство привезено из соседних имений — в кладовых самих Геттлингов от былого добра мало что сохранилось. Толпа гостей задыхалась от запаха оплывающего воска, вянущих цветов и чуть слышного трупного тления, — гроб открывать уже нельзя было. На крышке лежало высеченное из черного мрамора распятие.

Шарлотте-Амалии хотелось устроить необычайно пышные похороны, но удалось это лишь отчасти. Приглашены были все окрестные помещики, но многие не явились — то ли потому, что не ладили с неуживчивым чудаком бароном, то ли оттого, что были слишком заняты заботами о судьбе собственных имений. И все же гостей собралось порядочно. Челяди удалось приткнуться у стен зала, крепостные же толкались на лестницах и перед замком. Шапки все держали в руках, лица делали скорбные, но тайком все время поглядывали назад, где работники с пивоварни устанавливали козлы под бочки с пивом для поминок.

Приходский пастор из Берггофа был в том же возрасте и такой же толщины, как и покойный барон. Обряд совершал он с неподдельной искренностью. Но так как обращался он со своим словом к господам и говорил по-немецки, то стоявшие у стен изрядно томились. Только когда пастор, личный друг усопшего, и сам прослезился, послышались всхлипывания, но, пожалуй, чересчур громкие и нарочитые для такого торжественного момента,

В катафалк были запряжены четыре покрытые черными попонами лошади, их вели под уздцы. Благородные гости ехали длинной вереницей, за ними толпой тянулись подданные покойного. Подле усыпальницы хватило места лишь помещикам с их близкими, крестьяне же остались за воротами. Вытянув шею, смотрели они, как дубовая ноша проскользнула в черную дыру, где ее уже ожидал открытый цинковый гроб, паяльщики со своими снарядами и старая Катрина. Кое-кто тайком крестился. Пастор вновь говорил что-то длинное и непонятное, словом, церемония затянулась. Бабы тихо перешептывались и, так как управляющий втесался к прочим господам, а приказчик с остальными помощниками находился внизу у гроба и за толпой по-настоящему никто не присматривал, — одна за другой исчезали в кустах. С полудня ведь уж как согнаны с дальних дворов, надо поторопиться, чтобы вечером успеть скотину подоить. Из мужиков мало кто давал тягу — известно же, что в имении для поминок зарезали двухгодовалого быка и две свиньи, а козлы под четыре бочки с пивом все своими глазами видели. Не каждый год умирает барон, нельзя же упустить такой случай.

Только в сумерки господа сели за поминальный стол. Подобающее настроение никак не появлялось, хотя яств было наставлено предостаточно и вин подвезено множество. Престарелым гостям эти похороны напоминали о чем-то близящемся и неизбежном, да и молодых заставляли немного призадуматься. Времена ведь теперь такие, — не знаешь, что тебе завтрашний день сулит. Разделившись на отдельные группы, все перешептывались, часто оглядываясь, не подслушивает ли кто-нибудь незваный. Это было уже не старое самоуверенное рыцарство, убежденное, что легко справится с любыми владыками. Скорее — запуганная толпа, не знающая, что делать: начать ли что-нибудь сообща, или уж лучше рассчитывать только на самого себя.

Но больше всего мешала больная баронесса, старая католичка, у которой здесь близких друзей никогда не бывало. Впервые выползшая из своей норы, обложенная подушками, она сидела на почетном месте во главе стола. Ее губы еле-еле прикасались к стакану, который монахиня подносила к ее рту, а маленькие глазки пытливо и зло оглядывали гостей. Да и управляющий только возле нее и крутился подобострастно, почти совсем не обращая внимания на Шарлотту-Амалию, сидевшую с поджатыми губами и заплаканными глазами. Курт попытался выведать, что эти люди думают о Паткуле и его начинании. Но спившиеся, ожиревшие или высохшие старцы отвечали уклончиво, а ветреных юношей больше интересовала студенческая жизнь за границей. Сиверса и Шрадера здесь не было, для остальных он чужой именно из-за готовности к борьбе и великих замыслов. Трухлявые пни и худосочная поросль!.. Рассердившись, он встал и ушел.

Месяц еще за деревьями парка, и все же ночь светлая и теплая. За кустами акации негромко гудели крепостные, участники похорон. Курту захотелось послушать, как они судят о покойном бароне, которого семь лет почти что не видели и даже не знали ничего о том мире, в котором он жил со своими книгами.

Два старика болтали, стуча пивными кружками о скамью. Спорили, видно, о похоронах.

— Много, эко много!.. Тридцать повозок господ. А в трех только по две толстых старухи. А ты видел — у одной морда красная, как медный котел. Когда старую Катрину хоронили, сто тридцать было!.. А народу-у!.. Один конец по дороге на кладбище, а другой еще только у крыльца.

— А ты там был?

— Я-то нет, а вот мой отец. Он тогда был конюхом и возчиком. Приказчик все дворы объехал, кнутом всех гнал на похороны.

— А то ведь никто и не пошел бы.

— Восемь бочек пива и три ведра водки еще до кладбища… Сама так наказывала. Телега задним колесом в канаву заехала, гроб едва не вывалился.

— Все потому, что старая Катрина была ведьма. Ведьм надо возить задом наперед на белых козлах — на таких они по ночам скачут.

— И вовсе не на козлах, а на кочерге или лопате, — ничего-то ты не знаешь. А Этлини все знаются с нечистыми. Этот старый колдун ночи напролет по книжкам да грамотам рылся. Днем так у него ног нет, а в полночь все плясал по своей комнате. В подвале, сказывают, слыхать было, как вверху бухают.

— Плясун-то это был другой, его дружок. Барину внесут жбан горячего грогу, а утром на столе два пустых. Слуга рассказывал. Ну скажи ты мне, откуда бы этому второму взяться?

— Ну, та старая козлиная борода сам не лучше. С вечера господину служил — и нечистому служить выучился. Этой самой покойницы Ильзы мать приворожил к одному гостю, к барину одному, — совсем было ума решилась, на другое утро только в подвале вожжами связанную утихомирили.

Старики зашептались. С тяжестью в сердце Курт прошел дальше. Там, наверно, было четверо или пятеро, да еще женский голос встревал между ними. Должно быть, уже порядком захмелели, забыли, что ночью из-за кустов легко подслушать. У этих шел другой разговор. Женщина частила, едва переводя дух.

— А в пруду воды только малость повыше колена. Как она, бедная, могла там утонуть?

— Утонешь, коли голову под воду засунуть. В ведре этак захлебнешься, не то что в пруду.

— Ох и звери, звери!

— Тот проклятый живодер, кровопивец тот, ей в один вечер двадцать закатил. А на другой — розгами, да еще эта чертовка из замка стояла рядом, прыгала на одной ноге да визжала: «С потягом! Пуще!» А кто же этого живодера не знает!

— Он тут всех друг за дружкой замордует. Не будет спасения, пока парни в Кисумском овраге не прикончат, как горненские — своего.

— А когда она сомлела, чертовка приказали ночью оттащить к пруду и сунуть под воду.

— Ну, уж это вроде бы того…

— Так сказывают. Сам-то я рядышком не бывал.

— А я вот опять же слыхал, что ее в ту ночь какой-то немец ссильничал.

Женщина громко охнула.

— Родимые! Да ведь и это могло быть! У них же, проклятых, свои только с козьими мордами. А уж коли девушка чуть попригожей, так от них, чертей, спасу нет. У меня у самой девчонка растет — так уж я лучше ей кипятком лицо ошпарю.

— Побойся ты греха этак говорить, мать! Бог, он сам хранит кого надо: криворотым или косоглазым на свет пускает… А что же теперь станет делать садовников Ян?

— Что ему делать? Поревет, да и зубы стиснет. Станет чересчур громко выть, так еще палок схватит — дело известное.

Кто-то еле слышно процедил сквозь зубы:

— Я бы на его месте этого черта топором по черепку, а сам в лес. Разве же он не знает, кто этот зверь: сам же в имении живет и всех их видит.

— А кто бы это мог быть? Чужих вроде бы здесь нету?

— Как нету? А тот в этакой накидке и с заячьими ногами? Больше недели тут шатается. Только что из Неметчины, Этлиням родня и чертовке женишок.

— Видно, тот самый… Я тоже его видел — на него похоже…

Курт отпрянул от куста, будто бы его хватили по лбу. Наткнулся: на другой куст и испугал двух парней, которые как раз возле него шептались. Сдвинуться головами и продолжать разговор они осмелились, только когда промелькнувшая мимо них фигура исчезла в тени башни.

— Нечистый дух, чего это он тут шатается!

— А ты видел — будто нетопырь унесся… И прямо на башню! Глянь, не лезет ли по краю пролома?

— Чего ты городишь!.. Там только тень одна. Я в призраков не больно-то верю.

— Так с чего же он к башне? Там даже и дверей-то нет. И так тихо, что и щебенка не скрипнула. Может, ты слыхал?

— Это потому, что ветерок да кусты шелестят. Скорей уж какой-нибудь дознатчик из имения, шастает вокруг да подслушивает, что люди говорят. Чтобы кучеру работы хватало. Ильзу уже насмерть заели, кого-то другого надо.

Убрались подальше в кусты и зашептались тише:

— Скоро им некого будет грызть. Ян-то сбежал.

— Сбежал? Зачем? Куда?

— Тише ты! Позапрошлой ночью. Мне давеча садовник шепнул. Только ты — ни словечка! Вчера спозаранку искали. Кучер углядел, что тот, как шальной, бродит, есть не ест и слова не вымолвит. Связать хотели и в подвал — за блажного выдать.

— За блажного! Сами боятся, как бы топором по башке не получить.

— Вот оно, какие дела! Все обыскали — нету. Как в воду. Подумай только: опять в пруду шарили. Кинется тебе Ян в пруд!

— Выходит, в лес?

— И вовсе не в лес, а в Ригу. К шведским господам, к губернатору.

— Блажной! В тюрьму еще упрячут.

— Никуда его не упрячут! Душегубством заниматься теперь не дозволено, теперь суды есть. Их самих в тюрьму упрячут.

— Господи! Вот бы хорошо-то было! Да не верится только — ворон ворону глаз не выклюет.

— Когда едока два, а миска одна, так и выклюет иной раз. Коли господа затевают потасовку, мужики хоть чуток передохнуть могут.

— Вот хорошо-то, ох как хорошо-то было бы!..

Поодаль, среди поминальщиков, заорал староста. Шептавшиеся осторожно скрылись за старой стеной.

Все еще не придя в себя от неожиданного удара, Курт неуверенно побрел по узенькой горбатой тропке между башней и краем пруда. Месяц только еще подымался над вершинами деревьев, бросая блики на круглые бока башни, освещая выбоины. Ноги как-то не хотели становиться туда, куда смотрели глаза, спотыкались о камни и съезжали со скользких бугорков, сглаженных ногами прохожих. В ушах все время звучали только что слышанные злые слова.

На мраморной скамье полукруглой террасы кто-то сидел, подавшись вперед. «Кузина!» — промелькнуло у Курта. Хотел уже повернуть назад и все же помедлил. Только что ему пришлось бежать от мужиков, а теперь еще и от своих… Ведь так и рассудок потерять можно в этой злосчастной Лифляндии!

Сидящий на скамье сухо кашлянул. И Курт узнал его: это был больной Ян Крашевский из Дзервенгофа. Сидел он, сложив руки на перилах, навалившись на них грудью; не поворачивая головы, все же увидел приближавшегося и даже узнал его.

— Ну, что ж вы, идите присаживайтесь. Здесь хорошо.

Это никак не походило на человеческий голос, скорее уж на сипение дырявых мехов. После каждых двух слов он задыхался и продолжал, только глубоко передохнув.

— Хорошо-то здесь, может быть, и хорошо, но для вас нездорово. Вы можете застудиться.

Курт сел рядом, но сразу же встал и перешел на другую сторону: изо рта больного несло тошнотным запахом.

— Я лучше сяду с подветренной стороны, так вам будет лучше. А то можете застудиться.

Крашевский просипел, — можно было подумать, что он засмеялся.

— Нет, застудиться я не могу.

— Как? Разве вы так тепло одеты?

— Вовсе нет — вы сами видите. Не могу застудиться потому, что уже застудился. Я давно застуженный, уже привык.

Теперь месяц светил ему прямо в лицо — преждевременно увядшее, желто-серое лицо подростка. А ведь Крашевскому было полных тридцать два года. Нос слишком длинный, от него и от выдающихся скул падали синеватые тени. Глаза в темных глазницах пылали, как угли.

— Все же поберегли бы вы себя. Мне-то ночь кажется совсем теплой, вам же следовало бы побольше сидеть в комнате.

— Там я и вовсе не могу выдержать. В комнате воздух такой тяжелый.

— Тяжелый он не только в комнатах, но и повсюду. Вообще в Лифляндии задыхаешься…

Крашевский, очевидно, не понял, да и не захотел вникнуть и понять. У него свои беды и свои заботы.

— Возле Вендена, говорят, более гористо, воздух там суше и легче. Одно время собирался было поехать туда — когда нам еще принадлежал Дзервенгоф. А потом махнул рукой: не все ли равно?

Курт тяжело вздохнул,

— Махнуть рукой — и все равно! Это обычная манера лифляндского дворянства, больше недели я уже это здесь наблюдаю. Да что неделю! Мне кажется, что это извечное проклятие. Эта болезнь куда опаснее, нежели ваша. Вы одиноки, у вас, как я слышал, нет ни родных, ни близких. А ведь у остальных, у кого — двое-трое, у кого — десять. Есть роды, которые в Лифляндии и Курляндии владеют двенадцатью имениями. Достоянье славных предков, рыцарей Ордена. Все равно — и тоже машут рукой. Пусть гибнет весь дворянский корень.

Крашевский отозвался эхом.

— Все равно…

— А они знают, что о них говорят крестьяне? А они прислушиваются, как их честят? А вы слыхали? '

— Я это слышу изо дня в день.

— И вы об этом так равнодушно говорите! Я только раз, только сегодня вечером услышал и до сих пор хожу, как будто меня обухам по голове стукнули. Наши девушки для них козы, моя кузина — чертовка, старая Катрина — ведьма. Покойный барон — старый колдун. С самим-де нечистым он по ночам грог пил и плясал… Подумайте только: старый барон с его больными ногами, которого они годами не видели! Вот что они думают о своих господах!

— Ах, я очень хорошо знаю, что мужики о них думают.

— И обо всех, кто хоть сколько-нибудь ближе к господам. Старый слуга барона — козлиная борода и тоже слуга нечистого. Кучер — палач и кровопийца. Замок им кажется логовом всяческой нечисти и скверны.

На Крашевского вновь напал кашель, последние фразы он, наверно, даже не слышал.

— Вообще немец в их глазах или слуга нечистого, или колдун, который и книги читает, и грамоты развертывает только для того, чтобы отыскать, как крестьян еще больше допечь. Я сам — нет, вы послушайте! — в черной накидке и на заячьих ногах, из Неметчины, я женишок Шарлотты-Амалии и рыскаю вокруг, насилуя крестьянских девок! Ни малейшего понятия у них нет, почему я здесь рыскаю, этого мужичий черепок совсем не может уразуметь. Но я немец, я из Неметчины, а этого достаточно, чтобы принять меня за самого нечистого. А что плохого сделал я этим людям?

— Надо думать, и хорошего не много.

— А как бы я это мог сделать? Я только-только вернулся из Виттенберга.

— Но ведь у вас имение.

— Имением еще при отце управлял мой доверенный Холгрен. Он из эстляндских немцев, но фамилию изменил на шведский манер. Да и что это за имение Танненгоф — не имение, а именьице. Шестьдесят шесть дворов{28}, мельница, только три корчмы, даже пивоварни своей у меня нет. Вместе со всеми межидворцами и батраками мне принадлежат только пятьсот восемьдесят человек. Все эти десять лет меня Холгрен почти голодом морил. Мне приходилось жить в чердачной комнатушке, откуда только что съехал какой-то виттенбергский портной. Больше двух дукатов я никогда в игре поставить не мог.

— Отчего же управляющий не посылал вам больше?

— А потому что ему нечего посылать. Мужики ленивы, плуты, вороваты и хоронят добро. Только силой из них и можно было что-нибудь выколотить.

— А вы знаете, сколько управляющий из них все же выколачивает?

Курт снова помрачнел.

— Каждый год он посылал мне счета.

— Счета? М-мда, видно, для этого он и держит при имении писаря.

Курт немного помолчал.

— Я знаю, крадут они все, и я был дурным помещиком. Но я на крестьян зла не имею, не помыслите. И свою, и нашу общую вину я хорошо понимаю. Я много чего передумал, и у меня большие планы. Прежде всего эти три корчмы закрыть. Кровавые это деньги, что нам достаются за пиво и водку.

— Тогда они эти кровавые деньги отнесут в корчму вашего соседа.

— Разве крестьяне действительно не могут обойтись без этого?

— Как сказать. И могут и не могут. Разве вы не любите выпить стакан вина? За столом я видел; трезвенником вас не назовешь. А с чего мужику им быть — после пяти дней барщины да после порки на господской конюшне. Да и к тому ж им тоже хочется собираться вместе и как-то проводить время.

— Но ведь у них уже есть свой катехизис, проповеди и молитвенник. Я слыхал, будто какой-то пастор для них даже Новый завет перевел{29}.

— Курт фон Брюммер, вы становитесь смешным. Они же не умеют читать.

— Я надумал открыть для них школу.

— Ну что ж, попытайтесь.

— Вы не верите? Но ведь шведы устраивают школы. Заводят ваккенбухи, назначают подати по тому, как земля родит. Почему бы то же самое не делать лифляндским помещикам? Давать то же, что дают шведы? Почему вы не верите?

— Важно не то, чему верю или не верю я, а чему верят они. Шведы дают именно то, чего не хотели им давать вы. Дают для того, чтобы крестьянин стал богаче и крепче, чтобы можно было больше взять с него. Это так же, как и с конем: ежели его кормить овсом, так и телегу можно нагружать больше, чем когда одну только мякину в ясли сыплешь. И ведь правда, сытая лошадь тянет большой воз куда легче, нежели отощавшая — возишко. Шведы умны, а вы такими никогда не были. Розги и кнут — иным вы мужика никогда и не потчевали. И вот поэтому-то вы больше двух дукатов никогда и не можете швырнуть на стол.

— Именно это самое я и говорил покойному барону Геттлингу, которого нельзя было переубедить. А вам, пан Крашевский, когда-нибудь доводилось беседовать с бароном Геттлингом?

— Нет. И вот что я еще скажу. Шведы это делают, дабы показать, что они лучше Тевтонского ордена. Они заводят друзей, ибо знают, в чем истинная сила страны. Вы этого никогда не могли уразуметь. Вам всегда казалось, что сила — это вы одни.

— И опять же это самое я говорил барону Геттлиигу, но он и слышать не хотел. Вы будто подслушивали, пан Крашевский! Шведы — как лисы хитрые.

— Может быть, и хитрые. Но они новые господа, и им верят. Вы здесь пять веков обманывали, вам не поверят. Ни вашим школам, ни вашим пасторам, ни вашим ваккенбухам. Скажут: новые силки придумали, не лезьте в них! Вспомните-ка: даже предложенный Стефаном Баторием денежный штраф взамен порки они не хотели принять от вас. Лютеранство вы им навязали насильно, но разве вашим пасторам удалось силой изгнать старую веру и языческие ереси? Разве в рощах по сей день там и сям не дымятся еще их жертвенники? В церковь они ходят послушно, но все же куда охотней проводят время в прицерковной корчме. Руку-то они целуют, но… вы же, кажется, сами только что сказали, о чем они говорят за вашей спиной.

Курт долго молчал.

— Сейчас вы говорили в точности, как барон Геттлинг. Я тогда спорил с ним, но сегодня мне подумалось: не был ли все же он прав? А можно ли с этим народом вообще что-нибудь сделать?

— Вам не удастся. Вы их друзьями никогда не станете.

— Ни мы, ни другие. Может быть, те, кто хитрее нас. Разве Эйнгорн не прав? Вам, верно, не доводилось читать Эйнгорна?

— Я читал, но он меня не может убедить. Эйнгорн вашей крови, я ему не верю, так же как не верят вам латышские мужики.

— Но как это вы можете говорить одно и то же про меня и моего покойного дядюшку? Барон Геттлинг был умный человек, среди рукописей и книг его библиотеки вы можете найти греческие и римские стихи, трактаты философов и богословов, историю всеобщую и нашу. Взгляды на судьбу рыцарства у него, правда, были своеобразные, но нельзя все же этого отрицать — в своем роде обоснованные взгляды.

Крашевский долго откашливался.

— В свое время я вам наизусть мог бы прочесть целые страницы из «Илиады» и до десятка од Горация. Я читал истории Тацита и Плутарха, ливонские, польские, литовские и бранденбургские хроники — но какой в этом толк? Там речь идет о бранных походах и героизме рыцарей и крестоносцев, а о крестьянстве почти что ни слова. Барон Геттлинг тоже знал только то, что было в его книгах, иными словами, знал о крепостных так же мало, как и вы все. У него могли быть свои собственные правильные взгляды на судьбы рыцарства, — а взгляды на латышский народ были совершенно вздорными, так же как у Эйнгорна, у вас и у всех прочих.

— А вы хорошо знаете латышских крестьян?

— Я же тридцать лет прожил среди них.

— Мне тоже двадцать девять лет. Значит, разница не так велика.

— Разница не в летах, а в том, что знаю я и чего не знаете вы. А шведы — они-то знают, что делать.

— Разве Дзервенгофу не грозит редукция?

— Вы не знаете?

— Не имею понятия. Я же с вами разговорился впервые. И мало слышал о вас.

— Совершенно верно: что вы могли обо мне слышать? Меня уже почти нет… Но это долгая и малоинтересная история — что вам за дело до нее?

— Очень хотелось бы услышать. Я здесь почти чужак и охотно слушаю обо всем, что может пригодиться для осуществления моих замыслов.

— Счастливый человек — у вас еще есть свои замыслы. У меня их давно нет. Шестой год, как в Дзервенгофе хозяйничает поставленный шведами арендатор.

— Проклятые! Значит, и у вас документы были не в порядке? Как же вы теперь живете? И разве вашим мужикам теперь живется лучше?

— Постойте, постойте, слишком много вопросов, чтобы можно было сразу на все ответить. Ясное дело, что мужикам теперь живется лучше, хотя мой отец был не из самых дурных помещиков, — возможно, потому, что в его жилах не текла кровь истинного рыцаря. Дед служил в свите Стефана Батория и после победы под Кирхгольмом был пожалован этим имением. Так что, видите, никаких документов на право владения с орденских времен у нас не оказалось, когда понадобилось их предъявить. Потому шведы по праву и забрали Дзервенгоф — одно из первых имений в самом начале редукции.

— И это вы называете «правом»!

— Права у тех, кто их устанавливает и способен отстаивать. Назовите мне хотя бы один пример из истории Лифляндии, да и Ливонии, где было иначе. Мать уехала к родным в Вильну, отец еще за четыре года до того отправился туда, где теперь барон Геттлинг. Я же никуда не мог уехать.

— Почему? Разве родственники матери не ваши родные?

— Нет. Я их не знаю, они не знают меня, в Вильне я никогда не бывал. Что я, кандидат в покойники, делал бы у чужих людей? Меня, верно, держали бы из жалости и считали бы те немногие куски, что я еще способен съесть. Может быть, со мной обращались бы хорошо и пытались лечить, в чем, правда, сомневаюсь: мать, как я слышал, вторично вышла замуж, а больной пасынок — ведь это не то что красивая падчерица, которую можно, отдать в благородное и богатое семейство. Поэтому во всех отношениях умно, что я остался здесь, то есть в мужицком доме, у своего бывшего слуги.

Курт даже всплеснул руками от изумления.

— Не может быть, чтобы вы так поступили! Это же выходит, что вы стали слугою своего бывшего слуги!

— Так могло бы получиться, но не получилось. Во-первых, у крестьян слуг нет, есть только батраки, но я для этого не гожусь. Во-вторых, мой бывший слуга без меня не получил бы этот двор, и поэтому он в какой-то мере мне обязан. И, в-третьих, я для своего слуги, очевидно, был неплохим господином, поэтому и он ко мне относился хорошо. Но главное то, что название двора сходно с названием имения: и там и там — Дзерве (Журавлиное). Только двор Малое Журавлиное, потому что находится в самом верховье речушки Журавлиная, тогда как имение — при впадении ее в Дюну. Так я и остался тем самым журавлевским поляком или Яном-поляком, как меня кличут.

Курта покоробил подобный юмор, он не мог усидеть.

— Бросьте вы свои шутки! Это позор для всего лифляндского дворянства. Как они могли это допустить?

— Верно, потому, что я не принадлежал к немецкому дворянству. Ведь я поляк.

— Жалость родственников вы отвергли, а мужицкой воспользовались.

— Не совсем так. Прежде всего здесь у меня свои люди, так что по правде-то они мои настоящие родственники. Отец моего хозяина в свое время был кучером при имении. Он рассказывал, что, когда я был маленьким, он возил меня на спине. И потом, ту каплю парного молока, которую я еще могу выпить, я сам честно зарабатываю. Ведь в мужицком хозяйстве много разной мелкой работы, где большой силы не требуется. Особенно когда надо ехать на барщину, а дома остается одна старая мать с малыми детьми. И за детьми надо присмотреть, чтобы в речку не упали. И зимой лучину щепать, и огонь в печке поддерживать — для самого же в овине найдется теплый уголок.

— Это нечто неслыханное, совершенно неслыханное!

— Не совсем так. После нашествия московитов лифляндские помещики со своими семьями сколько раз живали в овинах. Своей судьбой я был вполне доволен. Много ли мне нужно? Настой на травах, что мне дает мать хозяина, совсем не хуже того зелья, которым меня целый год поил выписанный из Кракова доктор медицины. Ведь лучше не становится ни от того, ни от другого.

— Но вы же находитесь там в постыдной роли. Чего ради им держать вас!

— А вот уж это единственное, что я не смог уразуметь. Правда, вначале пришлось немного потерпеть, но к этому я за пятнадцать лет невзгод сумел привыкнуть. К тому ж мой хозяин был одним из наиболее уважаемых людей в волости. И в конце концов крестьяне так привыкли к барам-извергам — почему бы им не привыкнуть к убогому барину? В последнее время не было ни одного гулянья или праздника, на которые бы меня не приглашали.

— Насколько я понимаю, вы говорите как будто о прошлом. Разве сейчас вы там не живете?

— Нет, получилось довольно странное дело. Видите ли, от скуки я занялся крестьянскими детьми, начал учить их читать, писать и еще кое-чему. Их язык я понимаю намного лучше, чем вы сейчас мой немецкий. Но приходский пастор, поставленный шведами, пожаловался, что я склоняю мужиков в католическую веру. Понятно, это была ложь — ни за одну веру я не дам и пяти грошей. И все же меня взяли и увезли в Лауберн.

— В Лауберн? Ведь это же от меня по соседству.

— Совсем рядом. Танненгоф я знаю довольно хорошо.

— И что вы там делаете? Учите детей читать и писать?

— Нет. Там только восемь стариков и шесть старух. Многие полуслепые, а у которых глаза здоровые, те глухи. Этаких ничему не научишь. Шведы в Лауберне устроили богадельню.

— И теперь вы живете там?

— Теперь я должен жить там. А почему бы и не жить: если шведы забрали мое имение, их обязанность заботиться и о самом помещике. Можно сказать, что я живу там на проценты со своего капитала, а ведь это для нашего сословия никогда не являлось постыдным. Нахожусь вроде как под надзором. Но тамошний арендатор Холодкевич — рижский поляк, мы с ним ладим. Разговариваем по-польски, иногда он приглашает меня на стакан вина.

— Все, что вы рассказываете, похоже на сказку. Скажите, пан Крашевский… Можно подумать, что у вас не только грудь больна, но и с головой что-то не ладно.

— То же самое думают и мои сожители по богадельне.

— И потом меня еще несколько удивляет, как вы попали сюда. Вас действительно пригласили?

— Действительнее, чем вас. Меня пригласила сама будущая наследница Атрадзена, хотя и больная, но все же единственная подлинная баронесса Геттлинг. Она родня нам по матери. Я подумал: почему бы перед смертью еще раз не подразнить эту высокомерную толпу, которая нас никогда не считала настоящими дворянами. Лучше было бы не поддаваться этому желанию — вино не идет мне в горло и не ударяет в голову. Да и после того как остатки моих легких семь миль тряслись по лесным дорогам, шутки мне нейдут на ум. Один крестьянин привез меня в своей навозной телеге — у меня уже и в Лауберне есть друзья. Сейчас велю ему запрягать.

Курт долго раздумывал — сказать или нет. В конце концов решил сказать: как бы то ни было, но на предателя этот человек не похож.

— Я не знаю, слышали ли вы, но сейчас затевается большое дело. Все лифляндские помещики поднимаются. Если удастся, вы тоже вернетесь в свой Дзервенгоф; все, кто живет под угрозой, смогут вздохнуть свободнее.

— Вы имеете в виду сговор Паткуля с поляками? Нет, это никогда не удастся. Вы мало знаете лифляндских помещиков, все вместе они никогда не восстанут. Ну, а если и восстанут — что эта кучка сможет сделать? Вам придется иметь дело со шведами, с лучшей армией в мире. А крестьяне ненавидят поляков, так же как и немцев, — я их знаю. Начните только, и вы увидите то, чего вам никогда не доводилось испытывать. Эти лапотники, эти рабы все подымутся, ваши замки запылают — и да хранит вас судьба!

— Мои крестьяне этого не сделают.

— Не будьте так самонадеянны: вы их не знаете. Не спешите с сужденьями, послушайтесь умирающего, которому нечего больше ни терять, ни приобретать. Вы мне кажетесь порядочным человеком, поэтому я желаю вам только добра. Попробуйте лучше исполнить другой свой план, возможно, вам удастся осуществить то, с чем лифляндские рыцари опоздали на пять столетий. Корчмы покамест не трогайте, начните с барщины, с податей, с отмены порки, со школы. Ведь чудеса до сих пор еще случаются. Ничто достойное и великое в мире не могло бы начаться, если бы не было веры в чудеса.

— Но вы же дрожите от холода, пойдемте в замок.

Действительно, Крашевский дрожал так, что его зубы даже лязгнули. Упершись расслабленными коленями в мраморную скамью, он протянул руку к Дюне.

— Посмотрите-ка!

Месяц, висящий между горизонтом и зенитом, отбрасывал свой сверкающий меч прямо на середину реки, так что острый конец его упирался в кудрявые заросли Дубового острова. Сквозь мелкие просветы, щелки и полукружия в чуть зыблющейся листве рябин и осин проблескивала блеклая вода — все это напоминало сплетенные искуснейшими руками узоры фландрских кружев. Дальше изгибалась мрачно-зеленая кайма леса с редкими красноватыми выступами стволов, постепенно сливающаяся с низко нависшим, усеянным редкими звездами небом. Крашевский просипел, точно про себя:

— Жаль вот это оставлять… А больше — ничего!

Курту стало жаль его.

— Да, уж вы подлинно несчастный человек.

Казалось, Крашевский даже и не слышал. И все же через минуту ответил;

— Как сказать… Без сожаления никто не расстается с этим светом. Все дело в соотношении и мере. Моя мера полна. Больше страданий и унижений жизнь к ней не может добавить. Только жалко вот этой изумительной красоты лифляндских ночей, которую я, к несчастью, стал ощущать все острее и острее. Но у других остается непрожитый век, недостигнутые цели, девушка, на которой не успел жениться и которая не успела надоесть в роли жены, — все то сущее и в то же время мнимое, что относится к «полноте жизни». По сравнению с ними я не могу считать себя несчастным. И сознание этого немного успокаивает. Человек, даже умирающий человек, бесконечно самолюбивое и непокорное существо… Нуте-ка, послушайте песню!..

Под сенью деревьев острова послышались тихие всплески весел. Оттуда доносилась распеваемая в три голоса протяжная песня. Крашевский сказал:

— Лифляндские парни едут к курляндским девушкам.

— Откуда вы знаете?

— По песне. «Гони, ветерок, мою лодочку…» — разве вы не слыхали? Да что вы здесь вообще-то слыхали! Так послушайте же!

Видимо, лодка завернула за остров. Песня звучала приглушенно, берега и остров уже не разносила ее эхо в набухшей влажной ночи, слов уже нельзя было понять, только мелодия плавно неслась над водой.

Крашевский откашлялся и покрутил головой.

— Из всех нас, несчастных, они все же самые счастливые. Когда они сами уже будут там, где будем и я, и вы, их песня останется. Могу поклясться, через пять веков в одну из лунных ночей она будет звучать так же, как и сейчас. А что здесь останется от нас с вами?

Именно то же самое как раз подумал и Курт. Удивительно, как мысли людей могут совпадать! И все же, если двое подумали одно и то же, значит, это не случайная мысль, а величайшая истина, которая не зависит от их сознания и существует сама по себе: не исчезать, принадлежать своему племени, своему роду, разделять его судьбу…

Они молча направились к замку. Башня в свете месяца отливала серым глянцем, а пруд лежал, словно наполненный дегтем. Только в дальнем углу его сквозь ветви ясеня падали на черную поверхность редкие лучи — точно растопыренные пальцы белой руки. Галдеж поминальщиков за кустами акации стих — не то их староста разогнал, не то забота о завтрашней барщине спровадила по домам до полуночи. Но зато из раскрытых дверей замка сверху еще выплескивался гомон пирующих, даже смех там слышался — какой-то пьяный голос пытался выводить песню. Очевидно, старая баронесса с монахиней вновь убрались в свою нору.

Крашевский кивнул головой и подал руку.

— Эти раньше трех дней отсюда не уедут. Для мужицких похорон шведы установили два дня, к господам это пока еще не относится. Но придет и их черед.

— Может, и не придет…

— Верно! Может, и не придет. Для этого на свете еще есть Паткуль и вы. Удачи я вам все же не желаю. Ну, я пошел. Мой Бренцис, наверно, уже покормил лошаденку. Будьте здоровы и поскорее уезжайте. В Атрадзене не очень-то приятно.

Курт вздохнул.

— Да, очень даже неприятно, но что делать: долг. Раньше следующего воскресенья не думаю я выбраться.

Он вытер ладонь об одежду — к ней прикоснулась влажная, холодная рука мертвеца. Тесный проход по лестнице казался затхлой норой. В коридорах пахло увядшими брусничными и цветочными гирляндами. А в комнате Паткуля еще слышался далекий гул собравшихся на тризну. Где-то поблизости простонала проклятая ночная птица… Похороны и запах тлена… Нет, как все же неприветлива и угрюма эта Лифляндия!

Раздел второй

1

Расположенное в двух милях от ближайшего большака, в низине, среди заболоченного леса, имение Танненгоф и для владельца, и для крестьян казалось надежно укрытым и недоступным для врагов. Поэтому вокруг замка никогда не вырывали рва и не возводили вала. Замком его называли только потому, что так принято, и потому, что для господского жилья трудно подобрать иное слово. Это было строение высотою в полтора этажа, почерневшее, из неотесанных камней, в нем — четыре комнаты с четырьмя узкими окнами. Внизу кухня и помещение для челяди с одной стороны и погреб — с другой. В сущности, это была лишь половина когда-то стоявшего там здания. Вторая, более высокая, лет пять-десять тому назад во время большого мора и голода сгорела и осталась недостроенной. Над сводчатыми несокрушимыми подвалами долго высились закопченные стены, но их понемногу точили мороз и дожди, камни скатывались то внутрь, то наружу, к подножиям стен, скапливаясь кучами и грудами, оседая в болотистой почве, покрываясь мхом и зарастая травой. Люди остерегались туда забираться: в развалинах ютились ужи, а иногда из лесу заползали и гадюки. Лет пятнадцать тому назад змея ужалила там пастушку. Поблизости не оказалось опытного человека, умеющего высасывать кровь и прижигать ранку, нога распухла, и бедняжка скончалась в ужасных мучениях. Находились и такие, кто уверял, что видел на камне греющегося на солнце самого Змеиного короля с венцом на голове и золотой, полосой на спине. Поэтому к замку никто без особой надобности не приближался, а дворовые на ночь клали на свой порог заговоренную рябиновую палку с насеченными на ней крестами.

У старого Брюммера так и не хватило времени восстановить разрушенное крыло здания. Вдова во время своего правления — что же спрашивать с женщины? — из-за нехватки денег и бедности крепостных даже и не думала браться за такую большую работу. Молодой господин, бражничая и играя в карты, жил в Германии. Правда, он ежегодно писал, чтобы к его приезду этого змеиного гнезда не было, велел вновь наладить кирпичный завод, привезти из Риги каменных дел мастера и начать стройку по присланному им плану. Но поскольку это повторялось девять раз, то управитель так привык, что не придавал большого значения подобным приказаниям.

Откуда этому барончику знать, что здесь возможно и что нет? Кирпичный завод, правда, был налажен и работал каждое лето. На пять миль в округе не найти такой глины, как в Танненгофе. Из-за последнего польско-литовского нашествия замки у многих разрушены и деревянные строения уже валятся. Танненгофский кирпичный завод не успевал наготовить столько, сколько было надобно соседям. А как же иначе? Где же еще наскрести ту пропасть денег, которую барин проигрывал в карты, проматывал на девок, о чем знал не только сам помещик, но еще лучше его крепостные? Волость не велика, все больше леса, землишка скудная, мужики ленивые и бедные — даже с барщиной едва-едва справлялись, где уж там до этих больших работ!

Но когда пришло письмо, что господин действительно едет домой, Холгрен испугался не на шутку. Уехал-то он бестолковым мальчишкой, которого только и хватало, что бродить по лесу да гоняться за дворовыми девками, а кто знает, каким вернется. Улетел птенцом, а прилетит, может быть, коршуном с цепкими когтями и острым клювом. А копни любого управляющего, где только не найдешь за ним вины? Обо всем-то управляющий пекись: и чтобы люди были сыты и одеты, и чтобы лошади были в теле, и чтобы коровы доились, и чтобы у овец шерсть была густая, и чтобы дороги были хорошо вымощены, и притом чтобы ни один талер не остался не вписанным в счета. А разве будешь стоять все время у писаря за спиной и следить, что он там записывает?

Две ночи Холгрен провел без сна, в тяжелых раздумьях. На третье утро приказал позвать этого самого негодяя-писаря и старосту и долго толковал с ними. Писарю-то что, а староста чесал затылок: самый сенокос, мужики только что разделались с господскими лугами, у самих почти что ни одного стога накошенного. Но управляющий на этот раз, прямо в диковинку, вел себя спокойно, даже кротко. Не вскакивал, не орал, не замахивался.

— Ничего не поделаешь, дорогой! Сам господин барон приказывает, значит, надо слушаться…

Еще до полудня два мужика выехали из имения верхом, чтобы нарядить барщинников разбирать стены и таскать мусор на завтра и возить кирпич на послезавтра. Это не в счет барщины, а толока для барина. Из Лиственного тоже приедут на помощь, пива — полбочки на день. Мужики с руганью вешали косы под застреху, бабы голосили. Ничего не поделаешь: «Барин приказал». Сам Холгрен велел запрячь две пары лошадей и поехал в Ригу за мастерами.

Кирпичный завод в Сосновом находился в северном краю волости, почти у самых рубежей Лиственного и Аулеи. Полторы мили езды от имения. Дорога по лугам, по песчаным мшарникам, затем по топкому сосняку Голого бора до лиственной молоди, за которой сразу начиналась заросшая кустарником глинистая равнина.

Крытая лубом печь курилась черным дымом. От большого аулейского леса тут вечно затишье, и поэтому дым стлался по земле и покрывал копотью все глинище. Кусты словно плавали в белых волнах дыма, который день-деньской выедал глаза копачам и возчикам. Рядышком два навеса на столбах — под одним сушился сырой кирпич, под другим был сложен обожженный, только что вынутый из печи. Припряженный к дышлу, приученный конь сам без погонщика крутил колоду с железными штырями, всаженную стояком в месильню. То была лошадь с барской конюшни, уже второе лето при этом деле и потому привыкшая к нему. Белая, костлявая, с изъеденной оводами спиной, проваливаясь почти до колен в глинистое месиво, она шагала по кругу, понурив голову, не сводя большого слезящегося глаза с устья печи. Оттуда время от времени выбегал закопченный обжигальщик и, яростно ругаясь и норовя угодить по израненным местам, хлестал лошадь березовым прутом. После этого глиномес немного ускорял шаг, но сразу же и замедлял его, видя, что мучитель накладывает охапку дров из поленницы и не подойдет, пока не подкинет их в печь. Шесть брусовалов-эстонцев без рубах удивительно ловко набивали глиной сколоченные из гладких дощечек формы и вытряхивали сырые кирпичи рядами на длинную доску. Работали они сдельно, поэтому не подымали глаз ни на печь, ни на возчиков.

Трое мужиков из лиственских толочан, первыми нагрузив телеги и отведя их на дорогу к просеке в ольшанике, сидели на груде свежих досок. Курили и временами перекидывались острым словцом, поглядывая на сосновских. Те у навеса по двое грузили. Когда одна подвода была нагружена, ее отводили в сторону и подгоняли другую. Наказано было на кирпичном заводе быть с солнышком. Скоро уж время полдничать, а Криш Лукст с сыном только еще заявляются. Двор у них на том краю волости, где живут так называемые «даугавцы», лошаденки у них самые ледащие, колеса скрипят, по целой неделе не мазаны. Э, да кто не знает старого Лукста с его Гачем!

И стоявшие у нагруженных телег, и те, кто еще только накладывали, встретили их хором:

— Дорогу! Даугавцы едут!

— Ух ты, вот так штука! И куда мы в такую рань? Даугавцы об эту пору только еще из логова вылезают.

— Ну, ведь пока мать сынку волосы расчешет…

— Ключник, иди-ка поздоровайся с почтенными господами.

«Луксты» были самым захудалым двором во всей волости. Земля ли хуже, сами ли такие — бог знает. Да только будь они самые богатые и приехали бы самыми первыми, все равно люди смеялись бы так же, потому что так же смеялись и над его отцом, и над дедом. С незапамятных времен так уж повелось, что над Лукстами все только потешались. Чем больше крестьянин замордован, тем он несправедливей и безжалостней к другим; не будучи в силах отомстить сильнейшему, он отыгрывается на самом слабом. Старый Лукст по привычке ничего не сказал, только, опустив глаза, возился возле своей телеги. Гач, покраснев, как свекла, по глупости и от растерянности засунул под шапку желтые льняные космы, дав этим новый повод для всеобщего смеха.

Ключник, который был здесь, чтобы приглядывать да приказывать, подошел, покачивая головой.

— Что это с вами? Никогда вы вовремя не можете приехать.

Лукст исподлобья взглянул на насмешников.

— Да видишь ты, отец ключник, такая незадача вышла…

— Знаю я твои незадачи, лучше помалкивай. Драть вас обоих надо. Заворачивай сюда, в тот конец, там для двоих еще есть место. Да смотрите мне — вас ведь одних нельзя оставлять, опять застрянете в дороге. Что это вы своих лошадей соломой, что ли, среди лета кормите? Вон бока-то как ввалились, словно у коров. Накладывайте на двадцать пять кирпичей меньше других, я уж сам буду в ответе.

Лукст попытался поддержать свое достоинство.

— Они только такие, ежели поглядеть, а тянут, что твои звери. Зимой, когда бревна возили…

— Не болтай, пошевеливайся! И что ты там околачиваешься, Эка! Помоги уложить!

Эка — настоящее его имя было Прицис — сын хозяина Преймана, дюжий мужик, зубоскал и хвастун, а прозвали его Экой потому, что после каждого слова вставлял это свое пустое «эк», — закрыл рот с вечно оскаленными белыми зубами и взъерошился.

— А чего это я должен помогать? Братья или свояки они мне? Эк, мой воз уж полный…

— Не болбочи, когда тебе приказывают, а то придется спину погладить. А ну берись, не топчись!

Злой и красный, Эка взбежал под навес, накидал на руку восемь кирпичей и прошипел сквозь зубы, проходя мимо Лукстов:

— Падаль этакая, вшивцы! Эк, дать бы вот этим кирпичом! Уж коли нет от вас толку, так нечего небо коптить.

Луксты ничего не ответили. Оба рысцой пустились к кирпичной клетке, столкнулись головами, накладывая кирпичи на руку, и неизвестно за что облаяли друг друга.

Еще оставалось три пустых телеги, когда Лукстам уже набросали полные подводы, — Эке хотелось показать, что получается там, где он берется за дело. Отходя, он сплюнул и выпятил грудь.

— Эк, грузчики! Полтора кирпича на двоих! Пусть вас старуха пеньку мыкать заставит!

Возы Лукстов поместили в середине, ключник всерьез боялся, как бы у них в дороге опять не стряслась какая-нибудь беда. Но когда лиственским велели ехать вслед за ними, началась перебранка.

— У меня лошадь все коленки обобьет об задок их телеги.

— Что нам, чернику собирать, пока они вперед уползут?

— Нам уж тогда лучше вздремнуть, пока они Голый бор минуют!

К этим толочанам даже ключник относился с известным уважением. Он только подшутил:

— Ну, где же сосновским котам против медведей из казенного имения!

Работников это умаслило, они тоже посмеялись и успокоились. И верно, у них были права на это «мы» и «они». Сами, по своему почину, наложили на пятьдесят кирпичей больше. Того небось не сказали, что Холодкевич просто ради похвальбы велел взять трех лучших лошадей, одну даже прямо с господской конюшни.

По глинищу сквозь кусты дорога такая узкая, что возчики могли идти только за подводами. Местами верхний слой глины уже задубел, но разъезженные колеи ухабистые и глубокие — по самую ступицу. Местами снизу сочилась вода, и там колеса увязали так, что даже людям из казенного имения приходилось налегать на задок телеги и помогать лошадям. Через Голый бор дорога, правда, шире, но там так топко, что весной пришлось настелить гать, да только отсыревшие и размочаленные бревенца крутились вместе с колесами. Луксты, хватаясь за грядки телеги, помогали тянуть ее, озабоченно поглядывая на колеса с обгрызанными спицами, на завертки из лыка, на хомуты с соломенными подхомутниками, которые только поматывались, когда телега цеплялась за какое-нибудь бревнышко. На лицах их была заметна величайшая тревога и беспокойство — как бы только вновь что-нибудь не порвалось либо не поломалось, опять на смех подымут. Но всем сейчас было не до шуток, каждый занят своей лошадью и возом. Тридцать одна телега тарахтела так, что приходилось кричать, чтобы ближайший сосед услыхал хоть слово.

Лошади поминутно останавливались потереться об оглоблю и согнать присосавшихся ко лбу или к морде слепней или хоть немного отогнать оводов, черной тучей носившихся вокруг и норовивших забраться под брюхо, где кожа потоньше и почувствительнее. Насевших на спину возчики убивали шапками, но ведь всех в лесу не перебьешь. Редкие чахлые сосенки не отбрасывали ни малейшей тени, от кочковатого болотняка поднимались душные испарения. Усеянный белыми клубочками цветов багульник одурял барщинников хмельным запахом. Низкие темно-зеленые кустики черники гнулись под тяжестью ягод, но у возчиков не было времени ухватить горсть и освежить пересохший рот. Баба с девчонкой, увидавшие возчиков, точно вспугнутые перепелки, припали за сухую кочку. Такой длинный обоз наверняка сопровождает кто-нибудь из имения, а ведь сегодня не воскресенье, чтобы ягоды собирать.

По сухому мшарнику дорога, правда, ровная, но тяжелая, песчаная. Ключник велел остановиться и дать лошадям передохнуть. У тех взмокший пах так и ходил, и под хомутом отсырело. Привлеченные запахом пота оводы накидывались еще яростнее. Возчики, усевшись в вереске, сняв шапки, утирали пот. Вся прогалина устлана покровом из полураспустившихся бледно-лиловых цветов. Прилетевшие из какого-то дупла в осине пчелы напрасно сновали здесь. Только одному Эке некогда было присесть и смахнуть пот с глаз: гужи распустились, подхомутник выбился, дуга свалилась лошади на холку. Он, чертыхаясь, перепряг чалого, пнув его ногой, словно тот был виноват. Сидевшие посмеивались над бедой, что стряслась с этим хвастуном. Усевшиеся поодаль Луксты удовлетворенно переглянулись.

Через луга шла дорога, исправленная местами нынешним летом, с заново настланными мостиками. Все тридцать хозяев, у которых покосы за господскими угодьями, съехались как-то в воскресенье на толоку и исправили, чтобы возы с сеном не застревали на топях и колеса не ломались. Поэтому теперь и даугавцам с кирпичом ехать легче. Покосники ужасно гордились и с полным основанием хвастали своей работой. Да и как же! Годами толковали о починке дороги к лугам — еще отцы спорили, кому это положено делать. У Грауда покос дальше всех, у самого леса, все и сходились на том, что ему первому ехать с топором и лопатой. А Грауд кивал на Лауков, у них-де покосы самые большие да к тому же и два сына в дому — что они, не могут малость поворочаться, чтобы самим же не пришлось лошадей губить? Тут, будто ласка, кидалась сама Лаукова. Разве у них покос не в самой середке? С чего это они должны чинить? Это чтобы разные с дальних покосов могли разъезжать? Два сына?! Один только! Разве же второго, убогонького, можно в счет брать?

И вдруг этим летом всех объединил невероятный героический труд. Побуждаемые примером лиственцев, сговорились, съехались как-то в воскресенье в послеобеденное время и починили — двадцать возов гравия свалили на то место, где топь и в самое жаркое время не просыхала. «Как доска дорога!» — хвалились покосники; показывая даугавцам свою работу. «Доска» эта была немножко диковинная: две глубоко изъезженные колеи, откуда колесу ни за что не выбраться; посредине еще более глубокая борозда, выбитая подковами, выступать из нее ни одному порядочному коню не пришло бы в голову. Дно каждой колеи укатано довольно гладко, промежутки между колеями заросли высокой травой. Рядом, в густой полевице, проезжающие вытоптали удобную тропинку. Замотав вожжи за край задней грядки телеги, возчики, беседуя, шагали по двое, по трое. У ключника ноги слабоваты, он уселся на передний воз, то и дело оглядываясь, не отстал ли кто-нибудь. Подгонять он не подгонял, спешить некуда — все равно после обеда второй раз съездят.

На сырых торфянистых лугах трава временами росла хорошо. В нынешнее засушливое лето выдалась не такая высокая, да зато сочная, мало таволги и других негодных лесных трав с твердыми стеблями и хрупкими листьями, которые, еще когда в стога начинают сметывать, крошатся и рассыпаются трухой. Весь мужичий конец еще не выкошен; полевица уже отцвела и поблекла, клонясь над смолянкой, лютиками, звонцом и бурым медовиком. Но вот пошли чищеные, ровные, скошенные господские луга и на них тридцать еще не осевших копен с дерном на стожарах.

Шагая рядом с возом, Грантсгал покачал головой.

— Доброе сено в этот год поставили для имения, отец ключник. Без единого дождя. Зеленое, яркое, что твой гарус.

Ключник повернулся, глянул на луга.

— А чего не поставить, коли время как на заказ. Можно было работать с прохладцей. А вон — что такое, вроде кто зубами грыз, по всему прокосу из-под валов щетина торчит?

— Это Лауков покос, так они и грызут каждый год. Тенис косу наладить не умеет, а девка — наточить как следует. Ходят оба, как гадюк бьют.

— Ах, Лауков — ну, тогда понятно… Управляющий на такие дела глазастый.

— А Лаукам что!.. Других эстонец по три раза обойдет, вырвет клок из копны, свернет жгутом: «Глянь ты, свиное рыло! Жижа течет, а ты уж хочешь в стога метать. Разметать и завтра прогрести еще раз!» А где там жижа, когда еще в валах шуршит. Что я, первый год стога ставлю? Чего же хорошего — пересушить? Ведь лист осыплется — мякина, а не сено. А Лауков, так тех кругом обходит. С эстонцем в друзьях-приятелях живут да посвистывают.

— Это что еще за эстонец такой? Ты, Грантсгал, порки, видно, на своем веку не пробовал.

Грантсгал опешил от этого выговора. Ключник ему хоть и дальняя, но все ж таки родня.

— Да ведь я что, отец ключник… Все его так зовут.

Ключник ничего на это не ответил, только еще раз взглянул на луг.

— На десять стогов в этом году меньше, чем в прошлом. Староста злится — эти десять, мол, на покосе оставили.

— Десять — на покосе!.. Да что он, мозги с кашей съел?! В такую сушь! С самой Троицы раза два только поморосило. А зато уж и сено — без лесных трав, без жесткого стебелья.

Ключник задумался.

— Так-то оно так… Да управляющий беспокоится. Барин едет домой, говорит, как знать, может, захочет пару верховых лошадей держать, а хватит ли у нас кормов? Ведь по весне только-только вытянули скотину. А этот год? Рожь еще ничего, а сколько там яровой соломы выйдет? С вас, голяков, тоже брать уже нечего.

— С нас!.. То же самое и будет, как в голодное время, когда солому с крыш скормили, а по весне борону все равно самим тащить пришлось. Пусть этот эст… пусть этот управляющий для себя держит только одну верховую, тогда хватит. Пусть не держит экономку да служанку, пусть не гоняет наших девок на свои работы, тогда хватит. Если бы у молодого барина были глаза на месте — гнал бы такого взашей. Сколько он людей обдирал, а куда все добро девалось? Вконец разорил нас, а что из этого барину пошло?!

— Не кричи так: Эка неподалеку — услышит, тогда нам обоим несдобровать. Верно, разве я сам не вижу — чистый дьявол! Весной коров за хвосты поднимать приходится, а зато сколько осенью ржи да овса в Ригу идет, сколько ячменя на лиственскую пивоварню! Барин, мол, в Неметчине все проедает, с девками проматывает, в карты проигрывает.

— А у самого-то всегда припасен бочонок с вином в погребе. Сколько пур ржи он пеклюет для себя? Куда идут пять фунтов чесаного льна, что он с позапрошлого года каждому двору накинул? Да разве барин об этом ведает? Ты там поближе, лучше всех видишь, тебе бы и рассказать про все.

Ключник испуганно отмахнулся.

— С ума ты спятил, Грантсгал! Да куда я, старик этакий? Самому бы шкуру сберечь. Думаешь, управитель останется тебе виноватым, не сумеет выкрутиться? Ты эту лису не знаешь. Я уже и теперь по ночам не сплю — будто жулик какой либо вор. Что осенью в клеть ссыпают — у меня до последней пуры на бирках зарублено. Приедет молодой барин и спросит, где они? Подай сюда, хочу поглядеть, сколько вы намолотили прошлый год, сколько в позапрошлый… А что я покажу, ежели управитель у меня бирки отбирает? Я-де их утерять еще могу, как тогда разбираться станут? Я-то их бы не утерял, у меня все было бы в целости. А вот как теперь будет, это мне невдомек. Осенью сгонит лошадей и говорит: нечего тебе здесь считать, мы с писарем сами запишем, ты в этих делах ничего не понимаешь… Я-то хорошо понимаю, и ваши дела тоже, да что я могу поделать, приказывать-то я не могу. И уж четвертый год велю своему Марчу нарезать вторые бирки, и эти для лучшей сохранности у себя держим. Что будет, то будет. Моей спине еще при старом бароне немало доставалось. Да вот за Марча боюсь, животом он слабый, мается… Приезжал бы барин скорей, по крайней мере мученью конец.

— А ты все ж думаешь, что приедет? Который уж раз так ждем, а все не едет. Врет, поди, все управитель.

— Нынче не врет, сам так струсил — куда тебе. Больно уж много грехов на душе накопилось. Да и приехал уж, сказывают, только на время задержался у Этлиней в Отроге. Старому барону неможется, а тетка нашего-то у него одно время вроде за жену была.

— Полюбовница — кто того не ведает. Да и ребенка прижили.

— Прямо трясется наш управляющий, не знает, за что браться, за что хвататься. Потому-то вас в самую страдную пору и гоняют за этим кирпичом.

Тремя возами дальше Силамикелис вел разговор с работником Сусура — Клавом.

— Чем не житье барину. Сено в стогах, пусть польет хоть завтра. А когда мы попадем на свои покосы?

Неразговорчивый Клав пробурчал, будто выдавливая слова из горла:

— На той неделе, когда польет.

— Видно, так. Сколько всего и травы-то нынче, и ту сгноят. Осенью опять сгребай лист на подстилку, всю солому придется скормить скотине, да и то поди знай, хватит ли.

— Не хватит… Наломать овцам осинника, тогда хватит.

— Много ты их выкормил? А ежели от осинового листа у овец в утробе клоп заводится и шерсть облазит?

— Полынью надо поить, тогда не облезет.

Силамикелис рассердился.

— Вот умник выискался! Не было у тебя скотины, нет и горя. У самого, видно, старуха водку на полыни настаивает, то-то ничего и не пристает к тебе. Бесшабашная жизнь у такого батрака, ни тебе заботы, ни горя.

— Ну и отдай мне свои Силамикели, да и ступай в Сусуры на мое место. Сусур каждую субботу мясом кормит.

Силамикелис только рукой махнул: с таким лучше не заводиться. Слова еле выдавливает, а уж скажет — как обухом по голове.

Тяжело вздохнул.

— Вот ведь свалилась на нас эта напасть с кирпичами. Говорят, всю неделю заставят возить.

— Я уж сказал, пока не польет. Тогда и косить сможете.

— Барин приказал, чтобы новый замок поставили еще прошлой осенью, когда домой собирался. Кирпич уже четвертый год обжигают — по четыре печи в лето, два замка можно было построить. Да ведь коли эстонцу деньги надобны, так все на сторону продает. Говорят, под Дерптом себе имение купил.

— Каждый таких барчат доить станет, которые только в Неметчине жить хотят.

— Да ведь если бы он только одного барина доил — а то и нас! Кому все это доводится собирать да напасать, что крадет эстонец? Нам! Не верю я, хоть убей, и не поверю, что те пять фунтов льна с ведома барина. И пура орехов со двора, что он в Ригу отвозит, и четыре короба, и пура пеньки вместо полпуры. А зачем погнали за кирпичом в самый сенокос? Это ведь не человек, а зверь! Старый Брюммер тоже зверь был, так хоть в сенокос не донимал — потом по субботам, по воскресеньям можно было отработать.

— Сами виноваты. Чистые телки, а не хозяева. Послали бы жалобу шведским властям в Ригу, тогда и увидели бы, что бывает за такие штуки, когда людей обдирают да в сенокос на работы гонят.

— Эх, да что ты, Клав! Сколько уж об этом судили да рядили, да ведь что мы можем? Разве мы хозяева — телячьи головы, твоя правда. А только так и выходит: кто же это поедет в Ригу? Не успеет и лошадь запрячь, как уж кто-нибудь сбегает, шепнет эстонцу. Разве мало у нас таких? Сговору у нас нет, потому-то нас и гонят, голодом морят и забивают, как скотину. Старый Брюммер был зверь, так хоть свой господин. А тут этакий, невесть откуда и взялся, эстонец! Заявился жердь жердью, брюхо подтянуто, а теперь на нашем поту вон какую утробу наел, носить не под силу.

— За жалобу властям теперь никого судить не могут.

— Поди скажи это эстонцу.

— Мне ему нечего говорить, господа из Риги ему скажут. Видал, как получилось с лиственским барином. Именьишко тю-тю, теперь, сказывают, в Елгаве улицы подметает.

— У него грамоты были негодные.

— И грамоты негодные, и порядки в имении негодные. Он ведь заставлял слугу выпивать сковородку кипящей подливки, если тот, бывало, ослышится и прикажет обед готовить не в час, а в два.

— Эх, да что там, Клав! Да разве же мужику с барином тягаться? У господ и сговор, и плеть да розги, и сила. А у нас что?

— У Юриса Атауги и смелость была, и сила нашлась. Вон эстонец теперь гуляет с каиновой печатью на лбу.

— А чего Юрис Атауга этим добился? Где он теперь? Как и Друст, в лесу с волками — ежели те его еще не сожрали.

— И вовсе он не в лесу, а в Риге. В Риге эстонец ничего не может поделать…

Начавшаяся позади суматоха прервала беседу. Привычные лошади тотчас же постарались воспользоваться случаем и остановились. Ключник слез с воза Грантсгала и, ворча про себя, пошел взглянуть. Беда-то была невелика, да возни много: у старого Бриедиса сломался шкворень. Тяжелая груда кирпича лежала на земле, лошадь косилась назад — уж не она ли виновата в этом несчастье?

Ключник подошел разгневанный, делая вид, что больная нога причиняет ему боль и поэтому приходится так тяжело опираться на самодельную гнутую ореховую палку. Ведь Бриедис родня, к тому же в молодости вместе прожили двадцать лет в одном хозяйстве. Сердито окинул взглядом остолбеневшую толпу возчиков.

— Чего стоите? Сгружайте! Телега сама не подымется.

Разгрузить воз для десятка человек дело одной минуты. Сломанный шкворень лежал в борозде, взрытой копытами. Ключник взвесил оба конца на ладони.

— Беда-то не сегодня приключилась, трещина давняя. Стар становишься, Бриедис, зять в доме позарез нужен.

Возчики с усмешкой переглянулись. Тенис Лаук, покраснев, спрятался за спинами остальных. Грантсгал поглядел на солнце, затем подтолкнул ключника.

— Здесь без кузнеца не обойтись, а то проторчим до обеда.

Ключник кивнул головой.

— Ну, у кого ноги шустрые? Ах да, Эка! Язык-то у тебя всегда хорошо привешен. Возьми-ка слетай до Мартыня Атауги. Пусть сейчас же сварит. Был бы только дома — кузня-то не дымится.

Кузенка Атауги невдалеке, за кустами черной ольхи, и впрямь не дымила.

Эка потащился не спеша, позвякивая сломанным шкворнем и злясь про себя: «Слетай, слетай… Впился что клещ… Больше некому, один я за всех на побегушках…»

Дверь кузницы закрыта, еще издали видно, что кузнеца нет дома. Эка лишь приоткрыл ее и заглянул: холодно, горн сегодня не разжигали. Старая Дарта несла в ведерке корм свиньям и, подойдя к колодцу, плеснула немного холодной воды в пареную льняную мякину. На Эку не обратила никакого внимания, давно уже привыкла, что все кузнеца ищут. Сгорбленный Марцис на солнцепеке ковырялся над лукошком. Эка направился туда.

— Кузнец где? Шкворень надо сварить.

Марцис даже не счел нужным поднять глаза от работы.

— Кузнец в имении. В кузне и огня сегодня не разводили. Шкворень, говоришь? Чего же это нагружают так, что добро губят?

Разгневанный Эка швырнул наземь оба обломка.

— Да что, я, что ли, нагружал? Сосед твой, — а к кузнецу так мне бежать.

Марцис положил кочедык и свайку на землю и поскреб под подбородком.

— А-а, Бриедис! Выходит так, что пособить надо бы. Кто там с вами? Староста?

— Какой там староста! Ключник.

Марцис поднялся со скамейки. Когда-то был он человеком высокого роста, теперь же его так согнуло, что, кажется, руками землю вот-вот достанет. Когда-то был кузнецом, который даже по другим имениям славился, а теперь туески ковыряет да севалки плетет. Бешеный жеребец старого Брюммера и староста сделали его таким. К Эке у старика никакого почтения не было, он только рукой махнул.

— Не дури, подыми да пойдем!

Эка, ворча, поднял шкворень и поплелся за Марцисом в кузницу. Залитые, давно потухшие березовые угли очень долго не разгорались. Дергая за рукоять, Эка сам поддувал мехи. С видом знатока раздраженно оглядел снасть Мартыня Атауги.

— В углах надобно заделать, а то воздух-то больше наружу выходит.

Марцис не слушал. Со сноровкой старого мастера раскалил добела обе половинки шкворня. Дубовая колода под наковальней сотрясалась от ударов молота — несмотря на семьдесят восемь лет в руках еще была сила для такой пустяковой работенки. Дарта с пустым ведром подошла взглянуть, кто тут дымит, когда Мартыня нет дома. Осуждающе нахмурила седые брови, видя, как у старого уже после десятого удара молот начал дрожать в руке и рот широко раскрылся оттого, что не может как следует вздохнуть. Но сказать ничего не осмелилась: Марцис не терпел, когда бабы вмешивались в его дела.

Сваренный шкворень он бросил в траву — пускай остынет. Присев на пороге, Марцис дышал все так же — широко раскрытым ртом, все продольные морщины на лбу залиты потом. Тут как раз подоспел Бриедис — взглянуть, что с его шкворнем. Покачал головой.

— Слаб ты стал, Марцис, не под силу тебе молотом махать, лучше уж возись со своими туесами. Мартынь опять в имении?

Не то у Марциса Атауги уши от кузнечной работы заложило, не то другой недуг одолел, но он, кажется, не расслышал. Махнул Эке, который переминался рядом с ноги на ногу.

— Ну, чего ж еще? Сорви лопух и бери в руку — теперь уж не обожжет.

Эка с сердцем набросился на куст, сорвал толстый пушистый лист и, нагнувшись, захватил им шкворень. Нет, уже не жжет, хотя и горячо. Понес шкворень, виляя толстыми бедрами и ворча:

— Тоже еще барин нашелся… У всех-то я на побегушках…

Бриедис, видать, не хотел так уходить от Марциса — будто они поссорились. Снова спросил про Мартыня. Но Марцис только буркнул не глядя, неприязненно:

— Ну, ясное дело, в имении.

Бриедис вздохнул и покачал головой: на вот тебе, сердится, да и только. А что, разве он в этом виноват? Что он может поделать? И Марцис сам знает это хорошо, а все-таки злобится. Вот чудной человек.

Шкворень вновь был прилажен как полагается. Парни помоложе суетились, нагружая воз, только Тенис Лаук болтался, словно его приставили наблюдать, как работают другие. Гладкое лицо его чуть не лопалось, глазки заплыли жиром, брюшко круглое, будто никогда голодных лет не видал. Ключник похлопал его по животу.

— Ну, Тенис, повозись-ка и ты. Тестю помочь не хочешь?

Тенис снова покраснел, как морковь, — все еще никак не мог привыкнуть, что его кличут зятем Бриедиса. Живо нагнулся и схватил кирпич.

Воз нагрузили. Обоз двинулся дальше. Ключник сидел на первой подводе, Грантсгал остался рядом с Бриедисом. У того никак не шла из головы давешняя дума.

— Старый кузнец вроде злится — все время примечаю.

— Разве ж ты виноват?

— Вот и я говорю. Коли бы моя воля — вот я тебе говорю, — в десять раз лучше взять Мартыня Атаугу, чем этого Тениса.

— Да и твоя Майя тоже…

Бриедис вздохнул.

— Эх, да что об этом говорить!

Грантсгал кивнул головой на ковыляющего впереди Тениса Лаука.

— Ну, погляди ты сам: разве это парень? На отпоенного телка смахивает.

— Чисто блаженный. Да ведь что поделаешь?..

— Ничего тут, брат, не поделаешь, коли сама Лаукова задумала. А эстонец всегда ее руку держит.

— Эстонец всегда ее руку держать будет. Ведь она же его старая полюбовница — кто того не знает.

— Да, Лаукова у нас за управителя. Чертова баба! Лучше бы Юрис Атауга попытался эту убрать…

— Куда там! Юрис Атауга был просто сорвиголова. Какая от того польза — самому или старику с братом? Бродит теперь по свету — если только не сложил где-нибудь голову.

— Сказывают, в Риге он, у шведов.

— Сказывают…

Поравнялись с двором Бриедисов. Окошко овина было распахнуто, из него валил белый дым. Дым шел и из баньки возле ветлы у пруда — там стирала вдовая сноха Анна. Девчонка ее гонялась поблизости за курицей. Из клети вышла Майя с севалкой муки в подоле; увидев возчиков, быстро исчезла в хлеву: невеста ведь, а там сколько молодых парней смотрит. Бриедис покачал головой.

— На хлеву этой осенью надо бы крышу перекрыть, рожь-то должна бы уродить, солома вроде неплохая будет. Ну, придет молодой зять, пусть он и занимается.

— Как знать, будет ли он такой же добрый кровельщик, как покойный Аннин Андрис. У того были руки золотые! А этому, слышно, мать лапти обувать помогает.

— Ну, люди уж бог знает что наплетут, только и дела у них, чтобы кого-нибудь оговорить.

Свояки притихли, разглядывая поля Бриедисов. Рожь, хоть и на суглинке, выглядела неплохо. Колосья, хоть и небольшие, гнулись добротно. Фиолетово-полосатые стебли говорили о том, что хорошо налились. Значит, в этот год с хлебушком. Ячмень от долгой жары пожелтел, овес с проплешинами, но и тут можно примириться. Гречиха, правда, только в пядь высотой, поздно посеяна и еще не цвела — августовские туманы могут ей повредить. Небольшая полоска льна вся в цвету, только бы не пошли затяжные дожди и лен не полег бы,

Над придорожным кустарником уже вздымался березняк у замка. Оттуда доносился звон ломов, ударяющихся о камень. Чем ближе подъезжал обоз, тем слышнее было, как там разбирают кладку. Возчики разбрелись каждый к своей телеге, в имении не дозволялось ходить кучками и парами — раз барщина, так работать надо, а не языки чесать. Даже ключник сполз с подводы и заковылял рядом.

Навезенный за два дня кирпич уже высился красными рядами напротив сносимого крыла замка. Рядом похаживал да поглядывал на подъезжающих писарь с бумагой в руках. Стены уже снесены, люди теперь возились с засыпанным, а в самом дальнем конце и провалившимся сводом подвала. Шесть пар мужиков таскали на носилках щебенку и мусор к топи у березняка и зарослей черной ольхи, где эстонец к приезду молодого барина решил сделать прямую и сухую дорогу. Два мастера из Риги с деревянными мерилами в руках расхаживали вокруг подвала, злобно покрикивая на рабочих по-немецки, если те нечаянно обдавали их известковой или кирпичной пылью. Для четырех рижских каменщиков работы еще не было, они лежали в тени берез и зубоскалили, поглядывая на лапотников, привезших кирпич.

Писарь, он же «младший барин», как обычно, хмурый и злой. «Младшим барином» зовется по должности. Лицо у него серое, с двумя глубокими складками возле уголков рта. Голова гладкая, как яйцо, только на висках возле ушей два клочка рыжевато-седых волос, которые он постоянно тер красным платком. Одевался писарь по нездешней моде в длинный черный кафтан с белыми металлическими пуговицами впереди и на спине. Крестьяне думали, что это эстонская мода, потому что и самого писаря эстонец привез из своей стороны, да и говорил он, коверкая язык не на немецкий лад. Отругал ключника за поздний приезд и за взмыленных коней. Все время ворчал, глядя исподлобья, как возчики выгружают кирпич и складывают его в ряды, чтобы сосчитать и каждому его урок отметить на бумаге.

У старого Лукста не хватило полтрети до полного ряда по сравнению с остальными. Писарь подскочил, рыжеватые клочки на висках сделались красными, как кирпичи.

— Тватсать пьять! Посему стесь нет тватсать пьять? Кте эти тватсать пьять?

Старый Лукст в смятении посмотрел на сына. Гач, вконец перепугавшись, в свою очередь оглядывался, ища спасения в лице ключника. Писарь надвигался на них вплотную — палки у него не было, потому что в одной руке он держал бумагу, а в другой перо, и вот им-то он и замахнулся, словно собираясь вонзить его. А это вовсе не шуточное дело: ключникову Марчу он так однажды со злости чуть глаз не выколол.

Лиственские охотно заявили бы, что у них есть свой господин и что им нечего бояться какого-то писаришки. Но они никак не могли на это осмелиться и все подталкивали один другого. Тут заявился ключник:

— Это я так велел. У них лошаденки слабосильные.

— Лосатенки слапосильные… Сами пусть тассят, коли нет лосатей!

Увидев, что он все же уступает, и лиственцы осмелели. Правда, заговорили они отвернувшись, так, чтобы слышали одни возчики.

— Разорался, чучело этакое! Барон выискался! Ему-то что за печаль!

— Схватить бы за ходули да об эту березу!

Но тут всех заставил обернуться шум у подвала; В проломе свода виднелся Мартынь Атауга, запыленный так, что блестели одни глаза. Он занят был своей работой: вырывал вделанные в стены анкеры и скобы. Видно, чем-то не угодил рижскому мастеру; тот, склонившись, орал, размахивая над его головой палкой. Но ударить все же не решался: Мартынь стоял, не спуская с него глаз, стиснув рукоятку тяжелого молота, раскрыв рот, точно собираясь заорать в ответ.

Но внезапно там появился сам эстонец — плечистый, высокий, на полголовы выше самого Эки, с красиво расчесанной бородой, со сверкающими белками беспокойных глаз. Хлопнул рижского мастера по плечу.

— Оставьте вы его. Он из той породы, что задевать опасно.

Мастер приутих и начал что-то объяснять. Холгрен со смехом отмахнулся, только белые зубы сверкнули.

— Оставьте вы его, он свое дело лучше вас знает.

Проходя мимо, потрепал Гача Лукста за светлые вихры.

— Ты, парень, вели матери пройтись по ним овечьими ножницами. Приедет молодой барон, подумает, что мы здесь совсем одичали.

Кивком головы ответил на поклон возчиков. Ни одному худого слова не сказал — так же, как вчера и позавчера. Увидев управляющего в подобном настроении, писарь нахохлился и притих. Разгрузив возы и подвесив лошадям торбы с половой, возчики неожиданно узрели еще большее чудо. Обычно такой свирепый, староста с приятной ухмылочкой пригласил всех в каретник. Там на двух дощатых столах были расставлены миски с гречневой кашей — посредине ямка наполнена коричневым салом, вокруг венчиком свиные шкварки. В конце стола два ведра с суслом.

Возчики нерешительно и удивленно усаживались: доброта невиданная — к добру или к худу? Староста шнырял вокруг, усаживая их, будто хозяин свадебных гостей.

— Ешьте вдосталь, чтоб ничего не осталось. Барин не хочет, чтоб потом говорили; на толоке-де были, а уехали не евши…

«Толочане…» Возчики, переглядываясь, улыбались. Подождав, пока Плетюган уберется, Грантсгал шепнул то, что слышал от ключника. Спустя минуту оба стола уже знали: эстонец боится молодого барона. Откуда знать, чему они там в Германии выучиваются. Времена смутные, и среди помещиков объявляются друзья-приятели шведам. Жаловаться люди станут, а тогда и самому может быть худо, грехов за ним и так уже предостаточно… Ну, теперь эта доброта понятна! Волк виляет хвостом, будто никогда овец не драл. Ну да пусть — все равно гречневая каша с салом и свиными шкварками не каждый день выпадает. Только ложки стучали о края мисок.

Даже четыре рижских каменщика, усевшись вместе в конце стола, угощались так же усердно, как и высмеянные ими лапотники. Только Мартынь Атауга не дотронулся до угощения. Раскрыв туесок с тушеной капустой, обычной снедью отправляющихся в извоз, он резал собственноручно выкованным ножом краюшку колючего мякинного хлеба и ел, не подымая глаз. Возчики посмотрели на него, переглянулись между собой, но ничего не сказали. Кто же знает, что у него на сердце против эстонца и его каши? Кроме того, молодой кузнец и впрямь был из той породы, какую задевать опасно.

Эка что-то собирался ему сказать, когда Мартынь вышел напиться к колодцу, но прикусил язык. Хотя и был выше и толще Мартыня, но, хорошо зная хватку кузнеца, остерегался.

Начали прикладываться к ведрам с суслом. Толочане из Лиственного, попробовав, сплюнули. Один вытер усы и сплюнул второй раз.

— Это из того чана, что у нашего пивовара на прошлой неделе прокис.

Второй просто разозлился.

— У нас и коровы такое не пьют!

Сосновцам же, редко видевшим подобное добро, и эта кислятина показалась вкусной. Погода стоит жаркая, разве человек может напиться из нагревшихся колдобин? Когда опять направили лошадей к дороге, лица у всех были довольные. Как бы там ни было с сенокосом, но хорошо наесться да напиться — это тоже чего-нибудь стоит. Эка даже прыгнул стоймя в телегу и, крутя вожжами над головой, пронесся мимо вереницы телег.

2

Холгрен день-деньской бродил вокруг работников. Забот было много. Кладку стен до приезда барона начать сумеют наверняка, больше же ни с чем поспеть не удастся. Гравия навезли, извести нагасили, кирпичей, покуда не приспеет вторая печь, хватит. Но с дорогой, как задумано, ничего не получилось. Топь оказалась куда страшней, чем выглядела. Местами настоящие бучила, носилки за носилками сваливали туда, к вечеру появлялась насыпь, довольно высокая и сухая, а к утру все погружалось как в колодец, и работники вновь топтались в тине и грязи. Потом, правда, начали настилать гать, верхний слой стал держаться лучше. Но время было уже упущено, видно, что по новой дороге Кришьянис молодого барона в имение привезти не сумеет.

Оттого что замысел его не удался, Холгрен все больше терял напускную благожелательность и доброту. Глаза забегали, на лице появилась не сулящая ничего хорошего усмешка, срывался на свою обычную ругань, к которой все уже давно привыкли. Трость вздымалась сама собой, с трудом удерживался, чтобы не пускать ее в ход. И злился еще больше, так как хорошо видел, что привыкшие к выучке спины, чувствуя себя вне опасности, гнулись куда ленивее.

Вот в этом-то дурном настроении его и застал гость, приехавший верхом из Лауберна арендатор Холодкевич. В то время как они пожимали друг другу руки, гладкое полное лицо гостя светилось обычным довольством, тогда как танненгофский управляющий стоял мрачный, точно туча. Даже не слышал, что у него спросили насчет здоровья, сенокоса и дождя. Холгрен указал рукой на трясину.

— Сам видишь, в какой беде я здесь погряз.

Холодкевич взглянул опытным глазом.

— С ума ты спятил — или же твой барич сумасшедший! Какой нечистый гонит тебя через это болото, когда в двух шагах совсем сухой пригорок.

— Баричу об этом неведомо. Понимаешь, я хотел, чтобы он по прямой и гладкой дороге вкатил в имение.

— Чтобы у тебя самого все сошло прямо и гладко, а?

Холодкевич, смеясь, показал зубы, которые были куда белее, чем у Холгрена. Но тому было не до смеха.

— Дрянь дело, ох и дрянь дело… Ты сам погляди, как эти стервецы ковыряются. Ведь если им староста вечером не всыплет в каретнике, они на другой день еле ворочаются от лени. Проклятый народец!

— С палками теперь будь осторожнее, не те времена. О молодом Брюммере ты ничего не знаешь, да и эти, того и гляди, могут пожаловаться властям. Теперь надо уметь обходиться иначе. Я тебя уверяю, что у меня и без порки ворочаются не хуже.

Холгрен сморщился в презрительной усмешке.

— У тебя — это совсем другое дело. Для парней у тебя пиво, для девок мед…

Холодкевич тоже усмехнулся, но, ничего на это не ответив, заговорил о другом.

— А ты точно знаешь, что на этот раз твой Брюммер приедет? Вроде ты его уже два или три года ждешь?

— На этот раз наверняка. Он уже в Атрадзене, остался на похороны барона Геттлинга. В воскресенье здесь будет.

Холодкевич подумал, улыбнулся и хлопнул приятеля по плечу.

— Не горюй зря, старина, не так страшен черт, как его малюют. Я этих немецких баронят знаю — тупые, как те бараны, которых они из Германии привезли. Видать, то же племя. Мой старый Шульц был не самый глупый из них, а что он мне сделал? Ты думаешь, я был безгрешен? П-фа! Да где ты таких дураков сыщешь — упускать то, что само в руки дается. У каждого управляющего к рукам что-нибудь да прилипает. А где теперь старый Шульц и где теперь я?

— Да у тебя там другое дело. Ты сумел переметнуться к шведам.

— А почему ты не можешь? Ты же ведь одним боком из их породы. Я поляк, мне это куда труднее было.

Нахмурившись, Холгрен погрузился в тяжелые размышления. Холодкевич потревожил его.

— Знаешь, зачем я приехал? Только из-за тебя. Жаль мне, что человек хандрит и чуть ли не помирать собирается, а у него даже и зуб не заболел. Хочу тебя встряхнуть. Видишь ли, какое дело, у нас сегодня вечером что-то вроде маленького гулянья. Сено с больших лугов мы в Ригу возим. И когда уборка удается, как в этом году, я своим людям обещаю хорошее угощение. Потому-то они у меня так хорошо и работают даже без порки. Вели седлать и едем со мной…

Холгрен с минуту помедлил, переводя глаза с одной кучки работающих на другую. Правда, особой охоты ехать на это гулянье у него не было, но верно и то, что здесь он все время мучился, словно от невыносимой зубной боли. Рассеяться не мешает, хуже от этого не будет, а кто знает, может быть, станет лучше. Ведь Холодкевич удивительно умел убеждать и успокаивать.

Плетюган сам привел коня. Взбираясь в седло, Холгрен, что-то решив, поманил старосту.

— Ты за этим кузнецом приглядывай, чтобы он чего-нибудь не напакостил. Глядит, как собака, у которой кость из зубов вырвали.

Плетюган, держа, в руке шапку, то и дело кланялся.

— Я уж и то за ним присматриваю. Господин управляющий может не беспокоиться, он у меня здесь — ни-ни! У меня он здесь никаких пакостей не выкинет, я и не таких урезонивал.

Двухмильная дорога до Лауберна в двух местах проходила через ельнички, а потом пошла вдоль старой березовой рощи. Местность здесь более возвышенная, холмистая, дорога хорошая, потому что по ней весь приход ездил в церковь и в Лауберн, на пивоварню, к большой мельнице и к обжигательным печам. Потом открылись поля с лужками в низинах и крестьянские дворы на пригорках, возле ручейков и прудов.

Вначале еще идут танненгофские угодья. Небольшие, уже пожелтевшие нивы; тощие коровенки, отгоняя хвостом оводов, бродят по заросшим выгонам и вытоптанным опушкам. Постройки маленькие и ветхие, с низкими соломенными и камышовыми крышами, колодезные журавли всего в человеческий рост. И сразу же за границами Лауберна совсем иная картина. Кое-где у овинов прилепились домики с застекленным оконцем, в двух домах даже деревянные дымоходы выведены сквозь крышу. Поля куда гуще. Даже редко встречающиеся люди выглядят более рослыми и опрятными. Как бы в насмешку, а на самом деле с плохо скрытой завистью обычно называли их сосновцы «казенными барами», несмотря на то что у самих земли было не меньше и была она не намного хуже.

Холодкевич с довольным видом поглядывал на ободранных танненгофских крестьян, а потом на своих. Сразу видно, что ему не терпится похвастать, но, глянув на кислое лицо приятеля, он не сказал ничего. Ведь он же взял его с собой не для того, чтобы еще больше огорчить и расстроить. И отношения мужиков с господами здесь выглядели иными. Навстречу в телеге ехал какой-то крестьянин с женой. Свернули коня к обочине ровно настолько, чтобы пропустить всадников, но остановиться так и не остановились. Кнута они нисколько не страшились; муж чинно снял шапку, жена, кивнув головой, даже улыбнулась. Арендатор, отвечая на приветствие, по-военному вскинул два пальца к уху, улыбнулся хозяйке и даже повернул голову им вслед. Женщина действительно была еще молода и впрямь недурна собой. Холгрен еще и раньше заметил, что они здесь по большей части все такие, но сегодня это ему, неизвестно отчего, особенно не понравилось, и он еще больше насупился. Холодкевич пытался завязать разговор, чтобы как-нибудь рассеять дурное настроение спутника. Но разговор все же получился какой-то странный.

— Твой барчонок в Германии, надо думать, жил весело. Женщинам, конечно, прохода не давал?

— Надо думать, так — если судить по той уйме денег, что он там проживал.

Холодкевич засмеялся.

— Ну, что это за деньги, да еще для лифляндского помещика. Но молодому студенту все достается дешевле. Не то что нам, старым одрам. Или устраивай пирушки для всей волости, или целый год держи одну экономку. Так на так и выходит.

— Ну, если хорошенько припомнить… как-то раз писал в игривом духе… Судя по тому письму, жил он там не в монастыре.

— Не-ет, это уж никак… У моего Шульца тоже был такой мальчишка, вроде студент — о! как ворон до падали! Вот и потому еще шведы им свернули шею. В таких делах даже помещик неволен зверствовать. Добром да по-хорошему — так только друзей наживешь. Лучше сто хозяев… или хозяек в друзьях, чем один недруг. Я это тебе прямо говорю.

— Черт побери всех хозяев и хозяек. Лишь бы у меня с моим барчонком все добром обошлось.

— Не горюй. Кто с женщин глаз не сводит, на другое сквозь пальцы смотрит.

Холгрен вздохнул.

— Дай бог. Это моя единственная надежда…

Почти у самого края большака стоит Лаубернский замок с разрушенными еще во время нашествия Ивана Грозного стенами. Из тех самых камней поодаль на пригорке поставлен новый, с большими окнами, с башенками по всем четырем углам. Огромный парк — в двести пурвиет, огороженный участок прекрасного лиственного леса, от него имение и получило свое название. Много больших каменных служб, все с черепичными крышами, одна из танненгофского кирпича — еще не законченная. Овин с амбарами для немолоченого хлеба выпирает огромным углом на другом пригорке. Туда по осени свозят весь господский хлеб.

Ехали медленно, за это время уже спустились сумерки. Площадь перед замком и поляна в парке полны народа. Столы уставлены мисками с едой, на козлах бочки с пивом, кое-где ведра с водкой. У самого входа горит высоко вознесенная бочка с дегтем. Янов день отпраздновали две недели назад, но ведь теперь можно устроить его проводы. Где-то в темноте женщины поют «Лиго». На другом конце площадки пиликает на рижских инструментах оркестр, вышколенный рижским музыкантом, — там, верно, танцуют. Люди постарше еще угощаются за столами, повсюду толчея и галдеж. Празднуют конец косовицы так пышно, как никогда еще. Для Холгрена не были чем-то необычным пирушки, которые Холодкевич порою устраивал для своих людей, но такую расточительную щедрость он уже не мог понять. Слезши с коня, пораженный и недовольный, он посмотрел на толчею, которая нимало не прекратилась, хотя люди и видели приближавшихся в сумерках господ,

— Ну, это уж ничуть не похоже на конец косовицы или на гулянье. Сдается, что так примерно бывало у старика Валтасара или в Содоме перед тем, как его спалило.

Холодкевич довольно засмеялся. Холгрен еще раньше заметил, что он часто смеется, и притом от всей души.

— Хорошие сравнения. Только с той разницей, что у нас здесь обходится без пожаров и других несчастий — разве что парни передерутся из-за какой-нибудь девки.

— Но как же это вам удается? Ведь шведские власти строго запретили устраивать расточительные празднества.

— Крестьянам, а не помещикам. Я свои празднества не скрываю, но за них никто меня и не упрекает. Кажется, не то что сквозь пальцы смотрят, а даже улыбаются. Свой резон тут тоже есть. Пусть крепостные немецких баронов видят, как живут в казенных имениях.

— Но это же чистая хитрость.

— Хитрость — это основа любой политики, милейший. Лучше всего это знают ваши помещики.

Они направились к пирующим — Холодкевич впереди, Холгрен неохотно сзади. Старики, сидевшие за кружками с пивом, приветствовали их, но без особого страха и беспокойства. Да и пугаться было нечего. Холодкевич, улыбаясь, присел рядом и сразу же взял протянутую кружку с пивом. Холгрен потоптался, помедлил, угрюмо поводя глазами, и тоже примостился на край скамьи спиной к столу.

— Если только из-за этого ты меня привез, то лучше и не стоило бы. На лапотников я в своем Танненгофе вдоволь нагляделся. Эта погань меня нисколько не веселит.

— Потерпи, это только так, для начала. Попозже пойдем в замок — видишь, там уже огни зажигают. Возьми кружку, выпей, мои мужики не привыкли к заносчивости.

Хотя крестьяне и не понимали, о чем господа рассуждают, но горящая бочка с дегтем хорошо освещала лицо гостя, и по нему видно, о чем он думает. Сидевшие поодаль крестьяне насмешливо наблюдали за ним.

— Не по вкусу наше пиво барину.

— Не привык. Дома только сыворотку хлебает.

— Сыворотку пьют его люди. Сам-то он пьет пахту.

— Со сметаной, а то разнесло бы разве так, — вон, что твой мешок с мякиной.

Холгрен слышал только отдельные слова, весь разговор разобрать не мог. Но даже взгляд этих лапотников показывал, что ничего хорошего они не говорят. Он уставился было в ту сторону, но сдержался: ведь здесь у него нет никакой власти. Холодкевич завел разговор с соседями, Холгрен стал прислушиваться.

В уголке парка на траве под вязом расположился Крашевский с тремя местными крестьянами. В действительности только двое были лиственскими — ездившие на толоку в Сосновое Кукуров Ян и Сталлажев Симанис. Третий — убежавший в лиственские леса сосновец Друст. Настоящим лесовиком он и выглядел: одежда в сплошных заплатах, волосы всклокочены, лицо обросло серой бородой так, что виден лишь нос да почерневшие скулы. Прикатив бочонок только для себя, они громко разговаривали, размахивая руками, и вообще держались как люди, над которыми сегодня никто на свете не властен. Больше всех говорил Ян-поляк, то приподнимаясь, то вновь ложась на бок, хватая собеседника за полу, грозя пальцем кому-то отсутствующему. Сегодня руки у него были сильные и гибкие, на серых скулах расцвели темно-красные пятна, глаза пылали в темных глазницах. Ян с Симанисом — его старые друзья, так что он и с их приятелем сейчас старался сойтись поближе: он ведь ему самому вроде бы сродни, поэтому ближе остальных.

— Коли ты беглый и живешь в лесу, зачем так часто выходить на люди и путаться в толпе! А если поймают?

У Друста голос как из бочки, каждое слово отдельно, точно отрубленное. От трезвого по целым дням слова не услышишь, а тут язык развязался, как у остальных.

— Меня ловить не станут. У меня здесь одни дружки.

Симанис пришел на помощь:

— Свою кружку он тоже заслужил: всю неделю проработал на покосе. Наш-то хорошо знает, что он живет за болотом в липовом логу, но не тревожит. Зачем ему трогать человека, который в его лесу ничего не крадет да еще приходит поработать, когда косари нужны позарез?

— Что же он в лесу ест?

Ян рассмеялся и хлопнул Друста по животу.

— Да что такой скотинке надобно? Разве в лесу ягод да грибов мало? За лето насолит на целую зиму. Разве в сосновских лесах нельзя ставить силки на зайцев да на лис? На добрую лисью шкуру покупатели всегда найдутся. В сосновских лесах и куница попадается. Сколько платят за кунью шкурку?

Друст довольно рыкнул — это, видимо, должно было понимать как смех.

— У него есть самодельная пистоль с собачкой и кремнем, все как положено.

Ян-поляк покрутил головой.

— Так близко от сосновской межи да еще в сосновских лесах. Эстонец тебя все равно когда-нибудь схватит.

Друст ударил кулаком о кулак.

— Живьем никогда! Пусть поймает сокола в небе, пусть поймает волка в болоте.

— Поймать не поймает, а подстрелить сможет. И тебя тоже, ты ведь тот же волк и есть. Холодкевич здесь ничем не поможет. Шведские власти тоже издали строгие законы о беглых. Ведь для их собственных имений тоже нужны крепостные — кто же землю пахать станет?

— Для эстонца я ее больше пахать не стану! Пусть сам пашет или катится ко всем чертям!

— Ты лучше не ори. Холодкевич за эстонцем поскакал. Может, тот сейчас где-нибудь здесь сидит.

Друст хотел вскочить на ноги.

— Где он? Я ему шею сверну!

Но его усадили обратно. Крашевский положил руку на его заплатанное колено.

— Ошалел, что ли? Эстонец здесь гость, с тебя шкуру спустят. Но с чего у вас вражда такая?

Друст отмахнулся.

— Чего там рассказывать — давние дела. Это еще с тех пор, как он старого горбуна Марциса велел выпороть. Мы с Юрисом старосте по черепку, старика за дверь. А этот сразу к нам, ревет, как бык. Дубинка над головой, я за ту дубинку, а Юрис шкворнем его по лбу. Ну, чего еще — я в лес, Юрис — в Ригу к шведам.

— Так и тебе бы лучше в Ригу?

— Разве я могу? Жена и дитя малое, куда их девать? С ними в Риге не берут.

— С женой и ребятами оно верно, труднее. Может, если б ты был уж особливо хорошим ремесленником, такие всегда найдут, где приткнуться. Что ты толком умеешь?

— Сказано же тебе: лис да куниц силком ловить, шкуры дубить.

— Кожевники тоже на земле не валяются. Обручи на бочки набивать, верно, тоже умеешь? Ну, уж мешки носить ты бы наверняка смог. Видишь ли, Друст, я вот как думаю. У меня в Риге есть давние хорошие знакомые. Если я дам тебе письмо, ты обязательно пристроишься там. Когда тебя здесь станет припекать, удирай. Только одежду получше раздобудь. Да и жену с дитем где-нибудь на время хорошенько укрой.

Возбужденный посулом да еще успев не раз приложиться к жбану с пивом, Друст расхвастался.

— А мои сами умеют хорониться почище меня. Девчонка и по кустам лазит, и на деревья забирается, что белка. Чем мне плохо в лесу! В лесу я человек вольный, плюю на всяких эстонцев.

— Оно, пожалуй, и так. Я и сам живу почти что в лесу, а настоящей свободой это не назовешь. Но, может, и тебе удастся выйти из лесу. Молодой Брюммер домой едет. Я его в Отроге встретил, он тут хочет править на шведский лад, тогда и вам станет полегче.

— Нам правление их ведомо. Лад шведский, а палка своя. Им все лады хороши, лишь бы мужиков получше обдирать. Старый Брюммер кузнеца Марциса велел бить, пока не покалечат. Мою мать невзлюбил, до тех пор гонял с вязанками соломы из овина в клуню, пока та не надорвалась и не померла. Думаешь, молодой лучше будет? Эту породу тянет на человечину, что козла на мочу. Меня он из лесу не выманит. Если я оттуда как-нибудь выйду, то нежданно-негаданно, и уж для него было бы лучше, чтобы я там и оставался.

— Все же лучше подумай о Риге…

Бочка с дегтем прогорела и погасла, только несколько головешек еще дымилось на земле возле шеста. Летняя ночь сразу показалась куда темнее, чем на самом деле, а верхние окна замка светлее. Вначале с досады, а потом и в охотку Холгрен выпил довольно много прославленного лаубернского пива. И впрямь все заботы показались пустячными и далекими, он уже чувствовал себя неплохо. Старики крестьяне души не чаяли в своем господине, который не был ни суровым, ни гордым. Они смеялись и рассказывали, перебивая друг друга, разные забавные шутки, которые, по правде-то, совсем не предназначались для благородных ушей. Заметив, что господин устал и не так уже веселится с ними, все примолкли. Самый бойкий из них перегнулся через стол.

— Может, барину лучше в замок пойти? Девки возле дверей толкутся и в тепле поплясать не прочь.

Второй поддержал его:

— И кой-чего сладенького испробовать.

Холодкевич кивнул головой.

— И правда, люди добрые. Молодые белки пусть еще немножко попрыгают, а вам пора по домам. Завтра день рабочий.

Поднявшись, он потянулся, точно сытый кот, у которого в плошке осталось кое-что на заедки. Музыка утихла, и танцы прекратились; толпа поредела, видно, что собираются расходиться. У дверей замка, смеясь и толкаясь, гуляли девки, несколько их, разряженных, крутилось и неподалеку в толпе. Одну, молоденькую, стройную, с длинными светлыми косами, мать сама подталкивала к остальным, а она вроде противилась. Холодкевич взял ее за подбородок.

— Почему ты не хочешь идти, коли мать посылает? Я никого не неволю, кто не хочет — пускай идет домой. Вон они с охотой и попляшут еще, и повеселятся.

Мать припала губами к рукаву барина.

— Что вы, барин, чего же ей не идти, только молоденькая еще да глупая.

— Ты глупая? Так, так. Этакие мне в замке не годятся. И работы полегче, видать, тоже не хочешь? Тебе что — больше нравится с цепом в овине возиться да сено сметывать?

Мать, совсем переполошившись, даже ткнула дочку в бок.

— Да нисколечко, барин, вот уж нет! Всю неделю она собиралась, все торопилась вот эту юбку сшить, новую рубаху и ленты от Лины Клоч принесла. А вот, когда идти пора, застыдилась. Мало где еще бывала девчонка, потому и пугливая такая. Ну, иди, Мария, коли барин велит. А то вон остальные уж зубы скалят.

И верно, те, что у дверей, поглядывая сюда, подталкивали друг дружку, слышался оттуда еле сдерживаемый смех. Мария набралась духу, высвободила подбородок из руки барина и убежала в девичий кружок. Холодкевич, да и мать тоже довольно посмотрели ей вслед.

— Она у меня, барин, шустрая девка, только с детства такая робкая. Ежели оставите у себя, то пусть уж экономка даст ей работу попроще. Потом попривыкнет, это уж я ручаюсь.

— Чего же не привыкнуть. Я вижу, она совсем не такая глупая, как вы расписывали.

Холодкевич потер руки. Мать снова припала к его рукаву.

— Да, мой старик еще велел просить барина милостивого, чтобы он не забыл о том лесном лужке. От именья он далеко, именью все равно от него никакого проку. А мы бы уж этим летом туда скотину гоняли.

— Ты, видно, своих коров кормишь, как свиней на убой. Прошлой осенью дай тебе лесу для выгона, теперь лужок… Ну, увидим, увидим.

Он так быстро повернулся к дверям, что хозяйка не успела припасть к рукаву и только чмокнула губами воздух. Это вышло до того забавно, что Холгрен даже заржал. Хозяйка, кланяясь, засеменила следом.

— Уж такое вам спасибо, барин! Уж такое спасибо!

Холодкевич обернулся.

— Послушай-ка, матушка Грива! Обеги кругом да погляди, где тут Ян-поляк пристроился. Пусть не мешкая идет наверх.

Затем растопырил руки, направляясь к девичьему кружку, точно играя в жмурки на святках.

— Киш наверх, куропатки! Киш! Киш, ноги застудите!

Те взвизгнули, отпрянули, сбились в кучу и, толкаясь, вбежали в двери, рассеялись в большой передней с высокими сводами, резвой стайкой исчезли за средней опорой, и только слышно было, как они, взвизгивая и хохоча, бежали наверх по ступеням. Очевидно, были здесь не впервые.

Холгрен пожал плечами,

— И часто ты так гоняешь этих куропаток?

— О! Куда там, в году раза три-четыре, только по большим праздникам.

— И они идут охотно?

— Не только идут, прямо рвутся. Дома старикам покоя не дают, те меня слезно упрашивают. Добрую треть из тех, что хотят идти, я не могу впустить.

— Так у тебя есть выбор?

— Да, выбор у меня есть. Поначалу смотрю, чтобы приходили только те, у кого есть во что принарядиться, — постолы да навозный дух терпеть не могу. И потом я без жалости гоню тех, кого уже сговорили с их парнями и у кого скоро свадьба.

— Ты с такой ерундой тоже считаешься?

— При Шульце не приходилось считаться, тот молодой кобель только этаких и искал. Я же берегусь всякой ерунды, которая мне повредить может. Здесь ведь не так, как у вас, в Танненгофе, где никто не сует носа в дела имения.

— Ну, в мои дела тоже есть кому совать нос…

У Холгрена явилась какая-то мысль. Он медленно поднялся по широким пологим ступеням следом хозяином.

В большом зале было совсем не так светло, как казалось снаружи. Все убранство по новой моде. На стенах много светлых пятен, там, верно, висели портреты рыцарей Ордена и бывших владельцев замка. Теперь на почетных местах только портреты Карла Одиннадцатого, Густава Адольфа и Карла Двенадцатого в огромных золоченых рамах. Зал так велик, что кучка в двенадцать девушек совсем пропадала в углу. Они стояли там, плотно сбившись, потихоньку перешептывались и фыркали, прикрывая рот рукавом.

На длинном столе для господ расставлены яства и бутылки с вином. Так же накрыт и второй стол. С удивлением Холгрен увидел на нем масло, ситные лепешкой и вино. Н-да, не удивительно, что эти девки-скотницы так сюда рвутся. Экономка с двумя служанками ожидала господ. Поджав губы, она высокомерно и презрительно поглядывала в тот угол, где эти лесные белки даже при появлении господ не перестали стрекотать. Кроме вошедших, никого из мужчин не видать. Похоже, здесь настоящее бабье царство.

После нескольких кружек пива Холгрен почувствовал голод, он даже не заметил, как Холодкевич отпустил своих служанок и вмешался в девичью стайку; там от обычного страха перед господами почти ничего не осталось. Но вот поднялись музыканты и заиграли старые простонародные танцы, и стайка разлетелась, словно ветром подхваченная, и закружилась вихрем. Холодкевич присел рядом и ткнул гостя в бок.

— Погляди-ка на этих трясогузочек — как они сами себя называют. Я бы лучше сказал, что это танцующий цветник.

Его лицо сияло благодушием и довольством. Холгрен подпер бородатую челюсть ладонью и повел белками в сторону танцующих. Никакого цветника он там не видел, но посмотреть было на что. Фигуры у девок сильные и гибкие — да, впрямь у Холодкевича губа не дура. Зеленые, красные, синие и желтые полосатые юбки развевались широкими кругами; мелькали черные, коричневые и фиолетовые бархатные лифы, обтягивающие упругие груди, сверкали четыре унизанных бусами венца, каждый на свой лад и с особенными узорами. Желто-льняные, пепельно-серые и светло-каштановые косы взлетали, падая на чуть изогнутый или откинутый стан, цветные ленты реяли извиваясь, — нет, не цветник, скорее уж пляшущая радуга! Постолы здесь не шаркали — у всех поверх белых нитяных чулок башмачки. Вот сильные ноги притопнули в лад на паркете, плясуньи лихо взвизгнули, круто повернули в другую сторону; описывая круги все ближе и ближе к барину, обогнув, наконец, весь край стола. Сияющие глаза, обращенные к нему, искрились, сверкали белые зубы, по всему залу веяло запахом здорового юного тела, сена и влажной, росистой земли.

Холгрен так и не успел высказать свое суждение об этом гулянье. С приставшей к одежде травой, оживленный и улыбающийся в зал вошел Крашевский. Когда Холгрен не заметил протянутой ему руки, тот оскорбительно хлопнул его по плечу и еще более приветливо поздоровался с Холодкевичем. Без приглашения налил себе стакан вина и поискал, чем бы закусить. Пляска оборвалась, девушки кинулись к столу, чтобы выпить и перекусить, стрекотали, подшучивая и пересмеиваясь, бросая словечко в сторону господ. Видно, издавна здесь так заведено.

Холодкевич смеялся, все больше приходя в веселое настроение.

— Ну, пан Крашевский! Что вы скажете про этот бал?

Ян-поляк тоже был в наилучшем настроении.

— Это же чистая буколика! Точь-в-точь представления в Версале, о которых говорит весь свет. У вас завидный вкус, пан Холодкевич.

Холодкевич рассмеялся от всей души.

— Почему же мне не наслаждаться самому, коли и для них это услада. Разве лучше сидеть, как Холгрен, будто они ему живот каблуками помяли.

— Господин Холгрен, видимо, читает слишком много пессимистических виршей.

Белки Холгрена гневно сверкнули в сторону захмелевшего пана из богадельни. Но отпарировать он так и не успел. Музыканты неожиданно грянули следующий танец, паркет вновь загремел.

После каждого танца плясуньи подлетали к столу все смелее и игривее. Холодкевич не мог больше усидеть, а топтался среди девушек, они кружились вокруг него, как нимфы вокруг фавна. Именно это шепнул Холгрену Крашевский, но тот даже во хмелю делал вид, будто никакого Крашевского не замечает, — только, пожав плечами, улыбнулся и отправился покрутиться возле плясуний.

Внезапно они прекратили пляску, накинулись на своего барона, схватили его за руки, за плечи, за одежду и потащили через весь зал. Неведомо откуда появились гирлянды брусничника и цветов, увившие кресло, — в него усадили Холодкевича, подняли, с хохотом и веселым визгом несколько раз подкинули. У того глаза от удовольствия зажмурились и голова откинулась, он держался, охватив руками шеи близстоящих. Одной из них была Мария Грива, — захмелев от вина и от танцев, она, позабыв свою робость, теснее всех льнула к барину, разрумянившаяся, запыхавшаяся, пытаясь заглянуть ему в закрытые глаза.

Но он, верно, видел даже и сквозь веки; уже опершись ногами о пол, еще с минуту не снимал руку с шеи. Потом поднялся и обоими кулаками стукнул по столу.

— Вина! Наливайте вина! Пейте! Не бойтесь, хватит на всех!

Другая девушка, которую он отпустил раньше, оборвала смех и стояла, надув губы. Холодкевич похлопал ее по ляжке.

— Ты, голубушка, не дуйся. Теперь домой придется вернуться: мать тебе жениха присмотрела, а мать всегда надо слушаться. Не забудь только на свадьбу пригласить, барин по такому случаю своим бывшим служанкам кое-что дарит.

В окнах уже забрезжил рассвет. Появилась экономка, неся пригоршню стеклянных бус, сакт и небольших серебряных перстеньков. Крашевский единым духом осушил два стакана вина и кивнул Холодкевичу.

— У вас есть размах, пан Холодкевич. Мне кажется, патриций Петроний со своими невольницами устраивал оргии ненамного пышнее этой.

— Кто это такой — господин Петроний? Что-то я с ним незнаком.

Холгрену начал надоедать этот балаган. Какой ему прок от всего этого? Старые заботы как были, так и остались. Он поднялся и сошел вниз.

Перед замком все пусто и тихо, только где-то в парке или еще дальше кто-то, захлебываясь, точно рыдая, тянул:

Там я пил и там гулял я…

Шест от бочки с дегтем еще не повален, внизу дымилась смоляная головешка. Наступающий рассвет сделал парк и тени от кустов еще темнее, чем ночью. Столы так и остались неубранными. Там и сям в темноте валялись, точно раздувшиеся трупы, опорожненные пивные бочки. Барщинники разбрелись по домам, а те, что в имении на отработках, верно, спали непробудным сном. Выбравшаяся из закутка телка бродила около столов, что-то слизывая и мыча.

Холгрена начала разбирать двойная досада — от контраста между тем, что здесь, и тем, что ожидает его в Танненгофе. Черт его знает, как здесь Холодкевич орудует! Этак брататься с вонючими лапотниками! Что же остается от господского сословия и его достоинства? Распустить их до того, что они даже не хотят срывать шапки и стоять с непокрытой головой, когда господин с ними разговаривает, или садится к столу! Так они, пожалуй, скоро начнут без приглашений вваливаться в верхний зал, как и эти лапотницы… Холгрен сплюнул, словно этим плевком хотел покрыть все мужицкое отродье.

Внезапно что-то со свистом пронеслось мимо его головы и бухнуло о стену замка. В рассветных сумерках из-за кустов вынырнуло и вновь исчезло нечто вроде взлохмаченной серой медвежьей головы — но, может быть, ему только померещилось? И все же Холгрен кинулся назад в переднюю, навалился грудью и с большим трудом захлопнул окованные железом двери. Сверху по ступеням скатывалась шумная толпа плясуний. Холгрен скрылся за опору и переждал, пока эти сороки не высыпали вон.

Вверху у дверей Холодкевич провожал свою новую прислужницу. Усталая, она все же продолжала лукаво улыбаться и, опустив глаза, слушала приказания барина.

— До, обеда можешь поспать, но к вечеру чтоб была здесь. И в этой самой одежде — постолы я терпеть не могу.

— Но эти башмаки не мои.

— Никаких разговоров! Башмаки твои, раз я тебе это приказываю. Ну, ступай!

Крашевский храпел, положив голову на сложенные руки, Холгрен с укором посмотрел на приятеля.

— Ты мужиков нам вконец испортишь.

Холодкевич выискал бутылку, в которой еще осталось немного вина.

— Вам? Разве вы их сдали ко мне на выучку?

— Нет, но твои выучат и наших. А тогда нам всем придется устраивать для мужиков гулянки, как косовицу закончат, да еще дожинки и пирушки, а самим пахать. Да и лапотниц приглашать на танцы. Черт знает, что ты здесь творишь. Это позор для всего дворянства.

Холодкевич разозлился.

— Ну знаешь, — ты такой же дворянин, как и я. Я арендатор казенного имения и отвечаю перед властями. Смотри лучше, чтобы тебе так удалось ответить. Позор или честь твоих господ для меня значит столько же, сколько эта пустая бутылка.

Холгрен не сдавался.

— И так уже эти лапотницы не уступают барышням в нарядах, а мужики — самим помещикам в пьянстве и разгуле. Чем это все может кончиться? Я говорю всерьез: если так пойдет дальше, то скоро не будет разницы между родовитым дворянином и любым вшивым мужиком.

Оказалось, что храпевший пан все же внимательно следил за разговором приятелей. Он попытался опереться локтями о стол и пристроить голову на ладони, Хотя язык его и заплетался, но слова можно было разобрать ясно:

— Разница все же должна быть. Творец, создавший людские сословия, и сам это предвидел в своем плане: А план Яна-поляка таков: пусть помещичьи дочки наряжаются еще краше, а помещики пьют так, чтобы этим вшивым мужикам их вовек не догнать. У них есть такой обычай: если кому-то на сенокосе начинают наступать на пятки, он поднатужится и норовит вырваться вперед от наглеца. Я считаю, что это единственно верный план, и я его прямо от них же перенял.

На этот раз Холгрен чуть не забыл, что этого пана из богадельни он не видит и не слышит, — еле сдержался. Поэтому еще резче напал на арендатора.

— Для кнута и палки рождены эти дикари; дай лишь им немного воли, так потом знай свою голову береги. К тебе скоро уж совсем нельзя будет прийти — из каждого куста может выскочить какая-нибудь волчья морда. Беглого мужика в своих лесах приютил, разве это дело?

Холодкевич был не из тех, кто позволяет кричать на себя, не из тех, кто станет спокойно выслушивать нападки какого-то жулика-управляющего.

— У меня такие дремучие леса, что туда порой и медведь может забрести. Я за ним и не гоняюсь — лишь бы мою скотину не трогал. Мои мужики в леса не бегут, мне их ловить не приходится.

— Мне кажется, молодой фон Брюмер подаст жалобу властям. Беглых даже арендаторы казенных имений укрывать не вольны.

— Скажите на милость, какие жалобщики нашлись!

Богаделенский пан попытался рассмеяться, но голова его снова бессильно поникла. Холодкевич склонился к своему гостю так, что нос его почти коснулся холеной бороды Холгрена.

— Ты мне лучше не грози! Покамест мы еще считаемся приятелями, но если ты что-нибудь вздумаешь — если я только что-нибудь замечу, — берегись. Запомни, что я тебе сказал: берегись!.. А теперь пойдем спать. Пан Крашевский преизрядно утомился.

Холгрен, не раздеваясь, долго сидел на кровати с такими белыми простынями и подушками, что до них боязно было дотронуться. Обидно было слушать, как богаделенский пан храпит в другом углу. Обидно вспоминать эту медвежью голову над кустом и стук камня о стену за спиной. Зачем понадобилось делать эту глупость и заявляться сюда, если никакого успокоения все равно не пришло, а все неприятности в Танненгофе как были, так и остались.

От беспокойства и недобрых предчувствий, разум метался, точно воробей под решетом. Еще когда глядел на этих лапотниц, в голову ему пришла какая-то мысль, смутная, до конца не продуманная, может быть, опасная. Теперь она снова явилась и не отступала. Окно уже зарумянилось, а танненгофский управляющий все еще не мог ничего придумать.

3

Около полудня Холгрен собрался домой. Холодкевич вышел отдать распоряжения по хозяйству, к счастью, Ян-поляк тоже куда-то запропастился. Холгрен принялся завтракать один. Какие бы передряги у него ни были, но поесть со вкусом он всегда не прочь. Попробовал опохмелиться, но не шло, в горле застревало, нутро выворачивало.

На обратном пути Холодкевич смог немного проводить гостя: были дела к пастору и в богадельне. Так же, как и вчера, они ехали рядом, вначале молча, — вчерашняя ссора и похмелье мешали возобновить прежние приятельские отношения и дружескую беседу. Недалеко от березовой рощи, где дорога поворачивала к церкви, к пасторской мызе и богадельне, Холгрен начал разговор первым: не мог отвязаться от своей мысли, да и чувствовал себя немного виноватым.

— Вчера — а может, это и сегодня утром было — мы как будто повздорили. Ты ведь не станешь зло помнить?

Холодкевич отмахнулся.

— Спьяну всякое бывает. Какое там зло?

— Верно, там и злобиться не с чего. Из-за своих неурядиц я порой и сам не ведаю, что болтаю… Когда я на твоих лапотниц поглядывал, мне вот что пришло на ум. Как ты думаешь, если я по случаю приезда своего барчука устрою что-нибудь в этаком роде? Ведь это же ему по вкусу будет?

— Этого я не скажу, я же не знаю твоего барчука. Только мне никогда не доводилось встречать мальчишку, которому бы не по вкусу были молодые смазливые девки. Уж во всяком случае сынков лифляндских помещиков на такие штуки подстрекать не надо.

— И я так думаю… К тому ж у меня еще один прожект есть, ну да тут ты мне ничего посоветовать не можешь.

Холодкевич уже остановил лошадь у поворота дороги к церкви. Холгрен наклонился, радушно потряс его руку, задержав ее в своей руке.

— Ведь мы же друзьями останемся, верно? И ты ничего худого обо мне рассказывать не станешь?

— Не беспокойся: Холодкевич не какая-нибудь баба. Да и коли на то пошло, твой мальчишка не смеет у меня ничего выведывать, пусть лучше побережет свою шкуру. Еще неизвестно, с какими намерениями он сюда едет… Посланцы Паткуля теперь по всей Лифляндии подметывают письма польского короля Августа. Бунт затевают, а он им самим шею свернет… Запомни это да поостерегись сам.

До Танненгофа Холгрен продумал свой замысел. На душе как будто полегчало, когда он увидел, что рижские каменщики уже принялись за фасад, барщинники заканчивали возводить леса, а возчики отправились за кирпичами по второму разу. Дорогу через топь уже забутили как следует, только в двух местах немного зыбун проступал — еще один слой сверху навалить, и там тоже осядет. Нечего и думать, что к воскресенью все будет готово и что Кришьян сможет провезти по ней барина в именье, но тот по крайней мере увидит, что руки приложили, и оценит благое намерение. Кирпичной крошки еще довольно, если снизу настелить гать, то хватит и до самого взгорья.

Две пары носильщиков ковырялись возле кучи и, только заметив управляющего, зашевелились поживее — на носилках вмиг оказалась солидная груда. Так они здесь до полудня и околачивались как неприкаянные. Чуть дашь им послабление, так и страху никакого не ведают, прямо на ходу спят. Злоба, вызванная тяжелыми раздумьями в течение ночи, и томительный страх перед тем, что ждет впереди, пробудили в Холгрене того самого эстонца, каким его знали уже двадцать пять лет. Не говоря ни слова, только стиснув оскаленные зубы, злобно выкатив глаза, он развернулся и, крякнув, стеганул кнутом по согнутой спине с прилипшей к ней серой от пота рубахой. Старичок тоже крякнул, распрямился и обратил на управляющего больные покрасневшие глаза, из которых быстро-быстро закапали большие сверкающие слезы, одна за другой падая на серую реденькую бороденку. Слезы обычно распаляли эстонца еще больше, кнут уже сам собой взвился в другой раз. Но тут сказалась выдержка, которая управляла им все эти дни, и та самая проклятая неизвестность — он, рыкнув, опустил руку, повернулся и метнулся за угол, где у фасада работали каменщики и возились со своими мерилами мастера.

Сюда выходил угол полуподвала с обвалившимся сводом. Если подойти и влезть на край фундамента, можно заглянуть вовнутрь. Подвал вычищен еще позавчера, совсем пустой, любой звук отдается гулким эхом, слышно даже и тихо произнесенное слово. Эстонец убрал ногу с выступа фундамента и отнял руку от края стены. Вслушался. Внутри разговаривали двое. Один наверняка его кузнец Мартынь Атауга, в другом Холгрен узнал подростка Падегова Криша, полгода назад приставленного к кузнецу для выучки. Он-то как раз и спрашивал:

— Чисто сорочий у тебя глаз. Как это ты ее углядел?

— Как углядел? Господа умные, а я еще умнее. Посмотри, как я ее углядел. На всех четырех опорах, где начинается свод, выбит крест. Черт знает, и с чего бы это крест — с тем, кто дал этот знак, господа никогда в дружбе не были. Все эти кресты одинаковые, только у того, у последнего, маленькая закорючка внизу. Я еще в первый день увидал. И потом все время отклепываю, а сам глаз с нее не свожу. И подумал: не зря ее поставили, какая-нибудь заковыка тут должна быть. Взялся тогда выстукивать всю стену молотом. Как же: на два вершка под этой закорючкой не так звучит. Каменная плита о четырех углах. Я ее выбивать. Выпала — а там дыра.

— А в дыре укладка?

— А в дыре укладка. И тут аккурат тебя нечистый несет.

— Да. Я думаю, хватит на обоих. Если бы ты получил свою Майю, тогда я не взял бы, а теперь мне за то, что видал, — половину. Ну, я думаю, третью часть — мне хватит.

— Ты думаешь, там деньги?

— А чего ж они еще могут этак прятать? Видать, золотые дукаты. Теперешний-то пустой колос, а вот Старый Брюммер, сказывают, богат был.

— Нет, брат. Я как увидал, тоже сразу подумал: ну, вот и счастье в руки лезет. А только взявши, вижу: не то. Замкнута укладка, а ты возьми ее, прикинь. Коли бы внутри деньги были, ты бы одной рукой этак не удержал. Легонькая, а внутри шелестит. Какие-то бумаги.

— И впрямь шелестит. Значит, не повезло. Выходит, только эстонцу и отдать. Видно, грамоты на имение.

— Видно так. Старый Брюммер был дока. Знаешь, как шведы теперь выгоняют тех, у которых бумаги потеряны или у которых их вовсе не было. Без бумаг никакой ты не помещик, говорят. Вор и грабитель ты, говорят, — убирайся, твое имение казне принадлежит.

— Слышь-ка, Мартынь! Ежели у молодого Брюммера не будет грамот, так мы тоже можем в казенные попасть.

— Как пить дать! Разве ж барина из Лиственного не выгнали и не спровадили в Елгаву?

— Ага, улицы мести.

Оба от души рассмеялись. Но кузнец вновь нахмурился. Он зашептал что-то так тихо, что управляющий не мог больше ничего разобрать и только по восторженным восклицаниям паренька догадался, что ничего хорошего там не говорилось. Через минуту вновь стали долетать отдельные словечки.

— Да… Тогда эстонца тоже не станут держать. Хватит, он, сатана, поизмывался над людьми…

— И еще собирается. Глянь на эти кольца в стенах и на крюки в сводах — не велел мне их выбивать. Ты думаешь, соленые окорока подвешивать? Нет, Кришинь, живых людей на них подвешивали и терзали. Кровь и стоны, на этих сводах, а им еще мало. Поросенок-то живет в Неметчине, а борова здесь оставил, чтобы от нашего пота жирел. «Пускай эти крюки остаются», — прохрюкал, покрутил бельмами и облизнулся…

Резкий свист прервал зубоскальство кузнеца, что-то больно ужалило его щеку под ухом — кнут задел только кончиком с завязанным на нем узелком. Кузнец обернулся — и мгновенно лицо его стало серым, глаза вспыхнули, как у хищного зверя, заметив исчезающую за углом голову эстонца. Он вскочил на только что уложенный ряд свежих кирпичей, схватился за край стены, рванулся вверх и спрыгнул, а Падегов Криш от страха на четвереньках юркнул в угол, скрытый сводом, и оттуда с другой стороны выбрался вон.

Эстонец потихоньку отступал, не спуская глаз с Мартына. Лицо у того, сегодня лишь слегка запыленное, совсем побелело, под ухом проступила черная капля крови и медленно поползла по щеке. Влажная ладонь поскрипывала о рукоять молота, но казалось, что скрипит само кленовое молотовище…

У эстонца рот раскрылся, но ни звука оттуда не вырвалось. Он не заметил, как оба мастера со своими мерилами в руках уже оказались рядом; отскочив от стены, стали и четыре каменщика, а от замка за ними спешил и Плетюган. Страшный вид кузнеца на мгновение сковал их всех. Но этого мгновения оказалось достаточно, чтобы рассудок его прояснился, а глаза все рассчитали. Один против восьмерых… тут надо быть Лачплесисом и великаном. Глубоко набрал воздуху в грудь, которая будто даже и не подымалась с того самого момента, как барский кнут хватил по щеке, повернулся, перешагнул через кучу битого кирпича и пошел прямо к лесной опушке, где виднелась густая поросль чернолоза. К старосте вернулся дар речи:

— Держи! Вязать его! В клеть!

Так завопил, словно его, схватив за ноги, раздирали пополам. Каменщики переглянулись, затем приготовились бежать. Но Мартынь, услышав вопли старосты, угрожающе потряс молотом и исчез в кустах. Каменщики затоптались на месте, вытирая руки о передники, — какого черта ради чужого барина соваться под этакий молот? Что они — цеховые мастеровые или мужиков присланы ловить? Оба мастера в замешательстве тоже поглядывали на Холгрена.

Тот отмахнулся зажатым в кулаке кнутом.

— Потом… Ужо мы его поймаем. Только там был еще один — этот Падегов Криш. Найти, связать, в клеть — вечером пятьдесят! Да как следует, черемуховыми розгами, чтобы три дня не вставал!

Как собака, которую науськивают, показывая кусок мяса, Плетюган кинулся звать подручных. Прокладывавшие дорогу поначалу не хотели говорить, да только не было в волости такого языка, который не развязала бы дубина старосты. Один из них, наконец, конфузливо указал на чащобу крушины, ивняка и папоротника за топью. Через каких-нибудь полчаса беднягу Криша, связанного двумя парами вожжей, в слезах и полумертвого от страха, проволокли через двор имения и втолкнули в клеть. Староста пошел к особняку управляющего и попросил экономку хорошенько выпарить черемуховые вицы.

Холгрен сделал вид, что больше этим не интересуется. Отдав распоряжение старосте и его подручным, повернулся к мастерам и каменщикам спиной, чтобы те не заметили, как у него дрожат руки. Подошел к краю конюшни, где на двух станах четверо мужиков пилили доски, а на третий в это время двое вкатывали по наклонному настилу бревно. Думая о чем-то другом, просто по привычке выругал возившихся с вагами, погрозил кнутом одному из пильщиков, внезапно опомнился и поспешил назад. Кланяясь, подскочил Плетюган, чтобы сообщить о поимке беглеца, но Холгрен злобно крикнул ему:

— Прыгни в подвал, там есть какой-то ларец! Подай!

Длинные ноги старосты перекинулись через стенку. Он упал на четвереньки, подполз, обеими руками схватил свинцовый ларец, вскочил на кирпичи и подал управляющему.

Да, тот самый. Холгрен хорошо запомнил этот ларчик, в котором старый Брюммер хранил документы и который он, Холгрен, тщетно разыскивал во всех шкафах, в явных и тайных хранилищах. Сунул под мышку, но, передумав, запрятал под одежду, кинулся мимо каменщиков по лестнице в замок. В большом зале возилась с уборкой Лавиза, гнусная морщинистая старуха, зелейница и знахарка, крестная Майи Бриедис. Давно бы он прогнал ее ко всем чертям, да ведь она была кормилицей молодого барона, почти в каждом письме он спрашивал о ней и приказывал следить, чтобы ей всего было вдосталь. Если бы узнала, как о ней заботятся, совсем бы обнаглела — и теперь-то еле дорогу уступает. Единственный человек в имении, по чьей спине не гуляла трость с острым гвоздем на конце, хотя сколько раз руки у него так и чесались. Вдруг пришло на ум, ладно ли сделал, что поместил ее в эту дыру, в подвале возле кухни, места ведь здесь с избытком. Но теперь исправлять уже поздно, да и в конце концов чего же еще надобно этой старой карге? Разве заказано таскать солому в свой угол, сколько ей потребно, и никто ведь не следит за тем, что кухарка ей оставляет поесть?.. Так-то так — а на сердце все же неспокойно, и из-за этой старой гнилушки тоже. Как знать? Голос его от злости даже осип.

— Гляди ты мне, чтобы все было вычищено! Молодой барин в Германии привык к порядку, выдубит твою старую шкуру, коли что не по нраву придется.

Старая ведьма что-то сердито буркнула. Глянула на него такими не по-людски сверкающими и злыми глазами, что управляющий предпочел убраться подобру-поздорову.

Во второй комнате, которую управляющий уже давно держал на запоре, в письменном столе хранились все ключи старого Брюммера — вторые забрал с собой молодой Брюммер. Ключ от ларца Холгрену знаком с давних пор. Взяв его, он прошел в последнюю комнату, в спальню господина барона, которая была убрана со всем стараньем, и все-таки здесь пахло недавно сметенной пылью, изъеденным молью тряпьем. Холгрен подсел к маленькому столику и хотел уже открыть ларец. Но вдруг прислушался, как старуха все еще ворча громыхает в зале. «Нет, здесь ненадежно. Надо поискать местечко получше…»

Вновь упрятав ларец под одежду, он спустился вниз и пошел в свой дом, находящийся в сотне шагов от замка. Под соломенной крышей, из круглых почерневших бревен, он выглядел ненамного лучше мужицких риг. Правда, можно было жить в замке, но Холгрен остался здесь с умыслом: пусть не думают, что он гонится за роскошью и забывает о своем зависимом положении…

Шапка задевала за толстые тесины потолочного настила. Щербатый, щелистый пол скрипел пол ногами, по ночам под ним квакали жабы. На кровати сенник, прикрытый тканым мужицким полосатым рядном. Холгрену вспомнилась роскошь у Холодкевича в Лауберне, и он тяжело вздохнул. Пусть молодой барон поглядит, в какой роскоши живет его управляющий и как выглядит его богатство, о котором люди болтают. Поклеп один, больше ничего!

Запор у ларца от сырости заржавел, долго не отмыкался, наконец открылся. Холгрен вывалил на стол содержимое, так что нижнее оказалось наверху. Золотой медальон на тоненькой цепочке, серебряный крестик и медный перстень — пустячные, дорогие лишь как память вещицы, значение которых было известно только самому старому Брюммеру. Холгрен даже не взглянул на них как следует. Толстые пальцы его слегка дрожали, нетерпеливо вороша пожелтевшие, местами заплесневелые пергаментные листы.

Большая пачка составляла половину всего содержимого. Холгрен прочитал по складам заголовок: «История рода фон Брюммеров, начатая от Генриха фон Брюммера в одна тысяча четыреста пятьдесят втором году, коий был и четвертым годом правления архиепископа Сильвестра Стодевешера, и продолженная до времен последних, совокупно с описаниями наиболее примечательных событий в роду, со включением бракосочетаний, рождений, кончин и подобных сему случаев и злоключений, кои от Всевышнего были уготованы членам сего рода, под благословением Его сущим».

Некоторые страницы исписаны красивым, витиеватым почерком, иные еле можно прочесть, нацарапаны неумелой рукой, написаны неправильным языком с вычерками и кляксами. Холгрен был не бог весть каким ученым — да и к чему мучиться, разбирая по складам писания предков Брюммера, до которых ему нет никакого дела? Родословную он швырнул назад в укладку. Пусть читает молодой Брюммер, ему все это наверняка покажется весьма важным. Он взялся за те листы и свитки с зелеными и красными печатями, которые даже по внешнему виду говорили, что это бумаги, вводящие во владение имением и подтверждающие права на него.

Целый час Холгрен читал и изучал их, покамест кое-как разобрался и отделил существенное от бесполезных сведений о бракосочетаниях и крещениях. Разместил все в хронологическом порядке, затем оперся головой на руки и задумался.

Жалованная от 1396 года, выданная рижским архиепископом некоему Клаусу фон Брюммеру и утвержденная папским легатом, кажется, самая важная грамота — неоспоримый документ, дающий право на владение имением. Позднейшие только еще больше подкрепляют его. Свидетельство Вальтера фон Плеттенберга, выданное после какого-то спора между наследниками в 1530 году. Утверждение управляющего поляка Войткевича от 1567 года и санкции генерал-губернатора Клааса Тодта от 1670 года. В копии привилегии Сигизмунда Августа нет никакой ценности, хотя все лифляндские дворяне хранят их, точно какую-то святыню. Ее Холгрен поместил обратно в укладку к остальным маловажным бумагам и снова задумался.

Для Брюммера эти документы дороже, чем ларец, наполненный дукатами. Шульц лишился Лауберна только потому, что бумаги, свидетельствовавшие о его правах на владение, пропали еще в середине прошлого столетия во время нашествия Ивана Грозного и восстановить их ему не удалось. Без них и молодому Брюммеру трудно будет доказать наследственные права, и шведы на основании ими самими изданного грабительского закона смогут прибрать к рукам Танненгоф. Перед Холгреном замаячили соблазнительные картины. Разве Холодкевич точно так же не был простым управляющим и разве теперь он не арендует это имение от казны и не спит на роскошной резной кровати барона? А он, Холгрен, считает себя наполовину шведом — значит, его возможности куда больше.

Страстная алчность и в то же время страх бушевал в Холгрене. Разве он не мог бы оставить этот ларец со всеми документами бешеному кузнецу? Нет, это все же было бы ненадежно. Молодой Брюммер наверняка разнюхал бы о находке, и кузнец после хорошей порки показал бы тайник. Значит, все же лучше, что документы в его руках.

Долго думал об этом танненгофский управляющий. Наконец решился и позвал экономку. Она вошла, грузная, тяжелая, с мясистым белым лицом и наглыми глазами. Голос Холгрена сделался мягким и приторным:

— Видишь ли, Грета, какое дело… Воздух здесь сырой, плесенью воняет, как в погребе или в хлеву. Я думаю, печь надо бы затопить.

Грета, с трудом подняв заплывшие веки, с удивлением посмотрела на него.

— Еще чего, что это за новая мода? На Янов день да печь топить! У нас и дров-то нет.

— Да много и не надо. Пускай наберут каких-нибудь щепок возле постройки. Чтобы только воздух почище стал…

— Чистый воздух ему понадобился…

Она пошмыгала носом и пожала плечами, покосившись одним глазом на разложенные по столу бумаги и, видимо, что-то смекнув. Служанка затопила. Когда большая печь для выпечки хлеба наполнилась пламенем, Холгрен швырнул в нее все бумаги, подтверждающие право на владение имением, подождал, пока они превратились в пепел, и затем растолок его тонким поленцем. Лоб у него покрылся испариной, спина просто взмокла — ну, ясно, жарко станет, коли спустя две недели после Янова дня печь топится…

Отдав старосте необходимые распоряжения на завтра, танненгофский управляющий остановился поглядеть, что успели сделать сегодня каменщики. Солнце только зашло, но от леса через двор уже полз прохладный сумрак. В имении все затихло, барщинники отпущены по домам или отдыхать на сеновале, чтобы ни молодой барон, ни шведы не могли сказать, будто в Танненгофе заставляют работать от темна до темна. Немного погодя от клети подскочил с шапкой в руках Плетюган.

— Я позабыл спросить, господин управляющий, что делать с этим паршивцем, с этим Падеговым Кришем?

— Хм, а что с ним? Что он сам делает?

— Он ничего не делает, господин управляющий. Он лежит и не хочет вставать.

— Ну, тогда распорядись всыпать еще десяток.

Плетюган почесал в затылке.

— Вроде бы уж больше нельзя сегодня. Пареная черемуха… Я думаю, он вроде и впрямь не может встать.

— Ну, тогда вели запрячь — пусть бросят в телегу и отвезут к Падегам. Дня четыре на поправку хватит?

— Думаю, и трех хватит.

— Ну, коли хватит, так три.

Как только староста ушел, Холгрен заметил старую Лавизу. С каким-то узелком в руках она вылезла из низеньких дверей кухни и заковыляла через двор. В другой раз управляющий непременно остановил бы ее и проверил, что она там несет, а сейчас только сверкнул вслед белками глаз. На уме все еще тот самый мальчишка, выпоротый Криш. Ладно ли он с ним поступил? Ведь последние дни хотел все добром уладить, чтобы никто не мог пожаловаться молодому барону, а поди вот — снова не выдержал. Да и как удержишься с этими дикарями, с этими мерзавцами, каких в целом свете не сыщешь! Ангела здесь надобно, а не управителя…

Идти старой Лавизе было недалеко. За хлевом на камне, вывалившемся из подстенка, сидел, поеживаясь, старичок с редкой седой бороденкой, в одной рубахе и босиком. Лавиза положила свой узелок в крапиву и понимающе спросила:

— Крепко болит?

— Да сводит малость.

Вымолвил он это так, как будто речь шла о ком-то другом, а не о нем самом — в больных глазах промелькнуло даже подобие улыбки.

— Ну, поглядим, как тебя этот пес хватил.

Ловко завернула старику рубаху на голову. Открылся багрово-синий рубец через всю спину, а сбоку над ребрами небольшая глубокая рана. Лавиза, прощупывая рубец, потрогала и рану. Старик закряхтел.

— Ничего, ничего, коли сперва малость потерпишь, скорей заживет. У него, видно, на конце кнута узел.

— Как же без узла! Что зубом хватил. Кнут-то еще что — днем пожжет да ночью малость, а коли уснешь, так к утру почитай что здоров. Я нет-нет да и поежусь. Думаю, не прилипает ли? Нет, вроде не прилипает. А коли не прилипает, так, значит, ничего. Ой, что ты там льешь?

Лавиза накрошила горсть листьев чистотела и принялась выжимать в рану густой зеленовато-желтый сок. Старик поводил плечами, норовя уклониться.

— Жжет? Тогда ладно. Если не жжет, так и пользы не будет. А теперь еще немного на рубец.

Она взяла замешенную на сале и кленовых листьях черную мазь и старательно смазала опухоль. Старик закряхтел.

— Лавиза, голубушка, не дави ты этак.

— Потерпи, батюшка, потерпи — тебе же на пользу, Нынче ты еще легко отделался, через неделю опять будешь как огурчик. Не так, как в тот раз, когда лен замачивали.

— А в тот раз пониже пришлось, сам Плетюган отделал розгами. Ох и лапы у него, у черта.

— Ну вот, теперь заправь рубаху в штаны и собирайся домой. Криш на сеновале?

— Которому только что всыпали? Нет, бросили на телегу и домой повезли.

— Вот как? Ну, видно, совсем уходили парнишку. Падеги вон как далеко живут, не поспеть мне туда за ночь.

— Сходи уж как-нибудь; Лавиза, погляди. Погода теперь жаркая, как бы в ранах черви не завелись. А заведутся — конец. Сама ведь знаешь — как тогда у Силамикелева брата.

— Тебе ведь тоже в ту сторону?

— Оно-то так, в ту сторону, да я уж лучше тут на сеновале пересплю. Все равно ведь во сне разок застонешь, а у меня старуха хлипкая, по каждому пустяку ревет. А через ельник я с тобой могу пройти. Дальше лес только по одну сторону, светло. Назад пойдешь, уж и месяц взойдет.

Лавиза увязала свой узелок. Молча они прошли через ельник. Только когда впереди завиднелась равнина, старуха промолвила:

— Не знаю, что у меня с глазами стряслось. Аккурат после Янова дня — как стемнеет, ну совсем ничего в сумерках не вижу.

— Да ведь уж не те года, Лавиза.

— Года, оно верно, что говорить. Живи и жди, жди и живи, только подохнуть все не можешь. Уж так мне белый свет опостылел. До смерти надоело смазывать ваши посеченные спины да стоны слушать. А разве я могу чем помочь? Чем я могу помочь?

— Ну, вот как твой выкормыш домой приедет, всем нам станет легче.

— Легче? Еще хуже нам будет. Эстонец говорит: бражничает, с девками путается, денег на него не напасешься. Эстонец с вас драл по одной шкуре, этот по две спустит. И на что я его своей грудью вскормила? Сунуть бы лучше что-нибудь такое, чтобы заснул и не пробудился. Все бы одной гадюкой меньше.

— Неладное ты говоришь, Лавиза. Без господ свет не стоял и не будет. Все гнездо не выморишь. Уж лучше свой барон пусть помыкает, чем невесть из какой дыры приблудный эстонец.

— И глуп же ты, миленький. Кнут он кнут и есть, кто бы им ни махал.

Ельник кончился, за ним было и впрямь светлее. Лавиза сказала:

— Ну, ступай, у тебя ведь глаза тоже немолодые. Оттуда, может, Падегова меня проводит.

Старик легонько похехекал.

— Со мной, Лавиза, и вовсе чудно: на солнце перед глазами вроде бы морок, а ночью они у меня, как у молодого парнишки.

Лавиза рассердилась.

— Не знаю, как у тебя с глазами… А вот смеешься ты, как малый парнишка. Еще разок надо бы эстонцу тебя огреть.

Несмотря на свои хваленые глаза, на обратном пути старик заметил встречного, только когда чуть не грудью столкнулся с ним. Смельчаком он никогда, по правде сказать, не был, поэтому отодвинулся в сторону и пробормотал:

— Я ничего… Я так… я в имение… я щебенку ношу…

И все же разглядел: да ведь это кузнец Мартынь. Дышал он тяжело, точно от быстрой ходьбы, заговорил только через минуту.

— Куда старая Лавиза пошла?

— Куда же ей идти — к Падегам. Криша на телегу бросили и увезли: уж так спину измолотили.

Он опять попытался засмеяться, но в невеселом смехе его послышались слезы. Мартынь схватил старика за ворот рубахи и хорошенько встряхнул.

— Что ты вечно ржешь, ровно блаженный! Имение для нас пеклом стало, эстонец нас поедом ест.

— Да, сегодня в полдник хозяева тоже шептались этак. В самый сенокос кирпич возить гонит, а зарядят дожди, тогда ступай на покос.

— Хозяева… только шептаться и знают, больше ничего. У них сено на лугу сгниет, а нам, ремесленникам, батракам да нетягловым — кнут, розги, шкуру с нас дерут. Эстонец — да тут еще и молодой домой едет, теперь их двое будет. Неужто станем ждать, пока, как хромых ягнят, съедят одного за другим? Подыматься надобно, хватать что под руки попадется!

Старик попятился, пока не наткнулся спиной на ствол ели.

— Ошалел ты, Мартынь! Что ты сделаешь против господ? Как муху раздавят. Не дергай ты меня, старика, отпусти, у меня спину жжет.

— Спину — да, а вот глубже у тебя нигде не жжет! Ни у кого не жжет, в том-то и беда. Ничего с вами не добьешься. Чуете только то, что у самих горит, а что у других, у всего народа, так этого нет. Тут вам не до того, потому-то всякие эстонцы и топчут вас. Потому-то нас скотиной и сделали. Тьфу!..

Он сплюнул и исчез в темноте. Старик, отряхиваясь и что-то бормоча, поплелся дальше к имению.

Двор Сусуров сразу же за лесом первый, поодаль от дороги. Перелесок из семи сосен каждому хорошо знаком, даже в сумерках летней ночи виден еще издали. Клунька, где летом ютится батрак Клав с женой и тремя детьми, — в темноте, в самой гуще сосен, чуть в стороне от остальных двух строеньиц. У овина залаяла собака, почуяв чужого, но сразу же умолкла, когда вышел Клав. Дверь клуньки он плотно прикрыл, друзья сели на приступке навеса. Мартынь начал первый — он говорил, говорил, Клав только слушал, временами одобрительно хмыкая. Когда Мартынь кончил, помолчал, затем глубоко вздохнул, будто собираясь подымать тяжесть, разогнулся, хрустнув спиной, пожевал губами и выпалил:

— С хозяевами ты лучше вовсе не связывайся. С ними каши не сваришь. Я их во как знаю. Взять хоть моего Сусура — эх! Дома, где одна старуха его слышит, он стонет, ругается, а в имении на брюхе ползает… Если нельзя набрать людей, так и начинать не стоит. А мне — только дай знать, когда имение палить пойдем…

Да, сусурский Клав — человек стоящий, на него можно положиться. Сам он ничего не выдумает, а скажи, что надо делать, — назад не оглянется.

Но вот что надо делать-то? Обратно Мартынь шел куда медленнее, чем сюда. Весь вечер в груди у него горело, пылало, кипело, переливалось через край. Поднять всю волость, эстонцу молотом по башке. Плетюгану по башке, молодому барину по башке… Имение запалить… Разорить все это чертово логово… Сделать так, чтобы Майя не досталась Тенису Лауку…

После разговора с угрюмым Клавом горячка спала. Что же он поделает с одним молотом? Что они могут вдвоем с Клавом? Хозяева не подымутся — это верно, разве он сам их не знает. А нетягловые, ремесленники, батраки — разве они намного лучше? Разве оба конюха и бочар не были среди тех, кто, вынюхивая, как псы, бежал по следу Падегова Криша, кто навалился на него, связал и потащил в клеть? Собачьи души, рабы!.. Да — Криш!

Кузнец направился по дороге дальше. Двор Падегов довольно далеко за Вайварами, за Вилкодобами и Смилтниеками. Но вот кто-то медленно едет навстречу. Серый из имения — это, верно, ключников Марч, который отвозил Криша. Мартынь стал посреди дороги и остановил его. Возница почти скорчился на дне телеги. Сразу же разглядев, что это за лихой человек, даже начал заикаться.

— Я не виноват… Бочар с конюхами его изловили. Плетюган велел, ну я и повез.

— Не бойся, я тебе ничего худого не сделаю — ты ведь не из их породы. Сильно досталось?

— Чуть живой. Вся солома в крови, выкинули даже. Да там Лавиза, уж она его подымет.

— Видишь, Марч, какие дела. Человека хуже скота считают. А что еще с нами сотворят, когда молодой барин домой приедет!..

— Говорят, отпетый бездельник. Тогда и вовсе житья не станет.

— Ну, тебе-то что, ключникову сыну, ты и сам вроде полубарин.

— Ой, Мартынь! Я бы эту полубарскую жизнь с охотой кому другому отдал. Да хоть тебе же. Кто только не помыкает: отец, эстонец, писарь, Плетюган, даже Грета, а теперь еще и немцы из Риги да каменщики. Что я им, слуга какой? Только и помыкают.

— Выжечь все это змеиное гнездо!

— Ты об этом уже давно толкуешь, а как стояло оно, так и стоит. Откуда же он возьмется, поджигатель этот? Ну, ты можешь, — а еще кто? Больше-то никого нету. Поостерегись теперь, не показывайся близко: Плетюгану велено следить, они тебя живьем сгрызут, коли попадешься в руки.

— Я не Криш. Меня живьем не возьмут.

— Я бы на твоем месте не шатался по лесу. Прямо в Ригу бы махнул, как Юрис. Ты хороший мастеровой, тебя бы там с охотой взяли.

— А Майя пусть достается Лаукову Тенису, барсуку жирному? Этого ты мне желаешь?

— Братец, да будь моя воля, я бы вам обоим самого хорошего пожелал. Да где же у меня силенка-то? И что ты сам замышляешь сделать с этой волчьей сворой?

— Как ты думаешь, что мне делать? Э, да что с тебя возьмешь, ты такой же, как и все. Но одно тебе скажу: сам еще хорошенько не знаю, что сделаю, а Майю им не оставлю. Только ты придержи язык, ни полслова, что видал меня, а то я за себя не поручусь. Теперь мне все одно, отца с матерью не пожалею.

— За меня ты не бойся, я-то буду помалкивать. Только, думаю, ничего хорошего из этого не выйдет. Может, ты бы лучше поговорил с Яном-поляком, чтоб он жалобу написал?

— В воскресенье же свадьба, А сколько до того воскресенья?

Марч тяжело вздохнул.

— Несчастный ты человек, Мартынь. Помогай тебе бог, но путного у тебя ничего не выйдет, это я наперед говорю.

— Коли так, один конец — будь что будет, не все ли равно…

Телега загромыхала в ту сторону, где чернела стена ельника. Прямо перед ним над горизонтом выползла полная луна. Блеклый свет заливал окрестные поля с рощицами, пятнами кустарника и приземистыми серыми крестьянскими домишками. Смилтниеки остались позади. Мартынь свернул к Падегам. Извилистая, как раз в телегу шириной дорога в густой росистой мятлице. Ноги то и дело спотыкались, попадая в глубокие заросшие колдобины, — это еще с тех пор, когда был жив старый Падег и у них была своя лошадь.

Единственное строеньице на краю сосняка, на сухом песчаном, взгорье. Крыша дырявая, местами осевшая уступами, над коньком торчат переметины, проступают голые решетины. С другого конца овин, оттуда еще издали тянет запахом сажи и прокопченной печной глины.

Волоковое оконце оставлено приоткрытым, там временами поблескивает огонек. Кузнец остановился и прислушался.

Внутри кто-то голосил — долго и протяжно, обрываясь и начиная снова. Голосили так, будто мешок на голову накинут, будто из подземелья. На собаку не похоже. Падеги ее давно уже не держали. Две козы, два поросенка, четыре овцы и три курицы с петухом — кто же не знает всей живности Падегов. Мартынь Атауга не из пугливых, но сейчас от этого завыванья и ему стало жутко.

Он толкнул скрипучую дверцу и переступил высокий щербатый порог. В светце с ножкой на крестовине горела смолистая лучина, отгибая книзу длинный нагар, потрескивая и порою почти потухая. Горький дым стлался вокруг насада. Мартынь закашлялся и нагнул голову пониже, чтобы легче дышалось. Овин не был пуст, но вошедшего никто не заметил. На лавке ничком; лежал человек, видна голая спина и зад, покрытые мокрыми тряпками. Женщина, припав к ногам его, лежала на полу, обхватив руками коричневые лодыжки и прижавшись к ним лицом. Это она и голосила. Старая Лавиза возилась около лежавшего, растирая иссеченное тело. Видно было, что избитый крепился, стиснув зубы, уткнувшись в изголовье, но все же несколько раз оттуда донеслось хриплое покряхтыванье.

Раздраженная Лавиза сама кряхтела еще сильнее.

— Ты не ори — ишь, маменькин сынок… Силамикелева брата палками отмолотили, ему шестьдесят четыре года было, два ребра сломали и почки отбили, а даже не пикнул. А тут парень что лось, кожа только чуть поцарапана, — а ревет, не стыдится.

Тот слегка повернул голову, утер стекавшие из уголков рта слюни об мешок в изголовье и ответил, стараясь говорить мужественно:

— Да я же, матушка, не реву. И когда пороли, не ревел. Разве ты слышала, чтобы я кричал? Вовсе не кричал. Губу прокусил, а не кричал. Пусть бьют, что они мне могут сделать?

— Да говорят тебе, не вертись ты, как сверло! И ты тоже, мать! Лучше бы вышла поглядеть, как бы козы рога в щелях не обломали. Стена у тебя, что решето. Ишь, воет — будто царапин не видала! Когда Падег ногу разрубил, вся ляжка была разворочена, да еще и кость, — вот тогда было из-за чего реветь. А разве не зажило?

Из-за ног человека, сквозь всхлипыванья, словно из подпола, послышалось:

— Зажило, только до смерти все одно хромал.

Лавиза еще пуще рассердилась.

— Ну и что ж, что немного похромал? Жила была перебита, тут уж никто ничего не поделает. А разве ему еще плясать надо было?

Лежавший заметил кузнеца. Протянул судорожно сцепленные руки.

— Ты, Мартынь?

— Я самый. Пришел поглядеть, скоро ли поправишься.

— Эстонец сказал: пусть три дня не встает. Ладно. Три дня отлежу, а на четвертый встану. Ничего они со мной не поделают.

— На четвертый — это будет в воскресенье,

— В воскресенье — пусть они посмотрят. На свадьбе у Майи плясать буду. Отец не мог, у него жила была перебита, а я буду плясать… Проклятые! А потом мы их подпалим.

— Ага, потом мы их подпалим.

— Как кабанов осенью! Кто подвернется, тому по черепку, чтобы вдребезги!.. Плетюгану, бочару, тем навозникам с господской конюшни, эстонцу — всем! Чтобы вычистить все имение от зверья.

— В воскресенье молодой барон домой заявится.

— И тому! Кто попадется, тому по башке… А тебя все-таки не поймали?

— Нет, не посмели они бежать за мной в лес.

Через мешок в изголовье прозвучало что-то похожее на смех сквозь слезы.

— Ага, не посмели! Ты такой сильный, что всех их, как мякину… Большой молот ты ведь одной рукой подкидываешь… Эх, если бы я был постарше да мне хоть чуток от твоей силушки… Только ты берегись, Мартынь, чтобы они не загнали тебя в какую-нибудь ловушку. Эстонец трусит, не думай, что он тебя так и оставит.

— Я их ловушки знаю. Значит, до воскресенья.

— До воскресенья — уж раз я сказал!..

Он еще круче повернул голову и досадливо покосился на ноги. Пошевелил коричневыми лодыжками, но высвободить их не смог, слишком уж крепко приникла к ним мать. Потом взглядом подозвал кузнеца поближе. Когда тот нагнулся, обнял его рукою за плечо и тихонько шепнул на ухо:

— Ты выкуй мне нож… Да поострее!

Лавиза кончила свое дело и собиралась идти вместе с Мартынем. Луна поднялась еще выше, было совсем светло. Только реденькая тучка слегка прикрыла ее. Ноги у Лавизы стали проваливаться в колею. Кузнецу пришлось взять ее за руку и повести. Все время она угрюмо молчала. Только на большаке Мартынь завязал разговор:

— Горькая у тебя работа, мать.

— Горькая… Проклятая она! Вы только и знаете господ гневить, а мне ваши спины выхаживай.

— У тебя травы хорошие, мать.

— Хорошие-то хорошие, да не всем помогают. Кто еще молодой да растет, так у того быстро заживает. А брату Силамикеля ничего не помогло. Сколько я этих окровавленных спин за свой век перевидала… Старый Брюммер, три старосты, еще один управитель и теперь этот эстонец. Господа меняются, а спины ваши все такие же остаются, и мне при них оставаться. Они-то, господа эти, для меня все чужие, как волки из дремучего леса. Но теперь вот молодой домой едет. Хоть бы помереть мне этой ночью. Чтоб глаза мои не видали, как вас будет пороть тот, кого я своей грудью выкормила! На своих руках вынянчила я волчонка, который ваше тело рвать будет…

— Ты думаешь, молодой такой же?

— А ты думаешь, нет? Еще почище: молодой всегда безжалостней старого.

— Пришла пора кончить с этим адом, все равно, жив останусь или нет! Отца моего они искалечили. Брат в чужих людях живет. Сам по лесу шатаюсь, точно богом проклятый душегубец. Разве так можно все это оставить?

— Можно, сынок, можно. Одной злобой да гневом без силы ты ничего не добьешься. Ну-ка, вырви у зверей свою Майю, свою голубку. Ну что, можешь?

Кузнец застонал и отпустил руку старушки,

— Может, ты можешь, мать? Ты такая мудрая, молодому барину ты все равно что мать родная.

— Молодой барин приедет только в воскресенье вечером, тогда их уже обвенчают. Майя для меня дороже родной дочери, что могла, я все сделала. Лаукову ругала, Тениса лаяла. А тот только облизывает свою пухлую рожу, как об этаком лакомом кусочке подумает. На колени перед эстонцем падала — да ведь это камень, а не человек. Знаешь, кем была для него Лаукова, да и теперь, поди, кто знает, — Грета это только так. Что Лаукова надумает, то по ее будет. И расчет у нее простой. Когда Тенис уйдет, усадьба одному Тедису достанется — а то как же, чтобы эстонцев сын был испольщиком! А Анна с ней заодно: если такого пентюха взять в дом, так хозяйкой весь век она будет — ногами потопчут нашу Майю. А Бриедис — разве ты сам не знаешь, какой он! Через соломинку не переступит, если барин не велит.

— Дане могу я с тем смириться! Я ее в лес уведу.

— В лес она с тобой не пойдет, на это ты лучше не надейся. Она же боязливая, что козочка, в чужой дом одна с неохотой зайдет.

— Тогда я ее, тогда я ее лучше своими руками… А этим зверям не отдам!

Он выкрикнул это так, словно разума лишился. Лавиза вздохнула.

— Может, так-то оно и лучше бы… Только что зря говорить, сынок, что понапрасну языком молоть. Холопом родился — и доля холопская. Одна у меня забота была о Майе, теперь о тебе прибавилась. Не давайся им в руки, живьем тебя съедят. Эстонец только зубами и скрипит, с Плетюганом шепчутся — мудрят чего-то оба. Иди в лиственские леса к Друсту. В Ригу беги, к Юрису!

— Никуда я не побегу, мать, — пока что… Без нее никогда! Все равно — так и этак — один конец…

— Приедет молодой барин, как оленя, тебя здесь обложат с загонщиками да с собаками. Видывала я на своем веку. Шведские законы тебя не спасут, беглых они не жалеют. Да что я, старая гнилушка, учить тебя буду… Только пропадешь ты без хлеба. Завтра схожу в Атауги, пускай мать положит для тебя — за березняком в лесу, где три большие сосны, у последней во мху, — ты только повороши.

Мартынь подождал, пока фигура Лавизы не вынырнула из ельника на равнину перед имением, потом перекинул молот через плечо и повернул в лес, в сторону больших лугов и своей усадьбы.

4

Солнце еще не поднялось над верхушками деревьев, но вдали по большому мокрому, серому от росы лугу к северу уже тянулись золотистые полосы. Кустарник отбрасывал прохладную тень до самой дороги, ведущей к кирпичному заводу, по которой уже грохотали первые телеги поехавших за кирпичом. Утро такое тихое и прозрачное, что молодое ухо расслышало бы, как в далеком Лиственном звонят на работу. В атаугском березняке просвистела иволга. Ночью или завтра жди дождя.

Лавиза вышла из леса к березовой рощице. Шла она, глядя в землю, что-то выискивая, время от времени нагибалась, срывала на сухом пригорке какой-нибудь лист, покрутив головой, бросала. В переднике у нее уже порядочная охапка трав и цветов. По привычке она что-то бормотала про себя, порою щурилась, поглядывая из-под выгоревших ресниц поблекшими глазами на опушку сосняка.

У подножия косогора прилепилась клунька с пристроенным к ней хлевом. Дарта у колодца черпает воду, и Марцис, верно, уже на скамеечке перед клунькой возится с туесками и лукошками. Кузня у дороги сегодня не дымится — да и с чего бы ей дымиться, коли кузнеца нет дома… И долго его не будет дома… Лавиза не пошла туда. Прикинулась, будто совсем не видит людей, вроде ей до них и дела никакого сроду не бывало. Свернула по опушке леса в сторону Бриедисов и имения, но потом передумала и вернулась в рощу.

Во всей округе нет другой такой рощи. И всего-то небольшая купа старых берез, обрамленная густым ольшаником, вербой, мелким осинничком и зарослями сухого папоротника. Ни козы, ни коровы здесь не паслись, да, похоже, и человечья нога не хаживала. В тени кустарника сквозь пожухлую прошлогоднюю листву пробилась свежая сочная трава с темно-синими, красными и желтыми пятнами еромыча, смолки и лютиков. Краснела, тяжело согнувшись, перезревшая земляника, сладко пахло цветами и ягодами.

Раздвигая кусты передником, одной рукой защищая лицо от веток, Лавиза пробиралась сквозь чащу. Дальше не было ни поросли, ни низкорослого деревца. Только те, что выросли десятки лет назад да так и остались стоять, — седые, корявые березы с низко опущенными космами ветвей. Под ногами хрустел бурый ковер из сухих обломанных веток. В середине рощи березы пошли ниже, образуя углубление в виде чаши. Отодвинув их на почтительное расстояние, на дне чаши рос приземистый дуб, раскинув сердитые лапы над плоским, иссеченным резьбой камнем.

Лавиза нагнулась и всмотрелась. Черное обгоревшее пятно с мелкими угольками и остатками стебельков травы. Видно, старик опять здесь волхвовал… Лавиза отвернулась и сплюнула: терпеть она не могла этой ворожбы, над которой все люди смеялись и которую пастор в церкви каждое воскресенье злобно проклинал. Отчасти за это господа так и возненавидели кузнеца Марциса — кто знает, может, потому-то Мартынь и должен рыскать по лесу, как бешеный волк. Сама знахарка и ворожея, она не могла понять дурного упрямства старого кузнеца, на которого не действовали ни ругань, ни брань, ни насмешки собственных сыновей. За такие дела она бы сама его как следует выдрала.

Выбравшись из рощи, Лавиза направилась в ту сторону, куда собиралась идти сначала. Днем ее старые глаза видели сносно. Около чернолоза близ Бриедисов, где протоптана стежка к проезжей дороге, глаза эти кое-что приметили на опушке. Лавиза нагнулась и с ворчаньем принялась искать свои травы.

Тут оказался конюх из имения, Рыжий Берт. Плечистый, бородатый, с толстой можжевеловой дубинкой в руках, он вылез из сосняка, точно разбойник. Спина во мху и в песке, в бороде торчат иголки.

— Ты чего, старая, здесь шастаешь?

Лавиза не сочла нужным даже разогнуться.

— Чего я шастаю, это все знают. А вот ты чего! Кто это теперь за тебя стойло чистит? К господам приписали?

— Не трещи, когда тебя спрашивают толком. Чего ты здесь в лесу до солнца делаешь?

— С солнышком, дознатчик ты этакий. Ты еще не знаешь, что у одних трав сила, когда их собирают вечером после захода, а у других опять же, пока роса не спала.

— Зелейница! Что у тебя в переднике?

Разозленная знахарка угрожающе выпрямилась.

— Ты лучше пальцем до меня, старухи, не касайся, бесстыдник! Ну, посмотри, посмотри, что у меня тут.

— Брешешь ты, старая! Кузнецу Мартыню, разбойнику беглому, есть носила.

— Ах, так его-то ты здесь и караулишь! То-то я и гляжу — борода свалялась, весь во мху да в песке. Видать, всю ночь под сосенкой проспал.

— Отвечай, коли спрашивают: где этот кузнец сейчас хоронится?

— Я не управителева собака, не мне чужие следы вынюхивать.

Рыжий Берт побагровел еще больше, борода, казалось, и вовсе стала красной. Он потряс дубиной.

— А вот это видела! Мне староста наказал: каждого, кто знает, да не говорит, лупи по спине, пока не скажет.

— Ты меня не тронь, вшивец этакий! Я тебе такой травки подмешаю, что ослепнешь и оглохнешь. Сам ищи, коли тебе надобно.

Видно, Рыжий Берт все же испугался. Выбирая хвою из бороды, повернул к лесу.

— Уж мы его все равно поймаем. Приедет молодой барин, тогда всем достанется, кто знал, да не сказывал. Загодя подвяжи покрепче свои трескучие кости, не до шуток будет.

— Не стращай, не стращай! Лучше сам поостерегись. Кто же не знает, что рыжие — первейшие жулики. И кузнеца поостерегись, он руками подковы гнет. Да еще молот у него при себе может оказаться.

— Ведьма! Хоть бы тебя черт прибрал!

Берт снова нырнул в сосняк. Лавиза поглядела ему вслед, оглянулась на рощу, а потом вышла на дорогу к имению.

Сквозь заросли чернолоза мелькнуло что-то белое. Лавиза сразу узнала по одежде и по походке Майю. Та шла с граблями через плечо в новых, впервые обутых лаптях — стройная и легкая, щеки смуглые от загара, брови темные, белый платочек еле сдерживал уложенные на затылок косы. Шла она, опустив голову, раскачивая в руке узелок с обедом. Вздрогнула, почти наткнувшись на крестную. Лавиза позволила губам девушки слегка дотронуться до своей руки, потянулась и застегнула у горла нитяную пуговку. Сердитое лицо ее подобрело, морщинистая ладонь ласково скользнула по плечу Майи.

— На покос?

— На покос. Анна тоже пойдет, а пока девчонку обряжает. Вчера и позавчера поработали, сегодня надо в копны сложить. Отец говорит — быть дождю.

— Гляди, какой день сегодня звонкий. К ночи обязательно надо быть, а нет — так к утру. Отец за кирпичом ездит?

— Седьмой день уже, вместе с Иоцисом. А где нам, двум бабам, управиться на больших лугах? Погниет — все говорят.

— Ясно, что погниет. Разве первый год гноят? И без того есть о чем тужить.

Майя с тоскою заглянула в глаза крестной. У самой глаза повлажнели, она опустила их и вздохнула.

— Есть, крестная, есть… Сколько раз ночью голову мокрым полотенцем повязывала, чтобы не сгорела… Ни горе выплакать, ни убежать. От недоли да неволи не убежишь.

— Не зови того недолей, доченька. Все равно быть ему твоим мужем. Кто же его знает, может, и не так уж плохо будет. Тенис ведь не плохой человек.

— Разве я говорю, что плохой? Да что делать, коли сердце у меня к нему как лед. В холод меня кидает, когда он у нас. Гляжу я на него, слушаю, ищу чего-то, а найти не могу. Не могу, матушка… сама не знаю, чего ищу, чего не могу найти… А когда он уезжает, так мне сердце подсказывает: это твоя недоля уезжает…

— Знаю я, как это бывает, по себе знаю. Когда со своим Екабом жила, меня все это время в холод бросало. Да ведь мы были бедные, а бедность сама холодит. Хлеба своего у вас достанет. С годами приобыкнешь, не через два года — через четыре, через десять. Жизнь-то ведь долгая. Какого мы тут еще можем счастья добиться?

— Оно так, я и сама это же говорю себе. Стисну зубы, завяжу голову — пусть треснет… Уж коли невмоготу станет — есть тут на сосне крепкий сук, выдержит… Я уже приглядела.

— Да что ты! Что ты! Ведь не в чужие люди увезут, отец будет при тебе и Анна.

— Ох, матушка, лучше не говори об этом! Разве ты отца не знаешь? Я не плачу, а он плачет, от него никакой помощи ждать нечего. Наша Анна меня и теперь поедом ест — что будет, когда Лаукова станет здесь всем заправлять? Ну да что будет — будет, чего там еще. Хоть замуж честь по чести выйду, не так, как те там, в Лиственном. Как рижские распутницы, говорят, ходят они плясать перед своим поляком…

Майя и не всплакнула. Вскинула грабли на плечо повыше и собралась идти. Лавиза сгорбилась еще больше, ее кривые пальцы с грубыми ногтями, окрашенными соками разных трав, комкали передник.

— Съедят мое дитятко, проклятые! Сколько уж раз мне приходило на ум… Наварить бы да подать этому Тенису такого зелья, чтоб заснул и не поднялся больше. Какой уж прок от моей старой жизни, хватит, навидались мои глаза горя на этом свете. Да всякий раз думаю: как ты будешь без меня, только у тебя и родни-то женской… — Она шагнула вслед за Майей. — Мартыня ты поберегись, дочка, пусть близко не подходит. Рыжий Берт по лесу шныряет, видно, выслеживать послан.

— Дурной! Сказывают, на самого эстонца кинулся.

— Только из-за тебя, из-за кого же еще, доченька. Боюсь я, чтобы сам в петлю не угодил и тебя туда не втянул.

— Где он сейчас?

— В лесу, где же еще. Только что вот отнесла хлеба да мяса кусок, у тех трех сосен в мох запрятала. У эстонцевой Греты украла и отнесла. И правда, дурной он, совсем дурной. Грозится, что не оставит тебя,

— Непутевый, что же он может сделать?

— И я ему это говорю, да он и не слушает. Разве он когда кого слушал? Ты не соглашайся, не ходи, коли он звать станет. Куда ж вы оба, горемычные, подадитесь? С голоду помирать в лиственских лесах, как Друст со своей женой? Если уж конец принять, так лучше дома, на людях.

— Да, лучше уж дома…

Она ушла, понурив голову, будто грабли на ее плече весом с целый воз. У двора Мартыня остановилась. Кузница закрыта, закопченная, холодная и угрюмая. Прошлым летом она здесь так просто не могла пройти мимо. Мартынь выходил навстречу, черный, как медведь, — утром ли, вечером, — всякий раз он видел ее еще издали. Хватать не хватал — не дотрагивался, только заигрывал и пугал, глаза и зубы у него так и блестели. А ей совсем не было страшно, только притворялась, отмахивалась, отгоняла, грозилась, что закричит, смеялась… Ах, какое это было время!.. Позарились… позавидовали… загубили их счастье.

Майю так и подмывало завернуть сюда. Она оглянулась — Анны еще не видать. За кузницей до самой клуни не заросший муравой песчаный двор, подметенный так чисто, что и соринки не найдешь. Кузнечиха Дарта спокон века славилась чистоплотностью. Мужики дивились на нее, а бабы из зависти даже высмеивали. Под навесом клети сложены только что вытащенные из мочила луб и береста. Коричневая дверь с белыми, врезанными одна в другую скошенными клетками. Обтесанные столбы украшены сверху донизу вырезанными старым Марцисом узорами — елочками, крестами, стяжками, шашками, круглыми и угловатыми ямками — точно вывязанные Дартой опястья рукавиц либо пояски. Майя никогда не могла пройти мимо, не остановившись и не полюбовавшись на них. На двери хлева куском обожженного известняка выведена большая звезда о пяти концах, на косяке волокового оконца овина высечен ломаный крест, сам овин выглядел менее закопченным, куда чище, чем у остальных. Крыша ровная, хорошо настланная, на коньке крестовины в виде петухов, коричневые, с белыми полосками.

Старый Марцис пристроился перед клунькой на солнышке. Ряднинная рубаха будто только сейчас отбелена, мягкие онучи до самых полосатых штанов перевиты новыми льняными оборами, концы спереди завязаны растяжным узлом, точно гарусные шнурки у девичьего лифа. Когда он стоял, его туловище у самого крестца сгибалось почти под прямым углом. А когда сидел, живот упирался в колени, длинные руки без труда, так что ему даже не приходилось поворачиваться, доставали полосу лыка или распаренной бересты, резачок, свайку или шило — любое из этих орудий, разложенных перед ним.

Увидев Майю, старый сейчас же бросил скребок и сунул под ноги туесок или что-то вроде него, над чем только что ковырялся. Спрятал в беззубый рот язык — от большого усердия он у него во время работы частенько высовывался. При дочке Бриедиса он всегда старался выглядеть поприглядней. Вскинул старательно выскобленное лицо с белой бородой по краям подбородка, провел ладонью по гладко причесанным, несмотря на все беды еще довольно густым волосам. Если бы ссохшиеся неподвижные мускулы лица могли еще выражать то, что трогало сердце, он, вероятно, улыбнулся бы. Но нужды в этом не было; ясные голубые глаза его сказали то, что не удалось выразить лицу.

Майя улыбнулась, с удовольствием ощущая свое обаяние. С тех пор как ему перебили спину, ранее разговорчивый кузнец онемел — пяток слов в день, больше Дарта и остальные от него не слышали. Но с дочерью Бриедиса у него язык всегда развязывался, поэтому Майя и улыбалась, даже забыв пожелать доброго утра; И не зря надеялась она на радушную встречу.

— Здорово, здорово, дочка! В этакую рань да уже с грабельками? Трава-то ведь еще будто из мочевила, да покос у вас возле самой опушки — там только после полудня роса спадет.

— Сегодня парить будет, покуда дойдем — спадет. А кто вот тебя, батюшка, с зарей подымает? Разве нет у тебя времени, как барину, выспаться?

Марцис попытался незаметно затолкнуть ногой свое рукомесло поглубже под скамейку. Майя притворилась, что не видит: раз прячет, так чего же допытываться.

— Выходит, что нет его, времечка-то. У меня тут кукушка с зарей начинает… Каждое утро пристраивается на верхушке березы и кукует. Да не кукует, а чисто вызванивает. Какой там сон, когда она прямо на побудку звонит. Слезай, мол, с лавки, да и только.

— Ну, ты же со всеми птицами в дружбе. Она звонит, а ты, верно, годы считаешь?

— И этак приходится. Сегодня утром завралась, я-то еще не так скоро помру.

— Может, кто другой?

Старик быстро вскинул густые нависшие брови, но сразу же и опустил.

— Ну, кому другому… Старуха меня намного переживет. Отец-то все еще по кирпич ездит?

— Вместе с Иоцисом, как и все. До субботы еще будут гонять, молодой барин приказал.

— Этот загоняет почище старого. Этакие возы нагружают — у отца на днях шкворень сломался; сварили,

Он замолчал, видимо, пытаясь перевести разговор на другое. Тут бы — разве Майя не знала — в самый раз помянуть Мартыня, но о нем старик сам никогда не заводил речь, за все эти два года ни словечком не обмолвился. А как бы она сейчас охотно порасспросила о нем, но коли сам не хочет, разве станешь выспрашивать?

Из-за хлевушка вышла Дарта, увидев Майю, поспешила к ней. Такая же, как Марцис, рослая, для своих лет еще крепкая, подвижная и говорливая.

— Гостьюшка! А я-то, дурная, привязала коровку да еще безделья ради травы понарвала.

Она скинула нарванную траву у двери хлева и вытряхнула передник.

— Какая там гостья, просто мимоходом остановилась. Надо Анну подождать, она еще дочку одевает.

— Ну да, голубушка, она же у тебя строгая хозяйка. Господи, и ведь как только на свете не бывает! Чужой человек, невесть откуда привезли в дом, и нате-ка — самый набольший распорядитель стал.

— Да не так уж оно худо, матушка, люди наговорят бог знает что. Будет в доме новый хозяин, утихомирится.

Майя поздно спохватилась, что завела такой разговор не к месту. Дарта присела на камень у самой стены и тяжело покачала головой.

— Что утихомирится, знаю. Как овечка среди волков, ты там жить будешь. От отца тебе заступы не было и не будет. А Мартыня нет. Самого-то калекой сделают, как и отца, коли попадется им в руки.

Марцис все время, пока она говорила, кривился, точно его кто шилом тыкал. Видно, забыл про свою спину, попытался даже разогнуться.

— Не мели ты попусту! Никто моих сынов не схватит. Никто моих сынов калеками не сделает.

Дарта не слушала его. Плакать она не плакала. Эти Атауги-кузнецы сами будто из железа — так по всей округе про них говорят.

— Вот так пропал Юрис, вот так и Мартынь пропадет, — твердила Дарта. — А тебя отдадут этому болвану, Лауковскому приблудному.

— Не надо про это, матушка! Уж так, видно, суждено, сам господь бог тут ничего не переменит.

— Потому что вы в бога не веруете — ни ты, ни Мартынь. И Юрис тоже не веровал. Потому что у вас не настоящий, а лютеранский бог. Была бы еще в Лиственном католическая церковь, я бы всех проклясть велела. Никто бы в воскресенье с утра не поднялся, ни рукой, ни ногой не пошевелил бы,

Марцис рассердился всерьез.

— Не городи ты, мать! Никакого проку от твоих богов не было и не будет. Чушь одну они вам там с амвонов несут. Школы заводят, грамоте учат, заповеди да молитвы. И все только, чтобы для господ побольше холопов послушных вырастить.

— Я вот схожу в Лиственное к пастору. Скажу ему: да это же почище смертоубийства, что они с дитем хотят учинить. Разве ваш Лютер, скажу я ему, велит освящать деянья извергов?

Старик сплюнул.

— Нашла спасителя: лиственский поп к нашему эстонцу в гости ездит. Поп, он на то и есть, чтобы господам служить, для того и держат его и кормят. Спасители у нас в дедовские времена были, когда и сам крестьянин человеком был, а не навозом под господскими ногами. А вы отпали от них — ты со своим католическим богом, и Юрис, и Мартынь, да и Майя тоже. Вот потому-то у нас все так и выходит.

Дарта вскинулась, рассердившись не меньше его.

— Ну, ты, со своими спасителями! Где же они были, когда старый Брюммер приказал тебя искалечить? Гляди! Сколько уж раз этот самый лиственский лютерец клял тебя. Сколько раз грозил — коли поймают, выпарят твою кривую спину так, что разогнется.

— Моя спина и так и этак ни на что больше не годна. Позвонки перебиты, тут уж ничего не поделаешь… Последнюю свою косточку оставил бы этим волкам, только бы Майю нашу отдали…

Майя не могла больше выдержать, у нее задрожали плечи.

— Да перестаньте же, родимые… что вы меня мучаете! Не могу я больше… Хоть прочь беги!

Марцис, опомнившись первым, даже сник.

— Я же, доченька, ничего, вот только старуха дурная… А тебя не томит ли жажда, никак с самого утра соленого поела?

— Ничего я не ела… Только вот здесь у меня жжет… так и печет…

— Так пойдем, дочка, дам тебе испить. Есть у меня холодненькое.

Он оперся руками о колени и поднялся со скамейки. Ноги его двигались неестественно проворно, точно рысцой унося вперед скрюченное тело, В клети по стенам еще увядали Яновы венки, стоял терпкий запах муки и трав. В лохани заплесневевший толстый слой овсяной мякины и ржаных зерен. Когда внизу выдернули затычку, плесень опустилась пониже. Липовый ставец с белыми обручами наполнился желтоватым пенистым соком. Майя пила так, словно и впрямь умирала от жажды, отрывалась и снова пила, пока, наконец, облегченно не перевела дух.

Марцис, глядя на нее, закивал.

— Попей, попей, на покосе теплой болотной водой не напьешься.

— Что же это ты, батюшка? В своей роще начал сок сочить?

— В роще? Что ты говоришь-то! От этой вот самой березы, что посреди двора.

— А он не хмельной? Мне вроде в голову ударило.

— Молодому это хоть бы что.

Спускаясь из-под навеса, Майя испуганно вскрикнула. От плошки с молоком лениво ковыляла жирная черная жаба.

— Ну, ну, не кричи. Она у нас уже третий год живет. Молоко у старухи стережет.

С дороги из-за угла кузни послышался резкий голос:

— Майя! Долго ты там гостить будешь? Солнце уже на полдень.

Даже не успев сказать спасибо, Майя поспешила к покосу. Анна, насупившись, шла позади, девчонка ее, которую она вела за руку, тоже нахохлилась. И все же Анна не смогла сдержаться, долго копившееся раздражение прорвалось наружу.

— Не знаю, чего тебе, Майя, надобно у этих кузнецов. Каким медом тебя там ублажают? Старуха — католичка и оглашенная, тот урод горбатый — ведьмак и колдун. Лучше подальше от таких.

Довольно долго длилось молчание, потом Анна напустилась еще раздраженнее:

— Приворожили тебя, что ли? Лавиза из имения тоже все бормочет да шляется вокруг. Беда будет Тенису с твоими родичами. И ведь все этакие, как на подбор, — хоть бы одного почище приискала.

Судя по спине, никак нельзя было узнать, что думает ответить Майя. А она совсем и не думала отвечать. По опыту знала, что Анну не переспоришь, поэтому и не пыталась. Вот если бы та помянула Мартына — уж тогда бы не стерпела. Но знала и то, что та не помянет — никогда не поминала, всегда старалась делать вид, будто какого-то сына кузнечишки и на свете нет. Стиснув зубы, опустив голову, Майя шла, прислушиваясь, как шипит за спиной Анна, волоча за собой девчонку.

На валах вдоль опушки все еще белела роса. Значит, сначала надо разворошить те места, которые уже парили на солнце. Третьеводнишнее, уже развороченное, надо обязательно метать в стога, перед дождем сохнет быстро. Продвигаясь вдоль вала, Майя скоро ушла от невестки вперед: у той работа не слишком-то спорилась — как у всех, кто больше языком ворочает. К тому же у нее вечно хлопоты с девчонкой. Двигаясь обратно вдоль другого вала навстречу, Майя старалась не глядеть на Анну, которая, подтыкая под платок разлохмаченную черную гриву, закусила большими зубами нижнюю губу. Это было явным признаком того, что внутри у нее все так и кипит от злости,

Перекусив в обед, они с часик отдохнули под кустом черной ольхи. Подложив под голову ворох наломанных прутьев, охватив руками затылок, поджав колени, Майя смотрела, как редкие барашки облаков медленно плывут к востоку и один за другим тают в синеве. Анну так и подмывало снова отчитать ее, но все же она сдержалась и только раз-другой подтолкнула девчонку, поучая, что неприлично, когда молодая девка этак задирает ноги. Самый последний бобыль такую бесстыдницу замуж не возьмет.

Анна пошла выгрести разворошенное с утра сено из глухих перелесков, куда солнце не добиралось даже в полдень, — потому что Майя ни за что не хотела оставаться в лесу и еще потому, что девчонка могла там поискать голубицы. Майя осталась сгребать в копны подсохшее сено. Ветерок дул над лугами, приятно освежая, полуденный зной был не в тягость. Подаренные старым Марцисом грабли с желтыми бересклетовыми зубьями и красиво разукрашенным посередине хребтом так и сновали по стеблям; от вскинутой на плечо охапки пахло таволгой и слегка тянуло болотной ржавчиной; копны вырастали одна за другой, так что даже глаз радовало. Радость?.. Она пришла бы, если б на сердце не было так тяжело, если бы мысли в голове, наконец, рассеялись, как давешние облачка в небе. Но нет — они не рассеивались, они сгущались все чернее, приглушали аромат сена, заставляли меркнуть сияние солнца, бросали сумрак на весь мир…

От кустов уже давно к востоку и к лесу падали тени, вытягиваясь все длинней и длинней. Зной заметно спадал. Платочек сбился на затылок, каштановые косы соскользнули по спине почти до колен, ворот рубахи Майя расстегнула, чтобы лучше обдувало, — белизна груди яблоневым цветом выделялась рядом с коричневым загаром. Майя только что нагнулась, чтобы вскинуть охапку на плечо, как услышала за спиной шорох шагов. Она сказала себе, что это Анна, — но ведь сразу, с первого же мгновения знала, что не Анна, может быть, даже знала, кто это идет… Оставила охапку на земле, разогнулась, медленно повернулась назад, словно навстречу своей судьбе. Сердце обмерло, в ушах зазвенело, глаза затуманились.

Из леса шел Мартынь, медленно, чтобы не испугать, молот зажал под мышкой — пусть видят, что нет у него злого умысла. Шапка низко надвинута на глаза, на кафтане хвоя и мох, ноги облеплены тиной. Лицо серое, как осиновый лист, глаза запавшие, нос вытянулся, заострился — за одну ночь он постарел лет на пять. Отступая, Майя невольно протянула руку.

— Не подходи! Не подходи! Что тебе здесь надо?

Он остановился, глядя с невыразимой печалью.

— И ты еще спрашиваешь… Кого еще мне надо, как не тебя.

Майю подкосил этот надломленный глухой голос. Рука ее упала, она вздохнула и привалилась спиной к полусметанному стогу. Мартынь опустился рядом, но так, что их локти даже не соприкасались.

— С самого утра хоронюсь здесь в лесу и слежу за тобой. Видел, как ты вышла из Бриедисов, как завернула к нашему двору, как с Анной шла сюда. Целый день ждал, не зайдешь ли в лес, а ты все не идешь — все время около Анны.

— Ты же знаешь, что я боюсь леса. И зачем ты это делаешь? За тобой следят — Рыжий Берт кругом шныряет.

— Рыжий Берт и все остальные пусть лучше поберегут свои кости. Я за тобой пришел!

— Родимый, не говори ты этого. Никуда я с тобой не пойду.

— Не пойдешь?

— Куда же мы двое этаких можем уйти?

— Не все ли равно куда? В лес… К Друсту… в Ригу к Юрису… лишь бы уйти от этих зверей. Свет — он велик.

— Очень уж велик, боюсь я его. Даже этого луга боюсь, если бы Анны не было близко.

— И меня боишься?

— И тебя — тебя больше всех. За себя и за тебя. Ты такой сильный и потому такой отчаянный. Всю прошлую ночь глаз не смыкала, все думала, что будет, если ты попадешься им в руки.

Мартынь вскочил.

— Никогда я им живьем не дамся! И тебя не возьмут! Не оставлю тебя им.

Майя посмотрела так, что у него сжалось сердце и подогнулись колени.

— Ничего ты с ними не сделаешь. Ничего нам не поделать, горемычным;

Мартынь долго глядел на нее, стиснув зубы. Искал чего-то в ее глазах, пытался прочесть в них, проникнуть до самого сердца, выведать. Даже не заметил, как с опушки над папоротниками приподнялась взлохмаченная голова и сейчас же исчезла.

— Значит, ты не хочешь за меня идти?

Майя покраснела и опустила лицо в колени,

— Родимый… как я хотела за тебя — все эти годы! Да, видно, бог того не судил. Теперь все решено, так тому и быть. Еще завтра, послезавтра — и свадьба… и конец всему. На легкую жизнь я не надеюсь, Да и где нам, подневольным, легко? По крайней мере, знать буду, что отца из дому не выгонят и измываться над ним не станут, под своей крышей жить буду, там и умирать легче… коли станет невмоготу так, что сердце не выдержит…

Мартынь снова вскинул молот на плечо.

— Значит, ты все-таки хотела за меня, а идти со мной не хочешь! Все равно — мне бы только знать… Все равно я тебя добуду! На руках унесу, если тебе в лесу будет страшно. В кафтан заверну, чтобы широкий свет не пугал… Из свадебной повозки вытащу, из церкви вынесу, а не отдам! Всю волость, весь народ на ноги подыму, если мне поперек встанут! Еще два дня, ты их пережди!

Изменившись от страха, Майя поднялась с копны.

— Мартынь, ты рехнулся! Не бросай нарочно на погибель себя, меня, всех нас. Уходи, беги в Ригу!

— Один не уйду, только вдвоем. Руки-ноги тебе свяжу, если будешь противиться. Рот заткну, коли кричать станешь! Ты хотела за меня, и того довольно. А все остальное пустое — мякина, пыль, дым. Ты жди! Жди, Майя, и ничего не бойся!

Вытянув руки, словно отмахиваясь от него, она попятилась назад.

— Нет, нет, нет! Не стану ждать! Не подходи, ой, какой ты страшный!

На опушке зашелестели кусты, Анна шла сюда, с умыслом громко зовя девчонку. Выбравшись на луг, огляделась: Мартыня уже не было. Злющая, точно ласка, накинулась на Майю:

— Куда это кузнец подевался? В копну его, что ли, запрятала? Или под подол сунула?

Измученная Майя даже вспрянула от обиды.

— Ступай, ищи, коли он тебе нужен. Беги по лесу, по следам вынюхивай! Что ты мучаешь меня, что вы все терзаете меня!

Невестка прямо исходила злостью.

— Всякое было видано, но такого сраму в нашем роду еще не бывало. Просватанная невеста — в воскресенье свадьба — не совестится по копнам валяться? С кем? С беглым душегубом, с лесовиком, которого завтра в каретник потащат! Да Тенису только плюнуть на тебя. Прямо диву даешься, как ты еще в лес с ним не побежала. Был бы у тебя стоящий отец, такую баню задал бы — уж коли нет от человека проку, так и не будет. Под замок посадить такую паскудницу!

— Бреши, бреши, пробрешешься — может, полегчает…

Майя бросила начатую копну и, поспешив в дальний конец покоса, принялась ворошить там. Грабли с треском скользили по стеблям таволги, она даже не замечала, загребают они что-нибудь или нет. Платочек на шее развязался, свесился с плеча, наконец слетел и остался лежать на лугу подстреленной птицей с распростертыми белыми крыльями. Анна копошилась все на том же месте возле кустарника, уже не спуская глаз с Майи и время от времени пугливо поглядывая на лес.

На другое утро возчики изрядно запоздали: кирпичи из печи выбирали совсем горячими, приходилось ждать, пока возы по одному нагрузят. Солнце уже переваливало через верхушки сосенок, постепенно тускнея в черных редких тучках, когда въехали в Голый бор. Но там воз за возом начали вдруг останавливаться, пока, наконец не стал весь обоз. Возчики с ворчаньем направились вперед взглянуть, что там за беда опять приключилась.

Но беды не было никакой. Конь Грантсгала, стоя поперек дороги, лениво обрывал кустик багульника. Ключник сидел бледный, свесив ноги через край телеги, словно прикипел к горячим кирпичам. Грантсгал с перепугу пятился назад и даже чуть не упал навзничь, споткнувшись о пень. Перед возом стоял кузнец Мартынь, подавшись вперед, опираясь обеими руками на рукоять молота, а голову откинув назад — с оскаленными зубами, обезумевшими глазами, — как из лесу выскочил, так и был весь облеплен мохом и хвоей, серый и страшный. Он говорил — нет, даже не говорил, — он кричал:

— Кто вы такие? Рабы вы! Хуже рабов, хуже скота! В сенокос по кирпичи вас гонят — пусть сгниет ваше сено, чтобы вам после с голоду подыхать, а эстонцу горя мало! Что ни год, то новые поборы… Да осталась ли у вас еще шкура, ведь вся уже, поди, содрана! Сколько у вас есть шкур-то? Мясо по жилочке с вас поощиплют, кости в мешок — и в Ригу. В Риге и кости покупают — собак кормить, на муку перемалывать да поля унавоживать. Этого вы хотите, да? Своими костями в Неметчине поля унавоживать, да?

Все это он выкрикнул одним духом, за один рык. Откашлялся, точно подавился, и продолжал:

— Приказчик вас лает, староста лупит дубинкой, эстонец приказывает в каретник тащить. Это еще сейчас так, а что будет, когда молодой домой вернется? Два мешка с сыромятными кнутами везет с собой. В Неметчине сплетены, это вам не пареная черемуха. Сплошь узлы, а на конце гвоздь — будто рысь когтями рванет, будто ножом полоснет! Вот как будет, уж это я вам говорю! Вот как оно будет!

Теперь уже попятились вместе с Грантсгалом и Силамикелис, и Бриедис. Глаза у всех выпучены, рты раскрыты.

— С чего так торопятся новый подвал отстроить? Зачем кольца да крюки в сводах оставляют? Думаете, копченые окорока молодой Брюммер там развешивать станет? Сами вы там висеть будете да выть, как псы с перебитыми лапами. Последнее ведерко молока повезете в имение, последнюю меру льна, последнюю пуру зерна. Липовой мезги в лесу не хватит, как в голодные годы, все крыши вместе с решетинами за зиму скотине скормите! Вот оно как будет!

Он выпрямился.

— Скажите же себе наконец: мы не скотина, мы люди, богом сотворенные на свет, мы не хотим жить нищими, вшей кормить да гнить заживо. Коли мы все подымемся, то никто против нас не устоит. Сколько у них в имении этих псов, кроме тех двух, что на цепи? Неужто в лесу дубин не хватает? Нет у нас кос да топоров? Разгромить! Разнести! Плетюгану по башке! Эстонцу по башке! С рубцом на лбу он уже гуляет — после моего молота больше не будет погуливать! Разлетится, что глиняный горшок! Подпалить все это змеиное логово! Сегодня же ночью! Сейчас же! Выпрягайте лошадей — верхами и по дворам! Пусть все бегут — бабы и ребята, все, у кого спины переломаны и бока изодраны. Чтоб завтра и места не нашли, где стояло Сосновское имение!

Только тут он овладел собой, устав от этого неистового гнева и длинной речи, и всмотрелся прояснившимися глазами. Вблизи никого, только ключник точно приварился к возу, не смея пошевелиться. Вокруг раскрытые рты и выпученные глаза. Он подскочил вплотную.

— Ну, что стоите? Чего воды в рот набрали? Кого боитесь? Разве малдавцы там, под Ригой, не спалили имение и не убили своего дьявола, который подстрекал подыматься против властей, — а что им за это было? Теперь они под казной, и живется им, как и лиственским. Может, вам живется лучше лиственских? Все господа теперь собираются бунтовать против шведов, и наш, должно быть, с ними заодно. От властей им заступы ждать нечего. В другой раз вам говорю: пошли! На коней и по дворам!

Он схватил первого попавшегося под руку — это был Эка. Потряс его, как мешок с мякиной.

— Ну, ты, чурбан, говори! Пойдешь со мной?

У того большущая его голова моталась. Вспотевший, перепуганный, отскочил назад, спрятался за остальными и, словно мальчишка, уцепился за рукав Бриедиса.

Мартынь медленно обвел вокруг глазами, голова его поникла, но он тут же вскинул ее.

— Телки вы, а не мужики. Смелости у вас ни на грош! Мало вас эстонец потчевал. Погодите, пока молодой барон не прикажет ремни из спины вырезать, тогда вспомянете Мартыня-кузнеца. Да только поздно будет! Чтобы вам всем околеть! Падаль этакая!

Хотел еще что-то крикнуть, но перехватило дух. Махнул рукой, будто отшвыривая всех вместе с возами. Сплюнул, вскинул молот на плечо и пошел продираться сквозь мшарник так быстро, точно его где-то дожидались.

Обоз двинулся, когда кузнец уже скрылся в сосенках. Возчики брели за возами, втянув шеи и все еще поглядывая по сторонам. Только на дороге через Большие луга Грантсгал шепнул ключнику:

— Ошалел! Дозволяют же таким по лесам шататься да людей пугать…

Но ключник все еще был так ошеломлен, что только губами почавкал.

Поодаль перешептывались Луксты. Сын весь, покраснел, даже белки глаз налились кровью.

— А ведь правду говорил… Подыматься нам надо было да идти за ним. Я бы первый, коли бы только остальные…

— Замолчишь ты, блажной! У кузнеца невесту отымают, а ты из-за этого бунтовать против господ станешь! Пронюхает Плетюган или эстонец, отделают тебя почище, чем вечор Криша Падега…

Эка, шедший почти в самом конце обоза, наконец опомнился. Ударил кулаком по кирпичам, взревел, как разъяренный бык:

— Гнида этакая! Меня за грудки хватать! Не хотелось руки марать, стояком бы в землю вогнал вместе с его молотом. Ну да поглядим, парень, что про это управитель скажет. Зайца в петлю заманивают, волка в яму загоняют, неужто такому душегубу дозволят шляться по лесу да людей пугать!

Сусуров Клав стиснул кулаки и надвинулся на него:

— Посмей только одно слово, одно-единое словечко эстонцу сказать… Завтра мухи станут ползать по твоей бычьей морде. За это уж голову кладу — заруби себе на носу!

5

На другое утро, чуть свет, крохотная бабенка, точно божья коровка, засеменила из Сусуров, что находились в так называемой прицерковной стороне волости. Оглядываясь, торопливо вышла на лиственскую дорогу. В руке она держала тонкий ореховый батожок, губы ее беспрерывно шевелились, будто читая молитвы. Но никаких молитв она не читала, а только время от времени пришептывала:

— Господи!.. о господи!..

В это же время с другого конца волости, из Силамикелей, тоже в имение, прихрамывая, направился высокий бородатый старик. Походка его была куда неторопливее, чем у бабенки, но зато шаги шире, так что продвигался он почти с той же быстротой. Он шел, вперив злобные глаза в дорогу, и только временами, вдруг вздергивая голову, шипел сквозь редкие зубы:

— Дьяволы!..

Засунув руки в карманы, Холгрен вышел из своего особняка и направился к конюшне. Он глядел по сторонам, что-то высматривая, временами посвистывая. Все в имении знали: если эстонец улыбается или насвистывает, значит, либо обозлен, либо зубы болят. В таком разе на глаза ему лучше не попадаться. Рыжий Берт и второй конюх схватились за вилы и принялись откидывать навоз. Эстонец на сей раз сделал вид, что совсем их не замечает. Когда он проходил мимо ворот конюшни, из своей конуры выскочил большой бурый пес и, ластясь, кинулся навстречу, насколько позволяла цепь. Управляющий остановился, поглядел на него, затем вынул из кармана руку, взял из-под мышки трость и ткнул концом ее в горло псу. Пес с визгом отскочил, глаза у него налились кровью. Он поднялся на задние лапы, потом рыча подпрыгнул, но цепь рванула его, он упал, перевернулся и остался так лежать на месте; воя от бессильной злобы, он скреб когтями землю и грыз цепь. Холгрен ушел, уже не улыбаясь, видимо, хоть немного успокоился.

У клети перед конурой прикорнул другой такой же пес, только чуточку побольше и постарше. Злобно ощетинившись, поводя головой, посмотрел он вслед хозяину. В клети перемеривали остатки овса и ссыпали в другой закром. Из дверей столбом валила пыль, люди сновали, точно в дымном облаке. Ключников Марч, не выпуская из рук бирки, сметал в кучу нагрызенную мышами лузгу. Вскинув на него глаза, управляющий презрительно улыбнулся, белки его стали неподвижными, точно он нацелился в паренька. Голос звучал приторно ласково.

— Что это ты здесь делаешь, голубчик мой?

Паренька этот ласковый голос ужалил, точно оса. Он побелел, черенок метлы чуть не выскользнул из рук.

— Мышиные объедки, барин… В закроме все углы полны. Я думал…

— Индюк тоже думает, а? Ну, а если я прикажу тебе сесть на корточки — на две лапки, как и положено настоящему индюку, — и клювом всю лузгу, одну по одной, носить назад, туда, откуда ты это повыгреб? Ты думаешь, не стал бы? Стал бы, об заклад побиться готов. Ты ведь все думаешь — так подумай, для чего бы это вот сия штучка под мышкой предназначена? Ты ведь знаешь, коли я ею приласкаю, так будто горячим железом зад обожжет.

И рука его словно и в самом деле примеривалась сделать это. Белки налились кровью, как у пса. Управляющий затопал ногами.

— Сукин сын! Скотина ты рогатая! Ежели здесь пуры-другой не хватит, так мне, выходит, придется сказать, что это вы со своим колченогим стариком сгрызли, — потому как у нас мышей вовсе нет, ведь о них только сказки рассказывают! А ну-ка разом назад ссыпать, чтобы все было, как и раньше. Чтобы ни одной шелушинки не пропало!

Мужики, выгребавшие овес, затаили дыхание, только слышно, как грабли усердно скребут по глиняному полу.

Полпути до коровника управляющий прошел насвистывая, потом вдруг затих. Скотница кинулась поцеловать ему рукав. Почему коровы не на выгоне, давно бы уже пора… А может, и не пора, может, все, как и в другие дни, но управляющий злобствовал, считал, что все не так, как надо. В коровник он обычно не ходил, но сегодня сам откинул воротца. Молоко с журчанием лилось в шесть подойников, в нос ударил запах хлева. Бык сердито взревел, уставив навстречу барину рогатый лоб, вылизывая слюнявым языком ноздри, пялясь выкаченными глазами. К несчастью, первой дояркой оказалась Красотка Мильда — после ключникова мальчишки управляющий больше всех ненавидел ее. Прошел пяток шагов, ступил в навоз, но даже не заметил этого. Тихонько вынул из-под мышки трость и ткнул ею в крутое бедро Мильды. Та дико вскрикнула, ткнулась вперед, не то корова, не то сама опрокинула подойник, белая жидкость расплескалась множеством ручейков. Управляющий, насвистывая, вышел. Скотница стояла, прижавшись к воротам, и глядела глазами овцы, над которой занесли нож.

Но управляющий даже не заметил ее. Дойдя до половины двора, остановился. Трава была мокрая, ночью поморосил мелкий дождичек — что кот наплакал, полям опять ничего не досталось. Ячмень до времени желтеет, лен высыхает, а только отцвел, рожь, не дозрев, начнет осыпаться. Дождь будет или вёдро — все управляющему надо знать, за все он в ответе. Холгрен перестал свистеть и закинул голову. Ветер гнал прочь редкие темные облака. Ну, известное дело, унесет — больше и не польет.

До чего ж погано сегодня на душе у танненгофского управляющего Холгрена. Бестолково и оплошно все, что он тут натворил. Где же оно, мудрое решение сдерживаться, так чтобы никто не мог ни на что пожаловаться молодому барону? Куда подевались гречневая каша и бочонки с пивом? Что было вчера и позавчера — это они позабудут, он знал своих лапотников. А о сегодняшнем дне будут плакаться, тут уж сомневаться нечего. Будь оно проклято, это ожидание неизвестности!

Ну как тут сдержишься, коли ночью глаз не смыкал, коли до зари пролежал, не выпуская из рук пистолета и прислушиваясь, не крадутся ли? Либо чурбаном, либо ангелом здесь надо быть. Сам нечистый вчера попутал, со страху дозволил этому негодяю кузнецу уйти в лес. Навалиться надо было всем — молот выбить, вожжами скрутить, в каретник — драть, драть, драть, чтоб и не поднялся. Насмерть запороть — ведь за этакого душегуба не вступятся ни молодой барон, ни шведы. Страх должен быть, а иначе разорятся как баронские, так и казенные имения. Дай волю одному, так и остальные начнут огрызаться.

Дурные, нехорошие вести дошли вчера до Холгрена. Барщинников на дороге останавливает, на бунт подбивает, на убийства, на поджог имения! Это что-то неслыханное! Мягко он еще с ними здесь обходился, палки этим собакам здесь каждодневно нужны, чтобы не забывали о господской власти. Двадцать восемь мужиков, будто бараны, морды в землю уткнули, слушали, как кузнец смутьянит, и дали ему уйти в лес. Разве это уже не бунт? Разве они в своих лесных углах сейчас не точат топоры и не прилаживают косы к держакам? Веселенькая встреча ожидает молодого барона!..

Скрипнув зубами, Холгрен направился к каретнику, где с десяток возчиков медленно выпрягали лошадей из порожних телег. Плетюган орал и распоряжался, размахивая дубинкой. Приказчик расхаживал по дороге за ольшаником, задерживая каждого едущего на кирпичный завод и приказывая сворачивать в имение. Каменщикам пока что кирпичей хватает, сейчас надо установить покой и порядок. Возчики жались в кучу, опасливо поглядывая на двери каретника. Ничего хорошего ждать не приходится, коли им приказано поворачивать прямо к этой живодерне, коли Плетюган лается, как сам нечистый, и эстонец в такую рань крутится, улыбаясь и посвистывая.

Холгрен прошел мимо, поочередно заглянув каждому в лицо. Видел только непокрытые головы и помутневшие от страха глаза, у иного даже шапка в руках дрожала. Нет, эти бунтовщиками не были и не будут, просто зряшные подозрения и опасения. Слегка успокоенный, он повернулся к толпе.

Мастера еще спали, только к завтраку встанут. Но рижские каменщики уже готовились приступить к работе — работали они сдельно, надо поднажать, завтра субботний вечер, а они еще не ознакомились как следует со здешними корчмами. Утро промозглое, с топи тянулись клубы серого тумана. Каменщики прохаживались на лесах, засучив рукава рубах, повязывая фартуки и сердито позевывая. Видно, вспоминали Ригу, где в прохладное летнее утро веет приятным теплом от нагретых вчерашним солнцем стен, а из пивных тянет заманчивым запахом колбасы и пива. А здесь что, в этих медвежьих болотах! Лицевая стена в рост человека уже готова. Теперь до приезда молодого господина надо бы постараться закончить еще свод подвала. Но ведь их нельзя подгонять, рижане — люди вольные, еще обидятся и все бросят. Даже шапки снимают не спеша, Холгрену казалось, что даже как-то небрежно.

Четверо подносчиков кирпича из барщинников уже вскинули на плечи «козы» с кирпичом, приладили лямки. Два известкомеса стояли у бочонка с раствором, прилаженного к жерди, и ожидали, куда тащить, коли заорут. Холгрен оглядел и этих. Нет, эти не бунтовщики, за двадцать пять лет он все же сумел их приучить к послушанию и боязни. Так кого же он боится? Какого-то вонючего кузнеца, холопа, навозника! Только поймать его надобно и драть, драть, драть так, чтобы не поднялся! Так, чтобы почки отбить, чтобы кровью захаркал, а тогда молодой Брюммер может спокойно домой ехать.

Холгрен оперся на трость. Окованный острый конец ее с легким хрустом вонзился в землю, — вот так он вонзился бы в тело любого негодяя. Отлегло от сердца. Управляющий уже не улыбался, не свистел, обретя прежнюю самоуверенность и чувство собственного достоинства. На прокладке дороги работали проворно. Топь уже не зыбилась, даже если на середке подпрыгивать. Если бы с самого начала пришло в голову настелить гать! Надо было послушать Плетюгана. Но нельзя же показать, что какой-то сиволапый мужик знает больше, чем сам управляющий. Ну, да что там, что сделано, то сделано. Конечно, чтобы все закончить, об этом и думать нечего. Но барон по крайней мере увидит, что благие намерения были и все, что можно было с этими лежебоками сделать, сделано.

Скривившись в знакомой всем улыбке, дружелюбно ругнувшись и дав понять, что он пробудет здесь поблизости весь день и от глаз его ничего не ускользнет, Холгрен вернулся к замку. Там к его рукаву припала приземистая бабенка с ореховым батожком в руке. Она повздыхала, точно читая молитву, пошевелила губами и потом начала сыпать словами так быстро, что вначале только отдельные из них можно было разобрать.

— Он ведь у меня хороший муж, чего там говорить… Когда выпьет, правда, дерется, но ведь не так, чтобы уж невтерпеж. Яксиене в Смилтниеках, та порой вся в синяках ходит. И насчет ребят — ну, да барин сам понимает — больно уж охочий. У меня уже трое, и четвертого недолго ждать… Какой ни есть, а все кормилец. Что я одна-то стану делать с тремя ребятами?

— Говори, баба, толком. Кто у тебя муж?

— Клав, милостивый барин, тот самый Сусуров Клав. Барин, поди, еще помнит — четвертый год, как выпороли и выгнали из Вайваров. За пьянство, как же, как же, и за строптивость с господами… упрям бывает, что и говорить, упрям, что твой камень. Барин, голубчик, милостивый, велите его привести в имение, в клеть, коли супротивничать начнет — вожжами повязать, десятка два розог всыпьте, чтоб опомнился. До воскресенья, пока Майю повенчают с Лауковым Тенисом, пока эта дурость у кузнеца Мартыня не пройдет. А то он и Клава моего втянет в погибель. Ведь что этой забубенной головушке — ему вольно беситься да перечить господам. А я что стану делать с четырьмя ребятами, коли Клава моего в тюрьму засадят? Два десятка, барин милостивый, больше не надобно, а то не дай бог покалечат, как старого кузнеца…

Холгрен прислушался.

— Попридержи свое трепало! Что ты там о кузнеце Мартыне мелешь? Был он у вас?

— Как же, как же, барин! Я же про это и толкую. Да не у меня, у Клава моего. Сегодня чуть свет. Позавчера вечером был и сегодня утром опять. Они думают, я сплю, да только, когда хозяйский петух запоет, я завсегда просыпаюсь. Двери у клети прикрыты, а я подслушала. Бормочут, бормочут — да вдруг он как гаркнет: нынче одну шкуру дерут, а когда молодой барии приедет, тогда три станут! Душегубы, говорит, эти господа, невест умыкают. А мой-то: да и хозяйства тоже…

— Мартынь Атауга? Кузнец?

— Да знамое дело, барин, я же все время про то и толкую. А теперь у господ нет той воли, шведские власти стоят за мужиков. Ничего они больше не могут, говорит. Как, мол, те, что под Ригой: имению дубинкой по башке, господам огня подложить…

— Как, как ты сказала?

— Помилуйте, барин, — видно, я оговорилась: может, оно и наоборот было… Всю волость он обегал, всей межидворцев, батраков и бестягольников поднимал — ни один не идет! Тот чешется, будто вши заели, а другой только колом сулится…

— Колом? Так он и сказал?

— Ей же право, барин милостивый! Стану я врать, только что своими ушами слыхала… А мой — и вовсе шальной: уж я-то знаю, кого колом огреть надо бы… Куда ты пойдешь, туда и я… Ходок этакий, когда в доме трое да четвертый того гляди! Будьте уж столь милостивы, барин! Притащите в имение — пусть уж ради меня всыплют ему десятка два, чтоб опомнился! Только бы не покалечить…

— А куда он подевался, твой Клав?

— А куда ему деться — там в клети и дрыхнет. По кирпичи не поеду, говорит, у меня живот болит. Ангелы господни пускай едут… У хозяина-то самого на пятке чирей, прислал малую девчонку…

Управляющий просветлел.

— Ах так, колом они сулят! Добро, добро!

— Сулят, да разве же они посмеют! Будьте уж так милостивы, барин… Уж этот кузнец — как сам нечистый, Может с толку сбить…

Из-за угла дома показалась хозяйка управляющего. Холгрен махнул ей рукой, голос его стал притворно сладким.

— Грета, голубушка, покорми эту женщину.

Грета еле сдержалась, чтобы не уткнуть руки в бока.

— Эту — вот ту?..

— Эту самую. Она издалека шла.

Сыпля слова, что горох, Клавиха вновь припала к рукаву. Управляющий стряхнул ее: к нему уже подходил хромой бородатый старик. Повернулся так, чтобы тому достался другой рукав — Клавиха один уже обмусолила.

— Ну, что ты об этом кузнеце рассказать можешь?

Рукав старик поцеловал, как и бабенка, но в остальном хозяйского достоинства не утратил.

— Видно, господин барин уж и сам все знает?

— Знаю, не знаю, а ты рассказывай.

Старик Силамикелис злобными глазами разыскал сына в толпе у каретника.

— Говорю я сыну: «Ты не езжай к печи, заверни в имение, расскажи. Ты — хозяин, пороть тебя ни разу не пороли, нет тебе дела до этих голодранцев». — «Меня-то не пороли, а отчего брат у меня в могиле?» — «Оттого, говорю, что строптивец и неслух был, не слушал ни отца, ни господ. Лучше скажи, а то еще подумают, что ты заодно с бунтовщиками», — «Не стану, боюсь, как бы не приказали в каретник отвести». — «Тогда я пойду, говорю, мне за мою правду нечего бояться». — «А я не пойду, а то меня кузнец пришибет». — «Тогда я пойду, я голодранцев спокон веку не боялся…» А уж вы, барин, повелите изловить этого беса, а то ни вам, ни нам покоя не будет. В нашей стороне всех бестягольников и батраков обходил.

— А те что? Колом сулят по башке?

— Насчет кола — это я не ведаю. А только бабы с утра, что клушки от коршуна, по дорогам снуют, мужики прячутся по сеновалам да овинам, не смеют и носу высунуть.

— А! Не смеют и нос высунуть! Это хорошо! Это хорошо! Кузнеца того мы, понятно, изловим.

Махнул рукой Плетюгану.

— Налей этому старику большую мерку водки, он рано встал.

Холгрен совсем успокоился. В волости все как надо, чего же еще? По одному, по два бунтовщика и по беглому в каждом имении всегда бывало, ни раньше, ни теперь без этого не обходилось. И кузнец еще сегодня вечером будет в клети связанный. Поймать его надо, во что бы то ни стало, тут этот старый гриб прав.

Приказчик все еще без толку торчал на дороге. Будто глаз во лбу нет, не видит, что ли, что возчики с той стороны волости уже все у каретника? Управляющий позвал его и выругал с удовольствием, от хорошего настроения — как и любой барин, который знает, что гневаться не из-за чего, а делает это больше для порядка и внушения. Позвал Рыжего Берта, велел им обоим отправиться в Сусуры, связать Клава и тотчас привести в имение. Приказчик перепугался, но Рыжий Берт, полный отваги, ушел, гордо перекинув через плечо свое обычное оружие — навозные вилы, а под мышкой зажав новехонькие пеньковые вожжи.

Незадолго до обеда управляющий вновь показался на дворе, отрыгивая после второго завтрака и ковыряя в зубах ногтем мизинца. Дремавшие в тени телег и лошадей возчики вскочили, но он на этот раз возле них долго не задерживался. Направился дальше и сам принялся считать возчиков, которые только что, как улитки, вереницей тянулись к имению. Правильно: двадцать семь душ — девчонка Сусура не в счет.

Возы приворотили к рядам кирпича, лошадей распрягли. Когда вся толпа собралась у каретника, управляющий встал перед нею, оперся на трость, так что острый конец ее медленно вонзился в землю, и обвел всех грозным взглядом. Каждое слово хлестало, как распаренный черемуховый прут.

— Бараны вы все, падаль! По правде говоря, всех вас надобно бы в каретник да каждому отсчитать по тридцать. Двадцать восемь бугаев — и запугал какой-то паршивый кузнечишка!

Возчики переглянулись. Разве же не уговаривались строго-настрого ни слова об этом ни дома, ни в имении не говорить? Один Эка не переглядывался, держась за спинами остальных, — ему как раз понадобилось подтянуть съехавшие штаны, вот он и склонил голову, чтобы посмотреть, поддернулись ли они как следует.

— Вожжами его связать надо было и тотчас в имение! Да ведь что с вами, недотепами этакими, поделаешь. То, что вчера не сумели, сегодня выполните. До захода чтоб его поймать, ночью он должен быть в клети.

У барщинников вытянулись лица. Этот наказ уж совсем не по ним. Кузнеца Мартыня хватать… этакого, как он там в Голом бору был — с молотом, этакого страшенного… Уж лучше пускай в каретник потянут… Да ведь кто же осмелится рот раскрыть?

А эстонец продолжал свое:

— Связать и в имение! Староста вас разделит, он знает, как надобно. Весь лес обшарить загонами, как зимой волков ловят. Начнет противиться — дубинкой угостить. Руку или ребро поломаете — это ничего. Только по голове не бить, он мне живой надобен.

Трость его так глубоко вонзилась в землю, что понадобилось взяться за нее другой рукой, чтобы вытащить. Белки вновь налились кровью, лицо снова перекосилось в улыбке. Хотел он еще что-то добавить, да заметил вытянувшиеся лица барщинников и отвернулся.

На тропинке, напрямик проложенной от лиственской дороги, показались приказчик с Рыжим Бертом. Увидев управляющего, старикашка быстро засеменил к нему. Берт, точно слепой, точно пьяный, косолапил прямо к колодцу. Ни вил на плече, ни шапки на голове, обвязанной серой тряпицей. Размотанные вожжи, зажатые в руке, извивались по земле. Шмякнулся у края колоды, обеими руками уперся в землю и свесил обмотанную тряпкой голову — напоминая курицу, которая хочет пить. Неведомо откуда взявшаяся жена, вопя, вытянула ведро с водой и принялась обмывать муженька.

Эстонец сверлил глазами приказчика. У тщедушного старикашки тряслись и подбородок, и шапка, зажатая в руке, и вдетые в постолы полосатые портки.

— Н-ну! Где же Клав?

Старик бессильно повел рукой в сторону леса.

— Это же не человек, это зверь лютый!

— Почему не связали?

— Только мы было в клеть и хотели вязать, а он крышку от ларя сгреб и Берта по голове. Рассек — как ножом! Берт наземь, и кровь хлещет… по лбу… все глаза залило… рот полон… борода… все в крови… Лужа, будто кабана кололи… упал носом, ткнулся и охает, за ноги его вытащил, весь подол у рубахи оборвал, чтобы перевязать…

— Так это Берт, а ты что же?

— Да, барин, что же я-то могу! Ведь я… Что уж я там против этакого зверя? Труха! Да еще когда у него Бертовы вилы в руках!

Управляющий взглянул на него, точно на какого-то навозного жука, на которого, даже наступить противно, и пошел порасспросить Берта. Староста разделил загонщиков по трое. Полчаса спустя двадцать семь вооруженных дубинами сосновских крестьян, почесывая затылок, вошли в лес — перво-наперво обыскать окрестности имения, затем погнать волка мимо Глубокого озера в Голый бор, по зарослям у кирпичного завода вплоть до границ Лиственного. Кузнеца связать и в имение, Сусурова Клава в имение — таков был непререкаемый приказ.

Старый Марцис прилег в это время в тени березы на бок, спину разогнуть ему уже не удавалось. Солнце сегодня палило еще неистовее, чем вчера перед тем, как ночью поморосить дождичку. Мухи не давали покою, как оглашенные, прямо в рот лезли, кусали сквозь штаны. Видать, снова к дождю.

С опушки березовой рощи вылезли три мужика, вооруженные дубинками, разделились и по одному, словно окружая, начали приближаться к хутору. Гач Лукст заходил со стороны имения, Вайваров Пиепа — от кузницы, Эка — недаром предводитель — шел прямо во двор. Кот, развалившийся на самом солнцепеке у края хлевушка, испуганно вскочил и метнулся через ноги лежавшего в кузню. Там отскочил назад, наткнувшись на Пиепу, и исчез за овином.

Марцис встрепенулся и сел, потер глаза и пристально оглядел загонщиков. Расставив ноги, Эка свирепо воззрился на него:

— Куда он запропастился? Сей же час выкладывай!

— Ну-у, это я сей же час скажу. Перепрыгнул через мои ноги, добежал до кузни, там на кого-то наткнулся, отскочил и скрылся за овином. Иди глянь, может, там куда-нибудь залез.

Эка побагровел.

— Не городи, старый! Отвечай, коли спрашивают! Где Мартынь?

— Мартынь? А я у тебя как раз хотел спросить, ты же больше моего по лесам разгуливаешь.

Эка замахнулся дубиной.

— Как огрею по твоей кривой спине! Пиепа, обыщи кузню! Эк ты, Гач, погляди в клети да в хлеву. А я сам…

Сам зашел в овин, спрятал дубинку, чтобы не переполошить кого не надо. Там только перепугал одевавшуюся старую Дарту. Она вышла, обув постолы с белыми онучками, завернув в передник горбушку хлеба. Сплюнув, принялась зорко наблюдать за пареньком, а тот заглянул в клеть, потом приоткрыл двери хлева, за которыми лишь корова отбивалась от мух да фыркали лежавшие на соломе, сбившиеся в кучу овцы.

— Гач, ты что это там вынюхиваешь?

Малец покраснел еще больше, чем незадолго до этого Эка.

— Я ничего, да коли Эка велит…

— Эка велит? А что это Эка может велеть?

— Да ведь как же не может, коли может… Он у нас с Пиепой вожак.

— А-а! И куда это он вас ведет?

— Спрашивает, будто сама не знает. Мартыня ловим. Эстонец приказал привести в имение.

— Ах, в имение приказал привести! Телячьи вы головы! Думаете, Мартынь там и будет, где вы его ищете?

Паренек окончательно смешался.

— Да нет… Уж где-нибудь в другом месте…

— Ну, вот видишь! Так вы в другом месте и ищите.

Неуклюже вылез Эка. Он обыскал предовинье, отважно облазил чердак, хорошо зная, что Мартыня там не будет. Наглотался пыли, с шапки на плечи свисали закопченные пряди паутины — чистая скотина вылез: Фыркая, принялся очищаться.

— Тьфу ты пропасть! Кузнец бунтует, а честный человек из-за него скотиной становись. Эк, еще, может, в каретник потащат. Пришибить бы такого, и вся недолга!

Совсем забыв, что он здесь находится не для того, чтобы наводить порядок в Атаугах, Эка погрозил старикам:

— Попробуйте только вашего лесовика здесь держать! Всех в имение!

Он пнул подвернувшийся под ноги туес, тот взлетел, сверкнув только что сшитым лубовым ободом.

Затем Эка скомандовал подчиненным:

— Чего рты поразевали, коли идти пора! До захода весь лес прочесать надобно. Шевелись!

И двинулся с поднятой головой впереди, а те нехотя поплелись сзади. У кузни Гач увидел прислоненную дубинку Пиепы. Взглянул: в руках у Пиепы круглый железный штырь в локоть длиной.

— Это откуда? В кузне взял?

— А то где же. Этой лучше лупить.

— Лупцевальщик нашелся! Ворюга ты! Сейчас же положи обратно. Это не твое.

Вайваров Пиепа хоть и вдвое старше был, но спорить не собирался. Бросил железину наземь, взял свое старое оружие, сплюнул.

— А, нечистый тут разберет! Один говорит — лупить, другой опять же — не надо…

Пройдя луга, приблизились к опушке. Эка снова разделил свою армию: Гач — слева, Пиепа — справа, на пятьдесят шагов, не дальше. Наказал им:

— Когда закричу, бегите с обеих сторон, норовите со спины зайти, чтобы не увидал. Я его ухвачу, а вы уж охаживайте, только по голове не смейте, так и убить можно, а по рукам — пусть хоть переломятся. Живого отведем. А ежели я на земле, а он сверху, то по спине. Гвоздите, чтобы не шевельнулся и чтобы я выбрался. А тогда мы его свяжем.

От дороги весь луг — как на ладони. Поодаль у кирпичного завода маячили остальные загонщики. Это покос Бриедисов — один прокос уже скопнили, другой еще со вчерашнего дня разворошен. Сегодня ни единой души не видать. Надо же смелость иметь на дальние луга выходить, когда по лесу шатается шальной кузнец! Может, он здесь в каком-нибудь кустарнике, может, там — на опушке чащи… Все гуще становились кусты чернолоза и ракитника с копнами сена между ними. Эка старался держаться от них поодаль — со стороны ведь всегда лучше видать, не лежит ли кто в траве или среди сучьев… Эка глянул влево, там Гач только что исчез за ветками. Справа только кусты шуршали, там лес выдавался клинышком вперед, Пиепа уже вошел в него. Где-то что-то бухало, словно по мягкой земле хлопали вальком. Э, да что там, это же в ушах стучит!

Внезапно на самой опушке из копенки поднялся кто-то — ну, ни дать ни взять Мартынь, только серый какой-то да шапка куда больше на глаза надвинута, чем обычно у Мартыня. В ушах уже не бухало, а грохотало, точно мельничные жернова. Серый этот не побежал, нет! Он смотрел прямо на него, и рот у него медленно растягивался в усмешке. Но вот он пошел — нет, не побежал, а именно пошел. Еще шаг, еще и еще… За ним волочился молот, оставляя в траве глубокую борозду.

— А, Эка! Ты меня повидать хотел?

Нет, разве же это голос Мартыня? Кузнец вроде бы не так разговаривал, а тут словно льномялка за стеной в предовинье быстро-быстро застукотала… Ведь не будет же он таким дурным и не подойдет вплотную!.. Нет, смотри, ведь подошел — протянул левую руку, поддел ладонью подбородок, слегка откинул голову, так что белое облачко в синеве сверкнуло Эке в глаза. Рука у Эки расслабла, дубина выскользнула и с плеча шмыгнула по спине на землю.

— Ступай-ка ты лучше домой да ляг поспи. И снеси от меня поклон эстонцу. Сколько бочек пива он сулил за мою голову?

Губы у Эки дернулись было сами собой, да ведь что с них могло сорваться? Серый придвинулся вплотную, горячее дыхание его обожгло шею Эки.

— Дохляки!.. Чтоб вам сгнить!..

Затем что-то ударило в грудь. И ткнул-то всего лишь тыльной стороной ладони, одними косточками, но Эке пришлось отлететь шага на два, чтобы устоять на ногах. А когда устоял, расслышал за спиной шелест травы. Доблестный охотник осторожно повернул голову, потом и сам повернулся — медленно-медленно, словно опасаясь опрокинуть кого-то, кто может оказаться рядом. Но заметил только, как серая голова скрылась за кустом — аккурат там, откуда вожак только что прибыл со своими воинами.

Эка провел рукавом по лбу — на холстине осталась темная влажная полоса. Глубоко-глубоко вздохнул, затем глянул вправо, глянул влево. Остальных не видать, не слыхать. Ладно еще, что этак… Высоко-высоко вскинул плечи, грудь поднялась, точно мехи, и вновь опала.

— Эк-ка… Тьфу ты пропасть!

И Эка кинулся в глубь опушки и сквозь нее — в лес. Куда это ему спешить? Как куда? Да разве управляющий не приказал изловить кузнеца Мартыня?

Ноги у кузнечихи Дарты прыткие, как у молодой девки, — недаром в свое время, лет этак шестьдесят назад, прослыла она лучшей плясуньей в волости. Только у большой березовой рощи, откуда дорога сворачивает к церкви и к мызе пастора, она почувствовала, что немного притомилась. Присела в тени на пенек, развязала угол передника и, отламывая маленькие кусочки от горбушки, принялась покидывать их в рот. И зубы у нее еще крепкие, хотя и немало в молодости орехов погрызла. Правы люди, эти Атауги-кузнецы и впрямь из железа.

Серенькая пичужка с белым подгрудком прыгала по метлице, ловя мотыльков. Дарта кинула ей крошек. Не стала клевать — испугалась, вспорхнула на березу и залилась долгой переливчатой трелью. Дарта покачала головой.

— Глупая, разве я тебе зла желаю…

С пичуги мысли ее перескочили к лесу, от леса к Мартыню — а где Мартынь, там и Майя. Долго думала она, прожевывая хлеб, потом вздохнула.

— Чего там… Поглядим, что он скажет…

От Соснового кто-то ехал. Лошадь сама свернула на дорогу к церкви. Полный, румяный возница, сразу видать, подвыпивший, лежал на охапке ольховых веток, брошенной в задок порожней телеги, и, мотая головой, что-то напевал. Свесившийся кнут бился по ступице — вот-вот накрутится. Дарта быстро встала,

— Слышь, сосед, подвези-ка меня.

Возница с трудом поднял отяжелевшие веки, посмотрел сонными веселыми глазами.

— Тебя, бабушка? Очумела ты! Да за это же в тюрьму угодить можно!

Громко расхохотался над своей шуткой, подергал вожжи и помчался рысью. На изгибе дороги, между двумя рядами ивняка, опять давай хохотать. Дарта прямо разозлилась, больше на себя, чем на того.

— Тьфу ты! Нарочно сунулась, что корова в навоз! Ехать захотела — а ноги-то господом на что даны? Так тебе и надо!.. Ну и есть же люди, срамники и бесстыдники! Каков господин, такие и слуги.

Ну, да ведь до пасторской мызы недалеко. Богадельня и остальные новые строения с той стороны за церковью. Налево, на круглом взгорье, засеянном гречихой, точно на перевернутом котле, большая груда руин — остатки разрушенной шведами католической церкви. Гречиха в цвету — казалось, запах меда струится от этих красных развалин. Жужжание пчел — как во сне отголосок давно забытой песни с непонятными словами… Дарта боязливо глянула направо, налево, наклонила голову и быстро перекрестилась.

Прямая, как по ниточке, вязовая аллея тянулась к мызе пастора, до самых дверей дома. Хлев, клеть, погреб — настоящее имение, еще краше, чем в Сосновом. У конюшни огромная свирепая собака с лаем металась на цепи. Дом, правда, одноэтажный, но под черепичной крышей, с двумя трубами и большими окнами. Дарта впервые была здесь, но безошибочным чутьем угадала двери кухни. Краснолицая приземистая кухарка разделывала кур и клала тушить в медный, накрытый крышкой котел. Дразняще пахло растопленным маслом, у Дарты набежала слюна. Кухарка встретила ее очень неприветливо. Чего не приходила вчера? По четвергам надо приходить. По пятницам и субботам преподобный отец готовит проповеди, тогда его нельзя беспокоить… Она долго ругалась, один за другим заталкивая куски курятины под крышу котла. Надо думать, и совсем прогнала бы, если бы, потревоженный шумом, сам преподобный отец не приоткрыл дверь. От растерянности не соблюдая приличия, Дарта нырнула под его руку и шмыгнула в комнату. Не успела припасть к рукаву, как пастор уже оказался за столом и с кряхтеньем усаживался в кресло. У него была короткая шея, широкое сердитое лицо, белый венец волос, обрамляющий голый череп, и такая же борода от ушей и по краям подбородка,

— Чего тебе надо? Кто такая? Откуда?

Кузнечиха была не из робких, но тут и она струхнула.

— Из сосновских, преподобный отец, с того конца.

— Чего приплелась в пятницу? В четверг не могла?

— Как не могла, отец преподобный. Да ведь в четверг я и не знала, что доведется идти.

— Ах, не знала! Когда Судный день будет, тоже не знаешь? Думаешь, райские ворота так и распахнутся, так в них и въедешь, как в стодолу?

По-латышски говорил он совсем неплохо, только изредка буркал себе под нос какое-нибудь немецкое словечко, до которого Дарте и дела не было. Но на сердце у нее было так тяжело, что все его слова точно свежую рану бередили, — Дарта почти позабыла, почему она здесь и из-за чего пришла.

— У меня лошади, преподобный отец, нету. На чем мне ехать? Мы, нетягловые, вечно пешие.

Пастор вскочил.

— Ты чего мелешь? Ты кто такая?

— Дарта, жена старого кузнеца Марциса Атауги.

Пастор словно насторожился. Потянулся было за большой книгой, но передумал, снова сел. Не сулящими добра глазами стал сверлить Дарту.

— Атауга… Дарта… Говаривали мне про некую Дарту… Читать умеешь?

— Малость умею, преподобный отец.

— И католический молитвенник у тебя есть?

— Этого никто не видывал, преподобный отец.

Пастор ударил кулаком по столу.

— Она самая и есть! Ка-то-лич-ка проклятая!

Крикнул он это точно на одержимую бесом или на ведьму. Но чем больше он разъярялся, тем больше к кузнечихе возвращалось самообладание. Задетая за живое, она гордо выпрямилась: он-то уж никак не может быть судьей ее веры. И она заявила спокойно, без малейшего страха:

— Преподобный отец, перед господом все веры равны.

— Вот, вот, вот — это ты самая и есть! У причастия не бываешь, в ересь католическую впала, заблудшая душа. Святую лютеранскую веру поносишь, угль пылающий на свою главу накликаешь.

— Я крещена в лютеранстве.

— Но ты его отринула, как и твои предки-язычники, кои старались смыть святое крещение в Даугаве. Все вы — язычники. Твой муж, этот старый кузнец, волхвует и идолам в капище поклоняется!

— Идолам он не поклоняется, преподобный отец. У него своя вера.

Пастор снова подскочил.

— Какая у вас, скотов, может быть своя вера? Разве господин барон дозволил, чтобы у вас была своя вера? Драть, драть, драть вас надобно, три шкуры с вас спускать! Вгонять ума в задние ворота, выбивать всю вашу ересь и блажь! И ты еще смеешь мне на глаза показываться, поганка!

— Я бы не показывалась, преподобный отец, да нужда приспела. Господин управляющий хочет повенчать Бриедисову Майю с Лауковым Тенисом.

— Да, хочет. А тебе что за дело?

— Мне-то ничего, а вот Мартыню, сыну моему, есть дело. Майя с ним почитай что сговорена.

— С кем Бриедисова Майя сговорена, судить не тебе, не твоему Мартыню, а только одному управляющему господину фон Холгрену. И он решил в воскресенье повенчать Бриедисову Майю с Лауковым Тенисом.

— Не делайте этого, милостивый преподобный отец! Мы, простые, грешные люди, можем заблуждаться. А ведь вы слуга господний, его волю творите. Где в писаниях Лютера сказано, что можно отнимать невесту у одного и венчать ее с другим, ежели это ее даже в гроб вгонит?

— Ты — ты меня слову господню учить будешь, чертова гнилушка! Так барин приказал.

— Потому что Лаукова его прежняя полюбовница, он и делает все, что она пожелает. Но господь этого не желает, не может господь этого желать! Не делайте этого, преподобный отец, ведь только вы и есть наша единственная надежда.

— Ты еще своего господа поносить будешь, ведьма! Вон!

Сильный тумак в плечо повернул Дарту кругом.

— Отец… преподобный отец… быть худу! Мартынь…

Второй тумак в спину вытолкнул ее в кухню. Третий — сквозь наружные двери на крыльцо. От него Дарта долетела до аллеи и даже несколько шагов пронеслась по ней. Страшно разгневанный священник, топая ногами, кричал вслед:

— В пекло тебе провалиться! И на глаза мне больше не кажись. Герда, спусти на эту ведьму собаку! Науськай!

Немного погодя Дарта и впрямь услыхала у конюшни визгливые вопли — словно девке кто кулаком под вздох поддавал: «Уззы! вз-зы! возьми! возьми ее!» Страшный рык за спиной заставил ее резко повернуться. Серая собака, оскалившись, прижав уши, вскидывая в воздух песок, с хриплым лаем неслась следом за нею. Кузнечиха не очень испугалась: такие ли страсти приходились ей на своем веку видеть! Поляки как-то к стене овина ставили на расстрел. В омуте в Глубоком озере раз тонула… Пронзительным, укрощающим взглядом глядела она на мчавшегося зверя, губы шевелились — католики ведь знают разные этакие слова…

Скачки чудовища мало-помалу замедлялись, видно, потому, что приходилось не гнаться за бегущим, а приближаться к стоящему. Да ведь и все-то мы смелы только тогда, когда надо гнаться за убегающими!.. В пяти шагах пес остановился, с разгону пропахал всеми четырьмя лапами еще немного, втянул в ноздри пыль, фыркнул, тряхнул ушами, — зубы ощерены, глаза красные, точь-в-точь как у эстонца.

— Песик ты мой, песик, ты же ведь хороший!

Ловко отковырнув кусочек хлеба, швырнула псу. Тот нагнул голову, понюхал — пахло соблазнительно. Поднял глаза, проверяя, нет ли здесь какого подвоха; Нет, ничего подозрительного не видать. Дубинки у этой нищенки нет, сама многообещающе копается в туеске, завернутом в угол передника. Лениво, словно нехотя, ухватил кусок зубами, но потом не выдержал, набежала слюна, челюсти сами собой лязгнули — сожрал, даже не разжевав. Голодные глаза вновь уставились на передник. Бока, глубоко запавшие, все ребра наперечет — голодом морит священник по скупости да чтобы злее был.

После третьего куска глаза у него стали совсем дружелюбными. Дарта нагнулась и погладила лохматый, усеянный блохами загривок. После четвертого куска пес завилял хвостом и пошел следом, глядя вверх умильными глазами и держась на расстоянии, словно послан с почетом проводить гостью. Герда у конюшни охрипла, напрасно вопя и науськивая. В конце аллеи Дарта встряхнула передником и сказала:

— Глянь, больше нету, все мы съели.

Пес еще понюхал траву, подобрал самые мелкие крошки, затем, усевшись, поглядел вслед, будто хотел сказать: приходи еще да поскорее — лучше бы даже завтра…

У развалин католической церкви Дарта обернулась и потрясла большим костлявым кулаком.

— Проклятые! Дева Мария еще воздаст вам за это.

Обратный путь был вдвое длиннее, вся прыть в ногах пропала. Еще до рощи пришлось разок присесть да потом до ельника — два. У имения застигли сумерки, перед двором Бриедисов почти полчаса пришлось отдыхать. У овина Бриедисов с чернеющей низкой застрехой маячило что-то серое, кузнечиха повернула туда. На колоде для затесывания кольев приткнулся Бриедис, съежившийся, в сумерках еще более тщедушный и невзрачный, чем днем. Он плакал. Всхлипывая, шепнул, точно боясь, чтобы не подслушали:

— Увели ее от меня…

Дарта словно предвидела это.

— Кто увел?

— Плетюган с работниками. Как три коршуна, налетели на мою голубку, посадили на подводу и увезли… Видишь, сижу и реву.

— Пореви, пореви, больше от тебя и проку нет. Ах, была бы Ильза в живых! Кипятком бы им глаза вышпарила! Ты-то хоть реветь можешь, а что теперь Мартыню делать? Разве не могла она уйти с ним — уж лучше в лесу с волками, чем с этим зверьем… Э, да чего там — что кончено, то кончено.

Ставень волокового оконца в овине с грохотом отскочил вбок, высунулась голова Анны.

— Да что это здесь за базар этакий — видно, всю ночь не дадут человеку уснуть! И нигде-то от этих кузнецов спасу нет, навязались на нашу голову, что хвороба. А ну, старый, живо ступай спать! Забыл, что староста тебе посулил?

Бриедис покорно встал, вытирая рукавом глаза. Дарта потащилась прочь — дом куда дальше сегодня, чем обычно, еле-еле добрела. Она приоткрыла дверцы хлева: ничего не видать, только слышно, как корова радостно засопела, учуяв вблизи кормилицу и доярку. Проверила, закрыта ли клеть, потом медленно поплелась в овин.

Марцис прикинулся спящим, а сам следил, что она станет делать. Она пошуршала было лучиной, но тут же отбросила ее. Присела на скамейку, долго разувалась, потом встала, тихонько улеглась у самой стены, стукнувшись коленями о бревно. Уткнувшись ртом в изголовье, тяжело вздохнула. Все зря — но ведь этого и надо было ждать. Только напрасно ноги обивала, идучи в этакую даль. Да ведь кто же виноват, коли у самой ума нет…

Марцис вернулся к своей думе. А она была долгая-долгая… хватит до рассвета.

6

Рассвет наступал медленно, как-то нехотя и нерешительно. От моросившего ночью дождика воздух влажный, небо на востоке подернуто красноватой дымкой, а на западе будто укутано в темно-синюю тучу.

Старый Марцис выбрался из овина, бросил взгляд на дорогу, на которой с утра, как и вчера после обеда, не показывалось ни одного возчика. Посмотрел на небо и сам себе кивнул головой.

На покрытой моросью траве видны следы, будто здесь уже кто-то недавно прошел. В роще чивикали и звенели поздние певчие. Те, которым уже надо кормить выводок, сновали между берез, ловя мух и: комаров. Каждая веточка, казалось, жила: все, кто не любит соснового леса и сухих мшарников, поселились в роще. И мелкие кусты, и трава тоже полны птиц, Марцис осторожно ставил ногу — как бы не раздавить кого-нибудь, — ведь его-то они не очень сторонились…

Под дубом у ствола еще густой сумрак. И тихо так, что слышно, как сухая березовая ветка, хрустнув, сломалась от собственной тяжести и упала наземь. Верхушки берез еще серые, надо подождать, пока солнце взойдет…

С восходом солнца староста приподнялся, сел на сухой песчаной полянке, окруженной брусничником, и долго с ворчанием чесался. Вчера вечером он тут, в десятке шагов от себя, видел гадюку, скользнувшую под кочку, потому-то всю ночь и не мог ни вздремнуть, ни сидеть спокойно. А караулить все же надобно. Мартына вчера так и не изловили, но загонщики доставили в имение найденный во мху у трех сосен ломоть хлеба и комок творогу, завернутый в тряпицу. Значит, вот куда этот медведь ходит на кормежку. Взбесившись от злости, управляющий погнал сюда Плетюгана с конюхом Микелисом и своим кучером эстонцем Маатом. Всю ночь они караулили, но тот дьявол либо что-то пронюхал, либо перебрался в лиственские угодья, как клялся и божился Эка, будто бы своими глазами это видевший.

Из-за обросшего брусничником пня приподнялась кудлатая голова Микелиса. Он принялся будить соседа, поглядывая на старосту — видит ли тот, что он все время бодрствует.

— Да встанешь ли ты, эстонская соня! Сам староста уже давно на ногах.

Но Маат старосту не очень-то боялся, потому что сам управляющий выделял его из всей челяди. Перевернулся на спину, поежился от холода и протяжно зевнул.

— Надо будет — встанем.

Староста был хмур и зол. Из-за этого паскудника ему пришлось тут всю ночь зубами пролязгать! Да еще и зазря. Ему казалось, что кузнец Мартынь совершил явную несправедливость, не заявившись сюда и не дав себя связать и отвести в имение, И кто же это может харчи класть в пятистах шагах от Атаугов? Известное дело кто — спроси кого хочешь, всякий скажет.

Староста злобно поглядывал на виднеющуюся сквозь редкие сосенки опушку. Все думал, как приступиться к этому кривобокому. С давних пор у него зуб на старого кузнеца. Где то время, когда они в ночном, играючи, перетягивались на недоуздках через мочевило и Марцис, осилив, трижды выкупал его в ледяной воде? Моченым Бренцисом его только и звали, пока не удостоился почетного звания Плетюгана. И он не забыл этого, нет, ничего не забыл. И того не забыл, что Марцис отбил Дарту Рудзутак, хотя в то время только еще начинал учиться кузнечному ремеслу, а он уже тогда ключником у старого Брюммера был и понемногу заслуживал прозвище «Плетюган». Еще вчера предлагал привести скрюченного в имение и пороть, покамест не скажет, где сын хоронится. Но эстонец все же побоялся — то ли самих Атаугов, то ли молодого барона, не позволил драть калеку. Но ведь у старухи спина здоровая, ноги такие, что с утра до обеда всю волость обежит, и язык за троих. Чего бы за нее не взяться, хоть бы пугнуть хорошенько, чтобы душа в пятки ушла?

Староста махнул своим парням и направился к опушке. Вот дьявольщина! Суставы ног до того свело, как иной раз бывает, когда на Мартынов день вылезаешь из холодного, как лед, мочевила. Микелис держался позади, перекинув через плечо дубинку с насаженным лемехом. У Маата в одной руке остро затесанный кол, в другой — свернутые вожжи.

Дарта только что вышла из хлева и хотела было направиться в клеть. Увидев ее, староста припустил рысцой.

— Стой, стой! А ну, погоди!

Кузнечиха остановилась, поставила на землю добела выскобленный подойник и поглядела на подбегающего так, что тот сразу смешался. Но тут же набрался духу и сурово спросил:

— Сказывай, где Мартынь, где твой лесовик беглый?

Все равно что о стену горох — она и бровью не повела.

— Вот дурной, спрашивает! Уж коли лесовик, так, значит, в лесу и есть. Тебе ведь лучше знать, ты же оттуда идешь.

— Ты мне зубы не заговаривай, я тебя знаю. А кто ему харчи носит к трем соснам?

— К каким трем соснам? В лесу их много, я не считала.

Староста скрипнул зубами. Как в тот раз с кузнецом Марцисом в дураках оставила, так и сейчас ни в грош не ставит.

— Придержи, баба, язык! Ты с этим беглым заодно. Все равно, коли нет одного, мы и другого заберем, пока не покажет, где беглый лесовик хоронится. Маат, ступай вяжи!

Дарта живо огляделась. Неподалеку на земле лукошко Марциса со всей его снастью. Нагнулась, выхватила острый, кованный Мартынем ножичек с резной рукояткой — у Марциса каждая вещица резная, на каждой вырезаны только одному ему понятные знаки. Ножичек острый, что бритва, самую тонкую мочалу в воздухе разрубает. Сжав его в руке, кузнечиха шагнула вперед.

— Попробуй-ка только подойди, эстонское отребье! Враз кишки выпущу!

Микелис спрятался за спину Маата, и сам староста отступил назад. Да ведь сколько же можно пятиться, коли под угрозой вся его, старосты, честь. Тем яростнее он накинулся на парней.

— Что стоите, чурбаны! Эта старуха господской службе противится. А ну, беритесь, хватайте за руки, вяжите!

Но старуха и не думала сдаваться.

— Господская служба! Господский пес ты кровавый! Шкуродер, кожелуп, смердюк!

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы внимание старосты не отвлекло иное. Он уже давно что-то приметил, поднял нос и понюхал воздух. Над рощей прямо в небо поднималась тонкая белая струйка дыма, и словно бы гарью оттуда тянуло. Старосту внезапно осенило:

— Где Марцис?

Разъяренная кузнечиха не слушала его,

— Ну, подойди, подойди, попробуй свяжи меня, ежели осмелишься.

Но староста уже запетлял прочь, работники поспешно устремились за ним. Она обругала их вслед, как умела, отшвырнула нож и, взяв подойник, пошла в хлев.

Выгнув спину, высоко подымая ноги, староста на цыпочках так осторожно крался сквозь кусты на опушке рощицы, будто всю жизнь был котом и учился ловить мышей. Выбравшись из кустов, сразу же увидел старого кузнеца, только не мог разобрать, что он там делает. Хоронясь за стволами, подобрался поближе и остановился шагах в двадцати от него.

Вот теперь все ясно видно. На плоском камне что-то сжигалось, там еще тлели какие-то травы и цветы. Белый дым тянулся кверху, расплетаясь в ветвях дуба на сотни нитей, а над верхушкой снова свиваясь в прямую струйку, пронизанную лучами восходящего солнца. Вся впадина в самой сердцевине рощи полна этим запахом курений. Усевшись на березах вокруг, разные птахи, соблюдая тишину, поглядывали вниз маленькими глазками. У потухающего костра стоял скрюченный Марцис, прижав к коленям шапку. Но лицо его было обращено кверху, он смотрел на дуб, шевелил губами, словно что-то читая.

Старосту вновь охватила злоба, закипавшая ночью, — злоба, сдерживаемая годами. Он подполз еще ближе, совсем вплотную, и хватил старого кузнеца дубиной по скрюченной спине. Сухое можжевеловое дерево даже звякнуло, ударившись о кость.

— Ты тут что делаешь, еретик проклятый? Сколько раз барин запрещал тебе волхвовать, сколько раз преподобный проклинал тебя! Самого бы тебя на этом камне поджарить, колдун этакий!

Марцис не вскрикнул от боли — такие ли мучения приходилось на веку переносить?! Только губы его побелели и задрожали да на лбу медленно, капля за каплей, выступил пот. И так же медленно еще глубже провалились глаза, сверлящие старосту, сверкающие из глазниц неугасимым огнем. У того даже рука с занесенной дубинкой опустилась.

— Не знаю, чего барин тебя еще жалеет. Калека, а в десять раз зловредней и опасней здорового. Двух душегубов вырастил, старуха с ножищем в лапах бродит. Подпалить надобно все бесовское логово! С землей сровнять, чтоб и места не нашли!

Той же самой дубинкой смахнул с камня остатки костра и с проклятьями растоптал ногами.

— Бесу служишь, язычник! На месте барина я бы Рыжему Берту приказал тебя так взгреть, чтобы ты размяк да стал прямехонек, как свечка перед алтарем.

Но тут и у кузнеца развязался язык, и то, что срывалось с его губ, было таким же страшным, как и его глаза.

— Я распрямлюсь там, где мужика за навоз или за скотину не будут считать, где не будут на мужика науськивать душегубов, что из одного с ним рода-племени. На голове у меня дубовый венок будет, на теле белая льняная рубаха, а на тебя в пекле наденут порожнюю бочку из-под дегтя, родня твоя станет тебя раскаленными щипцами рвать, а ты будешь орать, как козел, с которого шкуру заживо сдирают… Еще заживо ты орать будешь, Плетюган. Я еще свое сломанное тулово на своих ногах таскаю, а ты на карачках поползешь, да и то не сможешь. Плетюган ты, Плетюган и есть, вот судьба тебя, как плетку, обовьет вокруг руки, и вовек ты уж не распрямишься. Как свинья, будешь рылом землю рыть, и никто тебе капустных листьев в корыто не кинет. Дубинку тебе ребятишки заместо хвоста воткнут, в грязи вываляют, а потом бросят — пусть мухи жрут…

Староста просто ополоумел, дергался и хрипел, точно у него перехватило горло.

— Пошел, ведьмак поганый, пошел! Ребята, гоните его, взашей его, лупите!

Маат, правда, ничего не понял из всего, что говорил старик. Но видел, что Микелис перепугался. Они делали вид, что повинуются приказу, а на самом-то деле лишь петляли вокруг кузнеца, размахивали руками, но трогать его не трогали. В кустах, где староста их уже не мог видеть, Микелис легонько ткнул старика в бок:

— Ты бы лучше, отец, до воскресенья залез куда-нибудь — по мне, так хоть в кротовую нору. Из-за Мартыня все имение вверх дном. Вчера вечером эстонец самого Плетюгана тростью потянул, тот теперь зубами готов рвать любого, кто под руку попадется.

— Не тужите, сынки: не долго ему рвать. Попомните мои слова!

Работников староста оставил приглядеть, чтобы старый колдун не пришел сюда кудесничать снова, а сам отправился в имение. Он трусил мелкой рысцой, время от времени злобно шипел и кому-то грозил дубинкой. Голытьба, калека, смерть на пороге стоит, а все не унимается, смеет его, старосту, срамить и поносить!.. Спалить все это гнездо, с землей сровнять, чтоб и места не нашли…

У Холгрена был гость — приходский священник из Лауберна. С утра еще сегодня послал за ним ключникова мальчишку с приглашением — надо же обговорить то да се насчет завтрашнего венчания. Этот стервец все еще не пойман — хоть и в лаубернские леса удрал, да все равно неспокойно, Вдвоем с Сусуровым Клавом они, положим, больших дел не натворят, да ведь кто же его знает, что может быть! И вот эта-то неизвестность все еще беспокоила управляющего. Кто ведает, что такому ошалелому может взбрести в голову! Но что бы ни взбрело, а пресечь должно в корне. Рога обломать, с прахом смешать — какое же может быть почтение и страх перед управляющим, если дать волю этакому негодяю? И главное, что скажет молодой барон о подобных порядках? Нет, теперь отступать уж нельзя! Завтра же Майю повенчать с Тенисом, и кончено дело. Вот об этом он и хотел поговорить с пастором.

Все обговорили и порешили. Да и закусили толком, — теперь можно и поболтать за стаканом вина. В подвале еще от старого Брюммера сохранилось несколько бочонков — обжигало, что огонь, и язык развязывало. И голова лучше соображала, и на душе стало спокойней, и от сердца отлегло. Сидели они наверху, в зале, расстегнув камзолы, с потными лбами, у пастора вся гладкая макушка блестела, точно салом смазанная. Обоим хотелось говорить, и они часто перебивали друг друга. Пастор, привычный работать языком, всегда: одерживал верх, но до размолвки никогда не доходило. Оба любили хорошо поесть, на этом-то у них и завязалась самая тесная дружба.

Вот и сейчас, держа стакан в правой руке, священник устремил указательный перст левой к блюду, уже наполовину опустошенному.

— Поросенок у вас всегда достоин похвалы, господин фон Холгрен. А вот свинина у меня получше будет. Мне кажется, что вы колоть должным образом не умеете.

— Есть у меня один такой — Рыжим Бертом прозывается, — он каждый год колет.

— Он хоть и колет, но настоящий-то резник — вы.

— Рыжий Берт хорошо колет. Еще не бывало, чтобы у него скотина с одного раза не кончалась. Только мерку водки паршивцу каждый раз давать надо.

— Кончается — вот в том-то и суть. Я, когда ем вашу свинину, всегда чувствую: добрая, м-да, но не мастерская работа. Я вам сейчас поведаю, как надо, господин фон Холгрен. Перво-наперво надо воткнуть нож хоть и глубоко, но не очень — пальца этак на три, не больше. Пусть кровь стечет, хорошенько пусть стечет. И тогда еще немножко, и пусть все стекает. Не меньше чем часика два этак надобно. Почему ваше мясо не такое вкусное? Я вам скажу почему, господин фон Холгрен. Потому что в нем нет-нет, а кое-где в маленьких жилках еще остается немного крови — маленькие, маленькие капельки, может, их и не разглядишь, а все ж есть. Видите, и вот как раз это-то и портит весь вкус. Надобно так, чтобы ни единой капельки не оставалось. Так, как иудеи режут телят и овец. Иудеи — некрещеное, богом проклятое племя, а резать все же умеют. Учиться у иудеев нам не подобает, но у Моисея — можем. Моисей был избранник господень, господин фон Холгрен. Я никогда не упускаю, всякий раз сам слежу, как свинью колют, господин фон Холгрен.

Холгрену особенно льстило это непрерывно подчеркиваемое, хотя и не положенное ему, но все же такое желанное «фон». Несмотря на обычную скупость, пастору он наливал не скупясь.

— Это возможно, это вполне возможно, господин пастор. Придется попробовать.

— Попробуйте, попробуйте и не пожалеете. Видите ли, господин фон Холгрен, что я еще хотел вам сказать. Примите во внимание: хорошая пища и настроение хорошее придает. Вы столь озабочены приездом молодого барона, но я вам говорю: хорошенько кормите его, и все остальное хорошо будет. Накормите своих мужиков в воскресенье на свадьбе, и никто о вас дурного слова не скажет.

— Да я же сказал вам, что решил это сделать. И все же на сердце как-то неспокойно. А когда на сердце неспокойно, то и в голову лезут всякие мысли. Вот только что мне пришло: с чего бы все-таки он так нежданно собрался домой? Уж не пожаловались ли на меня? Вы не можете себе представить, господин пастор, какие мошенники эти мужики.

— Преотлично могу представить. Я здесь немного дольше живу, чем вы, господин фон Холгрен, и этих негодяев знаю. Только на сей раз, мне кажется, ваши опасения напрасны. Если молодой Брюммер и едет домой, то сему есть, надо полагать, иные причины. Ныне помещики собираются со всех сторон.

Священник оглянулся, оглядел зал и пригнулся поближе.

— Письма Паткуля и короля Августа призывают их вернуться в свои лифляндские имения.

Холгрен задумчиво поглаживал бороду.

— Вы думаете, из этого выйдет что-нибудь путное?

— Выйдет или нет, я не могу сказать, а было бы неплохо… Оба мы лютеранской веры, не так ли, господин фон Холгрен? Шведы также лютеране, да? Польские времена я не застал, иезуиты изгнаны, а лаубернская католическая церковь разрушена еще в годы Густава Адольфа. С католической и языческой верой нам во имя Христова евангелия надлежит бороться и по сегодня — мы только что говорили об этом. Но мне все же кажется, что под поляками было бы лучше и вам и нам. Польский король не объявлял никакой редукции, собственность у помещиков не забирает. Какого-нибудь спесивого, но глупого наместника-пана мы живо к рукам прибрали бы. А ныне, что шведы ныне творят? Школы, богадельни, суды для мужиков, оценка земли, ваккенбухи — чисто вельзевуловы деянья! У меня у самого пятнадцать хозяев, а разве я смею в неурожайный год увеличить им подати? Сейчас же суют в нос ваккенбухи. Мне — ваккенбух! Плевать мне на их бухи! Я сам есть бух, сам господин! Даже выдрать какого-нибудь стервеца или бездельника могу только тайком, чтоб никто не видал и не слыхал! Да разве это порка, разве это порядок?

Холгрен, искренне сочувствуя, кивал головой.

— Я вчера посулил всыпать всем двадцати семи мужикам, если не схватят мне этого беглого бунтовщика. Заслужили, падаль этакая, а все равно пришлось помиловать.

— Ныне надо быть осторожным, очень осторожным. Вам еще ничего, до Риги далеко, ваши лапотники туда не так скоро добегут. А у меня Холодкевич под боком, тому всегда шепнуть могут. А он со шведами якшается — сам католик, а с ними якшается. Те уж всякого примут, кто на их стороне стоит, да и аренду он аккуратно платит.

— Мы с Холодкевичем в ладу.

— И весьма прискорбно — я уже про то слышал. Как он этих мужиков испортил — и своих и моих. При бароне Шульце были времена так времена, вот это был порядок! А теперь что? Почитай за счастье, если какой-то лапотник еще соблаговолит свернуть свою навозную телегу к канаве и снять шапку. Псы, а не люди! Да, что бишь я хотел сказать о псах?.. Видите ли, господин фон Холгрен, какое дело. У моей мызы ручеек течет. Велел я его запрудить, пруд вырыть и обсадить ивами, так у меня там теперь красивый пруд — понимаете, пруд с чистой проточной водой, даже рыбку можно ловить. Как искупаешься да Герда спину хорошенько потрет, так ко сну и клонит, часа три после обеда и соснуть можно. И вот перед Яновым днем пошел я как-то к пруду, и Герда со мной с простыней и полотенцами. Гляжу: что-то плавает, вроде бы мешок или охапка сена. И что вы думаете, господин фон Холгрен, там оказалось? Собака, дохлая, вонючая собака, с нее уже вся шкура облезла, Покупайся-ка в такой поганой яме! А Холодкевич только смеется — скалит зубы, как жеребец. «Ну зачем вы, господин пастор, роете эти пруды, еще ребята могут упасть да утонуть».

Холгрен провел ладонью по глазам, потом по носу и бороде, чтобы скрыть усмешку.

— Да-да, — вот они какие дела.

— Да, такие вот дела. При бароне Шульце приказали бы мы их всех отодрать, всю волость. Назавтра же этот душегуб был бы у нас в руках, еще и по сей день ходить бы не мог… Нету, нету больше ни порядка, ни справедливости! Для школы кирпич возят — ах, да ведь из ваших же печей. Моему причетнику придется их грамоте учить, читать и писать. Уже и теперь от жалоб спасения нет, а что будет, когда всякий сопливый сорванец — мужичье отродье — писать научится? Псалмы печатают{30} — да разве мы в церкви не можем сами эти слова твердить, лишь бы они их повторяли? Суперинтендант Фишер{31} и пастор Глюк из Мариенбурга библию перевели, — дескать, чтецы ее найдутся. Подумали бы лучше, как из мужичья старую ересь изгнать и идолопоклонство, как искоренить эти срамные песни, столь непереносимые для слуха. Ведь еще нынче, в Янов день… эх, что там говорить! Так вот, я и говорю, неплохо, если бы помещики поднялись. За благословением господним дело не стало бы.

Холгрен думал о своем.

— Хорошо, если бы поднялись… А если из этого ничего не выйдет, тоже неплохо…

Священник был слишком возбужден, чтобы разобраться в смысле этих загадочных слов. Лишь после четырех стаканов вина он успокоился настолько, что смог подумать об отъезде домой.

Как только они сошли вниз, подоспел уставший, запыхавшийся староста. Даже к рукаву забыл приложиться, — все, что накопилось на сердце, выхлестывало наружу, точно из старика затычку выбили. Управляющий выслушал, нахмурился, потом обернулся к священнику.

— Господин пастор, что делать с такими язычниками? Остерегаться, остерегаться — вы же сами советовали.

— Нет, здесь уж никак осторожность не годится. Под корень всю эту рощу! Камень его разбить вдребезги! А исчадий сатаны обоих заковать — и в Ригу.

Холгрен был все же настроен умереннее.

— Да, рощу свалить, камень разбить и привезти в имение! Но старики пусть остаются. После свадьбы мы и до них доберемся, возьми людей сколько потребно, мужиков здесь хватает…

Мужиков хватало. Там и сям бродили они по двое, по трое, и те, что кирпич возили, и вновь вызванные. Те, что приехали из отдаленных концов волости, несли лошадям щедрые охапки сена — сегодня всем было разрешено брать с господского сеновала. Холгрен заметил, что пастор взирает на это с удивлением.

— Они у меня здесь собраны из-за того бешеного кузнеца. Лаукова сегодня прибегала и рассказывала. Ее второй сын Тедис пиво вез из имения — я две бочки от себя даю на свадьбу: Тенис — мой крестник. Так вот он видел этого бешеного кузнеца неподалеку. Он божится, что видел.

Пастор на минуту задумался.

— И вы думаете, что он заявится ради девки этой?

— Потому-то я и согнал их. Двадцать мужиков у меня на карауле стоят, ночью тридцать поставлю. Пусть этот бугай лучше и не надеется мою затею расстроить.

— Да, пускай он заявляется! Мужиков у вас хватает, как зайца, в силки поймаете. Я бы на вашем месте выпустил эту девку в лес, уж она бы вынюхала своего дружка. А следом мужиков — чтобы сцапали голубчика. Мне даже как-то боязно теперь и домой ехать.

— Чего вы боитесь, у вас же пистолет в повозке. Нет, нет, в лес я ее не пущу. В лесу он у меня караульных, как цыплят, разгонит. В имении совсем другое дело.

— Где у вас эта девка сейчас?

— Я же сказал: в моем доме, в кладовой.

— Я хочу поговорить с ней.

Припасы управляющего хранились в клети и в погребе замка, а в кладовке у Греты было только то, что нужно всегда держать под рукой. Места для Майи там хватало. Она сидела на каком-то сундучке, охватив колени и уткнувшись в них лицом. Под потолком висели коричневые копченые окорока, за спиной караваи хлеба и круги колбас, но она до них и пальцем не дотрагивалась. Со вчерашнего вечера, как привезли сюда, ни крошки не съела.

У двери сидел писарь, вооруженный пистолетом управляющего. Сознавая всю важность своей роли евнуха, он встал и с достоинством поклонился пастору.

Войдя в кладовку, пастор придал лицу самое благодушное выражение. Не рукав, а тыльную сторону ладони сунул он к губам Майи.

— Как поживаешь, дитя мое?

— Вы и сами видите, преподобный отец…

Может быть, прошедшей ночью она и плакала — глаза у нее слегка покраснели, но сейчас они были сухие и пустые, точно пересохшие за лето родники.

— Ну, грех тебе жаловаться. Здесь же такое изобилие — даже и у меня душа возжаждала бы вкусить от этой благодати, если бы не откушал я у господина управляющего.

Разговаривая, он старался дышать так, чтобы она не почувствовала запаха вина.

— Пусть они сами жрут, мне их добра не надобно.

— Нельзя так говорить, дитя мое, что бы там ни было, не держи зла в душе — сие есть грех. Господин управляющий тебе единого лишь добра желает. Уж не хотела ли и ты убежать?

— Куда же я могу убежать? Почему меня держат здесь, как грабителя с большой дороги?

— Только для твоего же блага, дочь моя. Чтобы ты могла спокойно продумать тот важный шаг, на который господь завтра тебя сподобит. Приготовиться к тому, что есть наиважнейшее в жизни каждой юницы.

— Нет, не господь сподобляет меня на то…

— Не говори глупости: и господь бог и господин управляющий, без их воли ни один волосок с твоей главы не упадет. А где сейчас этот паскудник, этот кузнец?

— Он вовсе не паскудник, а где он теперь, господину управляющему лучше знать. Вчера его весь день ловили по лесу. Может, уже связан и лежит в господской клети.

— Нет, нет, в клети его еще нету. Говорят, он хочет прийти за тобой?

— Никуда я с ним не пойду. Да и как он может прийти, коли в имении полно сторожей да писарь у дверей кашляет,

— Он не будет больше кашлять. Пускай кузнец приходит — ты поговори с ним последний раз, этак от души. Прими его, усади, угости чем-нибудь. Даже поцеловать его можешь разок на прощанье — один разок, это не грех, я дозволяю. А ежели он не захочет через двери — так это оконце, наверно, вынимается?

— Не хочу я, чтобы он приходил. Да и не придет он, не настолько уж спятил.

— Слушай, дитя, что я тебе говорю, ежели придет! Ночи теперь с вечера темные. Ты его успокой ласковым словом. Скажи, что уж так оно суждено, и ничего тут не изменишь. Скажи, что ты не можешь поступать против воли родных и своей.

— Преподобный отец, не учите меня лгать. Воли отца здесь не было, а моей и подавно. Не скажу я этого.

Пастор начал гневаться.

— Строптивица! Все равно это тебе не поможет. Все равно я тебя завтра обвенчаю с Тенисом.

— Не делайте этого, преподобный отец, ведь это грех великий. Жизни у нас с Тенисом не будет, уж это я точно знаю. Силком, против моей воли…

— Замолчи ты, распутница! Воля господина управляющего — господня воля, а я призван творить волю господа. Духом и плотью будь готова к завтрашнему дню.

Вышел пастор сердитый, даже руку на прощанье не дал поцеловать.

Дюжина мужиков с пилами и топорами направилась к Атаугам. Среди них четыре пильщика досок, четыре рижских каменщика и оба мастера. Рижанам нельзя было, конечно, приказать, но они вызвались добровольно, желая присутствовать при потехе, рассказом о которой все трактиры в Риге можно будет повеселить.

Староста с тремя барщинниками ехал в телеге Силамикелиса. Он раздраженно постукивал дубинкой по грядке — ему прямо не терпелось уничтожить это сатанинское капище и навсегда покончить со всеми ересями Марциса. Плетюган ткнул в спину возницу.

— Огрей, огрей, чего, как вошь, ползет!

Но телега и без того уже так тряслась по ухабам, что у седоков только шапки подпрыгивали. Лошадь эту эстонец выменял у какого-то шведского драгунского офицера. Большая, что домина, и костлявая, все ребра можно сосчитать, крестец узкий, как обушок ножа, хвост обрезан по репицу, мужицкие лошаденки ей чуть повыше подбрюшья. Пахать на этакой колокольне было чистое мученье: все рысью норовит, не дай бог, если в поле подвернется какой-нибудь камень, — лемех пополам, как лучина. Заслышит где-нибудь музыку, будь в телеге ли, в бороне — сейчас же выплясывать. Шею несет, что колодезный журавль. Но порожняком зато и мчит же! На переднюю левую, правда, припадает, но шагом таким вымахивает, что другая лошадь еле рысью за ней угонится. Когда на большаке пускали побыстрее, у ездока дух захватывало. Но зимой в лес по бревна Силамикелис ездил только на чалом. Он-то вообще отмалчивался, даже если кто-нибудь дивился резвому шагу его Драгуна.

Дубину староста оставил в телеге, но зато, как и все, захватил топор. Выругал пришедших пешком, когда те спустя некоторое время заявились в рощу. Отогнал каменщиков, которые хотели хорошенько разглядеть дуб и плоский камень с высеченной на нем диковинной вязью. Нечего здесь болтаться, коли пришли вместе с остальными, пускай работают.

Шесть пил заработали. У одних звук потоньше, у других погрубее, одна визжала, как разозленный щенок, другая скребла, подпрыгивая по буграм и волокнам — по свили, затем вгрызалась в нее, чавкала, пока не добиралась до твердого, вросшего в самую сердцевину сука. Понятное дело, барщинники свои деревья повалили первыми, а каменщики и до середины не добрались. Сноровки у них не было, даже клин в запил не умели вогнать так, чтобы пилу не заедало и дерево отваливало бы в нужную сторону. Мастера напрасно прыгали вокруг — они и сами ничего не могли указать, мужики должны были прийти на помощь с советом и топором, иначе они тут до самого вечера провозятся с одним деревом.

С глухим стоном повалились первые березы, обивая сучьями листву с еще стоящих. Пичужки, завопив от ужаса, взмыли в небо и тотчас же попадали на сосны. У старосты глаза от злобной радости вспыхнули зеленым огнем. Вот оно, Марцис, вот тебе за то проклятье, за то мочевило — за все!.. Три человека окопали камень — надо было оголить низ его, иначе и не расколешь. Потом нарубили в лесу сухих сосенок, наносили дров, разложили на камне костер. Сам староста высек огонь, долго раздувал трут, не обращая внимания на то, что он дымил в глаза, потом, присев, подложил растопку — полоску бересты, сухие веточки и траву. Вскоре полыхающее пламя уже облизывало уложенные дрова.

Березы валились одна за другой. Так, неразделанные, они и лежали как попало, белые срезы пней сразу же подернулись глинисто-красным соком. Каменщикам уже было не до шуток, морщась, они посасывали волдыри на ладонях и делали вид, что не замечают, как, поглядывая на них, зубоскалят мужики.

— Это не кельней по кирпичу скрести.

— Перчатки дома забыли рижские господа.

— Волдыри-то эти скорей уж ложкой натерли.

Пыхтя, каменщики бросились к следующей березе, попадали на колени: пилить пригнувшись, как другие, они не умели. Черт его знает, что тут за деревья! Вовеки таких не видывали. Повыше и один человек легко обхватит, а внизу на полторы пяди от земли узлы корней выпирали у комля, образуя вокруг ствола такую толстую свиль, что и пилу не продернешь. И поначалу она все ездит по этой свили то вверх, то вниз, никак не можешь правильно запилить. Барщинники, эти умеют — один с одной, другой с другой стороны положат ладонь на ствол, большими пальцами придерживают пилу сверху и снизу, только дернут — глядишь, она уже идет прямо сквозь бугристую кору.

Вдруг дикий вопль разом прервал звон пил и кряхтенье работающих. Толстячок каменщик отпустил ручку пилы и, сунув в рот мизинец левой руки с отхваченным суставом, прыгал то на одной ноге, то на другой. Рот был полон крови, оттуда вырывались рычание, булькающие звуки. Круглая фигурка корчилась, словно его самого распиливали пополам. Староста рассвирепел, как сам нечистый.

— Ах, сатанинское отродье! Лесной работы и не нюхали, а туда же лезут. Нарочно суют пальцы под пилу. Шерсть только щипать этакому раззяве, пряжу тебе только для старой Лавизы наматывать! Ну, чего мычишь, как телок, — мизинец, эка штука! Ладно еще, что всю лапу не отхватил.

Но как же кровь остановить? В рот текло, еще больше текло, когда он зажимал палец ладонью здоровой руки и с воем крутился волчком. И сам перемазался, и другим обрызгал лицо и одежду. Один из пильщиков побежал в овин поискать погуще пропыленную паутину, но староста знал и другое средство. Схватив за больную руку, он потащил каменщика к костру, ближе, еще ближе, пока у того не задымились усы и брови, — двое мужиков подталкивали его в спину. Сунули палец чуть ли не в огонь, подержали немного, потом насыпали сверху горсть горячей золы. Каменщик, плача и умоляя, извивался, как жирная личинка майского жука, когда ей придавят хвост.

— Ничего, поори, поори. Ежели поорешь, то все ладно будет, сразу затянет и все пройдет.

Отодрали лоскут от рваной подкладки, один из барщинников — кусок от заскорузлых онуч, обрубок пальца плотно обмотали берестой. Каменщик опустился наземь, навалился спиной на ствол поваленной березы — не переставая стонать, побледневший, прикрыв глаза, прижав обмотанную руку, точно умирающего ребенка, к животу. Подносчики кирпичей и известкомесы, временно угодившие в пильщики, смотрели на него не очень-то участливо: немало он их гонял и ругал. Седой старичок шепнул молодому пареньку:

— Кривой Марцис накудесничал… Хоть бы нам ноги подобру-поздорову отсюда унести…

Все же к полднику все двадцать семь берез были повалены. Черные комли, как медведи, притулились около пней. Стволы — как мертвецы в белых саванах. Гуща ветвей возвышалась над мелким кустарником опушки. Старичок, пересчитав их, с опаской повел глазами вокруг.

— Тридевять… Хоть бы только выбраться отсюда по-хорошему!..

Двумя дымящимися головешками неся пылающую третью, староста кинулся к вырубке, мастера тоже — каждый в свою сторону. Сухой ковер из мелких веток заполыхал с трех сторон, трескучее пламя обвилось вокруг стволов, кустарник наполнился смолистым дымом, ветерок перегонял его белым облаком над ригой и кузницей через дорогу к лугам — весь ольшаник по ту сторону побелел от дыма.

Нещадно ело глаза, пильщики и жигали проливали слезы. Похаживая вокруг дуба, приглядываясь к нему и злобно рыча, староста крепился-крепился и, наконец, все же потер глаза рукавом. Дело ясное, браться за дуб нечего и думать. Две пилы вместе еле-еле укладывались по его толщине, топорами здесь можно тюкать всю ночь, да, может, и завтра целый день. Это же не дерево, а кость — какое там кость, чистое железо!

— Дуб пускай стоит. Пускай колдун приходит сюда сидеть под ним и вшей из рубахи выбирать. Только вот камень убрать. Коль тут одна яма останется, так и ворожбе его конец.

Огонь на вырубке стал угасать. Сухие сучья прогорели, только в замшелых местах еще тлело. Белые стволы берез закоптились, толстая сочная кора не боялась такого зряшного огня. Староста махнул рукой.

— Пускай лежат. На той неделе управляющий пришлет людей на дрова разделать.

Но зато вокруг камня костер разожгли еще пуще. Камня уже давно не было видно, огромные языки пламени вздымались вверх, опаляя сучья дуба. До самого верха листья с той стороны свернулись, на стволе облупилась кора, из голой серой окостеневшей древесины большими каплями, точно сукровица, выступал коричневый сок.

Когда огонь постепенно опал, староста распределил мужиков. Длинными кольями они поскидали дымящиеся головни и угли, ветками посмели хлопья золы. Камень стал гладким и синеватым и так раскалился, что к нему не пригнешься. Двое мужиков принесли в кадушке воды из колодца. Четверо подняли ее до высоты плеч и опрокинули на раскаленную поверхность.

Словно тысяча змей зашипели разом. С шипеньем выбухнул вихрь пара и золы, что-то щелкнуло, словно пистолетный выстрел. Когда развиднелось, камень лежал в яме, расколовшийся вдоль на две половины. Староста от радости запрыгал не хуже каменщика с оторванным пальцем.

— Треснул! Пополам! Теперь телегу сюда, живо!

Подвели телегу. Лошадь фыркала от дыма и ни за что не хотела стоять на месте. Два человека ухватились за уздцы, чтобы удержать ее. Староста прошелся по костлявой спине можжевеловой дубинкой, но этим только еще больше разъярил ее. Лошадь всхрапнула и ощерилась. Нижняя губа отвисла, большие уши прижались, глаза выкатились, подернулись синеватой пленкой.

Первые, кто ухватился за камень, с криком отскочили прочь, потряхивая пальцами и поплевывая на ладони, — еще бы, сами же все время разводили на нем огонь. Взялись другие и тоже обожглись. Вырубили жерди и ваги, навалились плечом, стараясь полой кафтанов обернуть ладони, по двум слегам принялись вкатывать на телегу. Обломок был большой и тяжелый, с острыми, как нож, краями излома. С холодным столько народу бы управилось без особой натуги, а тут жжет, где ни возьмись, и режет, как осколки стекла. Староста совсем охрип, прыгая вокруг и ругаясь.

Наконец камень все же взвалили на телегу. Колеса заметно увязли в мягкой взбухшей земле рощицы. Державшие лошадь отскочили, вся толпа разом гикнула, лошадь дернулась, всхрапнула, клешни хомута затрещали, дуга припала к самому загривку, что-то лопнуло, но колеса все же начали вращаться. Швыряя песок и мох в глаза подгонявшим, огибая большую дугу, оставляя две глубокие борозды, лошадь рвалась вон из этого дымного пекла. Возчик и думать не мог о том, чтобы повернуть в нужную сторону; вцепившись в вожжи, спотыкаясь, он поспевал за нею, стараясь только удержаться на ногах. И все же в кустах не удержался, грохнулся ничком и протащился следом на брюхе, пока кто-то помоложе и половчее не выхватил у него вожжи из рук. Вопя и размахивая руками, давая напрасные советы, тпрукая, вся орава побежала следом за возом.

Когда стих гам в низине за овином, из сосняка вылез старый кузнец. Гребя руками, точно веслами, он проскользнул сквозь кусты и остановился с заветренной стороны на месте учиненного побоища. Долго-долго смотрел на свой опаленный дуб и на камень, который лежал в углублении, обратив кверху излом так, словно упал навзничь. Затем обернулся к своим березам. Пересчитал их, оглядел каждую по отдельности, словно обласкал взглядом от комля до вершины. Верхушка одной рухнула на высоко вздернутый комель другой, заломилась — точно голова с переломанной шеей. Марцис осторожно взялся за последний сук, подергал в одну, в другую сторону, затем опустил на обгорелый мох.

— Та-ак… Что ж, лежи…

Где-то, казалось, далеко в лощине, снова послышались крики, ругань и удары. Старый кузнец обошел вокруг порубки, пробрался сквозь кустарник, затем в дымных клубах направился в сторону дома. Понизу стлался дым такой густой, что ноги сразу же исчезли. Видно было только согнутое туловище, почти лежавшее над самой землей, и руки, вздымающиеся, точно весла. Как призрак, тяжело плыл он в белом облаке.

Второй возчик на ровном месте уже не падал. Держался он вплотную к лошади, торопливо сматывая в круг вожжи, чтобы не путались под ногами. По отлогому косогору съехали одним духом, теперь бы только свернуть на дорогу. Возчик обеими руками тянул за одну вожжу, повиснув на ней всей тяжестью, но Драгун этого даже не почувствовал. Шея у него словно окоченела, голова закинута назад, и все же ноги все равно знай вытанцовывали, взрывая песок, словно на каком-нибудь стремительном марше во время парада. Одно колесо вот-вот уже в колее дороги, наезженной кузнецами, но другое так и не попало. Оно крутилось, все глубже и глубже врезаясь в землю, пока, наконец, не стукнулось о насыпь дороги в имение. Воз остановился. Драгун дернул головой, всхрапнул, рванулся еще раз — нет, нечего из сил выбиваться. Он расслабился и повесил голову. Бока его вздымались, как мехи, кожа на ребрах дергалась, свистящие ноздри дрожали.

Первым подбежал запыхавшийся староста.

— Ну, что тут? Заснули? Чего не сворачиваете на дорогу?

Возчик только руками развел. Староста вырвал вожжи, перехватил, выбирая конец нужной длины, опытной рукой резнул им под оглоблю, так, чтобы угодило прямо по паху, где кожа всего тоньше. Лошадь вздохнула и попыталась рвануть еще раз — воз не шевельнулся. Потом расслабилась так, что хомут на ширину ладони съехал назад. По ушам ее и по всей стати было видно: «Не могу!»

Но староста этого «не могу» не признавал. Сложенные вожжи хлестали под оглоблю — еще, еще и еще. Один из мастеров раздобыл добрую хворостину и обрабатывал лошадь с другой стороны. Барщинники и каменщики сбились в кучу и смотрели, что из этого выйдет.

Но так ничего и не вышло. Это же была не лошадь в оглоблях, а бревно. Вначале у нее еще вздрагивали ноздри и подергивался живот, но вот уже и этого не видать. Она только топталась на месте, точно разминая ноги и готовясь стоять еще немало. Староста вконец разъярился, бросив вожжи, он подскочил и принялся лупить Драгуна кулаком по морде. Но тот вскинул шею так высоко, что староста, даже подскакивая, уже не мог дотянуться.

С лопатой через плечо приковылял тот самый старичок, что давеча в роще беспокоился насчет того, как бы унести ноги. По простоте своей посмотрел не на лошадь, а под колеса. Каменщики заржали.

— Он слово знает — заговорит, так колеса сами покатятся.

Слова старик, конечно, не знал, но совет у него нашелся.

— Погоди, староста. Так ей и не сдвинуть. Под колесом-то камень.

Он потыкал лопатой и действительно выковырял здоровый камень. Увязшее колесо упиралось в него, точно в стену, этак и четыре лошади не сдвинули бы воз. Вместо благодарности староста только прошипел:

— Умник нашелся… Ну, чего стоите рты поразинув! Хватайтесь, помогайте толкать!

Толпа уцепилась за телегу и за колеса, староста получше сложил вожжи, мастер замахнулся хворостиной. Раздался дикий рев, шлепнул моток вожжей, просвистела хворостина. Верх телеги с камнем подался вперед, но колеса не шевельнулись, лошадь также. Прижатые уши и осевшая, спина говорили недвусмысленно: «Не хочу, тяните сами!..» Староста бросил вожжи, схватил дубину и огрел Драгуна по суставу задней ноги. Тот вскинулся и отлягнулся, перебитая доска передка телеги со свистом перелетела через головы. Мастер бросил измочаленный ошметок хворостины.

— Заартачилась! Заартачилась! Погоди, я знаю средство.

И помчался мимо кузницы назад к дымящейся роще. Остальные пробовали и по одному, и по двое — ничего не получалось. Драгун оставался неподвижным, точно камень на телеге. Староста чуть не лопался от усталости и злости.

— Черт в нем сидит… этот калека его заворожил… Ищите кол! Кол ищите! Пришибить эту нечистую силу!

Из-за угла кузни вынырнул мастер, неся в руке обгоревшую дымящуюся головешку.

— Погодите, сейчас она пойдет!

Подбежал, одной рукой приподнял короткую метелку хвоста, другой сунул туда курящуюся головешку. Драгун взвизгнул и рванулся, увязшее колесо подалось из ямины, телега сильно накренилась. Староста бросился к ней.

— Держите, держите! Как бы не опрокинула, прок…

Драгун словно присел и мгновенно рванул в другой раз, еще больше накренив телегу. Телега затрещала, камень скользнул по наклону к краю, закачался, потом в мгновение ока перевернулся, опрокинув и телегу. Старикашка, отскочив, упал навзничь, каменщик перепрыгнул через него.

Раздался страшный вопль — староста исчез. Барщинники откинули телегу и застыли от ужаса. Староста лежал на спине, широко раскинув руки, выкатив глаза, на губах кровавая пена — видно, язык прокусил. Камень острым краем излома упал на обе ноги пониже колен, голени вскинулись вверх, ступни страшно вывернулись вовнутрь — кости треснули, как лучинки.

Трясясь, толкаясь, ничего толком не соображая, барщинники, каменщики и мастера бросились откатывать камень. Поставленный на ребро обломок соскользнул и шлепнулся на то же самое место. Староста в беспамятстве вскрикнул — еще ужаснее, чем первый раз. Тело его извивалось, словно червь, которому придавили хвост.

Камень откатили, наломали ольховых веток, соорудили в телеге ложе — Драгун стоял спокойно, словно никаких недоразумений и не происходило, и только ждал, когда вновь прикажут двигаться. Как можно осторожнее старосту пытались уложить на телегу, но он метался, рвал зубами что ни попало. Выл так, что в ушах звенело.

— Добейте! Добейте! Не могу больше!

Его уложили головой вперед. Ступни вновь выворачивались вовнутрь — страшно было глядеть. Драгун шагал осторожно, доказывая, что зла он не помнит и готов делать все, что в его силах. Мастера шли по обеим сторонам телеги, держась руками за грядку, — словно везли покойника или словно старосте от этого была какая-нибудь польза. Солнце село, спускались сумерки. Смолянистый дым, застилавший луговую равнину, уже оседал, прямыми полосами стелясь все дальше в сторону имения. Каменщик пораненную, обмотанную руку нес, прижав к животу. Барщинники тянулись поодаль за телегой, разинув рот, наблюдая, как староста дергает руками и как голова его со стуком ударяется то об один, то о другой край телеги. Высохшие ступицы протяжно скрипели, но скрип этот перекрывали вопли старосты, перемежающиеся надрывным криком:

— Добейте!.. Добейте!..

В сумерках из-за угла кузня к дороге подтащился старый кузнец. Нагнулся еще ниже, почти припал к обломку, ощупал его. Камень был еще теплым, местами ладонь еле выдерживала. У старика вспыхнули глаза: нет, не остынет его камень! Выпрямился насколько мог и прислушался: где-то вдали, видимо уже за Бриедисами, скрипели пересохшие ступицы и выл староста.

И тут старик рассмеялся так, как может рассмеяться человек впервые за двадцать лет, В этом смехе звучали скрежет ржавого железа, треск лопающегося камня, стон падающей березы и все-все, что двадцать лет теплилось в его искалеченном теле.

7

Стражу вокруг имения усилили. За дорогой к лиственской стороне выставили три пары: первую там, где ельник начинается такой густой молодью, что караульщики могли просматривать дорогу далеко до самых Бриедисов, а сами оставались невидимыми. Вторую — прямо напротив замка в кустах орешника, откуда даже двор имения как на ладони. Третью — поодаль, в стороне Даугавы, на опушке рябинника и в гуще папоротника, откуда ни имение, ни дорогу даже и не увидишь. Эти двое были — старый Лукст и ключников Марч, оба страшно недовольные тем, что им отведено самое дальнее и никудышное место. Рядом, за кустами, слышались удары и лязганье — там на дороге утрамбовывали кирпичную крошку и затвердевшие остатки извести. Время от времени кто-нибудь по нужде залезал в заросли папоротника и таволги.

Лукст, надувшись, сидел на моховой кочке, зажав между коленями кол. Точно так же надулся и Марч — до смерти надоело торчать тут, да и неуемная болтовня старика осточертела. Лукст только что опять заметил, как кто-то полез в папоротник.

— Тьфу ты, наказанье! Ну и люди! Наедятся в обед конопли с хлебом, нахлебаются сыворотки, а потом знай торчат в папоротнике до самого вечера. Ежели ты на работу прислан, так не лопай, как скотина, чтоб потом штаны из рук не выпускать.

Марч не откликался, а, сжав губы, глядел в сторону.

— В придурков нас каких-то здесь определили. А какой от этого прок? По дороге он все равно не заявится, не такой уж шальной. Ну, а ежели и заявится, — разве отсюда видать? А покамест добежим, он уж невесть где будет.

Помолчав немного, старик опять завел:

— А с чего ему по лесу идти сюда прямо к нам? Можно ведь с той стороны, по краю топи. Или же там, ельником, — и сухо, и убегать лучше.

На этот раз Марч не выдержал.

— Ты думаешь, он от тебя побежит?

— Как? Не побежит? А что же он станет делать?

— Молотом по лбу огреет, вот что. Прямо по лбу — трах! и каюк!

Лукст и вовсе перепугался.

— Ну-ну! С чего уж так: трах — и каюк? Что я ему худого сделал?

— Да ведь ты же его ловить будешь. На что ж у тебя этот кол?

Старик с минуту подумал.

— Кол, говоришь? Да просто так, попугать.

— Ну вот, и он тоже — попугать. Каюк, говорю тебе! Только ногами дрыгнешь.

На этот раз Лукст задумался еще дольше и еще больше скривился.

— Прямо беда с этой ловлей… Я-то уж куда ни шло, да вот как бы он только у меня Гача не пришиб — кто знает, куда его Рыжий Берт засунул. Как моя старуха одна управится с хозяйством?.. Ну, а ты что станешь делать, коли он придет?

— Что сделаю? А ничего не стану делать. Скажу ему: «Не блажи, не суйся прямо в вершу. В имении полно сторожей, у писаря пистолет, у Рыжего Берта пистолет, сам эстонец ружье на плечо повесил — сцапают, как кутенка, будь ты хоть вдвое сильней. Против всей волости не устоишь».

— Так и скажешь?

— Так и скажу. Кузнец мне приятель, не хочу я, чтоб его схватили и в клеть засунули.

— Дурень ты и есть… чего с мальчишки спрашивать. Да ведь эстонец тебе батогом глаза выткнет. Шкуру с тебя спустить велит.

— А как же он об этом узнает? Ты проболтаешься?

— Я-то нет, да ведь найдется кому донести. Эка вон по имению шныряет, только и знай подслушивает.

— Эки здесь нет, один ты. Ты и сам норовишь рассказать.

— Да ведь когда станут пороть, поневоле расскажешь. — Он сердито хлопнул себя ладонью по ляжке. — Проклятые! Штаны прокусывают. Ох, уж этот Рыжий Берт! Ежели ты командир, так чего суешь людей туда, где комары живьем едят!

Но в этот момент показался сам Рыжий Берт. Голова перевязана жениным пестро-красным платком, но сразу видать, что командир: кафтан подпоясан пеньковой веревкой, в руке большой пистолет управляющего. Грудь колесом, прямо-таки огонь, а не Берт!

— Залезли, как хорьки в нору! Да разве так стоят в карауле? Сказано было: одному стоять, пока другой сидит. Ведь этак кузнец вас раздавит, дохлых этаких.

Марч уже успел вскочить.

— Он сидит — я все время стою и караулю.

— Ты мне не рассказывай, знаю я твой караул!

Командир еще пуще выпятил грудь, вскинул руку, прицелился в заросли черной ольхи. Марч невольно попятился, Лукст живо зажал ладонями уши. Но Берт уже опустил руку, повернулся и прицелился в сторону дороги. У старика рот раскрылся, а глаза зажмурились: вот-вот сейчас бахнет. Но командир не выстрелил, только похвалиться хотел да показать, что умеет обращаться с оружием.

— Как дашь из этого на пятнадцать шагов — только мокрое место от кузнеца или от того же Сусурова Клава. От обоих пшик останется!.. Ну, а теперь — марш в имение!

Караульщики удивленно и с опаской переглянулись.

— Разве кузнеца больше не будут ловить?

— Будут, да только в имении, там лучше можно поймать.

— Остальные тоже пойдут?

— Все уже там, только вас двоих, сонные тетери, нельзя было сыскать.

— И он придет в имение?

— Придет, за Бриедисовой Майей, и уж тут-то мы его, как куренка, сцапаем.

Не очень-то веря, медля и оглядываясь, охотники направились следом за командиром. В имении ни души не видать, только старая Лавиза топчется перед замком. Лошади запасного отряда поставлены в коровник, телеги — под навес, а сами хозяева загнаны в каретник — сквозь приоткрытую дверь видны мелькающие головы. Хорошенько насторожившись, можно расслышать, что и на сеновале бормочут и шепчутся. За хлевом из высокой крапивы показались несколько голов и снова скрылись. Лукста и Марча привели к погребу. Глубина его всего в два локтя, крыша до самой земли, приоткрытый люк прямо напротив окошка кладовой управляющего. Здесь был самый важный караульный пост, поэтому на полатях поместились шесть человек и Эка за командира. Кто сидел, кто лежал, командир приткнул голову к самой щели, животом налег на оружие, остро заточенный конец которого угрожающе нацелил на кладовую управляющего. Вновь прибывшие, карабкаясь наверх, прервали рассказ Эки. Лукст влез первым. Эка грозно заворчал на Марча, который, уцепившись за перекладину, раскачался и тоже забрался.

— Чего прыгаешь, как козел! Проткнешь брюхо острием, я еще окажусь виноват… Вглубь, вглубь — не лезь вперед других.

Два мужика перешептывались:

— Ты своему дал?

— Дюжую охапку, до вечера хватит. Как только слезть позволят, ведро воды принести да напоить.

— Я своему две кинул, сам-то уж ладно, как-нибудь, зато хоть лошадь господского сенца поест. Знал бы, что на весь день, накосил бы травы. Все равно сено у нас в этом году на лугу погниет. Ночью дождь будет.

— Это уж как пить дать!

Лукст засунул руку в карман, что-то отломил там и бросил в рот. Ключников Марч тоже нащупал какие-то крошки. Было жарко, словно в печи.

— Черти этакие! Хоть бы напиться пустили!

Эка продолжал рассказывать:

— …В Атаугах его нет — ну, понятно, разве он не знает, что первым делом станут дома искать. Ну, мы тут через дорогу, по лугам. Лукстов Гач у меня по правую руку, Вайваров Пиепа — по левую, сам я посередке. Каждый кустик вот этим самым колом протыкал — откуда ж знать, где он хоронится. В лугах нету. Ну, мы в лес — ельником, сосняком, мшарником, — Гач у меня по левую руку, Пиепа — по правую. Сам я посередке. Ну, значит, а тут болото. А за ним липовый лог, который и к нам отходит, и в лиственский лес. Вышел на просеку и гляжу — смеркается уже, ну точь-в-точь как сейчас. Слушаю — вроде лезет кто, ветки трещат и грязь хлюпает. Вылез — шагах этак в двадцати. Гляжу — кузнец! Весь заляпанный, молот на плече. Я кол вскидываю: стой, стрелять буду!..

Сосед повернулся на бок и глянул на него.

— Ты — ему? И даже не забоялся?

— Я? Да хоть пятеро таких!.. «Стой ты, голодранец, стрелять буду!» Только ветки засвистели. Ну, а мне что делать — в лиственские леса следом не побежишь. Пиепа, кричу, Гач!..

Из глубины откликнулся Гач.

— Чего врать-то! Ни я не слыхал, ни Пиепа.

— Да коли у вас шапки на уши нахлобучены, а может, заснули оба… «Стрелять буду!» — значит, я ему кричу…

От возбуждения вскочив на ноги, он хотел показать, как это было на самом деле. Но тут сосед ткнул его в ногу.

— Тш-ш, идет!

Эка сразу смолк и присел.

— Где идет? Кто идет?

И оглянулся — как бы подальше вглубь забраться. Но то был не кузнец. Снаружи по крыше забарабанили палкой, раздался крик Рыжего Берта:

— Уймитесь вы там, черти! Спугнуть хотите?

Расхваставшийся в погребе Эка никого спугнуть не мог, но зато окрик главного командира далеко прокатился по лесу. Рыжий Берт отбросил палку, заметив Лавизу. Она будто что-то искала в кустарнике вблизи грядок с репой. Крупными прыжками он бросился прямо к ней.

— Ты чего здесь, старая, шатаешься? Не знаешь, что ли, что никто не смеет из имения выходить?

Лавиза уткнула руки в бока, точно управителева Грета, и сверху донизу оглядела Берта.

— Ты мне пока еще не указчик.

— И тебе указчик, мне теперь до всех спрос. Я тебя и в клеть могу упрятать, ежели не станешь слушаться. Чего ты давеча искала за ельником?

— А то, что грибами зовут, может, слыхал? Говорят, что об эту пору после дождичка они вылезают. Молодой барин завтра домой приедет, неплохо бы загодя отварить, чтобы свежие были, к обеду на стол подать. Может, ты хочешь, чтобы мы его кормили заплесневелыми? Ты этого хочешь?

Она так подступила к нему, что суровый командир даже растерялся. Заплесневелые грибы господину барону — ну нет, этакий грех он на себя брать не хотел.

— Да нет, не хочу, — сыроежки, поди, уж пробились после дождя… Ну ладно — грибы так грибы. Да ведь в топи грибов нету и смеркается уже. Неужто у тебя глаза еще такие зоркие?

— Возьми свои в руки да потягайся со мной. Курицу ищу — запропастилась куда-то с цыплятами. Или ты, может, хочешь, чтобы их сова ночью сцапала? Ладно, ладно, вот я ужо скажу Грете, увидим, как она тебя за это приголубит.

Берт даже струхнул.

— Ну, чего ты, сразу и лаяться! Нам кузнеца надо ловить!

— Так и лови своего кузнеца, а меня не задевай, когда я курицу ловлю, пугало этакое! Пошел ты от меня!

Командир ушел, почесывая в затылке. Да, нелегкая это штука — изловить кузнеца, угоди-ка, поди, каждому. Управляющий говорит одно, а Грета, может, и хватит поварешкой по лбу, на такое она не поскупится… За эту зелейницу тоже ручаться нельзя…

Лавиза шла по опушке кустарника, залезая под каждый кустик и выкликая: «Тип-тип-тип…» Внезапно ей показалось, что из лесу кто-то зовет. В глазах у нее уже начинало темнеть, разглядеть что-нибудь за редкими стволами елей и густо поросшими кочками она не могла. Но зато острее становился слух. Снова позвали — больше сомнений быть не могло. Голос звучал приглушенно, слышался только полушепот, но все же ей показалось, что она узнает его. Оглянулась. Рыжий Берт прислонился к краю погреба, видно, грызет ногти. Караулит, падаль этакая… Лавиза пошла назад. Проходя мимо погреба, ругнулась про себя:

— Поганая птица! Ну так пеняй на себя, если сова у тебя за ночь всех похватает…

В подвал она не полезла. Юркнула за угол стройки, по новой дороге до кустов, а по ним подалась вправо и зашлепала по болоту. Каждая кочка ей тут ведома, днем даже постолы не замочила бы.

Сидя за стволом ольхи, на пеньке, Мартынь Атауга видел, как исчезла Лавиза. Подождал немного, разогнулся и сказал вполголоса:

— Убралась старая. Видать, не слыхала.

В трех шагах за спиной, из-за другого ствола вынырнула голова Сусурова Клава.

— Слыхать-то она слыхала, это ясно. Только идти не посмела.

— И ты думаешь, этих охотников все еще не отпустили по домам?

— Коли уж днем не отпустили, так к ночи и подавно. Уж так ты эстонца напугал. Это Рыжий Берт там кричал, значит, не пришиб я его насмерть, дьявола.

— Рыжий Берт — это дерьмо, знать бы только, караулят они ее или нет и сколько там человек.

— Не узнаешь. Наверняка всю волость согнали. Лучше и не пробовать, только в петлю угодим,

Мартынь тяжело вздохнул.

— Бедная, как они ее мучают! Скотина я был, что оставил ее. Позавчера на лугу в самый раз было. Схватить бы ее, зажать рот и в лес.

— Говоришь, что дитя малое! Что это — ягненка украсть? Уж если сама не захочет, так и жить не станет, и не укараулишь.

— Теперь бы она хотела, да я не могу… Судьба проклятая!

Где-то справа захлюпала болотная грязь, это шлепала Лавиза, озираясь по сторонам. Они позвали ее и замахали руками. Старуха, кажется, не на шутку рассердилась.

— Затаились, как две рыси. Чего вы еще здесь ждете — шкуры не жаль?

— Стерегут ее?

— Полволости в имении — с вилами, с кольями да с веревками. В погребе полати полны, на сеновале, за хлевом в крапиве тьма-тьмущая, за скирдами соломы. Всю ночь будут караулить, а когда эти начнут носом клевать, выпустят тех, что в каретнике. У писаря пистоль и у Рыжего Берта, эстонец разгуливает с ружьем за плечами.

— Как зверя загнали в клетку. Бедная, как они ее там мучают!

— Из-за тебя — только потому, что вокруг шныряешь. Ты и есть тот зверь, которого они караулят. Даже преподобный был сегодня у нее.

— И этот еще! Проклятый! Пришибить бы его!

— Дурень ты. Весь свет не пришибешь. Говорят, сам молодой барин так приказал, и ничего тут не сделаешь.

— А я сделаю! Вырву у них и в лес унесу. Теперь нас двое, и она ждет.

— Ничего она не ждет — только завтрашний день и ждет, как несчастье, как смерть свою. В кладовке у эстонца она сидит. Грета там, как змей, сторожит, да я подобралась к окошечку. Выглянула она в оконце и говорит: «Видишь, матушка, хотят в имение заманить Мартыня. Найди ты его, матушка, скажи, чтоб не ходил, чтоб сегодня же ночью бежал в Ригу к Юрису. Я все равно никуда не пойду — ежели уж очень невмоготу будет, так я в лесу сосенку присмотрела…». Вот что сказала. Давеча я выискивала тебя в ельнике — кто же знает, где ты, дурной, таишься. А тут слушаю — зовут, а Рыжий Берт из-за погреба подглядывает. Я вокруг замка, по кустам, по топи. Хорошо еще, что этак, а то, кто знает, может, лежал бы ты уже в клети.

Мартынь тяжело вздохнул, точно простонал.

— Да, Клав, вдвоем мы здесь ничего не поделаем… Десяток человек мне надобно, таких, как мы… Мы бы их, как мякину!.. Камни одни остались бы от этого змеиного логова… А ей — рот зажать, на лошадь и в Ригу…

Лавиза разозлилась.

— Городи, городи! Совсем ума лишился. Решай, как знаешь, твоя шкура, твой и ответ. Мое дело сказать.

Она пошлепала назад. Чертыхаясь, побрела по топи, прокралась сквозь рябину и папоротник, на новой дороге постаралась хоть немного соскрести с постол грязь, прошмыгнула через двор и залезла под навес. За телегами барщинников в самом углу откатила бочку, подняла старый короб — курица сердито заквохтала, пригнулась еще ниже, подсунула под крылья две-три вылезшие головки цыплят. Уже вечер, совы летают, лучше ей остаться до утра в этой темнице.

Идя назад, Лавиза опять услышала в каретнике тихий говор. Дверь приоткрыта — она не вытерпела и просунула голову. От запаха пота и человеческого дыхания дух спирало. На полу копошился серый ворох людей. Она сплюнула и злобно прошипела одно-единственное:

— Псы!


Выбравшись из топи, Мартынь с Клавом пошли по лесу. Старались идти так, чтобы справа сквозь стволы сосен все время белела опушка. Темнело нынче необычайно рано, ветер переменился на юго-западный, небо в той стороне совсем почернело, временами посверкивали багровые вспышки, возле Бриедисов уже слышно было, как вдали то и дело громыхало. Но тут они расслышали еще кое-что. За строениями, за ольховником, наверное, где-то на дороге временами раздавался скрип — видать, пересохшая ступица. А в промежутках непрерывно, только переводя дух, кто-то выл нечеловеческим голосом. Мартынь остановился, обернулся к Клаву, который не поспевал за ним.

— Слышишь? Вроде бы там кого-то режут.

Клав прислушался, затем тряхнул головой.

— Нет, говори что хочешь, — это Плетюган.

— С чего бы это ему так реветь, будто кишки выматывают?

Ничего не придумав, пошли дальше. Дым из рощи Марциса наискось относило в лес, там еще вовсю тлело, до Голого бора все затянуто, так что не продохнуть. Мартынь потряс кулаком.

— Это они мне назло…

Он охотно выбрался бы поглядеть, что делают отец с матерью. Но поди знай, не оставлены ли и там караульщики. Да и времени не было, летняя ночь такая короткая, а путь дальний. Они прошли Голым бором и там, где начался кустарник, близ кирпичного завода, через дорогу свернули на луга. Пошли по сухой траве, вглядываясь в кусты на опушке, с шелестом гнувшиеся на ветру, с каждым мгновением все ярче освещаемые молниями. Когда молния угасала, глаза просто слепли, приходилось выставлять вперед руки, чтобы не наткнуться лицом на какой-нибудь ивовый сук. Но вот подошли к большому лесу. Слышно было, как над головами тяжело шумит, при вспышках молнии впереди выступала черная колыхающаяся стена.

Пройдя немного, Мартынь остановился. Новая вспышка осветила между кустами колею и дальше извилистую расселину в лесу. Зимник, по нему жители прицерковной стороны зимой ездили на луга за сеном. Отдуваясь, подошел Клав.

— Значит, ты думаешь, что Падегов Криш сможет пойти?

— С лавки уже сполз. Скрючился, как твой старик, но пообещался.

— Вот тебе дорога, не заплутаешься, даже если совсем стемнеет и польет.

— Что ты за меня боишься… А ты? Заблудишься еще в лиственской чащобе. Ты же ведь даже не знаешь, где он там.

— Малость знаю. Днем — это бы и вовсе пустяковое дело, да и ночью, коли ночь светлая. Сейчас потруднее будет, да ведь что поделаешь, — не беда, авось черт не возьмет, а богу не надо. Значит, забирай Криша и утром — как сговорились. Только не проспите, самое позднее, чтобы около двенадцати быть на месте.

— О том не тревожься, коли надо, так тут уж не до сна.

При вспышке молнии еще увидел, как Клав скрылся в расселине между деревьями. Мартынь посмотрел на небо. Ветер потянул с востока — меняется, пронесет эту тучу мимо. Опять только поморосит — видно, прокляты сосновские поля, нет на них благодати…

Гром грохотал уже во всю мочь, но теперь, кажется, больше к югу. Проносит… Мартынь шел лесом, вытянутой рукой отгибая кусты чернолоза и остерегаясь, чтобы какой-нибудь сухой низкий сук не угодил в глаз. Под ногами кочки и ямины, кочки и ямины, трава по пояс. Ноги спотыкались, раза два он падал, перебираясь через сломанное ветром дерево, но поднимался и несся дальше, будто ему надо убежать от этой дождевой тучи. Но гремело где-то уже за Сосновым и становилось вроде бы тише, — да, опять унесло по Даугаве.

Сверху сквозь листву еще проблескивало, но внизу, в чащобе, — сплошная непроглядная тьма. Ветер почти совсем утих, начал накрапывать мелкий и теплый дождичек. Смолистые листья липли к рукам и лицу. Тянуло запахом трясины, сгустившимся от дневного зноя. Но вот постепенно становилось суше, просторнее и ровнее, при свете тускнеющих зарниц вверху блеснула белизна берез. Мартынь понял, что шел, конечно, правильно, это лиственский мельничный пролесок, клином вдающийся в угодья Соснового. Повеяло дыханием открытой поляны, направо на высоком холме можно было распознать очертания ветряной мельницы. Теперь только разглядеть большой ясень на той стороне поляны и от него наметить путь, сворачивать с которого в чащобе лиственских лесов уже нельзя.

Ясень он нашел легко. По облесью среди редких берез и кленов скотина протоптала тропки к ручью, в котором даже среди самого засушливого лета в колдобинах стояла болотная вода. Днем пересохшее русло сыскал бы без труда, а тогда уж стоит только его держаться. В темноте же смешались представления о расстоянии и времени, казалось, что давно должно быть русло, но под ногами все еще сухо. Коровьи тропки давно кончились. Заросли папоротника, бодяги и таволги становились все гуще. Сверху чернеют мелкие ели, внизу — молодая поросль, местами непролазная чащоба, приходится выискивать, где она реже. Опытной рукой он легко отстранял стрельчатые листья рябины, гладкие стволы орешника и шелковистые мягкие верхушки молодых липок. Это же тот самый известный Липовый лог, в котором кое-кто из лыкодеров помоложе плутал даже в дневную пору.

Туча с молниями и громами уплыла в сторону Риги. Дождь перестал, небо над головой прояснилось, замерцали редкие блеклые звезды. Мартынь остановился, мокрый, запыхавшийся, отчаявшийся. Ну как тут определишь направление, даже ветер утих, вверху слышен только тихий, сбивающий с толку шелест. Но стоять некогда, ночь короткая, светает рано, придет полдень, а еще ничего не будет сделано. Опоздает, потеряет Майю…

Он уже не шел, он мчался, подхлестываемый тревогой, полностью потеряв представление о том, где восход, где закат. Даже того не мог определить, с какой стороны доносится еле уловимое далекое громыхание грозы. Ольшаник становился все более топким, папоротник кончился, пахло илом и цветами таволги, вокруг ног свистела жесткая болотная осока. Влетел в трясину, из которой только ползком выбрался на берег, переломав заросли рогоза и обрезав пальцы об острые листья камыша. Ну, это полбеды, где-то здесь и должно быть, в этих самых местах, только бы нечаянно не пройти мимо…

Стало суше, под ногами вроде бы пригорок, пошла молодая еловая поросль, такая густая, что сучья чуть глаза не выцарапали и продраться можно было только боком. Внезапно в нос ударил запах дыма — Мартынь обернулся. Где-то далеко-далеко блеснул огонек, казалось, как раз в той стороне, откуда он только что пришел. Да разве сейчас разберешься, где какая сторона… Он начал продираться туда.

У подножия холма дымился полупотухший костер, возле него девчушка в одних лохмотьях прикорнула, поджав ноги, обхватив их руками, положив лохматую голову на колени. Позади нее между двумя большими елями шалаш, крытый еловым корьем, снизу обложенный дерном. Мартынь заглянул в него. При вспышке пламени можно различить, что там кто-то лежит: укрытая тряпьем, вытянувшаяся во весь рост женщина. Она ничего не слышала, даже не шевельнулась, — девчушка, правда, заметила чужого и, повернув голову, глядела на него большими глазами дикого зверька. Мартынь принялся успокаивать ее.

— Ты, дочка, не бойся, меня отец знает, я Мартынь, кузнец Мартынь, Отец, верно, тебе рассказывал обо мне. А что, Друста нет дома?

Девчушка только издала горлом какой-то пугающий вскрик. Глаза у нее были умные, но они словно что-то выискивали в чащобе леса. Мартынь обернулся. Из ельничка как раз выбирался Друст, в лохмотьях, косматый, как медведь. Глаза под космами такие же, как и у девчушки. Сразу же узнав Мартыня, он не выказал особого удивления.

— Не спрашивай ты у нее, она плохо слышит и не говорит. Все время держалась, а прошлой зимой подхватила краснуху. В трех волостях половина ребят поумирали. Отлежалась, а потом и стала этакой, оглохла, онемела. Калека убогая, уж лучше бы ей подохнуть заместо жены.

Он влез в шалаш и стал заворачивать женщину в какую-то рвань, может быть, в остатки рядна.

— Позавчера вечером померла. В жизни не болела, а вот напал кашель да жар, за шесть дней только кожа да кости остались. Глядеть страшно… Гремят, как притронешься. Я думаю, все от болотной воды. Ручей с Троицы пересох, в бочаге одна жижа, ржавая да густая, нечисти полным-полно, черпать и то с души воротит. Я без конца наказывал: кипятить надо, кипятить, да разве меня слушают… Ладно, что ты пришел. Поможешь отнести — а то мне одному за ноги пришлось бы тащить. От этой убогой помощи не жди, сидит и воет, как волчонок.

Он подбросил в костер охапку сухих веток. Покойницу из шалаша вытащил один, двоим там не повернуться. Потом взял ее под мышки, Мартынь — под колени. И верно, нести там было нечего — кожа да кости. Так они осторожно влезли на пригорок, девчонка, подвывая, тащилась следом. На самом верху под березой Друст вырыл яму, отблеск от костра не падал в нее, могила была черная и казалась очень глубокой. Тень от держака лопаты, воткнутой в кучу земли, изгибаясь, металась по стене молодых елочек. Друст приподнял руку над головой.

— Шесть локтей — мельче нельзя, а то лисы выроют.

Он прыгнул в яму, земля с краю осыпалась с глухим шумом.

— Подай заступ — надо повыбрасывать. Чертова земля, такая рыхлая, совсем не держится.

Он выбросил осыпавшуюся землю, выкинул лопату на край могилы, а за ней и шапку — видимо, мешала.

— Ну, теперь подавай мне ее сюда! Ногами вперед, этак лучше принимать.

Подтянувшись, он взял жену на руки, легко, как ребенка, долго и заботливо укладывал на дне, словно ей и впрямь нужны были еще какие-то удобства.

— Наломать еловых веток — в изголовье положить, чтоб легче лежалось…

Мартынь подал руку и помог Друсту вылезти. Затем они по очереди одной и той же лопатой засыпали могилу, накидали и пригладили холмик. Девчонка с воем увила ее плетеницей из брусничника. Тяжело дыша, Друст поглядел исподлобья.

— И не мог он заодно прибрать и ее, хоть руки развязал бы…

Костер у основания пригорка наполовину прогорел. Они подбросили дров и уселись рядышком, девчонка забралась в свою норку во мху, У Мартыня внутри так и жгло — жена у Друста померла, тут уж никто не поможет. Но Майю надо спасти, иначе на что жизнь и весь белый свет без нее? Он говорил захлебываясь, стараясь сразу высказать все, что накопилось за эти дни и ночи, путаясь и повторяясь, — но Друст понимал и так.

— Десять человек, говоришь ты? Десять я не могу набрать. Четверо у меня верных. Со мной — пять. Ты да Клав — это было бы семь. Криша-то я и не считаю, ежели пареной черемухой отхлестали, так на третий либо на четвертый день он еще не вояка. Семерых хватит, как ты думаешь?

— Думаю, хватит. В дороге отбить все равно не можем. Мы с Клавом считали: из имения будет шестеро, Лауковой родни будет одиннадцать. В телегах колья, у Рыжего Берта и писаря пистолеты. Одни останутся в корчме, это ясно, а другие оружие в церковь с собой не возьмут, там нас не ждут, они меня только в лесу боятся! Двери ризницы при церкви постоянно открыты, мы туда вихрем. Я ее сам своими руками вынесу, вы только держитесь за мной. Головой ручаюсь, они так растеряются, что и без драки обойдется.

— Да пусть и драка, мне теперь все равно. Самому попу по башке, ежели встанет на дороге! А уж всего краше, ежели бы я там эстонца застал. Так или этак, оставаться здесь больше нельзя, и тяжко будет подумать, что он-то останется и по-старому будет измываться над теми, кто в Ригу убежать не может, а в лесу жить не хочет.

— Не верю я, что эстонец сам поедет, барсук только в своей норе смелый. А разве ты поспеешь разыскать и оповестить своих четверых?

Кривые пальцы Друста погрузились в лохматые космы.

— Двое-то у меня верняком — полтора часа ходу. Вот только те двое… Да ведь раз надо, так надо. К полудню будем там.

Он вскинул глаза поверх костра на девчонку и развел руками.

— Тьфу, нечистый, — про нее-то я и забыл! Возвращаться сюда не придется, я ее к сестре в Вайвары хотел отвести, в лесу одну не оставишь. Этакую даль через всю Лиственскую волость! Когда же я своих людей сыщу?

Мартынь ухватился за его плечо, словно железными клещами.

— Делай как знаешь, брат, а разыщи!

Друст долго сидел, сморщившись, точно от зубной боли.

— Ничего, братец, сам видишь, ничего у нас с тобой не выйдет. Много ли до рассвета осталось?

У Мартыня от растерянности мысль билась птицей в клетке.

— Да ведь, уж коли на то пошло, разве я твою девчонку не могу отвести в Вайвары? Все равно эту ночь не придумаю, куда деваться… Твоя сестра меня, кажется, знает.

Они обсудили это дело основательно и, наконец, так и порешили. Друст заторопился. Времени оставалось мало. Редкие звезды в вышине потускнели, небо стало белесоватым.

— Девчонка дорогу знает, ты только иди за ней. Сестра примет, мы уж договорились.

Девчонка, как белка, пролезла сквозь густые елочки, по пням перевела через трясину, через Липовый лог ухитрилась провести по тропинке, только им с отцом ведомой. Мартынь шел за ней следом, замечая, где трещали мелкие ветки и шелестела трава, примятая шустрой ногой.

Уже заметно рассвело, когда они вышли из лесу. И не у большого ясеня, а по другую сторону пролеска. Справа на пригорке вздымалась ветряная мельница, вскинув кверху два крыла. Нигде еще ни души не видать — воскресное утро, лиственским барщинникам два дня в неделю для своих работ дают. Только аист проснулся на верхушке высокой березы; вытягивая ноги и закинув голову, трещал клювом, поучая жену и пару птенцов, которые свешивали желтые клювы через край старого колеса. Девчонка просияла, глядя на них, указала рукой и принялась что-то рассказывать на своем языке, гортанно воркуя, точно лесной голубь. Мартынь сделал вид, что понимает.

— Да, малышка, чем плохо этакой птице. Сидит, как барон в своем имении, никто его не гонит и жену не отнимает. Холода подойдут — со всем семейством подастся в теплые края. Есть такие края, где лягушки по лугам скачут, когда у нас здесь сугроб вот по сих пор… Да, да, дочка, хорошо, когда есть крылья.

Девчонка снова что-то проворковала. Трава от дождя совсем сырая, но смуглые заскорузлые ноги с исцарапанными лодыжками даже и не чувствовали этой сырости. Рожь в этакую засуху совсем не желтела, колосья полегли, скрутившись в жгут, намокшие стебли плохо пахли. Уже зажинки, вон там стоят парами десять копен. За ними вздымаются пышные вершины господского парка, а дальше ровная полоса леса. Замелькали красные черепичные крыши. Начало рассветать, последние тучи тянулись к западу, на лужках в излуках зарослей курился легкий туман — день будет жаркий.

Над кустами и кучками лип постепенно вылезла белая колокольня с зеленой жестяной крышей и петухом на верхушке. Мартынь с девчонкой держались правее, между корчмой и мызой пастора. Русло ручья бесконечно петляло, дорога выходила много длиннее, чем напрямик через поле. Но холм был совсем открытый, там их увидели бы так же хорошо из имения, как и с сосновской стороны. Здесь же заросли ивы и черемухи непрерывно изгибались, образуя перелески, в которых стояли копенки сена с прижиминами на верхушках и дернинами, надетыми на стожары.

Дворы при пасторской мызе ничем особенно не отличались от жилищ сосновцев. Но поодаль, у некоторых овинов, прилепились жилые постройки с белыми, утолщенными у основания трубами над соломенными крышами. Одна из них как раз задымилась, медленно с достоинством попыхивая в небо белыми клубами дыма. В тени стены сверкнуло маленькое застекленное оконце, словно только что приоткрытый, еще затуманенный сном глаз… У лиственских только женщины вставали рано, мужчины воскресным утром могли спать до солнца.

Мартынь оглядел все это мельком, у него сейчас иная забота, иные мысли. У него и у Майи будет другая дорога. Пока Друст с товарищами станет отбиваться от свадебных гостей — поезжан, он ее пронесет через льняное поле пастора, где русло ручья описывает дугу в сторону Даугавы и вливается в чащобу у выгона. На болоте она, конечно, не будет сопротивляться, сама побежит. Он не станет тянуть за руку, только через топи легко перенесет — руки его уж не будут такими жесткими, он ведь кузнец и знает, как и железо сделать мягким… Пока те опомнятся и погонятся следом, они уже скроются в большом лесу, возьмут вправо, где никому не придет в голову их искать. Леса — они велики, до самых рижских болот и песчаных холмов, — скольких они уже так укрыли. Леса — они молчаливы, никого не выдают, в солнечные дни там тенисто, в дождь под старой елью лучше, чем под дырявой соломенной крышей…

От большой березовой рощи все же пришлось идти по открытому полю. Но дорога была пустынной, а тут уже можно разглядеть за тремя взгорками и крыши Вайваров, похожие на серые козлиные спины. Из Падегов проковыляли двое и исчезли за ивняком… Может, это Клав с Кришем, может, они еще до времени хотят незаметно убраться, покамест скотину не выгоняют, чтобы на условленном месте дожидаться полудня… Всю ночь Мартыня подхлестывала тревога, а сейчас сердце забилось еще сильнее, по жилам словно горящие муравьи засновали.

ЧАСТЬ II ПЕРВАЯ НОЧЬ

Первый раздел

1

В Атрадзене, наверно, все еще спали, когда Курт фон Брюммер вышел из своей комнаты.

Тихо прикрыл двери, тихо спустился по ступеням — будить ему никого не хотелось. Приближаясь к обиталищу старой баронессы, пошел на цыпочках. Но там двери открыты и комната пуста. Свеча еще, правда, горит перед распятием, но кровать и кресло вынесены. Ах да, ведь баронессу еще вчера перенесли наверх, в покои усопшего барона. Из библиотеки убрали на чердак книги и прочие вещи, которые новой владелице имения казались ненужными в спальной. Сама она тоже уже начала передвигаться, но голос еще слабый, гнев могла выражать больше жестами и гримасами, прикрикнуть как следует еще не в силах. Но зато во всю мочь вопила монахиня — никто не поверил бы, что в этой тощей восковой свече таится столько злости. Кухонные и комнатные девки метались, как всполошенные куропатки, у одной Курт уже заметил растрепанные волосы и красную царапину на щеке. Да, старым добрым временам теперь конец. Шарлотта-Амалия, как горностай в нору, забилась в свой угол и старалась не показываться.

У наружных дверей Курт остановился. Наверху снова кто-то каркал, точно ворона, когда мальчишки подбираются к ее гнезду. Нет, это не тот голос, который умел выпевать молитвы столь елейно и сладостно — ну прямо всем ангелам небесным на умиление.

У дверей ждал старый слуга барона, в ветхом мужицком кафтане, съежившийся и понурый.

— Ну вот и вы уезжаете, господин барон… Что же мне одному… как же нам теперь вдвоем с фрейлейн Лоттой?

Он отер слезы с седых усов. Забавно было, что даже у этого мужика свои горести и он их, верно, считает столь же важными, как и господа — свои. Курт улыбнулся.

— Чего ты горюешь, старина! У фрейлейн Шарлотты-Амалии — у той совсем другое дело, для нее впереди тяжелые деньки. А тебе-то что? Имения у тебя нет, терять тебе нечего.

— Ну, что это вы говорите, господин барон! Как же это терять нечего? Сорок лет при покойном бароне состоял. Хороший барин был — мир праху его! — вот только жениться не позволил, — отдал мою девушку старому кучеру, сатане этакому. Но зато до смерти кусок хлеба сулил. Где он теперь, этот кусок хлеба?

— Разве же старая барыня без призрения тебя оставит?

— Старая барыня… зверь она, а не барыня! На мужской пол глядеть не может, близко никого не подпускает. Эта чернохвостая, она теперь настоящей хозяйкой будет. Вчера вечером выгнала меня, как старую собаку. Переспал на сеновале. Сказывают, в пастухи меня пошлет, с коровами по лесам да болотам… Какой я пастух, коли у меня кости ломит и по ночам судорога сводит икры… Скотница будет меня ругать, кучер-дьявол — гонять… Сорок лет я им передавал повеленья господина барона. Отыграются, съедят теперь меня…

Курт уже не смеялся,

— Ничего, не горюй, старина. Я же не насовсем уезжаю, так вас обоих не оставлю. Через недельку вернусь, тогда увидим, что тут можно сделать.

Старый Кришьян из Танненгофа уже ожидал. Ночью не спал, чисто вымыл повозку, лошадей вычистил. Помог барину забраться и усесться. Курту по нраву пришелся этот старик, — в фигуре и в лице его не видно ни следов страха, точно у забитого животного, ни лицемерной угодливости, так надоевшей за эти дни в Атрадзене. Курт посмотрел на небо, где восходящее солнце гнало к западу черные рассеянные тучи.

— Как ты думаешь, Кришьян, хорошо сегодня доедем?

Кришьян тоже посмотрел.

— Хорошо-то хорошо, только парить будет крепко. И в лесу дорогу очень уж развезло. Вчера вечером грозу опять унесло по Даугаве, не знаю, захватило ли у нас в Сосновом, а в этой стороне с полдороги начало поливать.

Выехали из ворот. Кучер ткнул кнутом туда, где в тени столбов еще таяли крупные зерна града.

— Этим летом все так: не льет, так уж не льет, а коли польет, так сразу с бурей и с градом — больше вреда, чем пользы.

Курт вспомнил, что и в самом деле ночью за стеной выло и трещало, вся Дюна была в сплошных зарницах. Ему нравился этот давно не слышанный, гибкий, мелодичный, почти совсем забытый говор своей волости. Он будил в памяти тоже давно забытые картины прошедших дней, которые теперь вспомнились с такой приятной теплотой. Хотелось, чтобы старый говорил еще.

— Дождя теперь надо?

— Надо позарез. С самой Троицы раза два поморосило, воробью не напиться. А еще хуже, если найдет с ветром да градом. Рожь сейчас пора жать, вымолотит колоски, даже соломы не останется.

Он не поехал по аллее, а свернул на проезд для барщинников мимо клетей. Курту это показалось странным, но спросить он не успел, а как выехали на дорогу, и сам сейчас же увидел почему. Опять одна из лип лежала поперек пути… Ему пришла на ум суеверная мысль, должно быть, из какой-то давно прочитанной и забытой повести. Когда повалилась та, первая, умер барон Геттлинг… Чей теперь черед? Как бы только Шарлотта-Амалия чего-нибудь не натворила… Нет, пустяки, она такая безвольная и испорченная, а самоубийце необходимы чистота убеждений и благородство души. Несомненно, это имелось у кухонной девки Ильзы, и поэтому она не могла жить после случившегося… Курт нахмурился и тряхнул головой, словно с синевы небес капнула грязь. Эта упавшая липа, очевидно, знамение старой баронессе… И поймал себя на совсем уж нехристианских мыслях. Если старуха умрет, то, как знать, вопрос о праве наследования для Шарлотты-Амалии может разрешиться благополучно. Почему бы этому и не случиться? Суеверным предчувствиям в какой-то мере не мешает верить и человеку просвещенному. Когда же свет обходился без них — и какая вера без своих суеверий?

Заросший ров у румбавской корчмы наполовину наполнился водой. Кучер лишь головой покачал.

— Нам бы этакий ливень. А то поморосит точно на смех, одна досада.

— Разве посевы этим летом плохо взошли?

— Эх, барин, даже говорить неохота! Овес, потому как раньше высеян, еще ничего. Сам-четверт, сам-пят кое-кто думает собрать. Ну, известно, в прицерковной стороне — там суглинок. Ячмень у всех желтеет, лен только отцвел, а сохнет. Одна гречиха уродит, да ведь много ли ее сеют. Конопля еле до подмышек, капусту червь поел… На господских полях тоже невелика благодать, да барин сам увидит. В такое лето надо раньше отсеваться.

— Разве Холгрен запоздал в этом году?

— Опоздать не опоздал, да ведь ежели не поспеешь… Поля большие, а у мужиков лошаденки с голодных лет еще не оправились. Кто и с одной-единственной остался, какая уж там пахота.

— Ах да, припоминаю, управляющий мне писал. Надо думать, это были тяжелые годы, Кришьян?

— Тяжелые, говорите, барин? Наказанье господне. Скотина зимой передохла — у тех, кто не доспел прирезать и съесть. Народ — стыд сказать! — по весне падаль из земли выкапывал, а то куда ж она подевалась. Из-за того на другое лето сами подыхать стали. У нас, в Сосновом, еще ничего — только шестнадцать человек, больше все старая рухлядь вроде меня да еще дети. А у соседей были волости, где за день двоих, а то и троих на кладбище несли. Прямо как в мор сто лет назад.

Кисумский овраг на этот раз клокотал и ревел, мост захлебывался, вода белыми клубами вырывалась из-под него, с силой пригибая кусты на склонах. С Птичьего холма по обе стороны стекали быстрые ручейки, глина раскисла, местами жидкое месиво рябило складками, точно простыня, лошади шлепали, тяжело дыша. Видно, у кучера эти голодные годы крепко засели в памяти, много было у него чего порассказать.

— Да-да, годы — вот это были годы! — одно мученье. Даже крепкие хозяева пошли милостыню просить. От нищих спасу не было. Лиственский барин на своем порубежье на всех дорогах мужиков поставил, чтоб не пускали в имение.

— Разве же у него совсем нечего было уделить умирающим с голоду?

— Было, у лиственского все есть, под казной живет, и барин он хороший. Да разве же весь свет накормишь? Раньше о своих людях надо подумать, говорит, пускай бароны о своих сами пекутся. Люди озверели, за каравай хлеба глотку другому готовы были перерезать. У нашего барина клеть ограбили, ржи пятнадцать пур, сказывают, увезли. Потом шесть мужиков каждую ночь должны были в счет барщины караулить.

— Как — пятнадцать? А ты это хорошо знаешь? Разве не сорок пять?

Кришьян прикусил язык.

— Ну, я не знаю, до ржи я не касался — мое дело у закромов с овсом. Ежели барин так заявил, так сорок пять и должно быть.

— Какой Холгрен барин? Он мой управляющий.

— Теперь-то оно так выходит. А покамест господин барон жил в Неметчине, он барином был…

— Да, да, почти так и выходит… Но как это могло быть: люди умирали с голоду, а у него в клети был хлеб, да еще столько, что вшестером надо было караулить. И он никому не давал?

— Давать-то давал, да только хозяевам, от которых назад получить можно. Уж какая там радость была брать, отсыпка дело не шуточное. Иные еще и этой осенью с плачем повезут.

— Я не совсем понимаю, что такое отсыпка. Это что же, он, выходит, одалживал пуру, а назад требовал пуру с меркой?

— С двумя…

Кучер внезапно умолк и поспешно накинулся на лошадей, которые с вершины холма никак не собирались идти быстрее, чем когда взбирались на него.

Курт покачал головой.

— «С плачем повезут…» А тем, кто не мог вернуть, он совсем не давал?

Тут старый Кришьян оказался еще более занятым. Да ведь и как же — как раз спускались под гору к корчме, надо хорошенько поглядывать, чтобы не вывалить молодого барина в грязь. Успел только проворчать в бороду:

— Давал — кто об этом знает… Надо быть, давал. Господское — не его же добро…

Корчмарь уже ждал их. Вынес дорожные мешки, положил у дверей, помог привязать их к задку повозки, суетясь вокруг, примостил седоку ноги поудобнее. Улучив момент, когда Кришьян ушел напиться к ключу у пригорка под елями, нагнулся к Курту и шепнул:

— Поберечься надо бы сейчас, пан: шведы опять рыщут кругом.

Этот угодливый человек казался еще жуликоватей и противней, чем при первой встрече.

— Что за диво — это же их земля.

— Земля-то их, да ведь если так рыщут по ней, то, видать, вынюхивают недругов на своей земле. Потому я и говорю, что надо поберечься.

Нет, он и впрямь или круглый дурак, или ищейка и прожженная бестия, и его самого надо беречься. Курт сделал высокомерное и бесстрастное лицо.

— Мне со шведами враждовать нечего.

Поляк поспешно закивал головой.

— Кто же это говорит? Никто этого и не говорит. Все мы верные подданные шведам. Да ведь все же — проезжие рассказывают: целый отряд скачет верхом из Риги, по имениям разбойничают.

Курт насторожился. Внезапно ему вспомнилось прохладное утро после дождя, затянутый ряской пруд в Атрадзене, Ильза с голыми коленями на берегу и рядом с нею скорчившийся подручный садовника. Ведь он же слышал, что этот парень исчез, и никто не мог сказать куда. Возможно, вполне возможно, что отправился в Ригу жаловаться. Хорошую кашу заварил этот распутник Шрадер.

Казалось, пройдоха корчмарь все читает по лицу Курта, хотя тот и отвернулся. Вот он придвинулся еще ближе.

— Пан фон Шрадер заворачивал сюда на днях. Не первый раз за это лето, я пана фон Шрадера хорошо знаю. В Берггоф он поскакал. Кто знает, куда эти шведские драгуны путь держат. На всякий случай я ваши мешки спрятал в хлеву под соломой, уж вы не гневайтесь, ежели они теперь не такие чистые.

— Мои мешки тебе нечего было прятать, там только одежда и книги, больше ничего там нет.

— Прошу прощения, я этого не мог знать, в поклаже своих постояльцев я не шарю. Только подумал — времена нынче такие… береженого бог бережет…

Кришьян напился и пришел обратно. Поляк остался позади, кланяясь и желая счастливого пути. Курт откинулся поудобнее. Шрадер его ничуть не беспокоил. По правде говоря, втайне он даже считал, что тот за все свои беспутства и глупости вполне заслужил хорошую взбучку. А вместе с ним и Фердинанд фон Сиверс. Эти люди уж никак не могут считаться защитниками и стражами дворянства. Против шведов они восстают, на это у них смелости хватает. Но как они обращаются с крепостными! Точно испанские морские разбойники и завоеватели в земле инков. Так никакой свободы и незыблемости рыцарства в будущем не добьешься. Близорукие, слепые, от таких борцов больше вреда, чем пользы. Сплоченность дворянства всегда надо иметь в виду, а не пороки отдельных людей — этих нечего жалеть…

Намерения Курта оставались твердыми и неизменными, и каждый проведенный в Лифляндии день только еще больше укреплял их. Ему не давало покоя страстное стремление как можно скорее очутиться в Танненгофе и начать то, с чем опоздали на века, исправить ошибку многих поколений, повернуть всю судьбу рыцарства в ином направлении…

Под острым углом большак свернул прямо к северу. Где-то шумела разлившаяся от дождя река — нет, это не одна река, а и прорвавшаяся мельничная запруда. Сквозь седые ветлы за разбухшей бурой трясиной виднелся серый полог воды, стремительно падающий вниз. В двадцати шагах от дороги — крытая лубом мельница, белая от мучной пыли, в воскресное утро тихая и пустая. Слева отвесная глинистая круча, густо заросшая орешником, березами, кленами и ясенями. Словно в тумане, начали проступать виданные в детстве места, только все стало каким-то отчужденным. Хотелось воспринимать и чувствовать все так, как оно и было в своей неизменной сущности, ближе породниться с этой мельницей, заросшей кручей, рекой и лесами, которые приветливо провожали его по дороге к родным местам.

— Для атрадзенской мельницы воды, верно, всегда хватает?

— В самую засушь летом и то вдоволь. Речка вытекает из большого болота там, у Кокнесе, мили три отсюда. И рыбы там видимо-невидимо. Здешние говорят, что болото было озером, только мхом подернулось, и она будто живет внизу. Зимой ей там хорошо, а летом холодно, и тогда она выбирается греться в речку. Когда по весне лед на Даугаве застрянет у Дубового острова, здесь все заливает, городок на той стороне стоит в воде, вода в устье через поставы перехлестывает, сомы заходят вверх по течению на мили. Этакие, с усищами, ягнят и ребят будто уволакивают. Да и щуки — такие седые, с оглоблю длиной. Один конец в верше, а другим, как цепом, по берегу молотит. Мужики пугаются, выпускают, пускай убирается — кто посмеет ухватиться за такое чудище.

Курт улыбался. Сколько подобных рассказов слышано с давних времен! У древних греков в морях обитали обольстительницы-сирены, а в пещерах — одноглазые страшилища. У подножия швейцарских гор живут добрые гномы. У германцев Вотан двигал тучами, грохотал громами и повелевал солнцу сушить сено и выращивать злаки. А здесь вот — рыбы, которые живут в болоте подо мхом, и сомы усищами утягивают ребятишек в речку… Этот народ сросся со своей землей и лесами, в его глазах каждый уголок живет своей жизнью — они надеются, они боятся, они умирают, но и вокруг их забытых могильников живут сказания и поверья, которые связывают поколения воедино… Что же привязывает к этой земле дворянство, какие корни оно пустило?

И опять то же самое, все время то же самое… Да что он, одержим, что ли, или начинает бредить наяву?.. Пусть уж лучше старый кучер рассказывает.

Между высокими берегами поверх всего русла реки растянулась мельничная запруда, за долгие годы заболотив всю долину, превратив ее в ржавый мочажинник. К излучине реки пришлось подъезжать по гати из круглых бревнышек, наложенных через топь. Повозка грохотала, подпрыгивая и кренясь, старый Кришьян с ворчанием озабоченно поглядывал на колеса то с одной, то с другой стороны. Через самую реку — покривившийся мост, сваи которого сдерживались только трухлявыми бревнами настила. Седоку пришлось податься в сторону и ухватиться за край, чтобы не выпасть. На другом конце потонувшие в топи по обе стороны ряды тесаных и нетесаных бревен позеленели, покрылись гнилью. Курт пожал плечами.

— Даже мост ленятся починить и держать в порядке.

Дороги и мосты были излюбленной темой кучера. У него снова развязался язык.

— Нынче-то еще кое-как перебиваемся, а раньше здесь чистое наказание было. В тот год, когда барин уехал в Неметчину, старый лиственский барин, осенью в Ригу едучи, сказывают, свалился и чуть было не утоп. Тогда все помещики переполошились. Ездили, ездили друг к другу, пока не порешили строить новый мост. Нагнали барщинников, зимой с девяти волостей бревна возили. Весной мастеров из Риги — тесали, бревна окоривали, до Янова дня топь месили. А потом все вдруг стихло, развалилось, с той поры бревна так и гниют. Стали спорить, сколько каждый дал да чего. У лиственского барина почитай что красного лесу и совсем нету, привез березы, а в такой мокрети только смолистые выдерживают да дуб. На дуб-то он поскупился, а березы у него сколько хочешь. Нашего опять же попрекали, что навез кривых сучковатых сосенок, которые по правде-то и для колодезного сруба не годятся. Поди знай, что там было, только все дело прахом пошло. Поправят немножко, да и снова ездят — пока опять кто-нибудь не провалится и не убьется.

— Вот видишь, Кришьян, даже у самих помещиков нет согласия.

— Да, выходит, как и у мужиков. Согласия на свете никогда не бывало, оттого вся и беда.

— Вот это верно, старина, оттого вся и беда. У помещиков согласия нет, у мужиков его нет, а у тех и у других между собой и того меньше. Потому-то чужие господа нас с тобой постоянно и допекают.

То, что среди мужиков нет согласия, казалось кучеру само собой понятным делом. Но он много чего слышал и о господских раздорах. Два помещика завели тяжбу из-за луга, судились десять лет, пока оба не разорились и у обоих имения не забрала казна. Старый Сиверс у одного — тут живет, неподалеку, на берегу Даугавы, — покупал восемь мужицких семей за полмеры талеров и две добрые лошади. Но тот не уступил эти семьи как есть, со всеми малолетками, с парнями и девками, а посбирал со всей волости стариков и старух, которые только и годны паклю прясть для имения. Старый Сиверс вызвал его один на один, да только самому пулей хребет повредило, и по сей день, говорят, лежит без ног.

Курту стало тяжело и грустно от этих рассказов. Только когда, наконец, Кришьян умолк, он постепенно успокоился и, глядя на лес, погрузился в прежнее восторженное состояние.

Еще два раза переезжали через ту же самую атрадзенскую речку. Но место там было повыше и посуше, река поуже, берега обрывистые, короткие мосты не такие ветхие. Справа и слева в глубокую низину выходили заросшие лесом овраги поменьше, и по ним катились речушки и ручьи. Горько пахла черемуха, усыпанная черными ягодами, верхушки рябины гнулись от желтых гроздьев, липы в цвету казались просто пушистыми. Когда выбрались из низины на сухое взгорье, дорога мало-помалу стала выходить на открытое место, где на солнцепеке грелись крестьянские дворы и высились выцветшие копны ржи. После немецких селений и городков странными казались эти одинокие домишки посреди леса, от которых вряд ли даже в самое затишье докличешься соседа. Как они зимой оттуда выбираются, когда ветер на опушках наметет сугробы в рост человека, а по ночам вокруг хлевов волки бродят? Странный народ, столетия не смогли его вырвать из одиночества и тишины. А вырваться надо, надо забыть всю отчужденность, проложить дорогу в имение, где больше не будет сидеть враг, заставляющий работать от зари до зари, а вместо него будет кормилец, советчик и заступник.

Ни единого имения не встречалось по пути. Только в одном месте виднелись тесаный каменный столб, у которого сворачивала довольно широкая дорога — в свое время, видимо, за ней хорошо следили, — да два искалеченных дуба со срубленными верхушками по обе стороны ее. У Кришьяна было что рассказать об этом месте — имение разрушено во время польско-шведского побоища и с тех пор не отстроено. Теперешний арендатор от казны будто поселился в деревянной халупе, мужики и то лучше себе строят. Брат какого-то шведского генерала все пробовал такие плуги, где надобно запрягать двух лошадей и которые сами идут, только в конце борозды перекидывай. Да и другие еще какие-то диковины. Почти что разорился, еле-еле концы с концами сводит. Что у него там вырастет, коли всю добротную землю с самого верху заворачивает невесть куда в глубину…

Чем дальше от Дюны и глубже в Лифляндию, тем гуще становились леса и реже постройки. Все больше попадаются низины, топкие ольшаники, кочковатые болотца с черными провалами и хилыми березками, невысокие холмики с березами и орешниками, а дальше косогоры, поросшие лиственным и хвойным лесом. И без того ухабистая дорога за ночь раскисла, колеса все время хлюпали по глубоким лужам, через которые только шагом можно перебраться. К полудню начало так парить, что даже в тени невтерпеж, а на солнцепеке и вовсе дыхание спирало. От лошадей валил пар, они тяжело тащили повозку, воюя с мухами. Курт уже давно глядел на них.

— Ты говоришь, что твое дело при закромах с овсом. Видать, не очень часто ты туда заглядываешь. В Неметчине на таких клячах не ездят.

— В Неметчине совсем другие овсы. Шелуха такая тоненькая, что и ногтем не ухватишь. Немецкий овес можно толочь и лепешки печь.

Курт снова вынужден был улыбнуться: этот «умник» знает Неметчину лучше его самого.

— Ну, коли у вас шелуха такая толстая, надо в ясли мерку побольше засыпать.

Кучер даже расстроился;

— Было бы хоть по маленькой, да каждый день. Одного сена лошади мало. Да ежели бы еще путная трава, а то таволга все больше с лесных опушек. Листья трухой рассыпаются, что же, скотине одно твердое стебелье жевать?

— Разве у вас в прошлом году тоже не уродилось?

— Уродиться-то уродилось, да ведь сколько лошадей-то в имении! За долгую зиму да весной во время сева пропасть уходит. Да мыши с крысами свою долю съедают.

— У вас, видать, этих крыс немало?

— Как во всех имениях. Где хлеб, там и крысы. А особливо ежели самого господина дома нет…

Видимо, спохватившись, что слишком разболтался, Кришьян закусил губу и крикнул на лошадей. Курт понял и не расспрашивал больше. Еще в Германии ему приходило в голову, что Холгрен не хозяйствует как следует. Очевидно, кучер знает много, но не скажет. Да ведь и как же? Господин барон приехал и может снова уехать, а управляющий останется, с ним и дальше придется жить. Еще яснее он почувствовал, как опрометчиво поступал, зря теряя там время, тогда как эстонец здесь скотину и людей морил голодом, да и ему самому присылал лишь столько, чтобы еле-еле перебиться.

Уже под вечер Кришьян придержал лошадей на просеке, небольшой, прямой, сплошь заросшей, различимой только сверху по мелким осинам и ольхе. Таинственно улыбаясь, обернулся к барину. Курт ждал, к чему все это.

— Барин, видать, уже не помнит. Здесь граница, сейчас мы будем на своей земле.

Тут Курту вспомнилось, что как раз у дороги танненгофские владения, выступающие клином, ближе всего отстоят от Дюны. Значит, там дальше уже его лес, этот самый далекий неведомый лес, по которому столько раз в Германии он блуждал в своих мечтаниях… На сердце потеплело, когда старик так сказал об этом, словно земля и ему принадлежала, будто и его доля там есть. Да, именно так и нужно, чтобы они за собственность господина держались как за нечто свое, кровное. В этом связь, могущая их объединить, в этом та самая основа…

Курт ласково обвел взглядом свой лес, который как раз здесь не был ни особенно дремучим, ни красивым. Вперемежку с осинами и березами молодой ельник, редко где увидишь ладную строевую лесину. Но шумел он совсем по-иному, чем те, через которые только что проезжали. Так захотелось слезть, пройтись пешком, поприветствовать, провести ладонью по этому серому стволу, над которым радостно трепетала густая говорливая листва.

Песчаная дорога по обрывистому косогору круто спускалась вниз. Выехали на небольшую продолговатую лесную поляну. В глубине ее по самой середине тянулся пересохший ручей, только в небольшой яме, затянутой корнями ивы, сквозь осоку еще блестела бурая, кишащая козявками вода. Кришьян придержал лошадей.

— Надо бы выпрячь. Лошади совсем взмокли и уходились, нельзя же и вовсе запалить. До имения еще полторы мили, да ведь до захода все равно будем дома. Это наших Лукстов покос. Барин, может, приляжет под липой в холодке, немало я его кости сегодня потряс по этим топям.

На поляне, залитой солнцем, пекло, точно на сковороде. Клены, ясени и белая ольха, выступая из чащобы ельника, свешивали ветви до самой травы. Одна-единственная липа с пирамидальной верхушкой, усыпанной цветом, отделилась от опушки на десяток шагов. По ту сторону трухлявого ствола — муравейник, полный красных муравьев, а по эту — густая тень. Курт блаженно растянулся на спине.

Пахло увядающим липовым цветом и подсыхающей тиной, вверху с жужжаньем кружил шершень около своего жилища в дыре выгнившего сука. Трава уже пожелтела, если провести рукой — гремит сухой чертополох и высыпаются легкие семена полевицы. Как приятно лежать на своем лугу, на своей земле под своей липой! Срастись со всем этим, слиться воедино с природой родины, видеть и слышать эти чудесные поверья, которые все оживляют и одушевляют… Да, это и есть тот самый верный путь! Он предстал в сознании Курта в виде белой аллеи с зелеными деревьями по обочине, она тянулась в гору, а в самом конце ее, на вершине, освещенной солнцем, павильон с круглой крышей, с белыми мраморными колоннами…

Курт поднял голову и прислушался. Где-то пели. Тонкий женский голос. Напевали негромко, про себя, прерываясь, даже эхо в лесу не отдавалось. Кришьян отогнал лошадей, которые, не успев просохнуть, рвались к воде, расстелил рядно, разложил на нем кой-какую снедь. Курт ел, не раздумывая и не чувствуя вкуса, охмелев от запаха лесной поляны и собственных чувств. Как противопоставление этой солнечной благодати, вспомнились годы, проведенные в Германии. Угрюмые коридоры и сумрачные аудитории университета, комнатка на чердаке, пахнущая свежей побелкой, и сводчатый погреб кабачка. Он и там часто бывал за городом, бродил по лесам и горам, но всегда равнодушный и одинокий среди шумной толпы. Пожелтевшие пергаменты, скрипучие голоса профессоров, книги, книги и книги — потеряно десять лучших лет юности…

Захотелось пить. Старый Кришьян тут же нашел выход.

— В луже так и кишит, мне даже лошадям боязно давать. А вот две сотни шагов опушка, а там и Луксты. Колодец у них глубокий, вода студеная. Я сбегаю принесу, пока лошади отойдут.

Но Курт не согласился, поднялся и направился туда сам. Лес взбирался на пригорок; на опушке в кустах Курт напугал двух дымчато-серых коров со свалявшейся шерстью. Порыжевшие от грязи овцы шныряли по кустам, отгоняя мух, на ветках там и сям остались вырванные клочья шерсти. У самой опушки, визжа, выскочил заляпанный грязью поросенок со щетиной, торчащей по острому хребту, как иголки у ежа. Нет, видно, эти Луксты не бог весть какие зажиточные хозяева.

Певунья стояла на самом краю поля — девчонка-подросток, волосы совсем белые, босоногая, вся такая заплатанная, что не разобрать, какого же цвета у нее юбка. Пела она о каком-то братце, который лелеял свою сестрицу, — Курт не понял где. Заметив вылезшего из лесу чужого человека, пастушка так перепугалась, что сразу онемела. Курт не успел рта раскрыть и сказать что-нибудь, как она уже шмыгнула в лес. Три строеньица жались друг к другу на пригорке, крыши растрепанные, местами голые решетины вылезают наружу. Женщина рубит в корыте только что нарванные на огороде пташью мяту и лебеду. Старик и долговязый подросток с такими же волосами, как у пастушки, видно, только что пришли с поля, повесили под застреху косы, прилаженные к грабелькам, и уселись перед клунькой у опрокинутого короба с миской, ложками и каравайчиком хлеба. Сами серые и невзрачные, как и их постройки.

Когда Курт подошел, оба разом вскочили, у молодого даже ложка в траву упала. Женщина перестала рубить — все трое, остолбенев от ужаса, выпучив глаза, глядели на чужого разряженного барина. Кроме животного страха, Курт ничего не мог различить в этих глазах. Будто это не их барон, а выскочивший из лесу разбойник… Ему стало не по себе, даже гнев пробудился. Хорошо, что Кришьян идет следом, тот, наверное, знает, как с ними обходиться. И верно, кучер знал — прикрикнул на них, как на лошадей:

— Ну, чего глаза пялите! Это же наш молодой господин барон.

Но Луксты даже не осмелились к рукаву припасть, слишком уж гордым и неприступным казался их молодой барон.

Курт перевел взгляд вдаль, на другом склоне пригорка маячили только что поставленные копны, даже обабки еще не надеты.

— Рожь косите? Ведь сегодня воскресенье.

Лукст затрясся всем телом.

— Простите, барин милостивый… Ржица на этих песках совсем побелела… Другим еще можно ждать, а нам уж нельзя. Прошлой ночью немного поморосило, так еще можно сейчас… А завтра опять подсохнет, прямо осыпаться будет, чуть косой дотронешься. Да еще одному надо будет по кирпичи ехать.

Курт оглянулся на Кришьяна. Кучер только в присутствии барина выглядел таким суровым, обычно же он выгораживал крестьян, как умел.

— Так оно и есть, барин, как он сказывает. Нынче всю неделю барщина, только темная ночка да воскресенья и остаются для своих работ.

Курт больше не спрашивал — не хотелось показывать, как мало он знает о своем имении и о положении своих людей. Нагнувшись, заглянул в миску с розоватым варевом.

— И только теперь обедаете? Скоро уж время ужинать.

Он взял ложку и попробовал. Похлебка из ячневой крупы с редкими желтыми кусочками мяса. Хоть и кислила, но казалась вкусной. Мясо жесткое, соленое и заметно приванивает. Кучер вновь насупился.

— Это, барин, копченая баранина. Летом, пока коровы ходят на пастбище, людям велено есть путру, а мясо чтобы на зиму хранить. Да ведь Луксты не из тех, кто слушается. Все наоборот да назло.

Лукст немного осмелел: надо было говорить с кучером и потому можно не смотреть на барина.

— Какое же там назло, ты же сам знаешь. Да только еще до Янова дня две коровы у нас перестали доиться, а от одной дай бог в имение сдавать. Совсем без приварка в страду не потянешь. А этот окорок у нас еще с прошлой зимы. До осени все равно не вылежит, уже и теперь червей приходится сверху смахивать.

Курт живо бросил ложку, высморкался в шелковый платочек — казалось, противный запах прямо-таки въелся в нос. Кучер подошел к старику поближе, заговорил тише, но достаточно громко, чтобы барин слышал, что он печется о его благе.

— А почему это у тебя скотина в молодняк забрела? Гляди, как бы управляющий опять не узнал.

С Лукста снова слетела вся смелость, он поспешно зашептал:

— Неужто? Значит, опять девчонка на свою голову… Совсем от рук отбилась, паршивка. Придется ей вечером всыпать.

Курт напился из желтой кружки теплого молока. Не особенно понравилось, в носу все еще прежний отвратительный запах, даже надушенный платочек не помогает. Но он не показал и виду — не за тем же он сюда прибыл, чтобы морщиться да браниться. Подумал, что бы еще сказать. Отвык он от них, разговор никак не клеился.

— Ну, как вам у меня здесь вообще живется? Жить можно?

— Можно, можно, господин барон, как же нельзя. Кабы только дождичка еще, так, глядишь, хоть яровые немного налились бы.

Кучер, тот знал, как господину надо говорить со своими крепостными.

— Чего у тебя нальется? Сам погляди, стебли в два вершка, метелки что жилочки. Твою землю надо в Юрьев день засевать, а что ты за сеятель, ежели у тебя весной лошадей за хвост подымать приходится. И хватит ли у тебя осенью имению отсыпать?

Лукст вздохнул, глядя на полоску овса.

— Да уж сверх того много не останется.

С Курта было достаточно, он повернулся и собрался уходить.

— Ничего, осенью я сам здесь буду, устроим так, что всем станет хорошо.

Сходя по откосу, Кришьян принялся поучать барина:

— Не обессудьте, барин, а только я скажу: не сулите вы ничего наперед. Ежели их в строгости не держать, пораспустятся, что твоя скотина. Вот хоть эти самые Луксты. Земля ничем не хуже, чем у остальных даугавцев, а в разор идут. Ничего с ними и не поделаешь — непутевые. Вся волость смеется: в хозяевах ходят, а сколько раз у соседских бестягольников мерку муки занимали. Жить не умеют, на месте только топчутся, ничего им не дается.

У всполья не было уже ни пастушки, ни скотины. Курт вспомнил слышанное наверху и спросил: разве запрещено пасти в помещичьем лесу? Кучер широко махнул рукой.

— Какое там запрещено, барин! Рядом со своим наделом все пасут — за фунт масла в неделю. Луксту выпал этот лучший выпас. Дальше там идут сосенки да мшарники, один брусничник да черничник. А здесь в молодняке до лужка, сами видите, какая трава. А только все равно он этот фунт ладно если за две недели наскребет. Потому управляющий и отдает выпас другим, которые дают по два фунта.

Но вот дорога пошла через сосняк, по сухому стелющемуся вереску и мокрым моховинам. Курту стало ясно, почему этому имению дано название Сосновое. Первое впечатление от крестьян было не очень-то хорошим. Об управляющем вовсе не хотелось думать. Курт и так уже кое-что предчувствовал, но точно знал еще очень мало. С самого основания надо жизнь здесь переделать так, чтобы всем было хорошо. Это, конечно, потребует труда, но разве же он приехал сюда беспечно дни проводить? Чем хуже им здесь жилось, тем скорее они почувствуют и оценят каждую перемену к лучшему. Так все и пойдет на подъем, как по ровной, гладкой дороге…

Курт ласкал взглядом эти моховины с бурыми низкорослыми сосенками, понемногу вновь погружаясь в прежнее восторженное состояние и уносясь на легких крыльях фантазии.

2

Пурвиетах в четырех от лиственской прицерковной корчмы, на самом хребте холма, в гуще ивняка и камыша, пробивался Девичий ключ. Так его называли издавна, с тех пор как служанка пастора утопила в нем своего ребенка. Еще и теперь, болтают, в полночь слышится там детский плач… Это, по правде говоря, был даже не ключ, а черная, наполненная водой ямина, вода из которой сочилась в укрытое кустарником русло ручья по некогда прорытой ею канаве, тоже заросшей ивняком. Там можно было бы лен мочить, но глубина такая, что даже длинной жердью дна не достанешь, да и кто по своей охоте полезет в это проклятое место, где одни зеленые лягушки квакают из года в год. Ребята обходили его, девушки раз в год, на Янов день, собравшись шумной гурьбой, прибегали сюда нарвать больших желтых цветов ириса.

Хорошее укрытие для тех, кто схоронился тут в воскресное утро. Сусуров Клав растянулся на спине, подложив руки под голову, и храпел, раскрыв рот. Но так как лягушки дерут горло все лето и куда громче, чем он, то можно было не бояться, что его услышат. Рядом пристроено и оружие — те самые вилы Рыжего Берта, только насаженные на другой черенок, подлиннее. У Падегова Криша с собой остро отточенный отвал от сохи, которым можно бить и рубить. Криш лежал на животе, подперев ладонями подбородок. Лежать на спине было еще неловко. И без того рубаха и штаны прилипали к незажившим рубцам и ссадинам. Трава и кусты раздвинуты, будто сквозь оконце можно просматривать небольшой кусок дороги на пригорке у корчмы и самую корчму, кроме заросшего сиренью угла ее, что ближе к церкви.

Раза два он покосился на храпевшего и даже хотел было ткнуть его в бок, но пожалел: пусть уж поспит, бедняга, прошлой ночью глаз не смыкал. По дороге, по межам, прямо через поле, ехали и торопливо шагали прихожане. Сегодня там яблоку негде будет упасть. Весть о венчанье невесты сосновского кузнеца с сыном бывшей экономки управляющего разлетелась по всем трем волостям прихода. Кузнец убежал и скрывается в лесу, грозит убить невесту, жениха и самого управляющего — из-под земли вырвать, а живой не отдать. Значит, будет на что посмотр