КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 468486 томов
Объем библиотеки - 683 Гб.
Всего авторов - 218995
Пользователей - 101671

Впечатления

Shcola про Анон: Анима (Альтернативная история)

Хорошая погремуха, Анон, звучная. А брат твой, Отсос? Во у вас семейка. Сеструха случаем не Ковырялка?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
медвежонок про Кощиенко: Айдол-ян - 4. Смерть айдола (Юмор: прочее)

Спасибо тебе, добрая девочка Марта за оперативную выкладку свежего текста. И автору спасибо.
Еще бы кто-нибудь из умеющих страничку автора привел бы в порядок.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
каркуша про Жарова: Соблазнение по сценарию (Фэнтези: прочее)

Отрывок

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Касперски: Техника отладки приложений без исходных кодов (Статья о SoftICE) (Статьи и рефераты)

Неправда - тихо подойдешь
Па-а-просишь сторублевку,
Причем тут нож, причем грабеж -
Меняй формулировку!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Алекс46 про Фомичев: За гранью восприятия (Боевая фантастика)

Посредственно.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Алекс46 про Фомичев: Предел невозможного (Боевая фантастика)

И снова отлично.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Цементная блондинка (Право на выстрел) (fb2)

- Цементная блондинка (Право на выстрел) (пер. Ю. Кирильченко, ...) (а.с. Гарри Босх -3) (и.с. Ягуар) 827 Кб, 422с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Майкл Коннелли

Настройки текста:



Майкл Коннелли Цементная блондинка (Право на выстрел)

Пролог

Дом в Сильверлейке был темным. Его пустые окна напоминали глаза мертвеца. Это был типичный калифорнийский особняк старинной постройки — с большим крыльцом у парадного подъезда и двумя слуховыми окнами на пологой крыше. Ни из окон, ни из-под двери не пробивалось ни единого лучика. Наоборот, дом словно распространял вокруг себя какую-то зловещую темноту, которую не в силах был рассеять даже свет уличных фонарей. Мужчина мог стоять прямо на крыльце, и Босх понимал, что вряд ли его заметит.

— Ты уверена, что это здесь? — спросил он девицу.

— Не в доме, — ответила она, — а позади. Там, где гараж. Подай вперед и увидишь.

Босх нажал на педаль газа, и «шевроле-каприс», двинувшись с места, пересек подъездную дорожку возле дома.

— Здесь, — сказала она.

Босх остановил машину. Позади дома стоял гараж, на втором этаже которого находилось жилое помещение. Деревянные ступени вели наверх, над дверью горел свет. Освещены были и два окна.

— О'кей, — сказал Босх.

Несколько секунд они молча смотрели на гараж. Босх и сам не знал, что он ожидал увидеть. Может быть, ничего. Запах парфюмерии, исходивший от шлюхи, заполнил салон, и Босх до конца опустил стекло в машине. Он все еще не знал, верить ли ее словам. Наверняка он знал только одно: подмогу ему вызвать не удастся. Он не захватил с собой рацию, а телефона в этой машине не было.

— Что ты собираешься... Смотри, вот он! — торопливо проговорила она.

Босх уже и сам увидел: тень от человеческой фигуры мелькнула в одном из освещенных окон. Босх предположил, что это была ванная комната.

— Он в ванной, — сказала она. — Там я все эти вещи и увидела.

— Какие вещи?

— Я... ну, я заглянула в шкафчик. Ну, когда зашла в ванную. Хотела просто посмотреть, что он там держит. Девушка должна быть осторожной. И увидела все эти вещи. Косметику. Сам знаешь: пудра, губная помада, тени. Тут я и поняла, что это он. Он их этим раскрашивал после того, как кончал с ними. Ну, убивал...

— Почему ты мне не сказала об этом по телефону?

— Ты не спрашивал.

Он снова увидел фигуру, теперь уже за шторами другого окна. Мозг Босха лихорадочно работал, сердце бешено билось.

— Сколько времени прошло с тех пор, как ты оттуда сбежала?

— Черт, да откуда я знаю? Мне пришлось топать до Франклина, чтобы хоть какой-нибудь козел подбросил до Бульвара. Минут десять ловила. Так что не знаю.

— Напрягись. Это очень важно.

— Да не знаю я! Наверное, больше часа назад.

«Черт бы тебя побрал, — мысленно выругался Босх. — Шлялась невесть где, прежде чем позвонить в полицию. А с какой неподдельной тревогой в голосе говорила... Может, теперь там наверху уже другая девица, а я сижу тут и глазею».

Босх проехал чуть дальше по улице в поисках места для парковки и нашел его прямо напротив гидранта. Он выключил двигатель, но ключи оставил в зажигании. Выпрыгнув из машины, он захлопнул дверцу, но сразу же сунул голову в открытое окно.

— Слушай. Я иду туда. Ты сиди здесь. Если услышишь выстрелы или если меня не будет через десять минут, начинай стучать в двери — проси, чтобы вызывали копов. Говори, что полицейскому нужна подмога. Часы — на приборном щитке. Десять минут.

— Десять минут, солнышко. Будь героем. Только награда все равно причитается мне.

Босх побежал по подъездной дорожке, вытаскивая на ходу револьвер. Ступеньки на второй этаж были старыми и неровными. Босх перескакивал сразу через три, стараясь производить как можно меньше шума, и все же полицейскому казалось, что его слышит весь мир. Поднявшись наверх, он разбил пистолетом голую лампочку, освещавшую вход. Затем отступил назад, в темноту, прижался спиной к перилам и, подняв левую ногу, попытался сконцентрировать в ней всю силу. Удар пришелся чуть выше дверной ручки.

С громким треском дверь распахнулась. Пригнувшись, Босх рванулся в дверной проем, приняв стандартную боевую позицию. И тут же увидел человека, стоявшего в другом конце комнаты возле кровати. Мужчина был голым. Мало того — он был лыс. И не просто лыс — на его теле вообще не было ни единого волоска. Встретившись с ним взглядом, Босх увидел хлынувший в глаза мужчины ужас. И закричал высоким, напряженным голосом:

— Полиция! Ни с места, мать твою!

Мужчина замер, но только на секунду, а затем начал наклоняться вперед, и его правая рука потянулась под подушку. На какое-то мгновение он замешкался, но тут же продолжил движение. Босх не верил своим глазам. Какого хрена он собирается делать? Время будто замедлило бег. Адреналин, гоняя по телу Босха, позволял ему видеть происходящее словно в замедленной съемке. Босх понимал, что мужчина полез под подушку, чтобы вытащить что-то, чем можно прикрыться, либо...

Рука скользнула под подушку.

— Не делай этого!

Рука подбиралась к чему-то, лежащему под подушкой. Человек не отрывал взгляда от Босха. И тут он понял, что в глазах мужчины не ужас, а нечто иное. Злость? Ненависть? Теперь он уже вытаскивал руку из-под подушки.

— Нет!

Босх выстрелил только один раз, и отдача подбросила вверх пистолет, зажатый обеими руками. Голого мужчину швырнуло вправо и назад. Он ударился о стену, обшитую деревянной панелью, отлетел от нее и рухнул поперек кровати, дергаясь и давясь кровью. Босх быстро пересек комнату и подошел к кровати.

Левая рука мужчины вновь потянулась под подушку. Подняв левую ногу, Босх надавил коленом на его спину, прижав мужчину к постели. Отстегнув от пояса наручники, он взял продолжавшую шарить по кровати левую руку раненого и надел на нее «браслет». Затем — на правую. За спиной. Голый человек продолжал давиться и стонать.

— Я не могу... Не могу... — выдавил он, но конец фразы утонул в приступе кровавого кашля.

— Ты не можешь делать то, что я тебе велел, — сказал Босх. — А я велел тебе не двигаться.

«Лучше бы тебе умереть, парень, — подумал Босх, но не произнес этого вслух. — Так было бы проще для нас обоих».

Обойдя вокруг кровати, он приблизился к подушке. Поднял ее, несколько секунд смотрел на то, что находилось под ней, затем швырнул подушку на место. На мгновение Босх закрыл глаза.

— Проклятье! — бросил он в затылок голого человека. — Что же ты наделал? Ведь я навел на тебя пистолет, а ты полез... Я же велел тебе не двигаться!

Босх вновь обошел кровать, чтобы видеть лицо раненого. Кровь текла из его рта на выношенные белые простыни. Босх знал, что его пуля прошла через легкие. Теперь голый человек превратился в умирающего человека.

— Ты не должен был умереть, — сказал ему Босх.

И тут мужчина умер.

Босх оглядел комнату. В ней больше никого не было. Место сбежавшей шлюхи никто не занял. Видимо, предположив обратное, Босх ошибся. Войдя в ванную, он открыл шкафчик над раковиной. Косметика была здесь, как и сказала потаскуха. Босх узнал некоторые из самых известных названий: «Макс Фактор», «Лореаль», «Кавер Герл», «Ревлон». Все, казалось, сходится.

Он обернулся и сквозь дверной проем увидел лежавший на кровати труп. В воздухе все еще стоял запах пороховой гари. Босх закурил. Здесь было так тихо, что, вдыхая успокаивающий дым, он слышал, как, сгорая, трещит табак.

Телефона в квартире не было. Усевшись на стул в крохотной кухне, Босх стал ждать. Глядя в комнату на тело, он обнаружил, что сердце его продолжает отчаянно колотиться и голова у него кружится. Он также понял, что ничего не испытывает по отношению к человеку, лежащему на кровати — ни сочувствия, ни вины, ни сожалений. Ничего!

Вместо этого он пытался сосредоточиться на звуке полицейской сирены, которая, прозвучав в отдалении, приближалась теперь все ближе и ближе. Спустя некоторое время Босх сообразил, что сирена была не одна. Их было много.

Глава 1

В коридорах здания окружного суда, что находится в центре Лос-Анджелеса, скамеек нет. Сидеть тут негде. Любой, кто сползет по стене, чтобы хоть немного посидеть на холодном мраморном полу, будет немедленно поднят на ноги первым же проходящим мимо помощником судебного пристава. А они здесь снуют без конца.

Недостаток гостеприимства в этом месте объясняется просто: федеральное правительство изо всех сил старается не допустить даже мысли у кого-либо, что правосудие может быть медлительным или неэффективным. Оно не хочет, чтобы люди рядами сидели на скамейках или на полу, с усталыми глазами дожидаясь, когда распахнется дверь зала заседаний и объявят слушание их дела или дела об упрятанном за решетку чьем-то возлюбленном. Зато скамеек хоть отбавляй напротив — по другую сторону Спринг-стрит в здании окружного уголовного суда. Каждый день на каждом этаже скамейки, стоящие в коридорах, заполняются ожидающими. Большинство из них — женщины и дети, чьи мужья, отцы или любовники находятся в каталажке. Скамейки тут напоминают переполненные спасательные плоты, на которые первыми сажают женщин и детей. Люди притиснуты друг к другу и плывут по течению в вечном ожидании того, что их когда-нибудь спасут. «Люди в лодках»[1] — прозвали их судебные острословы.

Гарри Босх думал обо всем этом, покуривая на ступенях у входа в здание федерального суда. Вот, кстати, еще! В помещениях суда курить запрещено. Поэтому во время перерывов в заседаниях ему приходилось спускаться вниз на эскалаторе, чтобы выйти на улицу. Снаружи, возле бетонного постамента статуи, изображающей женщину с завязанными глазами и весами правосудия, стояла высокая пепельница, наполненная песком. Босх поднял глаза на статую. Он никак не мог запомнить, как ее имя. Богиня Правосудия. «Как-то по-гречески», — подумал он, не будучи уверен в своей правоте. Он снова развернул сложенную газету, которую держал в руках, и еще раз перечитал статью.

В последнее время по утрам он мог читать только спортивный раздел в конце газеты, где в аккуратных схемах приводились ежедневно обновлявшиеся цифры — результаты боксерских поединков и тому подобное. Колонки с цифрами и процентами почему-то успокаивали его. Они были ясными и краткими — кусочек абсолютного порядка в этом беспорядочном мире. Зная, какой игрок из команды «Доджерс» больше других отличился в последнее время, Босх лучше чувствовал связь с окружающим миром — и с собственной жизнью.

Но сегодня он даже не развернул спортивные страницы, сразу засунув их в атташе-кейс, лежавший под его креслом в зале заседаний. Теперь в его руках был полицейский раздел «Лос-Анджелес таймс». Он аккуратно сложил газетный лист вчетверо — так, он видел, делают шоферы на трассах, чтобы можно было читать, управляя автомобилем. Статья, посвященная процессу, была помещена в нижнем углу первой полосы. Он снова перечитал ее и вновь почувствовал, как жар приливает к его лицу, когда прочитал про себя самого:

"НАЧИНАЮТСЯ СЛУШАНИЯ ПО ДЕЛУ О ПОЛИЦЕЙСКОЙ «СТРЕЛЬБЕ ПО ПАРИКУ»

Джоэл Бреммер, корреспондент «Лос-Анджелес таймс».

Сегодня начинается необычный судебный процесс, связанный с защитой гражданских прав, где в качестве ответчика выступает полицейский детектив, необоснованно применивший оружие четыре года назад. Он застрелил человека, заподозрив его в том, что он виновен в серии убийств, и думая, что тот собирается применить против него оружие.

Сорокатрехлетний детектив из Лос-Анджелеса Гарри Босх привлечен к ответственности в окружном федеральном суде по иску вдовы Нормана Черча, работника аэрокосмической промышленности, застреленного Босхом во время расследования дела Кукольника.

Примерно в течение года до того, как прозвучал выстрел Босха, полиция занималась поисками убийцы-маньяка, прозванного журналистами Кукольником, поскольку он раскрашивал лица своих одиннадцати жертв их собственной косметикой. Охота за убийцей, широко освещавшаяся в прессе, отличалась тем, что преступник регулярно посылал стихи и записки в адрес Босха и редакции «Лос-Анджелес таймс».

После того, как Черч был застрелен, полиция заявила, что имеет неопровержимые доказательства того, что инженер-механик и являлся тем самым преступником.

Босх был отстранен от работы и позже переведен из отдела по борьбе с кражами и убийствами полицейского управления Лос-Анджелеса голливудское в районное подразделение по борьбе с убийствами. Комментируя это понижение, полицейские чиновники сообщили, что оно вызвано дисциплинарными нарушениями со стороны Босха: он не счел нужным вызвать подкрепление к дому в Сильверлейке, где прозвучал трагический выстрел.

Полицейские чиновники продолжали настаивать на том, что выстрел Босха был «хорошим» — так, согласно полицейской терминологии, называется стрельба, являющаяся оправданной.

За время, прошедшее со дня смерти Черча до начала судебного процесса, полиция — публично и под присягой — предоставила не слишком много доказательств его вины. Теперь, с началом судебных слушаний, ситуация, скорее всего, должна измениться. Сегодня, очевидно, завершится отбор присяжных заседателей, продолжавшийся в течение недели. Процесс откроется выступлением адвоката со стороны истца".

Чтобы продолжить чтение, Босху пришлось развернуть газету и сложить ее по-новому. На мгновенье он был оглушен при виде собственной фотографии, помещенной на внутренней странице. То, что было изображено на этом старом снимке, можно было скорее назвать не лицом, а харей. Точно такой же снимок красовался на его полицейском удостоверении. Вид этой фотографии разозлил Босха даже больше, чем сама статья — помещать подобный снимок в газете было равносильно вторжению в его личную жизнь. Он вновь попытался сосредоточиться на статье.

"Босха защищает городская прокуратура, поскольку в момент, когда был совершен выстрел, он находился при исполнении служебных обязанностей. Таким образом, если по ряду обвинений процесс будет выигран истцом, платить придется не Босху, а городским налогоплательщикам.

Интересы вдовы Черча Деборы представляет адвокат в области защиты гражданских прав Хани Чэндлер, которая специализируется на делах, связанных с превышением полномочий со стороны полиции. В интервью на прошлой неделе Чэндлер заявила, что попытается убедить присяжных в том, что Босх действовал опрометчиво и стрельба на поражение была неоправданной.

«Детектив Босх изображал из себя ковбоя, в результате чего погиб человек, — сказала Чэндлер. — Я не знаю, было ли то просто безрассудством, или тут кроется нечто более опасное. Это выяснится в ходе процесса».

Эту строчку Босх читал и перечитывал по меньшей мере раз шесть с тех пор, как во время первого перерыва в слушаниях купил газету. «Опасное». Что она хотела этим сказать? Он пытался подавить в себе беспокойство, зная, что Чэндлер не упустит возможности использовать интервью, чтобы оказать на него психологическое давление, но это все же было очень похоже на предупредительный выстрел. Она давала Босху понять, что главное — впереди.

"Чэндлер также сообщила, что намерена взять под сомнение имеющиеся в распоряжении полиции доказательства относительно того, что Черч действительно и был Кукольником. По ее словам, Черч, отец двух дочерей, не был убийцей-маньяком, которого разыскивала полиция, и объявлен таковым лишь для того, чтобы прикрыть оплошность Босха.

«Детектив Босх хладнокровно убил невинного человека, — заявила Чэндлер. — Теперь, в ходе процесса нам предстоит сделать то, что отказались делать управление полиции и окружная прокуратура: выявить истину и обеспечить правосудие семье Нормана Черча».

Босх и защищающий его заместитель городского прокурора Родни Белк отказались прокомментировать эту статью. Помимо Босха на этом процессе, который продлится одну-две недели, будут также заслушаны..."

— Монетки не найдется, приятель?

Босх поднял от газеты глаза и увидел отталкивающую, но знакомую физиономию бездомного, прочно обосновавшегося у здания суда. Босх видел его здесь каждый день в течение недели, пока подбирали присяжных — бродяга занимался тем, что постоянно «стрелял» сигареты и мелочь. На нем был заношенный твидовый пиджак поверх двух свитеров и вельветовые штаны. С собой он таскал два полиэтиленовых мешка с пожитками и кружку, которой тряс перед носом у прохожих, выклянчивая монетки.

Босх автоматически сунул руку в карман, но затем пожал плечами: мелочи у него не оказалось.

— Могу взять и доллар, ты же знаешь.

— Лишних долларов нет.

Бродяга отвязался от него и заглянул в пепельницу. Сигаретные фильтры торчали из песка, словно взошедший урожай рака. Человек засунул желтую сумку под мышку и начал по очереди вытаскивать окурки, выбирая те, в которых осталось хотя бы на два сантиметра табаку. Периодически он находил почти целые сигареты и тогда одобрительно щелкал языком.

Собранный им урожай переместился из пепельницы в кружку.

Счастливый от подвалившей удачи, бродяга отступил от пепельницы и поднял глаза на статую. Затем обернулся на Босха и стал похотливо вертеть бедрами, изображая половой акт.

— Как тебе моя девочка? — спросил он.

После этого он поцеловал свою руку и, вытянув ее, похлопал статую.

Прежде чем Босх придумал ответ, на его поясе запищал пейджер. Бродяга отпрянул и поднял свободную руку, словно защищаясь от какой-то неведомой опасности. Босх увидел, как на лице его появилось выражение безумного страха. Он походил на человека, у которого окончательно «поехала крыша». Повернувшись, нищий помчался через Спринг-стрит, держа в вытянутой руке кружку, полную окурков.

Босх провожал его взглядом, пока тот не скрылся из виду, и только потом снял с пояса пейджер. Он сразу узнал телефонный номер, который высветился на маленьком экране. Это был прямой телефон лейтенанта Харви «Девяносто восемь» Паундса[2] из голливудского отделения полиции. Сунув то, что осталось от сигареты в песок, Босх вошел в здание суда. Там, на втором этаже, рядом с залами заседаний выстроилась целая шеренга платных телефонов.

— Гарри, что там происходит? — спросил Паундс.

— Все как обычно. Ждем. Теперь, когда отобраны присяжные, адвокаты беседуют с судьей на тему, кому выступать первым. Белк сказал, что мне при этом присутствовать необязательно, вот я и болтаюсь вокруг.

Босх взглянул на часы. Было десять минут двенадцатого.

— Скоро объявят перерыв на обед, — сказал он.

— Хорошо. Ты мне нужен.

Босх ничего не ответил. Паундс обещал освободить его от всех дел на время судебного процесса, который продлится неделю, максимум — две. У Паундса не было выбора, кроме как дать такое обещание: он понимал, что Босх не может ловить убийц и одновременно четыре дня в неделю сшиваться в федеральном суде.

— Что стряслось? Я думал, что буду свободен на время суда.

— Так оно и есть. Но у нас возникли проблемы. Это касается и тебя.

Босх заколебался. Так всегда, когда имеешь дело с Паундсом. Гарри был готов поверить скорее уличному ворюге, нежели собственному начальнику. У того всегда находились аргументы — как высказанные, так и невысказанные. Похоже, сейчас лейтенант исполнял свой обычный танец: говорил обтекаемыми фразами, пытаясь подцепить Босха на крючок.

— Проблемы? — спросил наконец Босх. Хорошая, ни к чему не обязывающая реплика.

— Я полагаю, ты читал сегодняшнюю газету? Статью в «Таймс» относительно твоего дела?

— Да, как раз сейчас этим занимался.

— Короче говоря, мы получили еще одно послание.

— Послание? Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что кто-то подбросил в приемной записку, адресованную тебе. И черт бы меня побрал, если она не похожа на те записки, которые ты получал раньше от Кукольника.

Босх мог поклясться, что, сообщая это, Паундс получал удовольствие.

— Если она адресована мне, как ты можешь знать ее содержание?

— Она была не запечатана. Без конверта. Просто свернутая страничка. Кто-то оставил ее на конторке в приемной. И, как ты сам можешь догадаться, ее там прочитали.

— Что там сказано?

— Вряд ли тебе это понравится, Гарри. Момент для тебя, конечно, самый хреновый, но в записке в общем говорится, что ты наткнулся не на того, кого искал. Что Кукольник все еще жив. Автор записки утверждает, что он и есть настоящий Кукольник и что трупов станет больше. Короче, он говорит, что ты не того кокнул.

— Дерьмо все это! Письма Кукольника хранились в книге на полке. Кто угодно мог взять их, подделаться под его стиль и накатать такую записку. Ты...

— Ты что, идиотом меня считаешь, Босх? Я понимаю, что написать такое мог кто угодно. Но для того, чтобы доказать справедливость своих слов, он приложил к записке еще и «карту острова сокровищ». Думаю, ты именно так и назвал бы это. Указание, где находится тело еще одной жертвы.

На телефонной линии воцарилась долгая тишина:

Босх думал, а Паундс молчал.

— Ну, и что дальше?

— А дальше я послал Эдгара на указанное место — сегодня утром. Ты помнишь заведение Бинга на Западной улице?

— Бинга? Да, южнее Бульвара. Бинг... Бильярдная. Разве она не сгорела в прошлом году во время беспорядков?

— Точно, — подтвердил Паундс. — Сгорела дотла. Ее разграбили и спалили. Остался только плиточный пол да три стены. Городские власти приказали их снести, но владелец пока не чешется. Короче говоря, в записке было указано именно это место. Он написал, что жертва похоронена под плитами пола. Эдгар отправился туда с людьми: отбойщиками, рабочими...

Паундс буквально смаковал каждое свое слово. «Ну что за жопа!» — подумал Босх. На этот раз Паундс молчал еще дольше. Когда молчание затянулось настолько, что стало уже нервировать обоих, он наконец вновь заговорил:

— Он нашел тело. Точно, как было сказано в записке. В полу. Зацементированное. Он нашел тело. Потому-то...

— Сколько оно там пролежало?

— Пока не знаю. Потому и звоню. Мне нужно, чтобы ты съездил туда во время обеденного перерыва и посмотрел: может, тебе удастся что-то раскопать. Ну, сам понимаешь: действительно ли это жертва Кукольника, или нас принялся дурачить еще какой-то чокнутый. Ты же в этом деле специалист. Смотайся туда, когда судья объявит перерыв. Встретимся на месте. А в суд вернешься как раз к началу слушаний.

Босх не мог выговорить ни слова. Он снова почувствовал потребность закурить. Он пытался хоть как-то разобраться в том, что услышал от Паундса. На сегодняшний день Кукольник — Норман Черч — был мертв вот уже четыре года. Ошибки тут быть не могло. Босх понял это еще той ночью, которая вымотала ему все кишки. Кукольником был именно Черч.

— Стало быть, записка просто появилась на столе в приемной?

— Дежурный сержант нашел ее на конторке около четырех часов назад. Никто не заметил, кто ее оставил. Ты знаешь, по утрам там толчется куча народа. Кроме того, в это время у нас меняются дежурные. Я велел Михэну поговорить с ними, но ни одна живая душа ничего особенного не заметила, пока не нашли записку.

— Черт! Прочти мне ее.

— Не могу. Она — в отделе научной экспертизы. Не думаю, что они там что-нибудь найдут, но надо выполнить все положенные процедуры. Я сделаю копию и привезу ее с собой на место преступления, о'кей?

Босх промолчал.

— Знаю, о чем ты думаешь, — сказал Паундс. — Но давай-ка придержим лошадей, покуда не разберемся, что к чему. Пока что не о чем волноваться. А вдруг всю эту херню заварила та адвокатша — Чэндлер? С нее станется! Это та еще штучка, что угодно сделает, чтобы повесить у себя в гостиной еще один скальп полицейского из нашего управления. Очень любит, когда про нее в газетах пишут.

— А что журналисты? Еще не пронюхали?

— Было несколько звонков с вопросами, что за тело там нашли. У них, наверное, в патологоанатомии какой-то стукач завелся. Но мы ничего не сказали. И в любом случае никто ничего не знает ни о записке, ни о том, что это как-то связано с Кукольником. Знают только, что нашли тело. А вообще, по-моему, забавно: тело нашли под полом бильярдной, сожженной во время беспорядков. Как бы то ни было, до поры до времени следует помалкивать, что это каким-то образом может быть связано с Кукольником. Если, конечно, тот, кто написал записку, не отправил точно такую же журналистам. В таком случае, мы узнаем о том еще до вечера.

— Как он сумел похоронить ее под плиточным полом бильярдной?

— Бильярдная занимала не все здание. Сзади находились складские помещения. До Бинга все принадлежало какой-то мастерской. А когда Бинг арендовал переднюю часть, они сняли задние помещения под склад. Все это Эдгар выяснил, притащив туда владельца здания. Убийца, видно, попал в одну из комнат, вскрыл пол и положил туда труп девчонки. В любом случае, во время беспорядков все сгорело. Но плиты от огня не пострадали. И тело бедной девочки все это время находилось там. Эдгар говорит, оно похоже на мумию.

Босх увидел, как открылась дверь зала заседаний номер четыре и оттуда вышли члены семьи Черч в сопровождении своего адвоката. Наступил обеденный перерыв. Дебора Черч и две ее дочери-подростки даже не взглянули в его сторону. Однако Хани Чэндлер, известная большинству копов и служащих федерального суда как Чэндлер Денежка, проходя мимо Босха, посмотрела на него глазами убийцы. Они темнели на се загорелом лице с выступающими скулами, словно кусочки сгоревшего красного дерева. Это была привлекательная женщина с мягкими золотыми волосами. Фигура ее была скрыта складками синего костюма. Босх почувствовал, как его буквально захлестнуло волной враждебности, исходившей от этой группы женщин.

— Босх, куда ты подевался? — спросил Паундс.

— Никуда. Похоже, только что начался обеденный перерыв.

— Отлично. В таком случае отправляйся куда я сказал, там и встретимся. Надеюсь, это всего лишь проделки очередного психа. Для тебя это было бы самым лучшим вариантом.

— Точно.

Босх уже собрался повесить трубку, как услышал, что Паундс что-то говорит, и вновь поднес ее к уху.

— И вот еще что. Если там появятся журналисты, оставь их мне. Как бы все ни обернулось, формально ты должен быть в стороне от этого — хотя бы в связи с судебным процессом. Мы тебя привлекаем только в качестве эксперта, так сказать.

— Хорошо.

— Увидимся на месте.

Глава 2

Направившись из центра по Уилшир, Босх проехал мимо того, что осталось от парка Макартур, и срезал путь через Третью авеню. Когда Западная улица повернула на север, он увидел скопление патрульных машин и автомобилей полицейского управления, желтые полицейские ленты, огородившие место преступления, и машины коронерской службы. Вдалеке, на севере, едва различимые из-за смога, виднелись огромные буквы: ГОЛЛИВУД.

Заведение Бинга представляло собой три почерневшие стены, между которыми валялись груды обгоревших обломков. Крыши не было, но полицейские натянули синий пластиковый тент, прикрепив его к задней стене и проволочной решетке, обозначавшей границы частной собственности. Босх знал, что сделано это было вовсе не потому, что его коллегам понадобилась тень. Вытянув шею, он посмотрел вверх сквозь лобовое стекло. Так и есть: вон они кружат в небе — городские стервятники. Вертолеты журналистов.

Остановившись у тротуара, Босх увидел двух рабочих из муниципальных служб, стоявших возле грузовика с оборудованием. Физиономии у них были совершенно больными, они глубоко затягивались сигаретами. Отбойные молотки валялись на земле позади грузовика. Рабочие ждали, сами не зная чего, надеясь только, что их работа здесь закончена.

С другой стороны грузовика, возле синего микроавтобуса коронера, стоял Паундс. Похоже было, что он изо всех сил пытается успокоиться. Босх заметил, что лицо у него было таким же бледным, как у штатских. Хотя Паундс и командовал полицейскими Голливуда, в том числе теми, которые занимались убийствами, сам он в подобных расследованиях никогда не участвовал. Как и многие другие полицейские чиновники, он был обязан продвижению по служебной лестнице не опыту, а результатам своих тестов и подхалимству. Босху всегда нравилось видеть, как люди вроде Паундса получали хоть небольшую дозу того, с чем настоящим копам приходилось сталкиваться каждый день.

Прежде чем вылезти из «каприса», Босх взглянул на часы. Через час ему нужно быть в суде — там начнутся слушания.

— Гарри, — сказал Паундс, подойдя к Босху, — я рад, что ты все-таки приехал.

— Мне всегда доставляло удовольствие поглядеть на очередной труп, лейтенант.

Босх снял пиджак и бросил его на сиденье машины. Затем, подойдя к багажнику, вынул оттуда мешковатую рабочую робу синего цвета и натянул ее прямо поверх костюма. Будет жарковато, но ему вовсе не улыбалось вернуться в зал суда перепачканным грязью и сажей.

— Хорошо придумано, — одобрил Паундс. — Жаль, что я не захватил свое барахлишко.

Босх знал, что у того отродясь не было никакого «барахлишка». Паундс объявлялся на месте преступления лишь в тех случаях, когда была возможность покрасоваться перед телекамерами и вякнуть что-нибудь в микрофон. Причем его интересовали только телевизионщики. Никаких газет или журналов. Если говоришь газетчику пусть даже две фразы, нужно, чтобы в них был хоть какой-то смысл. Потому что потом твои слова напечатают на куске бумаги и на следующий день — а то и вою оставшуюся жизнь — они будут тебе аукаться. Нет, разговаривать с представителями прессы было не в обычае Паундса. Телевидение было более мимолетным и менее опасным собеседником.

Босх пошел к синему навесу, под которым расположилась следственная бригада в своем традиционном составе. Люди стояли возле груды отбитого цемента, вдоль траншеи, выдолбленной в бетонном фундаменте здания. Один из журналистских вертолетов сделал низкий заход, и Босх задрал голову. Из-за тента, накрывшего место преступления, им вряд ли удастся снять что-либо стоящее. Теперь сюда, скорее всего, нагрянут «наземные» репортеры.

В руинах здания оставалось еще очень много обломков. Обгоревшие потолочные балки и доски, разрушенные бетонные панели и другой мусор. Босха догнал Паундс, и они вместе, осторожно ступая, пошли в направлении группы людей под навесом.

— Они тут все разровняют и устроят очередную автостоянку, — пояснил Паундс. — Единственная польза для города от мятежей[3]. Будем иметь еще сотню мест для парковки. Когда сегодня ищешь стоянку в Саут-Сентрал, никаких проблем. А вот если хочешь купить бутылку минералки или заправиться бензином — черта с два. Они тут все спалили. Ты ездил по Саут-Сайд перед Рождеством? Там в каждом квартале устроили елочные базары — кругом сплошные пустыри. Никак не могу понять, зачем эти козлы жгут дома, где сами и живут.

Босх отлично знал: «эти козлы» делают то, что делают — и когда-нибудь вновь сделают это, — только потому, что люди вроде Паундса не понимают, зачем они это делают. Босх усматривал в этих событиях цикличность. Примерно каждые двадцать пять лет город поджигал свою душу с помощью настоящих пожаров. А затем снова возвращался на наезженный путь — быстро и не оборачиваясь назад. Нечто вроде «ударь и беги».

Внезапно Паундс не удержался на ногах, наступив на качающийся обломок. Он упал на руки и тут же вскочил, не в силах скрыть раздражения.

— Проклятье! — выругался он и, хотя Босх ничего не спрашивал, успокоил того: — Со мной все в порядке.

Он быстренько водворил на место прядь волос, свалившуюся с его лысеющей макушки. Паундс не заметил, что грязная ладонь оставила на его лбу следы сажи, а Босх ему ничего не сказал.

Наконец они добрались до группы людей. Босх подошел к своему бывшему напарнику Джерри Эдгару, стоявшему рядом с двумя следователями, которых Босх знал, и двумя неизвестными ему женщинами. На последних были надеты зеленые плащи — форма «могильщиков» из службы коронера. Эти низкооплачиваемые служащие мотались в синем микроавтобусе от одного места преступления к другому, забирая покойников и отвозя их в холодильник.

— Как делишки, Гарри? — спросил Эдгар.

— Как видишь.

Эдгар недавно ездил на фестиваль блюзов в Новый Орлеан и привез оттуда это дурацкое приветствие. Он произносил его столь часто, что оно уже всех раздражало, и Эдгар был единственным в следственном отделе, кто этого не замечал.

Эдгар выделялся среди всех стоящих здесь людей, На нем не было рабочего плаща, как на Босхе, — он никогда не надевал его, боясь помять свои костюмы из «Нордстрома»[4]. Каким-то образом ему удалось не перемазаться, если не считать пыльной полосы на одном из отворотов брюк двубортного костюма. В свободное от полицейской службы время Эдгар крутился на рынке недвижимости. Некогда доходный, этот бизнес в течение вот уже трех лет представлял собой сплошные слезы, но тем не менее Эдгар оставался самым большим щеголем во всем подразделении. Босх взглянул на бледно-голубой галстук Эдгара, туго охватывающий темную шею детектива, и подумал, что он один стоит больше, чем его собственная рубашка вместе с галстуком.

Босх оглянулся и из всех стоявших рядом кивком поздоровался только с Артом Донованом, техническим сотрудником отдела полицейской экспертизы. Таков был протокол. Здесь, как и на любом другом обследуемом месте преступления, действовала тщательно разработанная кастовая система. Детективы разговаривали в основном друг с другом или со специалистами из отдела экспертизы. Полицейские в форме молчали, пока к ним кто-нибудь не обратится. Тем, кто таскал покойников — низшим на этой кастовой лестнице, — вообще не положено было разговаривать, разве что с Артом Донованом. Он же почти не обращался к копам, презирая их и считая нытиками, которым нужно то одно, то другое: вскрытие, анализы на токсины, и все это — непременно к завтрашнему дню.

Босх заглянул в траншею, на краю которой стояли все остальные. Рабочие с отбойными молотками раскидали обломки и выдолбили яму примерно в два с половиной метра длиной и полтора глубиной. Вынутые из нее куски цемента метровым бруствером возвышались над остальными обломками. Чтобы лучше видеть, Босх присел на корточки и заметил, что яма, выдолбленная в цементе, походила на женскую фигуру. Она напоминала форму, в которую можно было залить глину и получить копию тела — ну, хотя бы для манекена. Однако внутри было пусто.

— Где тело? — спросил Босх.

— То, что от него осталось, уже забрали, — ответил Эдгар. — Оно в мешке, в автобусе. Мы тут прикидываем, как можно извлечь этот кусок цемента, не повредив его.

Прежде чем подняться на ноги и выйти из-под навеса, Босх несколько секунд молча смотрел на яму в цементе. Ларри Сакаи, следователь из отдела коронера, проводив его до микроавтобуса, распахнул заднюю дверь. Там, внутри, было невыносимо жарко, а тяжелое дыхание Сакаи перебивало даже запах дезинфицирующих средств.

— Я так и понял, что они тебя сюда вытащат, — сказал Сакаи.

— Правда? И почему же?

— Потому что это сильно смахивает на работу этой суки — Кукольника.

Босх ничего не ответил, чтобы ненароком не подтвердить подобное предположение. Года четыре назад Сакаи работал по нескольким делам, связанным с Кукольником. Босх даже предполагал, что именно с его легкой руки журналисты наделили убийцу этим прозвищем. Кто-то организовал утечку, и стало известно, что убийца каждый раз раскрашивает свои жертвы косметикой. Эта информация дошла до одного из репортеров четвертого канала телевидения, который тут же окрестил преступника Кукольником. После того его стали называть так все без исключения, даже полицейские.

Однако Босх всегда ненавидел это прозвище. В нем уже была заложена некая общая характеристика как жертв, так и убийцы. Оно лишало их индивидуальности, из-за него истории о преступлениях Кукольника становились увлекательными, тогда как они должны бы наводить ужас.

Оказавшись в микроавтобусе, Босх огляделся. Здесь в черных пластиковых мешках находилось два тела. Одно из них заполняло свой мешок полностью: либо человек был грузным при жизни, либо распух после смерти. Босх повернулся к другому мешку — полупустому, настолько невелик был объем лежавших в нем останков. Он понял, что именно здесь находилось тело, извлеченное из цемента.

— Точно. Оно самое, — подтвердил Сакаи. — Этого зарезали на Ланкершим. Им занимается отделение Северного Голливуда. Мы как раз забирали его, когда по рации поступил приказ ехать сюда.

Так вот каким образом журналисты узнали обо всем так быстро, сообразил Босх. Радио переговоры коронерской службы постоянно прослушивались во всех редакциях.

Секунды две он разглядывал мешок с маленьким телом, затем, не дожидаясь помощи Сакаи, рывком расстегнул «молнию», вшитую в плотный пластик. В нос ударил резкий запах затхлости. Впрочем, он был бы куда хуже, если бы тело обнаружили чуть раньше. Сакаи раскрыл мешок пошире, и человеческие останки предстали перед взглядом Босха. Кожа потемнела и туго обтягивала кости. Это зрелище не вызвало у Босха отвращения — он уже давно ко всему привык и выработал иммунитет к подобным зрелищам. Ему не раз приходило в голову, что созерцание мертвых тел превратилось для него в дело всей жизни. Когда Босху не исполнилось и двенадцати лет, ему по просьбе полицейских пришлось опознавать тело собственной матери. Он видел бесконечное количество мертвецов во Вьетнаме, а за двадцать лет службы в полиции навидался столько покойников, что давно потерял им счет. Поэтому теперь он взирал на подобные картины с невозмутимостью телекамеры. С невозмутимостью, как ему казалось, психопата.

Босх сразу определил, что женщина, лежавшая в мешке, и при жизни была миниатюрной, а благодаря процессу разложения и тому, что кожа туго обтягивала кости, тело выглядело еще меньше. Остатки волос свисали до плеч — в свое время она, видимо, была крашеной блондинкой. На коже лица Босх сумел разглядеть пыль — то, что осталось от пудры. Его взгляд приковали к себе груди женщины, неестественно большие по сравнению с остальным усохшим телом. Они были полными и округлыми, туго обтянутыми кожей. Это выглядело гротескно, поскольку они не должны были быть такими.

— Силикон, — пояснил Сакаи. — Он не разлагается. Можно вынуть и прямо сейчас перепродать еще какой-нибудь глупой курице. Мы могли бы заняться переработкой вторсырья.

Босх ничего не ответил. Его внезапно поразила мысль, что эта женщина — кем бы она ни была — сделала такое со своим телом, чтобы выглядеть более привлекательной. Какой страшный конец! Она преуспела лишь в том, что стала более привлекательной для своего убийцы...

Сакаи прервал его раздумья:

— Если это работа Кукольника, то, выходит, она пролежала в цементе более четырех лет, верно? А если так, то для такого срока она не очень сильно разложилась. И волосы еще остались, и глаза, и кое-какие внутренние органы... С ней можно поработать. Вот на прошлой неделе у меня была работенка: чувак, который путешествовал автостопом — его нашли на дне каньона Соледад. Считают, это — тот самый парень, что пропал прошлым летом. Так там ничего, кроме костей, не осталось. Ну, ясное дело: лежал на открытом месте, а там — животные всякие. Они обычно прогрызаются внутрь сквозь дырку в жопе. Это для зверушек — самое удобное место, чтобы попасть в тело, поэтому они...

— Я знаю, Сакаи. Давай ограничимся этим трупом.

— Ну, а в случае с этой теткой цемент замедлил процесс разложения — как будто специально для нас.

Не остановил его, конечно, но притормозил. Получилось что-то вроде герметичного саркофага.

— Вы сможете определить, когда ее убили?

— По телу, пожалуй, нет. Мы ее идентифицируем, а уж вы, братцы, сможете вычислить, когда она исчезла. Вот таким образом.

Босх посмотрел на пальцы женщины. Они напоминали темные палочки — почти такие же тонкие, как карандаши.

— А что с отпечатками?

— Мы их добудем, только не с ее помощью.

Подняв глаза, Босх увидел, что Сакаи улыбается.

— А как? Они отпечатались в цементе?

Торжество Сакаи было расплющено, как муха. Босх испортил подготовленный им эффект неожиданности.

— Ага, так оно и есть. Она вся отпечаталась. Мы снимем не только ее «пальчики», но даже нечто вроде посмертной маски, если сумеем аккуратно выковырять кусок, в котором она лежала. Кто бы там ни замешивал этот цемент, он налил слишком много воды. Цемент вышел очень мягким. Для нас это — подарок. Мы получим отпечатки пальцев.

Босх наклонился над мешком, чтобы поближе рассмотреть обмотанный вокруг шеи трупа и завязанный узлом кожаный ремень. Это была тонкая черная кожа, и Босх даже сумел разглядеть шов, идущий вдоль края: ручка, отрезанная от дамской сумочки — как и во всех остальных случаях. Он наклонился еще ниже, и трупный запах проник в его рот и ноздри. То место, где удавка перетягивала шею, было узким — не шире бутылки из-под вина. Достаточно узким, чтобы вызвать смерть. Босх смотрел на почерневшую шею, в которую врезался ремень, выдавив жизнь из этого тела. Он разглядывал узел — скользящий, крепко затянутый на правой стороне шеи левой рукой убийцы. Как и все остальные. Черч был левшой.

Нужно было проверить еще одну вещь — «подпись», как они ее называли.

— Одежды нет? Обуви?

— Ничего. Как и на всех остальных.

— Открой мешок до конца.

Сакаи потянул «молнию» и расстегнул ее до самого низа. Босх не был уверен, знает ли Сакаи о такой детали, как «подпись», но вовсе не собирался сообщать ему об этом. Склонившись над телом, он стал медленно опускать глаза вниз, делая вид, что рассматривает каждую деталь, хотя на самом деле его интересовало лишь одно: ногти на ногах. Пальцы ног были высохшие, черные и потрескавшиеся. Ногти на них тоже потрескались, а кое-где и вовсе отсутствовали. Однако на тех из них, которые были нетронуты, Босху удалось разглядеть следы педикюра. Из-за разложения тканей, грязи и времени ярко-розовый некогда лак сделался тусклым. А на большом пальце правой ноги Босх увидел «подпись» — по крайней мере, то, что от нее осталось. Крошечный белый крестик, аккуратно нарисованный на ногте. Подпись Кукольника. Она присутствовала на всех телах.

Босх почувствовал, как заколотилось его сердце. Он огляделся внутри микроавтобуса и ощутил приступ клаустрофобии. Похоже, в его сознание впервые в жизни постучала паранойя. Мозг его начал лихорадочно перебирать возможные варианты. Если на теле имеются все признаки того, что это работа Кукольника, следовательно, ее убил Черч. Если ее убил Черч, который, в свою очередь, и сам уже мертв, то кто же оставил записку в полицейском отделении Голливуда?

Босх выпрямился и впервые окинул взглядом все тело целиком. Обнаженное и сморщенное. Забытое всеми. «Нет ли там, в цементе, еще и других, которые тоже дожидаются, чтобы их откопали?» — подумалось ему.

— Закрой, — велел он Сакаи.

— Ведь это он, Кукольник?

Босх промолчал. Выбравшись из микроавтобуса, он расстегнул «молнию» на плаще, чтобы впустить внутрь хоть немного свежего воздуха.

— Эй, Босх, — окликнул его изнутри автобуса Сакаи. — Мне просто любопытно, как вы узнали об этой девке? Если Кукольник мертв, кто вам сообщил, где ее искать?

Босх не ответил и на этот вопрос. Медленным шагом он направился обратно под навес. Похоже, стоявшие под ним все еще не решили, как вытащить кусок цемента, в котором недавно лежало тело. Эдгар, боясь испачкаться, стоял поодаль. Босх знаком подозвал его и Паундса, и они встали слева от траншеи, где их никто не мог услышать.

— Ну? — спросил Паундс. — Что мы имеем?

— Похоже на работу Черча, — ответил Босх.

— Черт! — выругался Эдгар.

— Ты уверен? — переспросил Паундс.

— Об этом говорит каждая деталь, которую мне удалось рассмотреть: Кукольник. Вплоть до «подписи». Она — там.

— Подпись? — озадаченно спросил Эдгар.

— Белый крестик на ногте ноги. Все время, пока шло следствие, мы не разглашали этого. Договорились со всеми репортерами, что они не станут о том сообщать.

— А может, какой-то подражатель? — с надеждой в голосе предположил Эдгар.

— Может быть. В газетах о белом крестике не упоминали ни разу, пока мы не закрыли дело. После этого Бреммер из «Таймс» написал о Кукольнике книгу. Там он упомянул и про «подпись».

— Значит, мы имеем дело с подражателем! — провозгласил Паундс.

— Все зависит от того, когда она умерла, — возразил Босх. — Книга Бреммера появилась примерно через год после смерти Черча. Если девушку убили после выхода книги, значит, это действительно подражатель. Если же ее уложили в цемент до того, то я уж и не знаю...

— Черт! — повторил Эдгар.

Прежде чем снова заговорить, Босх некоторое время размышлял.

— Тут может быть много вариантов. Подражатель. Но не исключено, что у Черча был напарник, о котором нам ничего не известно. Или, быть может... я шлепнул не того парня. Возможно, в записке, кто бы ее ни написал, — правда?

После того, как прозвучали эти слова, в воздухе на несколько мгновений повисло молчание. Собеседники отреагировали на них, как на собачье дерьмо на тротуаре: осторожно обходили, стараясь не приглядываться.

— Где записка? — спросил наконец Босх у Паундса.

— В моей машине. Сейчас принесу. Но что ты имеешь в виду, говоря, что у него мог быть партнер?

— Допустим, это — дело рук Черча. Но он мертв. Откуда тогда появилась записка? Значит, совершенно очевидно, что кто-то знал, что он сделал и куда спрятал труп. В таком случае, кто он, этот второй? Партнер? Может, у Черча был партнер по убийствам, о котором мы даже не догадывались?

— Помните Хиллсайдского Душителя? — спросил Эдгар. — Потом выяснилось, что это были душители. Их оказалось двое. Два двоюродных братца, которым нравилось убивать молодых женщин.

Паундс отступил назад и принялся трясти головой, словно отгоняя предположение, которое, окажись оно правдой, могло стоить ему карьеры.

— А вдруг это Чэндлер? — предположил он. — Допустим, жена Черча знает, куда он запрятал тело. Она говорит о том Чэндлер, а та разрабатывает этот план. Пишет записку, подделываясь под Кукольника, и подкидывает ее нам. Таким образом Чэндлер точно создает условия, чтобы тебе всыпать.

Босх прокрутил в мозгу и этот вариант. Сначала он показался ему правдоподобным, но потом обнаружились его слабые стороны. Они уже перебрали все возможные сценарии.

— Но почему Черч стал бы одни тела хоронить, а другие — нет? Психоаналитик, который в свое время консультировал нашу группу, сказал, что Черч не просто так выставлял напоказ тела своих жертв. Он был эксгибиционист. А под конец, после седьмого убийства, стал подбрасывать записки — нам и в газету. В таком случае глупо думать, что одни тела он оставлял, чтобы их нашли, а другие хоронил в цементе.

— Верно, — согласился Паундс.

— Мне больше нравится идея с подражателем, — сказал Эдгар.

— Но для чего копировать чей-то стиль вплоть до «подписи», а потом хоронить тело? — спросил Босх.

На самом деле он спрашивал не их. На этот вопрос предстояло ответить ему самому. Долгое время они стояли, не произнося ни слова, и для каждого становилось все более очевидным, что наиболее вероятное предположение, скорее всего, заключается в следующем: Кукольник до сих пор жив.

— Кто бы это ни сделал, зачем была нужна записка? — изрек Паундс. Он выглядел крайне возбужденным. — Зачем он подбросил нам записку? Ведь его уже никто не ищет.

— Потому что хочет привлечь к себе внимание, — ответил Босх. — Такое же, как Кукольник. Такое же, какое привлечет к себе и этот процесс.

Вновь воцарилось долгое молчание.

— Ключ к разгадке, — наконец нарушил его Босх, — это идентификация жертвы. Надо выяснить, сколько времени она пролежала в цементе, и тогда мы поймем, с чем имеем дело.

— Так что же нам теперь делать? — спросил Эдгар.

— Я тебе скажу, что делать, — ответил Паундс. — Мы никому ни хрена об этом не скажем. Пока не скажем. До тех пор, пока не узнаем, что происходит. Дождемся результатов вскрытия, установления личности. Узнаем, как давно умерла эта девушка и чем она занималась, пока не пропала. И только тогда мы... я сообщу, каковы будут наши дальнейшие действия. А до тех пор — никому ни слова. Если что-то пойдет не так, нашему отделению может быть нанесен непоправимый вред. Я вижу, кое-кто из журналистов уже здесь. Беру их на себя. И чтобы больше никто с ними не разговаривал! Все поняли?

Босх с Эдгаром утвердительно кивнули, и Паундс отошел, медленно ступая между обломками, двинулся по направлению к кучке репортеров и операторов, собравшихся возле желтой ленты, натянутой полицейскими.

Несколько мгновений Босх и Эдгар молча провожали его взглядами.

— Надеюсь, он знает, что собирается им сказать, черт его дери, — прокомментировал Эдгар.

— Он вызывает огромное доверие, не правда ли? — ответил Босх.

— О, да!

Босх двинулся обратно к навесу, и Эдгар последовал за ним.

— Что вы собираетесь делать с отпечатком, который от нее остался?

— Молотобойцы говорят, что его вряд ли удастся извлечь. По их словам, тот, кто замесил цемент, не так уж тщательно следовал инструкциям. Налил слишком много воды, а песок насыпал мелкозернистый. В результате получилось что-то вроде глины. Если мы попытаемся поднять весь кусок целиком, он рассыплется под собственным весом.

— А что же делать?

— Донован уже замешивает настоящую глину. Хочет сделать слепок лица. Что касается рук, то у нас остался отпечаток только левой — правая разлетелась, когда мы долбили цемент. Тут Донован хочет применить упругий силикон. Он говорит, что это лучший способ сделать слепок с отпечатками пальцев.

Босх кивнул. Несколько секунд он наблюдал, как Паундс объясняется с журналистами, и увидел то, что заставило его улыбнуться впервые за весь день. На Паундса была направлена телекамера, но, по-видимому, никто из журналистов не сказал ему, что его физиономия перепачкана грязью. Босх закурил сигарету и вновь обратился к Эдгару.

— Значит, тут находились складские помещения, которые сдавали в аренду? — спросил он.

— Совершенно верно. Хозяин только что был здесь. Сказал, что все задние помещения были разгорожены под склады. Их сдавали разным людям. Кукольник... э-э-э... то есть убийца, кто бы он, мать его, ни был, мог снимать одну из таких комнат и в полном уединении заниматься чем угодно. Единственной проблемой для него мог стать шум, когда он вскрывал тут пол. Впрочем, он мог делать это ночью. Хозяин говорит, что по ночам тут обычно никто не появлялся. Людям, которые арендовали тут комнаты, выдавался ключ от внешней двери, выходящей на аллею. Так что преступник мог прийти и провернуть все в течение ночи.

Вопрос, который должен был последовать, казался очевидным, поэтому Эдгар ответил, не дожидаясь, пока Босх его задаст:

— Хозяин не может сообщить нам имя арендатора. По крайней мере, не уверен в том, что может. Все записи сгорели во время пожара. Его страховая компания заплатила всем, кто написал заявление об ущербе, и имена этих людей у нас есть. Но по его словам, несколько человек так и не обратились к нему после беспорядков. Больше он о них никогда не слышал. Всех он припомнить не может, но если наш подопечный и был среди них, он наверняка использовал вымышленное имя. По крайней мере, если бы я снял комнату и раздолбал в ней пол, чтобы спрятать труп, хрен бы ты меня заставил зарегистрироваться под собственным именем.

Босх кивнул и взглянул на часы. Пора возвращаться. Он вдруг почувствовал, что голоден, но времени, чтобы перекусить, уже не оставалось. Еще раз заглянув в яму, он обратил внимание на разницу в цвете между старым и новым цементом. Старый скол был почти белого цвета. Цемент, которым была залита женщина, — темно-серый. И тут он заметил маленький кусочек красной бумаги, торчавший из серого обломка на дне ямы. Спрыгнув вниз, Босх подобрал этот обломок, величиной примерно с мяч для софтбола[5], и, взяв его в руки, принялся колотить им о старый цемент, пока обломок не развалился на части. Бумажка оказалась куском смятой пачки из-под «Марльборо». Эдгар выудил из кармана пустой целлофановый пакет для вещественных доказательств и открыл перед Босхом, чтобы тот мог опустить туда свою находку.

— Должно быть, она оказалась там вместе с телом, — прокомментировал он. — Отличная находка.

Босх вылез из ямы и вновь взглянул на часы.

— Когда установите личность, не забудь сообщить мне, — обратился он к Эдгару.

Засунув плащ обратно в багажник, он зажег еще одну сигарету. Стоя рядом с «каприсом», Босх наблюдал, как Паундс купается в своей хитроумной, хотя и возникшей экспромтом пресс-конференции. По камерам и тому, как щегольски были одеты репортеры, Гарри понял, что большинство из них — телевизионщики. С краю группы он заметил Бреммера из «Таймс». Босх не видел его уже довольно давно и теперь углядел, что у того появилось брюшко и борода. Босх знал: Бреммер стоит поодаль только потому, что ждет, когда у телевизионщиков закончатся вопросы, чтобы уж тогда шарахнуть Паундса таким вопросиком, после которого тот надолго задумается.

Босх курил и ждал еще минут пять — пока с Паундсом не было покончено. Он рисковал опоздать в суд, но ему хотелось увидеть записку. Закончив с репортерами, Паундс жестом велел Босху следовать за ним к машине. Когда тот уселся на пассажирское сиденье, Паундс вручил ему фотокопию записки.

Гарри изучал записку очень долго. Он сразу узнал эти печатные каракули. Один из полицейских аналитиков назвал такой шрифт «Филадельфия печатный» и предположил, что наклон букв справа налево объясняется нетренированной рукой: возможно, левша писал правой.

Газеты пишут, что начался суд,
Про Кукольника вновь разговоры пойдут.
Прямо и честно Босх стрелял,
Да вот не в того человека попал.
Под Бингом на Западной место лежит,
Где куколка чудная крепко спит.
Хороший мой Босх, жаль, что ты промахнулся,
Хоть годы прошли, а я все еще здесь.

Босх понимал: стиль можно скопировать, но что-то в этом стишке не давало ему покоя. Он был таким же, как и все остальные — те же бездарные школьные вирши, те же безграмотные попытки изъясняться «высоким» стилем. Босх почувствовал растерянность, сердце его сжалось.

«Это он, — подумал Босх. — Это он».

Глава 3

— Дамы и господа, — нараспев произнес окружной судья Альва Кейс, обратив глаза к жюри присяжных. — Мы начинаем судебное разбирательство с того, что принято называть вступительными речами сторон. Учтите, их не следует воспринимать, как нечто доказательное. Это скорее наброски, если хотите — дорожные карты тех путей, которые выбрал для себя каждый из адвокатов. Отнеситесь к ним проще.

Юристы, возможно, станут высказывать напыщенные и голословные утверждения, но вовсе необязательно, чтобы это было правдой. В конце концов, на то они и юристы.

Это заявление вызвало вежливый смешок у присяжных и всех присутствующих в зале номер четыре. Из-за южного акцента слово «юристы» прозвучало как «лжецы»[6], что еще добавило смеха. Улыбнулась даже Чэндлер Денежка. Босх осмотрелся со своего места за столом защиты и увидел, что места для публики в этом зале заседаний двенадцатиметровой высоты, обшитом деревянными панелями, заполнены лишь наполовину. Впереди, на местах для представителей истца, расположились восемь человек: члены семьи Черча и его друзья, не считая самой вдовы, которая стояла рядом с Чэндлер.

* * *

В зале сидело еще с полдюжины завсегдатаев судебных заседаний — старичков, которым нечем было заняться, кроме как наблюдать жизненные драмы посторонних. Кроме того — различные судебные чиновники и студенты юрфака, которые, надо полагать, хотели посмотреть на очередной триумф великой Хани Чэндлер. Да еще репортеры с ручками и блокнотами наизготовку. Послушав вступительные речи сторон, всегда можно было состряпать неплохую статейку, поскольку, как справедливо заметил судья, в них юристы могли говорить все, что им вздумается. Босх знал, что, начиная с завтрашнего дня, журналисты станут писать о процессе лишь время от времени — до того момента, пока не прозвучат заключительные речи и не будет вынесен приговор.

Если, конечно, не произойдет чего-нибудь необычного.

Босх обернулся. На задних скамейках никого не было. Он знал, что Сильвия Мур не придет — они заранее договорились об этом. Босх не хотел, чтобы она все это видела. Он объяснил ей, что это чистая формальность — когда полицейского судят за то, что он выполнил свою работу. Однако Босх понимал: на самом деле он не хотел, чтобы она присутствовала при этом только потому, что он не контролировал ситуацию. Он был вынужден беспомощно сидеть за столом защиты под меткими выстрелами противной стороны. В подобной ситуации могло произойти — и наверняка произойдет — все, что угодно. Он не хотел, чтобы она видела это.

Босх подумал, что при виде пустых мест позади него присяжные могут решить, что он и впрямь виновен, коли никто не пришел поддержать его.

Когда смешки в зале смолкли, Босх снова перевел взгляд на судью. Сидевший на своем месте судья Кейс выглядел весьма внушительно. Это был огромный человек, на котором отлично сидела черная мантия. Толстые руки судьи были сложены на его бочкообразной груди, создавая впечатление таящейся в нем до поры огромной силы. Лысеющая голова с загоревшей на солнце кожей была большой, идеально круглой и окаймленной остатками седых волос. Казалось, в ней в идеальном порядке хранится огромный запас юридических знаний и истин. Судья был с юга, он специализировался по делам, связанным с защитой гражданских прав, и сделал себе имя, преследуя управление полиции Лос-Анджелеса за слишком частые случаи гибели чернокожих граждан в результате превышения копами своих полномочий. Он был назначен на должность судьи президентом Джимми Картером незадолго до того, как последнему пришлось вернуться обратно в Джорджию[7]. С тех пор судья Кейс не слезал с насеста в зале номер четыре.

Защитник Босха, заместитель городского прокурора Род Белк, до начала процесса сражался как лев, пытаясь добиться отстранения этого судьи от ведения процесса и назначения другого. Для него был предпочтительнее любой судья, не имеющий репутации ревнителя гражданских прав. Но у Белка ничего не вышло.

Тем не менее Босх не был расстроен этим до такой степени, как Белк. Он понимал, что судья Кейс был сшит из того же юридического материала, что и Хани Чэндлер, относившаяся к полицейским подозрительно, временами даже с ненавистью, но при всем том Босх чувствовал, что тот, по крайней мере, был честным человеком. А этого, по мнению Босха было вполне достаточно, чтобы все встало на свои места. В конце концов, в глубине души он был уверен, что в квартире на Силверлейк действовал правильно.

— Вам предстоит решить, — обратился судья к присяжным, — что из сказанного сегодня адвокатами найдет свое подтверждение в ходе процесса. Помните это. А теперь, мисс Чэндлер, слово за вами.

Хани Чэндлер, кивнув судье, поднялась со своего места и направилась к стойке, расположенной между местами для истца и ответчика. Все правила поведения были определены судьей Кейсом уже давно. Юристам здесь не разрешалось расхаживать по залу, подходить к месту для свидетелей или загородке, где сидели присяжные. Все, что хотел высказать адвокат, он должен был произнести, находясь за стойкой между столами. Зная, как строго следит судья за соблюдением этих правил, Чэндлер даже спросила разрешения, прежде чем развернуть тяжелый деревянный «алтарь» таким образом, чтобы, выступая, она могла обращаться к присяжным. Судья сурово кивнул в знак дозволения.

— Добрый день, — начала она. — Судья совершенно прав, говоря, что это выступление — не более, чем «дорожная карта».

«Недурная стратегия, — подумал Босх со скепсисом, с которым он вообще смотрел на все это дело. — Подлизаться к судье с самой первой фразы». Глядя, как Чэндлер роется в желтом блокноте, который она положила перед собой на стойку, Босх заметил, что над верхней пуговицей ее блузки приколота большая брошь с круглым ониксом — плоская и мертвенная, словно акулий глаз. Волосы женщины были зачесаны назад и туго стянуты на затылке — это нельзя было назвать даже претензией на модную прическу. Лишь одна прядь выбилась и свисала, создавая впечатление, что женщину не волнует, как она выглядит — она заботится только о правосудии, думает только о деле, об отвратительной ошибке Фемиды, свершенной руками ответчика. Босх был уверен, что она намеренно выпустила эту прядь.

Босх вспомнил, как ёкнуло его сердце, когда он узнал, что именно Чэндлер будет представлять на суде жену Черча. Это беспокоило его гораздо больше, чем то, что вести процесс поручено судье Кейсу. Она была отличным специалистом и поэтому всегда запрашивала астрономические гонорары. Не зря ее прозвали Денежка[8].

— Я хотела бы немного провести вас по этой дороге, — сказала Чэндлер, и Босху даже показалась, что теперь она пытается говорить с южным акцентом. — Я только хотела бы пролить свет на то, что представляет собой данное дело и что, как мы надеемся, нам удастся доказать. Это — дело о защите гражданских прав. Это — дело о смертельном выстреле полицейского в человека по имени Норман Черч.

Тут она сделала паузу. Не для того, чтобы заглянуть в свой желтый блокнот, а просто ради эффекта, чтобы максимально привлечь внимание к тому, что она собиралась сказать. Босх посмотрел на присяжных. Пять женщин и семь мужчин. Трое чернокожих, трое латиноамериканцев, один азиат и пять белых. Все они с пристальным вниманием смотрели на Чэндлер.

— Это, — объявила она, — дело полицейского, которому было недостаточно своей работы и тех широких полномочий, которые она ему давала. Он захотел также выполнить и вашу работу. Он захотел выполнить работу судьи Кейса. Он захотел выполнить работу государства, которое одно может выносить вердикты и приговоры устами своих судей и присяжных. Он захотел этого всего. Это — дело детектива Гарри Босха, который сидит сейчас за столом защиты.

Выделив слово «защита», она указала на Босха, после чего Белк немедленно вскочил и заявил протест.

— Мисс Чэндлер необязательно тыкать пальцем в моего клиента в присутствии присяжных и производить саркастические восклицания. Да, мы находимся за столом защиты. Находимся потому, что это — дело о защите гражданских прав, а в этой стране любой может подать в суд на любого: даже семья...

— Протестую, ваша честь, — крикнула Чэндлер. — Он использует свой протест, чтобы нанести ущерб репутации мистера Черча, который никогда не был ни к чему приговорен, поскольку...

— Достаточно! — прогремел судья Кейс. — Протест принят. Мисс Чэндлер, нам не нужно, чтобы вы тыкали пальцем. Нам всем известно, кто есть кто. Нам также не нужно, чтобы вы темпераментно подчеркивали то или иное слово. Слова могут быть прекрасными или отвратительными и без ваших стараний. Пусть они говорят сами за себя. Что касается вас, мистер Белк, то я нахожу достойным сожаления, когда одна сторона прерывает первоначальные заявления или финальные доводы противоположной. Дойдет очередь и до вас, сэр. Я предложил бы вам воздержаться от протестов на время вступительной речи мисс Чэндлер, если только в адрес вашего клиента не будет высказана вопиющая клевета. То, что на него указали пальцем, мне не кажется достаточным поводом для протеста.

— Спасибо, ваша честь, — хором ответили Белк и Чэндлер.

— Продолжайте, мисс Чэндлер. Как я уже сказал сегодня в своем кабинете, я хотел бы, чтобы вступительные заявления были закончены к концу дня, после чего в этом зале мне предстоит разобрать еще одно дело.

— Благодарю вас, ваша честь, — повторила она еще раз, а затем, повернувшись к жюри присяжных, сказала: — Леди и джентльмены. Все мы нуждаемся в нашей полиции. Все мы уважаем нашу полицию. Большинство полицейских — подавляющее их большинство — делают неблагодарную работу и делают ее хорошо. Полицейское управление является неотъемлемой частью нашего общества. Что бы мы делали, если бы не могли рассчитывать на полицейских, которые верно служат и защищают нас? Но не о том речь на сегодняшнем процессе. Я хотела бы, чтобы вы помнили это в ходе всех судебных слушаний. Они посвящены тому, как мы поступим, если один из полицейских нарушит правила, уложения и нормы, регулирующие работу полиции. То, о чем мы говорим, называется «полицейский-перерожденец». И улики неопровержимо докажут, что детектив Гарри Босх является именно таким перерожденцем, человеком, который однажды, четыре года назад, решил сам стать судьей, присяжными и палачом. Он застрелил человека, рассудив, что тот — убийца. Да, жуткий убийца-маньяк. Но в тот момент ответчик предпочел вытащить револьвер и выстрелить в мистера Нормана Черча, не имея никаких убедительных улик, которые это подтверждали бы.

Сейчас вы услышите от защиты обо всех так называемых уликах, которые, по словам полиции, доказывали, что мистер Черч был связан с этими убийствами. Но не забывайте, откуда взялись эти улики — от самой полиции — и когда они были обнаружены — уже после казни мистера Черча. Я думаю, нам удастся убедить вас в том, что эти так называемые доказательства как минимум сомнительны. Что они, в лучшем случае, притянуты за уши. И вам предстоит решить, являлся ли на самом деле мистер Черч — женатый отец двух маленьких детей, высокооплачиваемый работник авиационного завода — тем самым убийцей-маньяком, так называемым Кукольником, или полицейское управление просто сделало его стрелочником, козлом отпущения, пытаясь выгородить одного из своих сотрудников. Жестокая, несанкционированная и ненужная казнь безоружного человека.

Она продолжала, многословно рассказывая о кодексе молчания, существовавшем, как известно, в полицейском управлении, о богатой истории полицейской жестокости, о избиении Родни Кинга и мятежах. Каким-то образом по ее словам выходило, что все эти черные цветы выросли из семян, брошенных в почву Гарри Босхом, убившим Нормана Черча. До Босха доносились ее слова, но он уже не слушал адвоката. Глядя по сторонам, он внезапно встретился взглядом с одним из присяжных, но тут же отвел глаза. Это был его собственный способ защиты. У законников, присяжных и судьи уйдет по крайней мере неделя на то, чтобы разобрать по косточкам, что подумал и сделал он, Босх, всего за пять секунд. Чтобы выдержать это, сидя тут, в зале судебных заседаний, он должен быть сам по себе.

Погрузившись в собственные мысли, он вспоминал лицо Черча — перед самым концом, в квартире над гаражом на улице Гиперион. Они тогда тоже встретились взглядами. Глаза Босха столкнулись с глазами убийцы — темными, как этот камень на глотке Чэндлер.

— ...и даже если в тот момент он действительно пытался вытащить оружие, разве это меняет дело? — продолжала Чэндлер. — Кто-то выбил дверь. Кто-то с револьвером в руке. Разве можно осудить человека за то, что он, как утверждает полиция, полез за оружием — чтобы защитить себя! Аргумент, что он за чем-то полез, смехотворен, а то, что этим предметом оказался парик, делает случившееся еще более отвратительным. Он был хладнокровно застрелен. Наше общество не может с этим согласиться.

Босх опять отключился и подумал о новой жертве, которая, судя по всему, в течение нескольких лет пролежала в зацементированном полу. Он думал о том, было ли заявлено о ее исчезновении, есть ли у нее мать или отец, муж или ребенок, которые на протяжении всего этого времени ждали ее. Вернувшись оттуда, где было обнаружено тело, он рассказал об этом Белку, попросив его обратиться к судье Кейсу с просьбой отложить процесс, пока полиция не разберется с новой жертвой. Однако Белк отшил его, заявив, что чем меньше тот знает, тем лучше. Белк выглядел настолько напуганным возможными последствиями в связи с обнаружением еще одного трупа, что счел наилучшей тактикой делать обратное тому, что предлагал Босх. Теперь он стремился максимально ускорить процесс, чтобы тот закончился прежде, чем известие о страшной находке, связанной с Кукольником, станет достоянием гласности.

Час, выделенный Чэндлер для вступительной речи, подходил к концу. Все это время она только и говорила, что о полицейском управлении, сотрудники которого стреляют без разбора, и Босх подумал, что, возможно, она тем самым ослабила благоприятное впечатление, которое вначале ей удалось произвести на присяжных. На какое-то время она даже забыла про Белка, который, сидя рядом с Босхом, копался в собственном желтом блокноте и мысленно репетировал свою вступительную речь.

Белк был здоровенным мужчиной (как прикинул Босх, в нем было, наверное, килограммов сорок лишнего веса) и постоянно потел, даже здесь, в судебном зале, где было холодно из-за слишком сильно работающих кондиционеров. Еще во время отбора присяжных Босх размышлял, чему тот был обязан своей потливостью: чрезмерному весу или предстоящему сражению с Чэндлер перед лицом судьи Кейса. Белку вряд ли перевалило за тридцать, подумал Босх. Максимум пять лет назад он, видимо, закончил обычный юридический колледж, и вот уже вынужден противостоять Чэндлер.

Внимание Босха привлекло прозвучавшее вдруг слово «правосудие». Он понял, что Чэндлер начертала его на своем стяге и теперь совала чуть ли не в каждую фразу. В гражданском суде слова «правосудие» и «деньги» были синонимами, поскольку означали одно и то же.

— Правосудие для Нормана Черча свершилось молниеносно. Это заняло всего пять секунд. Правосудие свершилось в тот промежуток времени, который понадобился детективу Босху для того, чтобы выбить дверь, выхватить свой великолепный девятимиллиметровый «смит-вессон» и нажать на спусковой крючок. Все правосудие уложилось в один выстрел. Пуля, которую детектив Босх выбрал для казни мистера Черча, называлась ОСД — «оптимального смертельного действия». Эта пуля пробивает в теле дыру в полтора раза больше собственного диаметра и вырывает огромные куски мышечной ткани и внутренних органов. У мистера Черча она вырвала сердце. Таково было правосудие.

Босх заметил, что многие присяжные смотрят не на Чэндлер, а на стол истца. Слегка наклонившись вперед и заглянув за стойку, он увидел вдову. Дебора Черч тряпочкой вытирала слезы с заплаканных щек. Это была женщина с фигурой, напоминавшей колокол, короткими темными волосами и маленькими бледно-голубыми глазами. Она была воплощением деревенской домохозяйки и мамаши до того утра, когда Босх убил ее мужа и копы заявились к ней в дом с ордером на обыск, а журналисты — со своими вопросами. Босх жалел ее и даже считал жертвой — до тех пор, пока она не наняла Денежку Чэндлер и не стала называть его убийцей.

— Процесс докажет, леди и джентльмены, что детектив Босх является типичным продуктом управления, в котором он служит, — сказала Чэндлер. — Он — бесчувственная, высокомерная машина, отправляющая правосудие так, как сам пожелает. Вам предстоит решить, этого ли вы хотите от вашего полицейского управления. Вам предстоит исправить зло, обеспечить правосудие для семьи, лишившейся отца и мужа.

Заканчивая, я хотела бы процитировать немецкого философа Фридриха Ницше. Сто лет назад он написал то, что прямо относится к нашему сегодняшнему процессу: «Любой, кто сражается с чудовищами, должен внимательно следить, чтобы самому не превратиться в чудовище. Потому что когда ты заглядываешь в пропасть, пропасть тоже заглядывает в тебя».

Вот, леди и джентльмены, с чем связан нынешний процесс. Детектив Босх не только заглянул в пропасть. В ту ночь, когда был убит Норман Черч, пропасть тоже заглянула в него. Темнота поглотила его, и он оказался перед ней бессилен. Чудовище. Думаю, что доказательства, с которыми вам предстоит ознакомиться, приведут вас только к этому и никакому другому выводу. Благодарю вас.

Она села на место и успокаивающе похлопала Дебору Черч по руке. Босх, естественно, понимал, что этот жест предназначался присяжным, а вовсе не вдове.

Судья поднял глаза к медным стрелкам часов на панели из красного дерева над дверью судебного зала и объявил пятнадцатиминутный перерыв перед выступлением Белка. Босх заметил, что одна из дочерей Черча внимательно смотрит на него из первого ряда зрительских мест. Как ему показалось, девочке было лет тринадцать. Это была старшая, Нэнси. Почувствовав себя виноватым, он быстро отвел глаза и подумал, видел ли это кто-нибудь из присяжных.

Белк сказал, что во время перерыва должен побыть один, чтобы еще раз пройтись по своему обращению к присяжным. Босх хотел было подняться в кафетерий на шестом этаже, поскольку он до сих пор ничего не ел, но подумал, что туда же может заявиться кто-нибудь из присяжных или — того хуже — семейство Черча. Так что вместо этого он спустился на эскалаторе в вестибюль и направился к пепельнице у фасада здания. Закурив сигарету, он повернулся к постаменту статуи спиной и вдруг понял, что его тело под пиджаком взмокло от пота. Часовое выступление Чэндлер, как ему показалось, длилось целую вечность — вечность, в течение которой на Босха были устремлены глаза всего мира. Он понимал, что вряд ли проходит в этом костюме до конца недели, поэтому нужно убедиться, чистый ли второй. Думая о подобных мелочах, он сумел наконец успокоиться.

Босх успел сунуть в пепельницу один окурок и теперь курил уже вторую сигарету, как вдруг дверь из стекла и металла распахнулась. Тяжелую створку открыла Хани Чэндлер, и поскольку сделала она это собственным задом, то не заметила стоявшего неподалеку Босха. Выйдя на улицу, она наклонилась и прикурила сигарету от золотой зажигалки. Только подняв голову и затянувшись, Чэндлер увидела его и тут же направилась к Пепельнице, намереваясь выбросить целую сигарету.

— В другом месте покурить не удастся, — заметил Босх. — Насколько мне известно, эта пепельница — единственная в округе.

— Да, но я не думаю, что нам обоим понравится стоять и глядеть друг на друга вне судебного зала.

Он пожал плечами и ничего не ответил. Как угодно. Если захочет, может и остаться. Она затянулась еще раз.

— Хоть половинку. Все равно мне нужно идти обратно.

Босх кивнул и посмотрел на Спринг-стрит. У входа в здание окружного суда он увидел вереницу людей, ждущих своей очереди пройти сквозь детектор металла. Снова «люди в лодках», подумалось ему. Затем он заметил бездомного, направляющегося по тротуару к пепельнице, чтобы произвести свою полуденную инспекцию. Внезапно человек развернулся и зашагал прочь по Спринг-стрит. На ходу он неуверенно оглянулся через плечо.

— Он меня знает.

Босх обернулся к Чэндлер и переспросил:

— Он вас знает?

— В свое время он был юристом. Я тогда была с ним знакома. Том какой-то там. Не припомню... Ага, Фарадэй — вот как его фамилия. Думаю, он не хочет, чтобы я видела его таким. Но его тут все знают. Он — как напоминание о том, что может случиться, если дела пойдут наперекосяк.

— А что с ним произошло?

— Долгая история. Может, вам расскажет ваш юрист. Могу я у вас кое-что спросить?

Босх не ответил.

— Почему городские власти не смогли назначить вам адвоката? Родни Кинг, мятежи... Самый неподходящий момент для суда над полицейским. Я не думаю, что Жирдяй[9]... Я называю его так потому, что знаю: он называет меня Денежкой. Так вот, я не думаю, что он способен выиграть это дело, а в итоге вас одного вывесят на просушку.

Прежде чем ответить, Босх несколько секунд подумал.

— Это не для протокола, детектив Босх, — сказала она. — Я ведь просто беседую с вами.

— Я сам потребовал, чтобы не назначали. Сказал, что, если назначат, я уволюсь и найму собственного адвоката.

— Настолько уверены в себе? — Она сделала паузу, чтобы затянуться. — Ну что ж, посмотрим.

— Посмотрим.

— Вы же понимаете, тут ничего личного.

Он знал, что рано или поздно она это скажет. Самая большая ложь в этой игре.

— Для вас — может быть.

— О, а для вас? Вы убиваете безоружного человека, а потом обижаетесь, когда его вдова возражает и подает на вас в суд.

— Супруг вашей клиентки отрезал ремешки от дамских сумочек, набрасывал их на шею своих жертв, а потом медленно, но неотвратимо затягивал узел, одновременно с этим насилуя их. Он предпочитал кожаные ремешки. Ему было плевать на женщин, с которыми он это творил. Главное, чтобы ремешок был кожаный.

Она и глазом не моргнула. Впрочем, Босх и не ожидал от нее этого.

— Это покойный супруг. Покойный супруг моей клиентки. И единственное в этом деле, что мы знаем наверняка и можем доказать, — то, что убили его вы.

— Да, и сделал бы это снова.

— Я знаю, детектив Босх. Именно потому мы здесь и находимся.

Она сжала губы, как для поцелуя, из-за чего резко обозначились ее скулы. В волосах женщины отразился луч полуденного солнца. Сердито затушив окурок в песке, она вошла в здание. От ее рывка дверь распахнулась так резко, словно была деревянной.

Глава 4

Босх втиснул машину на стоянку позади голливудского отделения полиции на Уилкокс около четырех часов. Из часа, отведенного на вступительную речь, Белк использовал только десять минут, и судья Кейс пораньше объявил перерыв, сказав, что свидетелей начнут заслушивать завтра. Он, по его словам, не хотел, чтобы юридический треп мешался в головах у присяжных с официальными показаниями свидетелей.

Во время десятиминутного выступления Белка Босх чувствовал себя неловко перед присяжными, но Белк заверил его, что беспокоиться не о чем. Войдя через черный ход, Босх задним коридором прошел прямо в помещение, где сидели детективы. К четырем часам здесь обычно не оставалось ни одной живой души. Так было и сейчас, если не считать Джерри Эдгара, который пристроился за пишущей машинкой IBM и что-то печатал на бланке. Босх определил, что это форма 51 — еженедельный рапорт офицера, проводящего то или иное расследование.

— Как делишки, Гарри?

— Как видишь.

— Вижу, пораньше закончили. Не рассказывай мне, дай я сам угадаю: оправдательный вердикт. Судья посадил Денежку Чэндлер в лужу. Точно?

— Хорошо бы.

— Да уж конечно.

— Какие новости?

Эдгар сообщил, что никаких новостей нет. Личность пока не установлена. Усевшись за свой письменный стол, Босх ослабил узел галстука. В кабинете Паундса свет не горел, так что можно было спокойно закурить. В мозгу Босха вновь начали крутиться мысли о процессе и Денежке Чэндлер. Похоже, почти все ее аргументы подействовали на присяжных. Она по сути назвала Босха убийцей, сделав свое обвинение эмоциональным до слез. Белк ответил на это диссертацией на тему: закон и права полицейского использовать в случае опасности огнестрельное оружие. Пусть даже впоследствии выяснилось, что опасности не было, а под подушкой находился не пистолет, заявил Белк, но само поведение Черча породило атмосферу опасности, позволившую Босху действовать так, как он действовал.

В конце, парируя цитату из Ницше, приведенную Чэндлер, Белк процитировал «Искусство войны» Сунь Цзы. Белк сказал, что после того, как Босх выбил дверь квартиры Черча, он вошел в Долину смерти. Он должен был сражаться или погибнуть, стрелять или быть застреленным. Переоценка его действий задним числом является неправомерной.

Теперь, сидя напротив Эдгара, Босх признался себе, что это не сработало. Белк был скучен, тогда как Чэндлер — интересна и убедительна. Игра началась с поражения. Гарри увидел, что Эдгар замолчал, а он так и не услышал ни слова.

— Что с отпечатками? — спросил он.

— Гарри, ты меня слушаешь? Я же только что сказал, что мы закончили с упругим силиконом примерно час назад. Донован снял отпечатки с руки. Он говорит, что они в отличном состоянии и хорошо перешли на резину. Сегодня же вечером начнет проверять по картотеке и, возможно, утром уже что-нибудь выяснится. Чтобы все закончить, ему, наверное, понадобится и утро. По крайней мере, затягивать с этим они не будут. Паундс сказал, что это дело — первоочередное.

— Хорошо. Сообщи мне, когда что-то прояснится. Я, видимо, всю неделю так и буду болтаться — то туда, то сюда.

— Не волнуйся, Гарри, когда у нас что-нибудь будет, я тебе сообщу. Главное, оставайся спокоен. Ты хлопнул того, кого надо, понимаешь? У тебя у самого есть хоть какие-то сомнения на этот счет?

— До сегодняшнего дня не было.

— Ну и не переживай. Сильный всегда прав. Пусть Денежка Чэндлер сколько угодно вертит жопой перед судьей и присяжными — от этого ничего не изменится.

— Сильный всегда прав.

— Чего?

— Ничего.

Босх думал о том, что сказал Эдгар о Чэндлер. Занятно, до чего же часто угроза, исходящая от женщины, даже от профессионала, сводится копами к сексуальным ухищрениям. Он размышлял над тем, что большинство копов, наверное, такие же, как Эдгар, полагающий, будто сексуальность Чэндлер может дать ей какие-то преимущества. Они ни за что не признают, что она — чертовски хороший адвокат, в то время как жирный городской прокурор, защищающий Босха, — нет.

Босх поднялся и подошел к ящикам с делами. Отперев один из них, он стал рыться в его содержимом, пытаясь добраться до двух папок, которые называли «книгами мертвых». Обе были тяжелыми и сантиметров по восемь толщиной. На корешке одной было помечено «БИОГРАФИИ», на другой — «ДОКУМЕНТЫ». Обе относились к делу Кукольника.

— Кто будет давать показания завтра? — спросил через всю комнату Эдгар.

— Я не знаю, кто в каком порядке выступает. Она не сказала судье об этом. Но она прислала повестки мне, Ллойду и Ирвингу. Кроме того, вызвала Амадо — медэксперта — и даже Бреммера. Все должны прийти, и только тогда она скажет, кого будет опрашивать завтра, а кого — позже.

— «Таймс» не разрешит Бреммеру давать показания. Они никогда не связываются с этим дерьмом.

— Да, но он вызван повесткой не как корреспондент «Таймс». Он написал об этом деле книгу. Так что Чэндлер сварганила ему вызов на суд в качестве автора книги. Судья Кейс уже заявил, что на Бреммера не будет распространяться закон, защищающий журналистов. Может, конечно, юристы «Таймс» и явятся, чтобы поспорить, но судья свое слово уже сказал. Бреммер будет давать показания.

— Понимаешь, я думаю, она уже переговорила с этим парнем в своем кабинете. Но как бы то ни было, Бреммер тебе не страшен. В этой книжке ты выглядишь героем-спасителем.

— Надеюсь.

— Гарри, поди-ка сюда, взгляни.

Встав из-за пишущей машинки, Эдгар подошел к шкафам с документами. Затем осторожно снял с одного из них картонную коробку и водрузил ее на письменный стол. Коробка была размером примерно с шляпную.

— Осторожнее. Донован говорит, что за ночь просохнет.

Он поднял крышку коробки, в которой оказалось женское лицо, вылепленное из гипса. Оно было немного повернуто. Большая часть нижней левой стороны — в области челюсти — отсутствовала. Глаза были закрыты, рот — слегка открыт и перекошен. Линия волос была практически незаметна. В районе правого глаза лицо казалось распухшим. Все это напоминало классический фриз, которые Босху доводилось видеть на кладбищах и в музеях. Но он не был прекрасным. Это была посмертная маска.

— Похоже, этот скот врезал ей в глаз. Видишь, как опух?

Босх молча кивнул. Вид лица в коробке нервировал его даже больше, чем настоящий труп. Он сам не знал почему. Наконец Эдгар закрыл крышку и осторожно вернул ее на прежнее место.

— Что вы собираетесь с этим делать?

— Пока сами не знаем. Если ничего не выясним по отпечаткам пальцев, лицо окажется единственной возможностью опознать ее. В Нортридже есть один антрополог, который работает по контракту с коронером, если нужно восстановить лицо. Обычно он использует скелеты. То есть черепа. Я отвезу ему эту штуку и погляжу, возможно, он сумеет закончить лицо, наденет на него светлый парик... Он и гипс раскрасит под цвет кожи. Не знаю, может, это все равно что писать против ветра, но, по-моему, попробовать стоит.

Эдгар снова вернулся за пишущую машинку, а Босх сел за «книги мертвых». Он открыл папку с биографиями, но затем поднял глаза и некоторое время смотрел на Эдгара. Босх не знал, следует ли ему восхищаться напором, который проявляет в этом деле Эдгар, или наоборот. Раньше они были напарниками, и Босх целый год усердно обучал его искусству расследования убийств. Но до сих пор он так и не разобрался, много ли из его науки усвоил Эдгар. Тот постоянно уезжал осматривать всякую недвижимость, и каждый день его обеденный перерыв длился не менее двух часов, на протяжении которых он толкался на распродажах. Он, похоже, никак не мог понять, что работа в отделе по расследованию убийств не просто работа. Это — призвание. Точно так же, как убийство является искусством для того, кто его совершает, расследование этого убийства — искусство для тех, у кого есть такое призвание. И в данном случае не ты выбираешь его, а оно — тебя.

Думая так, Босх с трудом мог поверить, что Эдгар корячится над этим делом, руководствуясь одним лишь альтруизмом.

— Ты чего уставился? — спросил Эдгар, не отрывая глаз от машинки и продолжая печатать.

— Да ничего. Просто думаю обо всем этом.

— Не переживай, Гарри, все образуется.

Босх погасил окурок в глиняной кружке с остывшим кофе и закурил новую сигарету.

— А что, первоочередность этого дела, провозглашенная Паундсом, требует сверхурочной работы?

— Абсолютно точно, — улыбнувшись, ответил Эдгар. — Ты видишь перед собой человека, в голове у которого только и вертится мысль: как бы побольше поработать.

«Что ж, по крайней мере, на этот счет он честен», — подумал Босх, возвращаясь к «книгам мертвых» и проводя пальцем по толстой пачке документов, прошитых тремя большими кольцами. Здесь находилось одиннадцать разделительных табличек, и на каждой — имя одной из жертв Кукольника. Босх стал просматривать раздел за разделом, разглядывая фотографии, сделанные на местах преступлений, и перечитывая биографические данные каждой убитой.

У всех них была одинаковая подноготная: уличные проститутки, высококлассные «девочки сопровождения», стриптизерки, порноактрисы, подрабатывающие на вызовах по телефону. Кукольник прекрасно ориентировался в ночном мире города. Он отыскивал своих жертв с такой же легкостью, с какой они следовали за ним в темноту. Одна и та же схема, вспомнил Босх слова полицейского психолога.

Но, глядя на застывшие гримасы смерти, запечатленные фотообъективом, Босх подумал, что следственная группа никогда не обнаруживала каких-либо физических данных, которые объединяли бы все жертвы. Среди них были блондинки и брюнетки, женщины плотного телосложения и чахлые наркоманки. Среди них было шесть белых женщин, две родом из Латинской Америки и еще две — азиатки. В этом смысле Кукольник не допускал никакой дискриминации. Этих женщин объединяло только то, что Кукольник находил их на дне — там, где выбор ограничен и «ночные бабочки» легко порхают вслед за незнакомцем. Психолог сказал, что каждая из них была похожа на раненую рыбу, посылающую невидимый сигнал, который неизбежно доходит до акулы.

— Она была белой, верно? — спросил он Эдгара.

Тот перестал печатать.

— Да, так сказал коронер.

— Вскрытие уже сделали? Кто его проводил?

— Нет, аутопсия назначена на завтра или послезавтра, но когда мы привезли тело, Корасон осмотрела его. Она считает, что труп был белым. А зачем тебе?

— Ни за чем. Блондинка?

— Ага, по крайней мере, была на момент смерти. Обесцвеченная. Если ты собираешься меня спросить, не проверил ли я заявления о пропавших белых пергидролевых цыпочках, которые исчезли четыре года назад, то пошел ты на хер. Я сколько угодно могу работать сверхурочно, но с таким описанием круг поисков сузится самое малое до трех-четырех сотен человек. На черта мне мучиться, если завтра я, возможно, получу ее имя по отпечаткам пальцев! Только время терять.

— Да, знаю. Просто я хотел...

— Просто ты хотел, чтобы у меня были ответы на кое-какие вопросы. Мы все этого хотели бы. Но иногда на это требуется время, дорогой мой.

Эдгар снова принялся печатать, а Гарри углубился в папку. Однако мысли его невольно продолжали вертеться вокруг лица в коробке. Ни имени, ни занятий. Они не знали о ней буквально ничего. Но что-то в гипсовом отпечатке говорило ему, что она подходила под требования Кукольника. В этом лице была какая-то жесткость, не имевшая ничего общего с гипсом. Она также была со дна.

— Что-нибудь еще нашли в цементе после того, как я уехал?

Эдгар прекратил печатать, шумно затянулся и спросил:

— Ты имеешь в виду что-то вроде сигаретной пачки?

— Возле всех остальных Кукольник обычно оставлял их сумочки. Ремешки он отрезал, чтобы душить их, но возле тела мы всегда находили одежду и сумочки. Единственное, чего не хватало, была косметика. Он неизменно забирал ее с собой.

— На сей раз — ничего. По крайней мере, в цементе. Когда они закончили раскопки, Паундс выставил там часового. Больше ничего не нашли. А барахло он мог оставить в складской комнате и оно потом сгорело или его слямзили. Гарри, ты думаешь, это подражатель?

— Полагаю, что так.

— Ага, я тоже.

Босх кивнул и извинился за то, что все время отрывает его от работы. Он снова принялся изучать отчеты. Через несколько минут Эдгар вытащил бланк из машинки и пошел с ним к письменному столу. Он вложил его в новую папку с тоненькой пачкой документов, связанных с сегодняшней находкой, а папку поставил в шкаф за своей спиной. Затем он совершил ежедневный ритуал: позвонил своей жене и поговорил с ней, одновременно поправляя на столе промокашку, стопку бумаги для записок и иглу, чтобы их накалывать. Жене он сказал, что по дороге домой должен кое-куда ненадолго завернуть. Слушая их разговор, Босх невольно подумал о Сильвии Мур и некоторых домашних ритуалах, ставших для них традиционными.

— Все, Гарри, я сваливаю, — сообщил Эдгар, повесив трубку.

Босх кивнул.

— А ты еще долго будешь здесь околачиваться?

— Не знаю. Хочу перечитать эту писанину, чтобы знать, что говорить, когда буду давать показания.

Это было неправдой. Для того, чтобы освежить воспоминания о Кукольнике, ему не нужны были «книги мертвых».

— Надеюсь, ты разорвешь Денежку Чэндлер на куски.

— Скорее она меня прикончит. Она классно работает.

— Ну ладно, мне надо бежать. Увидимся.

— Эй, не забудь, если завтра узнаешь имя, позвони мне на пейджер или еще как-то сообщи.

После ухода Эдгара Босх взглянул на часы — было пять — и включил телевизор, стоявший наверху шкафа с досье, соседствующего с тем, на котором лежала коробка с лицом. Дожидаясь репортажа о найденном теле, он снял трубку телефона и набрал домашний номер Сильвии.

— Я сегодня вечером не приеду.

— Что случилось, Гарри? Как прошли вступительные речи?

— Дело не в суде. Тут совсем другое. Сегодня нашли труп. Похоже на работу Кукольника. Мы в отделении получили записку. В общем, в ней говорится, что я застрелил не того парня. Что Кукольник — настоящий Кукольник — все еще жив.

— Это возможно?

— Не знаю. До сегодняшнего дня никаких сомнений не возникало.

— Как же тогда...

— Подожди минутку, в новостях показывают репортаж. По второму каналу.

— Сейчас переключу.

Они смотрели разные телевизоры, но были соединены телефонным проводом, а на экране, в раннем выпуске новостей, в этот момент шел репортаж о находке. Комментатор не сказал ни слова про Кукольника. Сначала показывали место преступления, снятое с воздуха, потом — кусочек из интервью с Паундсом, сказавшим, что пока ничего не известно и что полиция нашла тело по анонимной подсказке. Гарри и Сильвия хором рассмеялись, увидев на экране перепачканную физиономию Паундса. От смеха Босху стало легче. Когда репортаж окончился, Сильвия снова посерьезнела.

— Так он же ничего не сказал журналистам.

— Мы сначала хотим во всем убедиться. Сперва нам надо разобраться в Том, что происходит. Это — либо он, либо какой-то его подражатель... А может, у него был напарник, о котором мы не знали.

— Когда же ты узнаешь, в каком направлении двигаться?

Это был тактично сформулированный вопрос — когда же Босх узнает, не убил ли он невинного человека.

— Не знаю. Возможно, завтра. Кое-что выяснится после вскрытия. Но узнать, когда она умерла, мы сможем, только установив ее личность.

— Гарри, это не Кукольник. Не переживай.

— Спасибо, Сильвия.

Босх восхитился ее беззаветной преданностью. И тут же почувствовал себя виноватым, поскольку никогда не был с ней полностью откровенен относительно всего, что их волновало. Он был вещью в себе.

— Ты так и не рассказал, как сегодня все прошло в суде и почему ты не хочешь приехать, хотя и обещал.

— Это из-за нового тела, которое нашли. Я завязан с этим... И я хочу об этом подумать.

— Но ты же можешь думать где угодно, Гарри.

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Да, понимаю. А что в суде?

— Полагаю, все прошло хорошо. Сегодня были только вступительные речи. Свидетельские показания начнутся завтра. Но этот новый случай... Он повис над всем.

Разговаривая, он переключал программы, но репортажей о находке трупа ни на одном канале больше не нашел.

— А что говорит об этом твой юрист?

— Ничего. Он даже знать о том не хочет.

— Вот дерьмо!

— Он хочет закончить с судом поскорее, на тот случай, чтобы нам не пришлось подтверждать, что Кукольник или его напарник все еще шастают вокруг.

— Но, Гарри, это же неэтично. Даже если вновь найденное тело свидетельствует в пользу истца, разве он не обязан обнародовать эту новость?

— Да, но только в том случае, если она ему известна. В том-то и штука. А он не хочет ничего знать. Это позволяет ему чувствовать себя в безопасности.

— Когда твоя очередь давать показания? Я хочу присутствовать. Я могу взять отгул и приехать в суд.

— Нет. Не беспокойся. Все это — формальность. Мне не хочется, чтобы ты знала об этой истории больше, чем уже знаешь.

— Почему? Это же твоя история.

— Нет, не моя. А — его.

Пообещав позвонить на следующий день, Босх повесил трубку и после этого долго смотрел на стоящий перед ним телефон. Вот уже год они с Сильвией Мур проводили вместе три или четыре ночи в неделю. Именно Сильвия говорила о том, что нужно как-то поменять сложившийся порядок вещей, и даже дала объявление о продаже дома. Что же касается Босха, он никогда не затрагивал этот вопрос, боясь, как бы не нарушить хрупкий баланс и чувство комфорта, которое он испытывал рядом с ней.

Ему подумалось, не нарушает ли он этот баланс именно теперь. Он солгал ей. До некоторой степени новое дело касалось, конечно, и его, но сейчас его рабочий день уже закончился, и он собирался ехать домой. Он солгал потому, что ему хотелось побыть одному. Со своими мыслями. С Кукольником.

Босх заглянул в конец папки, где находились пластиковые пакеты для хранения вещественных доказательств. В них лежали предыдущие письма Кукольника. Всего их было три. Убийца начал посылать их после того, как в прессе поднялась буря и его окрестили Кукольником. Перед одиннадцатым — последним — убийством одно такое пришло к Босху. Еще два получил Бреммер после седьмого и одиннадцатого убийств. Теперь Гарри изучал фотокопию конверта, на котором большими печатными буквами был написан его адрес. Затем посмотрел на стихи, нацарапанные на сложенном листке. Они тоже были написаны печатными буквами и тем же почерком со странным наклоном. Он прочитал слова, которые знал уже наизусть.

Я чувствую тягу спасти и сказать:
Сегодняшней ночью я чувствую голод,
Мой грех снова душу стал одолевать.
Еще одну куколку ставлю на полку,
Где все остальные стоят.
Мамаша с папашею — безутешны,
Красавица под колокольней лежит.
Я узел сжимаю на шее навечно,
И шепот ее последний тих.
Последний шепот вползает в мой мозг
И похож на «Босх-х-х-х!».

Босх закрыл папки и положил их в свой портфель, затем, выключив телевизор, направился на стоянку. Выходя, он придержал дверь для двух полицейских в форме, которые боролись с пьянчугой в наручниках. Пьяный попытался дать Босху пинка, но тот отступил, и удар не достиг цели.

Он направил «каприс» на север, выехал на Аут-пост-роуд, доехал до Малхолланда, где свернул на авеню Вудро Вильсона. Загнав машину в гараж, он долго сидел, не снимая рук с руля. Он думал о письмах и «подписи», которую Кукольник оставлял на теле каждой жертвы — крестике, нарисованном на ногте ноги. После смерти Черча он догадался, что тот означал. Крестик и был той самой колокольней. Колокольней Черча[10], с которой он оповещал о своих «подвигах».

Глава 5

Утром Босх сидел на заднем крыльце своего дома и наблюдал, как над Кахуэнгапасс встает солнце. Оно рассеяло утренний туман и омыло цветы на холме, что горел прошлой зимой. Он смотрел, курил и пил кофе до тех пор, пока звук машин, проезжающих внизу, по Голливудскому шоссе, не слился в непрекращающийся гул.

Босх надел темно-синий костюм и рубашку с пуговицами на кончиках воротника. Повязывая темно-бордовый галстук с рисунком в виде золотых гладиаторских шлемов, он думал о том, как ему вести себя с присяжными. Накануне он заметил, что, стоило ему встретиться взглядом с кем-нибудь из этих двенадцати, они всегда первыми отводили глаза. Что это означало? Хорошо бы спросить у Белка, но Белк ему не нравился, и Босх знал, что спрашивать его о чем-либо будет неприятно.

Используя дырку, которую он еще раньше проделал в галстуке, Босх зажал его серебряной заколкой. На ней было выгравировано: «187» — номер статьи уголовного кодекса Калифорнии, по которой судили убийц. Пластмассовым гребешком он расчесал свои каштановые с проседью волосы, все еще мокрые от только что принятого душа, затем — усы. Закапав в глаза «Визин», он приблизил лицо к зеркалу, чтобы посмотреть на результат. Белки покраснели от недосыпания и на фоне темной радужки напоминали лед на асфальте. «Почему они отводят взгляд?» — снова подумал он. А потом вспомнил, как живописала его накануне Чэндлер, и понял почему.

С портфелем в руке он направился к входной двери, но не успел дойти до нее, как она отворилась. Вынув ключ из замка, в комнату вошла Сильвия.

— Привет, — сказала она. — Я надеялась, что застану тебя.

Она улыбнулась. На ней были песочного цвета брюки и розовая рубашка с расстегнутым воротником. Он знал, что по вторникам и четвергам Сильвия не носила платьев, поскольку в эти дни была дежурной по школьному двору. Иногда ей приходилось бегать за учениками, иногда — разнимать дерущихся. Солнце, проникшее с улицы через дверь, окрасило ее светлые волосы.

— А зачем тебе понадобилось меня ловить?

По-прежнему улыбаясь, она подошла к нему, и они поцеловались.

— Я понимаю, что из-за меня ты можешь опоздать. Я тоже опаздываю. Но я просто хотела тебя увидеть и пожелать удачи на сегодняшний день. Даже если тебе это не особенно нужно.

Он держал ее в объятиях и вдыхал запах волос. Вот уже год, как они встречались, но до сих пор Босх временами обнимал ее, словно боясь, что она вдруг резко повернется и уйдет, сказав, что она ошиблась и он ей вовсе не нравится. Не исключено, что он до сих пор служил ей некой заменой погибшего мужа — такого же копа, как и сам Гарри, детектива по борьбе с наркотиками, очевидное самоубийство которого расследовал Босх.

Их взаимоотношения достигли точки абсолютного комфорта, но в последние недели он почувствовал, что в них появился элемент инерции. Она тоже ощутила это и даже пыталась говорить с Босхом о своих опасениях. По ее мнению, дело заключалось в том, что он не мог полностью избавиться от своей настороженности, и Босх был с ней согласен. Всю свою жизнь он прожил один, но не всегда был одинок. Он имел свои секреты, многие из которых были похоронены слишком глубоко, чтобы извлекать их ради нее. По крайней мере, не так быстро.

— Спасибо, что заехала, — сказал он, отстраняясь и заглядывая ей в лицо, все еще освещенное улыбкой. На одном из ее зубов был след от губной помады. — Сегодня во дворе ты будешь осторожной?

— Да. — Затем она насупилась. — Я помню твои слова, но все же мне хочется приехать в суд — хотя бы один разок. Я хочу быть рядом с тобой, Гарри.

— Тебе там нечего делать. Понимаешь?

Она кивнула, но Босх знал, что его ответ ее не удовлетворил. Закрыв эту тему, они поболтали еще пару минут, договорившись встретиться вечером и пообедать. Босх пообещал приехать к ней домой на Букет-Кэньон. Затем они вновь поцеловались и разъехались: он — в суд, она — в школу. Одинаково опасные места.

В начале каждого дня все сидящие в судебном зале чувствовали выброс адреналина, ожидая в тишине, когда откроется дверь и судья поднимется на свое место. Было уже 9.10, а судьи до сих пор нет — странно, учитывая, что на протяжении всей недели, когда подбирались присяжные, он являл собой образец пунктуальности. Оглядевшись, Босх заметил нескольких репортеров, возможно, чуть больше, чем накануне. Поскольку наибольшее внимание прессы привлекали обычно вступительные речи, Босху показалось это необычным.

Нагнувшись к нему, Белк прошептал:

— Кейс, наверное, там, читает статью в «Таймс». Ты ее видел?

Приехав с опозданием из-за визита Сильвии, Босх еще не успел посмотреть газету. Она так и осталась на коврике возле входной двери.

— О чем там говорится?

Прежде чем Белк успел ответить, деревянная дверь открылась и вошел судья.

— Приготовьте присяжных, мисс Ривера, — обратился он к секретарю. Затем бросил свое огромное тело в кресло, стоящее на возвышении, внимательно оглядел зал и произнес: — Есть ли какие-то заявления, прежде чем мы пригласим жюри присяжных? Мисс Чэндлер?

— Да, ваша честь, — ответила Чэндлер, подходя к стойке.

Сегодня на ней был серый костюм. С того дня, как начался отбор присяжных, она появлялась только в трех костюмах. По словам Белка, она не хотела демонстрировать перед присяжными свое благосостояние. Иначе, сказал он, женщина-юрист может настроить против себя женщин-присяжных.

— Ваша честь, сторона истца требует применить санкции против детектива Босха и мистера Белка.

Она подняла сложенную страницу «Таймс», и Босху удалось разглядеть статью, помещенную, как и вчера, в нижнем правом углу. Заголовок гласил: «ЗАЦЕМЕНТИРОВАННАЯ БЛОНДИНКА. СНОВА КУКОЛЬНИК». Белк поднялся со своего места, но, памятуя о строгом предупреждении судьи не перебивать говорящего, стоял молча.

— По какой причине вы требуете применения санкций, мисс Чэндлер? — задал вопрос судья.

— Ваша честь, вчерашняя находка тела должна стать новой уликой, и она окажет колоссальное воздействие на дальнейший ход дела. Как официальная сторона, участвующая в процессе, мистер Белк был обязан обнародовать эту информацию. Согласно статье одиннадцать, защитник ответчика должен...

— Ваша честь, — не удержался Белк, — я не был поставлен в известность об этой находке вплоть до вчерашнего вечера. В мои намерения входило огласить эту информацию сегодня утром. Она...

— Остановитесь, мистер Белк. В моем зале заседаний говорят по одному. Похоже, вам надо напоминать об этом ежедневно. Мисс Чэндлер, я читал статью, на которую вы ссылаетесь. Почему вы заговорили о детективе Босхе? Ведь он не упомянут в связи с этим случаем. А мистер Белк, пусть и в бестактной форме, сообщил, что был проинформирован об этом только после окончания вчерашних слушаний. Честно говоря, я не вижу здесь повода для применения санкций. Если только у вас нет козырной карты, которую вы еще не выложили на стол.

Карта у нее была.

— Ваша честь. Детектив Босх знал о происшедшем. Вчера во время обеденного перерыва он присутствовал на месте преступления.

— Ваша честь... — робко встрял Белк.

Судья Кейс обернулся, но посмотрел не на него, а на Босха.

— Детектив Босх, это правда?

Секунду Босх смотрел на Белка, потом перевел глаза на судью. «Сраный Белк!» — подумал он. Поганый законник соврал и взвалил все на него.

— Я был там, ваша честь. Но после того, как я вернулся сюда на послеобеденное заседание, у меня не было возможности сообщить мистеру Белку о находке. Я сказал ему об этом вечером, после того, как слушания закончились. Сегодня утром я еще не читал газету и не знаю, что в ней написано, однако не выявлено никаких фактов, которые связывали бы найденное тело с Кукольником или кем-то еще. До сих пор даже личность убитой не установлена.

— Ваша честь, — сказала Чэндлер, — для собственного удобства детектив Босх забыл, что во время послеобеденного заседания у нас был пятнадцатиминутный перерыв. Я думаю, что четверть часа — более чем достаточно, чтобы поделиться со своим защитником такой важной информацией.

Судья снова посмотрел на Босха.

— Я и собирался проинформировать его во время перерыва, но мистер Белк сказал, что ему нужно время, чтобы подготовиться к вступительной речи.

Несколько секунд судья молча и пристально изучал лицо Босха. Босх был уверен: судья знает, что он приоткрывает только частичку правды. Кейс, похоже, был готов принять какое-то решение.

— Что ж, мисс Чэндлер, — наконец произнес он. — Откровенно говоря, я не усматриваю тут какого-то заговора, который видится вам. Пусть все идет как есть. Хочу только предупредить все стороны: сокрытие улик является наиболее тягчайшим преступлением, какое вы только можете совершить в моем зале заседаний. Если вы это сделаете и я вас поймаю, этот день станет для вас самым печальным в вашей жизни. Так, будем ли мы еще обсуждать эту новость?

— Ваша честь, — быстро проговорил Белк, встав за стойку. — В свете этой находки, сделанной меньше суток назад, я прошу об отсрочке суда с тем, чтобы ситуация была окончательно прояснена и мы разобрались бы в том, что она означает для данного дела.

«Об отсрочке заговорил», — подумал Босх. Он знал, что теперь подобная просьба ни за что не будет удовлетворена.

— Ага, — хмыкнул судья. — А что по этому поводу думаете вы, мисс Чэндлер?

— Никаких отсрочек, ваша честь. Семья убитого ждала этого суда на протяжении четырех лет. Я считаю, что любая отсрочка может только отдалить раскрытие преступления. Кроме того, кто, по мнению мистера Белка, должен расследовать новое дело — детектив Босх?

— Полагаю, что защитника вполне устроило бы, если в следствие было проведено силами полицейского управления Лос-Анджелеса.

— Зато это не устроит меня.

— Я знаю, что вас это не устроит, мисс Чэндлер, но это не ваша забота. Только вчера вы сами сказали, что подавляющее большинство полицейских в городе — хорошие и компетентные люди. Не отступайте от собственных слов... Однако я отклоняю просьбу об отсрочке. Процесс начался, и мы не будем останавливаться. Полиция может и должна расследовать это дело и информировать суд, но задерживаться из-за этого я не собираюсь. Слушания будут продолжаться до тех пор, пока необходимость не заставит нас снова вернуться к теме данного разговора. Что-нибудь еще? Присяжные заждались.

— А что со статьей в газете? — спросил Белк.

— А что со статьей?

— Ваша честь, я хотел бы, чтобы опросили присяжных и выяснили, читал ли кто-нибудь из них эту статью. Их также следует предупредить, чтобы сегодня вечером они не читали газет и не слушали телевизионные новости. Видимо, вслед за «Таймс» эта тема будет муссироваться всеми каналами телевидения.

— Вчера я проинструктировал присяжных, чтобы они не читали газет и не смотрели телевизор, но тем не менее сейчас мы вновь опросим их по поводу данной статьи. Послушаем, что они нам ответят, а затем, в зависимости от этого, решим, кто из них останется в числе принятых заседателей, а кто будет выведен, если вы имеете в виду возможность несправедливого вердикта.

— Я не говорю о такой возможности, — возразила Чэндлер. — На это намекает мой оппонент. Он хочет оттянуть суд еще на два месяца. Эта семья и без того дожидалась процесса на протяжении четырех лет. Они...

— Ладно, послушаем, что нам скажут присяжные. Извините, что перебил вас, мисс Чэндлер.

— Ваша честь, могу ли я высказаться по вопросу о принятии санкций? — спросил Белк.

— Думаю, в этом нет необходимости, мистер Белк. Я отклонил просьбу относительно санкций. О чем тут еще говорить?

— Я знаю, ваша честь. Я, в свою очередь, хотел просить о применении санкций по отношению к мисс Чэндлер. Она пыталась диффамировать меня, обвинив в сокрытии улик, и я...

— Сядьте, мистер Белк. Вот что я вам обоим скажу: заканчивайте с вашими сверхплановыми боксерскими поединками. Здесь вы этим ничего не добьетесь. Никаких санкций. Последний раз спрашиваю: что-нибудь еще?

— Да, ваша честь, — ответила Чэндлер. У нее в запасе была еще одна карта. Вытащив из-под своего блокнота какой-то документ, она передала его секретарю, чтобы тот вручил судье. После этого Чэндлер вернулась за стойку.

— Ваша честь. Это — документ, который я приготовила для отправки в полицейское управление, и хотела бы, чтобы это занесли в протокол. Здесь содержится требование, чтобы в качестве вещественного доказательства мне была предоставлена копия упомянутой в газете записки, которая была написана Кукольником и получена вчера.

Белк подскочил как ужаленный.

— Спокойно, мистер Белк, — осадил его судья. — Дайте ей закончить.

— Ваша честь, это — улика, относящаяся к делу. Она должна быть затребована немедленно, — завершила Чэндлер.

Судья Кейс кивнул Белку, и тот шумно прошествовал к стойке. Чтобы он там уместился, Чэндлер пришлось отойти в сторону.

— Ваша честь, эта записка никоим образом не может рассматриваться как улика по данному делу. Никому не известно, от кого она пришла. Она — вещественное доказательство в деле об убийстве, никак не связанном с нашим процессом. А полицейское управление Лос-Анджелеса не имеет обыкновения выставлять улики на всеобщее обозрение в ходе открытых судебных слушаний до тех пор, пока подозреваемый не обнаружен. Я прошу вас отклонить ее требование.

Судья Кейс сцепил руки и на секунду задумался.

— Вот что я вам скажу, мистер Белк. Сделайте копию этой записки и принесите ее сюда. Я сам взгляну на нее, после чего решу, стоит ли приобщать ее к списку улик. На этом — все. Мисс Ривера, пригласите, пожалуйста, присяжных, мы уже потеряли почти все утро.

После того, как присяжные разместились за своей загородкой, а присутствующие расселись по местам, судья Кейс задал вопрос, кто из присяжных читал какие-либо статьи, связанные с рассматриваемым делом. Никто из сидящих за загородкой не поднял руки. Босх знал, что даже если кто-то из них и читал статью, он все равно ни за что не признается. Сделать это было равнозначно тому, чтобы немедленно вылететь из состава жюри и снова оказаться в комнате для отбора присяжных, где минуты тянутся, как часы.

— Очень хорошо, — сказал судья. — Вызывайте своего первого свидетеля, мисс Чэндлер.

Терри Ллойд занял место для свидетелей с такой же уверенностью, с какой каждый вечер он устраивался перед телевизором, чтобы вдребезги надраться в кресле с откидной спинкой. Он даже поправил без посторонней помощи стоявший перед ним микрофон. У Ллойда был типичный для всех пьяниц нос и необычно темные, без единой сединки, волосы, хотя ему было уже под шестьдесят. Поэтому любому, кто смотрел на него, становилось очевидным, что Ллойд носит парик, хотя сам он считал это страшной тайной. Задав ему несколько предварительных вопросов, Чэндлер позволила присутствующим понять, что Ллойд является лейтенантом элитарного в полицейском управлении Лос-Анджелеса отдела по борьбе с грабежами и убийствами.

— Были ли вы назначены руководителем следственной бригады, пытавшейся обнаружить убийцу-маньяка четыре с половиной года назад?

— Да, был.

— Не могли бы вы рассказать присяжным, как это произошло и что вы делали с этой целью?

— Бригада была создана после того, как выяснилось, что пятое убийство подряд совершено одним и тем же человеком. Неофициально мы были известны в управлении как следственная бригада по делу Вестсайдского Душителя. После того, как пресса подняла шум, убийцу стали называть Кукольником: он использовал косметику жертв, чтобы размалевывать их лица наподобие кукольных. В моей следственной бригаде работало восемнадцать детективов, которые были разбиты на две группы: А и Б. Группа А работала днем, группа в — по ночам. Мы расследовали убийства по мере того, как они совершались, а также проверяли телефонные сообщения на этот счет. После того, как в прессе стали появляться материалы о преступлениях Кукольника, мы начали получать до ста звонков в неделю — люди звонили и называли Кукольником то одного, то другого. Каждый такой звонок надо было проверить.

— Работа следственной бригады — неважно, как она называлась — была не слишком успешной, не так ли?

— Нет, мэм, это неверно. Мы достигли успеха и нашли убийцу.

— Кто же им оказался?

— Убийцей был Норман Черч.

— Это было установлено до его смерти или уже после?

— После. Он подходил под все убийства.

— И полицейскому управлению он тоже подходил?

— Я не понимаю.

— Он подходил для полицейского управления, поскольку вы смогли повесить на него все убийства. Иначе вы бы не...

— Задавайте вопросы, мисс Чэндлер, — прервал ее судья.

— Простите, ваша честь. Лейтенант Ллойд, человек, который, по вашим словам, являлся убийцей — Норман Черч — сам был застрелен спустя шесть убийств после того, как была создана ваша следственная бригада. Это так?

— Так.

— То есть вы позволили случиться еще шести убийствам. С точки зрения вашего управления, может ли быть такой результат назван удачным?

— Мы ничему не позволили случиться. Мы делали все, что могли, чтобы остановить предполагаемого преступника. И в итоге нам это удалось. Это мы и называем успехом. Большим успехом, я бы сказал.

— Вы бы сказали... Скажите мне, лейтенант Ллойд, всплывало ли хоть раз имя Нормана Черча за все время вашего расследования, вплоть до той ночи, когда он, безоружный, был застрелен детективом Босхом? Был ли хоть какой-то намек на то, что он и есть убийца?

— Нет, не было. Но мы соединили...

— Просто ответьте на заданный мною вопрос, лейтенант.

Получив отрицательный ответ, Чэндлер заглянула в желтый блокнот, лежавший перед ней на стойке. Босх заметил, что Белк непрерывно делает пометки в одном из своих блокнотов, а в другом записывает вопросы.

— Хорошо, лейтенант, — сказала Чэндлер, — вашей следственной бригаде не удалось остановить предполагаемого преступника, как вы его называете, пока он не совершил еще шесть убийств уже после создания бригады. Справедливо ли будет сказать, что вы и подчиненные вам детективы находились под мощным давлением — от вас требовали поймать его и закрыть дело?

— Да, на нас оказывалось давление.

— Со стороны кого? Кто на вас давил, лейтенант Ллойд?

— Ну, как кто? Газеты, телевидение. Да и управление на меня нажимало.

— Каким образом? Я спрашиваю об управлении. Вы встречались со своим руководством?

— Я ежедневно встречался с капитаном — начальником отдела по борьбе с грабежами и убийствами и еженедельно — каждый понедельник — с начальником управления.

— Что они вам говорили по поводу окончания дела?

— Они требовали, чтобы дело было поскорее закончено. Ведь люди продолжали умирать. Я и без них знал, что это необходимо, но они продолжали напоминать.

— А вы передавали их требования детективам из вашей следственной бригады?

— Конечно. Но им тоже не было нужды о том говорить. Всякий раз, когда обнаруживалось новое тело, мои ребята видели его. Им не надо было читать газеты или слушать об этом деле от начальства — даже от меня.

Ллойд, похоже, оседлал своего любимого конька: тему об «одиноком-полицейском-охотнике-за-убийцей». Босх видел: он не понимает, что угодил прямиком в ловушку, расставленную Чэндлер. В конце процесса она заявит, что полицейские находились под таким прессингом, что Босх застрелил невиновного человека и факты его причастности к убийствам были сфабрикованы. Босху хотелось подать голос и крикнуть Ллойду, чтобы тот заткнулся.

— Таким образом, все члены следственной бригады находились под давлением и их всячески понукали поскорее найти какого-нибудь убийцу?

— Не «какого-нибудь», а вполне определенного убийцу. Да, давление было. Это — часть нашей работы.

— Какова была роль детектива Босха в следственной бригаде?

— Он возглавлял группу Б, работавшую по ночам. Босх являлся детективом третьего класса, поэтому он руководил группой во время моего отсутствия, что случалось довольно часто. Вообще-то я выходил и в дневные смены, и в ночные, но обычно все же работал днем с группой А.

— Вспомните, не говорили ли вы детективу Босху примерно такой фразы: «Мы должны достать этого парня». Или что-то в этом роде.

— Такой фразы я не произносил. Но я говорил примерно то же самое во время бесед с членами ночной группы. Босх при этом присутствовал. Это являлось нашей целью, так что не вижу тут ничего дурного. Мы были обязаны достать этого парня. Сложись подобная ситуация еще раз, я сказал бы то же самое.

Босху стало казаться, что Ллойд сводит с ним счеты за то, что он лишил лейтенанта интересного зрелища, в одиночку расправившись с Кукольником. Теперь в его ответах Гарри усматривал уже не просто сверхъестественную глупость, но некий злой умысел. Нагнувшись поближе к Белку, Босх прошептал:

— Этот козел топит меня, потому что я лишил его возможности самолично пристрелить Черча.

Прижав палец к губам, Белк велел ему молчать и продолжал что-то строчить в своем блокноте.

— Приходилось ли вам когда-нибудь слышать о научном подразделении ФБР, занимающимся поведенческими проблемами? — спросила Чэндлер.

— Да, конечно.

— Что входит в его функции?

— Помимо всего прочего, они изучают убийц-маньяков, составляют их психологические портреты, психологические портреты жертв, консультируют и так далее.

— В деле, которое вы расследовали, насчитывалось одиннадцать убийств. Какой совет дало вам поведенческое подразделение ФБР?

— Никакого.

— Почему же? Они не сумели ничего подсказать?

— Нет, просто мы к ним не обращались.

— Ага, и почему же вы к ним не обращались?

— Ну, мэм, мы думали, что сможем управиться собственными силами. Мы сами составили психологический портрет и считали, что никакой особой помощи от ФБР нам не требуется. Нам помогал полицейский психолог доктор Лок, который в свое время являлся консультантом ФБР по преступлениям на сексуальной почве. Помимо него с нами работал и штатный психолог управления. Мы считали, что у нас все в порядке.

— Может быть, ФБР само предлагало вам помощь.

Тут Ллойд заколебался. Похоже, он наконец сообразил, к чему она клонит.

— Да, кто-то оттуда звонил после того, как пресса подняла шумиху вокруг дела. Они захотели подключиться. Но я сказал, что у нас все в порядке и помощь не нужна.

— Жалеете ли вы сейчас об этом решении?

— Нет. Не думаю, что у ФБР могло бы получиться лучше, чем у нас. Они обычно подключаются к делам, которые расследуют небольшие полицейские управления, или к тем, о которых много пишет пресса.

— Вы же считаете, что это нечестно, так?

— Что?

— «Мы — маленькие, но гордые» — по-моему, это именно так называется. Не любите, когда приходит ФБР и начинает командовать, верно?

— Нет. Все было так, как я сказал: мы и без них могли справиться.

— Разве не правда то, что на протяжении долгого времени между полицейским управлением Лос-Анджелеса и ФБР существует конкуренция и взаимная зависть, приведшие к тому, что две эти организации редко общаются или работают друг с другом.

— Со мной этот номер не пройдет.

Пройдет с ним этот номер или нет, не имело никакого значения. Босх видел, что Чэндлер набирает очки у жюри присяжных. Значение имело лишь одно: пройдет ли этот номер с ними.

— Ваша следственная бригада разработала психологический портрет преступника, не так ли?

— Да. По-моему, я только что сказал об этом.

Она спросила у судьи Кейса разрешения подойти к свидетелю и ознакомить его с документом, названным ею как вещественное доказательство 1А со стороны истца. Она вручила документ клерку, а тот передал его Ллойду.

— Что это, лейтенант?

— Изображение предполагаемого преступника и его психологический портрет, сделанные нами, кажется, после седьмого убийства.

— Каким образом вам удалось сделать этот рисунок?

— Между седьмым и восьмым убийством к нам обратилась женщина, которую преступник также пытался убить, но ей удалось уцелеть. Она сумела вырваться от этого человека и позвонить в полицию. С ее слов наш художник и нарисовал портрет.

— О'кей. Вам известно, как выглядел Норман Черч?

— Не очень хорошо. Я видел лишь его труп.

Чэндлер еще раз спросила разрешения подойти к свидетелю и вручила ему вещественное доказательство 2А — коллаж из нескольких фотографий Черча, наклеенных на картонку. После этого она дала ему несколько секунд, чтобы рассмотреть снимки.

— Находите ли вы хоть какое-то сходство между вашим портретом и фотографиями мистера Черча?

После колебаний Ллойд ответил:

— Нам было известно, что убийца часто меняет внешность, а свидетельница — та, которой удалось от него сбежать — была наркоманкой. Она снималась в порнографических фильмах. Ненадежный человек.

— Ваша честь, не могли бы вы потребовать свидетеля отвечать на те вопросы, которые ему задают?

Судья так и сделал.

— Нет, — ответил Ллойд, поникнув головой после взбучки, полученной от судьи. — Никакого сходства.

— О'кей, — сказала Чэндлер, — теперь вернемся к психологическому портрету, который вы изготовили. Как он появился на свет?

— В основном благодаря усилиям доктора Лока и доктора Шафера, штатного психолога полицейского управления Лос-Анджелеса. Думаю, при его составлении они консультировались с кем-то еще.

— Не могли бы вы зачитать первый параграф?

— Пожалуйста. В нем говорится: «Преступник, видимо, является белым мужчиной в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет с начальным образованием. Силен, но необязательно производит впечатление такового. Живет один, отдалился от семьи и друзей. Испытывает глубоко скрытую ненависть к женщинам, возможно, в результате того, что в детстве его подавляла агрессивная мать или нянька. Разрисовывая лица убитых косметикой, он пытается придать им выражение, которое бы ему нравилось, хочет, чтобы они ему улыбались. После этого женщины как бы превращаются в кукол, и он перестает видеть в них угрозу». Желаете, чтобы я прочел о чертах, характерных для всех убийств?

— Нет, это необязательно. Вы участвовали в изучении фактов, связанных с мистером Черчем после того, как он был убит Босхом, не так ли?

— Совершенно верно.

— Перечислите присяжным те черты составленного вами психологического портрета, которые подходили бы к мистеру Черчу.

Ллойд посмотрел в бумагу, которую держал в руках, и надолго умолк.

— Я помогу вам начать, лейтенант, — сказала Чэндлер. — Он был белым мужчиной, правильно?

— Да.

— Что еще совпадает? Он жил один?

— Нет.

— На самом деле у него была жена и две дочери, правильно?

— Да.

— Было ли ему «от двадцати пяти до тридцати пяти лет»?

— Нет.

— На самом деле ему было тридцать девять, правильно?

— Да.

— У него было только начальное образование?

— Нет.

— На самом деле у него был диплом инженера-механика, не так ли?

— Что же он там делал, в этой комнате? — зло огрызнулся Ллойд. — Почему там находилась косметика, принадлежавшая убитым? Почему...

— Отвечайте на заданный вам вопрос, лейтенант, — оборвал его судья Кейс. — Не надо самому задавать вопросы. В данный момент это не входит в ваши обязанности.

— Извините, ваша честь, — сказал Ллойд. — Да, у него был диплом. Не знаю точно, какой именно.

— Минуту назад вы упомянули о косметике, — сказала Чэндлер. — Что вы имели в виду?

— В квартире над гаражом, где был убит Черч, в ящике над раковиной была найдена косметика, принадлежавшая девяти убитым женщинам. Она накрепко привязала его к этим преступлениям. Девять из одиннадцати — это убеждает.

— Кто обнаружил там косметику?

— Гарри Босх.

— Обнаружил, когда пришел туда один и убил его?

— Это вопрос?

— Нет, лейтенант. Будем считать, что я ничего не спрашивала.

Листая страницы блокнота, она помолчала, чтобы присяжные успели переварить услышанное.

— Лейтенант Ллойд, расскажите нам о той ночи. Что конкретно произошло?

Ллойд рассказал то, что было рассказано уже десятки раз: по телевидению, в газетах, в книге Бреммера. Была полночь. Группа в заканчивала дежурство. Внезапно зазвонил телефон «горячей линии» следственной бригады. Звонок — последний за эту ночь — принял детектив Босх. Уличная проститутка по имени Дикси Маккуин заявила, что она только что сбежала от Кукольника. Босх отправился на место один, поскольку все остальные члены группы уже разошлись по домам, а он решил, что это, возможно, обычный ложный вызов. Подобрав женщину на перекрестке Голливуд — Вестерн, он, руководствуясь ее указаниями, поехал в Сильверлейк. К тому времени, как они приехали на улицу Гиперион, женщина успела убедить детектива Босха в том, что ей действительно удалось спастись от Кукольника. Она указала ему на освещенные окна квартиры, расположенной над гаражом. Босх поднялся наверх один. Через несколько секунд Норман Черч был мертв.

— Он вышиб дверь ногой? — спросила Чэндлер.

— Да. Босх подумал, что преступник мог еще раз выйти из дома и взять другую проститутку взамен сбежавшей.

— Крикнул ли Босх, что он — из полиции?

— Да.

— Откуда вам это известно?

— Он сам так сказал.

— Слышал ли это кто-нибудь еще?

— Нет.

— А мисс Маккуин, проститутка?

— Нет. Не желая подвергать ее риску, Босх велел ей оставаться в машине, припаркованной на улице.

— Из всего сказанного вами следует, что у нас есть только утверждения детектива Босха, который говорит, что боялся за жизнь еще одной возможной жертвы, что он представился как полицейский и что мистер Черч сделал угрожающее движение в сторону подушки.

— Да, — неохотно подтвердил Ллойд.

— Я вижу, лейтенант Ллойд, что вы и сами носите парик.

Кто-то на заднем ряду громко фыркнул. Повернувшись, Босх увидел, что журналистов все прибывало. Теперь там сидел и Бреммер.

— Да, — сказал Ллойд, и лицо его побагровело, став таким же красным, как и нос.

— Вы когда-нибудь клали свой парик под подушку? Это — надлежащее место для его хранения?

— Нет.

— У меня — все, ваша честь.

Судья Кейс посмотрел на настенные часы, а потом перевел взгляд на Белка.

— Как по-вашему, мистер Белк, может, прервемся на обед, чтобы не разбивать ваши вопросы?

— У меня всего один вопрос.

— О, тогда, безусловно, задайте его.

Белк положил свой блокнот на стойку и наклонился к микрофону.

— Лейтенант Ллойд, учитывая все, что вам известно об этом деле, есть ли у вас хоть малейшие сомнения относительно того, что Норман Черч являлся Кукольником?

— Абсолютно никаких. Никаких... абсолютно...

После того, как присяжные вышли из зала, Босх наклонился к уху Белка и настойчиво зашептал:

— В чем дела? Она разорвала его на кусочки, а ты задал только один вопрос? А как же все остальное, что связывает Черча с преступлениями?

Белк успокаивающе поднял руку, затем спокойно ответил:

— Потому что обо всем этом будешь говорить ты. Это твое дело, Гарри. И от тебя зависит, выиграем мы его или проиграем.

Глава 6

Обеденный зал в ресторане «Код Севен» был закрыт, хотя какая-то добрая душа и догадалась продавать салаты и пиццу, чтобы служащие Гражданского центра могли перекусить во время обеденного перерыва. Бар, правда, был открыт, но Босху хотелось есть. Поэтому, когда был объявлен перерыв, он вывел машину со стоянки Паркер-центра и направился в район, где располагался ресторан «У Горького». В этом русском ресторане можно было заказать завтрак в любое время дня, так что Босх попросил яйца с беконом и картошку по особому рецепту, а затем уселся за стол, где кто-то оставил прочитанный номер «Таймс».

Под статьей о «цементной блондинке» стояла подпись Бреммера. Цитаты из вступительных речей на процессе были перемешаны с рассказом о находке тела и ее возможной связи с делом Кукольника. В статье также говорилось, что, согласно источникам из полицейских кругов, детектив Босх получил записку от кого-то, кто называет себя настоящим Кукольником.

Было ясно, что в голливудском отделении существует утечка, но Босх знал, что вычислить, через кого уходит на сторону информация, невозможно. Записку нашли на столе в приемной отделения, поэтому о ней могло знать сколько угодно полицейских, и любой из них мог шепнуть о том Бреммеру. В конце концов, дружба с Бреммером не помешала бы никому из них. Даже Босх в свое время делился с ним кое-какой информацией, и Бреммер, в свою очередь, иногда оказывался ему весьма полезен.

Ссылаясь на анонимные источники, журналист писал, что следователи пока не установили, является ли записка настоящей и имеет ли найденное тело какое-либо отношение к Кукольнику, дело которого было закрыто четыре года назад.

Единственное, что заинтересовало Босха в статье, была история здания, где раньше находилась бильярдная Бинга. Оно было сожжено во вторую ночь беспорядков, арестован за это никто не был. Тогда следователи сообщили, что перегородки между складскими комнатами не являлись несущими конструкциями. Это значит, что попытки потушить пожар можно было бы сравнить с попытками удержать воду в чашке, сделанной из туалетной бумаги. От возгорания до того момента, как пожар охватил все здание, прошло всего восемнадцать минут. Большинство складских помещений было арендовано людьми, работавшими в киноиндустрии, поэтому во время пожара было разграблено или сгорело много дорогостоящего имущества. Здание было уничтожено полностью. Уже в ходе следствия было выяснено, что там находилась бильярдная, хотя стол для пула[11] исчез.

Босх положил газету на стол и задумался о свидетельских показаниях Ллойда. Он вспомнил слова Белка, что исход дела будет зависеть в первую очередь от самого Босха. Должно быть, это понимает и Чэндлер. Она с нетерпением ждет, когда придет его очередь давать показания, желая устроить ему такую трепку, по сравнению с которой допрос Ллойда покажется детской забавой. Он неохотно признался себе, что уважает ее профессионализм, ее жесткость. Подумав об этом, он вспомнил еще кое-что и встал, чтобы позвонить из телефона-автомата, стоявшего у входа в ресторан. Босх удивился, что трубку снял Эдгар. Надо же, он сидел на рабочем месте, а не обедал!

— Есть какие-нибудь новости с установлением личности? — спросил Босх.

— Нет, старина. Отпечатки пальцев нигде не значатся. Вообще ничего похожего. На нее ничего нет. Мы до сих пор ищем где можем: проверяем лицензии на производство «взрослых» фильмов и все такое...

— Черт!

— Правда, есть кое-что другое. Помнишь, я говорил тебе о профессоре-антропологе? Короче, он пробыл тут целое утро вместе со своим студентом — раскрашивали и подготавливали гипсовое лицо. В три часа ко мне придут журналисты, и я им его продемонстрирую. Рохас поехал в город, чтобы купить белый парик, который мы на нее оденем. Если ее как следует покажут по ящику, может, мы этот орешек и раскусим.

— Звучит многообещающе.

— А то! Как дела на суде? «Таймс» сегодня кинула говно на вентилятор. У этого Бреммера есть какой-то источник среди наших.

— На суде все в порядке. Ты вот что мне скажи: где находился Паундс после того, как ты вчера уехал с места преступления и вернулся на работу?

— Паундс? Он был... Мы с ним одновременно вернулись. А что?

— А во сколько он ушел с работы?

— Чуть позже. Прямо перед твоим приходом.

— Он куда-нибудь звонил из конторы?

— Кажется, несколько звонков сделал. Я, честно говоря, не особо за ним следил. А в чем дело? Думаешь, он и есть источник Бреммера?

— Последний вопрос: он закрывал дверь, когда звонил по телефону?

Босх знал, что Паундс — параноик. Он всегда держал дверь в свой стеклянный закуток открытой, а жалюзи — поднятыми. Когда он закрывал дверь или опускал жалюзи, или то и другое, сотрудники знали: что-то неладно.

— Вот теперь, когда ты об этом сказал, я вспомнил. По-моему, он действительно ненадолго закрыл дверь. А в чем дело?

— Бреммер меня не волнует. Но кто-то говорил с Денежкой Чэндлер. Сегодня утром в суде она знала, что меня вчера вызывали на место преступления. В «Таймс» об этом ничего не было. Значит, ей кто-то сказал.

Прежде чем ответить, Эдгар секунду помолчал.

— Да, но зачем Паундсу с ней разговаривать?

— Не знаю.

— Может, это Бреммер? Он мог сказать ей об этом, хотя и не написал в своей статье.

— В статье сказано, что он не смог до нее дозвониться и получить комментарии. Выходит, ей сообщил кто-то другой. Утечка. Возможно, один и тот же человек говорил и с Бреммером, и с Чэндлер. Кто-то, кто хочет, чтобы меня вздрючили.

Эдгар ничего не ответил, и Босх решил закончить разговор.

— Ну ладно, я, пожалуй, отправлюсь в суд.

— Слушай, а как там Ллойд? Я слышал, он был первым свидетелем.

— Ллойд — в своем репертуаре.

— Черт! А кто следующий?

— Не знаю. Она еще послала повестки Ирвингу и Локу, нашему психологу. Думаю, следующим будет Ирвинг. Примет эстафету у Ллойда.

— Ну что ж, удачи тебе. Кстати, на тот случай, если тебе будет нечем заняться. Я думаю, что сегодня по «ящику» покажут нашу гипсовую рожу и начнется большой бум. Я собираюсь сидеть здесь и отвечать на звонки. Если захочешь поучаствовать, от помощи не откажусь.

Босх вспомнил о своих планах поужинать с Сильвией. Ничего, она поймет.

— Ладно, я подъеду.

* * *

Послеобеденные слушания свидетелей не были ознаменованы ничем примечательным. Как показалось Босху, стратегия Чэндлер была двоякой. В первую очередь, она, естественно, делала ставку на версию невинно убиенного полицейским человека. В качестве второго пункта хотела использовать «неоправданное применение силы». Даже если бы жюри присяжных решило, что отец семейства Норман Черч на самом деле являлся убийцей-маньяком Кукольником, им еще предстояло бы решить, насколько оправданны были действия Босха.

Сразу после обеда Чэндлер вызвала на место для свидетелей свою клиентку Дебору Черч. Та рассказала душещипательную историю чудесной жизни с чудесным мужем, который обожал всех: дочерей, жену, мать и тещу. Ни единого намека на женоненавистничество. Ни единого грубого слова в адрес детей. Вдова держала в руках пачку салфеток «Клинекс» и после ответа на каждый вопрос промокала глаза.

На ней было традиционное черное платье вдовы. Босх вспомнил, как привлекательна была Сильвия, когда он увидел ее одетой в черное на похоронах мужа. Дебора Черч выглядела отталкивающе. Казалось, она наслаждается ролью, отведенной ей в этом зале: вдова невинно убитого, подлинная жертва. Чэндлер отлично натаскала ее.

Шоу было великолепным. Возможно, даже — слишком, чтобы быть правдоподобным, и Чэндлер это знала. Не желая, чтобы разные неприятные вещи всплывали во время перекрестного допроса, она наконец стала задавать Деборе Черч «скользкие» вопросы. Почему, например, Норман Черч под чужой фамилией снимал квартиру над гаражом — ту самую, куда вломился Босх, — если их семейная жизнь была настолько идиллической.

— И у нас были свои сложности. — Вдова сделала паузу, чтобы промокнуть глаза очередной салфеткой. — У Нормана очень часто бывали стрессы. В проектном бюро авиазавода на нем лежала огромная ответственность. Ему была нужна разрядка, вот он и снял эту квартиру. Она сказал, что временами ему необходимо побыть одному. Чтобы подумать. Для меня — новость, что он привел туда женщину. Думаю, с ним это случилось впервые. Он был очень наивным человеком, и она, видимо, заметила это. Она украла у него деньги, а потом подставила его, позвонив в полицию и выложив эту дикую историю про Кукольника. Ведь вы же знаете, за его поимку была объявлена награда.

На странице лежавшего перед ним блокнота Босх написал записку и передал Белку, который, прочитав ее, стал царапать что-то в своем.

— Что вы скажете о косметике, найденной в квартире, миссис Черч? Можете ли вы как-то объяснить это?

— Могу только сказать, что если бы мой муж был таким чудовищем, каким его изображают, я бы знала об этом. Если там нашли косметику, значит, ее туда кто-нибудь подбросил. Возможно, уже после того, как он был убит.

Босху показалось, что после этого обвинения глаза всех присутствующих в зале возмущенно впились в него. Еще бы, вдова заявила, что, убив ее мужа, Босх сфабриковал против него улики.

Вслед за этим Чэндлер перенесла свои вопросы на более безопасную почву — вроде отношений, существовавших между Черчем и его дочерями, и закончила душераздирающим вопросом:

— Он любил дочерей?

— Очень, — ответила миссис Черч и, постаравшись, исторгла из себя новую порцию слез. На сей раз она не стала их вытирать — пусть присяжные смотрят, как обильно текут они по ее щекам, исчезая в складках двойного подбородка.

Дав Чэндлер несколько секунд, чтобы вернуться на место, Белк поднялся и подошел к стойке.

— Ваша честь, я вновь буду лаконичен. Миссис Черч, я хотел бы прояснить для присяжных одну вещь. В своих показаниях вы заявили, что знали о снятой вашим мужем квартире, но вам ничего не было известно о женщинах, которых он туда, возможно, приводил, а возможно, и нет. Я правильно вас понял?

— Да, так оно и есть.

Белк заглянул в свой блокнот.

— Разве в ту ночь, когда прозвучал выстрел, вы не заявили сотрудникам полиции, что понятия не имели ни о какой квартире? Разве не вы усиленно отрицали, что у вашего мужа нет и не было подобной квартиры?

Дебора Черч промолчала.

— Если это поможет освежить вашу память, я могу организовать прямо здесь, в зале суда, прослушивание магнитофонной записи вашего первого допроса...

— Да. Я это говорила. Но я солгала.

— Вы солгали? Почему же вы солгали полиции?

— Потому что полицейский только что убил моего мужа. Я... Я не могла с ними общаться.

— Нет, на самом деле вы сказали правду именно в ту ночь, не так ли, миссис Черч? Вы никогда не знали ни о какой квартире.

— Неправда! Я знала!

— Вы с мужем говорили о ней?

— Да, мы разговаривали на эту тему.

— И вы одобрили эту идею?

— Да... правда, неохотно. Я надеялась, что он будет оставаться дома и мы вместе сможем побороть его стрессы.

— Хорошо, миссис Черч. В таком случае ответьте: если вы знали о квартире, говорили о ней и даже одобрили эту идею — охотно или нет, — то почему в таком случае он снял ее под вымышленным именем?

Вдова не ответила. Белк прижал ее к ногтю. Босху показалось, что она бросила быстрый взгляд в направлении Чэндлер, но та даже пальцем не пошевелила, чтобы помочь своей клиентке.

— Я полагаю, — сказала наконец вдова, — вы могли бы задать этот вопрос ему самому, если бы мистер Босх хладнокровно не убил его.

Не дожидаясь протеста со стороны Белка, судья Кейс заявил:

— Жюри присяжных оставит без внимания последнее замечание. Миссис Черч, это недопустимо.

— Прошу прощения, ваша честь.

— У меня все, — сказал Белк, покидая стойку.

Судья объявил десятиминутный перерыв.

Во время перерыва Босх отправился покурить. Денежка Чэндлер на этот раз не вышла, зато бездомный сделал один подход к пепельнице. Босх предложил ему сигарету, которую тот взял и положил в нагрудный карман рубашки. Он, как всегда, был небрит, в глазах его все еще читался легкий налет безумия.

— Вас зовут Фарадэй, — сказал Босх таким тоном, словно говорил с ребенком.

— И что с того, лейтенант?

Босх улыбнулся. Бродяга повысил его в звании.

— Да так, ничего особенного. Просто я слышал о вас. И о том, что раньше вы были юристом.

— Я остаюсь им до сих пор. Просто не практикую.

Обернувшись, Босх увидел, как, направляясь к зданию суда, по Спринг едет тюремный автобус. Из темных зарешеченных окошек выглядывало множество озлобленных физиономий. Кто-то из заключенных, признав в Босхе полицейского, продемонстрировал ему сквозь решетку средний палец. В ответ на это Босх улыбнулся.

— Меня звали Томас Фарадэй. Но теперь я предпочитаю называться Томми Фарэуэй[12].

— Что заставило вас прекратить занятия юриспруденцией?

Томми посмотрел на Босха выцветшими глазами.

— Свершилось правосудие. Оно и заставило. Спасибо за табачок.

Не выпуская из рук кружки, он направился в сторону Сити-Холл. Возможно, там тоже была его территория.

* * *

После перерыва Чэндлер вызвала для допроса сотрудника лаборатории коронера по имени Виктор Амадо. Это был маленький человечек, типичный книжный червь. Когда он шел к месту для свидетелей, его глазки перебегали от жюри присяжных к судье и обратно. Хотя на вид ему было не больше двадцати восьми, на голове его уже красовалась приличная лысина. Босх помнил, что четыре года назад все его волосы были на месте, а члены следственной бригады называли этого парня не иначе, как Малыш. Он знал, что, если бы Чэндлер не вызвала Амадо в качестве свидетеля, это сделал бы Белк.

Наклонившись к нему, Белк прошептал, что Чэндлер работает по схеме «хороший парень — плохой парень», противопоставляя отталкивающим свидетелям из числа полицейских своих, симпатичных, свидетелей.

— После Амадо она, скорее всего, вызовет одну из дочерей Черча, — сказал он. — Старая тактика.

Босх не стал говорить, что тактика Белка, которую можно было сформулировать «верьте-нам-мы-полицейские», сама была стара, как мир.

С мельчайшими подробностями Амадо рассказал, как ему передали пузырьки и коробочки с косметикой, найденной в квартире Черча на улице Гиперион, и как он затем определил, что все они принадлежали разным жертвам Кукольника. По его словам, вся эта косметика состояла из девяти наборов, каждый из которых включал тени для век, румяна, тушь, губную помаду и так далее. С помощью химических анализов косметики, оставшейся на лицах убитых, было определено, кто из них пользовался набором той или иной фирмы. Впоследствии члены следственной бригады опросили друзей и родственников жертв и выяснили, какой маркой косметики пользовалась каждая из них. «Все сошлось, — заявил Амадо. — А в одном случае было даже установлено, что тушь на кисточке, найденной в ванной Черча, совпадает с тушью, обнаруженной на ресницах второй жертвы».

— А как же две жертвы, косметика которых не совпала с той, что нашли у Черча? — спросила Чэндлер.

— Это остается загадкой. Принадлежавшие им косметические наборы так и не были найдены.

— Следовательно, за исключением кисточки, якобы найденной в ванной и принадлежавшей жертве номер два, вы не можете быть на сто процентов уверены, что косметика, предположительно обнаруженная полицией в квартире, принадлежала жертвам?

— Это — продукция массового производства, она продается по всему миру. Подобной косметики очень много. Но, на мой взгляд, возможность того, что девять различных косметических наборов найдены в квартире случайно, астрономически мала.

— Меня не интересуют ваши предположения, мистер Амадо. Ответьте, пожалуйста, на заданный мною вопрос.

Вздрогнув оттого, что его осадили подобным образом, Амадо сказал:

— Конечно, мы не можем быть уверены на сто процентов.

— Отлично. Теперь расскажите присяжным о сделанном вами анализе ДНК, который позволил связать Нормана Черча с одиннадцатью убитыми.

— Такой анализ не проводился. Для того, чтобы...

— Не надо лишних слов, мистер Амадо. Просто расскажите о серологическом анализе, подтвердившем связь мистера Черча с преступлениями.

— Мы его не проводили.

— Следовательно, решающим доводом в пользу того, что мистер Черч и есть Кукольник, было сравнение косметики?

— Ну, в моем случае — да. Я не могу говорить за детективов. В моем же отчете было сказано...

— Думаю, что для детективов решающим доводом явилась пуля, убившая этого человека.

— Протестую, — сердито крикнул Белк, поднимаясь с места. — Ваша честь, она не должна...

— Мисс Чэндлер, — загремел судья Кейс. — Я же предупреждал вас обоих по поводу подобного рода высказываний. Почему вы делаете заявления, предваряющие правосудие и нарушающие порядок?

— Я приношу извинения, ваша честь.

— Теперь поздно извиняться. Мы обсудим этот вопрос после того, как жюри присяжных покинет зал.

Судья велел присяжным не принимать во внимание заявление Чэндлер, однако Босх знал, что с ее стороны это был тщательно продуманный гамбит. Теперь присяжные будут смотреть на нее, как на жертву несправедливости, на которую ополчился даже судья, хотя на самом деле это было вовсе не так. Кроме того, теперь они будут невнимательно слушать, как Белк допрашивает Амадо.

— У меня — все, ваша честь, — сказала Чэндлер.

— Мистер Белк, — пригласил судья.

«Только не ограничивайся несколькими вопросами», — подумал Босх, когда Белк направился к стойке.

— Я ограничусь несколькими вопросами, мистер Амадо, — сказал тот. — Адвокат истца упомянул анализ ДНК и серологические исследования, которые, по вашим словам, не проводились. Почему?

— Потому что нечего было исследовать. Ни в одном из тел убитых не было обнаружено следов спермы. Убийца использовал презерватив. Какой смысл проводить исследование ДНК или группы крови мистера Черча, если нам не с чем их сравнивать? В нашем распоряжении были только тела.

Белк зачеркнул один из вопросов, записанных в блокноте.

— Если не была найдена сперма, откуда вам известно, что эти женщины были изнасилованы или, возможно, добровольно вступали в интимные отношения с убийцей?

— Во время вскрытии всех одиннадцати тел у убитых были обнаружены вагинальные повреждения, невозможные при обычном половом контакте. У двух жертв были даже разрывы стенки влагалища. По моим оценкам, они были жестоко изнасилованы.

— Но эти женщины происходили из таких слоев общества, где половые контакты — обычное и частое явление, включая, с вашего позволения, «грубый секс». Две из них участвовали в съемках порнографических фильмов. Из чего вы делаете вывод, что ими овладели помимо их воли?

— Повреждения носили такой характер, что, без сомнения, должны были быть крайне болезненными, особенно в двух случаях, когда речь шла о разрывах влагалища. Установлено, что кровотечение происходило уже после наступления смерти. Двое помощников коронера, производившие вскрытие, единодушно пришли к выводу, что эти женщины были изнасилованы.

Белк вычеркнул в своем блокноте еще одну строчку, перевернул страницу и приготовился задать новый вопрос. «С Амадо у него получается лучше, — подумал Босх. — Даже лучше, чем у Чэндлер. Возможно, это даже было ее ошибкой — вызвать его в качестве свидетеля».

— Откуда вам известно, что убийца использовал презерватив? — спросил Белк. — Может быть, эти женщины были изнасилованы каким-то посторонним предметом, и именно потому не было обнаружено спермы?

— Такое возможно, и быть может, ряд повреждений объясняется именно этим. Но в пяти случаях имеются неопровержимые свидетельства того, что жертвы занимались сексом с мужчиной, который использовал презерватив.

— Какие именно свидетельства?

— Мы сделали «комплект изнасилования». Там было...

— Секундочку, мистер Амадо. Что значит «комплект изнасилования»?

— Это набор улик, собранных с тел людей, которые предположительно стали жертвами изнасилования. Когда речь идет о женщинах, мы делаем влагалищные и анальные соскобы, исследуем волосы в области лобка на предмет обнаружения там чужих волос, ну и прочие подобные процедуры. Мы также берем анализы крови и образцы волос у жертвы изнасилования — живой или мертвой — на тот случай, если будет обнаружен подозреваемый и они пригодятся для сравнения. Все это называется «комплектом изнасилования».

— Понятно. Когда я вас прервал, вы собирались рассказать о свидетельствах, найденных на теле пяти жертв, которые указывали на то, что эти женщины занимались сексом с мужчиной, использовавшим презерватив.

— Да, всякий раз, когда обнаруживалась новая жертва Кукольника, мы составляли такие «комплекты изнасилования». Во влагалищных соскобах, сделанных у пяти жертв, было обнаружено инородное вещество. Одно и то же — у каждой из жертв.

— Что же это было, мистер Амадо?

— Оно было идентифицировано как лубрикант — смазка для презервативов.

— Можно ли было по этому веществу определить вид или марку презервативов?

Босх видел, что толстяк буквально закусил удила. Амадо отвечал на все вопросы медленно, и Босх каждый раз замечал, что Белку не терпится задать следующий. Он был в ударе.

— Да, — сказал Амадо. — Мы определили вид презервативов. Это — презервативы «Троян-Энц» с особым концом для приема спермы.

Глядя на секретаря, ведущего протокол, Амадо произнес по буквам:

— Э-Н-Ц.

— Эти презервативы были использованы во всех случаях с пятью упомянутыми вами жертвами? — спросил Белк.

— Именно так.

— Хочу задать вам гипотетический вопрос. Если предположить, что насильник использовал одни и те же смазанные презервативы во всех одиннадцати случаях, как можно объяснить тот факт, что следы лубриканта были обнаружены во влагалищных соскобах только пяти убитых?

— Думаю, это может зависеть от целого ряда факторов. Например, от того, насколько интенсивно сопротивлялась жертва. Но в первую очередь — от того, какое количество лубриканта от презерватива осталось во влагалище.

— Когда офицеры полиции доставили к вам контейнеры с косметикой, обнаруженной в квартире, которую снимал Черч, находилось ли там что-нибудь еще?

— Да.

— И что же?

— Пачка смазанных презервативов «Троян-Энц» с особыми концами для приема спермы.

— Сколько презервативов должно было быть в упаковке?

— Двенадцать.

— Сколько презервативов там оставалось, когда полицейские доставили ее вам?

— Три.

— У меня — все.

Походкой триумфатора Белк вернулся к столу защиты.

— Одну минутку, ваша честь, — сказала Чэндлер.

Босх увидел, как она открыла толстую папку, полную полицейских документов. Пролистав несколько страниц, адвокат вынула оттуда небольшую пачку бумаг, сколотых скрепкой. Она прочитала первую страницу, а затем быстро стала листать остальные. Босх заметил, что первым был подшит протокол из «комплекта изнасилования». Чэндлер читала протоколы на всех одиннадцать убитых.

Наклонившись к Гарри, Белк зашептал:

— Сейчас она влезет очень глубоко в дерьмо. Я, правда, хотел вытащить это попозже, во время твоего допроса.

— Мисс Чэндлер, — нетерпеливо окликнул судья.

Денежка вскочила с места.

— Да, ваша честь, я готова. У меня еще несколько вопросов к мистеру Амадо.

Взяв пачку документов, она подошла к стойке и, дочитав две последние страницы, подняла глаза на эксперта коронера.

— Мистер Амадо, вы сказали, что в составление «комплекта изнасилования» входит исследование лобковой области на предмет обнаружения чужих волос. Я правильно вас поняла?

— Да.

— Не могли бы вы более детально рассказать, как это делается?

— Обычно лобок жертвы расчесывается, и те волосы, которые некрепко держатся, остаются на гребешке. Часто среди них попадаются волосы, принадлежащие насильнику или, возможно, другим сексуальным партнерам.

— Как они туда попадают?

Лицо Амадо стало багровым.

— Ну-у, они... Э-э, во время полового акта... тела, так сказать, трутся друг об друга, можно так сказать?

— Вопросы задаю я, мистер Амадо. А вы должны на них отвечать.

В рядах публики послышалось негромкое хихиканье. Босх стал волноваться за Амадо. Ему показалось, что он и сам краснеет.

— Да, происходит трение тел, — ответил Амадо. — По этой причине волоски партнеров остаются на телах друг друга. Волосы, выпавшие на лобке одного из партнеров, оказываются на лобке другого.

— Понятно, — сказала Чэндлер. — Вы, как сотрудник коронера, координировавший работу по расследованию преступлений Кукольника, были знакомы с «комплектами изнасилования» во всех одиннадцати случаях?

— Да.

— У скольких женщин были обнаружены посторонние лобковые волосы?

Теперь Босх понял, что происходит, и сообразил:

Белк был прав. Чэндлер угодила под циркулярную пилу.

— У всех, — ответил Амадо.

Босх увидел, что Дебора Черч подняла глаза и уставилась на Чэндлер, стоявшую за стойкой. Затем она перевела взгляд на Босха, и их глаза встретились. Вдова тут же посмотрела в сторону, но Босх знал: она тоже поняла, что сейчас должно произойти. Потому что она видела Черча таким, каким и Босх — в ту, последнюю, ночь. Она знала, что на его теле не было волос.

— Ага, у всех, — подытожила Чэндлер. — А теперь не могли бы вы сообщить присяжным, сколько из этих лобковых волос, найденных на телах женщин, были исследованы и идентифицированы, как волосы, принадлежавшие Норману Черчу.

— Норману Черчу не принадлежал ни один из них.

— Благодарю вас.

Прежде чем Чэндлер успела собрать свои бумаги и блокнот, Белк уже спешил к стойке. Босх увидел, как она села на свое место, и вдова Черча тут же наклонилась к ней и стала что-то отчаянно нашептывать. Он также заметил, как помертвели при этом глаза Чэндлер. Остановив жестом вдову и показав ей, что та сказала достаточно, Чэндлер откинулась на спинку стула и сделала глубокий выдох.

— Прежде всего, давайте кое-что проясним, — сказал Белк. — Мистер Амадо, вы сказали, что обнаружили посторонние лобковые волосы на телах всех одиннадцати жертв. Эти волосы принадлежали одному и тому же человеку?

— Нет. Найденные нами образцы принадлежали разным людям. В большинстве случаев на жертвах были обнаружены лобковые волосы двух-трех различных мужчин.

— Чем вы можете это объяснить?

— Их образом жизни. Мы знали, что у этих женщин было множество сексуальных партнеров.

— Проводили ли вы анализ, чтобы выяснить, встречаются ли среди них волосы, принадлежащие одному и тому же мужчине?

— Нет. В этих случаях было собрано огромное количество улик, и недостаток людей диктовал нам необходимость сконцентрировать усилия на уликах, которые помогли бы установить убийцу. Мы обнаружили так много различных образцов волос, что решили сохранить их в качестве улик, которые впоследствии, когда будет задержан подозреваемый, помогли бы доказать его вину или снять с него подозрения.

— Понимаю. Что ж, когда Норман Черч был убит и идентифицирован как Кукольник, сравнивали ли вы найденные образцы лобковых волос с его волосами?

— Нет, мы этого не делали.

— Почему?

— Потому что мистер Черч брил все волосы на своем теле. Мы не могли сравнить образцы с его лобковыми волосами — у него их не было.

— Для чего он это делал?

Чэндлер заявила протест, заметив, что Амадо не может отвечать за Черча, и судья поддержал ее. Но Босх знал, что теперь это не имело значения. Каждый сидящий в зале уже понял, для чего Черч сбривал на лобке волосы: чтобы не оставлять улик.

Взглянув на присяжных, Босх увидел, как две женщины пишут что-то в блокнотах, выданных им, чтобы отмечать наиболее важные моменты свидетельских показаний. Ему захотелось угостить Белка и Амадо пивом.

Глава 7

Это было похоже на торт в коробке. На какую-то ручную поделку а-ля Мэрилин Монро или что-то в этом роде. Антрополог раскрасил гипсовое лицо в телесный цвет, нарисовал красные губы и голубые глаза. Босху лицо показалось замороженным. Плюс ко всему на него был надет волнистый светлый парик. Стоя в комнате детективов и разглядывая гипсовое лицо, Босх думал, похоже ли оно вообще на кого-нибудь.

— Через пять минут будут показывать, — объявил Эдгар.

Он сидел в своем кресле, повернувшись к телевизору, стоящему на шкафу с документами, в руках у него был пульт дистанционного управления. Пиджак он бережно расправил на плечики, повесив их на вешалке для плащей. Босх тоже снял пиджак, небрежно кинул его на крючок и, взглянув, нет ли у него на столе каких-нибудь записок, устроился в своем кресле. Один раз ему звонила Сильвия, больше — ничего важного. Босх набрал ее номер. На четвертом канале начался выпуск новостей. Он достаточно хорошо знал информационные приоритеты этого города, поэтому не сомневался, что репортаж по поводу «цементной блондинки» станет гвоздем программы.

— Гарри, как только ее покажут, линия должна быть свободной.

— Я на минутку. Они не сразу начнут показывать. Если вообще покажут.

— Покажут. Я с ними со всеми заключил тайное соглашение, правда, по отдельности. Каждый из них считает, что, если мы сумеем установить ее личность, они получат эксклюзивную информацию.

— С огнем играешь, парень. Наобещал с три короба, а когда они узнают, что ты их обдурил...

В этот момент Сильвия сняла трубку.

— Привет, это я.

— Привет. Ты где?

— На работе. Нам нужно некоторое время посидеть на телефонах. Сейчас по телевизору должны показать лицо девицы, которую нашли вчера.

— Как дела на суде?

— Пока ведет истец. Но, думаю, сегодня мы отыграли у них пару очков.

— Сегодня за обедом я читала «Таймс».

— Да уж, по крайней мере, половину правды им узнать удалось.

— Ты приедешь, как обещал?

— Наверное. Только попозже. Сейчас не могу. Я должен помочь отвечать на телефонные звонки. Все зависит от того, много ли народу нам будет звонить. Если нас продинамят, я освобожусь рано.

Он заметил, что стал говорить тише, не желая, чтобы Эдгар слышал разговор.

— А если что-то наклюнется?

— Посмотрим.

В трубке послышался подавленный вздох, а потом — тишина.

— Ты слишком часто произносишь слово «посмотрим», Гарри. Мы уже говорили об этом. Иногда...

— Знаю.

— ...я думаю, что ты просто хочешь, чтобы тебя оставили в покое. Хочешь сидеть в своем маленьком доме на холме, отгородившись от всего остального мира. Включая меня.

— Только не тебя. Сама знаешь.

— Иногда не знаю. Вот и сейчас у меня такое же чувство. Ты отталкиваешь меня именно в те моменты, когда я тебе нужна — я или какой-то другой близкий человек.

Босх не знал, что ей ответить. Он представил ее себе в тот момент, на другом конце телефонного провода. Скорее всего, сидит в кухне на стуле. Наверное, уже начала готовить ужин для них. А может, она уже привыкла к его фокусам и не начинала ничего готовить, пока не поговорит с ним по телефону.

— Ну, извини, — сказал он. — Ты же знаешь, как это бывает. Что там с ужином?

— Ничего. И я ничего не собираюсь готовить.

Эдгар издал короткий свист. Взглянув на экран телевизора, Гарри увидел там раскрашенное гипсовое лицо найденной ими девушки. Это был седьмой канал. Камера долго показывала лицо крупным планом. Сейчас, по крайней мере, оно не выглядело, как торт. Затем на экране высветились два их телефонных номера.

— Начали показывать, — сказал Босх Сильвии. — Мне нужно освободить эту линию. Я перезвоню тебе попозже, когда что-нибудь прояснится.

— Ладно, — холодно ответила она и повесила трубку.

Эдгар переключил телевизор на четвертый канал, по которому также показывали лицо убитой. Затем включил второй и застал последние секунды того же репортажа. Журналисты даже взяли интервью у антрополога.

— Да, особых новостей не наблюдается, — сказал Босх.

— Черт, — ответил Эдгар, — теперь летим на всех парах. Все, что мы...

Зазвонил телефон, и он схватил трубку.

— Нет, только что показали, — произнес он, послушав в течение нескольких секунд. — Да-да, обязательно. О'кей.

Повесив трубку, он покачал головой.

— Паундс? — спросил Босх.

— Ага. Думает, что мы должны узнать ее имя через десять секунд после передачи. Господи, ну что за мудак!

Следующие три звонка, последовавшие от психов, доказывали отсутствие оригинальности и душевного здоровья у большой части телеаудитории. Все трое звонивших кричали: «Это ваша мать!» — и с громким смехом вешали трубку. Минут через двадцать раздался другой звонок. Подняв трубку, Эдгар стал записывать. Зазвонил другой телефон. На этот звонок ответил Босх.

— Детектив Босх. С кем я говорю?

— Этот разговор записывается?

— Нет. Кто говорит?

— Неважно. Я просто подумал, что вам хотелось бы знать имя девчонки. Ее зовут Мэгги. Мэгги какая-то там. Она латиноска. Я видал ее в записях.

— Каких записях? МТУ?

— Нет. «Шерлок». Фильмы для взрослых. Она там трахается. Классно трахается. У нее глотка, как резиновая — весь хер туда залазит.

И на другом конце раздались короткие гудки. Босх сделал пару записей в лежащем перед ним блокноте. Латиноска? По раскрашенному лицу это трудно было предположить.

Эдгар повесил трубку. Человек, с которым он разговаривал, сообщил, что девицу звали Бекки и что несколько лет назад она жила в районе Студио-Сити.

— А что у тебя?

— У меня — Мэгги. Без фамилии. Фамилия, вероятно, испанская. Он сказал, что она снималась в порнухе.

— Это подходит. Только мне кажется, что на мексиканку она не похожа.

— Я знаю.

Вновь зазвонил телефон. Сняв трубку, Эдгар несколько секунд послушал, затем снова повесил ее.

— Еще один признал мою мамочку.

Босх ответил на следующий звонок.

— Я только хочу сказать, что девчонка, которую показали по телевизору, играла в порнофильмах, — сообщил голос.

— Откуда вы это знаете?

— Сужу по тому, что они показали. Я один разок взял напрокат такую кассету. Она как раз там и была.

«Один разок, — с сарказмом подумал Босх. — И с одного раза запомнил? Ну, конечно».

— Вы знаете ее имя?

Зазвонил другой телефон. Трубку взял Эдгар.

— Имен я не знаю, приятель, — сказал собеседник Босха. — К тому же, они все равно пишут псевдонимы.

— А какое имя значилось в фильме?

— Не помню. Я был, э-э-э... под кайфом, когда смотрел. Тем более всего один раз, я же сказал.

— Слушайте, мне ваша исповедь не нужна. Что-нибудь еще сообщить можете?

— Нет, умник, не могу.

— Как вас зовут?

— А какая разница?

— Слушай, мы тут ищем убийцу, а не в шпионов играем. Как назывался прокат, где ты взял эту кассету?

— Не скажу. Вы тогда сможете вычислить, как меня зовут. Какая разница? Эти пленки повсюду валяются, в любом из таких заведений.

— Откуда ты знаешь, если брал «только один разок»?

Собеседник повесил трубку. Босх просидел еще час. В итоге они насчитали пять звонивших, которые утверждали, что лицо, показанное по телевизору, принадлежало порноактрисе. Однако только один человек сказал, что ее звали Мэгги. Остальные заявили, что не обращают внимание на имена. Один сказал, что ее звали Бекки и она жила в Студио-Сити, а еще один узнал в ней исполнительницу стриптиза, которая работала в «Ловушке» на Ла-Бреа. Один из звонивших уверял, что лицо принадлежит его пропавшей жене, но, как выяснил Босх из дальнейшего разговора, она исчезла всего два месяца назад. Надежда и отчаяние, звучавшие в голосе этого человека, показались Босху неподдельными, и он не знал, обрадуется ли собеседник, узнав, что эта женщина не может быть его женой, или огорчится, вновь оказавшись в неизвестности.

Три раза звонили люди, дававшие пространные описания женщин, которые, по их мнению, могли оказаться «цементной блондинкой», но, поговорив с ними некоторое время, Босх и Эдгар понимали, что это — своего рода извращенцы, щекотавшие себе нервы, разговаривая с полицейскими, и ловившие от этого кайф.

Самым необычным оказался звонок от женщины-медиума из Беверли-Хиллз. Она сказала, что в тот момент, когда по телевизору показывали лицо, она положила на экран руку и почувствовала, как дух погибшей женщины кричит, обращаясь к ней.

— И что же она кричала? — терпеливо спросил Босх.

— «Слава!»

— Чему слава?

— Я полагаю. Спасителю нашему, Иисусу, но точно не знаю. Это все, что я услышала. Я могла бы сказать больше, если бы мне удалось прикоснуться к самой гипсовой голове и почувствовать заклятие...

— А дух случаем не представился? Вы понимаете, чем мы тут занимаемся? Нас интересует ее имя, а не крики восхваления.

— Когда-нибудь вы мне поверите, но к тому времени будет уже поздно.

И она повесила трубку.

В полвосьмого Босх заявил Эдгару, что уезжает.

— А ты? Или будешь торчать здесь до одиннадцатичасовых новостей?

— Да, посижу пока. Но я и один справлюсь. Если будет слишком много звонков, вызову сюда кого-нибудь из придурков-дежурных.

— Ну, и что дальше? — спросил Босх.

— Не знаю. А ты как думаешь?

— Если не считать звонков по поводу твоей мамы, скорее всего, надо разрабатывать версию с порноактрисой.

— Не приплетай сюда мою дорогую мамочку. А как, по-твоему, я могу проверить эту порнуху?

— Полиция нравов. Там есть детектив третьего класса, Рэй Мора. Он как раз работает по порнографии — лучший в этом деле. И тоже, кстати, был в следственной бригаде по Кукольнику. Позвони ему, пусть придет, взглянет на эту физиономию. Не исключено, что он ее знал. Скажи ему, что один из звонивших назвал ее Мэгги.

— Сделаю. Похоже на Кукольника, верно? Я имею в виду, что она — из порнухи.

— Да, похоже. — Босх на секунду задумался, а затем добавил: — Две других жертвы тоже этим занимались. И та, которой удалось от него сбежать — тоже.

— Счастливая. Она до сих пор в этом бизнесе?

— Была, когда я последний раз о ней слышал. Но как я понимаю, сейчас ее, возможно, уже и нет на свете.

— Но это ведь еще ничего не значит, Гарри?

— Что?

— Порно. Отсюда еще не следует, что это был Кукольник. Настоящий Кукольник.

Босх только кивнул головой. У него появилась одна идея, которую он решал осуществить по пути домой. Он вышел к своей машине и достал из багажника «поляроид». Затем, вернувшись в кабинет, сделал два снимка головы в коробке и, когда они проявились, спрятал их в карман пиджака.

Наблюдая за его действиями, Эдгар спросил:

— Что ты надумал?

— Я сейчас еду к Сильвии и по пути заскочу в супермаркет для взрослых в Вэллей.

— Смотри, чтобы тебя не застукали в одной из этих маленьких кабинок с пиписькой наружу[13].

— Спасибо за заботу. Потом сообщи мне, что сказал Мора.

* * *

Босх выехал на улицы, ведущие к Голливудскому шоссе. Проехав к северу, он выбрался на Ланкершим, а по ней доехал до Северного Голливуда в Сан-Фернандо Вэллей. Все окна в машине были открыты, и прохладный ветер обдувал его с четырех сторон. Босх курил, стряхивая пепел в воздушные струи за окном. По радио передавали какой-то техно-фанк джаз, поэтому Босх выключил его и поехал дальше в тишине.

Вэллей представлял собой спальный район, причем в гораздо большей степени, чем могло показаться. Дело в том, что это был центр порнографической индустрии. Здесь, в маленьких райончиках Ван-Найс, Канога-Парк, Нортридж и Чэтсворт, гнездились сотни студий по производству порнофильмов, магазинов, где их продавали, и пунктов проката. Девяносто процентов мужчин и женщин, которые спаривались перед камерами, поставлялось агентствами фотомоделей из Шерман-Оакс. Соответственно Вэллей являлся и самым обширным рынком сбыта подобной продукции. Здесь ее производили, здесь же и продавали — через пункты почтовой доставки видеокассет, расположенные в этих же магазинах и студиях вроде «Экс маркс зе спот» наЛанкершим-Бульвар.

Босх втиснул машину на стоянку перед огромным магазином и несколько секунд разглядывал его. Раньше здесь располагался супермаркет «Пик-н-Пэй». Теперь его некогда стеклянные витрины были заложены кирпичом. Стена под красной неоновой надписью «Экс маркс зе спот» была побелена, и на ней черной краской намалеваны силуэты обнаженных женщин с огромными грудями. Они были похожи на металлические фигурки, которые Босх часто видел на брызговиках грузовиков, проносившихся по шоссе. Их, наверное, навешивали те самые ребята, для которых и существовали заведения вроде этого.

«Экс маркс зе спот» принадлежал человеку по имени Гарольд Барнс, одной из главных акул от порнографии в Чикаго. Прибыли от этого заведения увеличивались примерно на миллион долларов каждый год — по крайней мере, так значилось по документам. Наверное, еще один миллион укрывался от налоговой инспекции под прилавком. Босх знал все это от Моры из полиции нравов, с которым четыре года назад они провели немало ночных дежурств, работая в следственной бригаде.

Босх увидел, как из «тойоты» вышел парень лет двадцати пяти, быстро подошел к массивной входной двери и по-шпионски скользнул внутрь. Босх последовал за ним. Передняя половина бывшего супермаркета использовалась как торговое помещение. Здесь сдавали напрокат и продавали видеозаписи, журналы и другие разнообразные — в основном сделанные из резины — товары, предназначенные для взрослых покупателей. В задней части помещения были расположены комнаты для «приватных встреч» и видеокабинки на одного человека. «Тяжелый металл», гремевший сзади, смешивался в ушах Босха с дребезжавшими наподобие пустых жестянок криками фальшивой страсти, которые доносились из видеокабинок.

Слева от него находился стеклянный прилавок, за которым стояло двое мужчин. Один — здоровенный — видимо, должен был поддерживать порядок, другой — поменьше и постарше — рассчитывался с посетителями. По взглядам, которые они бросали на него, по тому, как туго натянулась кожа вокруг их глаз, Босх понял, что они раскусили его сразу, как только он вошел. Подойдя к ним, он положил на прилавок снимок, сделанный «поляроидом».

— Я пытаюсь узнать ее имя. Слышал, что она снималась на видео. Узнаете?

Маленький наклонился и стал рассматривать фото, в то время как другой даже не пошевелился.

— Похожа на пирожное, мать твою, — сказал коротышка. — А я пирожные не рассматриваю. Я их ем.

Он обернулся на громилу, и они обменялись понимающими улыбками.

— Значит, не узнаете. А вы?

— Могу сказать то же самое, — ответил здоровяк. — Я тоже ем пирожные.

На сей раз они громко заржали и, видимо, едва сдержались, чтобы не захлопать в ладоши. Глаза коротышки блестели за розоватыми стеклами очков.

— О'кей, — сказал Босх. — Тогда я просто погляжу, что у вас тут есть.

Здоровяк сделал шаг вперед и произнес:

— Только не свети своей пушкой, парень. Мы не хотим, чтобы хозяева возбуждались.

У громилы был пустой взгляд, и от него за пять шагов несло немытым телом. «Засранец вонючий», — подумал Босх, удивляясь, как эту вонь терпел тот, что поменьше.

— Куда уж больше возбуждаться, — сказал он вслух.

Повернувшись спиной к прилавку, он оказался перед двумя рядами полок с сотнями видеокассет — для продажи и проката. Помимо него, кассеты разглядывало еще с десяток человек, включая «шпиона». Осматриваясь вокруг, Босх вспомнил, как однажды, расследуя одно дело, он прочитал все имена на памятнике ветеранам вьетнамской войны. На это у него ушло несколько часов.

С видеокассетами дело шло быстрее. Пропуская фильмы, предназначенные для педерастов и негритянскую порнуху, он внимательно изучал все остальные кассеты в поисках женщины, которая могла оказаться «цементной блондинкой», или имени Мэгги. Кассеты были расставлены в алфавитном порядке по названиям, и чтобы добраться до буквы "Т", Босху понадобился целый час. Внезапно его внимание привлекло женское лицо на кассете под названиям «Сказки из склепа». На переднем плане был изображен гроб, на котором лежала обнаженная женщина. Волосы у нее были светлыми, а нос — вздернутым, почти как у той гипсовой, в коробке. Перевернув кассету, он увидел еще одну фотографию этой женщины: она стояла на четвереньках, а к ее заднице прижимался мужчина.

Рот ее был слегка приоткрыт, лицо — полуобернуто к партнеру.

Это была она, Босх не сомневался. Посмотрев на список актеров, он убедился, что и имя совпадает. Тогда он понес пустую коробку из-под кассеты к прилавку.

— Давно пора, — сказал тот, что поменьше. — Мы не разрешаем сшиваться тут слишком долго. Копы нынче стали слишком сильно прижимать.

— Я хочу взять эту кассету напрокат.

— Хрена. Ее уже взяли. Не видишь, коробка пустая?

— Эта девушка еще где-нибудь снималась?

Коротышка взял коробку и стал разглядывать фотографию.

— Магна Громко Кончаю. Она самая. Только начинала, а потом вдруг бросила. Может, вышла замуж за толстый кошелек — у них это часто бывает.

Желая взглянуть на фото, подошел здоровяк, и Босх отодвинулся назад, чтобы избежать исходившего от него зловония.

— Наверняка что-то есть. Где она еще была?

— Ну, — задумался коротышка, — сначала она снималась только для пленочек, потом выбралась в фильмы, а потом — фьюить... и нет ее. «Сказки» были первыми, где она — в главной роли. Ее сказочно драли с двух сторон в «Шлюхе на розах», с нее она и начинала. А до этого — только на пленочках.

Босх вернулся к полкам, нашел нужную букву и взял коробку с надписью «Шлюха на розах». Она тоже оказалась пустой, и там не было фотографии Магны Громко Кончаю. В списке исполнителей ее имя значилось последним. Босх вернулся к прилавку и, обращаясь к коротышке, ткнул пальцем в коробку из-под «Сказок в склепе».

— А коробка? Я бы ее купил.

— Коробку мы тебе продать не можем. Как мы тогда станем рекламировать кассету, когда ее вернут? Мы вообще коробки не продаем. Мальчики, которым нужны фотографии, покупают журналы.

— Сколько стоит коробка с кассетой? Я заплачу. А когда кассету вернут, оставьте ее для меня — я приеду и заберу. Сколько?

— Ну, «Сказки» пользуются спросом. Наша обычная цена — тридцать девять девяносто пять, но в данном случае, офицер, я сделаю специальную скидку — для сотрудников правоохранительных органов. Тебе это обойдется в пятьдесят баксов.

Босх ничего на это не ответил. Вынув наличные, он отсчитал полсотни.

— Мне нужен чек.

После того, как сделка свершилась, коротышка положил коробку в коричневый бумажный пакет.

— Кстати, — сказал он, — Мэгги Громко Кончаю до сих пор у нас есть на паре пленочек там, сзади. Можешь сходить проверить.

— Так, значит, я заеду, — сказал Босх на прощание.

— Эй, а имя? Для кого нам держать эту кассету, когда ее вернут?

— Карло Пинци.

Это было имя одного из местных воротил порнобизнеса.

— Очень смешно, мистер Пинци, мать вашу. Так мы и сделаем.

Пройдя за занавески в заднюю часть помещения, Босх почти немедленно был встречен женщиной, на которой не было ничего, кроме высоких сапог, трусиков в виде двух ниточек и ящичка с мелочью на поясе. Ее большие и значительно улучшенные с помощью силикона груди были увенчаны необычно маленькими сосками. Сожженные пергидролью волосы были коротко острижены, а вокруг блестевших карих глаз слишком много косметики. На вид ей можно было дать либо девятнадцать, либо тридцать пять лет.

— Вам нужна частная встреча или мелочь для видеокабинок? — спросила она.

Босх вынул пачку наличных, ставшую заметно тоньше, и протянул ей два доллара, чтобы она разменяла их на монетки по двадцать пять центов.

— Могу я оставить один доллар себе? Мне ничего не платят. Только чаевые.

Босх дал ей еще один доллар и, забрав восемь монет, направился к одной из маленьких занавешенных кабин, над которой не горела лампочка, указывающая, что она занята.

— Позовите меня, если вам что-нибудь понадобится, — крикнула ему вдогонку женщина в трусиках-ниточках.

Либо одуревшая от наркотиков, либо слишком глупая, либо и то, и другое, но женщина не распознала в Босхе копа. Махнув рукой, чтобы она отстала, он задернул за собой занавеску. Кабинка, где он стоял, была размером примерно с телефонную будку. В ней было стеклянное смотровое окошко, за которым находился экран, а на экране — список из двенадцати различных записей — на выбор. Теперь все это было снято на видео, но по привычке называлось «пленочками» — в память о 16-миллиметровой пленке, которую раз за разом крутили в первых секс-машинах.

Стула здесь не было, зато была маленькая полочка с пепельницей и пачкой салфеток «клинекс». Пол был усеян использованными салфетками, а запах стоял как от дезинфекции, которую полиция применяла в микроавтобусе для перевозки трупов. Босх бросил в прорезь все восемь монеток, и экран ожил.

На нем появились две женщины, которые, лежа на постели, целовались и делали друг другу массаж. Босху понадобилось всего несколько секунд, чтобы определить: ни одна из них не является девушкой, изображенной на видеокассете. Он начал нажимать на кнопку, и картинки на экране стали прыгать. Одно совокупление сменялось другим: гетеросексуальные, гомосексуальные, бисексуальные... Босх задерживал на них взгляд ровно на столько, сколько ему требовалось, чтобы определить, есть ли на экране нужная женщина.

Она оказалась на девятой «пленочке». Увидев ее в движении, Босх окончательно убедился в том, что женщина по кличке Магна Громко Кончаю и была «цементной блондинкой». Сейчас на экране она лежала на кушетке и кусала пальчик, а мужчина, стоявший на коленях между ее раздвинутыми ногами, ритмично вбивал свои бедра между ее ног.

Сознание того, что эта женщина умерла, причем умерла страшной смертью, и зрелище ее — еще живой, подвергающейся другой разновидности насилия, — подействовало на Босха непонятным для него самого образом. Он смотрел на экран, испытывая одновременно чувства вины и жалости. Как и большинству полицейских, ему был очень хорошо знаком порок. Он видел также несколько порнографических фильмов с участием двух актрис, убитых Кукольником. Но подобное непростое чувство охватило его в первый раз.

Женщина на экране вынула палец изо рта и начала громко стонать. Босх нащупал кнопку регулировки громкости и выключил звук. Но он все еще продолжал слышать ее стоны, переходившие в крик — они неслись из соседних кабинок. Другие мужчины смотрели ту же пленку. Босх почувствовал приступ гадливости — эта пленка привлекала тех, других, мужчин совсем по другим причинам.

Занавеска позади него приоткрылась и Босх понял, что в кабинку вошел кто-то еще. В тот же момент он почувствовал, как чья-то рука крепко прижалась к его промежности. Он сунул руку за пазуху, чтобы вытащить револьвер, но, повернувшись, увидел, что это — девица, менявшая ему деньги.

— Что я могу для тебя сделать, дорогой? — проворковала она.

Босх оттолкнул от себя ее руку.

— Можешь начать с того, что отвалишь отсюда.

— Да будет тебе, миленький! Зачем смотреть телевизор, если ты сам можешь этим заняться? Двадцать баксов. Дешевле я не могу. Мне нужно делиться с начальством.

Теперь она еще плотнее прижалась к нему, и Босх уже не мог различить, от кого так мерзко воняет сигаретами — от нее или от него. Груди ее были твердыми, и она все сильнее прижималась ими к его груди. И вдруг женщина замерла. Она почувствовала револьвер. Глаза их на секунду встретились.

— Вот именно, — сказал Босх. — Если не хочешь прокатиться в каталажку, отваливай отсюда.

— Конечно, офицер, — быстро сказала женщина.

Она раздвинула занавески и моментально исчезла. Сразу же вслед за этим на экране вновь появился список «пленочек». Два доллара Босха закончились.

Выходя, он все еще слышал, как от фальшивого наслаждения кричит из соседних кабинок Магна Громко Кончаю.

Глава 8

Катясь по шоссе, Босх пытался представить себе эту жизнь. Он думал, какую мечту она могла иметь, носиться с ней и оберегать ее, как свечу под дождем, даже в те моменты, когда лежала на спине и отсутствующим взглядом смотрела на входящего в нее незнакомого мужчину. Надежда, вероятно, единственное, что у нее оставалось. Босх знал, что надежда — это живительная кровь сердца. Без нее нет ничего, одна темнота.

Он думал о том, как пересеклись две жизни — убийцы и его жертвы. Возможно, семя греха и убийственного желания было посеяно именно той пленкой, которую только что просмотрел Босх? Возможно, убийца брал напрокат ту кассету, за которую Босх только что отдал пятьдесят долларов? Мог ли это быть Черч? Или это был кто-то другой? «Коробка!» — подумал Босх и резко свернул на Ван-Найс Бульвар в Пакойме.

Остановившись на обочине, он вынул коробку из коричневого бумажного пакета, в который положил ее коротышка, затем включил в салоне свет и внимательно изучил ее поверхность, прочитав каждое написанное на ней слово. Однако там не оказалось знака копирайт с датой, которая указала бы ему, когда была произведена эта пленка — до или после смерти Черча.

Он снова выехал на шоссе Голден Стейт и поехал по нему на север, в сторону Санта-Кларита Вэллей. Выехав на Букет-Кэнион Роад, Босх проложил себе дорогу через несколько запруженных машинами улиц в жилых кварталах вдоль бесконечной вереницы типично калифорнийских домов. Оказавшись на Дель Прадо, Босх остановился возле дома, на фронтоне которого красовался знак фирмы «Ритенбоу Риалти».

Вот уже год, как Сильвия пыталась продать этот дом, но все безрезультатно. Подумав об этом, Босх испытал облегчение. Это позволяло ему постоянно откладывать принятие решения относительно того, как они с Сильвией будут жить дальше.

Сильвия открыла дверь еще до того, как он к ней приблизился.

— Привет.

— Привет.

— Что это у тебя?

— А, это связано с работой. Мне сейчас нужно быстренько сделать пару звонков. Ты уже поела?

Наклонившись, он поцеловал ее и вошел внутрь. На Сильвии было серое платье с короткими рукавами. Она любила носить его дома после работы. Ее светлые волосы были распущены и лежали на плечах, ловя солнечные зайчики из окон спальни.

— Я поела салата. А ты?

— Еще нет. Я сделаю сандвич или еще что-нибудь. Ты извини меня. С этим судом, да еще с этим новым телом... Ну, сама понимаешь.

— Все в порядке. Я просто скучаю по тебе. Извини за то, как я говорила по телефону.

Она поцеловала Босха и прижалась к нему. Рядом с ней он чувствовал себя дома. Это было самым лучшим. Самым лучшим чувством. Раньше он никогда его не испытывал, и оно пропадало, когда Босх расставался с Сильвией. Но как только они опять встречались, оно снова было тут как тут.

Сильвия провела его за руку на кухню и велела сесть, пока она сделает ему сандвич. Он смотрел, как она ставит на плиту сковороду и зажигает газ. Затем Сильвия положила на сковороду четыре ломтика бекона. Пока они жарились, она нарезала помидор, агуакат и положила все это на листик салата. Босх достал из холодильника пиво и поцеловал ее сзади в шею. Затем отступил назад, неприятно задетый всплывшим вдруг воспоминанием о женщине, лапавшей его в кабинке. И надо же было такому случиться!

— В чем дело?

— Да так...

Засунув два тонких ломтика хлеба в тостер, Сильвия сняла бекон. Через несколько секунд она уже положила перед ним готовый сандвич и села рядом.

— Кому тебе нужно звонить?

— Джерри Эдгару и, может быть, парню из полиции нравов.

— Полиция нравов? Она была из порно, эта новая жертва?

В свое время Сильвия была замужем за копом и теперь схватывала все на лету — не хуже полицейского. Босху это в ней нравилось.

— Полагаю, что да. Я нашел к ней ниточку. Но поскольку у меня — суд, хочу передать все это ребятам.

Сильвия кивнула. Босху никогда не приходилось просить ее не задавать слишком много вопросов. Она всегда знала, когда нужно остановиться.

— Как дела в школе?

— Хорошо. Ешь свой сандвич. Делай поскорей свои звонки. Я хочу, чтобы мы забыли и про суд, и про школу, и про расследование. Хочу, чтобы мы открыли вино, зажгли свечи и легли в постель.

Босх улыбнулся ей.

Они уже привыкли к такой расслабляющей жизни вдвоем. Свечи всегда были ее сигналом, тем способом, которым она приглашала его заняться любовью. Но сейчас, сидя на кухне, Босху не удавалось ощутить никакого сигнала в себе самом. Практически всякий раз это была ее инициатива. Он недоумевал: возможно, с ним что-то не в порядке? И опасался, не может ли быть так, что все их отношения основаны лишь на тайнах и недомолвках. Но все же он надеялся, что это не так.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке? — спросила она. — Ты словно накурился.

— Со мной все хорошо. Спасибо.

— Сегодня вечером звонила Пенни. Ей удалось заинтересовать двоих возможных покупателей, так что в воскресенье они приедут осматривать дом.

Босх кивнул, не переставая жевать.

— Может, мы куда-нибудь уйдем на целый день? Мне не хочется быть здесь, когда она их притащит. Мы даже могли бы уехать в субботу и где-нибудь переночевать. И тебе хорошо бы оторваться от своих забот. Может быть, в Лоун Пайн?

— Звучит неплохо. Но давай сначала поглядим, как пойдут дела.

После того, как Сильвия покинула кухню и отправилась в спальню, Босх набрал номер бюро. Трубку снял Эдгар. Понизив голос и по возможности изменив его, Босх сказал:

— Эй, я по поводу той штуки, которую показывали по ящику. У которой нет имени.

— Да? Вы можете нам помочь?

— Ясное дело, могу.

Босх прикрыл рот рукой, чтобы сдержать смех. До него дошло, что он не успел придумать, как получше наколоть Эдгара. Его мозг лихорадочно заработал.

— Алло, так кто же это, сэр? — нетерпеливо спросил Эдгар.

— Это... Это... Это...

— Кто?

— Это накурившийся Харв Паундс!

Босх расхохотался, и Эдгар сразу догадался, кто ему звонит. Шутка была глупой, абсолютно не смешной, но они оба смеялись.

— Босх, чего тебе надо?

Ему понадобилось некоторое время, чтобы отсмеяться. Наконец он сказал:

— Просто позвонил узнать, какие там новости. Ты говорил с Рэем Морой?

— Не-а. Я звонил в полицию нравов, но они сказали, что он сегодня выходной. Собираюсь потолковать с ним завтра. А у тебя как дела?

— Думаю, я нашел имя. Позвоню Море домой, чтобы завтра он первым делом проверил, что у них на нее есть.

Босх назвал Эдгару имя девушки и услышал, как детектив на другом конце провода громко расхохотался.

— Ну что ж, по крайней мере, оригинально. А откуда... Почему ты думаешь, что это — она?

Босх ответил тихо — на тот случай, если его голос слышен в спальне:

— Я видел пленку, и у меня есть коробка от видеокассеты с ее фотографией. Она — точь-в-точь как твоя гипсовая голова. Волосы, правда, немного другие. Но думаю, это она. Когда поеду завтра в суд, оставлю коробку у тебя на столе.

— Класс!

— Возможно, Мора займется этим завтра пораньше и добудет для тебя ее настоящее имя и отпечатки пальцев. Она наверняка получала лицензию на «развлечения для взрослых». Ничего, если я ему позвоню?

— Классно, давай. Ты же его знаешь.

И они повесили трубки. Босх не знал домашнего телефона Моры. Позвонив на полицейский коммутатор, он представился, назвал номер своего служебного значка и попросил, чтобы его соединили. На это ушло примерно пять минут, затем Мора снял трубку. Казалось, он запыхался.

— Это Босх. У тебя есть минутка?

— А, Босх? Что стряслось, старина?

— Как твои дела?

— Отсасываю потихоньку.

Он рассмеялся, и Босх понял, что это — профессиональная шутка.

— На самом деле, все приходит в упадок, Босх. Во всем виновато видео. Его слишком много. Производство выросло, качество понизилось. Теперь оно никого не волнует.

Мора говорил не как полицейский, а скорее как страстный радетель за порнобизнес.

— Я тоскую о тех далеких деньках в прокуренных кинотеатрах на Кахуэнга и Хайлэнд. Тогда все было лучше. По крайней мере, у меня. Как там у тебя на суде? Я слышал, твои ребята раскопали еще одну от Кукольника? Что там у вас происходит? Как могло...

— Поэтому я и звоню. Я отыскал имя... Думаю, она проходила по твоей части. Жертва.

— Как зовут?

— Магна Громко Кончаю. Ее могли знать и как Мэгги.

— Да, я слышал про нее. Она вертелась тут несколько лет назад, а потом — ты прав — исчезла.

Босх ждал продолжения. Ему показалось, что в комнате Моры заговорил кто-то другой — то ли человек, то ли телевизор. Мора попросил его подождать минутку. Босх не разобрал, что было сказано и кто говорил — мужчина или женщина. Это заставило его задуматься — чем был занят Мора, когда он ему позвонил. В управлении ходили слухи, что Мора более чем вплотную занялся предметом, в котором заслуженно считался специалистом. Обычная для копов болезнь. И тем не менее, Босх знал, что в свое время Мора с успехом противодействовал многочисленным попыткам перевести его на другой «фронт». Теперь же он накопил в этом деле такой колоссальный опыт, что переводить его казалось немыслимым. Это было все равно, что вывести Орела Хершизера из подающих в «Доджерз» и перевести в полевые игроки. В том, чем занимался Мора, он был исключительно хорош. Его нельзя было трогать.

— Гарри, я точно не знаю. По-моему, она мелькала тут пару лет назад. Я хочу сказать, что если это — она, Черч тут ни при чем. Понимаешь меня? Уж не знаю, насколько тебе это понравится.

— На этот счет не волнуйся, Рэй. Если это не Черч, значит, кто-то другой. Мы все равно должны его найти.

— Верно. Поэтому я подключусь. Кстати, как ты ее вычислил?

Босх рассказал о своем посещении «Экс маркс зе спот».

— Да, я этих козлов знаю. Здоровый — это племянник Карло Пинци, Джимми Пинци. Они называют его Джимми Длинноногий. Он может изображать из себя идиота, но на самом деле он — босс коротышки Пинки. Следит для своего дяди, как идут дела в заведении. Маленького зовут Розовый — из-за очков, которые он носит. Розовый и Длинноногий. Между тем они содрали с тебя за эту кассету на сорок баксов больше, чем она стоит.

— Я так и понял. Кстати, я хотел тебя еще кое о чем спросить. На коробке не стоит копирайт. Он может быть на пленке? Как вообще можно узнать, когда она была снята?

— Обычно они не ставят на коробках копирайт. Покупателям всегда хочется свежатинки. Эти ребята считают, что, если покупатель заметит копирайт двухгодичной давности, он предпочтет купить что-нибудь другое. Это быстрый бизнес. Скоропортящийся товар. Так что никаких дат. Иногда их нет даже на самих кассетах. Но у меня на работе все равно есть каталоги за последние двенадцать лет. Я смогу найти тебе дату — никаких проблем.

— Спасибо, Рэй. Я сам, может, этим заниматься и не буду. К тебе скорее всего зайдет парень из отдела убийств — Джерри Эдгар. Я-то буду торчать в суде.

— Хорошо, Гарри.

Босху больше нечего было сказать, и он собирался было попрощаться, как вдруг Мора заговорил:

— Знаешь, я о многом передумал.

— О чем?

— О нашей следственной бригаде. Я жалею, что в тот вечер так рано ушел домой, а не остался с тобой. Кто знает, может, нам удалось бы взять этого парня живым.

— Да.

— Тогда бы и суда не было. Я имею в виду — над тобой.

Босх молча разглядывал фотографию на обороте коробки от видеокассеты. Лицо женщины полуповернуто в сторону, точно так же, как и гипсовое. Это она. Босх был уверен.

— Рэй, имея только это прозвище — Магна Громко Кончаю — сможешь ли ты найти ее настоящее имя и отпечатки пальцев?

— Конечно, смогу. Кто бы что бы ни говорил об этой продукции, но в ее производстве занят официальный штат и неофициальный. Эта девочка Мэгги, похоже, принадлежала к тем, кто занимался этим официально. Она уже выросла из «пленочек» и всякого такого дерьма и попала в поток производства настоящих порнофильмов. А это значит, у нее скорее всего был свой агент и лицензия на «развлечения для взрослых». Ей следовало встать на учет, чтобы доказать, что ей уже исполнилось восемнадцать. Поэтому в ее лицензии должно быть указано настоящее имя. Я поищу и найду — там даже будет ее фотография. Может, на это и уйдет у меня пара часов, но я обязательно найду.

— О'кей. Займись этим с утра, а если Эдгар не появится, отправь ему все, что сумеешь разыскать, в Голливуд, отдел убийств.

— Джерри Эдгар? Хорошо, сделаю. Несколько секунд оба молчали, погруженные в мысли о том, что предстояло сделать.

— Эй, Гарри?

— Да.

— В газете писали, что появилась новая записка. Это правда?

— Да.

— Подлинная? Что же, выходит, мы обосрались?

— Пока не знаю, Рэй, но все равно спасибо, что сказал «мы». Теперь большинство людей предпочитает тыкать пальцем в меня.

— Послушай, что я тебе скажу. Сегодня я получил повестку от этой суки Денежки.

Это известие не удивило Босха. Ведь Мора тоже работал по делу Кукольника.

— Не волнуйся. Она, видимо, просто разослала бумажки всем, кто был в следственной бригаде.

— Ну, тогда ладно.

— И постарайся держать все, что связано с новым делом, под полой. Не надо пока об этом говорить.

— Буду молчать сколько смогу.

— Прежде чем спрашивать, она еще должна узнать, о чем спрашивать. Мне нужно еще немного времени, чтобы поработать с этим и разобраться, что к чему.

— Никаких проблем, старина. Мы-то с тобой оба знаем, что это был тот самый человек. Не сомневайся, Гарри.

Однако говорить об этом вот так, вслух, было все равно, что ставить данный факт под сомнение. Мору, видимо, мучили те же вопросы, что и Босха.

— Если хочешь, я могу завтра утром забросить тебе эту коробку от кассеты. Будешь хоть знать, как она выглядит, прежде чем рыться в папках.

— Не надо. Я уже сказал, что у нас есть любые каталоги. Я проверю по «Сказкам из склепа» и выужу ее оттуда. А если не получится, найдутся и другие способы.

Они повесили трубки, и Босх зажег сигарету, хотя Сильвия не любила, когда он курил в доме. Не то, чтобы ей это не нравилось, просто она боялась, что потенциальные покупатели могут отказаться от дома, решив, что он принадлежал курильщикам. В течение нескольких минут он сидел на кухне, ковыряя этикетку на пустой пивной бутылке и думая о том, как быстро все может меняться. Безоговорочно верить во что-то на протяжении целых четырех лет и потом понять, что ты, возможно, ошибался.

Взяв бутылку вина и два бокала, он понес все это в спальню. Сильвия уже лежала в постели, укрытая по плечи простыней. При свете горящей лампы она читала книгу под названием «Пусть никогда не видят, как ты плачешь». Босх подошел к тому краю постели, у которого она лежала, и присел рядом. Он наполнил бокалы, они чокнулись и отпили вина.

— За победу на суде, — произнесла она.

— Хороший тост. Мне нравится.

Они поцеловались.

— Снова курил?

— Извини.

— Плохие новости? Что тебе сказали?

— Да нет, ерунда.

— Хочешь поговорить?

— Не сейчас.

Зайдя в ванную прямо с бокалом, он быстро принял душ. После того, как Босх почистил зубы, вино, такое красивое на вид, на вкус показалось отвратительным. Когда он вышел из ванной, ночник уже был выключен, а книга отложена в сторону. На обеих тумбочках и на столике горели свечи в красивых серебряных подсвечниках, по бокам которых были вырезаны звезды и месяцы. Их мерцающие фитильки отбрасывали размытые танцующие блики на стены, шторы и зеркало, исполняя некую беззвучную какофонию.

Она лежала, подложив под себя три подушки и сбросив простыни. Он стоял обнаженным в шаге от постели, и в течение нескольких секунд они улыбались друг другу. Она казалась ему прекрасной — с загорелым и почти девичьим телом. Она была худенькой, с небольшой грудью и плоским животом. Грудь ее от многих летних дней, проведенных в детстве на пляже, покрылась веснушками.

Босх был на восемь лет старше ее и знал, что это заметно, но он не стыдился своего вида. Несмотря на его сорок три у него до сих пор был впалый живот, а тело бугрилось мышцами, появившимися не благодаря тренажерам, а от того, что день за днем ему приходилось нести груз своей жизни, своего призвания. Забавно, но на теле волосы у него седели гораздо быстрее, чем на голове. Сильвия часто подтрунивала над ним по поводу этого, утверждая, что он подкрашивает голову, стремясь выглядеть помоложе. Впрочем, они оба знали, что и то и другое — выдумка.

Он улегся рядом с ней на постель, и Сильвия пробежала пальцами по его вьетнамской татуировке и шраму, который оставила на его плече пуля несколькими годами раньше. Она провела пальцем по шву — как всегда, когда они оказывались вместе.

— Я люблю тебя, Гарри, — сказала она.

Он лег на нее и крепко поцеловал — так, что она почувствовала запах красного вина. Сам же он ощутил вкус ее кожи, который унес его прочь от тревог и страшных сцен, которые ему приходилось видеть слишком часто. Он был в домашнем храме — так он подумал, но не сказал вслух. «Я люблю тебя», — подумал еще он и тоже не сказал этого вслух.

Глава 9

Если во вторник для Босха все складывалось удачно, то следующее утро принесло свежие неприятности. Первая катастрофа произошла в кабинете судьи Кейса, после того, как он в течение получаса в одиночестве изучал записку, полученную от предполагаемого Кукольника, а затем собрал там юристов и их клиентов. Он решил лично внимательнейшим образом ознакомиться с этим посланием после того, как Белк в течение часа убеждал его не включать записку в список вещественных доказательств.

— Я прочитал записку и выслушал все доводы, — сказал наконец судья. — И я не понимаю, какое право мы имеем скрыть это письмо, стихотворение или записку — что бы то ни было — от присяжных. Оно имеет непосредственное отношение к иску, который представляет мисс Чэндлер. Я не пытаюсь судить, является ли письмо подлинным или оно написано каким-то подражателем — это предстоит выяснить присяжным. Если получится, конечно. Но я не вижу причин скрывать записку от присяжных только потому, что следствие еще не окончено. Я даю разрешение на то, чтобы затребовать у полиции этот документ, и, учитывая, что вы, мисс Чэндлер, сумели достаточно убедительно обосновать необходимость такого шага, вы можете предпринять его в любое удобное для вас время. Ваши возражения на этот счет, мистер Белк, будут занесены в протокол судебного заседания.

— Но ваша честь... — попытался возразить Белк.

— Вопрос закрыт! Пройдите в зал заседаний.

— Ваша честь! Мы же не знаем, кто это написал.

Как вы можете включать записку в число вещественных доказательств, если у нас нет ни малейших представлений относительно того, откуда она появилась и кто ее автор?

— Я понимаю, что вы разочарованы таким решением, потому и позволяю вам некоторые вольности, — но лишь до тех пор, пока они не перерастают в откровенное неуважение к решениям суда. Я уже сказал: вопрос закрыт, мистер Белк, и не собираюсь повторять это дважды. До некоторой степени доказательством подлинности этой, неизвестно откуда взявшейся, записки является хотя бы тот факт, что с ее помощью было обнаружено тело со всеми признаками, характерными для преступлении Кукольника. Это не выдумка, мистер Белк. Не шутка. Это уже кое-что. И присяжные должны об этом узнать. Идемте.

На следующем заседании произошла новая катастрофа. Белк, видимо, удрученный своим поражением в кабинете судьи, прямым ходом угодил в новую ловушку, искусно расставленную для него Чэндлер.

В тот день первым вызванным ею свидетелем был человек по имени Вишорек, показавший под присягой, что он хорошо знал Нормана Черча и был уверен, что тот не совершал одиннадцати приписываемых ему преступлений. Вишорек сообщил, что он в течение двенадцати лет проработал вместе с Черчем в проектной лаборатории. Вишорек был человеком лет пятидесяти, его седые волосы были подстрижены так коротко, что через них просвечивала розовая кожа головы.

— Что заставляет вас с такой уверенностью утверждать, что Норман Черч не являлся убийцей? — спросила его Чэндлер.

— По крайней мере, я точно знаю одну вещь: он не убивал одиннадцатую девушку, потому что в течение всего времени, когда ее... ну, что там с ней делали, он находился рядом со мной. Мы были вместе. А потом полицейские убили его и повесили на него все одиннадцать убийств. Вот я и думаю, если он не убивал эту, последнюю, то, видимо, они врут и насчет всех остальных. Это все — только для того, чтобы они могли покрыть...

— Благодарю вас, мистер Вишорек, — сказала Чэндлер.

— Не за что. Говорю, что думаю.

Тем не менее Белк встал и, подойдя к стойке, заявил протест, сказав, что весь ответ свидетеля являлся не более, чем домыслами. Судья согласился с ним, но исправить уже ничего нельзя было. Белк протопал обратно к своему месту, и Босх увидел, как он начал листать толстую папку с письменными показаниями Вишорека, которые были сняты с него несколькими месяцами раньше.

Чэндлер задала еще несколько вопросов относительно того, где находились свидетель и Черч в ту ночь, когда была убита одиннадцатая жертва. Вишорек сообщил, что они и еще семеро мужчин находились в его квартире, на прощальной холостяцкой вечеринке в связи со скорой женитьбой одного из их коллег по лаборатории.

— Как долго пробыл мистер Черч в вашей квартире?

— Он оставался там в течение всей вечеринки. Примерно начиная с девяти часов. А закончили мы только к двум часам утра. Полиция утверждает, что девушка — одиннадцатая — в час ночи пришла в какой-то отель и была там убита. Как раз в это время Норман был у меня.

— Не мог ли он улизнуть примерно на час — так, чтобы вы этого не заметили?

— Ни в коем случае. Когда вы находитесь в одной комнате с восемью гостями, никто не может таинственно и незаметно для других исчезнуть даже на полчаса.

Поблагодарив его, Чэндлер села на свое место. Белк, наклонившись к Босху, прошептал:

— Гляди, как я ему сейчас еще одну дырку в заднице проверчу.

Затем, вооружившись показаниями Вишорека, он поднялся с места и направился к стойке так, словно держал в руках ружье для охоты на слонов. Вишорек подозрительно смотрел на него сквозь толстые линзы очков, которые делали его глаза неестественно большими.

— Мистер Вишорек, помните ли вы меня? Помните показания, которые я снимал с вас несколько месяцев назад?

В качестве напоминания Белк поднял руку с показаниями Вишорека.

— Я помню вас, — ответил тот.

— Девяносто пять страниц, мистер Вишорек. И — ни единого упоминания про вашу холостяцкую вечеринку. Почему так получилось?

— Думаю, потому, что вы не спрашивали.

— Но вы даже не упомянули о ней, не так ли? Полиция утверждает, что ваш закадычный дружок прикончил одиннадцать женщин, вы, судя по вашим словам, знаете, что это — ложь, но не говорите ни слова в его защиту — так получается?

— Да, так.

— Не хотите ли объяснить нам, почему?

— Как я понимаю, тут не только моя вина, но и ваша. Я только отвечал на вопросы, которые мне задавали. Мне не хотелось по собственной воле влезать в гов... э-э-э, извините.

— Позвольте вас спросить, а вы вообще когда-нибудь об этом рассказывали полиции? Тогда, когда был убит Черч и во всех газетах писали, что он прикончил одиннадцать женщин? Вы хоть раз сняли трубку, чтобы позвонить им и сказать, что они убили невинного человека?

— Нет. В то время я еще ничего не знал. Я понял это только пару лет назад, после того, как прочитал книгу про Кукольника, и в ней были подробности о том, как и когда убили последнюю девушку. Тогда-то я и сообразил, что в момент убийства он находился со мной. Я позвонил в полицию и спросил, как связаться со следственной бригадой, но мне ответили, что она уже давным-давно расформирована. Тогда я оставил записку для человека, который, как было сказано в книге, возглавлял расследование — Ллойд, по-моему, — но он мне так и не позвонил.

Белк тяжело вздохнул в микрофон, произведя долгий гул в динамиках и демонстрируя тем самым, как он устал от общения с этим недоумком.

— Короче говоря, вы пытаетесь уверить присяжных в том, что через два года после убийств, когда вышла книга, вы прочитали ее и неожиданно сообразили, что располагаете железным алиби для своего мертвого друга. Я ни в чем не ошибся, мистер Вишорек?

— Кроме одного — что это было неожиданно. Неожиданным это не было.

— А как же было?

— Когда я наткнулся на дату двадцать восьмого сентября, она заставила меня задуматься: я вспомнил, что как раз в этот день у нас состоялась та самая вечеринка, и Норман все это время находился у меня дома. Я перепроверил это и позвонил жене Нормана, сказав ей, что он не был тем, за кого его выдают.

— Вы перепроверили? У тех, кто также присутствовал на вечеринке?

— Нет, в этом не было надобности.

— Тогда каким же образом, мистер Вишорек? — спросил Белк, не скрывая раздражения.

— Я снова просмотрел видеозапись, которую мы сделали в ту ночь. На пленке проставлены дата и время.

Босх увидел, что лицо Белка приобрело меловый оттенок. Он посмотрел на судью, затем — в свой блокнот и снова — на судью. Босх почувствовал, как у него оборвалось сердце. Белк преступил святое правило, которое днем раньше нарушила Чэндлер. Он задал вопрос, ответа на который заранее не знал.

Не надо было быть юристом, чтобы знать: поскольку именно Белк стал причиной упоминания видеозаписи, Чэндлер могла теперь использовать этот факт как угодно, в том числе и вытащить ее на суд в качестве вещественного доказательства. Это была великолепная ловушка. Если бы Чэндлер захотела по собственной инициативе продемонстрировать запись на суде в качестве улики, она должна была бы загодя проинформировать Белка о ее существовании и позволить ему ознакомиться с нею. Вместо этого она умело позволила Белку сесть в лужу и самому извлечь пленку на свет божий. Теперь он стоял обезоруженный, услышав о ней, как и присяжные, впервые в жизни.

— Вопросов больше нет, — сказал Белк и вернулся на место с опущенной головой. Усевшись, он немедленно положил на колени один из юридических справочников и принялся в нем копаться.

Чэндлер вышла к стойке, чтобы продолжить допрос свидетеля.

— Мистер Вишорек, сохранилась ли у вас видеозапись, о которой вы сообщили мистеру Белку?

— Конечно, я принес ее с собой.

После этого Чэндлер попросила показать запись присяжным. Судья Кейс взглянул на Белка, который медленно побрел к стойке.

— Ваша честь, — выговорил он, — не могла бы защита попросить о десятиминутном перерыве, чтобы провести консультации?

Судья бросил взгляд на часы.

— По-моему, для этого рановато, мистер Белк, вам так не кажется? Мы ведь только что начали.

— Ваша честь, — вступила Чэндлер, — со стороны истца возражений нет. Мне тоже необходимо время, чтобы установить видеооборудование.

— Ну, ладно, — сказал судья. — Десять минут на переговоры. Присяжные могут отдохнуть четверть часа, а затем собраться в своей комнате.

В то время, как все присутствовавшие стоя ждали, пока из зала выйдут присяжные, Белк лихорадочно листал толстый юридический справочник. Когда же настало время садиться, Босх придвинул свой стул к стулу юриста.

— Не сейчас, — сказал Белк. — У меня всего десять минут.

— Тебя вздрючили.

— Вздрючили не меня, а нас. Мы с тобой — одна команда, не забывай.

Оставив своего товарища по «команде», Босх вышел покурить. Когда он подошел к статуе, Чэндлер уже стояла там. Тем не менее он закурил, хотя и оставаясь на некотором удалении от нее. Взглянув на него, она ухмыльнулась. Босх заговорил первым.

— Вы обманули его, не так ли?

— Обманула с помощью правды.

— Разве?

— О, да!

Бросив выкуренную до половины сигарету в пепельницу с песком, она добавила:

— Пойду, пожалуй, обратно, чтобы установить аппаратуру.

И снова ухмыльнулась. «Интересно, — подумал Босх, — все дело в том, что она так хороша или Белк настолько плох?»

* * *

В получасовых дебатах, во время которых Белк требовал не демонстрировать видеозапись, он проиграл вчистую. Толстяк пытался доказать, что, поскольку в предварительных письменных показаниях об этой записи не упоминалось, она является новой уликой в деле и не может быть представлена истцом суду, поскольку теперь уже слишком поздно. Судья Кейс отверг эти доводы, напомнив о том, о чем и так все знали: именно он, Белк, заставил свидетеля сказать о видеопленке.

После того, как присяжных ввели в зал, Чэндлер задала Вишореку несколько вопросов о видеозаписи и о том, где она находилась на протяжении последних четырех лет. Судья Кейс отверг очередное возражение со стороны Белка, и Чэндлер установила телевизор с вмонтированным в него видеомагнитофоном прямо у загородки, за которой сидели присяжные. Вишорек взял у своего друга, также находившегося в зале, видеокассету, передал ее Чэндлер, и та вставила пленку в видеомагнитофон. Чтобы видеть экран, Босху с Белком пришлось встать из-за своего стола и пересесть на места для публики.

Вставая, Босх увидел на одном из задних рядов Бреммера из «Таймс». Тот легко кивнул ему, и Босх подумал, пришел ли он сюда, чтобы освещать ход судебного процесса или из-за того, что его вызвали повесткой.

Запись была длинной и скучной, но не цельной. Съемка холостяцкой вечеринки то и дело прекращалась и начиналась вновь, но цифры в нижнем углу кадра, обозначавшие ее дату и время, присутствовали постоянно. Если запись была подлинной, из этого следовало, что у Черча действительно было алиби на тот момент, когда свершилось последнее приписываемое ему убийство.

Босх смотрел на экран, и у него кружилась голова. Там был Черч — без всякого парика, лысый, как младенец, пьющий пиво и смеющийся с друзьями. Человек, которого убил Босх, произносил тосты за скорую женитьбу своего друга и выглядел типичным добропорядочным американцем, каковым, как знал Босх, он не являлся.

Запись длилась девятнадцать минут. Ее кульминационным моментом являлся визит стриптизерки, вызванной на заказ. Она спела жениху песенку, бросая ему на голову предметы своего туалета, которые последовательно снимала с себя. Черч, похоже, разволновался, он смотрел даже не столько на девицу, сколько на виновника торжества.

Босх оторвал глаза от экрана, чтобы взглянуть на присяжных, и понял, что просмотр этой пленки буквально разрушает его защиту. Он вновь отвел глаза.

После того, как пленка окончилась, Чэндлер задала Вишореку еще несколько вопросов. Эти вопросы по идее должен был задавать Белк, но она выбивала оружие из его рук.

— Каким образом на видеопленке устанавливаются дата и время?

— Они устанавливаются, когда вы покупаете видеокамеру. В дальнейшем дата и время постоянно сохраняются с помощью специальной батарейки. После того, как я ее купил, я больше ни разу не возился с этим.

— Однако если бы вы захотели, то в любой момент могли бы установить любую дату и любое время, не так ли?

— Думаю, да.

— Таким образом, если бы вы решили создать для своего друга алиби, вы могли бы выставить фальшивую дату, установив, скажем, предыдущий год, и затем произвести видеозапись?

— Конечно.

— Могли бы вы выставить определенную дату на уже отснятой записи?

— Нет, установить дату на уже снятой пленке невозможно. Никак не получится.

— Каким же образом в таком случае вы могли бы это проделать? Как бы вы могли создать фальшивое алиби для Нормана Черча?

Белк поднялся с места и заявил протест на том основании, что ответ Вишорека будет носить характер предположения, но судья Кейс отклонил его, сказав, что свидетель, бесспорно, имеет опыт обращения с собственной видеокамерой.

— Сейчас сделать это было бы невозможно, поскольку Нормана нет в живых, — ответил Вишорек.

— Значит, из ваших слов следует, что если бы вы решили сделать фальшивую видеосъемку, вам пришлось бы договориться об этом с мистером Черчем до того, как он был застрелен детективом Босхом, правильно?

— Да. Мы тогда должны были бы знать, что в свое время она ему понадобится, он должен был бы сказать мне, какую дату и время надо установить на видеокамере и так далее. Это все притянуто за уши, тем более что вы можете поднять газеты того времени и найти объявление о женитьбе моего друга, которая была назначена на тридцатое сентября. Это докажет вам, что прощальная холостяцкая вечеринка должна была состояться именно двадцать восьмого сентября или около того. Все это правда.

Судья Кейс принял протест Белка по поводу того, что в последней фразе свидетеля не содержалось ответа на вопрос, и велел присяжным не принимать ее к сведению. Босх же подумал, что им вообще не следовало бы ее слышать. Все и так понимали, что видеопленка — подлинная. И Босх в том числе. Он весь вспотел, и его мутило. Что-то пошло наперекосяк, но что точно, он сказать не мог. Ему хотелось встать и уйти, но он понимал, что такой поступок равнялся бы признанию своей вины — признанию настолько громогласному, что от него, как от землетрясения, вздрогнули бы стены суда.

— И последний вопрос, — сказала Чэндлер. Она чувствовала близкую победу, и от этого ее лицо раскраснелось. — Известно ли вам, чтобы Норман Черч когда-нибудь носил парик?

— Никогда. Я знал его много лет, но никогда не видел и не слышал ничего подобного.

Судья Кейс снова передал свидетеля в распоряжение Белка, который медленно побрел к стойке — уже без своего желтого блокнота. Он был настолько явно ошеломлен оборотом, который приняли события, что даже забыл произнести свою обычную фразу: «Всего несколько вопросов». Ему едва удавалось держать себя в руках.

— Вы сказали, что прочли книгу о деле Кукольника и заметили, что дата на видеопленке совпадает с датой одного из убийств, правильно?

— Так и есть.

— Пытались ли вы найти алиби для Черча в связи с десятью другими убийствами?

— Нет, не пытался.

— Так. Мистер Вишорек, вам нечего сказать в оправдание вашего давнего друга в связи с другими преступлениями, в которых обвиняют его многочисленные сотрудники полицейской следственной бригады?

— Видеозапись доказывает, что все они лживы. Ваша следственная бригада...

— Вы не ответили на вопрос.

— Я отвечаю. Если вы соврали в связи с одним случаем, становится очевидно, что вы врали и во всех остальных.

— Ваше мнение на этот счет нас не интересует, мистер Вишорек. Теперь, гм, вы заявляете, что никогда не видели Нормана Черча в парике, правильно?

— Да, именно так я и сказал.

— Было ли вам известно, что он снимал квартиру под вымышленным именем?

— Нет, я не знал об этом.

— Выходит, вы очень многого не знали о своем друге, не так ли?

— Возможно.

— Так, может, точно так же, не докладывая вам, он иногда носил парик?

— Возможно.

— Далее. Если мистер Черч являлся убийцей, в чем его обвиняет полиция, и использовал средства маскировки, что также утверждается полицией, нельзя ли было...

— Протестую, — сказала Чэндлер.

— ...предположить, что в квартире...

— Протестую!

— ...будет обнаружено нечто вроде парика?

Судья Кейс поддержал протест Чэндлер, отвергнув вопрос Белка, поскольку тот желал получить не ответ, а предположение, а затем сделал Белку выговор за то, что он задал свой вопрос, несмотря на протест оппонента. Белк проглотил выволочку и заявил, что больше вопросов не имеет. Затем он уселся на место. Из-под его волос струился пот и тек по вискам.

— Лучшее, на что ты способен, — прошептал ему Босх.

Проигнорировав это замечание, Белк вытащил носовой платок и принялся вытирать лицо.

Приняв решение о приобщении видеозаписи к вещественным доказательствам, судья объявил обеденный перерыв. После того, как присяжные покинули зал, к Чэндлер бросилась кучка репортеров. Глядя на это, Босх подумал, что именно им и предстоит вынести окончательное решение по поводу того, как обстоят дела на процессе. Журналисты всегда благоволят к победителям — фактическим или потенциальным. Им всегда проще задавать вопросы.

— Ты бы лучше постарался что-нибудь придумать, Босх, — сказал Белк. — Еще полгода назад мы могли бы свести дело к пятидесяти тысячам. Учитывая то, как дела идут сейчас, эта сумма может показаться пустяком.

Повернувшись, Босх посмотрел на него. Они до сих пор сидели за столом защиты.

— Ты ведь сам этому веришь, не так ли? Веришь всему. Что я убил его, а потом мы подтасовали улики, чтобы взвалить все на него.

— Какая разница, во что я верю, Босх.

— Пошел ты в жопу, Белк.

— Я тебе уже сказал, ты бы лучше что-нибудь придумал.

Он поднял свое толстое пузо и направил его в сторону выхода из зала суда. К Белку приблизился было Бреммер и еще один репортер, но Белк отмахнулся от них. Через несколько секунд за ним последовал и Босх, которому тоже пришлось отбрыкиваться от журналистов. Однако Бреммер не отставал и последовал за Босхом через вестибюль в сторону эскалатора.

— Послушай, старина, тут ведь речь и о моей заднице идет. Я написал книгу об этом парне, выставив его преступником. Меня это тоже касается.

Босх остановился так резко, что Бреммер буквально уткнулся в него. Детектив пристально посмотрел на журналиста. Тому было около тридцати пяти — слишком толстый для своих лет, с редеющими каштановыми волосами. Как и многие другие мужчины, он пытался компенсировать этот недостаток, отрастив густую бороду, которая только старила его. Босх заметил, что на рубашке под мышками репортера красовались большие пятна пота. Но главной проблемой Бреммера был даже не запах потного тела, а исходившая от него сигаретная вонь.

— Слушай, если ты веришь, что он был невиновен, тогда напиши еще одну книгу и получи еще сто тысяч долларов аванса. Тебя-то почему волнует, виновен он был или нет?

— У меня существует определенная репутация в этом городе, Гарри.

— У меня она тоже была. И что же ты завтра напишешь?

— Мне нужно писать о том, что здесь происходит.

— Но ты ведь тоже будешь давать показания в суде. Разве это этично, Бреммер?

— Я не буду давать показаний. Вчера Чэндлер отозвала свою повестку. Мне пришлось только подписать показания.

— Относительно чего?

— О том, что, насколько мне известно, в написанной мною книге содержалась правдивая и точная информация. О том, что почти вся она поступила ко мне из полицейских источников, а также полицейских и прочих официальных документов.

— Кстати об источниках. Откуда ты взял информацию о записке для вчерашней статьи?

— Гарри, я не могу раскрыть свой источник. Вспомни, сколько раз я сохранял конфиденциальность информации, которую давал мне ты. Ты же знаешь, я никогда не сдаю источники.

— Да, знаю. И еще я знаю, что кто-то хочет меня подставить.

Босх встал на эскалатор и поехал вниз.

Глава 10

Полиция нравов располагалась на третьем этаже центрального полицейского подразделения в центре города. Босх добрался туда за десять минут и нашел Рэя Мору за его письменным столом с телефонной трубкой, прижатой к уху. На столе перед ним лежал открытый журнал с цветными фотографиями парочки, занимающейся любовью. Девица на фото выглядела совсем молоденькой. Не переставая слушать собеседника, Мора листал журнал. Кивнув Босху, он указал ему на стул.

— Ну ладно, это все, что я хотел узнать, — проговорил он в трубку. — Постарайся там разнюхать все как следует и держи меня в курсе.

Сказав это, он вновь стал слушать. Босх в это время разглядывал копа из отдела нравов. Он был примерно такого же роста, как и Гарри, с очень смуглой кожей и карими глазами. Его прямые каштановые волосы были коротко подстрижены, на лице — никакой растительности. Как и у большинства его коллег из полиции нравов, внешность Моры была ничем не примечательной. Джинсы и черная рубашка с расстегнутым воротником. Босх знал, что если он заглянет сейчас под стол, то обнаружит на Море ковбойские сапоги. На груди Моры висел золотой медальон, на котором был выгравирован голубь с распростертыми крыльями — знак Святого Духа.

— Не узнал, где сделали фильм?

Молчание. Мора закончил с журналом, сделал на обложке какую-то пометку и принялся за другой.

Босх заметил, что на боковой стороне папки, стоявшей на столе Моры, приклеен календарь Гильдии актеров взрослого кино. На нем обнаженная порнозвезда Дельта Буш склонилась над рядами чисел и дней недели. Она приобрела известность в последние годы в связи с тем, что слухи связали ее узами романтической связи с другой кинозвездой — противоположного пола и снимающейся в нормальном кино. Прямо под календарем Босх обнаружил религиозную статуэтку, в которой узнал Пражского Младенца.

Он узнал его потому, что, когда был еще мальчиком и его переводили из детского дома в интернат, одна из воспитательниц подарила ему такую же. Давая Гарри статуэтку и прощаясь с ним, женщина объяснила, что этот младенец был известен как Маленький Король — святой, который особенно внимательно прислушивается к молитвам детей. «Интересно, — подумал Босх, — знает ли эту историю Мора, или статуэтка стоит здесь только ради хохмы?»

— Все, о чем я тебя прошу, это попробовать, — сказал Мора в трубку. — Достань для меня эту пленку, тогда снова будешь получать деньги как агент. Да, да... После этого.

И он повесил трубку.

— Как делишки, Гарри?

— Судя по всему, здесь побывал Эдгар?

— Только что ушел. Ты с ним говорил?

— Нет.

Мора заметил, что Босх смотрит на открытый разворот лежащего перед ним журнала. Там были изображены две женщины, стоящие на коленях перед мужчиной. Вложив в журнал желтую закладку, он закрыл его.

— Господи, и мне приходится разглядывать все это говно! Нам сообщили, что этот издатель использует несовершеннолетних девчонок. Кстати, знаешь, как я это проверяю?

Босх отрицательно покачал головой.

— Не по лицу и даже не по сиськам. По коленкам, Гарри.

— По коленкам?

— Да, по коленкам. Они у маленьких девочек отличаются — нежнее, что ли, чем у взрослых баб. По коленкам я обычно могу определить, исполнилось ей восемнадцать или нет. Затем, конечно, приходится перепроверять по свидетельствам о рождении, лицензиям и так далее. Звучит бредово, но каждый раз срабатывает.

— Ну что ж, молодец. А что ты сообщил Эдгару? Зазвонил телефон. Сняв трубку. Мора представился и в течение нескольких секунд молча слушал.

— Я сейчас не могу говорить. Я тебе перезвоню. Где ты находишься?

Записав что-то на листке бумаги, он повесил трубку.

— Извини. Я сообщил Эдгару, кем была убитая. Магна Громко Кончаю. Я нашел ее отпечатки пальцев, фотографии — все. Если хочешь взглянуть, есть даже фотографии, где она в действии.

Он подвинулся на стуле в сторону шкафа, но Босх сказал, что обойдется и без фотографий.

— Как знаешь. В любом случае я передал все это Эдгару. Он отправился с отпечатками пальцев к коронеру, наверное, чтобы убедиться, что это она. Эту цыпочку на самом деле звали Ребекка Камински. Бекки Камински. Если бы она осталась жива, сейчас ей было бы двадцать три. До того, как приехала в город греха за славой и удачей, жила в Чикаго. Какая потеря, а? Благослови ее Бог, она была лакомым кусочком.

Разговаривая с Морой, Босх испытывал неловкость, но это не было для него в новинку. В те времена, когда они вместе работали в следственной бригаде, Босху всегда казалось, что для этого копа из полиции нравов убийство значит не так уж много. Оно не становилось для него зубной болью. Мора просто работал, помогая там, где возникала потребность в его помощи. В своей области он был, бесспорно, хорош, но его, кажется, не волновало, удастся ли остановить Кукольника или нет.

У Моры была причудливая привычка смешивать уличный язык и молитвы. Поначалу Босху казалось, что он просто разыгрывает из себя новообращенного, как это было модно в управлении несколькими годами раньше, но он никогда не знал этого наверняка. Однажды Босх видел, как, оказавшись на месте очередного преступления Кукольника, Мора осенял себя крестным знамением и беззвучно молился. Из-за этого чувства неловкости, которое испытывал Босх при общении с Морой, они редко пересекались после убийства Черча и развала следственной бригады. Мора тогда вернулся в полицию нравов, а Босха «отгрузили» в Голливуд. Им только изредка приходилось сталкиваться в зале суда, в «Семерке» или «Красном ветре». Но даже в барах они обычно оказывались в разных компаниях и сидели за разными столами, поочередно подходя к стойке за пивом.

— Гарри, пару лет назад она была еще жива. Фильм, на который ты наткнулся — «Сказки из склепа», — сняли как раз два года назад. А это значит, что Черч совершенно точно не убивал ее... Скорее всего, это сделал тот, кто написал записку. Уж не знаю, хорошие это для тебя новости или плохие.

Итак, в случае с убийством Камински алиби Черча было непоколебимым, как скала: к тому времени он уже был мертв. К этому прибавлялось алиби в связи с одиннадцатым убийством в виде записи, представленной Вишореком. Тревога, владевшая Босхом, теперь граничила с паникой. На протяжении четырех лет его ни разу не посетило сомнение относительно правильности того, что он сделал, но теперь...

— Как там на суде? — задал вопрос Мора.

— Лучше не спрашивай. Можно от тебя позвонить?

Босх позвонил на пейджер Эдгару и попросил перезвонить ему по номеру Моры. Затем положил трубку и стал дожидаться звонка, не зная, что еще сказать.

— На суде как на суде. Ты все еще собираешься давать показания?

— Наверное. Меня вызвали на завтра. Уж и не знаю, чего ей от меня понадобилось. Меня даже не было в ту ночь, когда ты уложил этого ублюдка.

— Ну, мы же все равно были с тобой в одной следственной бригаде. Этого вполне достаточно, чтобы и тебя сюда втянуть.

— Да, но...

Зазвонил телефон, и Мора снял трубку. Почти сразу же он передал ее Босху.

— Как делишки, Гарри?

— Я сейчас у Моры. Он мне все рассказал. Есть что-нибудь новое по отпечаткам пальцев?

— Пока нет. Моего парня из отдела экспертизы еще нет на месте. Наверное, обедать ушел. Ну вот я отпечатки там и оставил. Сегодня он мне позвонит, чтобы дать подтверждение. Правда, меня он вряд ли застанет.

— Где ты сейчас?

— В отделе пропавших без вести. Теперь, когда у нас есть не только тело, но и имя, хочу проверить, заявляли когда-нибудь об этой девчонке как об исчезнувшей или нет.

— Много тебе еще времени нужно?

— Только что начали. Проверяем по дискетам. Они стали применять компьютер только полтора года назад.

— Я сейчас подойду.

— Так у тебя же суд, старина.

— Ничего, у меня есть немного свободного времени.

Босх ощущал, что им необходимо двигаться дальше, продолжать думать. Это был единственный способ избавиться от ужаса, нараставшего в его мозгу из-за подозрения, что он убил невинного человека. Он поехал обратно в Паркер-центр и спустился по ступеням в полуподвальный этаж, где располагался отдел пропавших без вести. Эдгар сидел за письменным столом, роясь в кипе белых бланков. Босх увидел, что это были дела, по которым даже не проводилось расследования после сообщений о пропаже людей. Они должны были храниться на тот случай, если бы поступила какая-либо дополнительная информация.

— Пока ничего, Гарри, — сказал Эдгар.

И вслед за этим представил Босха детективу Моргану Рэндольфу, сидевшему за соседним столом. Рэндольф дал пачку бланков и Босху, который следующие пятнадцать минут провел за их перелистыванием. Каждый из них являл собой рассказ о боли того или иного человека, которому не пожелали внимать глухие уши полицейского управления.

— Гарри, внимательно просматривай описания: у нее была татуировка чуть выше задницы.

— Откуда Ты знаешь?

— У Моры было несколько фотографий Магны Громко Кончаю. «В действии», как он выразился. И на них видна татуировка — Йосмайт Сэм — знаешь такой мультик? — прямо над левой половиной задницы.

— Ты обнаружил ее на теле?

— Я не заметил, потому что кожа сильно потемнела. Но я, честно говоря, сзади ее и не больно-то разглядывал.

— А что со вскрытием? Ты вроде говорил, что ее вчера должны были резать?

— Да, они мне так сказали, но, когда я перезвонил, выяснилось, что они еще не очухались после выходных. Даже не подготовили ее. Я недавно снова звонил Сакаи, и он обещал заглянуть к ней в холодильник после обеда. Проверить татуировку.

Босх снова обратился к лежавшим перед ним бланкам. Это были рапорты о пропаже молодых людей. Лос-Анджелес представлял собой огромную сточную канаву, в которую непрерывным потоком стекались людские отбросы со всей страны. Но многие из них бесследно здесь исчезали.

Босх закончил перебирать свою кипу, так и не обнаружив имени Ребекки Камински или кого бы то ни было еще, подходившего под ее описание. Взглянув на часы, он понял, что ему пора торопиться обратно в суд, но, несмотря на это, взял со стола Рэндольфа еще одну пачку бланков и стал в ней рыться. Рассматривая их один за другим, он прислушивался краем уха к трепу Эдгара и Рэндольфа. Было ясно, что они знали друг друга и раньше, до сегодняшней встречи. Эдгар называл его Морг. Босх решил, что они могли быть знакомы по Ассоциации чернокожих офицеров мира.

Он не нашел ничего и во второй пачке документов.

— Мне надо идти. Вернусь позже.

— Ладно, старик. Я тебе расскажу, если мы что-то найдем.

— И насчет отпечатков, о'кей?

— Заметано.

* * *

К тому времени, как Босх вошел в зал номер четыре, слушания уже начались. Он тихо открыл дверцу в свой «загон» и сел рядом с Белком. Судья поглядел на него с неудовольствием, но ничего не сказал. Усевшись, Босх увидел на месте для свидетелей помощника начальника управления Ирвина Ирвинга. Возле стойки стояла Денежка Чэндлер.

— Хорош, нечего сказать, — прошептал ему Белк. — Опаздываешь на собственный суд.

Проигнорировав его, Босх стал слушать, как Чэндлер задает Ирвингу общие вопросы о его послужном списке и годах, проведенных на службе в полиции. Это были предварительные вопросы — Босх знал, что наверняка не пропустил ничего важного.

— Слушай, — вновь зашептал Белк, — если тебя все это не волнует, делай хотя бы вид перед присяжными, что это не так. Понятно, что, если мы проиграем, деньги будут уплачены из карманов налогоплательщиков, но постарайся вести тебя так, как если бы речь шла о твоих собственных деньгах.

— Мне пришлось задержаться. Больше постараюсь не опаздывать. Я все же пытаюсь разобраться в этом деле. Впрочем, может быть, тебя это и не интересует — ты же уже для себя все решил.

И, чтобы отделаться от Белка, он откинулся на спинку стула. Подав острый сигнал голода, желудок Босха напомнил ему, что сегодня он остался без обеда. Босх постарался сосредоточиться на звучавших в зале свидетельских показаниях.

— В чем состоят ваши служебные обязанности в качестве заместителя начальника полицейского управления? — спросила Чэндлер Ирвинга.

— В настоящее время я руковожу всеми полицейскими подразделениями, которые проводят те или иные расследования.

— В то время, когда шло следствие по делу Кукольника, вы занимали на одну должностную ступеньку ниже. Вы были помощником начальника, не так ли?

— Да.

— Ив этом качестве отвечали за деятельность отдела внутренних расследований — ОВР, правильно?

— Да. ОВР и оперативную часть. Это означает, что в основном я отвечал за распределение и управление личным составом.

— Для чего предназначено ОВР? Каковы его функции?

— Это полиция внутри полиции. Мы расследуем жалобы, поступающие от гражданских лиц, а также все внутренние конфликты и случаи неправильного поведения.

— Расследуете ли вы случаи применения полицейскими огнестрельного оружия?

— Не совсем так. На начальной стадии этим занимается специальное подразделение, отвечающее за перестрелки с участием полицейских. Если в ходе предварительного следствия выявляются признаки нарушения офицером закона и правил поведения, дело направляется в ОВР для дальнейшего расследования.

— Хорошо. Что вы помните о расследовании, проведенном ОВР в связи с убийством Нормана Черча детективом Гарри Босхом?

— Я помню все, что с этим связано.

— Почему данный случай расследовался ОВР?

— Следователи установили, что детектив Босх не действовал согласно предусмотренным для подобных случаев процедурам. Я говорю не о том, что он не имел права стрелять — это не противоречит правилам, существующим в управлении, но он обязан был соблюсти некоторые формальности, которые должны предшествовать применению оружия.

— Поконкретнее, если возможно.

— Пожалуйста. Во-первых, он отправился туда один. Он ворвался в квартиру этого человека без группы поддержки, подвергнув себя таким образом опасности, что привело к стрельбе.

— Это называется «игрой в ковбоев», не так ли?

— Мне приходилось слышать подобное определение, но сам я его не употребляю.

— Однако оно подходит для данного случая?

— Не знаю.

— Вы не знаете. Но вы знали бы, если бы Норман Черч был жив. А он был бы жив, не создай детектив Босх подобной ситуации, не пожелай он играть в ков...

— Протестую! — завопил Белк.

Однако прежде, чем он успел дойти до стойки, чтобы аргументировать свой протест, судья Кейс поддержал его и велел Чэндлер избегать вопросов-предположений.

— Да, ваша честь, — любезно ответила она и, вновь обратившись к свидетелю, продолжила: — Иначе говоря, по вашим словам получается, что детектив Босх спровоцировал ряд событий, которые привели затем к убийству безоружного человека. Я права?

— Нет, это не так. Следствие не обнаружило доказательств того, что детектив Босх сознательно претворил в жизнь подобный сценарий. События развивались экспромтом. Он проверял поступивший ему сигнал. Конечно, если бы он действовал по правилам, то вызвал бы группу поддержки. Он этого не сделал. Он вошел. Он сообщил, что является полицейским, но мистер Черч сделал провокационное движение. И вот — результат. Причем нельзя сказать наверняка, что этот результат был бы иным, если бы там находилась группа поддержки. Я имею в виду, что человек, не выполняющий приказ вооруженного полицейского, скорее всего точно так же не выполнил бы приказ и двух вооруженных полицейских.

Чэндлер удалось добиться, чтобы последнюю фразу в протокол не заносили.

— Для того, чтобы прийти к выводу, что детектив Босх не спровоцировал данную ситуацию намеренно, вам, вероятно, пришлось рассмотреть все аспекты этой стрельбы?

— Да, безусловно.

— А сам детектив Босх был допрошен?

— Бесспорно. Он был допрошен самым тщательным образом относительно своих действий.

— И какие же у него были мотивы?

— Мотивы?

— Господин заместитель начальника управления, было ли известно вам или кому-нибудь из ваших следователей, что лет тридцать назад мать детектива Босха была убита в Голливуде преступником, который так и остался не найден? И что до этого она неоднократно задерживалась за бродяжничество?

Босх почувствовал, как его бросило в жар, словно в лицо ему ударили лучи «юпитеров». Ему показалось, что глаза всех присутствующих в зале устремлены на него. Насчет последнего он не сомневался — так оно и было. Но сам он смотрел только на Ирвинга, который молча уставился прямо перед собой, и лишь по обеим сторонам его носа дрожали мелкие красные прожилки. Ирвинг не ответил, и Чэндлер поторопила его:

— Вы знали об этом, господин заместитель? В личном деле детектива Босха о том упоминается. Когда он подал заявление о приеме на работу в полицию, он должен был ответить на вопрос, становился ли он когда-нибудь жертвой преступности. И он написал, что потерял мать.

Наконец Ирвинг произнес:

— Нет, этого я не знал.

— Я думаю, что в пятидесятые годы «бродяжничество» являлось эвфемизмом слова «проституция» — тогда в Лос-Анджелесе как раз было принято отрицать существование проблемы преступности — такой, например, как безудержная проституция на Голливудском бульваре. Я права?

— Этого я не помню.

Чэндлер попросила свидетеля подойти к ней и вручила Ирвингу тонкую пачку бумаг. Она дала ему почти целую минуту, чтобы он смог с ними ознакомиться. Читая, Ирвинг нахмурил брови, и Босх не мог видеть его глаз. На скулах свидетеля непроизвольно заиграли желваки.

— Что это такое, мистер Ирвинг?

— Это то, что мы называем «регулярным полицейским рапортом», содержащим детали расследования убийства. Он датирован третьим ноября тысяча девятьсот шестьдесят второго года.

— Что значит «регулярный полицейский рапорт»?

— Каждое нераскрытое дело ежегодно рассматривается — мы называем это «регулярной ревизией» — до тех пор, пока не становится ясно, что надежды на его раскрытие равны нулю.

— Как зовут жертву и каковы обстоятельства ее смерти?

— Маржори Филлипс Лоу. Она была изнасилована и задушена тридцать первого октября тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Ее тело было найдено в аллее позади Голливудского бульвара, между улицами Виста и Говер.

— Каково заключение следствия?

— Тут сказано, что в момент его составления, то есть через год после совершения преступления, по-прежнему нет никаких рабочих версий и прогнозы относительно удачного раскрытия дела достаточно безнадежны.

— Благодарю вас. И последнее. Нет ли на верхнем бланке места, специально отведенного для перечисления ближайших родственников погибшей?

— Есть. Здесь написано, что ее ближайшим родственником является Иероним Босх. Рядом, в скобках, значится: Гарри. Здесь также есть пометка, что это — ее сын.

Несколько секунд Чэндлер листала свой желтый блокнот, давая присяжным возможность переварить услышанное. Было так тихо, что Босх даже слышал, как шуршит по бумаге ручка Чэндлер, делавшей какие-то пометки в блокноте.

— Далее, — сказала она. — Господин Ирвинг, если бы вы знали о том, что произошло с матерью детектива Босха, заставило бы вас это обратить более пристальное внимание на случай, связанный с применением им огнестрельного оружия?

— Затрудняюсь сказать, — ответил он после долгого молчания.

— Он застрелил человека, подозреваемого в совершении поступка, абсолютно идентичного тому, что было сделано с его матерью — преступления, которое так и осталось нераскрытым. И вы говорите, что это не повлияло бы на ход вашего расследования?

— Да, я... Сейчас я этого не знаю.

Босху хотелось уронить голову на стол. Он заметил, что даже Белк перестал царапать в своем блокноте и неотрывно следил за обменом репликами между Ирвингом и Чэндлер. Босх постарался погасить бушевавшую в нем ярость и сконцентрироваться на том, откуда Чэндлер могла получить эту информацию. Он понимал, что адвокатше, скорее всего, удалось ознакомиться с его личным делом, но там ведь не было никаких деталей, связанных с преступлением или прошлым его матери. Что касается «регулярного рапорта», то его она, видимо, получила в архиве, сославшись на Закон о свободе информации.

Тут Босх осознал, что пропустил несколько вопросов, заданных Ирвингу, и снова стал внимательно смотреть и слушать. Ему хотелось бы иметь такого же адвоката, как Денежка Чэндлер.

— Господин заместитель, посетили ли вы или кто-то из ваших следователей место, где произошла стрельба?

— Нет, мы там не были.

— Следовательно, информация относительно того, что там случилось, была предоставлена вам командой стрелков, которая, в свою очередь, получила ее от стрелявшего детектива Босха. Так?

— В целом, да.

— Лично вы не видели вещественных улик: парика под подушкой, косметики в шкафчике в ванной?

— Нет. Я там не был.

— Верите ли вы в то, что все перечисленное мною действительно находилось там?

— Да, верю.

— Почему?

— Все эти предметы были перечислены в рапортах, полученных от нескольких офицеров.

— Но первоначально эта информация пошла от детектива Босха, не так ли?

— До некоторой степени. В той квартире был целый рой полицейских. Босх не говорил им, что писать.

— До того, как они, говоря вашими словами, принялись роиться в квартире, сколько времени Босх провел там один?

— Не знаю.

— Содержится ли подобная информация хоть в одном из полученных вами рапортов?

— Не уверен.

— Правда ли, господин заместитель, что вы собирались уволить Босха и передать дело о применении им оружия окружному прокурору для возбуждения против Босха уголовного дела?

— Нет, неправда. ОВР рассмотрело это дело и не стало принимать санкций. Это — рутинный случай. Кроме того, по их мнению, все было в рамках закона.

«Хоть одно очко в мою пользу», — подумал Босх. Это была первая ошибка, допущенная Чэндлер в допросе Ирвинга.

— Что случилось с женщиной, которая навела Босха на этот адрес? Ее звали Маккуин. Насколько мне известно, она — проститутка.

— Она умерла год спустя. От гепатита.

— Была ли она на момент своей смерти привлечена к расследованию дела детектива Босха и открытой им стрельбы?

— Этого я не знаю, я в то время руководил ОВР.

— А где сейчас два детектива ОВР, проводившие расследование? Кажется, их звали Льюис и Клэрк. Разве они не продолжали вести расследование этого дела еще долгое время после того, как официально было признано, что выстрел Босха произведен в рамках закона?

Чтобы ответить, Ирвингу понадобилось некоторое время. Видимо, у него возникло некоторое подозрение в связи с тем, что его снова возвращали к той бойне.

— Если они и продолжили подобное расследование, то без моего ведома и согласия.

— Где сейчас эти детективы?

— Их тоже нет в живых. Они оба были убиты при выполнении задания пару лет назад.

— Не практиковали ли вы в качестве начальника ОВР скрытые расследования по делам неблагополучных офицеров, которых собирались увольнять? Не являлся ли детектив Босх одним из таких офицеров?

— На оба вопроса могу ответить отрицательно. Категорически нет.

— Что произошло с детективом Босхом в связи с нарушением необходимых процедур во время убийства невооруженного Нормана Черча?

— Он был временно понижен в должности и переведен в полицейское отделение Голливуда.

— Иными словами, это означает, что он был на месяц понижен в должности и удален из своего родного отдела по расследованию убийств и грабежей в голливудское отделение?

— Можно сказать и так.

Чэндлер перевернула страничку в своем блокноте.

— Господин заместитель, если бы в ванной не было косметики и никаких доказательств того, что Норман Черч не являлся никем другим, кроме как одиноким человеком, приведшим проститутку к себе домой, остался ли бы Гарри Босх на службе в полиции? Или он подвергся бы уголовному преследованию за убийство этого человека?

— Я не уверен, что понял ваш вопрос.

— Я спрашиваю, сэр, спасли ли детектива Босха так называемые улики, якобы найденные в квартире мистера Черча и якобы связывающие его с убийствами? Спасли ли они карьеру Босха, помогли ли ему избежать уголовного преследования?

Белк поднялся и заявил протест, а затем подошел к стойке.

— Она вновь добивается от свидетеля неких предположений, ваша честь. Свидетель не может строить гипотезы, что могло бы произойти, оперируя набором обстоятельств, которые не имели места в действительности.

Судья Кейс сложил руки на груди и, задумавшись, откинулся в кресле. Затем он резко качнулся к микрофону.

— Мисс Чэндлер готовит почву для того, чтобы обернуть дело так, будто улики в квартире были сфабрикованы. Не стану судить, хорошо ли у нее это получается, но, поскольку такова ее линия ведения процесса, считаю, что на вопрос должен быть дан ответ. Я разрешаю его.

Немного подумав, Ирвинг наконец сказал:

— Я не могу ответить на этот вопрос. Я не знаю, что произошло бы в таком случае.

Глава 11

За время десятиминутного перерыва, объявленного после показаний Ирвинга, Босх успел выкурить целых две сигареты. На перекрестном допросе Белк задал Ирвингу «всего несколько вопросов», причем это было похоже на попытки восстановить разрушенный дом с помощью молотка, но без гвоздей. Нанесенный урон был слишком велик.

Чэндлер использовала сегодняшний день для того, чтобы умело и кропотливо посеять семена сомнения в отношении обоих — и Черча, и Босха. Алиби в одиннадцатом убийстве открыло дверь для мысли о возможной невиновности Черча. А сейчас ей удалось изобрести и мотивировку действий Босха: месть за убийство более чем тридцатилетней давности. К концу процесса эти зерна дадут побеги и расцветут пышным цветом.

Он вспоминал, что говорила Чэндлер о его матери. Может, адвокатша была права? Босх никогда не задумывался об этом всерьез. Она действительно была всегда при нем — мысль о мести, — мелькая в каком-то уголке его сознания вместе с далекими воспоминаниями о матери. Но Босх никогда не вынимал ее оттуда и не пытался рассмотреть вблизи. Почему в ту ночь он поехал туда один? Отчего не вызвал на подмогу других ребят — того же Мору или любого другого члена своей группы?

И для себя, и для всех остальных Босх всегда объяснял это тем, что сомневался в правдивости рассказа потаскушки. Но сейчас чувствовал, что начинает сомневаться уже в собственном рассказе.

Босх был настолько погружен в свои мысли, что не видел, как из дверей вышла Чэндлер, и не замечал ее до тех пор, пока краем глаза не уловил огонек от ее зажигалки. Тогда он повернулся и уставился прямо на нее.

— Я ненадолго, — сказала она. — Только выкурю полсигаретки.

— Меня это не волнует.

Он уже почти прикончил вторую сигарету.

— Кто на очереди?

— Лок.

Психолог. Босх кивнул, хотя про себя и отметил, что для Чэндлер это — отступление от ее тактики чередования «хороших парней» и «плохих парней». Если только Лок в ее представлении не был «хорошим парнем».

— Что ж, у вас здорово получается, — произнес он. — Впрочем, думаю, вам и без меня это известно.

— Нет, неизвестно.

— Вы даже можете выиграть — и скорее всего выиграете, но по большому счету вы заблуждаетесь относительно меня.

— Заблуждаюсь? Вы это точно знаете?

— Да, знаю. Я знаю.

— Мне пора идти.

И она затушила сигарету, выкуренную меньше, чем до половины. Настоящий подарок для Томми Фарэуэя.

* * *

Доктор Джон Лок был седобородым, лысым мужчиной в очках. Чтобы его сходство с университетским профессором и исследователем моделей сексуального поведения стало окончательным, ему не хватало только трубки в зубах. Он рассказал, что предложил свою помощь следственной бригаде по делу Кукольника после того, как прочитал об убийствах в газетах. Он также помог штатному психологу полицейского управления Лос-Анджелеса в составлении первых психологических портретов потенциального подозреваемого.

— Расскажите присяжным об имеющемся у вас опыте работы, — попросила Чэндлер.

— Ну что ж, я — директор психогормональной исследовательской лаборатории и являюсь основателем этого научного подразделения. Я проводил широкие исследования в области сексопатологии, парафилии и психосексуальной динамики.

— Что такое парафилия, доктор? Говорите, пожалуйста, на языке, который был бы нам понятен.

— На понятном языке парафилия — это то, что обычные люди чаще называют сексуальными извращениями — то есть сексуальное поведение, которое в обществе считается неприемлемым.

— Такое, например, как удушение своего сексуального партнера?

— Да, это тоже можно отнести к данному разряду.

В зале заседаний раздались вежливые смешки. Улыбнулся и Лок. Босх заметил, что он чувствовал себя очень непринужденно в загородке для свидетелей.

— Есть ли у вас опубликованные научные статьи или труды по упомянутым вами предметам?

— Да, я публиковал многочисленные статьи в научных изданиях. Я написал также семь книг на различные темы: о сексуальном развитии детей, дополовозрелой парафилии, исследования по садомазохизму — о всех его аспектах, порнографии, проституции. Моя последняя книга была посвящена детскому развитию убийц-садистов.

— То есть вы очень хорошо знакомы с темой.

— Только в качестве исследователя.

Лок вновь улыбнулся, и Босх заметил, какими теплыми взглядами одаривают его присяжные. Все двенадцать пар глаз были устремлены на доктора-сексопатолога.

— Как называлась ваша последняя книга про убийц?

— «Черные сердца: раскрывая эротическую оболочку убийства».

Чэндлер сделала короткую передышку, чтобы свериться со своими записями.

— Что вы имеете в виду, говоря об «эротической оболочке»?

— Мисс Чэндлер, прежде чем отвечать на этот вопрос, я хотел бы злоупотребить вашим временем, чтобы нарисовать общий фон проблемы.

Чэндлер кивнула, давая доктору карт-бланш.

— Когда речь заходит об изучении сексуальной парафилии, мы можем говорить о существовании двух школ, двух, если хотите, направлений мысли. Я принадлежу к тем, кого принято называть психоаналитиком, а психоаналитики склонны считать, что корни парафилии заложены в индивидууме враждебностью, агрессией, жертвой которых он стал в детстве. Иными словами, сексуальные извращения — а по сути дела, даже нормальные эротические интересы — формируются в раннем детстве, а затем, когда человек взрослеет, уже проявляются в тех или иных формах.

С другой стороны, бихейвиористы рассматривают парафилию в качестве условных — или приобретенных — рефлексов. Например, сексуальные приставания к ребенку в семье могут заставить его вести себя точно так же, когда он станет взрослым. Две эти, скажем, школы — за неимением лучшего обозначения — не так уж сильно отличаются друг от друга. На самом деле, они гораздо ближе друг к другу, чем обычно склонны признавать психоаналитики и бихейвиористы.

Он покивал и сцепил руки, позабыв, казалось, первоначальный вопрос.

— Вы собирались рассказать нам об «эротической оболочке», — напомнила Чэндлер.

— О да, прошу прощенья, я сбился с колеи. Гм, эротическая оболочка в том смысле, в каком я употребил этот термин, представляет собой весь набор психосексуальных желаний, которые входят в идеальную эротическую сцену, представляющуюся тому или иному индивидууму. Видите ли, идеальная эротическая сцена существует в представлении каждого из нас. Она может включать данные любовника, который представляется вам идеальным, место, где происходит сексуальный акт и его вид, запах, вкус, осязательные ощущения, музыку — абсолютно все. Каждая деталь, каждая мелочь, из которой состоит тот или иной индивидуум, участвует в создании этой идеальной эротической сцены. Наиболее видный авторитет в данной области, ученый из Университета Джона Гопкинса, называет это «картой любви». Это что-то вроде путеводителя к идеальной сцене.

— В своей книге вы применили этот термин по отношению к убийствам на сексуальной почве.

— Да, я попытался проследить эротическую оболочку пяти различных людей, каждый из которых был осужден за убийство либо на сексуальной почве, либо включавшее в себя элементы секса. Я попытался вскрыть эту их оболочку и проследить их жизнь вплоть до детства, чтобы понять, как она формировалась. Оболочка у этих мужчин была, так сказать, повреждена, и я хотел выяснить, в какой именно момент она дала трещину.

— По какому принципу вы выбирали объекты для своих исследований?

Белк поднялся с места, заявил "Протест и направился к стойке.

— Ваша честь, как бы увлекательно все это ни звучало, я считаю, что ничто из сказанного здесь не имеет отношения к данному делу. Я попросил бы доктора Лока ограничить рассказ о его опытах. Не думаю, что нам следует выслушивать историю еще пятерых убийц. Мы присутствуем здесь, чтобы рассмотреть дело убийцы, который даже не упомянут в книге доктора Лока. Я знаком с этим произведением. Там нет ни слова про Нормана Черча.

— Мисс Чэндлер? — спросил судья.

— Ваша честь, мистер Белк совершенно прав относительно книги. Она посвящена убийцам-садистам и сексуальным маньякам. О Нормане Черче в ней не говорится. Но важность этой книги для данного дела станет понятна из следующей серии моих вопросов. Думаю, мистер Белк понимает это и именно здесь скрыта подоплека его протеста.

— Что ж, мистер Белк, думаю, вам следовало бы протестовать минут эдак десять назад. Мы уже глубоко увязли в этом допросе, и, полагаю, нам следует довести его до конца. Кроме того, вы совершенно правы, говоря об увлекательности данной темы. Продолжайте, мисс Чэндлер. Протест отклонен.

Рухнув обратно на стул, Белк прошептал Босху:

— Он, наверное, ее трахает.

Это было сказано достаточно громко, чтобы услышала Чэндлер, и достаточно тихо, чтобы не услышал судья. Впрочем, если она и слышала, то виду не подала.

— Благодарю, ваша честь, — сказала адвокат. — И мистер Белк и я были правы, говоря, что Норман Черч в вашей книге не упоминается?

— Да, так оно и есть.

— Когда вышла в свет эта книга?

— Только в прошлом году.

— То есть три года спустя после окончания дела Кукольника?

— Да.

— Вы имели отношение к следственной бригаде, разыскивавшей его, и, естественно, были хорошо знакомы с преступлениями. Почему же вы не включили Нормана Черча в свое исследование? Ведь это было бы вполне логичным?

— Лишь на первый взгляд. Прежде всего, Норман Черч был мертв. А мне были нужны живые люди, которые к тому же хотели бы со мной сотрудничать. Но, конечно же, заключенные. Мне нужны были люди, которым я мог бы задавать вопросы.

— Однако из тех пятерых, о ком вы писали, живы только четверо? Что же касается пятого, человека по имени Алан Карпс, он был казнен в Техасе еще до того, как вы приступили к своей книге. Почему в таком случае не Норман Черч?

— Потому, мисс Чэндлер, что значительную часть своей взрослой жизни Карпс провел в местах лишения свободы. Там сохранились целые тома, посвященные лечению и изучению психики этого человека. В отношении же Черча не осталось ничего. Раньше он никогда не оказывался в переделках. Он являлся аномалией.

Взглянув в свой желтый блокнот, Чэндлер перевернула страницу. Ощущение того, что она только что заработала еще одно очко, повисло в притихшем зале, словно облако сигаретного дыма.

— Но хотя бы предварительные справки о Нормане Черче вы наводили?

Прежде чем ответить, Лок некоторое время колебался.

— Да, я навел справки, но лишь самые поверхностные. Все закончилось на том, что я вступил в контакт с его семьей и спросил у жены, не сможет ли она ответить на мои вопросы. Она меня выставила. Поскольку сам человек был мертв, и никаких данных о нем не сохранилось — помимо деталей убийств, которые мне и самому были известны, — я не стал настаивать, удовлетворившись Карпсом из Техаса.

Босх увидел, как Чэндлер зачеркнула ряд вопросов в своем блокноте, а затем, перелистнув несколько страниц, открыла "новую подборку вопросов. «Меняет тактику», — решил он.

— В то время, как вы работали со следственной бригадой, — сказала она, — вы составили психологический портрет убийцы, не так ли?

— Да, — нерешительно ответил Лок. Он поудобнее устроился на стуле, приготовившись к тому, что, как он понимал, сейчас произойдет.

— На чем основывался этот портрет?

— На анализе мест преступлений и методов убийства, с учетом того, как мало нам известно о нарушенной психике. Я оперировал обычной косметикой, с помощью которой, как мне казалось, можно было нарисовать портрет нашего подозреваемого. Извините за каламбур.

Никто в зале не засмеялся. Оглянувшись вокруг, Босх заметил, что на зрительских рядах уже яблоку негде упасть. «По-видимому, лучшее шоу во всем здании, — подумал он. — А может, и во всем городе».

— Психологический портрет у вас получился не особенно хорошо. Это в том случае, если Норман Черч был Кукольником.

— Да уж, особого успеха я не добился. Но такое случается. В такой работе очень многое строится на догадках и предположениях. Это даже не столько свидетельство моего провала, сколько признак того, как плохо мы знаем людей. Поведение этого человека никому не бросалось в глаза — не считая, конечно, женщин, которых он убивал, — до той ночи, когда он был застрелен.

— Вы говорите так, словно то, что Норман Черч был убийцей. Кукольником, доказанный факт. У вас есть какие-нибудь неопровержимые доказательства того, что это правда?

— Ну, я знаю, что это правда. Так мне сказали в полиции.

— А если подойти к этому с противоположной стороны, доктор? Если начать с того, что вам известно о Нормане Черче сейчас, и абстрагироваться от того, что вам было сказано в полиции о так называемых вещественных доказательствах, поверили бы вы хоть на секунду, что он виновен в приписываемых ему злодеяниях?

Белк уже собрался вскочить и заявить протест, но Босх сильно придавил ему руку и удержал толстяка на месте. Белк повернулся и зло посмотрел на него, но в тот момент Лок уже начал отвечать.

— Я не смог бы ни подозревать его, ни снять с него подозрений. Мы знаем о нем крайне мало. Нам вообще мало что известно о человеческом сознании. Единственное, что я знаю, заключается в следующем: любой человек способен на любой поступок. Я мог бы быть убийцей и сексуальным маньяком. Даже вы, мисс Чэндлер, могли бы. Каждый из нас обладает эротической оболочкой, но у большинства она — нормальная. У некоторых она может принимать необычные, но тем не менее достаточно невинные формы. У других — формы крайностей. Они выясняют, что могут достигать сексуального возбуждения и удовлетворения, только причиняя боль, даже убивая своих партнеров. У таких людей эта оболочка черна и глубоко спрятана.

Когда доктор закончил говорить, Чэндлер смотрела в свой блокнот и что-то там писала. Она не задала следующий вопрос, и доктор, которого никто не прерывал, продолжил:

— К сожалению, люди не нашивают эмблему черного сердца на свой рукав. А жертвы, которым довелось увидеть это сердце, обычно погибают и уже не могут рассказать об увиденном.

— Спасибо, доктор, — сказала Чэндлер. — У меня больше нет вопросов.

Белк принялся за дело без всяких вступительных и разминочных вопросов. Босх никогда прежде не видел, чтобы на его красной физиономии лежала печать такой сосредоточенности.

— Доктор, как выглядят люди с этой так называемой парафилией?

— Как и все прочие. Они ничем не выделяются из общей массы.

— Можно ли сказать, что они всегда — на охоте, пытаясь воплотить в жизнь свои анормальные фантазии и таким образом удовлетворить их?

— Нет. Исследования показали, что эти люди обычно осознают, что их вкусы сильно отличаются от общепринятых, и потому стараются держать их под контролем. Те, кому хватает мужества признаться в своих проблемах, благодаря медикаментозной и психологической терапии часто начинают вести совершенно нормальный образ жизни. Те, у кого для этого смелости не хватает, периодически уступают искушению, поддаются своим желаниям, которые толкают их на преступления.

Убийцы-маньяки с психосексуальной мотивацией часто действуют по одинаковому сценарию, так что полиция, выслеживая их, может с точностью до нескольких дней предсказать, где они нанесут свой следующий удар. Это происходит в связи с тем, что нарастание стресса, желания совершить некое действие всегда развивается по одной и той же схеме. Часто бывает так, что интервалы между этими периодами неуклонно сокращаются и непреодолимое желание с каждым разом возвращается все быстрее и быстрее.

Белк всем своим весом навалился на стойку.

— Понятно. Но как живет такой человек в интервалах между этими моментами искушений — нормальной жизнью или, допустим, он стоит в углу с текущей изо рта слюной?

— Нет, ничего похожего. Если, конечно, интервалы не стали такими короткими, что вообще перестали существовать. В таком случае действительно можно говорить о человеке, который, говоря вашими словами, постоянно находится на охотничьей тропе. Но во время интервалов человек нормален. Неестественный половой акт — изнасилование с одновременным удушением, вуайеризм и т.д. — позволяет субъекту получить воспоминание для того, чтобы конструировать фантазии. Впоследствии он сможет их использовать, чтобы стимулировать свое половое возбуждение во время мастурбации или обычного полового акта.

— Вы имеете в виду, что он каждый раз будет вновь и вновь прокручивать в своем мозгу преступление, чтобы возбудиться в одиночку или заняться нормальным сексом, скажем, со своей женой?

Чэндлер заявила протест, и Белку пришлось сформулировать вопрос по-новому — так, чтобы в нем не содержалось заведомой подсказки.

— Да, он будет прокручивать в сознании абнормальный половой акт для того, чтобы ему удалось закончить акт общественно приемлемый.

— Значит, в таких случаях жена может и не знать об истинных желаниях своего мужа?

— Правильно. Именно так очень часто и бывало.

— И такого рода личность может ходить на работу, общаться с друзьями, не раскрывая этой своей стороны, верно?

— И это правильно. Среди сексуальных садистов-убийц примеров подобного рода — сколько угодно. Тед Баунди вел двойную жизнь, имея документы на все случаи. То же самое — с Рэнди Крафтом, убившим несколько десятков девушек, голосовавших на дороге здесь, в Южной Калифорнии. Я могу назвать очень и очень многих. Видите ли, именно по этой причине им обычно удается лишить жизни так много жертв прежде, чем их, наконец, поймают, а это, в свою очередь, чаще всего случается из-за допущенных ими незначительных ошибок.

— Вроде той, которую допустил Норман Черч?

— Да.

— Как вы уже сообщили, вам не удалось найти или собрать достаточное количество информации относительно прежней жизни и поведения Нормана Черча, чтобы включить ее в книгу. Вызывает ли у вас этот факт сомнения в том, что он являлся убийцей, каковым его объявила полиция?

— Ни в малейшей степени. Как я уже сказал, подобного рода желания могут быть легко замаскированы нормальным повседневным поведением. Эти люди осознают, что их желания не принимаются обществом. Поверьте, они прилагают большие усилия, чтобы скрывать их. Мистер Черч был не единственным человеком, которого я собирался использовать в книге, но впоследствии отказался из-за недостатка информации. Я провел предварительное изучение по крайней мере еще трех убийц-маньяков — либо мертвых, либо тех, кто не хотел со мной сотрудничать, — но также бросил их из-за недостатка информации и знаний об их прошлом.

— Раньше вы упомянули, что корни всех этих проблем закладываются в детские годы. Каким образом это происходит?

— Мне следовало бы сказать «могут» — могут закладываться в детстве. Это — непростая наука, и в ней никогда ничего нельзя знать наверняка. Что касается вашего вопроса, то если бы у меня имелся однозначный ответ на него, я скорее всего был бы сейчас безработным. Но я, как и многие другие психоаналитики, считаю, что парафилия может возникнуть как следствие эмоциональной или физической травмы — а возможно, в результате обеих. Обычно она является продуктом слияния некой биологической детерминанты и социально приобретенных рефлексов. Трудно сказать точнее, но мы полагаем, что это возникает очень рано — в возрасте между пятью и восемью годами. К одному из объектов моих исследований, когда мальчику было три года, приставал с сексуальными притязаниями его дядя. Мой тезис, мое убеждение — можете назвать это как угодно — заключается в том, что эта травма в итоге привела его на скамью подсудимых: когда он вырос, он стал убивать гомосексуалистов. В большинстве случаев после убийства преступник оскоплял свои жертвы.

Во время показаний Лока в зале суда царила такая тишина, что Босх услышал легкий стук одной из дверей. Он оглянулся и увидел, как на один из задних рядов усаживается Джерри Эдгар. Эдгар кивнул Гарри, а тот посмотрел на часы. Было четверть пятого, через пятнадцать минут в судебном заседании будет объявлен перерыв до завтра. Босх решил, что Эдгар заехал сюда на обратном пути со вскрытия.

— Должна ли травма, полученная человеком в детстве, быть крайне болезненной, чтобы сделать его в зрелом возрасте преступником? Иными словами, должна она быть настолько болезненной, как, к примеру, сексуальные приставания к ребенку?

— Необязательно. Ребенка могут травмировать и более традиционные эмоциональные стрессы. Например, деспотическое отношение к нему со стороны родителей, требующих, чтобы он достиг жизненного успеха, плюс еще что-нибудь в этом роде. Такие вещи сложно обсуждать в гипотетической форме, поскольку существует множество измерений человеческой сексуальности.

Прежде чем закончить, Белк задал еще несколько общих вопросов, касающихся исследований Лока. Еще пару перекрестных вопросов задала Чэндлер, но Босх уже утратил к этому интерес. Он знал, что Эдгар не приехал бы в зал суда, если бы у него не было чего-то интересного. Он дважды оглядывался на циферблат настенных часов и дважды смотрел на свои собственные. Наконец, после того, как Белк сказал, что у него больше вопросов нет, судья Кейс объявил перерыв до завтрашнего дня.

Босх смотрел, как Лок выходит из-за стойки и направляется к дверям. За ним последовало несколько репортеров. Затем поднялись с мест и покинули зал присяжные.

Повернувшись к Босху, Белк предупредил:

— Советую тебе приготовиться к завтрашнему дню. У меня такое чувство, что завтра настанет твоя очередь сушиться на солнышке.

* * *

— Ну, что там у тебя, Джерри? — спросил Босх, встретившись с Эдгаром в вестибюле, ведущем к эскалатору.

— Твоя машина у Паркер-центра?

— Да.

— И моя там же. Пошли.

Они встали на эскалатор, но разговаривать не торопились, поскольку рядом ехала толпа зрителей, вышедшая из зала суда. Только выйдя наружу и двинувшись по тротуару, когда рядом с ними никого не осталось, Эдгар вытащил из кармана пиджака белый сложенный бланк и протянул Босху.

— Все точно, мы установили. Отпечатки Ребекки Камински, которые раскопал для нас Мора, совпадают с теми, что мы сняли с цемента. Кроме того, я только что с вскрытия, и татуировка на месте — прямо над задницей. Йосмайт Сэм.

Босх развернул бумагу. Это была фотокопия стандартного рапорта об исчезновении человека.

— Это копия рапорта на Ребекку Камински, известную также как Магна Громко Кончаю. Пропала двадцать два месяца и три дня назад.

Босх смотрел на документ.

— У меня сомнений не вызывает, — сказал он.

— Да какие уж там сомнения. Это она. Вскрытие также определило, что причиной смерти явилось удушение. Узел туго затянут на правой стороне. Скорее всего, левша.

Полквартала они прошли в молчании. Босх с удивлением думал, какая теплая погода стоит, несмотря на то, что день уже близился к концу. Наконец Эдгар заговорил:

— Таким образом, мы со всей очевидностью подтвердили следующее: она вполне может быть одной из куколок Черча, но лично он никоим образом не мог провернуть это, если только не восстал из мертвых... Еще я навел кое-какие справки в книжном магазине возле Юнион Стэйшн. Книга Бреммера «Кукольник», со всеми деталями, которые понадобились бы подражателю, была выпущена в твердой обложке семнадцать месяцев спустя после того, как ты уложил Черча в могилу. Бекки Камински исчезла примерно через четыре месяца после выхода книги. Так что наш убийца мог купить книгу и использовать ее в качестве учебного пособия, чтобы имитировать преступления Кукольника.

Посмотрев на Босха, Эдгар улыбнулся.

— Ты чистенький, Гарри.

Босх кивнул, но улыбаться не стал. Эдгар еще ничего не знал о видеозаписи.

Они дошли по Темпл до улицы Лос-Анджелес. Босх не замечал ни сновавших вокруг людей, ни бездомных, что трясли на углах своими кружками. Он чуть было не стал переходить улицу прямо под носом у проезжавших машин, и только Эдгар остановил его, придержав за руку. Дожидаясь зеленого света на пешеходной дорожке, Босх вновь пробежал глазами бумагу. Документ был лаконичен: Ребекка Камински просто ушла на «свидание» и не вернулась. Она собиралась встретиться с незнакомым мужчиной в отеле «Хиатт» на улице Сансет. Вот и все. Ни последующего расследования, ни дополнительной информации. Заявление об исчезновении было подано человеком по имени Том Черроне, который был назван в рапорте соседом Камински в Студио-Сити. Зажегся зеленый свет. Они перешли Лос-Анджелес и свернули направо к Паркер-центру.

— Ты не хочешь поговорить с этим парнем — Черроне, ее соседом? — спросил Эдгара Босх.

— Даже не знаю. Может, и придется. Меня больше интересует, что обо всем этом думаешь ты, Гарри. Какой у нас теперь план действий? Книга Бреммера, чтоб он сдох, была бестселлером. В качестве подозреваемого может рассматриваться любой, кто ее читал.

Босх молчал до тех пор, пока они не остановились возле контрольной будки автостоянки, чтобы разойтись каждый к своей машине. Босх посмотрел на рапорт, который продолжал держать в руках, затем перевел взгляд на Эдгара.

— Могу я оставить это у себя? Я бы сам заскочил к этому парню.

— Да ради Бога. И вот еще что, Гарри.

Эдгар полез во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда еще какую-то бумагу — на сей раз желтого цвета. Босх сразу понял, что это такое. Повестка.

— Я находился в конторе коронера. Просто не представляю, откуда она узнала, где я.

— Когда ты должен явиться в суд?

— Завтра в десять. Поскольку я не имел никакого отношения к следственной бригаде по Кукольнику, мы с тобой оба знаем, о чем она будет спрашивать. О «цементной блондинке».

Глава 12

Босх швырнул сигарету в фонтан, являвшийся частью мемориала павшим на посту полицейским, и сквозь стеклянные двери вошел в Паркер-центр. Показав свой значок одному из стоявших за стойкой у входа полицейских, он направился к лифтам. На черном кафельном полу была нарисована красная линия. По ней должны были следовать посетители, направлявшиеся в комнаты полицейской комиссии для собеседования. Там же была проведена желтая черта — для тех, кто шел в отдел внутренних расследований, и синяя — для тех, кто, желая стать копами, приходил наниматься на работу. По традиции, полицейские в ожидании лифта всегда становились на желтую линию, заставляя тем самым граждан, приходивших в отдел внутренних расследований — обычно для того, чтобы жаловаться на копов, — обходить их. Во время выполнения гражданским визитером этого маневра его неотступно сопровождали мрачные взгляды полицейских, стоявших на желтой линии.

Каждый раз, дожидаясь лифта, Босх вспоминал номер, который они с дружком выкинули еще во время учебы в полицейской академии. Оба пьяные, они пришли в четыре часа утра в Паркер-центр, старательно пряча под куртками кисти и банки с желтой и черной краской. Напарник Босха торопливо замазал черной краской желтую линию на полу, а Босх нарисовал новую желтую черту, проведя ее мимо лифтов, через холл в мужской туалет и — прямиком к писсуару. После этой проделки к ним стали относиться буквально как к живым легендам, причем не только соученики, но даже преподаватели.

Босх вышел из лифта на третьем этаже и пошел в отдел по расследованию убийств и грабежей. Там никого не оказалось. Большинство копов из этого отдела работали строго с семи до трех. Таким образом, работа не мешала полицейским подхалтуривать на стороне. Сыщики из отдела убийств и ограблений считались сливками полицейского управления, поэтому им всегда доставалась самая лучшая «халтура»: они выступали в роли шоферов для заезжих саудовских принцев, обеспечивали безопасность боссам киностудий, охраняли шишек из Лас-Вегаса. Полицейское управление Лас-Вегаса не разрешало своим сотрудникам подрабатывать на стороне, так что вся наиболее высокооплачиваемая «левая» работа доставалась копам из Лос-Анджелеса.

Когда Босха назначили в отдел убийств и грабежей, там все еще трудились трое детективов третьего класса, работавших телохранителями у Говарда Хьюза. Они рассказывали об этом так, словно служба в полицейском управлении была их побочным занятием, а основным — работа у чокнутого миллиардера, которому и телохранители-то были не нужны, поскольку он никуда не выходил.

Войдя в заднюю комнату, Босх включил один из стоявших там компьютеров. Пока монитор нагревался, он закурил сигарету и взял рапорт, перекочевавший к нему из кармана Эдгара. Рапорт был ничего не значащей бумажкой. В него никогда не заглядывали, по нему не предпринимали никаких действий, и всем было на него наплевать.

Он заметил на рапорте приписку: Том Черроне пришел в голливудское отделение полиции и подал заявление дежурному. Это означает, что рапорт был написан либо новичком, проходившим испытательный срок, либо погоревшим ветераном, которому не было на все наорать. В любом случае этот документ составляли не просто для того, чтобы прикрыть чью-то задницу.

Черроне представился как сосед Камински. Согласно скупым строчкам документа, за два дня до того, как он был составлен, она сказала Черроне, что идет на встречу с неизвестным ей человеком в «Хиатт» на Сансет-Стрип и надеется, что он — не псих. Больше она не вернулась. Черроне разволновался и пошел в полицию. Составленный рапорт был отправлен сыщикам Северного Голливуда, которые даже не почесались, затем его переслали в отдел пропавших без вести. Там работало четверо детективов, на которых лежала обязанность разыскивать примерно шестьдесят человек, еженедельно пропадавших в городе.

Вот так и вышло, что рапорт был засунут в кипу подобных бумажек и никто даже не заглянул в него, пока его не обнаружил Эдгар со своим приятелем Моргом. Любой, потративший хоть пару минут на чтение рапорта, сразу определил бы, что Черроне был не тем, за кого пытался себя выдать. Однако Босха волновало вовсе не это. Он полагал, что задолго до того момента, когда сочинялся этот рапорт, Камински была уже мертва и находилась в цементном саркофаге.

И к тому времени никто ничего уже не смог бы поделать.

Босх ввел имя Томаса Черроне в компьютер и стал искать его через информационную сеть калифорнийского управления юстиции. Как он и ожидал, поиск принес результаты. Компьютерное досье на Черроне, которому оказалось сорок лет, поведало, что тот привлекался к ответственности девять раз в течение девяти лет за пособничество проституции и дважды — за сводничество.

Он был сутенером, Босх так и знал. Сутенером у Камински. После того, как Черроне был арестован в последний раз, его приговорили к трем годам условно. Вытащив из кармана черную записную книжку, Босх, не вставая с кресла, подкатился к столу с телефоном и набрал номер окружного отдела по надзору за отбывающими условное наказание. Ответившей ему служащей он назвал имя Черроне и номер его досье в архивах управления юстиции. После этого девушка сообщила Босху нынешний адрес Черроне. С тех пор, как Камински ушла в «Хиатт» и больше не вернулась, сутенер, видимо, скатился еще ниже по социальной лестнице, поскольку переехал из Студио-Сити в Ван-Найс.

Повесив трубку, Босх задумался, звонить ли Сильвии с сообщением, что завтра, по всей видимости, Чэндлер вызовет его для дачи показаний. Однако Гарри вовсе не хотел, чтобы, присутствуя там, Сильвия видела, как Денежка Чэндлер распинает его в загоне для свидетелей, и потому решил не звонить.

* * *

Квартира Черроне находилась на бульваре Сепульведа — в районе, где проститутки не особенно церемонились, зазывая клиентов. На улице было еще светло, и Босх насчитал четырех молодых женщин, занявших позиции на протяжении двух кварталов. На них были мало что скрывающие топики и коротенькие шорты. Завидев подъезжающие машины, девицы поднимали большие пальцы рук — наподобие путешествующих автостопом. Однако было очевидно: они заинтересованы лишь в путешествии за угол — до ближайшей автостоянки, где могли бы вплотную заняться своим бизнесом.

Босх припарковал машину напротив многоквартирного здания Ван Эйр, где, по словам офицера, который опекал условно осужденного Черроне, тот проживал. От номера дома отвалилось несколько цифр, но его все равно можно было прочесть, поскольку там, где прежде находились эти цифры, стена была бежевой, тогда как все остальное здание давно почернело от смога. Здание нуждалось в покраске, новых козырьках, заделке трещин на фасаде и, вероятно, в новых хозяевах.

«А вообще-то его давно следовало снести и построить заново», — думал Босх, переходя улицу. Имя Черроне и вправду значилось в списке жильцов, вывешенном на входной двери, однако на звонки Босха по домофону никто не ответил. Босх закурил и решил немного послоняться вокруг. В списке жильцов он насчитал двадцать восемь семей. Часы показывали шесть вечера. Скоро народ станет расходиться по домам на ужин. Может, и сюда кто-нибудь зайдет.

Он отошел от двери и встал на тротуаре, исписанном черной краской. Клички местных шалопаев. С противоположной стороны к входной железной двери во двор дома приближалась женщина с двумя маленькими детьми. Босх тоже направился к двери, рассчитывая оказаться рядом в тот момент, когда женщина распахнет ее.

— Не видали тут Томми Черроне? — спросил он, поравнявшись с ней.

Женщина была слишком занята с детьми и не ответила. Тогда Босх вошел во двор дома, решив взглянуть на дверь квартиры под номером 6 — именно там, если верить списку жильцов, обитал Черроне. Бетонный пол двора был также исписан черной краской — какая-то хулиганская тарабарщина, которую Босх не смог расшифровать. Шестая квартира находилась на первом этаже в глубине двора. Возле двери стояла заржавевшая жаровня, а к стене под окном был прислонен детский велосипед с двумя дополнительными страховочными колесиками.

Велосипед тут был как-то некстати. Босх попытался заглянуть внутрь, но шторы были плотно задернуты. Между ними оставалась лишь темная щель сантиметров в пять, сквозь которую ничего не было видно. Босх постучал в дверь и по привычке отступил чуть в сторону. Открыла ему мексиканка месяце на восьмом беременности, в выцветшем розовом халате. Позади невысокой женщины Босх разглядел мальчика, сидевшего на полу перед черно-белым телевизором, настроенным на какой-то испаноязычный канал.

— Hola. Senor Tom Cerrone aqui?[14] — по-испански спросил ее Босх.

Женщина смотрела на него перепуганными глазами. Словно пытаясь стать еще меньше, она как-то съежилась и обхватила руками свой огромный живот.

— No migra. Policia. Tomas Cerrone. Aqui?[15] — сказал Босх.

Женщина отрицательно затрясла головой и начала закрывать дверь. Подняв руку, Босх помешал ей. Отчаянно сражаясь с испанским языком, он стал спрашивать, знает ли она Черроне и где его можно найти. Женщина ответила, что он появляется лишь раз в неделю, чтобы забрать почту и получить с нее деньги за аренду квартиры. Отступив на шаг, она указала на карточный стол, где валялась небольшая пачка корреспонденции. Босх разглядел, что сверху лежал счет от «Американ Экспресс». Золотая карточка.

— Telefono? Necesidad urgente.[16]

Женщина отвела взгляд, и ее колебания подсказали Босху, что у нее есть нужный ему номер.

— Por favor![17]

Попросив его подождать, она отошла от двери. Пока женщина отсутствовала, мальчик, сидевший метрах в трех от дверного проема, повернулся — Босх заметил, что показывали какую-то телевизионную игру, — и посмотрел на детектива. Босх ощутил чувство неловкости и, отвернувшись, принялся глядеть на двор. Когда он снова перевел взгляд на мальчика, тот улыбался. Подняв руку, он нацелил палец на Босха, а затем изобразил выстрелы и захихикал. Тут к двери вернулась его мать с клочком бумаги в руке. Там был нацарапан телефонный номер. И больше ничего.

Босх переписал телефон в маленькую записную книжку и сказал женщине, что заберет почту. Обернувшись, женщина посмотрела на карточный стол, будто ответ на вопрос, что же ей делать, лежал там же, рядом с корреспонденцией. После заверений Босха в том, что все будет в порядке, она наконец взяла пачку и отдала ее детективу. Во взгляде ее снова появился испуг.

Босх уже собирался уйти, как вдруг остановился и опять посмотрел на женщину. Он спросил ее, какова арендная плата за квартиру, и она назвала сумму: сто долларов в неделю. Кивнув, Босх отправился восвояси.

Выйдя на улицу, он подошел к стоявшему напротив соседнего жилого дома телефону-автомату, назвал оператору только что полученный номер и сказал, что ему нужен адрес абонента. Дожидаясь ответа, Босх думал о беременной женщине и недоумевал, почему она продолжает здесь жить. Неужели в каком-нибудь мексиканском городе, откуда она приехала, жизнь может быть хуже здешней? Впрочем, он знал: для некоторых из них добраться сюда стоило таких невероятных трудов, что о возвращении обратно нечего было и мечтать.

Пока Босх рылся в почте Черроне, к нему подошла одна из дежуривших на улице девиц. Ее увеличенные с помощью скальпеля груди были обтянуты коротенькой оранжевой майкой, а джинсы обрезаны так высоко, что по бокам торчали белые кончики карманов. В одном из них Босх отчетливо увидел контур пачки с презервативами. У нее был изможденный вид наркоманки, которая сделает все что угодно, когда угодно и где угодно ради того, чтобы заработать на дневную порцию крэка[18]. Разглядывая опустившуюся девицу, Босх решил, что ей вряд ли больше двадцати. К его удивлению, она сказала:

— Эй, милый, ищешь подружку?

Улыбнувшись, Босх ответил:

— Тебе следует быть поосторожнее, если не хочешь оказаться за решеткой"

— О, черт! — выругалась девица и повернулась, чтобы уйти.

— Минутку. Минутку! А мы с тобой разве не знакомы? Я, по-моему, знаю тебя. Да, я тебя знаю. Твое имя... Как тебя зовут" крошка?

— Слушай парень. Я с тобой не говорила и снять тебя не пыталась, так что я пошла.

— Подожди. Мне от тебя ничего не нужно. Мне просто показалось, что мы встречались. Ты — не из девчонок Томми Черроне? Точно, вот откуда я тебя знаю.

Услышав произнесенное Босхом имя, она слегка замедлила шаг. Оставив трубку болтаться на проводе, Босх подскочил к девушке. Она остановилась.

— Слушай, я с Томми больше дел не имею, понял? А теперь мне нужно идти работать.

Отвернувшись от Босха, она подняла вверх большой палец, поскольку как раз в этот момент по улице пошел очередной поток машин.

— Подожди минутку. Скажи мне только, где сейчас Томми? Он мне нужен по одному делу.

— По какому еще делу? Не знаю я, где он теперь.

— Помнишь девушку — Бекки? Пару лет назад. Светленькая, любила яркую помаду — у нее был такой же набор, как у тебя. Ее еще иногда называли Мэгги. Мне позарез нужно ее найти, а она работала на Тома. Ты помнишь ее?

— Меня здесь тогда не было. А Томми я уже четыре месяца не видела. А ты — мешок с дерьмом.

Она двинулась в сторону, и тогда Босх крикнул ей вдогонку:

— Двадцать баксов.

Девица остановилась и вернулась.

— За что?

— За адрес. Я не шучу. Мне надо с ним перемолвиться.

— Давай монету.

Вынув деньги из бумажника, Босх вручил их проститутке, подумав, что в этот момент за ними могут наблюдать ребята из местного отдела нравов. Наверное, станут ломать голову, за что он дал этой «рыбачке» двадцатку.

— Поищи на Грандвью, — сказала она. — Номера дома я не знаю, но живет он на последнем этаже. И не говори, что это я тебя навела, а то он мне так впиндюрит...

И она ушла, засовывая деньги в один из торчащих карманов. Босху не было нужды спрашивать у нее, где находится Грандвью. Он увидел, как девица нырнула в проход между двумя домами и скрылась из виду — должно быть, отправилась за очередной дозой. Глядя ей вслед, Босх размышлял о том, сказала ли она ему правду и почему он дал деньги именно ей, а не женщине в квартире номер шесть. К тому моменту, когда он снова взял телефонную трубку, полицейский диспетчер уже отключился.

Босх вновь позвонил в диспетчерскую, и оператор сообщила ему адрес, по которому находился названный им номер телефона: квартира Р-1 в здании Грандвью на Сепульведе в Шерман-Оакс. Он только что выбросил на ветер двадцать баксов. Точнее, истратил их на крэк. Босх повесил трубку на рычаг.

Сев в машину, он закончил просматривать почту Черроне. Половина ее представляла собой обычную макулатуру, остальное — счета по кредитным карточкам и рекламные послания от кандидатов-республиканцев. Был там и пригласительный билет на банкет, посвященный церемонии вручения призов Гильдией актеров взрослого кино, «имеющий место быть» в Ризида на следующей неделе.

Босх развернул счет от «Американ Экспресс», Он не имел права так поступать, но незаконность его действий ничуть не волновала Босха. Черроне являлся преступником и лгал офицеру, под надзором которого обязан был находиться, так что жаловаться он не станет. На счету сутенера в «Американ Экспресс» в этом месяце находилось 1855,05 доллара. Счет занимал две страницы, и несколько пунктов в нем привлекли внимание Босха: два полета в Лас-Вегас и три счета от «Викториаз сикрет». Босх знал, что такое «Викториаз сикрет», поскольку не раз изучал каталоги этой фирмы, рассылавшей по почте дамское белье по заказам клиентов. Только за один месяц Черроне заказал почти на 400 долларов женского исподнего. Деньги полунищей женщины за аренду квартиры, которую Черроне использовал в качестве «крыши» для полицейского надзора, шли в основном на приобретение трусов и лифчиков для его шлюх. Это взбесило Босха, но одновременно подсказало ему одну мысль.

* * *

Здание Грандвью было последним писком калифорнийской архитектурной моды. Построенное вдоль торгового центра, оно позволяло своим жильцам, выходя из квартир, оказываться прямо посреди огромного скопища магазинов, отсекая их, однако, от непременного элемента среднестатистической культуры и общения в Южной Калифорнии — машины. Босх запарковался в гараже торгового центра и через задний вход вошел в вестибюль. Он был отделан итальянским мрамором, а в центре стояло большое пианино, игравшее само по себе.

Возле двери, которая вела к лифтам, висел список жильцов и телефон. Напротив квартиры Р-1 значилось имя Кунц. Взяв телефонную трубку, он нажал кнопку. Ответила женщина.

— Почтовая служба, — соврал Босх. — У меня для вас посылка.

— Да? — удивилась она. — От кого?

— Гм, тут написано... Что-то я почерк не разберу... Похоже, от секретаря Виктора или что-то вроде.

— О! — ответила она, захихикав. — Я должна расписаться?

— Да, мэм, мне нужна ваша подпись.

Однако вместо того, чтобы впустить его внутрь, она сказала, что сейчас спустится сама. Босх постоял перед стеклянной дверью минуты две, но потом сообразил, что его жульничество не сработает: он стоял тут в цивильном костюме и без всякой посылки в руках. Поэтому, как только полированные двери лифта начали открываться, он повернулся к ним спиной.

Сделав шаг в сторону пианино, Босх стал разглядывать его, притворившись, что, залюбовавшись инструментом, не заметил, как пришел лифт. Услышав за спиной звук открывающейся двери, он обернулся.

— Это вы с почты?

Она была блондинкой — сногсшибательной даже в обычных джинсах и рубашке. Глаза их встретились, и Босх сразу почувствовал: она поняла, что ее надули. Девушка тут же попыталась захлопнуть дверь, но Босх вовремя оказался рядом и успел проскочить внутрь.

— Что вы делаете! Я...

Думая, что девушка сейчас закричит, Босх зажал ей рот рукой. Теперь глаза на ее наполовину закрытом лице, казалось, излучали еще больший страх, и она уже не казалась Босху такой восхитительной.

— Все в порядке. Я не причиню вам никакого вреда. Я только хочу поговорить с Томми. Давайте поднимемся.

Он медленно отпустил руку. Девушка не закричала.

— Томми сейчас нет, — шепотом сказала она, как бы подчеркивая свою покорность.

— Значит, мы его подождем.

Он осторожно подтолкнул ее к лифту и нажал на кнопку вызова.

Она сказала правду: Черроне действительно не было. К тому времени, как он появился, Босх едва-едва успел осмотреть богато обставленную квартиру с двумя спальнями, двумя ваннами и вторым этажом с садом на крыше.

Когда Черроне появился в дверях, держа в руках журнал для любителей скачек, Босх как раз входил с балкона, с которого открывался вид на Сепульведа и переполненное машинами шоссе Вентура.

Поначалу Черроне улыбнулся Босху, но затем лицо его посерело. Такое часто случалось, когда Босху приходилось встречаться с жуликами. Они узнавали его, поскольку на протяжении нескольких последних лет фотографии Босха неоднократно появлялись в газетах и на телеэкране. Не стала исключением и нынешняя неделя. Гарри не сомневался, что все мошенники, которые читают газеты или смотрят телевизионные новости, самым внимательным образом разглядывают фотографии полицейских. Они, вероятно, полагали, что это дает им некоторое преимущество, так как теперь они будут знать, от кого держаться подальше. Однако получалось наоборот: они сами себя выдавали. Поначалу Черроне улыбнулся Босху, как другу, который давным-давно потерялся и вот — нашелся вновь. Затем сообразил, что перед ним, вероятнее всего, враг — полицейский.

— Угадал, — сказал Босх.

— Томми, он заставил меня впустить его сюда, — принялась объяснять девушка. — Он позвонил по...

— Заткнись, — пролаял Черроне. Затем, обращаясь к Босху, сказал: — Если бы у тебя был ордер, ты пришел бы сюда не один. А коли ордера нет, вытряхивайся на хер.

— Поразительная наблюдательность, — ответил Босх. — А теперь сядь. У меня к тебе есть кое-какие вопросы.

— Пошел ты вместе со своими вопросами к такой-то матери! Выметайся отсюда!

Босх удобно расположился на черном кожаном диване и вытащил сигареты.

— Том, если я уйду, то прямым ходом отправлюсь к надзирающему за тобой офицеру. Он должен посадить тебя за решетку за твои штучки с липовым адресом. Отдел по надзору за отбывающими условное наказание до дрожи не любит ребят, которые говорят, что живут в одном месте, а сами болтаются еще где-то. Тем более, когда речь идет о блевотине вроде тебя и когда блевотина эта проживает в Грандвью.

Черроне запустил журнал через всю комнату, норовя попасть в девицу.

— Видишь? — заорал он. — Видишь, в какое говно ты меня втянула?

Та, очевидно, все прекрасно понимала и поэтому предпочла промолчать. Сцепив руки, Черроне стоял в гостиной и садиться, видимо, не собирался. Когда-то он, судя по всему, был хорошо скроен, но сейчас растолстел. Сказывались многочисленные вечера, проведенные в Голливуде или Дель-Мар за коктейлями и разглядыванием голых девок.

— Ну ладно, чего тебе нужно?

— Я хочу знать про Ребекку Камински.

Черроне выглядел озадаченным.

— Ты помнишь Мэгги Громко Кончаю? Блондинку, которой ты, судя по всему, помог нарастить сиськи? Ты помогал ей продвигаться в видеобизнесе и организовывал вызовы по телефону на сторону, а потом она исчезла.

— Ну и что с ней? Это было давным-давно.

— Двадцать два месяца и три дня назад, насколько мне известно.

— Так что из этого? Если она скурвилась и вешает на меня какое-нибудь говно, мне на это наорать. Пусть подает в суд. Посмотрим...

Резко вскочив с места, Босх влепил Черроне тяжелую оплеуху, а затем швырнул его через кожаное кресло прямо на пол. Взгляд Черроне немедленно метнулся в сторону девицы, и это подсказало Босху, что он полностью овладел ситуацией. Сила унижения иногда оказывалась гораздо более эффективной, чем даже нацеленный в голову револьвер. Физиономия Черроне залилась яркой краской.

Руку Босха саднило. Нагнувшись над лежащим сутенером, он сказал:

— Она не скурвилась, и тебе это прекрасно известно. Она мертва, и ты знал об этом еще тогда, когда писал заявление об ее исчезновении. Ты просто пытался прикрыть свою задницу. Мне нужно знать, как ты об этом узнал.

— Слушай, приятель, у меня не было ника...

— Но ты знал, что она не вернется. Откуда?

— У меня просто было предчувствие. Она не появлялась уже несколько дней.

— Такие, как ты, не ходят в полицию из-за предчувствий. Такие, как ты, не звонят копам даже тогда, когда у них грабят квартиры. Я уже сказал: ты просто пытался прикрыть свою задницу. Ты не хотел, чтобы тебя обвинили, поскольку знал, что живой она уже не появится.

— Ну, ладно, ладно, не просто предчувствие. Ее вызвал один парень. Я сам его никогда не видел — слышал только голос и кое-что из того, что он говорил. Мне этот голос был знаком, понимаешь? А потом, когда я ее послал и она не вернулась, до меня дошло. Я его вспомнил. Я ему как-то уже посылал одну девку, а ее потом нашли мертвой.

— Кого посылал?

— Святую Наставницу. Ее настоящего имени я не помню.

Зато помнил Босх. Святая Наставница был псевдоним порноактрисы Николь Нэпп, седьмой жертвы Кукольника. Он вновь сел на диван и сунул в рот сигарету.

— Томми, — сказала девушка, — он курит.

— Заткни свою пасть, — ответил сутенер.

— Но ты же сам запретил здесь курить, разве что когда...

— Заткни пасть!

— Николь Нэпп, — сказал Босх.

— Вот-вот, точно.

— Ты слышал, что полиция обвинила в ее смерти Кукольника?

— Да, я тоже так думал, пока не исчезла Бекки. И только тогда вспомнил этого парня и что он говорил.

— Почему же ты ничего никому не сказал? Почему не позвонил в полицию?

— Ты же сам говоришь: такие, как я, в полицию не звонят.

Босх кивнул.

— Что он сказал? Что сказал тот, кто звонил по телефону?

— Он сказал: «У меня сегодня ночью особые пожелания». Он так говорил оба раза. Именно так. Он сказал это и в тот, и в другой раз. И голос у него был какой-то чудной. Будто он говорит сквозь сжатые зубы или что-то в этом роде.

— И ты все равно ее послал.

— Я и не связал это вместе, пока она не исчезла. Слушай, парень, я же заявил о ее пропаже. Я сказал копам, в какой отель она пошла, а они и ухом не повели. Я один, что ли, виноват? Твою мать, копы же сказали, что этого парня поймали, что он сыграл в ящик. Я думал, ничего страшного...

— Ничего страшного для тебя или для девчонок, которых ты гоняешь на улицу?

— Слушай, ты чего, думаешь, я послал бы ее, если бы знал? Я в нее, кстати, кучу бабок вложил.

— Да уж это наверняка.

Босх посмотрел на блондинку и подумал: сколько времени понадобится для того, чтобы она выглядела так же, как та, которой он дал на улице двадцатку. Видимо, все девицы Черроне заканчивали на улице — выжатые как лимон и с задранным кверху большим пальцем. Или — погибали. Он снова посмотрел на Черроне.

— Ребекка курила?

— Что?

— Она курила? Ты с ней жил, ты должен знать.

— Нет, она не курила. Курение — омерзительная привычка.

Черроне свирепо поглядел на блондинку. Босх бросил сигарету прямо на белый ковер и наступил на нее, вставая с дивана. Он подошел к двери, но, открыв ее, остановился.

— Черроне, а эта женщина в той дыре, куда приходит твоя почта?..

— Что с ней такое?

— Она больше не будет платить за аренду.

— О чем это ты?

Пытаясь хотя бы частично обрести чувство собственного достоинства, он встал с пола.

— Я говорю, что она больше не будет платить тебе ренту. Время от времени я стану ее навещать. Если узнаю, что она продолжает платить, тут же звоню надзирающему за тобой офицеру, и тебе — крышка. Командовать блядями, сидя в окружной каталажке, очень трудно: на каждом этаже — всего по два телефона, и тюремная братва строго контролирует, кто ими пользуется и сколько времени говорит. Думаю, тогда тебе придется распустить свою армию.

Черроне молча смотрел на Босха, весь пунцовый от ярости.

— И лучше бы ей находиться там, когда я приду ее проведать, — добавил Босх. — Если узнаю, что она уехала обратно в Мексику, я позвоню и сдам тебя. Если узнаю, что ей пришлось купить эту вонючую квартирку, я тоже позвоню. Она просто будет там жить.

— Это шантаж, — сказал Черроне.

— Нет, жопа, это справедливость.

Он оставил дверь открытой. Уже в вестибюле, дожидаясь лифта, Босх еще раз услышал вопль Черроне: «Заткни свою поганую пасть!»

Глава 13

Босх все-таки угодил в час пик, поэтому путь к Сильвии оказался долгим. Одетая в большую, не по размеру майку и линялые джинсы, она сидела за обеденным столом и проверяла домашние задания. Один из курсов, которые она преподавала в школе, назывался «Лос-Анджелес в литературе». По ее словам, она разработала этот курс для того, чтобы школьники лучше узнали свой город. Большинство из них приехали сюда из других мест и даже стран. Однажды Сильвия сказала Босху, что учащиеся в ее классе говорят на одиннадцати разных языках.

Он положил ей руку на шею сзади и наклонился, чтобы поцеловать. Домашние работы представляли собой рассказы о прочитанной книге Натаниеля Уэста «День саранчи».

— Читал? — спросила она.

— Очень давно. Одна училка английского в школе заставляла нас читать ее. Сумасшедшая тетка.

Сильвия ткнула его локтем в живот.

— Ладно, умник. Самым крутым я даю чтиво попроще. Например, «Долгий сон».

— Наверное, по мнению твоих учеников, именно так должна называться и эта книга.

— Ты сегодня просто искришься. Какие-нибудь хорошие новости?

— В общем-то нет. Просто там все течет и изменяется... в дерьмо. А здесь — совсем по-другому.

Сильвия встала, и они обнялись. Зная, что ей это нравится, он провел рукой вверх и вниз по ее спине.

— Что на суде?

— И все, и ничего. Я, похоже, уселся в грязную лужу. Интересно, смогу ли я устроиться после всего этого сторожем — как Марлоу?

Сильвия оттолкнула его от себя.

— О чем ты говоришь?

— Да сам не знаю. Так как-то все... Мне придется сегодня вечером поработать над этим. Устроюсь за столом на кухне. А ты со своей саранчой сиди здесь.

— Сегодня твоя очередь готовить.

— В таком случае найму полковника.

— Черт!

— Эй-эй, учительнице английского не полагается так выражаться. Чем тебе не нравится полковник?

— Он умер много лет назад. Ну да ладно. Проехали.

Сильвия улыбнулась. Это случалось часто и стало уже чем-то вроде ритуала. Когда была его очередь готовить, Босх обычно вел ее ужинать в город. Он понимал, что ей вовсе не улыбалась перспектива есть жареных цыплят в какой-нибудь забегаловке, но сейчас слишком многое происходило, слишком многое следовало обдумать.

У Сильвии было такое лицо, что ему захотелось исповедаться перед ней во всем плохом, что он когда-либо сделал. И в то же время он знал, что не сможет. Знала это и она.

— Сегодня я унизил человека.

— Что? Как?

— Потому что он унижает женщин.

— Так поступают все мужчины, Гарри. Что ты с ним сделал?

— Врезал ему по морде на глазах у его женщины.

— Может, он это заслужил.

— Я не хочу, чтобы ты приходила завтра в суд. Чэндлер, вероятно, вызовет меня для дачи показаний, но мне не хочется, чтобы ты при этом присутствовала. Видимо, все будет очень хреново.

Секунду она молчала.

— Почему ты так делаешь, Гарри? Почему ты мне говоришь только это, а все остальное держишь в секрете? В чем-то мы с тобой так близки, а в чем-то... Ты мне рассказываешь про мужчину, которого ударил, а о себе ничего не говоришь. Что я знаю о тебе, о твоем прошлом? Мне это не нравится, Гарри. Мы либо покончим с этим, либо начнем унижать друг друга. Именно так у меня уже было раньше.

Босх кивнул и опустил глаза. Ему нечего было сказать. Ему было слишком тяжело от других мыслей, чтобы сейчас копаться еще и в этом.

— Жареной картошечки хочешь? — спросил он наконец.

— Давай.

Сильвия вернулась к проверке домашнего задания, а Босх отправился на кухню готовить ужин.

* * *

После того, как они поели и Сильвия снова ушла в гостиную, он открыл атташе-кейс и выложил на кухонный стол «книги мертвых». Перед ним стояла бутылка «Генри Вейнарда», но сигарет не было. Босх не хотел курить в доме. По крайней мере, до тех пор, пока Сильвия не спит.

Открыв первую папку, он разложил по всему столу пачки документов по одиннадцати жертвам. Держа бутылку в руке, он встал рядом со столом, чтобы увидеть их все сразу. Сверху каждой стопки бумаг находилась фотография останков той или иной жертвы — в том виде, в каком они были обнаружены. Перед Босхом лежали одиннадцать фотографий. Некоторое время он размышлял, а затем пошел в спальню и проверил костюм, в котором ходил накануне. Поляроидный снимок «цементной блондинки» все еще лежал в кармане.

Босх принес фото на кухню и положил на стол рядом с другими. Двенадцатый номер. Это была жуткая галерея изломанных, измученных тел, под мертвыми глазами которых губной помадой были нарисованы жизнерадостные улыбки. Слепящий свет полицейских фотовспышек заливал беспомощные обнаженные тела.

Босх отхлебнул из бутылки и продолжал глядеть на стол: читал имена погибших и даты их смертей, рассматривал лица. Пропавшие ангелы в городе ночи[19]. Когда Босх заметил, что в кухню вошла Сильвия, было уже слишком поздно.

— Боже мой, — прошептала она, увидев разложенные на столе фотографии, и отступила на несколько шагов назад. В руке у нее была работа одного из учеников, другую руку она непроизвольно поднесла ко рту.

— Извини, Сильвия, — произнес Босх. — Я должен был предупредить тебя, чтобы ты не заходила.

— Это и есть те самые женщины?

Он кивнул.

— Что ты делаешь?

— Сам не знаю. Наверное, жду какого-то озарения. Я подумал, что, если посмотрю на них всех сразу, у меня может появиться какая-нибудь идея относительно того, что же все-таки происходит.

— Но как ты можешь на это смотреть? Ведь ты просто стоял тут и разглядывал все это!

— Я должен.

Сильвия взглянула на листок в своей руке.

— Что это? — спросил он.

— Да так, ничего особенного. Это написала одна из моих учениц, и я хотела тебе прочитать.

— Давай.

Он подошел к стене и повернул выключатель над кухонным столом. Фотографии и сам Босх погрузились в темноту, только Сильвию освещал свет, падавший сквозь дверной проем из гостиной в кухню.

— Давай.

Сильвия развернула листок и сказала:

— Это девочка. И вот, что она написала: «Уэст предсказал тот момент, когда благопроцветанию Лос-Анджелеса придет конец. Он увидел, как город ангелов превращается в город отчаяния, место, где под напором обезумевшей толпы вдребезги разбиваются надежды. Его книга явилась предупреждением».

Сильвия посмотрела на Босха.

— Она написала много, но я хотела прочесть тебе именно это место. Она еще только в десятом классе, занимается по усиленной программе, но в этой работе она схватила что-то очень важное.

Босх поразился, насколько Сильвии не свойствен цинизм. Сам-то он первым делом подумал, что девчонка у кого-то списала. Откуда, к примеру, ей взять такое слово, как «благопроцветание»? Но Сильвия этого не замечала. Она видела в вещах только красоту. Он — только темные стороны.

— Здорово, — сказал Босх.

— Она чернокожая. Ездит в школу на автобусе. Одна из самых умных, и я очень волнуюсь за эти ее автобусные путешествия. Она сказала, что поездка в один конец занимает у нее семьдесят пять минут, и за это время она успевает сделать все уроки, которые я им задаю. Но я все равно за нее волнуюсь. Она кажется такой чувствительной... Гораздо больше, чем следовало бы.

— Подожди немного, и у нее на сердце тоже вырастет мозоль. Так со всеми бывает.

— Нет, не со всеми, Гарри. Именно поэтому я за нее и волнуюсь.

В темноте она посмотрела на него долгим взглядом.

— Извини, что помешала тебе.

— Ты никогда мне не мешаешь, Сильвия. Это ты извини меня за то, что я притащил все это сюда. Если хочешь, я сейчас соберусь и уеду домой.

— Нет, Гарри, я хочу, чтобы ты оставался здесь. Может, сварить кофе?

— Нет, спасибо.

Она вернулась в гостиную, а он снова включил свет и еще раз оглядел страшную галерею. Хотя после смерти женщины и выглядели одинаково из-за грима, наложенного убийцей, все они различались по тем или иным признакам: размеру, расовой принадлежности, цвету и так далее.

Как в свое время растолковал следственной бригаде Лок, это объяснялось тем, что убийца являлся просто неразборчивым хищником. Тело само по себе для него было не важным — просто получение новой жертвы для своей «эротической программы». Не имело значения, белая у жертвы кожа или черная, главное — вцепиться в нее, причем так, чтобы этого никто не заметил. Он кормился ближе к дну. Он плавал на той глубине, где попадавшиеся ему женщины превращались в жертв задолго до встречи с ним. Это были женщины, которые уже подарили свои тела нелюбящим рукам и глазам чужих мужчин. Когда он появлялся, они уже ждали его. Теперь Босх понял, что вопрос заключался в следующем: происходил ли и сам Кукольник из этой среды?

Сев на стул, он вытащил из кармана папки карту Западного Лос-Анджелеса. Когда, развернув карту, он положил ее на стол, в нескольких местах сгибов она лопнула и разошлась. На ней до сих пор сохранились круглые черные наклейки, отмечавшие места, где были найдены трупы. Рядом с каждым черным кружочком были написаны имя жертвы и дата ее обнаружения. Следственной бригаде не удалось выявить между ними никакой взаимосвязи по географическому признаку — до той поры, пока не был убит Черч. Тела обнаруживались на всем пространстве от Сильверлейк до Малибу. Кукольник засрал весь Вестсайд. И все же по большей части трупы находились ближе к Сильверлейку и Голливуду. Только один был обнаружен в Малибу, а другой — в Западном Голливуде.

«Цементную блондинку» нашли ближе всех к южной границе Голливуда. Она также была единственной, которую похоронили. Лок сказал, что она была погребена убийцей именно в этом месте только из соображений удобства. После смерти Черча это казалось похоже на правду. Четыре жертвы были брошены в пределах мили от его квартиры в Сильверлейке, еще четверо — в восточной части Голливуда, тоже не особенно далеко оттуда.

Даты убийств ничего не говорили следователям. Сначала интервалы между страшными находками становились все короче, а потом стали колебаться самым непредсказуемым образом. Прежде чем нанести очередной удар. Кукольник выжидал то пять недель, то — две, то — три. Ни к каким умозаключениям тут прийти было невозможно, так что сыщики просто перестали обращать на это внимание.

Босх двинулся дальше. Он стал перечитывать сведения о жертвах, имевшиеся в каждом деле. Большинство описаний их печальной жизни были короткими — на двух-трех страничках. Одна из женщин, работавшая по ночам на Голливудском бульваре, посещала в дневное время школу красоты. Другая посылала деньги в Чихуауа в Мексике, где жили ее родители. Они думали, что их дочь работает экскурсоводом в знаменитом Диснейленде. Между некоторыми жертвами обнаруживались странные совпадения, но ничего такого, что помогло бы разгадать головоломку.

Три шлюхи с Бульвара еженедельно посещали одного и того же доктора, делая у него уколы от венерических болезней. В течение двадцати дней следственная группа вела за ним наблюдение. Но в одну из ночей, пока следили за доктором, Кукольник взял на Сан сет проститутку и на следующее утро ее тело было найдено в Сильверлейке.

У двух других женщин тоже был общий врач — специалист по пластической хирургии, который имплантировал им силиконовые груди. Эта находка весьма вдохновила следственную группу — ведь хирург этого профиля изменяет внешность женщин, руководствуясь, видимо, теми же соображениями, что и Кукольник, когда тот раскрашивает свои жертвы. «Пластик», как прозвали его копы, был тоже взят под наблюдение. Но он ни разу не сделал ни одного подозрительного шага и казался олицетворением семейной добропорядочности, живя с супругой, которую перекроил по собственному вкусу. Когда Босх получил телефонную наводку, после которой последовал выстрел в Нормана Черча, за Пластиком все еще следили.

Насколько Босху было известно, ни один из врачей не подозревал о том, что находился под наблюдением. В книге, написанной Бреммером, они были названы вымышленными именами.

Только когда Босх прочитал две трети справок и дошел до седьмой жертвы — Николь Нэпп, он заметил, что внутри одной схемы существует еще и другая, которую он раньше не заметил. Которую не заметили они все — следственная бригада, Лок, журналисты. Они классифицировали все жертвы по одной общей схеме: шлюха, еще шлюха и еще одна шлюха. Но между этими шлюхами существовали различия. Одни были уличными, другие находились ступенью выше и выступали в роли «эскорт-девочек». Были среди них и танцовщицы, а одна даже стриптизерка по вызовам. Еще две жили за счет порнографии, как, например, самая последняя из жертв — Бекки Камински, не отказываясь в то же время и от работы по вызовам.

Босх взял со стола документы и фотографии седьмой жертвы — Николь Нэпп — и одиннадцатой — Ширлйн Кемп, которую на порнографическом небосводе уважительно величали Святой Наставницей и Нагревателем-Кончателем.

Затем он стал листать одну из папок, пока не нашел отчеты о той, единственной, которой удалось сбежать от Кукольника. Она тоже была порноактрисой, выезжавшей одновременно по вызовам похотливых клиентов. Звали ее Джорджия Стерн. В мире видео ее звали Бархатной Коробочкой. Эта женщина отправилась в мотель «Звезда Голливуда» по вызову — она рекламировала свои услуги в местных желтых секс-газетенках. После того, как она приехала, клиент велел ей раздеться. Женщина повернулась к нему спиной, разыгрывая девичью скромность и думая, что это может понравиться клиенту, как вдруг ее шею захлестнул кожаный ремешок от ее же сумочки и клиент принялся ее душить. Видимо, как и все остальные жертвы, она начала бороться, но оказалась удачливее: ей удалось двинуть локтем по ребрам нападавшего, а затем, развернувшись, ударить его в пах.

Женщина выбежала из комнаты совершенно голой, начисто позабыв о своей недавней застенчивости. Когда в гостинице появилась полиция, нападавшего уже и след простыл. Сообщение об этом случае дошло до следственной бригады лишь через три дня после инцидента. К тому времени номер, в котором произошло покушение, использовался уже десятками других постояльцев — «Звезда Голливуда» сдавала свои номера, исходя из почасовых расценок — и искать там какие-либо вещественные доказательства было пустым занятием.

Читая теперь отчеты об этих событиях, Босх понял, почему портрет, нарисованный полицейским художником с помощью Джорджии Стерн, так отличался от внешности Нормана Черча.

Это был другой человек.

* * *

Через час Босх открыл последнюю страницу в папке — здесь содержались телефоны и адреса людей, принимавших участие в расследовании. Подойдя к висевшему на стене телефону, он набрал домашний номер доктора Джона Лока. Босх надеялся, что за последние пять лет телефон доктора не изменился.

Лок поднял трубку после пятого гудка.

— Извините, доктор Лок, я знаю, что уже поздновато. Это Гарри Босх.

— Как поживаете, Гарри? Жаль, что нам не удалось сегодня побеседовать. Я понимаю, это был не самый удачный день для вас, но я...

— Послушайте, доктор, у меня кое-что есть. Это связано с Кукольником. Я хотел бы показать это вам и обсудить. Могу я к вам подъехать?

Прежде чем ответить, Лок долго молчал.

— Это как-то связано с новым делом, о котором писали газеты?

— Да, и с ним, и кое с чем еще.

— Так-с, давайте посмотрим. Сейчас почти десять часов. Вы уверены, что дело не может подождать до завтрашнего утра?

— Завтра с утра я должен быть в суде, доктор. Целый день. Это очень важно. Я был бы чрезвычайно признателен, если бы вы смогли уделить мне немного времени. Я приеду около одиннадцати и уеду от вас не позже двенадцати.

Пока Лок молча размышлял, Босх подумал: то ли доктор с мягким голосом его боится, то ли не хочет, чтобы коп-убийца появлялся в его доме.

— Кроме того, — сказал Босх в молчавшую трубку, — я полагаю, это будет весьма интересно и для вас.

— Ну, ладно, — произнес Лок.

Получив от него адрес, Босх сложил все бумаги обратно в папки. Помявшись у двери и убедившись, что все фотографии убраны, на кухню вошла Сильвия.

— Я слышала ваш разговор. Ты поедешь к нему ночью?

— Да, прямо сейчас. В Лоурел-Кэньон.

— Что стряслось?

Босх закончил свои торопливые сборы, зажав обе папки подмышкой.

— Я... Ну, я кое-что упустил. И следственная группа тоже. Мы запутались. Теперь я думаю, что их было двое, но понял я это только сейчас.

— Двое убийц?

— Думаю, да. Хочу поговорить об этом с Локом.

— Ты сегодня еще вернешься?

— Не знаю. Будет уже поздно. Я думал поехать домой. Надо послушать автоответчик, переодеться.

— Не очень-то удачный уик-энд, а?

— Что? Ах, да... Лоун Пайн... Ну, я, э-э-э...

— Да ладно, не переживай. Но я, может быть, поболтаюсь у тебя дома, пока они будут тут все осматривать.

— Конечно.

Сильвия проводила Босха до выхода и отперла дверь, попросив быть поосторожнее и позвонить ей на следующий день. Конечно же, он обещал позвонить. Уже выйдя на крыльцо, Босх замялся.

— Знаешь, — сказал он, — ты была права.

— В чем?

— В том, что ты говорила про мужчин.

Глава 14

Лоурел-Кэньон — это продуваемая ветрами расщелина в горах Санта-Моники, соединяющая Студио-Сити, Голливуд и Сансет-Стрип. На южной его части, где Малхолланд-драйв и четырехполосная скоростная магистраль переходят в две узкие крошащиеся дорожки, чреватые приключениями, каньон трусливо и постепенно превращается в Лос-Анджелес. Голливудские бунгало сорокалетней давности лепятся рядом с выстроенными на разных уровнях ультрасовременными стеклянными особняками, тут же торчат аляповатые пряничные домишки. Здесь, на покатых склонах, построил себе дворец Гарри Гудини. А Джим Моррисон жил в деревянном домике рядом с маленьким рынком, который является теперь единственным торговым местом в каньоне.

Каньон — это то место, где решили поселиться нувориши: рок-звезды, писатели, актеры и торговцы наркотиками. Они презрели его периодические грязевые потоки, моментально останавливающие уличное движение, только ради того, чтобы назвать Лоурел-Кэньон своим домом. Лок жил на Лукаут Маунтен-драйв — круто забирающем в гору ответвлении бульвара Лоурел-Кэньон, взбираясь на которое казенному «капрису» Босха пришлось изрядно потрудиться. Он не мог пропустить дом Лока, поскольку на его фасаде синими неоновыми буквами мигал адрес, который чуть раньше доктор сообщил полицейскому по телефону. Гарри припарковался у тротуара позади разноцветного микроавтобуса «фольксваген», которому было, по меньшей мере, лет двадцать пять. Таким был весь Лоурел-Кэньон — искривлением времени.

Босх вылез из машины, бросил сигарету на асфальт и наступил на нее. Вокруг было тихо и темно. Он чувствовал, как остывает двигатель «каприса», из-под капота шел запах перегревшегося моторного масла. Протянув руку в окно машины, Босх взял с сиденья папки.

Чтобы добраться до Лока, ему понадобилось больше часа, и за это время Босх успел разобраться в своих мыслях относительно существования схемы внутри схемы. Он понял также, что есть реальная возможность подтвердить это.

Лок открыл дверь, держа в руке бокал с красным вином. Он был босиком, в джинсах и зеленой хирургической рубахе. На его груди висел кожаный ремешок с большим розовым кристаллом.

— Добрый вечер, детектив Босх. Заходите, пожалуйста.

Он провел Босха через холл в большой зал, служивший одновременно гостиной и столовой. Прозрачная раздвигающаяся стена-дверь выходила в отделанный кирпичом патио[20], внутри которого синим цветом светился бассейн. Босх обратил внимание на то, что розовый ковер, пожалуй, грязноват, но в остальном жилище было вовсе недурным для профессора и автора книг по сексу. Он также заметил, что вода в бассейне была неспокойной, словно в нем только что кто-то плавал. И еще Босху показалось, что он ощутил слабый запах марихуаны.

— Чудесный дом, — сказал Гарри. — Знаете, мы ведь почти соседи: я живу по другую сторону холма. На Вудро Вильсон.

— Неужели? Почему же вы так долго добирались?

— Откровенно говоря, я приехал не из дома. Я был у друга в Бакет-Кэньон.

— А, у подружки? В таком случае понятно, почему мне пришлось ждать сорок пять минут.

— Извините, что заставил вас ждать, доктор. Почему бы нам не перейти сразу к делу, чтобы я не задерживал вас дольше, чем нужно.

— Да, пожалуй.

И он знаком предложил Босху положить папки на обеденный стол. Лок не предложил Босху ни бокал вина, ни пепельницу.

— Извините за вторжение, — сделал Босх еще один реверанс. — Я постараюсь покороче.

— Вы это уже говорили. Я уже жалею, что согласился. Из-за вызова в суд мой график исследований и работы с рукописями был нарушен на целый день, и сегодня вечером я собирался наверстать упущенное.

Босх заметил, что волосы доктора были сухими. Возможно, он действительно работал, а в бассейне плескался кто-то другой.

Лок уселся за стол, и Босх последовательно изложил ему подробности расследования дела «цементной блондинки», показав предварительно копию новой записки, подброшенной в отделение в понедельник.

Говоря о деталях последнего убийства, Босх увидел, что в глазах Лока зажегся интерес. После того, как детектив закончил, психолог сцепил руки, закрыл глаза и произнес:

— Прежде чем мы продолжим, позвольте мне все это обдумать.

Он сидел совершенно неподвижно. Босх ждал, не зная, что думать, однако через двадцать секунд все же не выдержал:

— Пока вы думаете, я, с вашего позволения, воспользуюсь телефоном.

— Телефон на кухне, — сказал Лок, не открывая глаз.

В списке, подшитом в папке, Босх нашел телефон Амадо и набрал его номер. Он был уверен, что разбудил медэксперта.

Назвавшись, Босх сказал:

— Извини, что разбудил, но события по этому новому случаю с Кукольником развиваются очень быстро. Ты читал об этом в газетах?

— Да. Но они писали, что еще нельзя сказать наверняка, что это работа Кукольника.

— Правильно. Как раз над этим я и работаю. У меня к тебе вопрос.

— Валяй.

— Вчера на суде ты рассказывал про «комплекты изнасилования», которые собирают с каждой жертвы. Где они теперь? Я имею в виду улики.

Прежде чем Амадо ответил, в трубке воцарилось долгое молчание.

— Они, наверное, до сих пор хранятся на складе вещдоков. Коронер всегда сохраняет улики в течение семи лет после закрытия дела. Сам понимаешь: на случай апелляций или еще чего-то такого. Но учитывая, что твой подозреваемый мертв, хранить это барахло так долго не имело смысла. Правда, чтобы очистить тот или иной ящик с вещдоками, необходимо распоряжение медэксперта. Остается надеяться, что медэксперты не успели его отдать за время, прошедшее с тех пор, как ты, э-э-э, убил Черча. У нас слишком много бюрократии, чтобы все работало как надо. Думаю, «комплекты» все еще там. Что же касается смотрителя склада, то сам он обращается за такими распоряжениями только через семь лет после прекращения дела.

— Замечательно, — сказал Босх, не скрывая радости. — А в каком, ты думаешь, они состоянии? Их можно еще использовать как улики? Или для проведения анализов?

— Я думаю, с ними ничего не случилось.

— Работы много?

— У меня ее всегда навалом. Но ты меня заинтриговал. Что там происходит?

— Мне нужно, чтобы кто-нибудь вытащил «комплекты» по седьмой и одиннадцатой жертвам. Это Николь Нэпп и Ширлин Кемп. Запомнил? Седьмая и одиннадцатая — как название магазина[21].

— Понял. Семь — одиннадцать. А что потом?

— Сравнительный анализ лобковых волос. Надо поискать у обеих женщин посторонние волосы одинакового происхождения. Сколько времени это займет?

— Дня три-четыре. Нам придется отослать все это в лабораторию управления юстиции. Я, конечно, могу поставить гриф «срочно» — тогда, возможно, получится быстрее. Можно тебя кое о чем спросить? Зачем нам все это нужно?

— Думаю, помимо Черча был кто-то еще. Подражатель. Он «сделал» седьмую, одиннадцатую и ту, которую нашли на этой неделе. И я надеюсь, он был не так умен, чтобы обриться как Черч. Если найдешь одинаковые волосы у обеих жертв, значит, так оно и есть.

— Что ж, я и сейчас могу тебе сказать кое-что интересное про этих двух — седьмую и одиннадцатую. Босх затаил дыхание.

— Перед тем, как давать показания в суде, я освежил все в памяти. Помнишь, я говорил, что у двух жертв были сильные повреждения — влагалищные разрывы? Так вот, это как раз и есть седьмая и одиннадцатая.

На несколько секунд Босх задумался. Он услышал, как из столовой его позвал Лок:

— Гарри!

— Иду, — откликнулся он и ответил — уже Амадо: — Интересно.

— Это означает, что второй парень, кем бы он ни был, гораздо круче Черча. Эти две женщины пострадали больше других.

И тут в мозгу Босха что-то щелкнуло. Что-то такое, что не уложилось в его сознании во время выступления Амадо в суде, встало теперь на свои места.

— Презервативы, — сказал он.

— А что с ними такое?

— Ты же говорил, что в упаковке, где должно было быть двенадцать, оставалось только три.

— Точно! Использованы девять. Убрать из списка жертв седьмую и одиннадцатую — останется девять! Все сходится, Гарри. Отлично! Завтра утром первым делом займусь именно этим. Дай мне три дня, не больше.

Они повесили трубки, и Босх подумал — удастся ли Амадо уснуть этой ночью?

Лок уже успел еще раз наполнить свой бокал, но Босху, когда тот вернулся в столовую, вина так и не предложил. Детектив сел за стол напротив Лока.

— Я готов продолжать, — сказал доктор.

— В таком случае начнем.

— Вы говорите, что на последнем найденном теле присутствовали все признаки того, что это — дело рук Кукольника?

— Совершенно верно.

— За исключением одного: это первое тело, которое было погребено. Его спрятали, тогда, как остальные, наоборот, выставлялись на всеобщее обозрение. Все это крайне интересно. Что еще?

— После свидетельских показаний на процессе, я полагаю, мы можем исключить Черча из подозреваемых в одиннадцатом убийстве. Свидетель представил в суде видеозапись, где Черч веселится на вечеринке в то самое время, когда был убит одиннадцатый номер. Запись вполне убедительная.

Лок кивнул, но продолжал хранить молчание. «Хоть глаза не закрывает, и то хорошо», — подумал Босх. Психолог задумчиво поскреб отросшую на подбородке щетину. Босх автоматически повторил его жест.

— Теперь — о номере семь, — продолжил он.

Он рассказал Локу об информации, полученной от Черроне — о том, как сутенер узнал голос звонившего.

— То, что он узнал голос, судом в качестве доказательства принято не будет, но, учитывая отсутствие улик, и на том спасибо. Это связывает «цементную блондинку» с нашей седьмой жертвой. Видеопленка дает Черчу алиби в случае с одиннадцатой. Амадо — парень из службы коронера, уж не знаю, помните ли вы его, — говорит, что у седьмого и одиннадцатого номеров были идентичные повреждения — такие, каких не было у других. Еще одна вещь, о которой я только что вспомнил, это косметика. После того, как Черч умер, в его квартире на Гиперион обнаружили косметику, помните? Было установлено, что она принадлежала девяти жертвам. Но там не было косметики, принадлежавшей еще двум...

— Седьмой и одиннадцатой.

— Верно. Таким образом, у нас становится все больше ниточек, которые связывают два эти случая — седьмой и одиннадцатый. Теперь по касательной выявляется их связь с последним — двенадцатым — телом, найденным на днях. Связь эта выражается в том, что сутенер узнал голос звонившего клиента, и становится еще прочнее, если мы взглянем на образ жизни трех этих женщин. Все они снимались в порнофильмах и одновременно работали по вызовам.

— Я вижу здесь одну схему внутри другой.

— Уже теплее. Добавим к этому единственную уцелевшую женщину, которая тоже снималась в порнофильмах и работала по вызовам.

— И по описанию которой напавший на нее не имел ничего общего с Черчем.

— Точно. Поэтому я и думаю, что это был не Черч. Скорее всего три убитых и одна уцелевшая — это набор жертв одного преступника. Оставшиеся девять — набор жертв другого преступника, Черча.

Лок встал и принялся мерить шагами ковер вдоль обеденного стола. Одной рукой он задумчиво держался за подбородок.

— Что-нибудь еще?

Открыв одну из папок, Босх вынул из нее карту Лос-Анджелеса и лист бумаги, на котором он загодя выписал даты убийств. Он осторожно развернул карту и, разложив ее на столе, склонился над ней.

— Смотрите. Давайте условно разобьем жертвы на две группы: девять жертв — группа А, и еще три жертвы — группа Б. На карте я обвел кружками те места, где были обнаружены жертвы группы А. Как видите, если убрать с карты группу Б, получается идеальная географическая концентрация. Жертвы группы B были найдены в Малибу, Западном Голливуде и Южном Голливуде. Но те, кто входит в группу А, были сконцентрированы здесь, в Западном Голливуде, и Сильверлейке.

Босх чертил пальцем круги на карте, показывая зону, где бросал трупы Черч.

— А вот здесь, прямо в центре этой зоны, находится улица Гиперион, штаб-квартира убийцы.

Разгладив лист бумаги, он бросил его поверх карты.

— Это список дат, когда были совершены одиннадцать убийств, первоначально приписанных Черчу. Посмотрите, какая четкая система интервалов между убийствами: тридцать дней, тридцать два, тридцать восемь, тридцать один, тридцать один. Но вдруг эта схема летит к чертовой матери. Помните, как нас это ошарашило?

— Конечно, помню.

— Теперь у нас — двенадцать дней, затем шестнадцать, двадцать семь, тридцать и одиннадцать. Схема развалилась на куски. Но разделите даты убийств в группах А и Б.

Босх расправил ранее сложенный вдвое лист, и на нем обнаружились две колонки цифр. Лок тоже наклонился над столом, чтобы лучше видеть. На макушке его лысого и морщинистого черепа Босх заметил тонкую линию шрама.

— Теперь в группе А у нас возникает система, — продолжил он. — Четко прослеживаемая система интервалов между убийствами. У нас получается тридцать дней, тридцать два, двадцать восемь, тридцать один, тридцать один, двадцать восемь, двадцать семь и тридцать. В группе в два преступления разделяют сорок два дня.

— Лучше справляется со стрессами.

— Что?

— Интервалы между воплощением в жизнь абнормальных сексуальных фантазий зависят от силы стрессов. Я уже говорил об этом в суде. Чем лучше убийца справляется со своими стрессами, тем дольше интервалы между преступлениями. У второго убийцы это получается лучше. Или, по крайней мере, получалось.

Глядя, как Лок рыскает по комнате, Босх вынул сигарету и закурил. Доктор на это ничего не сказал.

— Я хотел бы знать: возможно ли такое? — спросил Босх. — Известен ли вам какой-нибудь похожий прецедент?

— Конечно, это возможно. Черные сердца не бьются в одиночку. Даже не выходя за рамки собственного опыта, вы можете убедиться в том, что такое вполне вероятно. Вспомните Душителей с холмов. Про них даже была написана книга — «Двое одинаковых». Обратите внимание и на то, как похожи были методы, которыми действовали Ночной Сталкер и Душитель из Сансет-Стрип в начале восьмидесятых. Коротко на ваш вопрос можно ответить так: да, это возможно.

— Мне известны все эти случаи, но тут все же нечто другое. Я работал по некоторым из этих дел и знаю, тут — по-другому. Душители с холмов работали вдвоем. Они были двоюродными братьями. Двое других действительно походили друг на друга, но и между ними были значительные отличия. А тут появился кто-то и стал в точности копировать Кукольника. Настолько точно, что мы не уловили никакой разницы и ему удалось ускользнуть.

— Двое убийц, которые действуют порознь, но совершенно одинаковыми методами...

— Вот именно.

— И снова я повторюсь: возможно все, что угодно. Еще один пример: помните Убийцу с шоссе, который в восьмидесятые годы действовал в округах Орандж и Лос-Анджелес?

Босх кивнул. Он не работал по тем делам и потому мало что знал о них.

— Ну так вот, однажды копам повезло, и они поймали вьетнамского ветерана по имени Уильям Бонин. Им удалось повесить на него несколько убийств, и они решили, что он сгодится в качестве обвиняемого и для всех остальных. Его приговорили к смертной казни, но убийства продолжались. Продолжались до тех пор, пока патрульный офицер не задержал парня, которого звали Рэнди Крафт — он ехал по шоссе с трупом в багажнике. Крафт и Бонин не были знакомы друг с другом, но получилось так, что на протяжении некоторого времени они делили один и тот же псевдоним: Убийца с шоссе. Каждый орудовал в одиночку, но по ошибке их принимали за одного человека.

Это было уже ближе к разработанной Босхом теории. Лок продолжал говорить, больше не переживая из-за позднего вторжения детектива.

— Знаете ли, в команде, приводящей в исполнение смертные приговоры в тюрьме Сан-Квентин, у меня есть знакомый охранник — еще с тех пор, как я проводил там свои исследования. Он сказал мне, что в настоящее время смертной казни дожидаются четыре убийцы-маньяка, включая Бенина и Крафта. И эти четверо ежедневно играют в карты. В бридж. Всем вместе им предъявлено обвинения в пятидесяти девяти убийствах. А они играют в бридж. Но суть в том, что, по его словам, Крафт и Бонин мыслят настолько одинаково, что играя в карты на пару, они практически непобедимы.

Босх принялся складывать карту. Не поднимая головы, он спросил:

— Эти Крафт и Бонин убивали свои жертвы одинаково? Одним и тем же способом?

— Не совсем. Но я полагаю, что подобная пара вполне могла бы существовать. Однако в данном случае последователь оказался умнее. Он точно знал, что делать, чтобы направить полицию по ложному следу, переложив свои преступления на Черча. Затем, когда Черч погиб и его уже невозможно было использовать в качестве прикрытия, последователь ушел, так сказать, в подполье.

Босх взглянул на доктора, и в его мозгу вспыхнула мысль, от которой все, что он знал, предстало перед ним в совершенно новом свете. Однако он ничего не сказал. Эта появившаяся мысль была слишком опасной, чтобы произносить ее вслух. Вместо этого Босх задал Локу вопрос:

— Но даже после того, как этот последователь ушел в подполье, у него ведь осталась та же самая, по вашему выражению, «эротическая программа», что и у Кукольника. Почему — если больше никто не должен был этого видеть? Вспомните, в случае с Кукольником мы полагали, что он специально оставляет тела своих жертв в людных местах и раскрашивает их лица, осуществляя некую часть своей эротической программы. Это была часть его превращений. Но зачем другому убийце копировать его, следуя той же программе, если тело никогда не должно было быть найдено?

Облокотившись о стол, Лок перенес свой вес на руки и задумался. Босху показалось, что из патио донесся какой-то звук. Он посмотрел через открытую стеклянную дверь, но увидел лишь темный крутой холм, поднимавшийся позади освещенного бассейна. Сам бассейн в форме человеческой почки был теперь спокоен. Босх перевел взгляд на свои часы. Наступила полночь.

— Хороший вопрос, — сказал Лок. — Но я не знаю на него ответа. Возможно, последователь предполагал, что со временем тело найдут. Может быть, он сам собирался открыть его местонахождение. Как видите, мы, вероятно, должны признать, что четыре года назад записки вам и в газету были отправлены именно последователем. Это свидетельствует о том, что в его программе присутствует элемент эксгибиционизма. У Черча, похоже, не было нужды дразнить таким образом тех, кто за ним охотился.

— Последователь подергал нас за нос и был таков?

— Совершенно верно. Что он делал? Забавлялся, издевался над своими преследователями, и все это — в то время, как вина за совершенные им преступления возлагалась на настоящего Кукольника. Улавливаете?

— Да.

— И что же происходит? Настоящий Кукольник, мистер Черч, убит вами. У последователя больше нет прикрытия. Что он делает? Продолжает действовать — убивает, но теперь уже хоронит свою жертву, прячет ее в цементном склепе.

— Из ваших слов получается, что он продолжает полностью следовать эротической программе — с косметикой и всем остальным, но теперь он хоронит жертву, чтобы никто ее не нашел?

— Чтобы никто не узнал. Да, он следует программе, потому что она поглотила его, заняла в его сознании лидирующее место. Однако теперь он уже не может позволить себе бросать тела в людных местах, поскольку в таком случае раскроет свою тайну.

— Зачем же тогда записка? Зачем подбрасывать полицейским записку, которая обнаруживает его?

Размышляя, Лок расхаживал вокруг обеденного стола.

— Уверенность, — наконец произнес он. — За последние четыре года последователь стал сильнее. Он считает себя неуязвимым. В процессе распада личности психопата это — неминуемая фаза. Чувство уверенности в себе и неуязвимости растет по мере того, как психопат совершает все больше и больше ошибок, разрушая игру, и это делает его уязвимым и досягаемым.

— Только потому, что он просидел в тине четыре года, он чувствует себя до такой степени в безопасности, что посылает еще одну записку, желая подергать нас за нос?

— Именно так, если не считать еще одного фактора — гордости, желания заявить о своем авторстве. Начался большой процесс над Кукольником, а он хочет, чтобы и на него обратили немного внимания. Вы должны понять: он намеренно привлекает внимание к своим действиям. В конце концов, не кто иной, как он, последователь, а не Черч, присылал все прежние записки. Поэтому, преисполненный гордости и чувствуя себя вне досягаемости полиции, — я думаю, это самый верный способ описать его самоощущение — он пишет на этой неделе еще одну записку.

— «Поймайте меня, если сможете», — примерно так?

— Именно так. Это одна из самых древних игр на свете. Наконец, он мог послать записку только потому, что до сих пор зол на вас.

— На меня?

Босх удивился. Такое никогда не приходило ему в голову.

— Да ведь это вы убрали Черча! Вы разрушили его идеальное прикрытие. Я уверен, что появление этой записки и упоминание о ней в прессе вряд ли поможет вам на процессе, не так ли?

— Верно. Она может меня утопить.

— Вот именно. Так что вполне возможно, это — оружие, с помощью которого последователь решил рассчитаться с вами.

Босх размышлял над словами доктора. Он почти физически ощутил, как во все концы его тела устремился адреналин. Было уже за полночь, но Гарри не чувствовал ни малейшей усталости. Теперь у него была цель. Он больше не блуждал в потемках.

— Думаете, есть еще? — спросил он.

— Вы имеете в виду женщин в цементе и прочие захоронения? К сожалению, да. Именно так я и думаю. Причем боюсь, что их много.

— Как мне их найти?

— Вот этого я не знаю. Мой черед работать обычно наступает под конец — когда преступники оказываются схвачены. Или мертвы.

Босх кивнул, закрыл папки и сунул их под мышку.

— И все же скажу вам еще одно, — произнес Лок. — Присмотритесь повнимательнее к набору его жертв. Кем они были? Как он на них вышел? Трое мертвых и одна выжившая — как вы сами сказали, все они были заняты в порноиндустрии.

Босх положил папки обратно на стол и закурил еще одну сигарету.

— Да, и еще они работали по вызовам, — напомнил он.

— Верно. Таким образом, если Черч был убийцей-оппортунистом, для которого годились жертвы любого роста, возраста и расы, последователь оказался более привередливым в своих требованиях.

Босх быстро припомнил убитых порноактрис.

— Действительно, все жертвы последователя были белыми молодыми блондинками с большим бюстом.

— Явная схема. Эти женщины случайно не рекламировали свои услуги в газетах порнографического характера?

— Мне известно, что этим занимались двое из погибших и та, что уцелела. Последняя жертва тоже ездила по вызовам, но я не знаю, как она рекламировала себя.

— Печатались ли возле таких объявлений фотографии рекламируемых девиц?

Босху удалось вспомнить только рекламу Святой Наставницы, но там фотографии не было. Лишь псевдоним, телефон для вызова и посулы неземного наслаждения.

— Думаю, что нет. По крайней мере, в той рекламе, которую я помню, фото не было. Но там указывалось имя, под которым она снималась в порнофильмах, так что любой, кто был знаком с ее «творчеством», знал, как она выглядит.

— Очень хорошо. Мы с вами уже создаем психологический портрет последователя. Он использует порнографические фильмы, чтобы выбирать женщин для своей эротической программы. Затем вступает с ними в контакт с помощью секс-газет, находя там их имена или фотографии. Помог ли я вам, детектив Босх?

— Невероятно! Спасибо за время, которое вы мне уделили. И не говорите никому ни слова. Я думаю, все это пока рано обнародовать.

Босх снова взял папки и направился к двери, но Лок опять его остановил.

— Ведь мы еще не закончили, и вы это знаете.

Босх обернулся.

— То есть как?

— Вы ничего не сказали о том аспекте проблемы, который волнует вас больше всего. А волнует вас вопрос, откуда последователь знал абсолютно все о действиях убийцы. Следственная группа сообщала журналистам далеко не все детали, связанные с преступлениями Кукольника. По крайней мере, в то время. Эти детали держались в тайне, чтобы всякие психи, признававшиеся в том, что каждый из них — Кукольник, не знали точно, в чем конкретно признаваться. Это было нечто вроде страховки, с помощью которой следственная бригада могла моментально распознать ложные признания — самооговоры.

— Ну?

— Ну и вот вам вопрос: откуда последователь знал все детали?

— Я об этом не...

— Да будет вам! Именно об этом вы и думаете. Книга, написанная мистером Бреммером, сделала все детали достоянием гласности. Этим, конечно, можно объяснить «цементную блондинку». Но этим, как вы — уверен — понимаете, нельзя объяснить убийства под номерами семь и одиннадцать.

Лок был прав. Как раз это и пришло в голову Босху чуть раньше. Он старался об этом не думать, поскольку ему страшно было представить себе последствия.

— Ответ на этот вопрос, — продолжал Лок, — заключается в том, что последователем является кто-то, имеющий доступ к этим деталям. Именно эти детали и подтолкнули его к действиям. Вы должны помнить, что тот, с кем мы имеем дело, это человек, в котором происходила жестокая внутренняя борьба, когда он наткнулся на эротическую программу, отвечавшую его собственным потребностям. У него уже были проблемы — неважно, проявились они к тому времени в совершенных им преступлениях или нет. Это был больной ребенок, Гарри, он увидел эротическую оболочку Кукольника и понял: «Да ведь это я! Это как раз то, чего я хочу, что мне нужно, чтобы стать личностью». После этого он принял программу Кукольника и стал действовать в соответствии с ней — вплоть до мельчайших деталей. Вопрос в том, откуда он их знал? А ответ таков: он имел к ним доступ.

В течение какого-то времени они молча смотрели друг на друга, наконец Босх заговорил:

— Вы говорите о полицейском. О ком-то из членов следственной бригады. Но это невозможно. Я сам в ней был. Мы все стремились накрыть этого парня. Никто не... отлынивал от работы.

— Возможно, и полицейский, Гарри. Только возможно. Но помните: круг тех, кому было известно о программе, был гораздо шире вашей следственной группы. Там были медэксперты, следователи, патрульные полицейские, фотографы, репортеры, патологоанатомы, прохожие, находившие тела...

Очень много людей имело доступ к деталям, о которых явно знал последователь.

Босх попробовал быстро мысленно нарисовать портрет того, кого они вычисляли. Лок сразу же его раскусил.

— Им должен быть кто-то, связанный с расследованием, Гарри. Необязательно человек, игравший в нем ключевую роль или занимавшийся им все время. Но обязательно — человек, который пересекся с расследованием в момент, когда он мог узнать обо всей программе. Узнать больше, чем к тому времени было известно широкой публике.

Босх молчал, пока Лок не стал его подгонять:

— Ну же, Гарри! Постарайтесь сузить круг.

— Левша.

— Возможно, но необязательно. Черч был левшой. Последователь мог просто использовать левую руку, чтобы получались стопроцентные копии преступлений Черча.

— Это так, но есть же еще записки. Даже подозрительные обычно специалисты заявили, что их писал левша. Они, правда, не могли дать стопроцентную гарантию, но эти ребята вообще ее никогда не дают.

— Ну, допустим. Пусть будет левша. Что еще? Босх на секунду задумался.

— Возможно, курильщик. В цементе была найдена пачка из-под сигарет. Камински — жертва — не курила.

— Так, очень хорошо. Вот такие вещи и нужны, чтобы постепенно сужать круг поиска. Все дело в деталях, Гарри, я в том уверен.

Холодный ветер с холма ворвался сквозь открытые двери из патио, и Босх вздрогнул. Пора было уходить. Пора было остаться наедине со всем этим.

— Благодарю вас еще раз, — сказал он и снова сделал попытку направиться к двери.

— Что вы предпримете? — окликнул его Лок.

— Пока не знаю.

— Гарри!

Босх остановился и оглянулся на Лока, позади которого в темноте жутковато поблескивал бассейн.

— Этот последователь... Он, должно быть, неординарный человек, если так долго смог продержаться в одиночку.

— Потому что он — полицейский?

— Потому что ему, по-видимому, известно о деле все, что известно и вам.

* * *

В «каприсе» было зябко. По ночам каньоны всегда заполнялись каким-то мрачным холодом. Босх развернулся, и машина мягко поплыла вниз по Лукаут Маунтен в сторону Лоурел-Кэньон. Босх повернул направо и, заехав на рынок, купил упаковку из шести бутылок «Энчор стим». Затем он повез свое пиво и все свои вопросы вверх по холму в сторону Малхолланда.

Босх выехал на Вудро Вильсон-драйв и, оказавшись у своего маленького домика на двух сваях, посмотрел в сторону Кахуэнга Пасс. Он не оставил в доме света, поскольку при их с Сильвией жизни никогда не знал, через сколько времени сюда вернется.

Первую бутылку пива Босх открыл сразу же после того, как «каприс» был припаркован у тротуара возле дома. Фары машины погасли, оставив его в темноте. Босх видел, как луч от одного из прожекторов на стадионе Юниверсал Сити разрезал облака прямо над крышей его дома. Через несколько секунд вслед за первым метнулся еще один луч. От пива, текущего в горло, поначалу было хорошо, но затем в желудке появилась тяжесть, и Босх перестал пить. Початую бутылку он сунул обратно в упаковку.

Однако он понимал, что на самом деле его беспокоит вовсе не пиво. Рэй Мора — вот кто беспокоил Босха. Из всех людей, находившихся к делу достаточно близко, чтобы знать все детали, именно Мора не давал Босху покоя. Три жертвы последователя снимались в порнографических фильмах, а это было коньком Моры. Он, наверное, знал их всех. Теперь в мозгу Босха начал биться вопрос: не он ли их всех убил? Гарри было тошно даже думать об этом, но он знал, что обязан. Если исходить из рассуждений Лока, Мора являлся наиболее подходящей отправной точкой для поисков последователя. Коп из отдела нравов был тем человеком, который естественным образом пересекался с обоими мирами: миром порнобизнеса и миром Кукольника, точнее, следствием по его делу. Простое совпадение или этого достаточно, чтобы считать Мору подозреваемым? Босх не знал. Он понимал лишь, что с невинным человеком должен быть столь же осторожен, как и с виновным.

* * *

В доме было душно. Босх прошел к скользящей задней двери и открыл ее. Он постоял там, прислушиваясь к шуршанию проезжавших по шоссе машин. Этот звук никогда не прекращался. Неважно, который час, какой день недели — там, внизу, всегда мчались машины, кровяным потокам перетекая по жилам города.

На автоответчике мигала цифра 3. Босх нажал на кнопку и закурил. Первый голос принадлежал Сильвии: «Я только хотела пожелать тебе доброй ночи, милый. Я люблю тебя. Будь осторожен».

Следующим был Джерри Эдгар: «Гарри, это Эдгар. Хочу тебя сообщить, что меня сняли с дела. Ирвинг позвонил мне домой и велел передать утром все, что у меня есть, отделу по грабежам и убийствам. Лейтенанту Ролленбергеру. Будь осторожен, старик. И смотри шестерку».

«Смотри шестерку», — повторил Босх. Это означало: «Опасность сзади». Он не слышал этого выражения со времен Вьетнама. И знал, что Эдгар никогда там не был.

«Это Рэй, — сказал последний голос. — Я тут думал по поводу твоей „цементной блондинки“, и у меня появились кое-какие мысли, которые могут тебя заинтересовать. Позвони мне утром — потолкуем».

Глава 15

— Мне нужна отсрочка.

— Что?

— Ты должен добиться, чтобы слушания отложили. Скажи судье.

— О чем ты говоришь, Босх? Ты совсем охренел?

Сидя в четверг за столом защиты, Босх и Белк дожидались открытия утреннего заседания. Они громко перешептывались, и Босх подумал, что Белк ругается очень неумело — как ученик шестого класса, который пытается тягаться с восьмиклассником.

— Я говорю о вчерашнем свидетеле, Вишореке. Он был прав.

— По поводу чего?

— Алиби, Белк. Алиби в связи с одиннадцатой жертвой. Тут все верно. Черч не...

— Погоди минутку, — прошипел Белк. А затем, еще больше понизив шепот, сказал: — Если ты собираешься признаться мне в том, что убил не того человека, я не желаю этого слышать, Босх. По крайней мере, не сейчас. Слишком поздно.

И он отвернулся к своему блокноту.

— Послушай меня, Белк, черт бы тебя подрал! Я ни в чем не собираюсь признаваться. Я убил того, кого надо. Но мы кое-что упустили. Еще одного человека. Убийца был не один, их было двое. На Черче висит девять трупов. Два других и тот, который мы нашли на этой неделе в цементе, — работа кого-то другого. Ты должен притормозить процесс до тех пор, пока мы не выясним, что же на самом деле происходит. Если все всплывет на процессе, это позволит второму убийце, последователю, понять, как близко мы к нему подобрались.

Белк швырнул ручку на блокнот, и она слетела со стола. Он даже не наклонился, чтобы поднять ее.

— Сейчас я тебе расскажу, что на самом деле происходит, Босх. Ничего останавливать мы не будем. Даже если бы я захотел, у меня все равно ничего бы не получилось — ведь судья у нее под юбкой. Она просто заявит протест, и все — никаких торгов. Поэтому я даже и заикаться о том не стану. Как ты не поймешь, Босх: это же судебный процесс. Помимо него в твоей жизни сейчас не должно существовать ничего другого. Ты не в состоянии контролировать его. И ты не должен рассчитывать, что тут будут объявлять перерывы всякий раз, когда тебе вздумается снова сменить пластинку...

— Ты закончил?

— Да, я закончил.

— Белк, я понимаю все, что ты только что сказал. Но мы должны защитить расследование. Существует еще какой-то тип, который убивает людей. А если Чэндлер вытащит меня или Эдгара и станет задавать свои вопросы, убийца прочитает об этом и узнает все, что знаем мы. Тогда нам никогда его не поймать. Ты этого хочешь?

— Я хочу выиграть процесс. И если ради этого придется даже скомпрометировать тебя...

— Вот именно, Белк, поэтому выслушай правду. Тут мы с тобой заодно. Отложи процесс до следующей недели, и к этому времени у нас с тобой кое-что будет. Мы придем сюда и вместе разнесем Денежку Чэндлер на мелкие кусочки.

Белк откинулся на стуле, подальше от Босха. Он устал сражаться.

— Босх, сколько лет ты проработал полицейским? — спросил он, не глядя на собеседника. — Двадцать?

Так. Вот оно. Босх молчал. Он понимал, что сейчас последует.

— И теперь ты тут сидишь и разглагольствуешь передо мной о правде? Когда в последний раз ты видел правдивый полицейский рапорт? Когда в последний раз ты излагал начальству безукоризненно правдивые аргументы, чтобы получить ордер на обыск? Не говори мне о правде! Если она тебе нужна, повидайся со священником или еще с кем-нибудь. Не знаю, куда тебе для этого нужно пойти, но только не сюда. После двадцати лет работы в полиции ты должен понимать, что правда не имеет ничего общего с тем, что здесь происходит. И правосудие тоже. Здесь — только слова, которые я когда-то вычитал в учебниках по юриспруденции.

Белк отвернулся и вытащил из кармана рубашки еще одну ручку.

— Ладно, Белк, твоя взяла. Но я расскажу тебе, что произойдет, когда это всплывет наружу. Все разлетится на мелкие кусочки и будет выглядеть весьма плачевно. Это — фирменное блюдо Чэндлер. Все поверят, что я убил не того человека.

Игнорируя его, Белк что-то писал в своем желтом блокноте.

— Ты дурак. Она засунет это дело нам в задницу так глубоко, что оно выйдет с другой стороны. Ты все время доказываешь, что она — впереди только потому, что судья щиплет ее за жопу. Но мы-то с тобой оба знаем: при том, как ты обращаешься с фактами, ты недостоин даже подавать ей ужин. Последний раз прошу: добейся отсрочки.

Белк встал и обошел вокруг стола, чтобы поднять упавшую ручку. Выпрямившись, он поправил галстук, манжеты и уселся обратно. Затем, наклонившись над своим блокнотом и не глядя на Босха, сказал:

— Ты просто боишься ее, правда, Босх? Тебе не нравится стоять перед судом и отвечать на вопросы. Вопросы, которые могут раскрыть, кто ты есть на самом деле — коп, любящий убивать людей.

Он повернулся и посмотрел прямо на Босха.

— Ну так вот, теперь слишком поздно. Пришло время расплачиваться, и помочь тебе некому. Никаких отсрочек. Пора на сцену.

Гарри встал и склонился над толстяком.

— Пошел в жопу, Белк. Я ухожу.

— Замечательно, — сказал Белк. — Вы все, ребята, одинаковые. Шлепнете кого-нибудь, а потом приходите сюда, считая, что, коли вы носите значок, у вас есть какое-то священное право делать все, что вздумается. Этот значок — самое большое испытание властью.

Босх направился к ряду телефонных будок и позвонил Эдгару. Тот поднял трубку после первого же звонка.

— Я прослушал твое сообщение вчера ночью.

— Да, вот и все. Меня послали. Сегодня утром пришли из отдела убийств и грабежей и забрали дело. Они покрутились вокруг твоего стола, но ничего не взяли.

— Кто приходил?

— Шиэн и Опельт. Ты их знаешь?

— Да, вроде, ничего ребята. Ты здесь появишься?

— Ага, у меня повестка на десять.

Босх увидел, как открылась дверь зала номер четыре, оттуда выглянул судебный исполнитель и знаком велел ему пройти в зал.

— Мне нужно идти.

Когда он вошел, Чэндлер стояла за стойкой, а судья говорил. Присяжных еще не было.

— Где остальные, вызванные повестками? — спросил судья.

— Ваша честь, мои сотрудники с утра заняты тем, что обзванивают этих людей.

— Очень хорошо. Мистер Белк, вы готовы продолжать?

Босх подошел к столу, протиснувшись через узкое пространство, которое оставил для него направлявшийся к стойке и даже не взглянувший на него Белк.

— Ваша честь, поскольку все это так неожиданно, я просил бы о получасовом перерыве, чтобы мы с моим клиентом могли проконсультироваться. После этого мы будем готовы продолжить.

— Очень хорошо, так и поступим. Перерыв на полчаса. После этого все стороны собираются здесь. А, мистер Босх... Надеюсь, когда я в следующий раз появлюсь в зале суда, чтобы начать слушания, вы будете находиться да своем месте. Я не люблю гонять судебных исполнителей вверх и вниз по этажам тогда, когда ответчик сам знает, где и когда он должен находиться.

Босх ничего не ответил.

— Извините, ваша честь, — расшаркался вместо него Белк.

Когда судья покидал зал, они поднялись с мест и Белк произнес:

— Пойдем в вестибюль, в комнату для совещаний.

— Что случилось?

— Пойдем в вестибюль.

В тот момент, когда Босх выходил из дверей, в зал вошел Бреммер — с блокнотом и ручкой.

— Эй, что тут стряслось?

— Не знаю, — ответил Босх. — Перерыв на полчаса.

— Гарри, мне нужно с тобой поговорить.

— Потом.

— Это очень важно.

В дальнем углу вестибюля, рядом с туалетами, находилось несколько небольших комнат, где адвокаты обычно совещались со своими клиентами, каждая — размером примерно с комнату для допросов в голливудском отделении полиции. Босх с Белком вошли в одну из них и уселись на стулья по разные стороны серого стола.

— Что случилось?

— Твоя героиня закончила выступления обвинения.

— Чэндлер закончила, не вызывая меня?

Это известие показалось Босху абсурдом.

— Что она надумала? — спросил он.

— Она становится весьма дальновидной. Очень умный ход.

— Почему?

— Взгляни на дело. Сейчас она набрала очки. Если закончить дело сегодня и отдать его на рассмотрение жюри присяжных — кто выиграет процесс? Она. Теперь смотри дальше. Она знает, что ты должен выйти на свидетельское место и начать оправдываться. Как я тебе уже сказал недавно, выиграем мы или проиграем — зависит от тебя. Ты либо примешь мяч и заткнешь его в глотку Чэндлер, либо проорешь игру. Она это знает. И понимает, что, если вызовет тебя, будет задавать вопросы первой, а я потом сведу все впечатление на нет своими вопросами — попроще, на которые ты легко ответишь. Поэтому она хочет, чтобы все было наоборот. Она оставила мне выбор: либо не вызывать тебя и проиграть процесс, либо вызвать тебя, и уж тогда она сделает по тебе свой самый лучший выстрел. Очень хитро.

— И что же мы будем делать?

— Вызовем тебя.

— А что с отсрочкой?

— Какой отсрочкой?

Босх только кивнул. Ничего не изменилось. Отсрочки не будет. Он понял, что повел себя неправильно, подошел к Белку не с той стороны. Он должен был попробовать убедить толстяка в том, что тому самому принадлежала идея отложить процесс. Тогда все сработало бы. Вместо этого Босх стал нервничать — с ним всегда такое бывало, когда он приближался к чему-то неведомому. Он вспомнил, как в первый раз залез во вьетконговский туннель. Страх черным цветком распустился в его груди.

— У нас осталось двадцать пять минут, — напомнил Белк. — Давай забудем об отсрочках и постараемся разработать план, по которому ты будешь давать показания. Я буду тебя вести.

Присяжные последуют за нами. Но только запомни: ты должен двигаться медленно, иначе ты их потеряешь. О'кей?

— У нас осталось двадцать минут, — поправил его Босх. — Мне нужно покурить, прежде чем я усядусь на стул в этом дурацком вольере для свидетелей.

Белк продолжал давить на него, словно ничего не слышал.

— Не забывай, Босх, ставка тут — миллионы долларов. Деньги, положим, будут не твои, но тебе это может стоить карьеры.

— Какой карьеры?

* * *

Через двадцать минут, когда Босх вышел из комнаты для совещаний, Бреммер слонялся возле двери.

— Все расслышал? — спросил его Гарри.

Пройдя мимо журналиста, он направился к эскалатору. Бреммер последовал за ним.

— Я не подслушивал. Просто ждал тебя. Босх, что происходит с новым делом? Эдгар мне ни хрена не говорит. Вы опознали ее?

— Опознали.

— Ну, и кто же она?

— Я не веду это дело, парень, и не могу тебе ничего сообщить. Кроме того, скажи я тебе хоть что-нибудь, ты тут же побежишь с этим к Денежке Чэндлер. Верно?

Бреммер, шедший рядом с Босхом, остановился как вкопанный.

— Что? О чем ты говоришь?

Затем он торопливо подбежал к Босху и зашептал:

— Слушай, Гарри, ты — один из моих главных источников. Я бы никогда так с тобой не поступил. Если она и узнает что-то изнутри, ищи кого-то другого.

Босху стало неприятно, что он понапрасну обвинил репортера.

— Я не прав?

— Абсолютно. Ты мне слишком нужен. Я бы такого не сделал.

— Ну, тогда ладно.

Для Босха это было почти равносильно тому, чтобы попросить прощения.

— Так что ты мне можешь сказать про личность убитой?

— Ничего. Я действительно не веду это дело. Сходи в грабежи и убийства.

— Дело теперь у них? Они забрали его у Эдгара?

Босх встал на эскалатор, оглянулся на Бреммера и, поехав вниз, кивнул. Бреммер остался стоять наверху.

* * *

Денежка Чэндлер уже стояла на ступенях и курила, когда Босх вышел из здания суда. Он зажег сигарету и посмотрел на нее.

— Да-а, вот это сюрприз, — протянул он.

— Что именно?

— Окончание выступлений.

— Сюрприз только для Жирдяя, — ответила она. — Любой другой юрист предвидел бы это. Я почти жалею вас, Босх. Почти, но не совсем. Когда ведешь процесс, связанный с защитой гражданских прав, всегда трудно сказать, выиграешь ты или проиграешь. Но воевать с конторой окружного прокурора — совсем другое дело. Эти ребята, вроде Жирдяя, ни на что не годны, когда оказываются за пределами своих кабинетов. Если бы ваш юрист должен был выигрывать, чтобы питаться, он был бы тощим, как трость. Ему необходима регулярная зарплата от городских властей вне зависимости от того, проигрывает он или побеждает.

Все сказанное ею было, конечно, правильным. Но все это было давно известно. Босх улыбнулся. Он не знал, как себя вести. Да, она ошибалась относительно самого Босха, но что-то в этой женщине ему нравилось. Может быть, то, что ее вызванное гневом упорство — пусть даже направленное не в ту сторону, — было таким искренним.

Возможно, причина была в том, что она не боялась разговаривать с ним вне судебных стен. Он видел, как старательно Белк избегал любых контактов с семьей Черча. Когда объявляли перерыв, он продолжал сидеть за столом защиты, пока все они не выходили из зала. А вот Чэндлер не любила такие игры. Она была игроком нападения.

Их теперешний разговор напомнил Босху тот момент в боксе, когда соперники легонько стукают по перчаткам друг друга, прежде чем начать поединок. Он сменил тему.

— Я тут на днях поговорил с Томми Фарадэем. Теперь он — Томми Фарэуэй. Я спросил, что с ним произошло, но он ничего не ответил. Сказал только, что «свершилось правосудие». Что бы это значило?

Чэндлер выпустила длинную струю голубого дыма, но ничего не ответила. Босх взглянул на часы. В их распоряжении оставалось три минуты.

— Вы помните дело Гэлтона? — вдруг заговорила она. — Это было процесс по защите гражданских прав — дело о превышении полномочий со стороны полиции.

Босх попытался вспомнить. Имя было знакомым, но за годы своей работы он слышал и сталкивался с огромным количеством дел о превышении копами своих полномочий.

— Дело о собаке, правильно?

— Да. Андрэ Гэлтон. Это было еще до Родни Кинга — тогда, когда большая часть людей в этом городе не верила, что их полиция повседневно совершает массу правонарушений. Гэлтон был черным и ехал на автомобиле с просроченным талоном техосмотра по холмам Студио-Сити. Тут его и остановил полицейский. Гэлтон не сделал ничего противозаконного, не находился в розыске — просто его техталон был просрочен на месяц. Но он удрал от полицейского. Великая загадка жизни: он удрал. Он взобрался вверх до Малхолланда и съехал на машине под откос с одной из площадок, где люди обычно останавливаются, чтобы полюбоваться видом. Бежать оттуда было некуда, но Гэлтон не желал подниматься наверх, а копы не хотели лезть за ним вниз — это было слишком опасно, как они потом заявили на суде.

Теперь Босх вспомнил эту историю, но не стал прерывать женщину. Ее возмущение было настолько искренним и лишенным обычного адвокатского позерства, что ему захотелось дослушать ее до конца.

— В общем, они пустили вниз собаку, — продолжала она. — В итоге Гэлтон потерял оба яичка и пес перекусил ему сухожилие на правой ноге. Ходить он после этого мог, но волочил за собой ногу...

— А что с Томми Фарадэем? — напомнил Босх.

— Он взялся вести это дело. Причем дело яйца выеденного не стоило. Гэлтон ничего такого не сделал — просто убежал от полицейского. Ответные действия полиции не имели никакого оправдания, и это признало бы любое жюри присяжных.

Знала о том и окружная прокуратура. Я полагаю, это дело было по зубам даже Жирдяю. Власти предложили полмиллиона долларов компенсации, но Фарадэй отказался. Он знал, что на суде из них можно вытянуть как минимум в три раза больше, потому и отказался.

Но это, как я уже сказала, было в старые времена. Адвокаты — специалисты по гражданским правам — называют это время ДК, то есть «до Кинга». Присяжные рассматривали дело в течение трех дней и потом за полчаса вынесли вердикт в пользу полиции. В результате Гэлтон не получил ничего, кроме мертвой ноги и мертвых детородных органов. Еще раньше здесь, около этой живой изгороди, он спрятал револьвер — завернул его в целлофан и закопал. А после окончания процесса выкопал его и, встав возле этой статуи, засунул ствол револьвера в рот и нажал на курок. Фарадэй как раз выходил из дверей и видел, как все это случилось. Вся статуя, все кругом было забрызгано кровью.

Босх промолчал. Теперь он очень четко вспомнил этот случай. Он поднял глаза на башню Сити-Холл и увидел круживших над ней чаек. Его всегда удивляло, что их сюда привлекает. Отсюда до океана было несколько миль, но на крыше Сити-Холл всегда сидели морские птицы. Чэндлер продолжала рассказывать.

— Я до сих пор не могу понять двух вещей, — говорила она. — Первое: почему Гэлтон решил удрать? Вторая: зачем он спрятал здесь револьвер? И думаю, что на оба эти вопроса существует только один ответ: безнадежность. Он не верил в правосудие, в систему.

Он не сделал ничего дурного, но он убежал, потому что был черным в городе для белых и в течение всей своей жизни слышал рассказы о том, как поступают с чернокожими белые копы. Адвокат сказал ему, что его дело — беспроигрышное, но он принес револьвер к зданию суда, потому что в течение всей своей жизни слышал о том, какие решения принимают присяжные, когда словам черного человека противопоставляются слова копов.

Босх взглянул на часы. Пора было идти, но ему не хотелось уходить от нее.

— Вот почему Томми сказал, что свершилось правосудие, — пояснила она. — Это было правосудием для Андрэ Гэлтона. После того случая Фарадэй передал все свои дела другим адвокатам. Несколько из них взяла я. И никогда больше его ноги не было в зале судебных заседаний.

Она выбросила то, что оставалось от сигареты.

— Вот и сказке конец.

— Уверен, что адвокаты — защитники гражданских прав — часто рассказывают эту историю, — сказал Босх. — А теперь вы хотите вписать в этот сценарий меня и Черча, верно? Причем я должен выступать в роли копа, который натравил на Гэлтона пса.

— Есть некоторые различия, детектив Босх. Даже если Черч действительно был именно таким монстром, каким вы его выставляете, он не должен был умирать. Если система не станет замечать несправедливости по отношению к виновным, то кто станет следующей жертвой? Невиновные. Теперь вы понимаете, почему я обязана сделать с вами то, что собираюсь сделать? Ради невиновных.

— Ну что ж, удачи вам, — ответил он, выбрасывая сигарету.

— Она мне не понадобится, — сказала женщина.

Босх проследил за взглядом, брошенным ею на статую, возле которой убил себя Андрэ Гэлтон. Чэндлер смотрела на нее так, будто та до сих пор была в крови.

— Это богиня правосудия, — сказала женщина, кивнув в сторону статуи. — Она не слышит вас. Она не видит вас. Она не чувствует вас и не говорит с вами. Правосудие, детектив Босх, это просто цементная блондинка.

Глава 16

Когда, направляясь к свидетельской стойке, Босх проходил позади столов истца и ответчика, а также миновал ограду, за которой сидели присяжные, судебный зал умолкнул, как сердце мертвеца. Поклявшись говорить только правду, он сообщил свое полное имя, и секретарь суда попросил произнести его по буквам.

«И-Е-Р-О-Н-И-М Б-О-С-Х».

Вслед за этим судья предоставил слово Белку.

— Расскажите нам немного о себе и о своей службе, детектив Босх.

— Я работаю офицером полиции почти двадцать лет. В настоящее время я нахожусь в распоряжении стола убийств полицейского отделения Голливуда. Перед этим...

— Почему вы называете это «столом»?

«Господи», — подумал Босх.

— Потому что это действительно стол. Отдел представляет собой шесть маленьких письменных столов, сдвинутых вместе — таким образом они образуют один большой стол, с каждой стороны которого сидят по три сыщика. Мы всегда называем это «столом».

— Хорошо, продолжайте.

— До того, как получить это назначение, я проработал восемь лет в специальном подразделении отдела по расследованию убийств и грабежей. Еще раньше работал в отделе убийств в Северном Голливуде, а также в отделе грабежей в Ван-Найс. Примерно пять лет был патрульным полицейским — в основном в подразделениях Голливуда и Уилшира.

Белк медленно вел Босха по его карьере — вплоть до того момента, как он оказался в следственной бригаде по делу Кукольника. Допрос был неторопливым и скучным — даже для Босха, хотя он и рассказывал о собственной жизни. Отвечая на вопросы, он то и дело поглядывал на присяжных, видя, что лишь единицы из них слушают или вообще обращают на него хоть какое-то внимание. Босх нервничал, ладони его вспотели. Ему приходилось давать показания в суде, по крайней мере, сотню раз, но никогда — так, как сейчас, защищая самого себя. Ему было жарко, хотя он знал, что вообще-то в зале довольно прохладно.

— Итак, где территориально располагалась следственная группа?

— Мы занимали комнату на втором этаже в полицейском отделении Голливуда. Раньше там хранились улики и вещественные доказательства. Мы временно перенесли все это в специально арендованный трейлер и заняли помещение. Еще одна комната была у нас в Паркер-центре. Ночная группа, которую возглавлял я, работала в основном в Голливуде.

— Значит, вы были ближе к цели, верно?

— Да, мы так полагали. Большинство жертв преступник находил именно на улицах Голливуда. В этом же районе позже были найдены и многие другие.

— Таким образом, вы хотели иметь возможность побыстрее реагировать на звонки и наводки? То, что вы располагались в данном районе, помогало вам в этом?

— Да.

— Вспомните ночь, когда вам позвонила женщина по имени Дикси Маккуин. Как это было?

— Она позвонила по номеру девятьсот одиннадцать, а когда диспетчер понял, о чем она говорит, телефон переключили на линию нашей группы в Голливуде.

— Кто подошел к телефону?

— Я.

— Почему? По-моему, вы сказали, что были руководителем ночной группы. Разве у вас не было людей, чтобы отвечать на телефонные звонки?

— Люди у нас были, но этот звонок раздался поздно. Все уже разошлись по домам. Я оставался в конторе, поскольку готовил очередной рапорт — мы были обязаны сдавать их в конце каждой недели. Я был один и потому снял трубку.

— Почему вы не вызвали группу поддержки, решив отправиться на встречу с этой женщиной?

— По телефону она не сумела убедить меня в серьезности своего сообщения. Мы получали десятки звонков ежедневно, и всякий раз тревога оказывалась ложной. Должен признать, я отправился проверять ее сообщение, не веря, что за ним действительно что-то стоит.

— Но, детектив, если вы так думали, то зачем вообще поехали? Почему бы просто не принять ее информацию к сведению и тем ограничиться?

— Во-первых, она сказала, что не знает адреса, по которому жил тот мужчина, но может показать мне это место, если я отвезу ее на Гиперион. Кроме того, что-то в ее сообщении показалось мне правдоподобным. Казалось, она и в самом деле была до смерти напугана. Я уже собирался уходить, вот и подумал, что могу заехать туда по дороге домой и проверить.

— Расскажите нам, что произошло после того, как вы очутились на Гиперион.

— Приехав туда, мы увидели освещенные окна квартиры над гаражом. Мы даже заметили силуэт человека на фоне одного из них. Поэтому мы знали, что подозреваемый все еще там. Именно тогда мисс Маккуин сообщила мне о косметике, которую обнаружила в ящике под умывальником.

— Что для вас значила эта информация?

— Очень многое. Она немедленно меня насторожила, поскольку мы никогда не сообщали журналистам о том, что убийца забирает косметику своих жертв. Я давал утечку информации по поводу того, что он раскрашивает их лица, но о том, что берет их косметику — никогда. Поэтому, когда она сообщила мне, что нашла целую коллекцию макияжа, в моем мозгу что-то щелкнуло. После этого все, сказанное ею, стало выглядеть правдоподобным.

Босх отпил воды из бумажного стаканчика, который незадолго до того наполнил для него судебный исполнитель.

— Хорошо, — сказал Белк, — что же вы сделали вслед за этим?

— Я подумал, что за то время, пока она мне звонила, пока я за ней заезжал и мы ехали до Гиперион, тот человек мог выйти на улицу и найти другую жертву. Поэтому, как мне казалось, существовала реальная возможность того, что в данный момент находится под угрозой жизнь еще одной женщины. Я пошел наверх. Точнее, побежал.

— Почему же вы все-таки не вызвали подмогу?

— Во-первых, как мне казалось, в моем распоряжении не было даже пяти минут, чтобы позвонить по телефону. Если у него там находилась еще одна женщина, пять минут могли стоить ей жизни. Кроме того, я не мог бы позвонить, даже если бы захотел...

— А рация?

— Портативное радио? Да, детективы обычно берут их на задания. Но проблема в том, что на всех их не хватает. А поскольку я уже собрался домой, то не стал брать ее с собой, чтобы не приезжать на следующий день на работу раньше времени.

— Значит, вы не могли вызвать подкрепление по радио. А по телефону?

— Это спальный район. Я мог бы выехать на улицу и поискать телефон-автомат или постучаться к кому-нибудь. Но было уже около часа ночи, и не думаю, чтобы люди быстро открыли незнакомому человеку, который барабанит в дверь и утверждает, что он — полицейский. Это был вопрос времени. Я считал, что у меня его нет. И должен был идти в одиночку.

— Что произошло дальше?

— Думая, что чья-то жизнь находится в опасности, я вошел в дверь без стука. В руке я держал револьвер.

— Вы выбили дверь?

— Да.

— И что вы увидели?

— Первым делом я сообщил, кто я такой. Я крикнул: «Полиция». Сделав несколько шагов вперед — это помещение было чем-то вроде студии, — я увидел мужчину, позднее опознанного как Норман Черч, стоящего возле постели. Это был разложенный диван-кровать.

— Что он делал?

— Он стоял голым возле постели.

— Вы видели кого-то еще?

— Нет.

— Что дальше?

— Я крикнул то ли «не двигаться», то ли «стоять» и сделал еще шаг вперед. Сначала он не двигался. А потом вдруг нагнулся, и его рука скользнула под подушку. Я закричал: «Нет!» — но он не остановился. Я увидел, как его рука вылезает наружу, вроде бы что-то сжимая. Я сделал один выстрел. Он оказался смертельным.

— На каком расстоянии от него вы находились?

— В шести метрах. Квартира представляла собой одну большую комнату. Мы стояли в противоположных концах ее.

— Он умер мгновенно?

— Очень быстро. Он упал поперек кровати. Позже вскрытие показало, что пуля вошла под правую руку — ту самую, которую он сунул под подушку, — и прошла через грудь, поразив сердце и оба легких.

— Что сделали вы после того, как он упал?

— Подошел к постели и проверил, жив ли он. В тот момент он был еще жив, поэтому я надел на него наручники. Он умер несколько секунд спустя. Я поднял подушку. Оружия там не оказалось.

— Что же там было?

Глядя прямо на Чэндлер, Босх сказал:

— Великая загадка жизни. Он лез за париком. Чэндлер сидела, опустив голову, и была занята какой-то писаниной, но, услышав эту фразу, посмотрела на Босха, и их взгляды на мгновенье скрестились. После чего она выпалила:

— Протестую, ваша честь.

Судья согласился вычеркнуть из протокола замечание Босха по поводу «великой загадки жизни». Белк задал ему еще несколько вопросов относительно места происшествия, затем перешел к расследованию дела Черча.

— Вы ведь с тех пор не принимали в нем участия?

— Нет. Как обычно в подобных случаях, на то время, пока шло разбирательство, насколько правомерны мои действия, мне была поручена канцелярская работа.

— Хорошо. Были ли вы поставлены в известность о результатах работы следственной группы по делу Черча?

— В общих чертах. Поскольку от конечного результата этого расследования зависела моя судьба, меня, конечно, держали в курсе.

— Что же вам было сообщено?

— Что косметика, найденная в шкафчике ванной комнаты, как выяснилось, принадлежала девяти жертвам.

— Появлялись ли у вас когда-либо сомнения — или, может, кто-то другой из следователей высказывал их — относительно того, что Норман Черч был повинен в гибели этих женщин?

— В смерти тех девятерых? Нет, никаких сомнений. Никогда.

— Детектив Босх, вы слышали свидетельство мистера Вишорека, который утверждал, что в ночь одиннадцатого убийства — убийства Ширлин Кемп — он находился рядом с мистером Черчем. Вы также просмотрели видеозапись, представленную суду в качестве вещественного доказательства. Появились ли у вас после этого какие-либо сомнения?

— Относительно одиннадцатой жертвы — да. Но Ширлин Кемп и не было среди тех девяти, чью косметику обнаружили в квартире Черча. Ни у меня, ни у кого-либо еще из следственной бригады нет сомнений в том, что тех девятерых женщин убил Черч.

Чэндлер заявила протест по поводу того, что Босх говорит от лица остальных членов следственной бригады, и судья поддержал его. Не желая вдаваться в подробности, связанные с жертвами номер семь и одиннадцать, Белк сменил тему. Его стратегия состояла в том, чтобы ни в коем случае не упоминать о возможности существования второго убийцы. Он хотел оставить это для Чэндлер, чтобы во время перекрестного допроса нанести ей ответный удар, если она на него нарвется.

— Вы были наказаны за то, что отправились на место происшествия, не вызвав подмогу. Считаете ли вы, что в данном случае с вами поступили справедливо?

— Нет.

— Почему же?

— Как я уже объяснял, отправляясь на Гиперион, я полагал, что это — пустой номер. Если бы вновь возникла подобная ситуация и если бы я даже знал, что в результате буду наказан, я снова поступил бы точно так же. Я был бы вынужден так поступить. Если бы там находилась еще одна женщина — очередная жертва — и я спас бы ее, меня, вероятно, повысили бы в звании.

Поскольку Белк не задал вопрос, который напрашивался сам собой, Босх продолжил:

— Полагаю, что мой перевод на менее ответственную работы был вызван политической необходимостью. Исходным пунктом послужило то, что я застрелил безоружного человека. Неважно, что застреленный мною человек являлся убийцей-маньяком, чудовищем. Помимо этого, я нес на себе багаж...

— Достаточно...

— Направленность на...

— Детектив Босх!

Босх остановился. Он сказал все, что хотел.

— Таким образом, вы не сожалеете о происшедшем в квартире?

— Нет, это не так.

Ответ явно удивил Белка, и он полез в свой блокнот. Он задал вопрос, на который собирался получить совершенно другой ответ. Но теперь понимал, что нужно как-то выкручиваться.

— О чем же вы сожалеете?

— О том, что Черч сделал это" движение. Он спровоцировал огонь. Мне не оставалось ничего иного, кроме как действовать. Я стремился предотвратить убийство. Его самого я убивать не хотел. Но получилось все так. Он сам затеял эту игру.

Тяжелым вздохом в микрофон Белк выразил свое облегчение, заявив после этого, что вопросов у него больше нет.

Судья Кейс сказал, что перед перекрестным допросом объявляется десятиминутный перерыв. Босх вернулся к столу защиты, и Белк прошептал, что, по его мнению, они выступили удачно. Босх на это ничего не ответил.

— Я думаю, все будет зависеть от того, как она поведет перекрестный допрос. Если сумеешь выбраться из-под него без значительных повреждений, значит, все в порядке.

— А если она заведет речь о последнем случае и предъявит записку?

— Вряд ли у нее получится. Тогда она будет летать вслепую.

— Не будет. У нее есть источник в управлении. Кто-то ведь сообщил ей о записке.

— Если она до этого доберется, я потребую конфиденциальной консультации.

Не очень-то обнадеживающий план. Босх взглянул на часы, прикидывая, успеет ли он выкурить сигарету. Решив, что времени не хватит, он встал и пошел к стойке для свидетелей. Когда он проходил мимо Чэндлер, писавшей что-то в блокноте, та, не поднимая головы, сказала:

— Великая загадка жизни.

— Да, — ответил Босх, не глядя на нее.

Босх сел на стул и стал ждать. Тут он увидел, как в зал входит Бреммер с корреспондентом «Дэйли ньюс» и парочкой репортеров из телеграфных агентств. Кто-то пустил слух, что вот-вот должен начаться кульминационный акт представления.

Снимать в залах федерального суда было запрещено, поэтому одна из телекомпаний прислала художника, которому предстояло делать зарисовки во время процесса.

С места для свидетелей Босх наблюдал, как работает Чэндлер. Рядом с ней, сложив руки на столе и пряча глаза от Босха, сидела Дебора Черч. Спустя мгновение отворилась дверь комнаты для присяжных, и они гуськом потянулись за свою загородку. Затем вышел судья. Увидев, как Чэндлер с желтым блокнотом в руках направляется к стойке, Босх сделал глубокий вдох и приготовился.

— Мистер Босх, — начала она, — скольких людей вы убили?

Белк немедленно заявил протест и потребовал консультацию. Он, Чэндлер и секретарь суда сгрудились возле судьи и шептались в течение пяти минут. Босх слышал только обрывки слов и фраз, причем громче других бубнил Белк. Он пытался доказать, что на процессе рассматривается только один случай стрельбы — связанный с Черчем, все же остальные к делу не относятся. Босх услышал, как Чэндлер возразила. По ее мнению, эта информация являлась важной, поскольку должна была проиллюстрировать внутренний настрой ответчика. Босх не расслышал, что ответил им судья, но, когда все разошлись по своим местам, тот объявил:

— На заданный вопрос должен быть дан ответ.

— Я не могу, — заявил Босх.

— Детектив Босх, суд приказывает вам ответить на вопрос.

— Я не могу на него ответить, судья. Я не знаю, скольких людей я убил.

— Вы принимали участие в боевых действиях во Вьетнаме? — спросила Чэндлер.

— Да.

— В чем заключались ваши обязанности?

— Я был траншейной крысой. Должен был пробираться во вражеские траншеи. Иногда это оканчивалось стрельбой. Мне приходилось использовать взрывчатку с целью уничтожения фортификационных сооружений противника. Я не мог знать, сколько народу там находилось.

— Хорошо, детектив. Сколько людей вы убили с тех пор, как покинули военную службы и стали работать в полиции?

— Троих, включая Нормана Черча.

— Не могли бы вы рассказать нам о двух других инцидентах? Хотя бы в общих чертах?

— Один произошел до Черча, второй — после. Первый раз я застрелил человека во время расследования дела об убийстве. Я отправился допросить того, кого считал просто свидетелем. Оказалось, что он и был убийцей. Когда я постучал, он выстрелил сквозь дверь, но в меня не попал. Тогда я выбил дверь и ворвался внутрь. Я услышал, как он убегает с задней стороны дома. Я последовал за ним во двор — он как раз перелезал через забор. Когда он уже готов был спрыгнуть на другую сторону, он обернулся, чтобы выстрелить в меня еще раз. Я выстрелил первым, и он упал.

Второй случай произошел уже после Черча. Вместе с ФБР я расследовал дело об убийстве и ограблении. Случилась перестрелка, в которой участвовали двое подозреваемых, с одной стороны, и я и мой напарник — агент ФБР — с другой. Одного из подозреваемых я убил.

— Значит, в двух этих случаях люди, которых вы убили, были вооружены?

— Совершенно верно.

— Три случая стрельбы со смертельными исходами — многовато даже для ветерана, прослужившего двадцать лет, не так ли?

Босх подождал с ответом, думая, что Белк заявит протест, но толстяк был слишком занят писаниной в своем блокноте.

— Гм, я знаю полицейских, прослуживших по двадцать лет, которым ни разу не пришлось даже вытащить револьвер, и знаю тех, на чьем счету есть и по семь смертей. Все зависит от того, какие дела ты расследуешь, все зависит от случая.

— Случая счастливого или несчастного?

На сей раз Белк все же заявил протест, и судья его поддержал. Чэндлер быстро двинулась дальше.

— После того, как вы убили безоружного мистера Черча, испытывали ли вы неприятные ощущения?

— Нет. До тех пор, пока на меня не подали в суд и я не узнал, что адвокатом будете вы.

В зале раздался смех, улыбнулась даже Хани Чэндлер. После того, как резким окриком со своего насеста судья утихомирил публику, он велел Босху конкретно отвечать на вопросы и воздерживаться от личных выпадов.

— Никаких неприятных ощущений я не испытывал, — ответил тогда Босх. — Как я уже говорил, я предпочел бы взять Черча живым, нежели мертвым. Но так или иначе, я должен был очистить от него город.

— Но вы устроили все таким образом и придерживались такой тактики, которая предусматривала «очищение» от него раз и навсегда, не так ли?

— Нет, не так. Я ничего не устраивал. Так случилось.

Босх знал, что не должен выказывать свою злость по отношению к Чэндлер. Железным правилом тактики в любом суде было: не произноси яростные тирады, а отвечай на каждый вопрос так, будто имеешь дело с человеком, который просто заблуждается.

— И тем не менее вы испытали удовлетворение в связи с тем, что мистер Черч был убит — безоружный, голый, совершенно беззащитный?

— Об удовлетворении тут говорить не приходится.

— Ваша честь, — обратилась Чэндлер к судье, — могу ли я предъявить свидетелю вещественное доказательство со стороны истца? Оно обозначено номером ЗА.

Она вручила копии какой-то бумажки Белку и секретарю суда, который передал ее судье. Пока судья читал бумажку, Белк подошел к стойке и заявил протест:

— Ваша честь, если это предлагается в качестве предлога для импичмента, я не понимаю, на каком основании. Этот документ содержит слова психиатра, а не моего клиента.

Чэндлер подошла к микрофону и сказала:

— Судья, взгляните на ту часть документа, которая озаглавлена «Заключение». Я хотела бы, чтобы свидетель зачитал ее последний параграф. Вы также можете видеть, что под документом стоит подпись и самого ответчика.

Почитав еще немного, судья отер рот тыльной стороной руки и сказал:

— Принимается. Вы можете показать это свидетелю.

Чэндлер подошла к Босху и, не глядя на него, положила перед ним еще одну копию документа. Затем вернулась к стойке.

— Не могли бы вы сказать нам, что это такое, детектив Босх?

— Это — бланк конфиденциального психологического допуска. Собственно говоря, я предполагаю, что этот документ носит конфиденциальный характер.

— Совершенно верно. Имеет ли он какое-нибудь отношение к вам?

— Это допуск, разрешающий мне вернуться к исполнению своих обязанностей после того, как был застрелен Черч. Это — обычная практика, когда психиатр полицейского управления проводит собеседование с офицером, принимавшим участие в перестрелке. После этого он дает разрешение вернуться к несению службы.

— Вы, должно быть, очень хорошо знакомы с этим психиатром?

— Простите?

— Мисс Чэндлер, это ни к чему, — заметил судья Кейс, прежде чем Белк успел подняться.

— Конечно, ваша честь. Вычеркните это из протокола. После собеседования вам было разрешено вернуться к службе — на новом месте, в Голливуде, правильно?

— Да.

— Разве эта процедура не является чистой воды формальностью? Ведь психиатр никогда не «заворачивает» офицера, исходя из медицинских соображений?

— Ответ на первый вопрос — отрицательный. Ответ на второй вопрос мне неизвестен.

— Ладно, давайте попробуем по-другому. Приходилось ли вам хотя бы один раз слышать, чтобы офицер полиции не был допущен к службе в результате собеседования с психиатром?

— Нет, не приходилось. Такие собеседования всегда конфиденциальны, так что в любом случае я вряд ли мог бы что-либо услышать.

— Не могли бы вы прочитать последний параграф заключительной части того документа, что лежит перед вами?

— Конечно.

Босх взял бумагу и начал читать. Про себя.

— Вслух, детектив Босх, — раздраженно потребовала Чэндлер. — Мне кажется, я ясно сформулировала это в своем вопросе.

— Прошу прощения. Здесь говорится: «В результате участия в военных действиях и службы в полиции, во время которых субъект принимал участие во многих перестрелках со смертельным исходом, он в большой степени утратил чувствительность к насилию. Он изъясняется терминами, в которых чувствуется налет насилия, или же аспект насилия навсегда стал неотъемлемой частью его повседневной жизни. Тем не менее, представляется маловероятным, что предшествовавшие события смогут явиться отвлекающим психологическим фактором в том случае, если он вновь окажется в обстоятельствах, требующих применения огнестрельного оружия с целью защиты самого себя или окружающих. Полагаю, он сможет действовать без промедления. Он будет в состоянии нажать на курок. Собеседование с ним не выявило каких-либо болезненных последствий сделанного им смертельного выстрела, если не считать таковым чувство удовлетворения, которое он испытывает в связи с результатом своих действий — смертью подозреваемого».

Босх отложил бумагу. Теперь, как он заметил, на него смотрели все присяжные. Он не имел представления о том, поможет ему этот документ или — наоборот.

— Субъектом данного исследования являетесь вы, не так ли? — спросила Чэндлер.

— Да, это я.

— Вы только что показали, что не испытывали удовлетворения, однако психиатр в своем отчете утверждает, что вы все же выражали удовлетворение исходом инцидента. Кто же прав?

— В документе — его слова, а не мои. Вряд ли я стал бы говорить такое.

— А что бы вам следовало сказать?

— Не знаю. По крайней мере, не это.

— Почему же в таком случае вы подписали бланк допуска?

— Я подписал его потому, что хотел поскорее вернуться к работе. Если бы я стал препираться с ним из-за формулировок, мне никогда не удалось бы этого сделать.

— Скажите, детектив, известно ли обследовавшему вас психиатру о том, что произошло с вашей матерью?

Босх заколебался.

— Не знаю, — наконец ответил он. — Я ему не рассказывал. Не знаю, была ли у него эта информация.

Босху с трудом удавалось концентрировать внимание на своих словах, в его мозгу царила сумятица.

— Что случилось с вашей матерью?

Прежде чем ответить, он долго смотрел прямо на Чэндлер. Она не отвела взгляда.

— Как здесь уже говорилось, она была убита. Мне тогда было одиннадцать лет. Это произошло в Голливуде.

— И никто так и не был арестован, правильно?

— Да, правильно. Не могли бы мы поговорить о чем-нибудь другом? Об этом здесь уже все было сказано.

Босх посмотрел на Белка. Тот, сообразив, что от него требуется, поднялся и заявил протест в связи с тем, что Чэндлер постоянно задает вопросы на одну и ту же тему.

— Детектив Босх, вы хотите, чтобы мы устроили перерыв? — спросил судья Кейс. — Может быть, вам нужно немного успокоиться?

— Нет, судья, со мной все в порядке.

— Ну что ж, извините. Я не могу накладывать ограничения на перекрестный допрос. Протест отклоняется.

Судья кивнул Чэндлер.

— Сожалею, что приходится задавать вам такие личные вопросы, но скажите: после ее смерти вас воспитывал отец?

— Вы не сожалеете. Вы...

— Детектив Босх! — загремел судья. — Это недопустимо. Вы должны отвечать на задаваемые вам вопросы. И больше ничего говорить не надо. Отвечайте только на вопросы.

— Нет. Я никогда не знал своего отца. Меня поместили сначала в детский дом, а потом — в интернат.

— У вас есть братья? Сестры?

— Нет.

— Значит, человек, задушивший вашу мать, не только отобрал единственного и самого близкого вам человека, он в значительной степени разрушил вашу жизнь?

— Можно сказать и так.

— Связан ли с этим преступлением тот факт, что вы стали полицейским?

Босх почувствовал, что не может больше смотреть на присяжных. Он знал, что лицо его стало красным. Он чувствовал себя мухой, умирающей под увеличительным стеклом.

— Не знаю. Я никогда не залезал внутрь себя настолько глубоко.

— Связано ли со смертью вашей матери то чувство удовлетворения, которое вы испытали, убив мистера Черча?

— Как я уже сказал, если и можно говорить о каком-либо удовлетворении — а вы продолжаете использовать это слово, — то я испытал его лишь в связи с тем, что дело наконец-то было закрыто. Если использовать вашу терминологию — этот человек был чудовищем. Он был убийцей. Я был удовлетворен, что мы остановили его. А вы не были бы?

— Отвечать на вопросы должны вы, детектив Босх, — сказала Чэндлер. — Следующий мой вопрос таков: действительно ли вы остановили убийства? Полностью?

Белк подскочил и потребовал консультаций. Обратившись к присяжным, судья произнес:

— Устроим все же перерыв. Когда мы будем готовы, вас пригласят.

Глава 17

Белк потребовал, чтобы консультации по поводу его протеста в связи с последним вопросом Чэндлер проводились конфиденциально — без представителей прессы, поэтому судья встал и направился в свой кабинет. За ним последовали Чэндлер, Белк, Босх, стенографистка и секретарь суда. Чтобы рассесться вокруг стола, им пришлось принести из зала заседаний еще два стула. Стол из красного дерева был размером с ящик из-под какой-нибудь небольшой иностранной машины.

Первым делом судья закурил. Увидев, что Чэндлер последовала его примеру, то же самое сделал и Босх. Судья подтолкнул пепельницу поближе к краю стола — так, чтобы ею могли воспользоваться все курившие.

— Ну что ж, мистер Белк, начинайте. Это — ваша вечеринка, — произнес судья.

— Ваша честь, меня очень тревожит направление, которое пытается придать процессу мисс Чэндлер.

— Как вы можете всего по одному вопросу мисс Чэндлер угадать, в каком направлении она движется?

Босх понимал, что Белк, видимо, поторопился с протестом. Пока было неясно, о чем еще, помимо записки, известно Чэндлер. Однако он думал, что топтание Белка вокруг этого вопроса было вызвано лишь желанием потянуть время.

— Судья, — вмешался он. — Если я отвечу на последний вопрос, это может повредить ведущемуся сейчас расследованию.

Судья откинулся в своем кожаном кресле.

— Каким образом? — спросил он.

— Мы считаем, что существует еще один убийца, — ответил Босх. — Вчера было опознано тело, найденное на этой неделе. Установлено, что эта женщина не могла погибнуть от руки Черча. Еще два года назад она была жива. И...

— Способ убийства идентичен тому, как действовал настоящий Кукольник, — вставил Белк. — Полиция считает, что у Черча был последователь — человек, знавший, как именно убивал Черч, и поступавший в точности по его схеме. Некоторые улики позволяют предположить, что последователь виновен в совершении седьмого и одиннадцатого убийств, ранее приписываемых Черчу.

— Последователь, — дополнил Босх, — видимо, был близок к следствию, это бьм кто-то, кто знал все детали.

— Если вы позволите ей задавать вопросы на эту тему, пресса немедленно предаст все огласке и спугнет последователя. Он поймет, насколько близко к нему подобрались, — сказал Белк.

Какое-то время судья молча обдумывал услышанное.

— Все это звучит чрезвычайно интересно, — наконец вымолвил он, — и я желаю вам всяческого успеха в деле поимки последователя, как вы его окрестили. Но проблема, мистер Белк, заключается в том, что вы не предоставили мне никаких достаточно веских причин, руководствуясь которыми я мог бы на законном основании освободить вашего клиента от ответа на вопрос, заданный мисс Чэндлер. Никто не хочет мешать следствию, но вы же сами вызвали своего клиента на свидетельское место.

— Да и существует ли этот второй убийца? — вставила Чэндлер. — Для меня очевидно, что убийца был всего один, причем вовсе не Черч. Они специально все это придумали, чтобы...

— Мисс Чэндлер, — прервал ее судья, — это должно решать жюри присяжных. Приберегите свои доводы для них. Мистер Белк, проблема в том, что это — ваш свидетель. Вы сами его вызвали и подставили под такую линию допроса. Даже не знаю, что вам сказать. Само собой разумеется, удалить из зала журналистов я не могу. Это не для протокола, мисс Пенни.

Судья проследил, чтобы стенографистка не печатала его последнее замечание.

— Вас вздрючили, мистер Белк, да простят мне это выражение дамы. Свидетель ответит на этот вопрос, и на следующий, и на тот, что будет задан вслед за тем. Прошу всех вернуться в зал.

Стенографистка вновь положила руки на клавиатуру.

— Ваша честь, это невозможно...

— Я принял решение, мистер Белк. Что-нибудь еще?

И тут Белк удивил Босха.

— Мы требуем отсрочки процесса.

— Что?

— Ваша честь, защита истца протестует, — заявила Чэндлер.

— В этом я не сомневаюсь, — сказал судья. — Что вы имеете в виду, мистер Белк?

— Ваша честь, вы должны отложить слушания. По крайней мере до следующей недели. Возможно, за это время следствию удастся добиться каких-то результатов.

— Каких-то результатов? Забудьте об этом, Белк. Мы находимся посередине судебного процесса, друг мой.

Белк встал и склонился над огромным столом.

— Ваша честь, я требую экстренной приостановки слушаний на то время, которое понадобится нам для подачи апелляции в окружной суд.

— Можете апеллировать куда угодно, мистер Белк, но никакой приостановки слушаний я не допущу. Процесс будет продолжен.

В полной тишине все смотрели на Белка.

— А что, если я откажусь отвечать? — задал вопрос Босх.

Посмотрев на него долгим взглядом, судья Кейс сказал:

— В таком случае я обвиню вас в неуважении к суду. Я вновь потребую у вас ответа, и если вы снова откажетесь его дать, я посажу вас за решетку. Когда же ваш юрист придет сюда и захочет выпустить вас под залог, я отвечу: «Никакого залога». Все это будет происходить на глазах у присяжных и журналистов. Причем я не стану накладывать никаких ограничений на то, что мисс Чэндлер захочет сообщить журналистам в кулуарах суда. Короче говоря, вы можете попробовать поиграть в героя и не отвечать на вопросы, но все, о чем вы только что говорили, так или иначе попадет в газеты. Могу повторить лишь то, что пару минут назад я сказал мистеру Белку не для проток...

— Вы не можете так поступить, — неожиданно взорвался Белк. — Это... это... это неправильно. Вы должны помочь расследованию. Вы...

— Никогда больше не указывайте мне, что я должен и чего — нет, — тихо, но твердо произнес судья.

Он, казалось, еще больше увеличился в размерах, и Белк испуганно отпрянул. — Единственное, что я должен, — это обеспечить честные и справедливые слушания по данному делу. Вы хотите, чтобы я утаил информацию, которая может оказаться крайне важной для истца. Вы также пытаетесь шантажировать меня, а этого я не терплю. Я не окружной судья, которому нужна ваша поддержка перед каждыми очередными выборами. Моя должность — пожизненная! На этом — все.

Мисс Пенни закончила печатать. На Белка было жалко смотреть после этой кровавой бани. Он согнулся и был похож на обреченного. Шея Белка, казалось, готова была принять топор палача.

— Так что могу вам посоветовать только одно: поднимайте свою жирную задницу, возвращайтесь в зал и попробуйте придумать, каким образом поправить свои дела. Потому что через пять минут детектив Босх либо ответит на вопрос, либо сдаст свой пистолет, полицейский значок, пояс и шнурки от ботинок судебному приставу в федеральной каталажке! Пошли обратно в зал! Слушания продолжаются.

Не отрывая глаз от Белка, судья Кейс раздавил в пепельнице сигарету.

Когда процессия возвращалась обратно в зал, Босх шел прямо позади Чэндлер. Оглянувшись и убедившись, что судья уже уселся на свое место, он тихо сказал:

— Если вы обнародуете информацию, которую получили в управлении, я найду ваш источник и спалю его.

Чэндлер не споткнулась. Даже не обернувшись, она ответила:

— Если к тому времени сами не превратитесь в головешку.

Босх уселся в загородке для свидетелей, и в зал вошли присяжные. Судья велел Чэндлер продолжать допрос.

— Чтобы не заставлять стенографистку искать мой последний вопрос, позвольте задать его еще раз. Детектив Босх, прекратились ли убийства так называемого Кукольника после того, как вы застрелили мистера Черча?

Размышляя над ответом, Босх замешкался. Взглянув на зрительские места, он заметил, что теперь журналистов стало еще больше — по крайней мере людей, которые, как ему казалось, были журналистами. Все они сидели вместе.

И тут же на заднем ряду он увидел Сильвию — собственной персоной. Она робко улыбнулась ему, но Босх не ответил.

— Детектив Босх! — поторопил его судья.

— Я не могу ответить на этот вопрос, без того, чтобы не нанести ущерба ведущемуся следствию, — сказал, наконец, он.

— Детектив Босх, мы ведь только что все обсудили, — сердито произнес судья. — Отвечайте на вопрос.

Босх знал, что, даже если он откажется отвечать и угодит за решетку, информация все равно окажется в газетах. Чэндлер немедленно разболтает все репортерам, как только что разрешил ей судья. А окажись Босх в каталажке, он уже больше не сможет гнаться за последователем — только и всего! Поэтому Босх решил ответить. Чтобы протянуть время, он взял в руки бумажный стаканчик и, неторопливо потягивая воду, тщательно сформулировал в уме свой ответ.

— Разумеется, после своей смерти Норман Черч перестал убивать людей. Но помимо него был — и есть — кто-то еще. Убийца, применяющий те же методы, что и Норман Черч.

— Спасибо, мистер Босх. Когда вы пришли к такому заключению?

— На этой неделе, когда было обнаружено еще одно тело.

— Кем оказалась жертва?

— Женщиной по имени Ребекка Камински. Она исчезла два года назад.

— Детали ее смерти совпадают с деталями гибели остальных жертв Кукольника?

— Полностью, за исключением одной вещи.

— Какой же?

— Она была погребена под слоем цемента. Спрятана. Норман Черч всегда оставлял свои жертвы в людных местах.

— И больше никаких различий?

— Никаких.

— Таким образом, поскольку эта женщина умерла два года спустя после убийства вами Нормана Черча, он не может быть обвинен в этом преступлении?

— Совершенно верно.

— То, что он был мертв, прекрасно доказывает его алиби, не так ли?

— Совершенно верно.

— Каким образом было обнаружено тело?

— Я уже сказал — оно было залито цементом.

— Но каким образом полиции удалось узнать о месте захоронения?

— Мы получили записку с указанием места.

Тогда Чэндлер предоставила суду вещественное доказательство со стороны истца под номером 4А, и судья Кейс принял его, отклонив при этом очередной протест Белка. После этого Чэндлер передала копию Босху, чтобы тот опознал документ и зачитал его.

— Вслух, пожалуйста, — сказала она, прежде чем Босх начал читать. — Для присяжных.

Босху было жутковато зачитывать слова последователя в притихшем зале. Когда он умолк, в воздухе еще некоторое время висела тишина, затем Чэндлер продолжила:

— Он пишет: «Хоть годы прошли, а я все еще здесь». Что это может значить? — спросила она.

— Это значит, что он пытается приписать все убийства себе. Он требует к себе внимания.

— Может быть, он действительно совершил все эти убийства?

— Не может. Потому что девять из них были совершены Норманом Черчем. Улики, найденные в квартире этого человека, неопровержимо доказывают, что он убил девятерых женщин. В этом не может быть никаких сомнений.

— Кто обнаружил улики?

— Я, — ответил Босх.

— Не являются ли они в таком случае сомнительными, детектив Босх? И не выглядит ли абсурдной версия о втором убийце, применяющем те же самые методы?

— Она не абсурдна. Такое бывает. И убитый мной человек не был невиновным.

— А может, все разговоры о подражателе или последователе — это всего лишь придуманная вами шарада, цель которой — оправдать, да-да, именно так — убийство невиновного человека? Невиновного, безоружного человека, единственное «преступление» которого заключалось в том, что он привел с улицы проститутку, кстати, с молчаливого согласия своей жены.

— Нет, это не так. Норман Черч убил...

— Благодарю вас, мистер Босх.

— ...Многих женщин. Он был чудовищем.

— Вроде того, который убил вашу мать?

Босх бессознательно посмотрел на публику, увидел Сильвию и отвернулся. Пытаясь взять себя в руки, он задержал дыхание. Чэндлер не удастся вывернуть его наизнанку.

— Да. Возможно, они были одинаковы. Оба — монстры.

— Именно потому вы и убили его, не так ли? Под подушкой не было никакого парика. Вы убили его потому, что увидели перед собой убийцу своей матери?

— Нет, вы ошибаетесь. Неужели вы думаете, что если бы мне нужно было сочинить байку для собственного оправдания, я не смог бы найти ничего лучше парика? Там была кухня, в ней — сколько угодно ножей... Зачем мне изобретать...

— Довольно, довольно! — пролаял судья Кейс. — Мы отклоняемся от темы. Мисс Чэндлер, вместо того, чтобы задавать вопросы, вы стали высказывать предположения, а вы, детектив Босх, занялись тем же самым вместо того, чтобы отвечать на вопросы. Давайте еще раз.

— Да, ваша честь, — ответила Чэндлер. — Можно ли утверждать, детектив Босх, что навешивание всех убийств на Нормана Черча являлось продуманной дымовой завесой, которая теперь, после обнаружения женщины в цементе, начинает развеиваться?

— Нет, это неправда. Ничего не начинает развеиваться. Черч был убийцей и заслужил то, что в итоге получил.

Услышав собственный ответ, Босх внутренне вздрогнул и на секунду зажмурился. Она все-таки добилась своего. Открыв глаза, он посмотрел на Чэндлер. Ее взгляд был пустым и холодным. В нем не отражалось ровным счетом ничего.

— Вы сказали, он заслужил то, что получил, — тихо произнесла она. — Когда же вас успели назначить судьей, присяжными и палачом?

Босх отпил из стаканчика.

— Я лишь хотел сказать, что он сам затеял эту игру. Что бы ни случилось с Черчем, вся ответственность за это лежит только на нем. Когда начинаешь играть в такие игры, нужно знать, какими могут быть последствия.

— Точно так же и Родни Кинг получил то, что заслуживал?

— Протестую! — заорал Белк.

— Протест принят, — откликнулся судья. — Ну ладно, мисс Чэндлер, вы...

— Это разные вещи.

— Детектив Босх, я поддержал протест, значит, вы можете не отвечать на вопрос.

— Пока у меня больше нет вопросов, ваша честь, — сказала Чэндлер.

Босх наблюдал, как она подошла к своему столу и бросила на его деревянную поверхность блокнот. Прядь волос по-прежнему свисала с ее затылка. Теперь-то Босх уже точно знал, что эта деталь была частью тщательно продуманного и разыгранного представления. После того, как Чэндлер села, Дебора Черч дотянулась до нее и сжала ее руку. Чэндлер не улыбнулась и не сделала никакого ответного жеста.

Белк как мог постарался исправить ущерб, нанесенный перекрестным допросом, задавая вопросы об ужасных подробностях преступлений, стрельбе в квартире Черча и расследовании фактов, связанных с этим человеком. Но его, похоже, уже никто не слушал. Перекрестный допрос, проведенный Чэндлер, казалось, создал в зале вакуум.

Белк был настолько беспомощен, что Чэндлер даже не утруждала себя дополнительными вопросами, и наконец Босху разрешили покинуть свидетельское место. Обратный путь к столу защиты показался ему в милю длиной.

— Кто следующий свидетель, мистер Белк? — осведомился судья.

— Не могли бы вы дать мне несколько минут, ваша честь? — ответил вопросом Белк.

— Конечно.

Повернувшись к Босху, он прошептал:

— Я предлагаю прекратить выступления. Как ты на это смотришь?

— Не знаю.

— У нас больше нет свидетелей, если только ты не хочешь вызвать кого-нибудь из следственной бригады. Но они повторят то, что уже говорил ты, и получат от Чэндлер такую же вздрючку. Я бы на этом остановился.

— А может, еще раз вызовем Лока? Он поддержал бы меня в том, что я говорил о последователе.

— Рискованно. Он ведь психолог и не сможет сказать нам ничего, кроме «это возможно». А она с таким же успехом заставит его сказать «а возможно, и нет». Его ведь на эту тему не допрашивали, и мы не знаем, что у него на уме. Кроме того, нам, по-моему, следует избегать разговоров о втором убийце. У присяжных от этого только мозги набекрень съедут, а мы...

— Мистер Белк, — произнес судья. — Мы ждем.

Поднявшись из-за стола, Белк объявил:

— Ваша честь, защита прекращает выступления.

Окинув Белка долгим взглядом, судья обратился к присяжным и сообщил им, что на сегодня они свободны — адвокатам понадобится остаток дня, чтобы подготовить финальные выступления, а ему — инструкции для жюри присяжных.

После того, как присяжные покинули зал, к стойке подошла Чэндлер. Она попросила судью вынести директивный вердикт в пользу истца, в чем ей было отказано. Белк сделал то же самое, попросив о вердикте в пользу ответчика. На это голосом полным сарказма судья попросил его сесть на место.

Босх встретился с Сильвией через несколько минут после того, как переполненный зал заседаний опустел. Вокруг двух адвокатов собралась толпа журналистов. Взяв Сильвию под руку, Босх двинулся вместе с ней по вестибюлю.

— Я же просил тебя не приходить сюда, Сильвия.

— Да, но я чувствовала, что должна. Я хотела, чтобы ты знал: я с тобой, несмотря ни на что, Гарри. Я знаю о тебе то, что никогда не узнает ни один из присяжных. Кем бы ни пыталась изобразить тебя эта женщина, я-то знаю, какой ты. Не забывай об этом.

На Сильвии было платье, которое очень нравилось Босху: черное с серебристой полосой. Она выглядела настоящей красавицей.

— Я, гм, я... Ты давно здесь?

— Почти с самого начала. И я рада, что пришла.

Босх бросил на нее короткий взгляд.

— Все это насчет моей матери...

— Да, я слышала. Мне было больно от того, что я узнала об этом именно здесь. Гарри, кто мы друг другу, если между нами существуют такого рода секреты? Сколько раз я могу тебе повторять: такие вещи ставят под угрозу все, что есть между нами!

— Послушай, — ответил он, — давай не будем сейчас. Этот суд, да еще ты начинаешь... Для меня это слишком. Да и место неподходящее. Поговорим об этом потом. Ты права, Сильвия, но я, гм, я просто не могу... говорить. Я...

Протянув руки, Сильвия поправила Гарри галстук, потуже затянув узел.

— Все в порядке, — сказала она. — Что ты собираешься делать?

— Продолжать расследование — неважно, официально или нет. Я должен довести его до конца. Я обязан найти второго убийцу.

Несколько секунд Сильвия смотрела на него, и Босх понял, что она рассчитывала услышать иной ответ.

— Извини, но это дело нельзя отложить на потом. Каждый день происходит что-то новое.

— В таком случае я поеду в школу. Тогда не придется терять целый день. Ты приедешь сегодня вечером?

— Постараюсь.

— Ну ладно, значит, увидимся. Не вешай носа, Гарри!

Босх улыбнулся. Сильвия прижалась к нему и поцеловала в щеку, затем направилась в сторону эскалатора.

Пока Босх провожал ее взглядом, к нему подошел Бреммер.

— Не хочешь поговорить? Сегодня прозвучали очень интересные показания.

— В них я уже рассказал все, что мог.

— А больше ничего интересного?

— Не-а.

— А то, что говорит Чэндлер: будто второй убийца на самом деле и есть первый, а Черч никого не убивал?

— Что же ей еще остается говорить? Дерьмо все это. Не забывай: то, что я говорил в зале суда, я говорил под присягой. Она же присягу не давала. Это дерьмо, Бреммер. Не покупайся на это.

— Я должен о том писать, Гарри, понимаешь? Это моя работа. Не обидишься на меня?

— Не обижусь, Бреммер. Каждый должен делать свое дело. А мне, кстати, пора заняться своим.

И он направился к эскалатору. Оказавшись возле статуи, Босх прикурил одну сигарету, а другую протянул Томми Фарэуэю, который снова копался в пепельнице.

— Что там происходит, лейтенант? — спросил его бездомный.

— Вершится правосудие.

Глава 18

Подъехав к центральному управлению, Босх сразу нашел место для парковки возле главного входа. Несколько минут он сидел в машине и смотрел, как двое арестантов, выпущенных на время из каталажки, оттирали загаженное панно, тянувшееся по всему фасаду похожего на бункер здания. На нем изображалась идиллическая картина: ребятишки — чернокожие, белые и мулаты — беззаботно резвились вместе под лучезарными взглядами улыбающихся копов. По нижней части панно тянулась злая надпись, сделанная черной краской: «Это — проклятая ложь!»

«Интересно, чьих рук это дело? — подумал Босх. — Кого-то из живущих по соседству или какого-нибудь копа?» Выкурив две сигареты подряд, он попытался выбросить из головы все происшедшее в суде. Как ни странно, думая о том, что один из его секретов стал достоянием гласности, Босх испытывал странное ощущение покоя. Однако на благоприятный исход слушаний надежд оставалось мало. Босха охватило чувство отстраненности. Он равнодушно думал о том, что жюри присяжных наверняка вынесет вердикт не в его пользу, что бешеная пляска вещественных доказательств убедит их в том, что, даже если Босх поступил не как чудовище, изображенное Чэндлер, его действия все равно были неадекватны и неоправданны. Им никогда не понять, каково было ему принять такое решение, да еще — в долю секунды.

Обычная история, известная любому копу. Граждане желают, чтобы полиция защищала их и оберегала от всевозможных опасностей. Но любой обыватель первым начинает таращить глаза и гневно тыкать в тебя перстом, когда видит вблизи, в чем конкретно заключается работа, которую он тебе поручил. Босх не относился к числу крутых полицейских. Он не одобрял действий своих коллег в случаях с Андрэ Гэлтоном и Родни Кингом. Но он понимал, чем были порождены эти действия: тем же, чем и его — в случае с Норманом Черчем. У них были общие корни.

Из-за политического оппортунизма и некомпетентности городских властей полицейское управление в течение многих лет влачило существование не доукомплектованной людьми и техникой полувоенной организации. В управлении было сколько угодно начальства, но катастрофически не хватало рядовых сотрудников. Поэтому у последних не было ни времени, ни желания чаще, чем надо, вылезать из своих спасительных машин и общаться с обычными, нормальными людьми, которым они призваны были служить. Им приходилось иметь дело только с подонками. Именно поэтому возникла своеобразная полицейская психология, в соответствии с которой каждый, кто не носил синюю форму копа, рассматривался как подонок. И обращались с ним соответственно. Каждый! Кончалось это появлением в карьере любого полицейского своих андрэ гэлтонов и родни кингов. Кончалось это мятежами, усмирить которые были не в состоянии даже солдаты с собаками. Кончалось это появлением загаженного панно на фасаде управления — панно с «проклятой ложью».

* * *

Показав на входе свой полицейский значок, Босх поднялся по лестнице в отдел полиции нравов. Задержавшись возле двери в комнату Рэя Моры, он с полминуты стоял, наблюдая, как тот сидит за своим письменным столом. Мора был занят составлением рапорта. То, что он писал его от руки, а не печатал на машинке, подсказало Босху, что Рэй скорее всего составляет ежедневный отчет. Этому документу уделяли обычно немного внимания, он не стоил того, чтобы ради него вставать с кресла и слоняться в поисках работающей пишущей машинки.

Еще Босх обратил внимание на то, что Мора пишет правой рукой. Впрочем, это вовсе не освобождало копа из полиции нравов от подозрений в том, что он-то и может оказаться последователем. Последователю была известна каждая деталь. Знал он, конечно, и о том, что, если он хочет копировать Кукольника, то должен затягивать узел на шее жертвы справа. Уж если ему было известно о «подписи» — маленьком крестике на ногте ноги, то...

Мора поднял глаза и заметил Босха.

— Чего ты там стоишь, Гарри?

— Не хотел тебя отрывать, — ответил Босх и вошел в кабинет.

— Отрывать от ежедневного рапорта? Не смеши меня!

— А вдруг у тебя там что-нибудь важное?

— Для меня важно лишь получить зарплату, вот и вожусь с этой херней.

Вытащив стул из-под свободного стола, Босх пододвинул его к себе и сел. Он заметил, что фигурка Пражского Младенца оказалась передвинута. Она была теперь повернута и не смотрела больше на обнаженную актрису с порнографического календаря. Взглянув на Мору, Босх понял, что не знает, как себя вести.

— Вчера вечером ты надиктовал мне послание на автоответчик.

— Да, я подумал...

— О чем?

— Короче, нам известно, что Черч не мог убить Магну Громко Кончаю, верно? Когда ее засунули задницей в цемент, он был уже трупом.

— Все правильно.

— Значит, мы имеем дело с подражателем.

— Тоже правильно.

— Я и подумал: а что, если подражатель, который ее грохнул, начал орудовать еще раньше?

Босх почувствовал, что у него перехватывает горло, но постарался, чтобы Мора ничего не заметил. Он только пристально посмотрел на него.

— Раньше?

— Ну да. Подумай, может, две другие убитые девочки из порнушки — тоже дело рук подражателя? Кто сказал, что он должен был начать только после смерти Черча?

Теперь Босх уже чувствовал озноб. Если Мора был последователем, неужели он настолько самоуверен, что рискнет выложить Босху свою собственную схему? Или же подозрения Босха — в конце концов, это все же не более, чем подозрения — начисто лишены оснований? Как бы то ни было, он испытывал неловкость, сидя рядом с Морой за его столом, заваленным журналами, на обложке каждого из которых ожесточенно трахались, и под календарем с раскоряченной голой девкой. А вот статуя отвернула свое гипсовое лицо в сторону. Тут Босху подумалось, что Дельта Буш, порнозвезда на календаре, была блондинкой и в придачу — весьма сисястой. Она вполне подходила под схему последователя. Может быть, именно поэтому Мора вывесил календарь на самом видном месте?

— Видишь ли, Рэй, — ответил он, стараясь придать голосу монотонность, — я тоже об этом думал. Все улики говорят за то, что последователь действительно совершил все эти три убийства. А что натолкнуло тебя на эту мысль?

Мора сунул недописанный рапорт в ящик стола и наклонился вперед. Затем он взялся левой рукой за медальон с изображением Святого Духа, висевший у него на шее, и машинально стал теребить его, потирая большим и указательным пальцами.

Наконец, оставив медальон в покое, он сказал:

— Дело в том, что я кое о чем вспомнил. О наводке, которую получил прямо перед тем, как ты придавил Черча. После того, как ты это сделал, я, естественно, не стал ее проверять. Да, когда ты хлопнул Черча, мы все были уверены, что тут и делу конец.

— Короче, Рэй. О чем ты вспомнил?

— В общем, это было дня за два, может, за неделю до того, как ты пристрелил Черча. Я получил одну телефонную наводку. Почему я? Потому что я считался местным знатоком всего, что связано с порно, а позвонила как раз девочка, которая снималась в порнухе. Она использовала псевдоним Галерея и была из начинающих: снималась на «пленочки», трахалась на сцене, работала по телефонным вызовам. Она только начинала приобретать известность, ее имя только начинало появляться в титрах видео.

Короче говоря, она позвонила прямо в следственную группу и рассказала про одного Тома, который сшивается на съемках в Вэллей. Ну, понимаешь, глядит на съемки, околачивается рядом с продюсерами... Но он не был обыкновенным Томом.

— Не понимаю, о чем ты говоришь. Каким Томом?

— Том Пиписька — это общее название для таких парней. Так девчонки из порно называют ребят, которые слоняются на съемках. Обычно они дружат с продюсерами или подбрасывают им иногда тысчонку на производство фильма — вот те и разрешают им болтаться на съемках и глазеть, как там все происходит. Это обычное дело. Подобные съемки всегда привлекают массу людей, которым одних только видеокассет уже недостаточно. Они хотят присутствовать прямо на месте и видеть все «живьем».

— Понятно. Так что же там с этим парнем?

— Видишь ли, Гарри, причина, по которой все они сшиваются на съемках, только одна: в перерывах они снимают там девочек. Иной раз они и сами хотят попробовать прямо перед видеокамерой. Ас этим парнем все было по-другому. Он никого не снимал, а просто бесцельно сшивался вокруг. Она, то есть Галерея, сказала, что ни разу не видела, как этот придурок хоть к кому-нибудь подвалил. Кое с кем из девчонок он, правда, разговаривал, но ни разу ни одну из них не подцепил.

— И только поэтому он выглядел подозрительно? Потому что не хотел трахаться?

Мора поднял руки, словно признавая, что все это и впрямь звучит не слишком убедительно.

— В общем-то да. Но слушай дальше. Галерея снималась и с Нагревателем-Кончателем, и со Святой Наставницей — двумя жертвами Кукольника, — и, по ее словам, на обеих съемках она видела этого Тома. Потому и позвонила.

Теперь эта история заинтересовала Босха. Но что же дальше? Вдруг Мора просто пытается отвлечь его внимание, направить по ложному следу?

— Она не знала имени этого парня?

— В том-то и дело, что нет. Потому я и не бросился проверять эту наводку. У меня их и без того была целая куча, так что же мне — все бросить и разыскивать какого-то безымянного хмыря? Со временем я, конечно, и до него добрался бы, но через несколько дней ты пришил Черча, и на этом все кончилось.

— Так и оставил?

— Ага, бросил, как мешок с говном.

Босх молчал. Он знал, что сейчас Мора вновь заговорит. У него наверняка было еще, что сказать. Не могло не быть.

— И вот вчера, когда я просматривал для тебя бумаги на Магну Громко Кончаю, я наткнулся на названия фильмов с ее участием. В самом начале своей карьеры она работала вместе с Галереей. Это-то и заставило меня вспомнить о той наводке. У меня появилось какое-то предчувствие. Я попытался узнать, что сталось с Галереей с тех пор. Оказывается, три года назад она «бросила сцену». Я знаком с одним из ведущих продюсеров Ассоциации взрослого кино, и тот сказал мне, что она исчезла прямо посреди очередных съемок. Не сказала никому ни слова, и никто никогда о ней больше не слышал. Продюсер очень хорошо все помнит, потому что это стоило ему кучи денег — пришлось переснять половину картины. Иначе, если бы он просто заменил одну актрису другой прямо посередине съемок, фильм утратил бы цельность.

«Неужели для этих картин имеет значение такая категория, как цельность?» — с удивлением подумал Босх. Некоторое время они с Морой молчали, раздумывая обо всем сказанном. Наконец Босх заговорил:

— Значит, ты предполагаешь, что сейчас она может находиться где-нибудь в земле?

— Именно так я и думаю. Видишь ли, люди, занятые в этом бизнесе — не такие, как все, как мы с тобой. Они часто внезапно исчезают и затем всплывают совершенно в других местах. Я помню, как тут пропала одна киска, и вот я уже вижу ее фотографию в журнале «Пипл», на руках у какого-то знаменитого типа — знаешь, из тех, что собирают бабки в пользу животных, организовывают всякие благотворительные фонды и прочее. У него — собственное телевизионное шоу — «Ноев ковчег». Я и подумать не мог...

— Слушай, Рэй, мне наорать...

— Ладно, ладно, короче говоря, эти киски то уходят из бизнеса, то снова возвращаются. Это нормально. У них постоянно на уме заняться чем-нибудь другим. Они могут встретить парня, который, как они считают, будет кормить их с ложки черной икрой и кокаином, станет для них сладеньким папочкой — вроде того мудака из «Ноева ковчега», и им больше никогда не придется работать. А потом выясняется, что они жестоко ошибались. Они обычно ни хрена не видят дальше собственного носа.

Каждую из них обычно еще в детстве трахнул папочка, и вся их последующая жизнь — это какой-то мудовый способ заочно доказать папаше, что они чего-то стоят. По крайней мере, я где-то читал такое. А может, это тоже херня, как и все остальное.

Босх не нуждался в лекции по психологии.

— Ну, давай же, Рэй. Меня замучили в суде, мне нужно поскорее разобраться со всем этим. Переходи к делу. Что там с Галереей?

— Я рассказываю все это к тому, что с Галереей получилось как-то необычно: она исчезла три года назад и с тех пор нигде ни разу не всплывала. А ведь они всегда где-нибудь да всплывают. Даже если они накололи какого-нибудь продюсера так, что ему приходится переснимать картину, они все равно возвращаются назад и снова проходят весь путь наверх, начиная с самого низа — снимаются на «пленочки», работают домкратчицами и так далее.

— Домкратчицами?

— Да. Это особый талант. Такие девочки держат у снимающихся мужиков концы в состоянии боеготовности в промежутках, пока готовят и передвигают камеры, устанавливают свет, меняют декорации. Так, чтобы те в любой момент могли начать действовать. Понимаешь, что я имею в виду?

— Понимаю.

После десяти минут таких рассказов Босх уже испытывал состояние подавленности. Он посмотрел на Мору. А ведь тот служил в отделе нравов столько, сколько Босх его знал.

— А та, которой удалось сбежать? Ты не проверял ее по той наводке?

— Нет, я же тебе сказал, что бросил это дело после того, как ты пришил Черча. Я ведь думал, что все закончилось.

— Да, я тоже так думал.

Босх вытащил из кармана маленькую записную книжку и сделал несколько пометок.

— А у тебя остались с тех пор какие-нибудь записи?

— Не-а, я все похерил. Отчеты о наводках, наверное, до сих пор хранятся в центральном архиве, но ты оттуда узнаешь не больше того, чем я сказал.

Босх кивнул. Мора, видимо, был прав.

— Как выглядела эта Галерея?

— Блондинка, хорошие сиськи — наверняка сделал Пластик из Беверли-Хиллз. У меня, по-моему, где-то тут была ее фотография.

Мора откатился на кресле к стоявшим сзади шкафам с папками, порылся в ящиках и, вытащив одну из папок, подкатился обратно к столу. Он достал из нее несколько рекламных фотографий размером восемь на десять. На них обнаженная блондинка позировала на берегу океана. Лобок у нее был чисто выбрит. Босх вернул фото Море, испытывая чувство неловкости, словно они были мальчишками, обсуждавшими на школьном дворе одну из девчонок. Ему показалось, что на лице Моры промелькнула еле заметная улыбка, и подумал: забавляет ли Мору испытываемое им чувство неловкости или тут что-то другое.

— Ну и работенка у тебя!

— Да, но кто-то же должен ее делать.

Несколько секунд Босх изучал своего собеседника. Он решил воспользоваться моментом и постараться понять, что заставляло Мору цепляться за эту работу.

— Но почему именно? ты, Рэй? Ты ведь занимаешься этим уже так давно!

— Я цепной пес, Босх. Верховный суд говорит, что вся эта херня является законной до определенного предела. Вот я и есть тот самый предел. За этим нужно следить. Нужно следить за чистотой, я не шучу. То есть весь этот народец должен получать лицензии, быть определенного возраста и никого ни к чему не принуждать помимо доброй воли. Я провел много дней, копаясь в этом мусоре, занимаясь такими делами, за которые не взялся бы даже Верховный суд. Проблема — в общественных устоях, Гарри. В Лос-Анджелесе таковых не существует. На протяжении многих лет тут ни разу не было успешного судебного дела по обвинению в разврате. Я возбуждал несколько дел в связи в растлением малолетних. Ну и что? Ни хрена из этого не вышло!

Он на секунду умолк, а потом продолжил:

— Большинство копов сидят в отделе нравов самое большее год, а потом сваливают к чертовой матери. Им становится невмоготу. А я, старик, торчу здесь уже седьмой год. И не могу объяснить тебе почему. Наверное, потому, что тут нет недостатка в сюрпризах.

— Но год за годом это говно — как ты выдерживаешь?

Глаза Моры обратились к статуэтке на письменном столе.

— Я предназначен для этого. Не беспокойся обо мне. — Он помолчал еще пару секунд и продолжил: — У меня нет семьи. И жены больше нет. Кто станет на меня жаловаться!

По совместной работе в следственной бригаде Босх знал, что тогда Мора записался работать в группу в — ночную, — потому что его только что бросила жена. Он говорил Босху, что по ночам ему приходится особенно туго. Теперь Босх думал, была ли жена Моры блондинкой, а если да, то какой отсюда следует вывод?

— Знаешь, Рэй, я думал то же самое про этого последователя. И эта девчонка подходит — Галерея. Все три жертвы и та, которой удалось сбежать, были блондинки. Черч был неприхотлив, чего нельзя сказать о последователе.

— Ты прав, — отозвался Мора, разглядывая фотографию Галереи. — Я об этом не подумал.

— В конце концов, почему бы не начать с наводки четырехгодичной давности? Ведь могут найтись и другие женщины, другие жертвы. У тебя сейчас есть какие-нибудь дела?

Усмехнувшись, Мора ответил:

— Гарри, за мои дела не волнуйся. Все они — дерьмо по сравнению с этим. На следующей неделе у меня должен быть отпуск, но я никуда не уеду до понедельника. До этого времени я — с тобой.

— Ты упомянул о какой-то «взрослой ассоциации». Это...

— А-а, Ассоциация взрослого кино. Ею управляют из адвокатской конторы в Шерман-Оакс.

— У тебя там есть завязки?

— Я знаю их главного консультанта. Он заинтересован, чтобы бизнес оставался чистым, потому старается сотрудничать со мной.

— Не мог бы ты поговорить с ним, расспросить, узнать, не пропал ли кто-нибудь еще, как Галерея? Кто-нибудь из упитанных блондинок.

— Ты пытаешься выяснить, сколько жертв может быть на его счету?

— Именно.

— Хорошо, я займусь этим.

— А как с агентами по найму и гильдией актеров?

Босх кивнул на календарь с Дельтой Буш.

— Ладно, пройдусь и по ним тоже. Двое агентов обслуживают девяносто процентов всех актеров в этом бизнесе. Будете чего начать.

— А работа по телефонным вызовам? Этим занимаются все девушки?

— Примадонны и звезды первой величины — нет. Но рыбка поменьше — практически поголовно. Звезды обычно тратят на съемки не больше десяти процентов своего времени, а в остальное — танцуют. Они перемешаются из одного стриптиз-клуба в другой и зарабатывают кучу денег. За год они могут сделать на танцульках до сотни тысяч долларов. Большинство людей считают, что основные бабки они делают, трахаясь перед видеокамерой. Чушь! Танцы — вот что для них главное. Если же спуститься чуть ниже этого уровня — к обычным актрисам, то ли поднимающимся наверх, то ли, наоборот, деградирующим, — тут-то и начинается работа по телефонным вызовам в дополнение к видео и танцам. Здесь тоже делаются большие деньги. Только за одну ночь на вызовах такая цыпочка может срубить тысячу баксов.

— Они работают с сутенерами?

— Некоторые — да, но необязательно. Это ведь не улица, где проститутке нужен сутенер, чтобы защищать ее от плохих мальчиков и шлюх-конкуренток. Тут же нужен только кто-нибудь, кто станет принимать вызовы — типа диспетчера. Девочки печатают свою рекламу и фото в порнушных газетках, и начинаются звонки. У большинства из них существуют твердые правила. Например, они ни за что не поедут к кому-нибудь домой — только в гостиницу. Они могут регулировать категорию своих клиентов, требуя гостиницы не ниже определенного класса. Хороший способ отшивать всякую мразь.

Босх подумал о Ребекке Камински и о том, что она отправилась на встречу в «Хиатт» на Сансет. Хорошее место, но от мрази не уберегло.

Видимо, подумав о том же, Мора сказал:

— Правда, это не всегда срабатывает.

— Да уж.

— Ну ладно, посмотрим, что мне удастся раскопать. Откровенно говоря, не думаю, что много. Если бы внезапно и навсегда пропала целая куча женщин, как это случилось с Галереей, думаю, до меня это уже давно дошло бы.

— У тебя есть номер моего пейджера?

Мора записал номер, и Босх вышел из кабинета.

* * *

В тот момент, когда на его поясе запищал пейджер, Босх как раз направлялся через вестибюль в сторону выхода. Решив, что Мора забыл ему о чем-то сказать, Босх вновь поднялся по ступенькам на второй этаж и заглянул в отдел нравов.

Мора сидел, держа в руках фотографию Галереи и сосредоточенно разглядывая ее. Подняв голову, он заметил Босха.

— Ты мне только что звонил на пейджер?

— Нет.

— А я было подумал, что ты решил перехватить меня, покуда я не ушел. Можно мне от тебя позвонить?

— Валяй, Гарри.

Сев за соседний стол, Босх набрал номер, высвеченный на пейджере. Он взглянул на Мору и увидел, как тот сунул фото в папку, а папку — в атташе-кейс, стоявший рядом со столом.

После второго гудка в трубке раздался мужской голос:

— Приемная заместителя начальника управления полиции Ирвина Ирвинга. Говорит лейтенант Феддер. Чем могу помочь?

Глава 19

Как и у трех других заместителей начальника полицейского управления, у Ирвинга в Паркер-центре помимо кабинета была еще отдельная комната для совещаний. В ней находился большой круглый стол, шесть стульев, цветок в горшке и стойка, тянувшаяся вдоль задней стены. Окон здесь не было. Войти сюда можно было либо через предбанник, где сидел секретарь Ирвинга, либо из центрального вестибюля на шестом этаже. Босх был последним из участников созванного Ирвингом совещания, ему и достался последний стул. На других восседали сам заместитель начальника управления, Эдгар и еще три человека из отдела по борьбе с грабежами и убийствами. С двумя из них Босх был знаком — детективами Фрэнки Шиэном и Майком Опельтом. Четыре года назад они тоже работали в составе следственной бригады, что охотилась за Кукольником.

Третий человек из «грабежей и убийств» был известен Босху только по имени и сомнительной славе, которая за ним закрепилась. Это был лейтенант Ганс Ролленбергер. Он пришел в отдел уже после того, как Босха оттуда вытурили. Однако друзья вроде Шиэна держали Босха в курсе. От них он и узнал, что Ролленбергер оказался очередным жополизом и бюрократом. В отделе к нему накрепко прилипла кличка «Ганс Недотрога», что вполне соответствовало его стилю руководства. От принятия любых сложных или противоречивых решений, которые могли угрожать его карьере, он шарахался, как прохожие от попрошаек на улицах, притворяясь при этом, что не слышат и не замечают их. Ролленбергер был карьеристом, и потому ему нельзя было доверять. Сегодня отдел по борьбе с грабежами и убийствами, подразделение, куда мечтал попасть любой из детективов управления, было деморализовано еще больше, чем тогда, когда на телевидении, подобно бомбе, взорвался любительский видеосюжет об избиении Родни Кинга.

— Садитесь, детектив Босх, — сердечно сказал Ирвинг. — Думаю, вы знакомы со всеми присутствующими.

Прежде, чем Босх успел ответить, Ролленбергер вскочил со стула и протянул ему руку:

— Лейтенант Ганс Ролленбергер.

Босх пожал протянутую руку, и затем оба сели. На середине стола Босх увидел кипу папок, безошибочно определив в них досье, собранное следственной бригадой по делу Кукольника. «Книги мертвых», которые были у Босха, являлись его личной собственностью: они были собраны им и — для себя. То же, что было свалено на столе в кучу, представляло собой все материалы уголовного дела, доставленные сюда, видимо, из центрального полицейского архива.

— Цель нашего сегодняшнего совещания — обдумать, что мы можем сделать в отношении проблемы, вновь возникшей в связи с делом Кукольника, — произнес Ирвинг. — Видимо, детектив Эдгар уже сообщил вам, что я передаю это дело в ведение отдела грабежей и убийств. Я уже приказал лейтенанту Ролленбергеру поставить на расследование дела столько людей, сколько понадобится. Кроме того, я договорился, что в расследовании будут принимать участие детектив Эдгар и вы — как только освободитесь от судебного процесса. Мне нужны быстрые результаты. В связи с тем, что, как мне стало известно, всплыло в ходе сегодняшнего судебного заседания, все это дело превращается для нас в сущий кошмар — в плане отношений с общественностью.

— Да, это так. Я сожалею, но у меня не было выбора — ведь я принес присягу...

— Я понимаю. Проблема состоит в том, что вы давали показания о вещах, известных только вам. Я отправил в суд своего секретаря, и он подробно рассказал мне об изложенной вами, гм, теории того, как выглядит новое дело. Вчера вечером я принял решение, что расследованием должен заняться отдел грабежей и убийств. Сегодня же, с учетом новой информации, прозвучавшей в ваших свидетельских показаниях, я хочу создать новую следственную бригаду по этому делу, которая, надеюсь, докопается до истины.

А теперь я попросил бы вас проинформировать нас о том, что же все-таки происходит, поделиться с нами своими соображениями и всем, что вам известно. После этого мы постараемся выработать план.

Глаза всех присутствующих устремились на Босха, а он молча размышлял, не зная, с чего начать. Наконец, чтобы как-то помочь товарищу, Шиэн задал вопрос:

— Эдгар говорит, что это — подражатель. В таком случае с Черчем не должно возникнуть проблем?

— Верно, — ответил Босх. — Черч и был Кукольником, но на нем — только девять убийств, а не одиннадцать. На середине своего кровавого пути он породил последователя, которого мы не заметили.

— Расскажите подробнее, — попросил Ирвинг. На это у Босха ушло сорок пять минут. По ходу дела Шиэн и Опельт задали ему несколько вопросов. Единственное, о чем Босх не упомянул, это о его подозрениях относительно Моры.

Когда он закончил, Ирвинг сказал:

— После того, как вы изложили эту теорию с последователем Локу, он сказал, что такое возможно?

— Да. Он вообще считает, что возможно абсолютно все. И тем не менее наш разговор был небесполезен. Лок многое мне разъяснил. Я и дальше собираюсь держать его в курсе. На нем хорошо обкатывать новые идеи.

— Насколько мне известно, имела место утечка информации. Могла ли она произойти через Лока?

Покачав головой, Босх ответил:

— Я был у него только вчера вечером, а Чэндлер узнавала обо всем с самого начала. То, что я выезжал на место преступления, она знала в первый день суда. Сегодня мне показалось, ей известен ход наших мыслей, она знает о последователе. Ее информирует какой-то очень хороший источник. И, похоже, Брем-мера из «Таймс» тоже. Впрочем, у того много источников.

— Ладно, — сказал Ирвинг, — пусть доктор Лок будет исключением. Но, кроме него, ни единая живая душа не должна знать, о чем говорится в этой комнате. Никто ни с кем не должен об этом разговаривать. Вы двое, — обратился он к Босху и Эдгару, — не говорите, чем вы занимаетесь, даже своему начальству в Голливуде.

Не называя фамилию Паундса, Ирвинг дал понять, что подозревает его в качестве потенциального источника утечки.

— Итак, — взглянул Ирвинг на Босха, — куда двинемся дальше?

Босх ответил без колебаний:

— Мы должны вести поиски в новом направлении. Как я вам уже сообщил, по словам Лока, убийцей может оказаться человек, который имел доступ к материалам следствия, знал все детали преступлений, а потом стал копировать их. Кукольник являлся для него прекрасным прикрытием. По крайней мере, в течение некоторого времени.

— Вы имеете в виду полицейского? — впервые за все это время открыл рот Ролленбергер.

— Возможно, но необязательно. Список подозреваемых может оказаться очень большим: тут и копы, и люди, находившие тела, и сотрудники коронера, и прохожие, видевшие места преступлений, и репортеры — целая куча народа.

— Черт! — выругался Опельт. — Нам понадобится много людей.

— Об этом не беспокойтесь, — успокоил его Ирвинг. — Людей я найду. Как нам сузить круг поисков?

— Кое-что мы можем узнать о преступнике, повнимательнее присмотревшись к его жертвам. Две убитые и та, которой удалось уцелеть, относятся к одному типу женщин: хорошо сложенные блондинки, снимавшиеся в порнофильмах и работавшие по вызовам. Лок полагает, что последователь именно так и выходил на своих жертв. Он видел их в видео, а затем связывался с ними через объявления в секс-газетах.

— Прямо как в магазине выбирал, — заметил Шиэн.

— Именно.

— Что еще? — спросил Ирвинг.

— Не очень много. Лок считает, что последователь очень хитер — Черчу с ним не сравниться. Но у него происходит распад личности, он как бы разваливается на части. Именно потому он и прислал записку. Ведь не сделай он этого, никто о нем не узнал бы. Он достиг того состояния, когда ему захотелось привлечь к себе внимание, каким пользовался Черч.

— А другие жертвы? Те, о которых мы еще не знаем? Ведь четыре года прошло!

— Я занимаюсь и этим. Лок уверен, что есть и другие.

— Черт! — снова ругнулся Опельт. — Нам нужны люди!

Некоторое время все сидели молча и думали.

— Может, нам следует связаться с подразделением ФБР, которое занимается поведенческими исследованиями? — спросил Ролленбергер.

Все посмотрели на лейтенанта, как на мальчика, пришедшего играть в футбол на грязном поле в белых штанах.

— Пошли они в жопу! — сказал Шиэн.

— Мы и сами вроде справляемся... Пока, по крайней мере, — рассудил Ирвинг.

— Что еще нам известно о последователе? — спросил Ролленбергер, пытаясь как-то загладить свою оплошность. — Есть ли у нас что-то реальное, с помощью чего мы могли бы узнать о нем побольше?

— Что ж, — сказал Босх, — нам следует найти ту женщину, которой посчастливилось уцелеть. С ее слов был нарисован портрет, над которым все смеялись после того, как я нашел Черча. Теперь-то мы знаем, что, по всей вероятности, это был портрет последователя. Нужно ее найти. Возможно, она сумеет вспомнить что-то еще, что поможет нам в поисках.

После этих слов Босха Шиэн, наклонившись над грудой папок, покопался в них и нашел портрет. Изображенное на нем лицо было лишено какой-либо индивидуальности и не напоминало Босху ни одного из его знакомых. Меньше всего преступник походил на Мору.

— Можно допустить, что он менял внешность, как Черч, и в таком случае портрет нам не поможет. Но она могла запомнить что-то другое, какие-то манеры его поведения, которые позволили бы нам понять, что преступник был копом.

— Кроме того, сейчас Амадо из службы коронера сравнивает по моей просьбе «комплекты изнасилования» тех двух жертв, которых мы склонны отнести на счет последователя. Вполне возможно, именно здесь обнаружится, что он допустил серьезную ошибку.

— Объясните, — приказал Ирвинг.

— Последователь делал все то же, что и Кукольник, верно?

— Верно, — ответил Ролленбергер.

— А вот и неверно. Он делал только то, что в то время ему было известно о Кукольнике. То, что было известно нам. А нам, например, не было известно, что Черч был хитер. Он брил все тело, чтобы не оставлять улик в виде волос. Мы не знали об этом до того момента, когда он оказался мертв, и точно так же не знал об этом последователь. А к тому времени он уже убил двоих.

— Иначе говоря, есть шанс, что в двух этих «комплектах изнасилований» удастся обнаружить какие-нибудь улики? — подытожил Ирвинг.

— Верно. Я попросил медэксперта Амадо провести сравнительное исследование двух «комплектов». К понедельнику у него должны появиться результаты.

— Очень хорошо, детектив Босх.

Глаза Ирвинга и Босха встретились. Между ними возникло некое чувство, будто заместитель начальника управления посылал Босху какой-то сигнал, одновременно принимая ответный.

— Поживем — увидим, — произнес Босх.

— Таким образом, это все, что есть в нашем распоряжении? — спросил Ролленбергер.

— Да.

— Нет.

Это был Эдгар, до того момента не проронивший ни слова.

— В цементе мы нашли... точнее, Гарри нашел пачку из-под сигарет, попавшую туда, когда цемент был еще сырым. Скорее всего, она принадлежала последователю. Обычное «Марльборо». Мягкая пачка.

— Разве не могли сигареты принадлежать жертве? — осведомился Ролленбергер.

— Нет, — ответил Босх. — Вчера вечером я разговаривал с ее сутенером. По его словам, она не курила. Так что пачка наверняка принадлежала последователю.

Шиэн улыбнулся Босху, и тот ответил ему тем же. Шиэн сложил руки вместе и вытянул их вперед, словно предлагая надеть на себя наручники.

— Вяжите меня, братцы. Я курю как раз такие сигареты.

— И я тоже, — ответил Босх. — Но ты со мной конкурировать не можешь — ведь я еще и левша. Так что мне, пожалуй, стоит позаботиться об алиби.

Мужчины за столом засмеялись, однако улыбка сошла с лица Босха, когда он вспомнил кое-что еще, о чем, по его мнению, пока было рано говорить.

— Черт, да каждый коп курит либо «Марльборо», либо «Кэмел», — сказал Опельт.

— Вредная привычка, — заметил Ирвинг.

— Совершенно согласен, — чересчур поспешно поддакнул Ролленбергер.

За столом вновь повисла тишина.

— Кого вы подозреваете?

Это спросил Ирвинг. Он вновь смотрел на Босха, и тот никак не мог расшифровать выражение его глаз. Вопрос ошеломил Босха. Ирвинг знал. Каким-то непонятным образом он знал. Гарри промолчал.

— Детектив, вы лучше всех нас знали, что происходит. Вы работали над этим делом с самого начала. Я полагаю, вы кого-то подозреваете. Скажите нам. Мы ведь должны с чего-то начинать.

Босх, поколебавшись, промямлил:

— У меня нет уверенности... И я не хочу...

— Разрушить чью-либо карьеру в том случае, если окажетесь не правы? Натравить собак на человека, который, возможно, невиновен? Это понятно. Но не следует брать всю ответственность на себя. Разве судебный процесс ничему вас не научил? По-моему, Денежка Чэндлер назвала это «игрой в ковбоев».

Все сидевшие за столом глядели на Босха, а он думал о Море. Коп из отдела нравов был странным парнем, но до такой ли степени? За свою многолетнюю службу в полиции Босх часто становился объектом служебных расследований, и ему не хотелось навешивать подобный жернов на шею человека, который вполне мог оказаться невиновным.

— Детектив! — поторопил его Ирвинг. — Даже в том случае, если у вас нет ничего, кроме предположений, вы все равно обязаны рассказать нам о них. Все расследования начинаются с предположений. Вы хотите кого-то защитить, но нам-то что делать? Мы собираемся искать убийцу, в том числе и среди копов. Какая разница, начнем ли мы с этого человека или доберемся до него в ходе следствия? Мы же ведь в любом случае будем его проверять. Назовите имя!

Босх размышлял над словами Ирвинга. Он думал о том, что руководило им самим. Пытался ли он защитить Мору или просто приберег его для себя? Подумав еще несколько секунд, он наконец произнес:

— Разрешите мне минут пять побыть здесь одному и покопаться в папках. Если в них есть одна вещь, которая, как я полагаю, находится все-таки здесь, я вам скажу.

— Джентльмены, — обратился Ирвинг к присутствующим, — не выпить ли нам кофе?

* * *

После того, как комната опустела, Босх почти целую минуту, не шевелясь, смотрел на папки. Он был в замешательстве. Он сам не знал, хотелось ли ему найти доказательства того, что Мора был последователем, или свидетельства обратного. Гарри вспомнил, что сказала Чэндлер присяжным по поводу чудовищ и черной бездны, в которой они обитают. Тем, кто сражается с чудовищами, не следует слишком часто над этим задумываться.

Закурив, он подтянул папки к себе и начал искать две — те, что были ему необходимы. Папка с хронологическими данными лежала почти с самого верха. Она была тонкой и содержала в основном записи о тех или иных событиях, имевших значение для следствия. Папка с данными о членах следственной бригады оказалась засунута вниз. Она была толще той, что он вытащил сначала, поскольку тут подшивались ежедневные разнарядки для членов бригады и рапорты о сверхурочных. Поскольку Босх в то время возглавлял ночную следственную группу B, оформление этих документов являлось как раз его прерогативой.

Раскрыв папку с хронологическими записями, Босх сразу же нашел сведения о том, когда и во сколько были убиты две порноактрисы, а также другую важную информацию относительно того, как они нашли свою смерть. Затем он прочитал все, что было связано с единственной уцелевшей женщиной. Вытащив записную книжку, Босх аккуратно переписал в нее все эти данные:

— 17 июня, 23.00

Джорджия Стерн. Псевдоним — Бархатная Коробочка.

Жива.

— 6 июля, 23.30

Николь Нэпп. Псевдоним — Святая Наставница.

Зап. Голливуд.

— 28 сентября, 04.00

Ширлин Кемп. Псевдоним — Нагреватель-Кончатель.

Малибу.

Затем Босх открыл вторую папку и проверил разнарядки полицейских, помеченные теми датами, когда были убиты две из женщин и произошло покушение еще на одну. Семнадцатого июня, в ночь, когда напали на Джорджию Стерн, было воскресенье. Группа в в этот выходной не работала. Мора, конечно, мог это сделать, но с таким же успехом покушение могло быть совершено и любым другим членом группы.

Проверяя разнарядки на тот день, когда была убита Нэпп, Босх почувствовал, как его будто током ударило. Он держал в руках список нарядов на неделю, начавшуюся первого июля, и лист прыгал в его дрожащих пальцах. Шестого июля, когда в девять вечера Нэпп отправилась по вызову и через два с половиной часа была найдена мертвой на тротуаре улицы Суицер в Западном Голливуде, была пятница. Мора должен был работать до трех часов ночи, но напротив его фамилии стояло выведенное рукой самого Босха: «Болен».

Босх немедленно взял список работавших на неделе, начавшейся двадцать второго сентября. Обнаженный труп Ширлин Кемп был найден на обочине шоссе Пасифик-Кост в Малибу в четыре утра в пятницу двадцать восьмого сентября. Чувствуя, что ему чего-то не хватает, Босх залез в папку, где лежали материалы следствия по делу о ее смерти.

Быстро пролистав ее, он выяснил, что ее вызвали по телефону в гостиницу «Малибу Инн» в 00.55. Позже сыщики установили, что ее вызвал постоялец номера 311. Служащие не смогли как следует описать этого человека, а данные, которые он сообщил о себе портье, оказались ложными. Заплатил он наличными. Единственное, что смогли вспомнить в гостинице совершенно точно, — то, что этот человек занял номер в 00.35. Через двадцать минут он уже вызвал по телефону женщину по прозвищу Нагреватель-Кончатель.

Босх вернулся к списку разнарядок. В четверг ночью, накануне убийства Кемп, Мора работал, однако меньше, чем должен был. Он появился на службе в 14.40, а ушел в 23.45.

У него было пятьдесят минут, чтобы доехать от отделения полиции в Голливуде до Малибу и к 00.35 пятницы поселиться в гостинице в номере 311. В такое позднее время шоссе обычно бывает пустым.

Это вполне мог быть Мора.

Босх заметил, что сигарета, которую он закурил и положил на край стола, догорела до фильтра и испортила полированную поверхность. Быстро бросив окурок в кадку с фикусом, стоявшую в углу, он развернул круглый стол так, чтобы пятно от сигареты находилось напротив стула, на котором сидел Ролленбергер. Помахав одной из папок в воздухе, чтобы разогнать сигаретный дым, Босх открыл дверь в кабинет Ирвинга.

* * *

— Раймонд Мора.

Ирвинг громко произнес эту фамилию, словно пробуя ее на вкус. Это было единственное, что он сказал после того, как Босх закончил свой рассказ. Босх ждал, что он скажет еще, но заместитель начальника только понюхал воздух и, учуяв сигаретный дым, недовольно скривился.

— И вот еще что, — добавил Босх, — Лок — не единственный, с кем я говорил о последователе. Мора знает практически обо всем, о чем я вам сейчас рассказал. Он работал в следственной бригаде, а на этой неделе мы обращались к нему с просьбой помочь в установлении личности «цементной блондинки». Когда вы мне позвонили, я как раз находился в отделе полиции нравов. Он звонил мне вчера вечером.

— И чего же он хотел? — спросил Ирвинг.

— Он хотел сообщить мне, что считает, будто последователь убил двоих из всего списка. Сказал, что эта мысль только что пришла ему в голову.

— Черт! — воскликнул Шиэн. — Он просто играет с нами. Если он...

— А что вы ответили? — перебил его Ирвинг.

— Я сказал, что тоже об этом думал. Кроме того, просил его узнать по своим каналам, существуют ли еще девушки, исчезнувшие или бросившие свою работу так же внезапно, как Бекки Камински.

— Вы дали ему такое задание? — переспросил Ролленбергер, подняв брови и всем своим видом изображая изумление и отчаяние.

— Пришлось. Моя просьба выглядела естественной и логичной. Если бы я этого не сделал, Мора сообразил бы, что я его подозреваю.

— Он прав, — сказал Ирвинг.

Ролленбергер немного сжался. Он все время попадал пальцем в небо.

— Да, теперь понимаю, — услужливо пробормотал он. — Отлично сработано!

— Нам понадобится много людей, — вновь напомнил Опельт, видя, как все друг с другом соглашаются, и надеясь воспользоваться благоприятным моментом.

— Я хочу, чтобы с завтрашнего утра за ним было установлено наружное наблюдение, — заявил Ирвинг. — Для этого нам понадобятся три группы. Шиэн и Опельт, вы — одна группа. Босх занят на процессе, Эдгар должен найти уцелевшую женщину, так что они исключаются. Лейтенант Ролленбергер, кого еще вы можете выделить?

— Ну, поскольку Батчер в отпуске, на его месте сидит Эйд, а Мэйфилд и Разерфорд заняты на том же судебном процессе. Я могу освободить кого-нибудь из них, чтобы он работал в паре с Эйдом. Это все, кто у меня есть, если только вы не захотите снять кого-то с других расследований.

— Нет, этого я не хочу. Подключайте Эйда и Мэйфилда, а я поговорю с лейтенантом Хильярд и узнаю, не сможет ли она подбросить кого-нибудь из Вэллей. У нее работали три группы по тому делу с грузовиком, но сейчас они зашли в тупик. Я заберу одну группу.

— Великолепно, сэр, — восхитился Ролленбергер.

Шиэн посмотрел на Босха и скорчил рожу, показывая, что от этого начальничка его сейчас стошнит. Босх улыбнулся. Детективов всегда охватывало подобное легкомысленное настроение, когда они получали приказы и выходили на очередную охоту.

— Опельт, Шиэн, я хочу, чтобы вы повисли на Море завтра с восьми утра, — сказал Ирвинг. — Вы, лейтенант, завтра утром должны провести инструктаж двух новых членов следственной группы. Расскажите им все, что нам известно, и пусть они сменят Опельта и Шиэна к четырем часам дня. Пускай следят за домом Моры до тех пор, пока он не выключит свет. Если понадобится работать сверхурочно, — разрешаю. Следующая пара возобновит наблюдение в восемь утра в субботу, а Опельт и Шиэн сменят их в четыре часа дня. В том же порядке пусть меняются и дальше. Ночные смены должны оставаться на посту до тех пор, пока не убедятся, что он улегся в постель и собирается спать. Никаких проколов! Если этот парень сумеет что-нибудь выкинуть в то время, когда мы за ним наблюдаем, можем прощаться с работой.

— Сэр.

— Что, Босх?

— Нет никаких гарантий, что он что-либо предпримет. Лок говорит, что последователь хорошо умеет себя контролировать. Доктор не считает, что он выходит на охоту каждую ночь. По его мнению, последователь контролирует свои желания и живет нормальной жизнью, а накатывает на него без какой-либо системы.

— Нет никаких гарантий того, что мы будем следить за тем, за кем нужно, детектив Босх, но я все равно хочу, чтобы за ним наблюдали. Я всячески надеюсь на то, что мы сильно заблуждаемся в отношении детектива Моры. Но то, что вы тут рассказали, звучит убедительно, хотя в суде ничего из этого невозможно было бы использовать. Так что следите за ним и молитесь, чтобы — если это он — нам удалось понять это прежде, чем он причинит вред кому-либо еще. Я...

— Полностью с вами согласен, сэр, — встрял Ролленбергер.

— Не перебивайте меня, лейтенант. Я не силен ни в работе сыщика, ни в психоанализе, но что-то подсказывает мне, что, кем бы ни был последователь, он чувствует за спиной наше дыхание. Он, конечна, сам виноват — из-за своей записки, а, может, считает это чем-то вроде игры в «кошки-мышки», в которой считает себя мастером. И все же он чувствует, что за ним идут. Будучи полицейским, я точно знаю одно: когда эти люди — те, кто живет на лезвии бритвы, как я говорю, — когда они чувствуют, что за ними идут, они на это реагируют.

Иногда ломаются, иногда случайно выдают себя. Потому-то я и требую, чтобы за Морой наблюдали даже тогда, когда он идет к почтовому ящику.

Все молчали. Даже Ролленбергер, который был в отчаянии из-за своей очередной оплошности, когда он перебил Ирвинга.

— Ну что, каждому ясна его задача? Шиэн, Опельт — наружное наблюдение. Босх, вы — вроде внештатника, пока не разберетесь с судом. Эдгар, на вас — уцелевшая жертва, и, если будет время, разузнайте побольше о Море. Но так, чтобы тот ничего не узнал.

— Он разведен, — сказал Босх. — Развелся прямо перед тем, как была сформирована следственная бригада по Кукольнику.

— Вот с этого и начните. Сходите в суд, полистайте дело о его разводе. Кто знает, а вдруг нам повезет? Может, жена бросила его из-за того, что он любил раскрашивать ее, как куклу?

Ирвинг поочередно посмотрел на каждого из сидевших за столом.

— Вполне возможно, что в результате всего этого управлению будет нанесен огромный ущерб, но я не хочу никаких послаблений. Пусть камни падают туда, куда упадут... На этом — все. Каждый получил задание. Приступайте. Все свободны. За исключением детектива Босха.

Мужчины поднялись и начали расходиться. Босх видел, в каком отчаянии пребывал Ролленбергер оттого, что ему не удалось еще разок, теперь уже в приватной обстановке, лизнуть жопу своему боссу.

После того, как дверь закрылась, Ирвинг несколько секунд сидел молча, собираясь с мыслями. На протяжении всей работы Босха в полиции Ирвинг всегда выступал по отношению к нему в роли эдакой Немезиды[22], постоянно пытаясь контролировать его и загонять за некую ограду. Босх всегда сопротивлялся этому. Между ними не было неприязни, просто Босх по-другому не умел.

Однако сейчас он чувствовал, что Ирвинг смягчился — по тому, как он обращался к Босху во время совещания или говорил в своих показаниях на суде. Ведь он мог вывесить Босха на просушку, но не стал этого делать. Впрочем, Босх не мог и не хотел высказывать свои чувства к Ирвингу, потому сидел и молча ждал.

— Я доволен вами, детектив Босх. Особенно в связи с вашим поведением на суде и действиями по новому делу.

Босх кивком поблагодарил начальника, зная, что главное еще впереди.

— Собственно, я попросил вас задержаться именно в связи с процессом. Я хотел... как бы это получше сказать... хотел сообщить вам, что мне, простите за выражение, глубоко наорать, какой вердикт вынесет жюри присяжных и сколько денег они решат заплатить той семье. Эти присяжные не имеют ни малейшего представления о том, каково это — находиться на лезвии бритвы, принимать решения, которые могут либо спасти, либо погубить чьи-то жизни. У вас нет возможности взять недельку и тщательно взвесить и оценить решения, которые приходится принимать в доли секунды.

Босх не знал, что на это ответить, и за столом воцарилось долгое молчание.

— Как бы то ни было, — сказал наконец Ирвинг, — для того, чтобы прийти к такому заключению, мне понадобилось четыре года. Впрочем, лучше поздно, чем никогда.

— Могу я процитировать вас завтра в суде, во время заключительных выступлений?

Лицо Ирвинга скривилось, челюсти сжались, словно он набил полный рот холодной квашеной капусты.

— Не заставляйте меня распространяться на эту тему. Вы понимаете, что я имею в виду? Городская прокуратура — всего лишь школа. Школа для юристов, ведущих дела в суде. А за их обучение платят налогоплательщики. К нам приходят сосунки, приготовишки, ничего не знающие о судопроизводстве. Учатся они на ошибках, которые сами же и совершают во время процессов — за наш счет, естественно. А когда они наконец выучатся и начнут как следует разбираться в своем деле, они уходят и принимаются засуживать нас самих!

Босх никогда не видел Ирвинга таким возбужденным. Тот будто скинул с себя маску важной персоны, которую, не снимая, носил вместе с полицейской формой. Гарри слушал как завороженный.

— Извините, — сказал Ирвинг, — я отклонился от темы. В любом случае, желаю вам удачи с этими присяжными, но пусть вас это не волнует.

Босх промолчал.

— Знаете, Босх, стоит мне полчаса пообщаться с лейтенантом Ролленбергером, как у меня возникает непреодолимое желание получше присмотреться к самому себе, ко всему нашему управлению и к тому, куда мы двигаемся. Это уже не то полицейское управление Лос-Анджелеса, в которое пришел я или вы. Он — неплохой администратор, как, впрочем, и я. По крайней мере, мне хотелось бы так думать. Но мы не можем забывать о том, что мы — копы...

Босх не знал, что сказать и стоит ли вообще что-либо говорить. У него было чувство, что у Ирвинга уже начали путаться мысли. Как будто он хотел о чем-то сказать, но судорожно искал какие-то другие темы для разговора.

— Ганс Ролленберг... Ну и имечко! Бьюсь об заклад, что подчиненные называют его Гансом Недотрогой. Угадал?

— Бывает.

— Я так и думал. Знаете ли, Гарри, ведь я проработал в управлении тридцать восемь лет.

Босх молча кивнул. Разговор становился все более странным. Раньше Ирвинг никогда не называл его по имени.

— После окончания академии я много лет проработал патрульным полицейским в Голливуде... Помните вопрос, который Денежка Чэндлер задала мне относительно вашей матери? Так рассудили на небесах, и я в самом деле очень скорблю о вашей потере.

— Это было давно, — сказал Босх и помолчал. Ирвинг сидел, устремив взор на свои руки, сцепленные на столе. — Если дело в этом, я думаю...

— Видите ли, я в тот день был там — вот что я хотел сказать вам с самого начала.

— В какой день?

— Когда была убита ваша мать, я был дежурным офицером.

— Вы?

— Да, и именно я нашел ее тело. Я пешком патрулировал Бульвар и заглянул в аллею, ведущую от улицы Гоуэр. Я обязательно туда заглядывал, когда был на дежурстве. Там я ее и обнаружил... Когда на суде Чэндлер показала мне тот рапорт, я сразу его узнал. Ведь там стоял даже номер моего полицейского значка — только она-то его не знала. Если бы ей это стало известно, вот тогда бы уж она вволю порезвилась.

Босху с трудом удавалось усидеть на месте. Теперь он был рад, что Ирвинг на него не смотрит. Он знал — или думал, что знает, — о чем тот не договаривает. Если Ирвинг регулярно патрулировал Бульвар, то он знал мать Босха при ее жизни.

Ирвинг поглядел на Босха, затем отвел глаза и стал смотреть в другой конец комнаты. Внезапно его взгляд упал на цветок.

— Кто-то сунул окурок в мой фикус, — сказал он. — Не вы, Гарри?

Глава 20

Босх открыл плечом одну из стеклянных дверей Паркер-центра, одновременно с этим прикуривая сигарету. Он до сих пор не мог прийти в себя от того, что рассказал ему Ирвинг. Босх всегда предполагал, что хоть кто-нибудь в управлении мог знать либо ее саму, либо ее историю, но никогда при том не думал об Ирвинге.

Направляясь через южную стоянку к своему «капрису», Босх вдруг заметил Джерри Эдгара. Тот стоял на перекрестке улиц Лос-Анджелес и Первой в ожидании зеленого света для пешеходов. Взглянув на часы, Босх увидел, что было уже одиннадцать минут шестого — время, когда все расходились по домам. Он решил, что Эдгар, видимо, держит путь либо в «Севен код», либо в «Красный ветер», чтобы пропустить кружечку пива, прежде чем сражаться с бесконечными пробками на шоссе. «Неплохая идея», — подумал Босх. Шиэн и Опельт, вероятнее всего, уже сидели на табуретках в одном из этих баров.

К тому времени, когда Босх дошел до угла, Эдгар уже опередил его на полтора квартала и двигался вверх по Первой улице в сторону Седьмой. Босх побежал рысцой. Впервые за долгое время он почувствовал настойчивую потребность в алкоголе. Ему хотелось хотя бы ненадолго позабыть о Черче, Море, Чэндлер, о своих собственных секретах и о том, что он услышал от Ирвинга в комнате для совещаний.

Однако Эдгар прошел мимо «Севен код», даже не посмотрев в его сторону. Он перешел через улицу Спринг и двинулся вдоль здания «Таймс» по направлению к Бродвею. "Значит, пошел в «Красный ветер», — сообразил Босх.

Дела у «Красного ветра» шли не ахти. Прежде всего, заведение проигрывало от того, что «Вейнхардс» тут было не разливное, а бутылочное. Еще один его недостаток заключался в том, что это место нравилось хлыщам из «Таймс», так что здесь всегда было больше журналистов, нежели копов. Зато неоспоримым плюсом «Ветра» было то, что по четвергам и пятницам сюда приходил квартет и играл с шести до десяти.

Музыка, конечно, не бог весть какая, но данный способ пересидеть часы пик был ничуть не хуже других.

Гарри увидел, как вместо того, чтобы повернуть налево к «Ветру», Эдгар продолжал идти по Первой. Тогда Босх замедлил бег, чтобы их с Эдгаром снова разделяло не менее полутора кварталов. Закурив новую сигарету, он подумал, что есть какая-то нелепость в том, что один сыщик шпионит за другим, но это его не остановило. В душе Босха стало подниматься какое-то нехорошее чувство.

Свернув налево на улицу Хилл, Эдгар нырнул в первую же дверь восточной стороны дома, стоявшего прямо через дорогу от нового входа в метро. Место, куда он вошел, называлось «Повешенный присяжный». Это был бар на первом этаже Юридического центра Фуэнтес, восьмиэтажного здания, занятого исключительно юридическими конторами. Большинство его обитателей были адвокатами различного профиля, которые выбрали это неказистое — если не сказать уродливое — здание только по одной причине: оно располагалось меньше чем в квартале от здания уголовных судов и в полутора кварталах — от федерального.

Все это рассказал Босху Белк, когда в свое время они пришли сюда, чтобы отыскать контору Хани Чэндлер. Босх, вызванный повесткой, должен был дать показания по делу Нормана Черча.

Неприятное предчувствие, возникшее у Босха чуть раньше, переросло в смятение, когда, миновав дверь «Повешенного присяжного», он вошел в главный холл центра Фуэнтес. Босх знал этот бар, поскольку после той встречи с Чэндлер зашел сюда, чтобы выпить пива и рюмочку, поэтому ему было известно, что из центрального холла ведет еще одна дверь в бар. Теперь, оказавшись в холле, Босх встал в углублении, где находились два телефона-автомата и дверь в туалет. Осторожно выглянув из-за угла, он посмотрел в сторону бара.

Невидимый для Босха музыкальный автомат играл «Летний ветер» Фрэнка Синатры, официантка в лохматом парике, зажав в руке бумажки по одному, пять и десять долларов, тащила поднос с мартини к столику, за которым расположились четверо адвокатов.

Бармен, склонившись над скупо освещенной стойкой, курил и читал «Голливуд репортер». «Наверное, когда не стоит за стойкой, подрабатывает как актер или сценарист, — подумал Босх. — Возможно, непризнанный талант». В конце концов, кто не был таковым в этом городе?

Бармен отодвинулся, чтобы стряхнуть пепел сигареты, и Босх заметил Эдгара — он сидел с кружкой пива за дальним концом стойки. Рядом с ним вспыхнул огонек, и Босх увидел, как сидевшая рядом с ним Хани Чэндлер прикурила сигарету и бросила спичку в пепельницу. Перед ней стоял бокал с чем-то похожим на «кровавую Мэри».

Босх отпрянул обратно в углубление, где его не могли заметить.

* * *

Он ждал возле стоявшего на тротуаре дощатого газетного киоска, уже запертого на ночь. Темнело, зажглись уличные фонари. Гарри стоял, отшивая попрошаек и проституток, слонявшихся в поисках последнего на этот день клиента.

К тому времени, когда из дверей «Повешенного присяжного» появился Эдгар, на тротуаре возле ног Босха высилась уже приличная горка окурков. Швырнув туда же только что закуренную сигарету, Босх отступил за киоск, чтобы Эдгар его не заметил. Не увидев Чэндлер, Босх решил, что та вышла из бара через другую дверь и направилась в гараж за своей машиной. Эдгар, видимо, предусмотрительно отказался от ее предложения подбросить его до стоянки в Паркер-центре.

Услышав, что Эдгар поравнялся с киоском, Босх сделал шаг вперед и загородил ему дорогу.

— Как делишки, Джерри?

Эдгар подскочил, словно ему за шиворот всыпали стакан льда.

— Гарри? Что ты здесь... Эй, хочешь выпить? Я как раз собирался.

Босх несколько секунд молча смотрел на корчившегося перед ним Эдгара.

— Ты уже выпил.

— О чем это ты?

Босх сделал шаг вперед. Эдгар казался перепуганным не на шутку.

— Ты знаешь, о чем. Пивко — для тебя, «кровавая Мэри» — для дамы.

— Послушай, Гарри, я...

— Не называй меня так. Никогда больше не называй меня Гарри. Понял? Если хочешь ко мне обратиться, говори — Босх. Так меня называют люди, которые не являются моими друзьями, люди, которым я не верю.

— Могу я объяснить? Гарр... э-э-э... Мне хотелось бы объяснить тебе кое-что.

— Чего тут объяснять! Ты меня продал, вот и все объяснения! Что ты ей поведал сегодня? Пересказал все, о чем шла речь у Ирвинга?

— Нет, она уже давно ушла. Большую часть времени я сидел там один и думал, как из всего этого выпутаться. Я ничего ей не сказал о сегодняшнем совещании. Гарри, я не...

Босх сделал еще шаг вперед, быстро поднял руку и резко ударил ладонью в грудь Эдгара, так что тот отлетел назад.

— Я же сказал тебе — не называй меня так! — крикнул он. — Ты, сука! Ты... мы же работали вместе! Я учил тебя... Меня на этом суде дрючат в задницу, а теперь выясняется, что вся утечка шла через тебя, гадина!

— Извини. Я...

— А Бреммер? Ему про записку тоже ты рассказал? Может, ты именно к нему и собрался пойти выпить? К Бреммеру? Ну тогда двигай, чего же ты стоишь?

— Нет, честное слово! Я не говорил с Бреммером. Послушай, я ошибся, это верно. Извини. Она меня прищучила. Это было что-то вроде шантажа. Я не мог... Я пытался выпутаться, но она ухватила меня буквально за волосы. Поверь!

Босх долго смотрел на него. Теперь на улице уже совершенно стемнело, но Босху показалось, что глаза Эдгара блестят в отсвете фонарей. «Что это — слезы? — подумал Босх. — Но с чего бы вдруг? Из-за того, что они больше не будут друзьями? Или от страха?» Босх чувствовал свою власть над Эдгаром, и тот, видимо, тоже.

Тихим и очень спокойным голосом Босх сказал:

— Я хочу знать все. Ты расскажешь мне обо всем, что натворил.

* * *

У квартета в «Ветре» был перерыв. Они уселись за столиком в глубине бара. Это был темный зал, обшитый деревянными панелями — таких в городе сотни. Вокруг стойки, прожженной десятками сигарет, шла красная кожаная полоса. На тонких губах официанток в черной форме и белых передниках было слишком много красной губной помады. Босх заказал двойную порцию «Джек Блэк» и бутылку пива. Он дал также официантке деньги за пачку сигарет. Эдгар, выглядевший как человек, жизнь которого кончена, взял «Джек Блэк» и стакан воды.

— Проклятый спад, — заговорил первым Эдгар, не дожидаясь вопросов Босха. — Торговля недвижимостью — в жопе. Мне пришлось бросить это дело. Я заложил дом, у меня были долговые обязательства, а ты ведь знаешь, приятель, Бренда привыкла к определен...

— Наорать на это. Думаешь, мне интересно слушать, как ты продал меня из-за того, что твоей жене приходится водить «шевроле» вместо БМВ? Пошел на хер! Ты...

— Это все не так. Я...

— Заткнись! Я говорю. Ты сейчас...

Официантка принесла напитки, и им обоим пришлось умолкнуть. Не отрывая злых темных глаз от Эдгара, Босх кинул ей на поднос двадцатку.

— А теперь — хватит обо всем этом дерьме, и рассказывай, что ты наделал.

Эдгар опрокинул в рот виски и, прежде чем заговорить, запил его водой.

— Короче, в понедельник ближе к вечеру, после того, как мы побывали на месте преступления у Бинга, я вернулся в контору. Раздался телефонный звонок — это была Чэндлер. Она узнала о том, что что-то происходит. Не знаю, откуда, но она знала, — понимаешь? — знала о полученной нами записке и найденном трупе. Ей, наверное, Бреммер нашептал или еще кто. Вот она и стала задавать вопросы. «Установлено ли, что это — работа Кукольника?» — и всякое такое. Я ее отшил, сказал, что мы ничего не комментируем...

— Дальше.

— Ну а дальше... она мне кое-что предложила. У меня ведь две закладных, а Бренда о них даже не знает.

— Я что сказал? Наорать мне на твою печальную повесть. Мне тебя не жалко, Эдгар. Если будешь об этом болтать, еще больше выведешь меня из себя.

— Ладно, ладно... Она предложила мне деньги. Я ответил, что подумаю. Она сказала, что, если я хочу договориться, можно встретиться вечером у «Повешенного присяжного»... Ты не разрешаешь мне говорить, почему, но у меня были причины, вот я и пошел. Да, пошел.

— И оказался в дураках, — сказал Босх.

Он уже покончил со своей порцией «Джек Блэк» и теперь пытался привлечь внимание официантки, которая упорно его не замечала. Музыканты рассаживались за инструментами. Впереди сидел саксофонист, и Босх пожалел, что оказался здесь при таких обстоятельствах.

— О чем ты ей рассказал?

— Только о том, что мы в тот день выяснили. Но она знала уже практически все. Я сказал, что, по твоим словам, это похоже на Кукольника. Не слишком-то много, правда, Гар... Тем более, что почти все это на следующее утро появилось в газете. А Бреммеру я о том ничего не говорил, честное слово.

— Ты сказал ей, что я там был? На месте преступления?

— Да, сказал. Невелик секрет!

Несколько мгновений Босх размышлял. Музыканты заиграли композицию Билли Стрейхорна под названием «Пьяная жизнь». Поскольку столик находился в глубине зала, музыка звучала не особенно громко. Пытаясь отыскать знакомых, Босх обежал глазами сидящих и обнаружил у стойки Бреммера, который лелеял свою кружку пива. С ним находилось несколько человек, похожих на журналистов. У одного из них был даже длинный блокнот, какие репортеры всегда таскают в заднем кармане брюк.

— А вот и Бреммер. Может, он хочет уточнить у тебя какие-нибудь детали после того, как мы с тобой завершим разговор?

— Гарри, это не я!

На сей раз Босх простил ему «Гарри». Происходящее уже утомило и вымотало его. Ему хотелось поскорее закончить со всем этим, уйти отсюда и поехать к Сильвии.

— Сколько раз ты с ней разговаривал?

— Каждый вечер.

— Ты сам ходил к ней на доклады?

— Я служил. Мне нужны были деньги. После того, как я встретился с ней в первый раз, она схватила меня за яйца. Сказала, что я должен сообщать ей все новости о ходе расследования, иначе она расскажет и тебе, и в отделе внутренних расследований, что информация поступала от меня. Сука, она даже ни разу мне не заплатила!

— Почему сегодня она так быстро ушла из бара?

— Она сказала, что процесс завершен, завтра состоятся заключительные выступления, так что ее больше не волнуют подробности следствия. Заявила, что отпускает меня на волю.

— Но на этом дело не закончится. Ты ведь сам понимаешь, разве не так? Теперь, как только ей понадобится какая-то закрытая информация по нашей линии, она будет обращаться к тебе. Ты у нее в кулаке, дружок.

— Знаю. Придется с этим жить.

— И ради чего все это? Какую цену ты ей назначил — тогда, в первый раз?

— Я хотел, чтобы она заплатила по одной из моих закладных... Я заложил дом, и теперь не могу ни продать его, ни выкупить. Просто не представляю, что делать.

— А как со мной? Тебя не волнует, что мне-то теперь делать?

— Волнует. Конечно, волнует.

Босх снова посмотрел на музыкантов. Они продолжали играть Стрейхорна, на сей раз — «Кровавый счет». Лучше всех был саксофонист — он не фальшивил и не сбивался с такта.

— Что ты теперь будешь делать? — спросил Эдгар.

Босху не надо было раздумывать над ответом, он его уже знал. Не отрывая глаз от саксофониста, он ответил:

— Ничего.

— Ничего?

— Вопрос в том, что будешь делать ты. Я с тобой, приятель, работать больше не могу. Понимаю, что сейчас мы завязаны с Ирвингом, но — на этом все. Когда закончим, ты пойдешь к Паундсу и попросишь, чтобы тебя перевели из Голливуда.

— Но свободных мест в отделах по борьбе с убийствами больше нигде нет. Ты же знаешь, как редко появляются вакансии.

— А я и не говорю про убийства. Я только сказал, что ты попросишь о переводе. О переводе на первую же попавшуюся вакансию, понимаешь? Пусть тебе даже придется регулировать движение на перекрестке Семьдесят седьмой — ты возьмешь любое свободное место.

Он посмотрел на Эдгара, рот которого слегка приоткрылся, и добавил:

— Это цена, которую ты заплатишь за предательство.

— Но ведь я занимаюсь расследованием убийств, ты знаешь! Как же так?

— Больше ты ими заниматься не будешь, и это обсуждению не подлежит. Если только не хочешь пообщаться с отделом внутренних расследований. Либо пойдешь к Паундсу сам, либо к нему пойду я. Я не могу больше с тобой работать. И на том закончим.

После этих слов он снова стал смотреть на квартет. Эдгар сидел молча, и Босх велел ему уходить.

— Уходи первым. Я не хочу идти вместе с тобой к Паркер-центру.

Эдгар поднялся и, потоптавшись у столика, сказал:

— Когда-нибудь наступит день, и тебе понадобятся все твои друзья. В этот день ты вспомнишь о том, что сделал со мной.

— Я знаю, — ответил Босх, не глядя на него.

* * *

После ухода Эдгара Босху все же удалось привлечь к себе внимание официантки, и он заказал еще порцию виски. Квартет играл «Проверку дождем», сдабривая ее неплохой импровизацией, которая так нравилась Босху. Виски стало согревать его изнутри, поэтому Гарри откинулся в кресле, курил и слушал музыку, стараясь не думать обо всем, что связано с копами и убийцами.

Однако вскоре он почувствовал, что рядом с ним кто-то есть, и, повернувшись, увидел Бреммера. Тот стоял возле его столика с бутылкой пива в руке.

— Судя по тому, с какой физиономией ушел отсюда Эдгар, он здесь больше не появится. Могу я к тебе присоединиться?

— Он-то больше не появится, так что можешь делать что угодно, но предупреждаю: я — вне службы, вне протокола и вне дела.

— Иными словами, ни хрена не скажешь?

— Ты совершенно правильно меня понял.

Репортер уселся и закурил. Его маленькие, но острые зеленые глазки щурились сквозь дым.

— Ну и ладно, потому что я тоже не на работе.

— Бреммер, ты всегда на работе. Даже сейчас, если я скажу неосторожное слово, ты нипочем его не забудешь.

— Надо полагать. Но ты забыл времена, когда мы с тобой так хорошо работали. Помнишь мои статьи, которые тебе так помогали, Гарри? И вот, стоило написать одну-единственную статью, которая пришлась тебе не по душе, и — все забыто! Теперь я для тебя всего лишь «этот паршивый репортер, который...».

— Да ни черта я не забыл. Ты же сейчас сидишь рядом со мной, верно? Я помню все, что ты сделал для меня, и все, что сделал против меня.

Какое-то время они молча слушали музыку. Мелодия оборвалась как раз в тот момент, когда официантка поставила на стол перед Босхом третью двойную порцию «Джек Блэк».

— Не подумай, что я собираюсь рассказывать тебе о своих источниках информации, — заговорил Бреммер, — но почему для тебя имеет такое большое значение, откуда я узнал о записке?

— Теперь уже не имеет. А раньше я просто хотел выяснить, кто пытается меня подставить.

— Ты об этом уже говорил. Ты действительно думаешь, что кто-то хочет подставить тебя?

— Не имеет значения. Что за статейку ты приготовил нам на завтра?

Репортер выпрямился, глаза его заблестели.

— Обязательно почитай. Отличный репортаж — я пишу о твоих показаниях на суде, будто есть кто-то еще, продолжающий убивать. Поставили на первую полосу, большущая статья. Потому-то я здесь. Я всегда прихожу сюда, чтобы поддать, когда попадаю на первую полосу.

— Значит, празднуешь? А про мою мать тоже написал?

— Гарри, если тебя волнует это, забудь. Я даже не упомянул о той истории. Честно говоря, это, конечно, страшно интересно, но, когда я писал статью, увидел, что она получается слишком большой, вот и решил опустить тот эпизод.

Босх молча кивнул. Он был рад, что эта часть его жизни не окажется завтра утром достоянием миллиона читателей газеты, но с виду казался равнодушным.

— Однако, — добавил Бреммер, — если жюри присяжных вынесет вердикт не в твою пользу и скажет, что твои действия явились попыткой отомстить за мать, тогда я смогу это использовать. Более того — у меня не будет другого выбора.

Босх снова кивнул. Все сказанное Бреммером звучало по крайней мере искренне. Взглянув на часы, он увидел, что уже почти десять. Босх знал, что должен позвонить Сильвии и выбираться отсюда, пока не началась новая композиция, иначе музыка вновь затянет его.

Допив виски, он сказал:

— Мне пора.

— Да, пожалуй, мне тоже, — ответил Бреммер. — Давай выйдем вместе.

На улице согревшегося от виски Босха прохватило ледяным вечерним воздухом. Сказав Бреммеру «до свидания», он засунул руки в карманы и пошел по тротуару.

— Гарри, ты собираешься идти пешком всю дорогу до Паркер-центра? Ты что! Я же на машине.

С этими словами Бреммер отпер пассажирскую дверцу своего «ле сэйбра», припаркованного у тротуара прямо перед входом в «Ветер». Не поблагодарив журналиста, Босх залез в машину и, перегнувшись через переднее сиденье, открыл изнутри дверцу водителя. На той стадии опьянения, на которой сейчас находился Босх, он почти переставал разговаривать, предпочитая вариться в собственном соку и слушать других.

Проехав четыре квартала по направлению к Паркер-центру, Бреммер завел разговор.

— Эта Денежка Чэндлер — та еще штучка, правда? Знает, как облапошить присяжных.

— Думаешь, это ей уже удалось?

— Думаю, что почти удалось, Гарри. Даже если жюри вынесет просто констатирующий вердикт против городского управления полиции, а такие вердикты сейчас очень популярны, она станет богатой.

— О чем это ты?

— Тебя раньше никогда не судили в федеральном суде?

— Я делаю все возможное, чтобы это не вошло у меня в привычку.

— Ну, тогда слушай. В деле о защите гражданских прав — таком, как твое, — если выигрывает истец — в данном случае Чэндлер, — ответчик — в данном случае город — выплачивает компенсацию истцу и гонорар его юристу, то есть опять же Чэндлер. Гарантирую тебе, Гарри, что завтра в своем заключительном выступлении Чэндлер скажет присяжным, что им нужно просто вынести констатирующий вердикт о том, что ты действовал неправильно. Такой вердикт возможен, даже если ты нанес ущерб всего на один доллар. Присяжным подобное решение покажется легким выходом. Они, например, могут заявить, что ты действовал неправильно и обязан возместить ущерб в размере доллара. Они ведь не знают, — а Белк не имеет права им сказать, — что, если истец выигрывает хоть один доллар, Чэндлер выставляет городу счет за свои услуги. А это уже будет не доллар. Скорее пара сотен тысяч этих самых долларов. Очень хитро.

— Черт!

— Да уж, так построена наша система правосудия.

Бреммер въехал на стоянку, и Босх указал ему на свой «каприс», припаркованный в одном из первых рядов.

— Сам доедешь? — спросил журналист.

— Без проблем.

Босх уже собирался закрыть дверцу, как Бреммер внезапно окликнул его:

— Эй, Гарри, мы оба знаем, что я не могу тебе сказать, кто мой источник. Но я могу тебе сказать, кто им не является. Если ты подозреваешь Эдгара и Паундса, это не так. Ты все равно никогда не догадаешься, откуда я обо всем узнал, так что лучше не старайся, договорились?

Босх молча кивнул и захлопнул дверцу.

Глава 21

Неуклюже повозившись с ключами и наконец найдя нужный, Босх засунул его в замок зажигания, но поворачивать не торопился. Он сидел в машине и размышлял над дилеммой: попытаться поехать или сначала выпить кофе. Через лобовое стекло ему был виден серый монолит Паркер-центра. Большинство окон было освещено, но Босх знал, что кабинеты сыщиков уже опустели. Свет в них никогда не выключали, чтобы создать иллюзию, будто борьба с преступностью ведется круглые сутки. Это было ложью.

Он вспомнил о кушетке, стоявшей в одной из комнат для допросов в отделе грабежей и убийств. Это было тоже достойной альтернативой пьяной ночной езде по городу. Если, конечно, кушетка уже не занята. Но потом Босх вспомнил о Сильвии, о том, что она пришла сегодня в суд, несмотря на его запрет. Он захотел домой, к ней. Да, он именно так и подумал: «Домой».

Босх положил руку на ключ зажигания, но затем снял ее и потер глаза. Они устали, а в выпитом им виски бултыхалось столько разных мыслей и звучал высокий голос саксофона — его, Босха, собственная импровизация.

Босх задумался над словами Бреммера, что Гарри никогда не догадается, кто его осведомитель И откуда он все узнал. Почему он сказал именно так? Это интриговало Босха даже больше, чем то, кто же на самом деле был информатором репортера.

«Впрочем, насрать, — сказал он самому себе. — Все равно скоро все будет кончено». Прислонившись головой к боковому стеклу, Босх думал о суде и своих показаниях. Интересно, как он выглядел, когда все глаза были устремлены на него? Ни за что не хотел бы он вновь очутиться на этом месте. Никогда! И чтобы при этом Хани Чэндлер загоняла его в угол своими словами.

«Тот, кто сражается с чудовищами...» — вспомнилось ему. Что она там еще говорила присяжным? Кажется, что-то про бездну. Да, про бездну, где обитают чудовища. «Значит, я тоже там обитаю? В черном месте?» «Черное сердце», — вспомнил он еще одну фразу. Так называл это Лок. Черные сердца не бьются в одиночку. Перед мысленным взором Босха возникала картина: его пуля бьет Нормана Черча и он — беспомощный и обнаженный — падает поперек кровати. Взгляд умирающего человека остановился тогда на нем. Прошло уже четыре года, а картина оставалась столь же четкой, как если бы все случилось вчера. Интересно, почему? Почему он помнил Нормана Черча, но совершенно забыл лицо своей матери? «Неужели у меня тоже — черное сердце? — спросил самого себя Босх. — Неужели?»

Подобно волне, его накрыла темнота и потащила вниз. Он был уже там, с чудовищами.

* * *

По стеклу громко постучали. Босх резко открыл глаза, и увидел стоявшего возле машины полицейского с резиновой дубинкой и фонариком. Гарри быстро схватился за руль и нажал на педаль тормоза. «Неужели я так плохо вел машину?» — подумал он, прежде чем понял, что вообще ее не вел. Он все еще находился на стоянке Паркер-центра. Тогда Босх опустил боковое стекло.

Это был мальчишка в полицейской форме, дежуривший на стоянке. Курсантов-двоечников из любого класса полицейской академии всегда назначали на эти дежурства в ночное и вечернее время. С одной стороны, это превратилось в традицию, с другой — преследовало определенную цель. Если копам не удавалось предотвратить ограбления машин на стоянке у собственной штаб-квартиры, возникал вопрос, годятся ли они вообще хоть на что-нибудь.

— Детектив, с вами все в порядке? — спросил юнец, засовывая дубинку в специальное кольцо на поясе. — Я заметил, как вы сели в машину, а когда увидел, что вы никуда не едете, решил подойти и проверить.

— Да, — с трудом удалось выговорить Босху. — Со мной, гм, все в порядке. Спасибо. Я, должно быть, малость перебрал. Трудный выдался день.

— Да они все такие. Будьте осторожны.

— Конечно.

— Вы сможете вести машину?

— Да. Спасибо.

— Уверены?

— Абсолютно.

Прежде чем заводить машину, Босх дождался, чтобы юный коп отошел подальше. Посмотрев на часы, он прикинул, что проспал не более получаса, но даже этот короткий сон да еще резкое пробуждение освежили его. Закурив, он вывел машину на улицу Лос-Анджелес и направил в сторону шоссе Голливуд.

Ведя «каприс» на север, Босх опустил боковое стекло, чтобы ночной воздух освежал его. Ночь была ясной. Впереди из-за Голливудского холма высоко в небо, разрезая темноту ночи, взбирались лучи двух прожекторов. Это чудесное зрелище вызвало у Босха чувство некоторой меланхолии.

За последние несколько лет Лос-Анджелес изменился, но в этом не было ничего удивительного. Он постоянно менялся, но именно за это Босх его и любил. Правда, мятежи и экономический спад оставили особенно резкие шрамы на городском ландшафте. И на ландшафте памяти. Босх думал, что никогда не сумеет забыть дымовую завесу, застлавшую город — плотную, словно какой-то суперсмог, над которым не властны даже вечерние ветры. Телевизионные кадры горящих зданий и — мародеры, плюющие на полицейских. Это были самые мрачные дни для управления, оно до сих пор не сумело от них оправиться.

Не оправился и город. Многое из того зла, которое привело к подобному вулканическому взрыву ярости, по-прежнему процветало. Город, такой прекрасный, в то же время являл собой вместилище ненависти и опасности. Это был город утраченной веры, живущий исключительно на остатках былых надежд. Думая о поляризации тех, у кого было все, и тех, кто не владел ничем, Босх Представлял себе картину перегруженного парохода, покидающего переполненную народом пристань. Кое-кто из пассажиров, шагнув одной ногой на палубу, еще не успел оторвать другую от пристани. Корабль отходит все дальше, и эти люди вот-вот начнут падать вниз. Но пароход все равно слишком перегружен, поэтому первая же волна непременно опрокинет его. И уж конечно, те, кто остался на пристани, будут этому только рады. Потому они истово молятся, чтобы эта волна не заставила себя ждать.

Босх думал об Эдгаре и о том, что тот сделал. Он был из тех, кто свалится в щель между пароходом и пристанью, и тут уж ничего не поделаешь. Они оба упадут — и он, и его жена, которой Эдгар не отважился поведать о шатком финансовом положении их семьи. Босх думал, правильно ли он поступил. Эдгар сказал, что настанет день, когда Босху понадобятся все его друзья. Возможно, было бы мудрее замять все это, отпустить Эдгара с миром, не причиняя ему вреда и не пачкаясь самому? Пока Босх не знал ответа на этот вопрос, но у него в запасе еще было время. Ответ все равно придется найти.

Выехав на Кахуэнга-пасс, Босх поднял стекло — становилось холодно. Посмотрев на холмы, поднимавшиеся на западе, он попытался угадать, в каком именно месте этого темного массива находился его темный дом. И почувствовал радость оттого, что едет не туда, а к Сильвии.

* * *

Босх добрался до нее в половине двенадцатого и открыл дверь своим ключом. На кухне горел свет, но во всех остальных комнатах было темно. Сильвия спала. Было слишком поздно, чтобы пересказывать ей новости дня, к тому же Босх не особенно любил полночные беседы. Сняв ботинки, чтобы не шуметь, он потихоньку прошел через холл в ее спальню.

Войдя, он остановился, чтобы глаза привыкли к темноте.

— Привет, — раздался из постели голос Сильвии, хотя самой ее Босх не видел.

— Не спишь?

— Где ты был, Гарри? — ласково спросила она, и голосе ее был сонным. В нем не чувствовалось и намека на недовольство.

— У меня были кое-какие дела, а потом я немного выпил.

— Слушал хорошую музыку?

— Да, квартет. Неплохо. Они играют в основном Билли Стрейхорна.

— Тебе что-нибудь приготовить?

— Ни в коем случае! Спи. У тебя завтра — школа. Кроме того, я не до такой степени голоден и, если захочу, могу и сам себе что-нибудь сделать.

— Иди сюда.

Осторожно ступая, он подошел к кровати и подполз по матрацу к Сильвии. Протянув руку, она привлекла его к себе и поцеловала.

— Да-а, ты действительно «немного выпил».

Он рассмеялся, и она — следом.

— Пойду почищу зубы.

— Подожди.

Сильвия вновь притянула Гарри к себе, и он стал целовать ее губы и шею. От нее исходил молочный запах сна и ее любимых духов. Босх заметил, что сейчас на Сильвии не было ночной рубашки, которую она обычно надевала перед сном. Тогда он сунул руку под простыню и провел ладонью по ее плоскому животу. Затем, подняв руку выше, стал ласкать ее грудь и шею. Он снова поцеловал Сильвию и зарылся лицом в ее волосы.

— Спасибо, Сильвия, — прошептал он.

— За что?

— За то, что приехала сегодня, за то, что была там. Я помню, что говорил тебе до этого, но увидеть тебя там... Это очень много для меня значило.

Больше ему нечего было сказать. Босх встал и ушел в ванную. Сняв одежду, он аккуратно развесил ее на крючках — с утра предстояло все это надевать снова.

Быстро приняв душ, он побрился и почистил зубы. Приглаживая руками свои влажные волосы, он посмотрел в зеркало. И улыбнулся. Может, до сих пор сказывалось воздействие выпитого виски и пива? Вряд ли. Просто он ощущал себя счастливым. Босх чувствовал, что он — ни на пароходе с обезумевшей толпой пассажиров, ни на пристани с яростной толпой оставшихся. Он — в собственной лодке. С одной только Сильвией.

* * *

Они занимались любовью так, как это делают одинокие люди — изо всех сил стараясь сделать хорошо друг другу, пока в изнеможении не откинулись на подушки в темноте спальни. Потом она лежала рядом с ним, водя пальцем по рисунку его татуировки.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— Ни о чем. Так, всякая ерунда в голове вертится.

— Расскажи.

Босх помолчал.

— Сегодня я узнал, что кое-кто меня предал. Один очень близкий мне человек. Вот я и думаю, может, я неправильно с ним поступил? Ведь на самом деле предали не меня, а его. Он сам себя предал. И, возможно, достаточным наказанием для него будет то, что ему придется с этим жить? Может, мне не стоило ему подбавлять?

Босх вспомнил, что он говорил Эдгару в «Красном ветре», и подумал, что надо будет ему сказать, чтоб не ходил к Паундсу и не просил о переводе.

— Каким образом он тебя предал?

— Думаю, ты назвала бы это «сговор с врагом».

— С Хани Чэндлер?

— Да.

— Насколько это опасно?

— Думаю, не особенно. Главное, что он на то пошел. Это для меня очень больно.

— А ты можешь что-нибудь сделать? Я имею в виду — не ему, а чтобы как-то уменьшить ущерб.

— Нет, ущерб, какой бы там ни был, уже нанесен. Я только сегодня вычислил этого парня, причем совершенно случайно — я бы никогда на него не подумал. Но ты все равно не волнуйся.

Сильвия погладила его по груди кончиками пальцев.

— Я не волнуюсь. Не волнуюсь.

Он любил ее за то, что она знала, когда следует прекратить задавать вопросы. Сильвии даже в голову не пришло спросить его, кто оказался предателем. Рядом с ней он чувствовал себя абсолютно спокойно: не волновался и не спешил. Это был его дом.

Босх уже начал засыпать, когда Сильвия вновь заговорила:

— Гарри.

— А?

— Ты волнуешься из-за суда? Из-за того, как пройдут заключительные выступления?

— Не очень. Мне не больно нравится сидеть в этом рыбачьем садке, когда всякий, кому не лень, пытается растолковать мне, почему я сделал то, что я сделал. Но если ты имеешь в виду исход процесса, то он меня мало волнует. Он ничего не значит. Просто мне хочется, чтобы все поскорее закончилось, а что они там решат — плевать. Ни одно жюри присяжных не может оценивать мои действия. Ни одно жюри присяжных не может указывать мне, прав я был или нет. Понимаешь? Этот процесс мог бы продолжаться год, и все равно они ни черта не поймут в том, что случилось той ночью.

— А управление? Их-то это волнует?

Босх пересказал Сильвии слова Ирвинга по поводу того, каков может быть эффект процесса. Он, правда, ни словом не обмолвился о том, что заместитель начальника управления знал, оказывается, его мать. Однако рассказ Ирвинга заново всколыхнул все в памяти, и впервые после того, как Босх лег в постель, ему захотелось курить.

Однако, отбросив мысль о сигаретах, он не поднялся, и некоторое время они лежали молча. Босх смотрел в темноту. Сначала он думал про Эдгара, затем его мысли перенеслись на Мору. «Интересно, — подумалось ему, — что сейчас делает коп из полиции нравов? Тоже лежит один в темноте? А может, рыскает по улицам?»

— Гарри, то, что я сегодня тебе сказала — серьезно.

— Ты о чем?

— О том, что я действительно хочу знать о тебе все: плохое, хорошее, твое прошлое. И хочу, чтобы ты знал все обо мне. Не отмахивайся от этого, иначе нам несдобровать.

Сонной нежности в голосе Сильвии поубавилось. Босх закрыл глаза и продолжал молчать. Он знал, что для нее эта тема была важнее всех остальных. Ее жизнь с предыдущим мужчиной не сложилась, поскольку они не использовали рассказы о прошлом друг друга в качестве кирпичиков для строительства своего будущего. Подняв руку, Босх погладил большим пальцем шею Сильвии. После секса от нее всегда пахло так, словно она только что напудрилась, хотя Сильвия даже не заходила в ванную. Для него это было загадкой. Прежде чем ответить, Босх немного помолчал.

— Тебе придется принять меня без прошлого... Я плюнул на него и не хочу оглядываться, копаться в нем, рассказывать или просто думать о нем. Всю свою жизнь я только и делал, что бежал от прошлого. Ты понимаешь меня? Если даже адвокат в зале суда имеет право швырнуть его мне в физиономию, это вовсе не значит, что я должен...

— Что, скажи?

Босх не ответил. Он повернулся к Сильвии, поцеловал ее и обнял. Ему хотелось держать ее в объятиях, подальше от этой пропасти.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я люблю тебя, — ответила она.

Прижавшись к нему покрепче, Сильвия уткнулась лицом в его шею. Ее руки обнимали его так крепко, будто она была чем-то напугана.

Впервые он произнес эти слова. Впервые сказал их кому бы то ни было. И чувствовал себя хорошо. Это ощущение, казалось, можно было потрогать руками — будто в его груди расцвел ярко-красный цветок. И Босх понял, что, очевидно, это он был слегка напуган. Будто, произнеся несколько простых слов, принял на себя колоссальную ответственность. Это было пугающе и восхитительно. Босх вспомнил, как улыбался самому себе в зеркале.

Сильвия лежала, крепко прижавшись к нему, и Гарри ощущал на своей шее ее дыхание. Скоро оно сделалось равномерным, и Сильвия уснула.

Лежа без сна, Босх еще долго прижимал ее к себе.

Теперь ему уже не уснуть. Бессонница украла те чудесные ощущения, которые только что довелось испытать. Он размышлял над словами Сильвии о предательстве и вере и понимал, что залог, которым они только что обменялись, растает, как воск, если они будут строить на фундаменте недомолвок и жульничества. Ему придется рассказать ей, кто он такой и что он такое, если произнесенные им слова были чем-то большим, нежели пустым звуком. Он вспомнил, что говорил о словах судья Кейс: «Они могут быть прекрасными или отвратительными и без ваших усилий». Босх произнес слово «люблю». Теперь он знал: от него зависит, станет ли оно прекрасным или отвратительным.

Окна спальни выходили на восток, и первые проблески рассвета только-только стали пробиваться сквозь ставни, когда Босх наконец закрыл глаза и уснул.

Глава 22

Когда утром в пятницу Босх появился в зале судебных заседаний, он выглядел помятым и взъерошенным. Белк уже сидел на месте, царапая что-то в своем желтом блокноте. Подняв глаза на севшего рядом Босха, он сразу же оценил его:

— Ты выглядишь, как кусок говна, и воняешь, как пепельница. Кроме того, присяжные сразу заметят, что в этом же костюме и галстуке ты был вчера.

— Верный признак того, что я виновен.

— Не пытайся казаться умником. Никогда не знаешь, что взбредет в голову присяжным.

— А мне, откровенно говоря, на это плевать. Тем более, что сегодня как раз ты должен выглядеть как новенький, не так ли, Белк?

Это было не очень честно — говорить подобное человеку с сорока килограммами лишнего жира, тем более что того бросало в пот от каждого взгляда судьи.

— Что, черт побери, значит «мне плевать»? Сегодня все должно решиться, а ты приперся в таком виде, будто спал в машине, и заявляешь, что тебе плевать!

— Я — в нирване, Белк. Я называю это Дзен — искусство наорать на все вокруг.

— Но почему именно сейчас, Босх?

— Потому что я понял: есть вещи гораздо более важные, чем то, что думают двенадцать присяжных. Даже в том случае, если прямо из зала суда они отволокут меня в каталажку.

— Заткнись, Босх, — огрызнулся Белк, взглянув на часы. — Через десять минут начинаем, и я хочу подготовиться. Я все еще работаю над своим выступлением. Думаю, я окажусь даже лаконичнее, чем того требовал Кейс.

Еще раньше судья постановил, что заключительные выступления должны быть короткими — не более тридцати минут для каждой из сторон. Сначала с двадцатиминутным заявлением должен выступить представитель истца, то есть Чэндлер, затем полчаса отводилось защите ответчика — Белку, — после чего адвокат: истца могла говорить еще десять минут. Таким образом Чэндлер предоставлялось первое и последнее слово — еще один признак, по мнению Босха, что система подтасовывала карты против него.

Посмотрев на стол истца, Босх увидел, что за ним сидит только Дебора Черч, сосредоточенно глядя прямо перед собой. Две ее дочери сидели в первом ряду зала прямо позади нее. Чэндлер не было, но на столе лежал ее желтый блокнот и несколько папок — ясно, что она болталась где-то неподалеку.

— Работай над своей речью, — сказал он Белку. — Оставляю тебя в покое.

— Не задерживайся. Не опаздывай опять, пожалуйста.

* * *

Как Босх и надеялся, Чэндлер курила на улице, возле статуи. Не сказав Босху ни слова, она одарила его ледяным взглядом и отошла подальше от пепельницы, чтобы не разговаривать с ним. На ней был синий костюм — видимо, она считала, что он приносит ей удачу. Прядь светлых волос снова была выпущена и свисала на шею.

— Репетируете? — спросил Босх.

— Я не нуждаюсь в репетициях. Это несложная роль.

— Полагаю.

— Что это значит?

— Не знаю. Полагаю, во время заключительного выступления вы будете более свободны — никаких ограничений, накладываемых законом. Почти никаких ограничений относительно того, что вам можно говорить, а что — нет. Думаю, вы почувствуете себя в родной стихии.

— Вы весьма проницательны, — только и сказала Чэндлер. Непонятно было, знала ли она, что ее сговор с Эдгаром раскрыт. А ведь обдумывая про себя, что он ей скажет, Босх именно на то и рассчитывал. Проснувшись после недолгого сна, он посмотрел на события предыдущего вечера трезвым взглядом, оценил их на свежую голову и обнаружил, что накануне он кое-что упустил. Теперь Босх сам играл с нею. Первая его подача была мягкой. Следующая должна быть жестче.

— Когда закончится процесс, — сказал он, — я хотел бы получить записку.

— Какую записку?

— Ту самую, что вам прислал последователь. На какое-то мгновение Чэндлер была ошеломлена, но затем на ее лице снова появилась равнодушная мина, с которой она обычно смотрела на Босха. Однако это произошло недостаточно быстро, и Босх успел заметить в ее глазах испуг. Она почувствовала опасность. Босх понял, что прищучил ее.

— Это вещественное доказательство.

— Не понимаю, о чем вы говорите, детектив Босх. Мне нужно возвращаться.

Она затушила наполовину выкуренную сигарету со следами губной помады на фильтре и сделала два шага по направлению к двери.

— Я знаю про Эдгара. Я видел вас вчера вечером.

Эти слова остановили ее. Обернувшись, она посмотрела на Босха.

— «Повешенный присяжный». «Кровавая Мэри» в баре.

Помедлив с ответом, она сказала:

— Что бы он вам ни наговорил, уверена, он пытался выставить себя в лучшем свете. Я буду особенно осторожна, если вы намерены предать это огласке.

— Я не намерен что-либо предавать огласке... если только вы согласитесь отдать мне записку. Скрытие связанных с преступлением улик — само по себе преступление. Впрочем, вам ли этого не знать.

— Что бы вам ни говорил Эдгар по поводу записки, все это ложь. Я ему ничего не расска...

— Он ничего мне не говорил о записке. В этом не было нужды. Я сам все вычислил. Вы позвонили ему в понедельник после того, как был обнаружен труп, поскольку уже знали об этом, как и о том, что находка связана с Кукольником. Сначала я ничего не мог понять, а потом все встало на свои места: Мы получили записку, но это оставалось тайной только до следующего дня. Единственным человеком, пронюхавшим о том, был Бреммер, однако в его статье говорилось, что он пытался получить от вас комментарии, но вы оказались вне досягаемости. Потому что в этот момент встречались с Эдгаром. По его словам, вы позвонили после полудня и стали задавать вопросы относительно трупа. Вы спросили, получили ли мы записку. Потому что такую же записку получили вы, адвокат. И я должен ее видеть. Если она отличается от той, что подбросили в управление, это нам очень помогло бы.

Она посмотрела на часы и торопливо закурила еще одну сигарету.

— Я ведь могу и ордер получить, — сказал он.

Она деланно засмеялась.

— Хотела бы я поглядеть, как вы получите ордер. Хотела бы увидеть хоть одного судью в этом городе, который выдал бы полицейскому управлению ордер на обыск в моем доме при том, что газеты каждый день пишут о процессе. Судьи — это политические животные, детектив Босх. Ни один из них не подпишет ордер, который впоследствии может обратным концом шарахнуть его по башке.

— Откровенно говоря, я имел в виду обыск вашей конторы. Спасибо, что подсказали, где вы храните записку.

Испуг снова мелькнул в глазах Чэндлер. Она поскользнулась, и последние слова Босха потрясли ее больше, чем все сказанное им прежде. Она потушила сигарету, успев затянуться не более двух раз. Томми Фарэуэй будет счастлив, когда в очередной раз окажется возле пепельницы.

— Через минуту начинаются слушания, детектив Босх. Ни о какой записке мне ничего не известно. Вам ясно? Ничего! Нет никакой записки. Если вы попытаетесь устроить мне по этому поводу какие-нибудь неприятности, я вам обеспечу еще большие.

— Белку я ничего не говорил и не собираюсь. Мне нужна записка, вот и все. Она не имеет ничего общего с процессом.

— Вам легко...

— Мне легко говорить, потому что я ее не читал? Вы снова поскользнулись, адвокат. Будьте более осмотрительны.

Чэндлер проигнорировала последнюю реплику и заговорила о другом:

— И еще. Если вы думаете, будто сможете использовать мои... договоренности с Эдгаром для обвинения меня в обмане суда или неэтичном поведении, я докажу вам, что вы чертовски ошибаетесь. Эдгар пошел на все это без всякого принуждения с моей стороны. Более того, он фактически сам предложил сотрудничество. Если вы меня в чем-либо обвините, я подам на вас в суд за клевету и разошлю во все концы пресс-релизы со своей версией случившегося.

Босх сомневался, что все произошло исключительно по инициативе самого Эдгара, но не стал спорить. Чэндлер одарила его одним из своих самых зловещих взглядов — взглядом убийцы, затем открыла дверь и исчезла за ней.

Босх докурил сигарету, надеясь, что его игра хотя бы заставит ее сбавить обороты во время заключительных выступлений. Но более всего он был доволен тем, что получил косвенное подтверждение правильности своих рассуждений. Последователь действительно прислал ей записку.

* * *

Когда Чэндлер направилась к стойке, в зале повисла тишина — напряженное молчание, которое воцарялось обычно перед оглашением вердикта. По мнению Босха, это объяснялось тем, что многие из сидевших в зале уже считали принятие вердикта в пользу истца делом решенным. Выступление же Чэндлер должно было стать всего лишь завершающим ударом — последним и смертельным.

Она начала с традиционных в таких случаях благодарностей в адрес присяжных — за их присутствие здесь и за пристальное внимание, с которым они следили за слушаниями по данному делу. Чэндлер также выразила уверенность в том, что присяжные, несомненно, примут справедливое решение.

Эти слова звучали на всех процессах, где в качестве следователя участвовал Босх, и он всегда относился к ним как к обычному трепу, не более. Большинство присяжных торчало в судах только ради того, чтобы не ходить на работу — в свои конторы и на заводы. Независимо от того, оказывались ли рассматриваемые дела слишком запутанными, страшными или скучными, единственной заботой присяжных было не уснуть в своем загоне и дотерпеть до очередного перерыва, когда они могли взбодрить себя с помощью кофеина, сахара и никотина.

После традиционных реверансов Чэндлер перешла к сути дела.

— Вспомните, как в понедельник я стояла перед вами и набрасывала некую дорожную карту. Я рассказала о том, что попытаюсь доказать, и теперь — ваш черед решать, насколько это мне удалось. Думаю, когда вы вспомните свидетельские показания, звучавшие здесь на протяжении недели, то придете к выводу, что я справилась со своей задачей.

Судье еще предстоит дать вам надлежащие наказы, но я хотела бы воспользоваться случаем и снова напомнить, что мы участвуем в гражданском процессе. Это не уголовное дело. Это не Перри Мейсон или что-то в этом роде из того, что вам доводилось видеть по телевидению или в кино. Для того, чтобы вынести вердикт в пользу истца в гражданском процессе, вы просто должны решить, что перевес улик и вещественных доказательств — на стороне истца. Что означает «перевес»? Это означает, что улики, свидетельствующие в пользу истца, перевешивают улики, свидетельствующие в пользу ответчика, что их — большая часть. Эта большая часть может быть простой: пятьдесят процентов плюс один.

Чэндлер еще долго топталась вокруг этого, поскольку от этого во многом зависело, кто выиграет процесс. Она должна была взять двенадцать юридически безграмотных людей, что гарантировалось самой системой отбора присяжных, и избавить их от почерпнутых из газет представлений о том, что малейшее сомнение истолковывается в пользу обвиняемого. Такой подход должен существовать только в уголовных делах, а этот процесс — гражданский. Правда, ответчик, проигравший гражданский процесс, в скором времени вполне мог стать обвиняемым в уголовном.

— Смотрите на это, как на табло, где высвечиваются очки в спортивном состязании. Табло правосудия. Каждая представленная улика или свидетельство обретает определенный вес в зависимости от того, насколько важной вы ее считаете. С одной стороны табло — очки, выигранные истцом, с другой — ответчиком. Думаю, когда вы уйдете совещаться и тщательно взвесите все представленные суду свидетельства, у вас не возникнет сомнения в том, что перевес по очкам, бесспорно, у истца. Если вы это признаете, вы должны вынести вердикт в пользу миссис Черч.

Чэндлер закончила вступление. Босх знал, что сейчас она перейдет к главному, поскольку дело состояло как бы из двух частей, и Денежка надеялась добиться успеха хотя бы в одной из них. Первое: даже если Норман Черч и являлся Кукольником, чудовищным убийцей-маньяком, Босх, прикрываясь полицейским значком, все равно поступил омерзительно и непростительно. Второе обвинение, сулившее Чэндлер и вдове несметные богатства, если бы присяжные в него поверили, состояло в том, что Норман Черч был невиновен, а Босх хладнокровно уничтожил его, лишив безутешную семью любящего отца и супруга.

— Свидетельства, представленные суду на этой неделе, могут привести вас к двум выводам, — обратилась Чэндлер к присяжным. — И самым сложным будет определить степень виновности детектива Босха. Не вызывает сомнений тот факт, что в ночь, когда был убит Норман Черч, он действовал грубо, опрометчиво, не испытывая ни малейшего уважения к человеческой жизни. И именно жизнь стала той ценой, которую заплатил невинный человек за непростительные действия ответчика. Семья заплатила за них отцом и мужем.

Однако, кроме того, вы должны рассмотреть человека, который был убит. Свидетельства — начиная с видеозаписи, которая является алиби по крайней мере в случае одного, если не всех убийств, приписываемых Норману Черчу, и кончая рассказами любивших его людей — должны убедить вас в том, что полиция вышла не на того человека. Помимо всего прочего, даже признания детектива Босха, сделанные им на свидетельском месте, говорят о том, что убийства не прекратились, что он убил не того человека.

Босх увидел, как Белк заскрипел ручкой в своем блокноте. Он надеялся, что тот записывал все, что связано с показаниями Босха и других свидетелей — с тем, что Чэндлер предусмотрительно оставила за рамками своей заключительной речи.

— Наконец, — сказала она, — вы должны присмотреться не только к человеку, который был убит, но и к его убийце.

«Убийца!» — подумал Босх. Как страшно это звучало применительно к нему. Он снова и снова произносил про себя это слово. Да, он убил. Ему приходилось убивать и до, и после Черча, но все же слово «убийца», адресованное ему без всяких объяснений, казалось чудовищным. В этот момент Босх понял, что ему все-таки не наплевать на то, что происходит в зале. Что бы он ни говорил Белку пару минут назад, Босху хотелось, чтобы присяжные по справедливости оценили его действия. Босху хотелось, чтобы ему сказали: «Ты поступил правильно!»

— Перед вами, — продолжала Чэндлер, — человек, который неоднократно доказывал свою склонность к крови. Ковбой, которому приходилось убивать и до, и после инцидента с безоружным мистером Черчем. Человек, который сначала стреляет, а потом начинает искать улики. Перед вами — человек с имевшими глубокие корни мотивами к убийству того, кто, по его мнению, мог оказаться убийцей женщин — уличных женщин... подобных его собственной матери.

Чэндлер сделала паузу, чтобы фраза дошла до аудитории, в то время как сама делала вид, будто ищет что-то в своем блокноте.

— К тому времени, как вы вернетесь в этот зал, вы должны будете решить, какими вы хотите видеть полицейских в нашем городе. Полиция должна быть отражением общества, которое она защищает. Ее офицеры должны олицетворять лучшее, что в нас есть. Спросите себя, кого олицетворяет Гарри Босх? Отражением какой части нашего общества он является? Если ответы на эти вопросы вас не волнуют, возвращайтесь с вердиктом в пользу ответчика. Если же они вас тревожат, если вы полагаете, что наше общество заслуживает лучшего, нежели хладнокровные убийства потенциальных подозреваемых, в таком случае вы должны принять решение в пользу истца.

Тут Чэндлер замолчала и, подойдя к своему столу, налила в стакан воды. Белк, наклонившись поближе к Босху, зашептал:

— Неплохо, но мне приходилось видеть ее и в лучшей форме... Правда, и в худшей — тоже.

— А когда она была в худшей форме, она тоже выигрывала? — также шепотом осведомился Босх.

Белк молча уткнулся в свой блокнот, и Босху ответ на его вопрос стал ясен. Когда Чэндлер направилась обратно к стойке, толстяк вновь сунулся к Босху:

— Это ее манера — сейчас она заговорит о деньгах. Попив водички, Денежка всегда говорит о денежках.

Чэндлер прочистила горло и продолжала:

— Вам, двенадцати присяжным, выпала редкая возможность. В вашей власти — изменить кое-что в нашем обществе. Такой шанс выпадает немногим. Если вы чувствуете, что детектив Босх был не прав — неважно, до какой степени, — и примете решение в пользу истца, это станет недвусмысленным сигналом для каждого полицейского в нашем городе. Все — от начальников управления до рядовых новичков-полицейских — поймут, что такие их действия для нас неприемлемы. Мы их не допустим. Далее. Если вы примете такой вердикт, вы должны будете решить и проблему материальной компенсации ущерба. Это несложная задача. Гораздо трудней для вас принять решение, прав был детектив Босх или нет. Сумма компенсации может быть любой — от одного доллара до миллиона и выше, это не имеет значения. Главное — ваше предостережение городу, так как, сделав его, вы восстановите справедливость для Нормана Черча. Вы восстановите справедливость для его семьи.

Босх обернулся и увидел Бреммера, сидящего на задних рядах вместе с группой репортеров. Бреммер хитро улыбнулся Босху, но тот отвернулся. Журналист был прав, говоря про Денежку и деньги.

Чэндлер подошла к своему столу, взяла какую-то книгу и вернулась с ней за стойку. Книга была старой, без суперобложки, с потрескавшимся зеленым переплетом. Босху показалось, что на верхней части первой страницы он увидел какой-то штамп — возможно, библиотечный.

— Наши слушания заканчиваются, — продолжила Чэндлер. — И я полагаю, вы не можете не испытывать беспокойства. На вашем месте его испытывала бы и я. Как получилось, спрашиваете вы себя, что в нашей полиции появились люди, подобные детективу Босху? Что ж, на этот вопрос нам вряд ли удастся ответить, да это и необязательно. Но, если вы помните, в начале процесса я цитировала вам философа Ницше. Я прочитала его слова о черном месте, которое он называет бездной. Смысл его высказывания заключался в следующем: тот, кто борется с чудовищами, должен быть осторожен, чтобы самому не превратиться в такое же чудовище. Нам, живущим в сегодняшнем обществе, нетрудно принять мысль о существовании чудовищ. Они есть, их много. Поэтому нетрудно поверить и в то, что одним из таких чудовищ может стать полицейский.

После того, как мы вчера закончили слушания, я целый вечер провела в библиотеке.

При этих словах она посмотрела на Босха, словно щеголяя перед ним своей ложью.

— И я хотела бы, заканчивая свое выступление, прочитать вам кое-что из написанного Натаниэлем Хоторном о том же, с чем мы имеем дело сегодня. Он тоже пишет о мрачной пропасти, пересекая которую человек оказывается по другую сторону общества. В своей книге «Мраморный фавн» Хоторн пишет: «Эта пропасть является только одним из кратеров того моря тьмы, которое лежит под нами — везде». Леди и джентльмены, принимая решение, будьте честны перед самими собой. Честны и осторожны. Благодарю вас.

В зале было так тихо, что Босх слышал шаги Чэндлер по ковру, когда она возвращалась к своему месту.

— Друзья, — сказал судья Кейс, — устроим пятнадцатиминутный перерыв, а затем предоставим слово мистеру Белку.

Пока они стояли, провожая присяжных, Босх посмотрел на Белка — тот казался веселым. Или, по крайней мере, пытался казаться, настраивая себя на боевой лад перед выступлением. Однако, глядя на толстого потеющего мужчину, Босх не испытывал по отношению к нему никакого доверия. А вот Чэндлер была хороша!

Во время перерыва Босх вышел к статуе и выкурил две сигареты подряд, но Хани Чэндлер так и не появилась. Правда, подскочил Томми Фарэуэй и одобрительно защелкал языком, обнаружив почти целую сигарету, выброшенную Чэндлер раньше. После этого, не говоря ни слова, он отчалил. Босх подумал, что ему ни разу не приходилось видеть, как Томми курит хоть один из бычков, вытащенных им из песка.

* * *

Белк удивил Босха своей речью. Она была не так плоха, хотя, конечно, до Чэндлер ему было далеко. Выступление Белка являлось скорее противодействием тому, что говорила Чэндлер, а не просто констатацией, что Босх невиновен и обвинения в его адрес несправедливы. Он, например, заявил: «Говоря о двух выводах, к которым вы можете прийти, мисс Чэндлер совершенно упустила из виду третий возможный вывод: детектив Босх действовал правильно и умно».

Это прибавило им очков, но одновременно явилось косвенным признанием того, что выводов все-таки может быть несколько. Правда, Белк в отличие от Босха, этого не заметил. Теперь помощник городского прокурора давал присяжным возможность выбирать из трех вариантов вместо двух, а Босха устраивал только один. Временами ему хотелось притащить Белка обратно за стол и переписать его речь, но это было невозможно. Ему оставалось лишь пригибаться, как в туннелях во Вьетнаме, слушая, как рвутся бомбы, и надеясь, что своды не обрушатся.

В середине своего выступления Белк долго говорил об уликах, подтверждающих связь Нормана Черча с девятью убийствами. Он пытался вдолбить в головы присяжных, что на самом деле чудовищем являлся не Босх, а именно Черч, и это полностью подтверждается уликами. Он заявил, что похожие убийства, совершенные после смерти Черча, нельзя связывать с тем, что сделал сам Черч и как действовал Босх в квартире на улице Гиперион.

Наконец Белк достиг кульминации, после которой, как решил Босх, речь должна закончиться. В его голосе зазвучал праведный гнев, и он обрушился на Чэндлер, посмевшую заявить, что Босх действовал необдуманно, безответственно, презирая человеческую жизнь.

— Правда заключается в том, что, когда детектив Босх вошел в ту злосчастную квартиру, единственное, что занимало его мысли, — именно забота о человеческой жизни. Его действия были основаны на предположении, что там находится еще одна женщина, еще одна возможная жертва. У него был только один путь: войти внутрь, устранить опасность, а затем — будь что будет. Норман Черч был убит после того, как проигнорировал неоднократные приказы со стороны полицейского и кинулся к подушке. Эту игру затеял не Босх, а Черч, и он заплатил за нее самую высокую цену.

А теперь подумайте о Босхе в той ситуации. Можете ли вы представить себя на его месте — одинокого, испуганного? Лишь единицы способны не дрогнуть, оказавшись в подобных обстоятельствах. Те, кого в нашем обществе принято называть героями. Думаю, когда вы окажетесь в комнате для присяжных и тщательно взвесите все факты, — а не обвинения, — вы придете к такому же выводу. Благодарю вас.

Белк произнес слово «герой»! Босх не верил своим ушам, но решил не обсуждать это с тучным юристом, направившимся к своему столу.

Наоборот, он шепнул:

— Отличная работа. Спасибо.

* * *

Чэндлер вышла к стойке, чтобы произнести заключительную часть своего выступления, пообещав быть краткой. Она сдержала слово.

— Вы видите, насколько отличаются друг от друга позиции юристов на данном процессе. Настолько же, насколько отличаются слова «герой» и «чудовище». Я, как, наверное, и многие другие, подозреваю, что истина в данном случае лежит посередине.

Напоследок, прежде чем вы начнете обсуждать между собой окончательный вердикт, я хотела бы сказать о двух моментах. Во-первых, помните, что обе стороны на процессе имели равные возможности представить абсолютно все свидетельства и соображения в пользу своей точки зрения. Вы слышали свидетельства жены, сотрудника, друга Нормана Черча, рассказавших о том, каким он был человеком. Что же касается ответчика, то он представил со своей стороны единственного свидетеля — самого детектива Босха. Больше никто не стал выступать в пользу детектива...

— Протестую! — завопил Белк.

— ...Босха.

— Остановитесь, мисс Чэндлер, — загремел судья Кейс. Его лицо стало красным, как свекла.

— Для того, чтобы сделать то, что я собираюсь, мне придется удалить из зала присяжных, но если вы намерены играть с огнем, мисс Чэндлер, будьте готовы и к головешкам. Я обвиняю вас в неуважении к суду за вашу реплику, в которой вы намекнули на недобросовестное судопроизводство. О санкциях мы поговорим позже, но, думаю, этот день будет для вас не самым приятным.

Вслед за тем судья повернулся в кресле и обратился к присяжным:

— Друзья, эта дама не должна была говорить то, что сказала. Ответчик не обязан выставлять свидетелей со своей стороны. И вы не должны рассматривать наличие или отсутствие свидетелей со стороны ответчика в качестве признака его виновности или невиновности. Мисс Чэндлер отлично знала об этом. Она — опытный юрист, можете не сомневаться. Тем не менее она все же произнесла эти слова, хотя знала, что и меня, и мистера Белка они выведут из равновесия. Этот факт свидетельствует о намеренной хитрости с ее стороны, которая лично мне кажется неприятной и вызывающей. Я намерен обратиться с жалобой по этому поводу в юридический арбитраж штата, но...

— Ваша честь, — вмешалась Чэндлер, — я протестую по поводу ваших слов о том, что...

— Не перебивайте меня, адвокат! Стойте и молчите до тех пор, пока я не закончу.

— Да, ваша честь.

— Я же сказал: молчите!

Судья вновь повернулся к присяжным.

— Пусть то, что произойдет с мисс Чэндлер, вас не беспокоит. Понимаете, в чем заключается ее игра? Что бы я вам сейчас ни говорил, она рассчитывает на то, что у вас в мозгу все равно засядет мысль: мистер Босх не смог представить суду ни одного человека, который бы его поддержал. Я самым категоричным образом приказываю вам не думать об этом. Полагаю, если бы детектив Босх и мистер Белк пожелали, они могли бы привести сюда длинную вереницу полицейских, которая выстроилась бы от этой двери до Паркер-центра, и все они свидетельствовали бы в пользу ответчика. Однако они этого не сделали. Они выбрали именно такую стратегию, и вы никоим образом не должны подвергать ее сомнению. Вопросы есть?

Никто из присяжных даже не пошевелился. Судья развернулся в своем кресле и посмотрел на Белка.

— Вы хотите что-то сказать, мистер Белк?

— Одну минутку, ваша честь.

Белк повернулся к Босху и зашептал:

— Как тебе все это? Он собирается врезать ей за недобросовестное ведение дела. Я еще никогда не видел его в таком бешенстве. Мы затеем новый процесс — может, после того, как ты разделаешься с этим вашим подражателем.

— Мистер Белк, — поторопил судья.

— Думаю, сейчас не надо ни с чем вылезать, как полагаешь? — прошептал Босх. Белк кивнул и сказал:

— По-моему, он мог бы и сам вынести вердикт в нашу пользу.

Затем он встал с места и произнес:

— У нас нет замечаний, ваша честь.

— Вы уверены?

— Да, ваша честь.

— Что ж, хорошо. Мисс Чэндлер, как я уже сказал, мы вернемся к этому вопросу позже, но вернемся обязательно. Сейчас можете продолжать, но будьте крайне осторожны.

— Благодарю, ваша честь. Прежде всего я хотела бы принести извинения за сказанное мной. У меня и в мыслях не было проявить хоть какое-то неуважение по отношению к вам. Я говорила экспромтом, и, наверное, меня несколько занесло.

— Это уж точно. Извинение принято, однако обвинение в неуважении к суду не снимается. Давайте продолжим. Я хочу, чтобы присяжные принялись за работу сразу после обеда.

Чэндлер немного переместилась за стойкой — так, чтобы видеть присяжных.

— Леди и джентльмены, вы сами слышали ответы детектива Босха на месте для свидетелей. Я в последний раз прошу вас помнить, что он говорил. Он сказал, что Норман Черч получил то, что заслуживал. Задумайтесь над этим заявлением полицейского и над тем, что оно означает. «Норман Черч получил то, что заслуживал». В этом зале мы видели, как должна работать система правосудия. Сдержки и противовесы. Судья ведет процесс, присяжные принимают решение. Детектив Босх рассудил, что все это ни к чему. Он решил, что судья не нужен. И присяжные тоже не нужны. Он ограбил Нормана Черча, украв у того его право на подлинное правосудие. Таким образом, он ограбил и вас. Задумайтесь над этим.

Чэндлер взяла со стойки желтый блокнот и вернулась на свое место.

Глава 23

Присяжные начали обсуждение в четверть двенадцатого, и судья Кейс отдал судебным приставам распоряжение обеспечить их обедом. Он сказал, что жюри будет работать без перерыва вплоть до половины пятого, если, конечно, вердикт не будет вынесен раньше.

После того, как присяжные удалились, судья распорядился, чтобы представители сторон находились в пределах досягаемости и явились в зал не позже, чем через четверть часа после того, как будут уведомлены секретарем. Это означало, что Чэндлер и Белк могли вернуться в свои досточтимые конторы и ждать. Семья Нормана Черча жила в Барбэнке, поэтому вдова и две дочки решили отправиться вместе с Чэндлер в ее контору. Босх мог бы доехать до голливудского отделения за пятнадцать минут, но, с другой стороны, до Паркер-центра было всего пять минут ходьбы. Оставив секретарю суда номер своего пейджера, он сообщил, где будет находиться.

Последнее, что сделал судья, официально предъявил Чэндлер обвинение в неуважении к суду, назначил слушания по этому поводу — они должны были состояться через две недели — и, закрывая заседание, грохнул своим молотком по судейскому столу.

Перед тем, как выйти из зала, Белк отвел Босха в сторонку и сказал:

— Мне кажется, наши дела неплохи, но все же я нервничаю. Не хочешь еще раз кинуть кости?

— Что ты имеешь в виду?

— Я могу еще раз попробовать договориться с Чэндлер.

— Предложить ей сделку?

— Ага. У меня карт-бланш от управления на сумму до пятидесяти тысяч. Так что я могу предложить ей этот полтинник за то, чтобы она немедленно отозвала иск.

— А ее гонорар?

— Если мы договоримся, она вычтет его из того же самого полтинника. Я таких, как она, знаю, наверняка хапнет не менее сорока процентов. Это составит целых двадцать тысяч за то, что она в течение недели засирала присяжным мозги. По-моему, неплохо.

— Думаешь, мы проиграем?

— Не знаю. Я пытаюсь просчитать все варианты. Никогда не знаешь, что взбредет в голову присяжным. Пятьдесят штук — хороший выход для всех. По крайней мере, после того, как судья так накатил на нее, может, она и согласится. По-моему, сейчас она боится проиграть не меньше нашего.

"Да, — подумал Босх, — Белк ни хрена не понял. Вся эта история с обвинением в неуважении к суду была последней ловушкой, расставленной Чэндлер. Она специально разыграла этот спектакль с нарушением закона, чтобы присяжные увидели, как судья размазывает ее по столу. Она продемонстрировала им систему правосудия в действии: плохой поступок вызывает жесткое противодействие и влечет за собой наказание. Она как бы сказала присяжным: «Видите, чего избежал Босх и с чем должен был столкнуться Норман Черч, если бы полицейский не решил взять на себя функции судьи и присяжных?»

Умно, может, даже слишком умно. Чем дольше Босх размышлял об этом, тем больше задумывался: принимал ли судья Кейс сознательное участие в этом спектакле или был простым статистом. Взглянув на Белка, Босх понял, что молодой помощник городского прокурора так ни черта и не понял. Напротив, он воспринимал все происшедшее как свою победу. Возможно, через неделю, когда судья Кейс отпустит Чэндлер с миром, оштрафовав ее на жалкую сотню долларов и прочитав нотацию о неуважении к суду, до Белка что-нибудь и дойдет.

— Делай как знаешь, — сказал он Белку. — Но она у тебя ничего не возьмет. Она будет сражаться до последнего.

* * *

Оказавшись в Паркер-центре, Босх зашел в комнату Ирвинга для совещаний через дверь из холла. Накануне Ирвинг решил, что следственная группа «Последователь», как ее теперь называли, будет работать именно в этой комнате, чтобы он каждую минуту был в курсе происходящего. В пользу этого было еще одно соображение, которое все держали в уме, но не высказывали вслух. Нежелание, чтобы следственная группа сидела в помещениях, где работали остальные сыщики, было продиктовано стремлением не допустить никакой утечки информации — хотя бы в течение нескольких дней.

Войдя в комнату для совещаний, Босх застал там только Ролленбергера и Эдгара. Он сразу заметил, что здесь уже были установлены телефоны, и теперь на круглом столе рядком стояли четыре аппарата. Тут же лежало шесть переносных раций и стоял переговорный пульт, готовый к действию в любую минуту. Увидев Босха, Эдгар моментально отвел взгляд в сторону, снял трубку телефона и начал вертеть диск.

— Добро пожаловать в наш оперативный центр, — сказал Босху Ролленбергер. — Суд уже закончился? Кстати, здесь не курят.

— Я свободен, пока не будет принят вердикт. Потом я за пятнадцать минут должен буду вернуться обратно. Что-нибудь происходит? Что поделывает Мора?

— Да ничего особенного. Все спокойно. Мора провел все утро в Вэллей. Ездил в адвокатскую контору в Шерман-Оакс, потом — в несколько агентств, подыскивающих артистов — тоже в Шерман-Оакс.

Ролленбергер заглядывал в лежавшую перед ним книгу для записей.

— После этого он посетил пару домов в Студио-Сити. Снаружи стояли микроавтобусы, поэтому Шиэн с Опельтом предположили, что там снимаются фильмы. Мора пробыл в обоих местах недолго. Сейчас он уже у себя, в отделе нравов — Шиэн только что сообщил об этом по телефону.

— Нам выделили подкрепление?

— Да, в четыре часа Мэйфилд и Эйд сменят первую группу наблюдения. Потом нам выделят еще две группы.

— Две?

— Шеф передумал и приказал установить за Морой круглосуточное наблюдение. Так что станем его пасти и ночью, даже если он будет находиться дома и спать. Я, например, считаю, что это прекрасная мысль.

«Конечно, тем более, что она пришла в голову Ирвингу», — подумал Босх, но вслух ничего не сказал. Посмотрев на рации, лежавшие на столе, он спросил:

— На какой мы частоте?

— Э-э-э, мы — на частоте... частоте... А, ну да, мы — на «Симплекс-пять». Это не наша особая частота, которая используется только в случае тревоги в чрезвычайных ситуациях: при землетрясениях, наводнениях и так далее. Шеф решил, что нам лучше не работать на наших обычных частотах. Если Мора — тот, кого мы ищем, он может периодически прослушивать эфир.

«Наверное, считает и это гениальной идеей», — опять подумал Босх и снова промолчал. Однако Недотрога тут же продолжил:

— Я считаю, что это прекрасная мысль. Так будет значительно надежнее.

— Верно. Что-нибудь еще расскажете? — спросил Босх, взглянув на Эдгара, который все еще висел на телефоне. — Что у Эдгара?

— По-прежнему пытается отыскать уце