КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 454847 томов
Объем библиотеки - 652 Гб.
Всего авторов - 213552
Пользователей - 100068

Впечатления

DXBCKT про Фрай: Чужак (Фэнтези: прочее)

Комментируемая часть-предисловие

В коротком предисловии ат автора мы узнаем краткое описание мира, в котором и происходит «все действо», однако (боюсь) что для читателя ранее незнакомого с СИ все вышесказанное покажется... несколько сумбурным и непонятным. Хотя — если считать «данную лекцию», как необязательное «введение в тему» (где описываются условия заданного мира), то в целом ее чтение не должно принести особого разочарования или скуки.

И хотя автора неоднократно упрекают «в скупости описаний», всему сказанному в предисловии со временем будет дано (порой) долгое и местами (даже) нудное пояснение)) Так что пожалуй — не стоит цепляться к предисловию, если Вы хотите открыть эту СИ...

Основная же беда, которую же здесь можно «встретить» (судя по комментам), это слишком предвзятое отношение к СИ в целом (и в основном именно у современного читателя). У тех же кто имел возможность познакомиться с данной СИ ранее, данные проблемы (думаю) уже не возникнут. И про все «шероховатости» (видные сегодняшним взглядом) лет 10 назад никто бы даже и «не заикнулся»)) А сейчас... сейчас уже такое «море всяческих вариантов», что эта «старая добрая история» может смотреться не в выгодном свете)) Впрочем, не знаю, как для кого — но не для меня, это уж точно!))

P.S А уж если есть возможность прослушать данную СИ (а не прочесть), так и вообще.. )) Главное при этом, чтоб аудиоверсия книги не подкачала... а то порой бывает такая озвучка, что никакой сюжет уже не спасет :-(

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Кононюк: Шанс? Жизнь взаймы (Альтернативная история)

Вторая часть (как ни странно) практически ничем не отличается от первой. И как прежде: ГГ пытается разобраться в себе и в том, «что ему делать»... Ведь, несмотря на то, что «новая» жизнь его целиком поглотила, «осколки прежней» временами дают о себе знать.

Плюс ко всему — накладывается еще более злободневный вопрос о второй личности героя — т.к он не просто занял «пустующую жилплощадь души», а получил (в добавок «к прописке») и прежнего хозяина тела. И хоть тот представляет из себя малоразвитую личнось деревенского дурачка (с которым не слишком сложно справиться), но подобная «двойственность» всегда «прямой путь» в психбольницу...

И сначала я «в упор» не понимал преимуществ подобного решения автора, но уже на половине первой части понял, что только такое подселение способно (было бы) должным образом залегендировать свою жизнь в другой эпохе и в иное время...

И это только у В.Самохина (с его «Самозванкой») ГГ «прибывший» в тело молодого казака, уже через сотню страниц становится атаманом)) А здесь же — по настоящему понимаешь, что никакие «привычные» знания (кажущиеся нам просто гигантскими) не помогут прожить и недели в данном (описываемом автором) сообществе)) Расколют на раз — и в лучшем случае просто выгонят... в худшем — потащат на костер!

И хоть я не всегда «следил за мыслью героя» и слету понимал все «его задумки» (написанные немного сумбурно), но понять все хитросплетения того времени (соспоставимые по объему с какой нибудь дипломатической работой в другом государстве), просто невозможно, если ты не местный.

Так что ГГ (имея названные бонусы), живет и поживает себе, разрываясь (при этом) от необходимости постройки (и эксплуатации) различных производственных объектов (плотина, лесопилка и тп) к необходимости добывать «обнал», путем «гоп-стопа» подвернувшихся татар и прочих обитателей того негостепреимного места.

Впрочем нельзя и сказать что здесь герою все достается «на блюдечке» — т.к все его «блестящие» замыслы (переодически) разбиваются об чье-то лицо)) Да и сам ГГ вовсе не супермен, а просто попаданец которому пока везет))

Продолжение? Самое забавное при том что эта СИ «сделала мне выходные» — дикого желания «бежать за добавкой» все же нет)) Потом, может быть при случае посмотрю «в рубрике» неоконченное...

P.S И видимо не предвидится... Что ж ... а вот теперь жаль.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Кононюк: Шанс? Параллельный переход (Альтернативная история)

Давным-давно купив (первые 2 части этой) СИ я все никак не находил времени для того что бы ее прочесть. Кроме того, т.к раньше я предполагал, что раз в данном издательстве не печатают «всех подряд», то и книги стоит купить только из-на принадлежности к нему, чисто для дополнения коллекции...

Так то оно так, но когда я (все же) принялся вычитывать (все что я таким образом, понабрал) — то выяснилось «что и здесь — все как у всех». И наряду с вполне добротными СИ (Королюка/Кононюка, Дмитриева, Злотникова, Измерова) тут полно всякого... прочего (вспомнить хотя бы тов.Самохина с его «Самозванкой»).

Но поскольку данный автор «меня еще не разу не подводил», а его СИ «Ольга»я перечитывал не счесть сколько раз, то я все же настроился на вдумчивое чтение и (в последствии) никак не пожалел о покупке данных книг.

И конечно здесь, все не столь «радужно» как в СИ «Ольга», да еще период заселения... скажем так не совсем любимый (мной). Ведь все «жизнеописания» в прошлых веках так или иначе связаны с отсутствием «всего к чему мы привыкли» и к необходимости нудного и долгого повествования о «трудностях производства в отсталую эпоху». А это почти неименуемо меняет первоначальный жанр, и вместо жизни персонажа, мы получаем очередную сагу «о ковке синхрофазатрона» (с помощью угля, полена и такой-то матери) и попытке облагодетельствования (народа, царя, монарха и тп).

Другая крайность — чистый экшен, где все сладывается как и предполагал «великий попаданец», а все «нужные ништяки и приспособы» появляются на пустом месте и в нужное время. А если уж «бонусом всучить» ГГ пару-тройку магических способностей)) Так и вообще))

Но если строить вполне реалистичную (без всякого фентези) картину — если у подобного героя нет команды в виде роты современников и «логистики оттуда-туда», то и результат бывает приблизительно одинаковым.

Здесь же автор так и не выбрал ни одного «торного пути», и пошел строго «по середине»)) Т.е в данной Си читатель найдет и вполне хитрого (и удачливого) героя и «на ниве прогрессивных технологий» вдоволь «потопчется».

Получилось или нет — судить каждому, но на мой субъектиный взгляд, вышло прям-таки хорошо. По крайней мере — нет сожалений «о напрасно потраченном рубле», как в это было при чтении «Самозванки».

Издательству же просьба — не печатать все подряд!)) Или Вы хотите соорудить очередной клуб встреч «Вихрастых молоткастых»?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Деревянко: Змеиный клубок (Детектив)

Только недавно я писал, что ни один рассказ автора не обходится без «чертовщины» и тут «оба на...» наткнулся почти на «чисто пацанскую тему», без всяких «ужасов» (если не считать эпизоды похмелья ГГ и его «дурных предчувствий))

Самое забавное при этом, что и несмотря вышесказанное — рассказ автора никак не удается «втиснуть в рамки» истории о «простых разборках и наездах»... Ведь как бы там ни было, но автор пишет в своей «привычной манере», так что, хочешь не хочешь — а эта история почти ничем не выделяется из предыдущих))

По «сюжету данной пьесы», ГГ (некий немного алкоголизированный отставник всяких там служб) нанимается в качестве телохранителя к типу, который явно заслуживает пули в лоб... Но поскольку аванс заплачен, а репутация «превыше» — ГГ честно пытается исполнить «свой долг» и раз за разом спасает «ценную тушку» своего босса, понимая тем не менее, что «все это неспроста».

Бандитские разборки, продажные «менты» и просто «отмороженные» бойцы — все это раз за разом «наваливается» на ГГ, который (в душе) материт себя за то что принял данный заказ... В финале ГГ ждет «красочная подстава» от своего же подопечного и... необходимость решать проблему очень кардинально...

В целом не знаю, что можно было бы сделать в данной истории «лучше», однако то как ГГ «разрубил змеиный узел» показывает что (порой видимо) иначе просто нельзя... т.к все равно к нему могли «потянуться хвосты» в виде обиженных им же врагов и прочих... недоброжелателей.

Единственное замечаение — несмотря на некую удачливость ГГ в части общения с работниками правоохранительных органов (то неясности в протоколе, то «взятие на понт») в Р.И его бы без каких либо проблем, «закрыли б» лет на 10-ть... И объяснял бы он (про все указанные автором нарушения) уже прокурору или кому-нибудь еще...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Деревянко: Полнолуние (Детектив)

Как ни странно, но для того что бы почитать фэнтези совсем не обязательно покупать книги специально этого жанра)) Взятый мной по случаю (на развале) томик (изданный аж в конце 90-х) в одной «узнаваемой» серии («Черная кошка»), должен был по идее описывать «трудную жизнь братков, по заколачиванию нала», но именно этот автор (в ту пору) писал так, что как-то либо внятно охарактеризовать жанр его произведений очень затруднительно))

С одной стороны — в качестве основы, (разумеется) предлагается «лихая жизнь» времен «начала Гайдаровских реформ». С другой — почти не одно произведение автора (из данного сборника) не обходится без «всякой чертовщины»)) Причем если не брать во внимание ее «традиционность» (в смысле стандартных чертей, ада и прочих шабашей), то все искомое вполне тянет на неплохой фэнтезийный боевичок)) Причем — такое (как я уже говорил) в каждом последующем рассказе...

Таким образом, казалось бы чисто криминальный сюжет («с нотками» запредельного), почти всегда раскрывает тему «окончательного выбора» героя, который (как правило) попадая в те или иные ситуации должен выбрать сторону зла или сторону добра (т.к «уютное сидение на двух стульях» в стиле «я тут не при делах» в качестве варианта здесь не предусмотрено).

Так и здесь... Приехав на некую базу отдыха, многочисленные герои данного рассказа (хотя по сути там 1 центральный персонаж, и все остальные второстепенные) обнаруживают что они оказались в вынужденной изоляции, в месте, где начинает происходить всякая чертовщина и физическое истребление постояльцев...

Ну а далее (прям как в старом и затрепанном фильме «От рассвета, до заката») из множества жертв, появляется герои... которые все таки преодолевают себя (а точнее «своей души неблагородные порывы») и бегут (с данной бойни) чтоб поскорее вызвать милицию (т.к тогда полиции «еще было нема»)) И хотя данный поступок не особо выглядит героичным, однако при сложившихся обстоятельствах, данный выбор выглядит все таки не таким уж глупым.

В итоге — куча трупов, несколько выживших и... казнь «марионетки» в финале... Читается очень легко, особенно с учетом «лошадиных букв» и гигантского отступа между строк)) А что? Пара-тройка рассказов — и полкниги долой!)) Чтож... это видимо тогда был такой основной формат (того времени)) И дешево и сердито)) И чувствуешь как умнеешь прямо «на глазах»))

Вердикт — конечно не Стивен Кинг, но с учетом «национальных особенностей» и более 20-ти лет (после издания)... просто супер! (да простится мне слово из того, почти забытого лексикона 90-х))

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Бушков: Тринкомали (Научная Фантастика)

Как говорит М.Фрай в своем СИ «Лабиринты Ехо»: «...дырку в небе над твоей головой»!))

Ну наконец-то (блин) я дочитал данный сборник (мучаемый мной около полугода)) Уже одно это, не может не «вызывать оптимизм»)) И это при том, что среднестатистический роман «уходит» у меня максимум за неделю)) Но если «цельное произведение» в итоге очень легко охарактеризовать (и высказать свои субъективные пусть и немного сумбурные соображения), то сборник с 20-30-ю рассказами «комментить» сложней на порядок.

Ну да и бог с ним! Самое интересное, «что всю дорогу» (вычитывая данный сборник), я был уверен, что теперь уж точно, не скоро возьму другую его книгу (т.к автор немного поднадоел) и вот... в своем финальном рассказе (который то и состоит из 2-х страниц), автор «простым росчерком» пера опять заставил переменить (мое) первоначальное представление о нем)) Это при том (о чем я говорил ранее) что здесь, изначально имеются вещи не просто нудные, но и местами просто... неактуальные. Но все же и среди них порой попадается что-то такое, из-за чего (вопреки всему) хочется купить еще одну книгу автора)) Так и здесь...

Как всегда тема «благих намерений» (из которых исходят действия обоих персонажей) показывает «известную дорогу, а то что финал (рассказа) автор оставил открытым, невольно дает (читателю) подсказку — в духе возможности грядущей встречи наших героев, где нибудь в «горячей точке» в составе противоборствующих ЧВК.

Таким образом, в своем финальном рассказе (из сборника) автор опять делает «на пустом казалось месте» настоящую драму (и это повторюсь на 2-х листах!) И конечно (кто-то скажет) что это чисто «дефчачья тема расставания», однако именно то как она изложена (и что самое интересное — как она оборвана) делает данный рассказ достойным завершить (данный) сборник.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Санфиров: Шеф-повар Александр Красовский (Альтернативная история)

Очередная версия «от шеф-повара», который «кормит всех» достаточно неплохим «первым блюдом», но упорно забывает принести «десерт»)) Не знаю сколько у автора незаконченных СИ, однако практически каждый роман (не важно изданный он или нет) «подается» именно как «незаконченное блюдо»)) Так в общем-то и здесь!

В данном варианте «переделывания своей собственной жизни» автор рисует нам картину знакомую по другому произведению «Вторая жизнь». Не знаю насколько тут все биографично и до какой именно страницы, однако и там и там, ГГ попадает в юность (в самого себя) и решительно «работает над ошибками», пытаясь исправить и улудшить свою дальнейшую «жизню»))

Самое примечательное при этом, что автор чисто теоретически не отрицает возможность вмешательства (письма вождям и тп), но до реализации этого этого этапа, он (как всегда) никак не добирается... На первое же место в рейтинге задач, становится (разумеется) медленный но ощутимый рост личного благосостояния (в основном законными) способами (с помощью карьеры в органах общепита))

Но если во «Второй жизни» ГГ становится барменом (что еще можно понять), в этом «варианте» он становится «шеф-поваром»!)) Самое примечательное что и это бы казалось маловероятное амплуа, внезапно выводит героя «на такую высоту», о которой он «в прошлой жизни не мог и мечтать».

Конечно — и эта СИ (в итоге) оказалась «брошена» на пол пути, однако (справедливости ради) стоит сказать что атмосфера времени (как всегда) была передана просто превосходно, а особенности личной жизни ГГ «стали некой изюминкой» на этом торте))

Так же нельзя не упомянуть долгое становление ГГ, и то что ему все совсем «не падало с неба»... Имеющиеся при этом «незначительные бонусы» героя, отнюдь не сделали его всемогущим или чрезмерно крутым)). Вердикт — как всегда: если у автора ГГ именно «мужик» (а не юная вампирша) СИ получается достаточно добротным и ярким... Как раз то, что нужно прочесть «заради ностальгии» по ушедшим временам))

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Крест Чубайса (fb2)

- Крест Чубайса 2.65 Мб, 502с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Михаил Бергер - Ольга Проскурнина

Настройки текста:



Глава 1 Заказное самоубийство

Рисунок Валерия Дмитриева, (а также рисунок на авантитуле)


— Скажите, вы не знаете, от чего умер усопший?

— А это же на венках написано:

“От товарищей по работе”, “От профкома”, “От жены и детей”...

Из разговора на похоронах

Кто


Первого июля 2008 года одна из крупнейших компаний России — Российское акционерное общество энергетики и электрификации “ЕЭС России”, сокращенно РАО “ЕЭС”, — приказала долго жить. Соответствующие бумаги и документы были подготовлены и подписаны заблаговременно. Сотрудники, еще до 30 июня числившиеся в штате холдинга, заперли двери своих кабинетов, сдали ключи на вахту и разошлись кто куда. Специально вызванные промышленные альпинисты сняли с верхней кромки двадцатитрехэтажного здания на Юго-Западе Москвы буквы “РАО “ЕЭС России”. Теперь его снова можно будет принять за пристройку к известному фитнес-центру World Class, чья броская вывеска осталась висеть на здании нетронутой. Фитнес-центр располагался в нижних этажах офисного комплекса до переезда сюда РАО “ЕЭС” и остался на своем месте после того, как последний сотрудник холдинга в последний раз выключил свет в своем кабинете.

Шестого июня навсегда закончилась торговля акциями компании на бирже. Там теперь мемориальная табличка “Здесь с... по... торговались акции РАО “ЕЭС России”. На брокерской фене эти бумаги назывались “Рая”. Спи спокойно, дорогая Рая... Само здание штаб-квартиры компании было продано новому владельцу еще 16 января.

Все, конец фильма.

Вряд ли в мировой корпоративной истории найдется еще хотя бы один случай, когда компания добровольно наложила бы на себя руки. Известно немало примеров, когда владельцы предприятия по той или иной причине принимали решение о его ликвидации. Кому-то это помогло сократить убытки или повысить доходность других бизнесов. Но это все — стратегия акционеров. А вот чтобы менеджмент положил десять лет упорного труда на ликвидацию компании, лишившись в итоге работы, офисов, статуса, — это что-то совершенно особенное. При этом “лицензию на самоубийство” руководство РАО завоевывало в жесточайшей борьбе. И в эту борьбу по разную сторону баррикад были втянуты не только энергетики и владельцы энергоактивов, но и правительства нескольких созывов (во главе с Кириенко, Примаковым, Касьяновым, Фрадковым, Зубковым), вся вертикаль власти, от мэров до президента, все крупнейшие политические силы страны, крупный и очень крупный бизнес и множество других заинтересованных лиц и организаций.

За что


Зачем Чубайс ликвидировал РАО и надо ли было это делать? Как ему удалось мобилизовать сторонников, что он сказал противникам, чтобы убедить их или нейтрализовать, и как он обошел или нейтрализовал непримиримых оппонентов? И самое главное — стоила ли игра свеч, надо ли было все так резко ломать, вплоть до уничтожения компании?

Важное дополнение. Для тех, кто никогда не интересовался происхождением электричества, кого никогда не волновали постоянство переменного тока и цены на него, — смысл реформы в двух словах. Любая монополия — это плохо для всех, кроме самой монополии. Ленин был в этом прав. Так же, как правы были все, кто так считал до него и после него, включая американского сенатора Джона Шермана, чьим именем назван первый антитрестовский законодательный акт в США. Американский Конгресс одобрил его еще в 1890 году. Закон Шермана назывался “Акт, имеющий целью защиту торговли и коммерции от незаконных ограничений и монополий”. В нем, в частности, говорилось: “Всякое лицо, которое монополизирует, или попытается монополизировать, или объединяется, или сговаривается с другим любым лицом или группой лиц с целью монополизировать любую часть торговли или коммерции между несколькими штатами или иностранными государствами, признается виновным в мисдиминоре”. Мисдиминор, по законодательству США и Великобритании, не тяжкое, но уголовное преступление. В конце XIX века за него полагалось до 5 ООО долларов штрафа или год тюрьмы.

Любая монополия стремится к тому, о чем мечтают многие простые люди: как можно меньше работать и как можно больше получать. А любая естественная монополия, какой, безусловно, являлась РАО “ЕЭС” до разделения на монопольную и немонопольную части, стремится к этому сверхъестественно. Но, в отличие от многих простых людей, она имела все необходимое для достижения указанного результата. И все бы ничего, если бы не одно малозначительное обстоятельство. Указанный результат достигается только и исключительно за счет тех самых простых людей, их родственников, близких и знакомых, за счет тех, кто с ними вообще никак не знаком, за счет тех, кто готов работать много и получать, сколько дадут или сколько получится. За счет всех без исключения. Такова природа любого монопольного доминирования. Такова природа электричества, заключенного в провода единой энергосистемы, в распоряжении которой находилось практически все производство электроэнергии страны, ее распределение и сбыт.

Монополия, как Кощей, бессмертна. В том смысле, что сама она по своей воле или естественным путем, от старости, например, ни за что не помрет. Здесь нужна воля чужая, извне, со стороны. То есть нужен какой-нибудь Илья Муромец или Иванушка-дурачок, который найдет Кощеево яичко, достанет оттуда иглу и сломает ее.

С точки зрения Чубайса и его сторонников, “Кощеевым яичком” энергомонополии (как и любой монополии в принципе) является соединение монопольного сектора (в нашем случае — сети электропередач) и конкурентного (предприятий генерации и сбыта) в одних заинтересованных руках. Надо разделить компанию на монопольную часть и конкурентную. Причем конкурентную часть разделить, в свою очередь, на конкурирующие между собой компании. Это и будет означать — разбить “Кощеево яичко” и сломать иглу, на конце которой его погибель. То есть РАО “ЕЭС” ликвидировать как класс. Так выглядит суть того, что затеял и осуществил Чубайс.

Отрабатываются, как говорят в органах, разные версии доведения компании до самоубийства. Есть версия примитивная: дескать, управлять не мог, вот решил ликвидировать. Мол, “не доставайся же ты никому”...

Есть другое, более содержательное, рожденное, похоже, в самом РАО “ЕЭС”, объяснение.

Если бы Чубайс правильно разделил РАО и именно продал потом по кускам, то любой из оппонентов мог бы сказать: ограбил Россию. А он ликвидировал. Это как-то не вписывается в стандартные обвинения: раздал, разворовал, развалил — все не подходит. Даже Зюганов, по идее, должен оказаться в затруднении.

Имел ли в виду такого рода интерпретацию Чубайс, когда решал судьбу РАО, неизвестно. Скорее всего, просто не думал об этом. Но очевидная небанальность решения дает возможность и для такой интерпретации событий.

Похожий случай произошел в Германии в июне 1948 года. “Это было время, когда мы в Германии занимались вычислениями, согласно которым на душу населения приходилось раз в пять лет по одной тарелке, раз в двенадцать лет — по паре ботинок, раз в пятьдесят лет — по костюму. Мы рассчитали, что только каждый пятый младенец может быть завернут в собственные пеленки и что лишь каждый третий немец может надеяться быть похороненным в собственном гробу”, — писал бывший канцлер ФРГ Людвиг Эрхард в своей известной книге воспоминаний “Благосостояние для всех”. Американская администрация, управлявшая своей оккупационной зоной, запрещала трогать цены без предварительного согласования с нею. Ни вниз, ни вверх. Всего не хватало, спекуляция, коррупция, воровство... В один прекрасный день Эрхард, экономист по образованию и сторонник свободного рынка по убеждению, не трогая ни одной цены, взял и просто их все отменил. Глава Американской военной администрации в Германии генерал Л. Клей мог уволить директора Хозяйственного управления оккупационных зон Эрхарда, ставшего затем вторым по счету канцлером ФРГ. Но не уволил. Эрхард убедил Клея, что не нарушил их запрет на регулирование цен. Он просто отменил цены как таковые. То есть сделал нечто совершенно нестандартное, выходящее из ряда вон. Это убедило генерала. Вернее, Клей дал себя убедить. Наверное, потому,

что сам поддерживал рынок. То, что произошло потом, назовут немецким экономическим чудом. А Эрхарда — его конструктором.

Важное предупреждение. Точка зрения Чубайса — не единственный, то есть не монопольный взгляд на проблему. Есть немало людей, и они не глупее Чубайса — а некоторые из них не менее влиятельны, — которые смотрят на проблему совершенно иначе. Они считают, что монопольное существование РАО “ЕЭС” — совершенно естественное и органичное положение вещей, что в этом как раз и состоит уникальное преимущество российской экономики, и надо только разумно и правильно им управлять, что задача энергетики — не бороться за потребителя и собственную эффективность, а надежно обеспечивать всех электроэнергией. И еще множество разных “что” с нюансами и деталями. А главное — естественная монополия РАО “ЕЭС”, естественно, должна жить. На благо народа, государства и даже бизнеса. Жить долго и счастливо.

Чубайс задумал создать конкуренцию на рынке электричества. Какая может быть конкуренция? Это же розетка. Это трансформаторная будка, провода. Кто с кем будет конкурировать? “А вот кому свежего электричества по 220 вольт только что со станции?“А кому ток самый переменный на нашей улице...”. Это же не базар, а энергосистема страны.

Многие уважаемые люди совершенно убеждены, что в электроэнергетике в России нет и не может быть конкуренции.

Важное сообщение. Предлагаемая вниманию читателей книга — не только о борьбе разных подходов к проблеме электроэнергетики. Она и еще кое о чем.

О роли случая в судьбе естественной монополии


Анатолий Чубайс вполне мог стать Сергеем Богданчиковым. Лишь по чистой случайности он не возглавил “Роснефть”. Такой вариант ухода первого вице-премьера из правительства тоже рассматривался. И можно только гадать, что сейчас было бы с “Роснефтью”, с РАО “ЕЭС”, кому достались бы активы ЮКОСа, если бы трудовая книжка Чубайса оказалась не в электрической, а в нефтяной компании.

В феврале 1998 года, рассказывает Чубайс, он пришел к Черномырдину обсуждать свою отставку. Как показалось Чубайсу, для премьера это было полной неожиданностью, хотя не исключено, что опытный чиновник просто на всякий случай изобразил недоумение. К тому времени он по разным причинам уже не держался двумя руками за Чубайса, не считал его присутствие в правительстве обязательным, но, судя по всему еще не знал, что на этот счет думает Ельцин. Поэтому ЧВС (Черномырдин Виктор Степанович, если кто нетвердо помнит) на всякий случай спросил:

— Ты, часом, не обалдел?

— Нет, — отвечает Чубайс, — я серьезно собрался уходить.

— А куда, зачем?

Тут-то Чубайс и брякнул:

— В “Роснефть”.

— Какой же ты нефтяник? — уже всерьез изумился Черномырдин.

— При чем здесь нефтяник?—переспросил в свою очередь Чубайс. — А, прошу прощения, это я перепутал. Я имел в виду РАО “ЕЭС”.

— Да ты сам-то понимаешь, куда идти собрался? РАО от “Роснефти” отличить не можешь.

— Прекрасно отличаю, только название перепутал.

— Ну, если тебя всерьез так переклинило, иди к Ельцину, — сказал в итоге ЧВС, так внятно и не сформулировав свое мнение по этому вопросу. Что, опять же, свидетельствует об опыте и мудрости Черномора. Все равно последнее слово будет за президентом — зачем без нужды и до срока фиксировать свою позицию?

Ельцин на заявление Чубайса отреагировал еще более неопределенно: он его выслушал, но так ничего в тот раз и не сказал.

Сменить работу Чубайс решил еще осенью 1997 года. И не на другой пост в правительстве, а на любую должность вне Кабинета. Понятно, что когда речь идет о трудоустройстве первого вице-премьера, и особенно уходящего по собственной инициативе, “любая работа” — понятие весьма условное. Оно ограничено относительно небольшим набором высоких позиций, соответствующих статусу и личности соискателя.

В отличие от января 1996 года, когда Ельцин без предварительных консультаций и разговоров в одночасье уволил вице-премьера, тогда, в 98-м, Чубайс мог рассчитывать на то, что у него будет право выбора, потому что увольнял себя он сам.

Единственная должность, которая оставалась у Чубайса в январе 1996-го, это должность Чубайса. В принципе, тоже неплохо, но только в качестве переходного этапа, желательно непродолжительного.

Мир элит, политических и предпринимательских, предельно рационален и чувствителен. Когда свежеуволенный Чубайс в конце января

1996 года появился на Всемирном экономическом форуме в Давосе, то обнаружил, что уровень интереса к нему со стороны многочисленной тогда российской тусовки, мягко говоря, ослабел. Даже на завтраках в гостинице “Сан Стар Парк”, где, по традиции, останавливались россияне, не упускавшие случая неформально пообщаться с теми, кто в обычной жизни труднодоступен, его столик уныло пустовал. И это был столик того самого Чубайса, который в одном из своих более поздних интервью объяснял журналистам, почему не любит есть на людях. “Вокруг тебя стоят обычно человек двадцать, перебивающих друг друга, теребящих за рукав или за пуговицу и требующих ответов на вопросы... Если в это время я буду жевать, то это, как минимум, будет снобизм, высокомерие хорошо известного “железного дровосека без сердца”*.

После первого увольнения из правительства в 1996 году у Чубайса не было ни выбора, ни времени на то, чтобы подготовить себе какие-то варианты. Он еще оставался членом попечительского совета и совета директоров Общественного российского телевидения. Но считать оба этих членства работой нельзя было даже с натяжкой. Еще месяц он оставался управляющим от РФ в Международном валютном фонде и Всемирном банке. Но должности опять же “бесплатные” и прилагающиеся к основной работе — министра финансов или вице-премьера. О госслужбе не могло быть и речи. Ельцин не просто уволил Чубайса, а инкриминировал ему то, что партия власти провалилась на выборах, и сосчитал, с точностью до процента, во что обошлась Кремлю непопулярность в народе “главного приватизатора”. Ельцин публично заявил, что надо было уволить Чубайса раньше, до выборов в Госдуму. В этом случае партия власти — НДР — набрала бы не 10, а 20 процентов. Тогда же Ельцин и произнес свое знаменитое “Во всем виноват Чубайс!”.

Виноват ли был Чубайс в том, что, не состоя в партии Черномырдина, он ополовинил ее электорат, — не принципиально, тем более что партия эта сегодня безвозвратно забыта. Принципиальным было то, что Чубайса лишили его работы. И форма, в которой это было сделано, не предполагала ни “золотого парашюта”, ни какого-либо другого участия в его судьбе прежних работодателей,

Чубайс, недолго думая, организовал и возглавил Фонд защиты частной собственности, руководителем которого он был вплоть до конца президентских выборов 1996 года. Собирался ли он всерьез уходить в бизнес — трудно сказать. Человек, приложивший руку к формированию практически всего крупного бизнеса, возникшего в России к середине 90-х, сам себя никогда не ощущал чистым бизнесменом. Приватизировать экономику целой страны, бороться за права частных собственников, создавать среду и правила для бизнеса — это одно. А вот быть собственно бизнесменом — совершенно другое. Чубайс создал Фонд, скорее всего, потому, что не мог вот так в один момент остаться ни с чем. Он должен был продемонстрировать свою дееспособность. И продемонстрировал. Однако ни славы, ни серьезных денег Фонд своему основателю не принес. А чего он стоит как менеджер, Чубайс напомнил всем интересующимся несколько позже — в избирательном штабе Бориса Ельцина,

Уже через несколько месяцев после увольнения Чубайса снова позвали во власть, причем на позицию, как минимум, не меньше прежней. Пятнадцатого июля он был назначен главой администрации президента. Причина возвращения полностью совпала с причиной увольнения: результаты выборов, только на этот раз не парламентских, а президентских. Избирательный штаб Ельцина, возглавляемый вице-премьером Олегом Сосковцом, оказался неспособным повлиять на ситуацию, в которой рейтинг их кандидата не превышал 4 процентов.

Чубайс, приглашенный в марте в избирательный штаб Ельцина в качестве руководителя группы аналитиков, вскоре стал играть ключевую роль в избирательной команде.

За неполные два года, прошедшие на следующем этапе его карьеры — между назначением Чубайса главой президентской администрации в июле 1996 года и его переходом в РАО “ЕЭС” в апреле 1998-го, — он успел перейти из Кремля в “правительство младореформаторов”, возглавляемое, как и в 1996 году, все тем же Черномырдиным. Там он получил сразу две должности: первого вице-премьера и министра финансов, затем потерял вторую из них. За этот же период он успел поработать первым зампредом ВЧК (Временной чрезвычайной комиссии при Президенте РФ по укреплению налоговой и бюджетной дисциплины), председателем Межведомственной комиссии по социально-экономическим проблемам угледобывающих регионов.

Но к концу этого своего второго захода во власть Чубайс принял решение: из правительства надо уходить самому. И не шахтерские забастовки были тому причиной. И не трудности со сборами налогов, которыми он занимался в ВЧК, сломили его. Как показала практика, эти проблемы имели свое решение, хотя тогда казались неразрешимыми. Он также спокойно пережил попытки думского большинства (КПРФ и ЛДПР) обменять его отставку на бюджет 1997 года. Увольнение Чубайса было выставлено тогда условием голосования этих фракций за бюджет. Он хладнокровно пережил и официальное обращение всей Думы к Президенту с требованием отставки Чубайса. Но наступил момент — это было осенью 1997-го, — когда он сам решил, что надо уходить. И понял, что это должно быть его решение, а не решение Черномырдина или Ельцина. Как Чубайс сам рассказывает, он и в администрацию президента не рвался, и в правительство во второй раз—тоже. Просто получал предложения, от которых не мог отказаться. Но к осени девяносто седьмого созрел, чтобы что-то радикально поменять в своей жизни и карьере. Но не получилось. Началась драка, которую он не мог позволить себе проиграть. Во второй половине 1997 года за Чубайса взялись всерьез. И не красные с либерал-демократами, а практически свои. По крайней мере, те, для кого сам Чубайс должен был быть одним из немногих “своих” во власти. За него взялись олигархи. А именно те из них, кто посчитал, что их участие в президентской кампании Ельцина недооценено.

Олигархи, не без некоторого основания, считали себя кредиторами Кремля, полагая, что без их участия Ельцин не выиграл бы президентские выборы. Следует признать, что они действительно сыграли свою роль в избирательной гонке. Они даже имели официальные справки на этот счет: в кабинете каждого из них красовался помещенный в рамочку благодарственный диплом, подписанный лично Борисом Ельциным.

И вот такие свои “неоплаченные векселя” они предъявили Чубайсу. А кому же еще? Не Ельцину же. Характер Деда был всем хорошо известен. Предъявлять ему любые претензии было бессмысленно и опасно. То ли дело — Чубайс. Они ведь с ним работали во время выборов, и это он фактически руководил избирательной кампанией, которую они финансировали. Потом, когда Ельцин болел и восстанавливался после тяжелейшей операции на сердце, Чубайс возглавил администрацию президента в отсутствие хозяина Кремля. А перейдя после выздоровления Ельцина в правительство, в качестве первого вице-премьера именно он отвечал за экономический блок. Так что с адресом олигархи не ошиблись. Конфликт возник на почве интерпретации долговых обязательств.

Чубайс считал, что олигархи, работая на Кремль во время избирательной кампании 1996 года, спасали не столько Ельцина, сколько основы частной собственности в России, а значит, и себя, и свой бизнес. Спасательная операция прошла успешно. Это и есть бонус и главная материальная выгода. Но победители хотели реальных трофеев: определенных преимуществ при приватизации госсобственности. Чубайс не считал себя обязанным эти преимущества обеспечивать.

Ситуация осложнялась тем, что к августу 1997 года, после аукциона по продаже 25 процентов акций “Связьинвеста”, у бизнес-сообщества, связанного с Кремлем, возникло ощущение, что одним олигархам власть выплачивает “дивиденды”, а другим — нет. То есть Чубайс, Немцов и Кох продолжают накачивать ресурсами Владимира Потанина (он оказался победителем конкурса по “Связьинвесту”), в то время как остальные олигархи, имеющие не меньше прав и заслуг, остаются в стороне. Позже Ельцин еще больше подогрел эти подозрения, сказав вслед уволенному из правительства Коху, что не все банкиры для него одинаковы.

Чубайс тогда в полной мере ощутил, что такое противник, обладающий одновременно деньгами, политическим влиянием и контролем над ведущими СМИ. Противник, особенно беспощадный и эффективный от того, что еще совсем недавно был рядом, в одной команде.

Публичное и аппаратное давление, которое испытывал Чубайс во второй половине 1997 года, было огромным. Альфред Кох, возглавлявший Госкомимущество и проводивший аукцион по “Связьинвесту”, ушел в отставку через три недели после аукциона. Близкие к Чубайсу люди — Петр Мостовой, Александр Казаков, Максим Бойко, — которые вместе с ним и с его помощью сделали свои впечатляющие карьеры, в один день, 15 ноября

1997 года, были отправлены в отставку. Сам Чубайс через несколько дней лишился своей “второй” должности в правительстве: 20 ноября он был освобожден от должности министра финансов, сохранив при этом пост первого вице-премьера.

Чубайс понимал, что теряет не только соратников, но и собственную эффективность в роли высокого правительственного чиновника. Но именно атака олигархов задержала реализацию этого решения. Он не мог позволить себе уйти под их давлением.

Уже весной следующего года, когда олигархический натиск практически выдохся, дело дошло до обсуждения конкретных вариантов с Борисом Немцовым и тогдашним министром топлива и энергетики Сергеем Кириенко.

Чубайс, правда, еще по инерции вступал в публичные переругивания со своими оппонентами, иногда даже публично переходя на личности. Он дал интервью “Независимой газете”, принадлежавшей его главному оппоненту Борису Березовскому. Чубайс начал с того, что эту газету без омерзения в руки взять нельзя. “Сплошное вранье, — сказал он, сославшись все же для приличия на мнение своих знакомых. И добавил: — Продажная газета, продажные журналисты, продажный главный редактор!”

Удивительной была даже не эта резкость, а то, что Чубайс не поленился сосчитать, как выглядело соотношение “объективных” и “субъективных”, с его точки зрения, публикаций о нем в “Независимой” до его ссоры с Березовским и какой стала эта пропорция после ссоры. С точностью до процента. Более того, Чубайс обнаружил грубую экономическую ошибку (расчет сложного процента) в одной из публикаций интервьюеров “НГ”, о чем им с удовольствием и сообщил.

В этом же интервью его спросили, чем бы он хотел заняться. Он ответил : оставить госслужбу и взяться за то, что ему близко и дорого. “Берем завод, не обязательно большой. Предприятие плохое, но мы проводим полный анализ, включая анализ финансовых потоков, структуры менеджмента и так далее. После этого проводим набор жестких мероприятий, основанных на полномочиях, — это значит, что нужен контрольный пакет акций, — по полной реструктуризации компании. После этого она продается”.

Дальше интервью развивается так:

Анатолий Борисович, а вы то же самое могли бы сделать с РАО “ЕЭС России”? Сейчас эта компанияклассический пример такой разбалансированности.

Не просто пример разбалансированности. Это больше того. Это на самом деле центральная отрасль для решения ключевой проблемы российской экономики на ближайшие два годапроблемы неплатежей в народном хозяйстве.

И, по нашему мнению, сейчас самый удобный момент для вас взять и провести реструктуризацию РАО “ЕЭС России”.

На что это вы так намекаете?

В последнее время широко распространился слух, что как будто вы уходите из первых вице-премьеров в РАО “ЕЭС России”. Уже две недели об этом говорят.

Жизнь покажет*, — не стал отбиваться Чубайс.

Интервью было напечатано 7 марта 1998 года, за шестнадцать дней до отставки и почти за два месяца до назначения в РАО.

Как мы уже говорили, Чубайс к тому времени давно обсуждал конкретные варианты своего ухода, потому что собственно драка с олигархами, несмотря на некоторые ее публичные отголоски, уже закончилась.

Теоретически в качестве нового места работы могла рассматриваться любая крупная компания с государственным участием. Та же “Роснефть”, например, или Сбербанк. О “Газпроме”, кстати, речи не было. Эта монополия так и осталась для “младореформаторов” чужой территорией.

Уходя из правительства, Чубайс искал что-то масштабное, вызывающее, но имеющее решение, хотя бы в среднесрочной перспективе. При всей своей решительности он всегда оставался реалистом. Он уже успел понять, что “Газпром” реформировать не дадут. По крайней мере, в обозримом будущем.

Почему окончательный выбор пал именно на РАО? Можно предложить мистическое толкование. Первая квартира, которую родители Чубайса получили в Ленинграде, находилась на проспекте Энергетиков. Были и некоторые “технические” обстоятельства, которые влияли на выбор. В Сбербанке уже работал и отлично справлялся со своими обязанностями Андрей Казьмин. В “Роснефти” был свой гендиректор. Конечно, можно было бы поинтриговать и пересадить куда-нибудь уже назначенных людей, но зачем ломиться в открытую дверь? В РАО как раз в это время сложилась тяжелая ситуация в руководстве: председатель правления Борис Бревнов и председатель совета директоров Анатолий Дьяков сцепились друг с другом не на жизнь, а на смерть. Глава Минтопэнерго Сергей Кириенко и курирующий энергетику первый вице-премьер Борис Немцов рады были решить с помощью Чубайса заодно и муторную кадровую проблему РАО. Кроме того, главному реформатору хотелось показать “крепким хозяйственникам”, что он отнюдь не “чикагский мальчик” и способен эффективно руководить реальным производством любого масштаба.

Можно также предположить, что на выбор повлияло и то обстоятельство, что в некотором смысле это была особенная компания. С точки зрения влияния на жизнь страны РАО выглядело, пожалуй, единственной всеобъемлющей корпорацией. По своему значению она вполне могла сравниться с Центральным телевидением, чью силу и мощь Чубайс уже испытал на себе лично. Нет, эта штука была посильнее ТВ, потому что телевизор находится практически в каждой квартире, а электричество — в каждой комнате, в каждом помещении и вообще везде-везде-везде. Розеток и выключателей с рубильниками в стране все-таки гораздо больше, чем телевизоров. И потом, без телевизора плохо, но прожить можно, а вот без электричества — никак.

В общем, решение было принято, оставалось только убедить Ельцина и перебираться в новый кабинет.

Двадцать третьего марта 1998 года Борис Ельцин подписал указ об отставке правительства Виктора Черномырдина, сохранявшего пост премьера дольше всех в современной России. Обязанности председателя правительства президент временно взял на себя, а министров попросил исполнять свои обязанности до формирования нового кабинета. Всех попросил, кроме двух вице-премьеров: Анатолия Чубайса и Анатолия Куликова. Их он уволил персональными указами.

Что хотел этим сказать Ельцин? Во-первых, то, что их персонально он не просит продолжать исполнять свои обязанности до формирования нового правительства. И во-вторых, то, что ни один из этих двоих не должен появиться в новом составе кабинета министров. Чубайса это абсолютно устраивало, он знал, что будет делать дальше, и был готов к этому. Куликов — неизвестно. Скорее всего, нет. Во власти он потом на серьезных позициях так и не появился.

В принципе, уйдя из правительства и выбрав РАО, Чубайс вполне мог туда не попасть. Этому назначению сопротивлялся тогда еще чрезвычайно влиятельный Борис Березовский. Годом раньше он сам хотел “взять монополию”, только не РАО “ЕЭС”, а “Газпром”. Он уже подготовил проект решения собрания акционеров “Газпрома” о своем избрании председателем совета директоров газовой монополии. На этом проекте уже стояли визы Вяхирева и Черномырдина. Но уперся Немцов, который по должности выдавал директиву на голосование для представителей государства в компании. Он заявил, что ни за что такую директиву не подпишет. Березовский был озадачен подобным разворотом событий, энергично пытался это препятствие преодолеть, но так и не смог обойти ельцинского фаворита, которым тогда, безусловно, был Немцов.

Вспоминая сейчас, через десять лет, эти события, Немцов говорит:

— Мне кажется, что Береза не столько даже “Газпром” хотел прибрать, ну, по крайней мере, не только это. Мне кажется, он тогда был ослеплен идеей с помощью “Газпрома” прижать Владимира Гусинского. Получив очередной отказ, он мне говорит: “Да что тебе Гусь так дался, что ты меня в “Газпром” не пускаешь!”

Так это или нет, но именно Березовский в разгар своей войны с Гусинским стал одним из инициаторов создания компании “Газпром-медиа”, объединившей разрозненные медийные активы “Газпрома”. Говорят, что потом Роман Абрамович придумал назначить на пост главы “Газпром-медиа” Альфреда Коха. Кох считал себя жертвой медийного олигарха и поэтому максимально использовал полученный мощный ресурс для участия в разрушении империи Гусинского. И немало преуспел.

Березовский так и не попал в “Газпром”. Поэтому, когда в марте

1998 года стало известно, что Чубайс, друг и коллега Немцова, собрался в РАО “ЕЭС”, Березовский попытался ему помешать, о чем лично предупредил Чубайса. При всем тогда еще существенном влиянии БАБа, сломать назначение Чубайса у него не получилось. Но ситуация была очень нервной.

— Березовский на каждом этапе грамотно и эффективно меня блокировал, — вспоминает Чубайс. — Все, что можно было зарядить, он зарядил, и каждый шаг по процедуре шел с огромным трудом. Оставалось дней пять до заседания коллегии представителей государства в РАО. Коллегия, на основании директивы правительства, принимала решение, как голосовать. Должны — солидарно, но у нас всякое бывало. Я в голове прикидываю сценарии: я делаю это, Березовский, наверное, делает то. Позвонит, наедет, запугает, пообещает. Я по предполагаемому

Берез иному списку прохожу и следов его воздействия не обнаруживаю. Я одного спрашиваю: “Голосование скоро, ты смотри, знаешь, как голосовать”. — “Да, конечно, а какие проблемы?” Я — к другому. Тоже все спокойно и отвечают легко, без усилия, что поддержат. Я уже прямо спрашиваю: “А тебе никто не звонил? Не просил ни о чем?” — “Нет”. — “Точно нет?” — “Точнее некуда. А в чем дело-то?” А я сижу и сам не понимаю, в чем дело. Вижу явно, что он ничего не предпринимает. Вот тут я понял, что дела мои совсем плохи. Я не понимал, что происходит, и от этого напрягся всерьез. Наверное, Береза придумал что-то настоящее. Придумал, как снести меня вместе с РАО “ЕЭС” или отдельно от него. Или он к Ельцину зашел и переубедил его, или придумал, как меня посадить. Бог его знает, что в его голове могло появиться. Так я в этом нервном состоянии дожил до заседания и был утвержден. Я так и не смог найти этому рациональное объяснение, пока на следующий день в сообщении “Интерфакса” не прочел: “Березовский назначен исполнительным секретарем СНГ”. И буквально через час звонок от него: “Ну, Анатолий Борисович, какой асимметричный ответ я вам придумал”. Так Березовский сохранил баланс сил, сложившийся в его собственном понимании.

Немцов утверждает, что это он назначил Чубайса в РАО. Именно первый вице-премьер, курирующий энергетику, давал директивы относительно голосования госпакетом акций. И соответствующая директива была им подписана. Так что если отвлечься от того, что прежде надо было договориться с президентом Ельциным и премьером Черномырдиным, то Немцов действительно назначил Чубайса в РАО.

Перед тем как подписать назначение, Немцов сказал Чубайсу, что хочет проверить его знания в этой ответственной отрасли.

— Знаешь ли ты, с какой скоростью электричество распространяется по проводам?

— Со скоростью света, — без запинки ответил Чубайс.

— Правильно! — зафиксировал Немцов. — Ас какой скоростью двигаются электроны?

С электронами оказалось сложнее.

— Со скоростью света, — уже не так уверенно ответил Чубайс.

— Ответ неверный, — обрадовался Немцов. — Ты знаешь, электроны могут вообще стоять на месте. Вот, например, волна на берег бежит, а вода в это время стоит. Так же и электроны. А знаешь ли ты закон Ома для участка цепи? Так, правильно. А для полной цепи? — не унимался Немцов. — Не знаешь? Как же ты можешь в РАО идти? — веселился вице-премьер, курирующий энергетику.

Понятно, что от этого “экзамена” ничего не зависело, но отсутствие в руководстве энергохолдинга профессиональных энергетиков Чубайсу ставили в вину практически все десять лет его работы в РАО.

Четвертого апреля 1998 года Анатолий Чубайс вошел в состав совета директоров РАО “ЕЭС России”, а 30 апреля стал председателем правления.

Против выступали практически все. Коммунисты, руководители обеих палат парламента Геннадий Селезнев и Егор Строев. Селезнев, как он сам сообщил журналистам, дважды доводил свою позицию до президента Ельцина. Впрочем, в этом единодушии не было ничего неожиданного. Неожиданными оказались возражения тех, кто вроде бы должен был занимать иную позицию.

Неприятная вещь архивы информационных агентств. Во-первых, потому что они хранятся, а во-вторых, потому что там могут всплыть давно забытые вещи. Черномырдин, в отличие от Чубайса не получивший никакой заметной должности (хотя ходили слухи о возможном назначении его председателем совета директоров “Газпрома”), вдруг резко выступил против назначения своего бывшего первого зама в РАО “ЕЭС”. Причем сделал это незадолго до заседания, на котором решался вопрос о председателе правления.

“Экс-премьер Виктор Черномырдин категорически против того, чтобы бывший первый вице-премьер РФ Анатолий Чубайс занял руководящую должность в РАО “ЕЭС России”. Как заявил В. Черномырдин во вторник журналистам, “мы еще не прочитали книгу об истории приватизации, может быть, подождем с историей об энергетике России”. По словам В. Черномырдина, А. Чубайс, еще будучи членом правительства, ставил перед ним вопрос о переходе на должность в РАО “ЕЭС России”. “Тогда я ему сказал: эта работа не для вас, во-первых, вы не потянете”, — отметил экс-премьер. “Чубайс — это крупная фигура, это политик, и нельзя сегодня вносить конфронтацию в такую компанию, как “ЕЭС России”, — продолжал В. Черномырдин. — Я против того, чтобы переносить на РАО “ЕЭС России” конфронтацию”. По словам В. Черномырдина, стране необходимы порядок и “чтобы налаживалась работа, а не переходить снова к сражениям, поскольку работе это не поможет”. “Я думаю, что и Анатолий Борисович должен это понимать, и руководство страны примет правильное решение”, — заявил В. Черномырдин*.

Вряд ли Ельцин, отправляя одного из “младореформаторов” в РАО, ставил перед собой задачу решения проблем электроэнергетики. Их тогда особенно остро никто не ощущал. И уж точно Ельцин специально над ними не размышлял. Президент решал проблему Чубайса, более понятную ему, а не проблему РАО. Еще и поэтому местом назначения вполне могла оказаться “Роснефть” или что-то еще из того ряда. Ельцин решал проблему непопулярного в народе, но близкого ему самому и эффективного политика и чиновника. Эта-то проблема совершенно очевидно существовала и была куда более явственной и понятной, чем ситуация в естественных монополиях или крупных государственных корпорациях. И очень удачно, что Чубайс сам попросился из правительства, да еще адрес указал, куда послать.

Буквально через несколько недель после назначения случай, способствовавший определению Чубайса в РАО, а не в “Роснефть”, вполне мог вернуть Чубайса снова в правительство. Его пригласил к себе новый премьер Кириенко. Было это в июле.

— Слушай, совсем все ужасно,—начал Кириенко. — Мы провалимся. Прошу тебя, требую, в конце концов: возвращайся в правительство!

— Сергей, — сказал Чубайс премьеру, — худшего предложения ты мне сделать не мог. Его просто придумать даже невозможно. Я ушел, потому что на самом деле давно хотел этого, а ты меня назад сюда втягиваешь. Сильно не хочу, — твердо добавил Чубайс.

— А если Борис Николаевич даст команду, пойдешь? — прямо спросил Кириенко.

— Если команду даст, пойду, куда ж я денусь? Он меня в РАО направлял, он меня обратно в правительство может вернуть. Но скажу тебе честно: для меня этот вариант — полный кошмар.

Позже от Кириенко он узнал, как тот ходил по этому поводу к президенту. Президент подумал минуты три, не меньше, и сказал: “Нет, я назначил Чубайса в РАО, и он будет работать в РАО. Нельзя человека дергать туда-сюда”.

Выводя Чубайса из правительства в РАО, президент решал свои политические задачи. Просьба Кириенко никак в эту конструкцию не вписывалась. Ну а если бы Ельцин пошел навстречу молодому премьеру, то после скорого дефолта в августе 1998-го уже точно не вернул бы в третий раз уволенного вместе с правительством Чубайса в РАО.

Явление Чубайса энергетикам


К приходу Чубайса в самой электроэнергетике мало что изменилось с советских времен. Ну образовали в 1993 году на базе Минэнерго холдинг. При этом все остались на своих местах: директора электростанций — на своих электростанциях, директора региональных энергетических компаний — АО “Смоленск” или “Томскэнерго” — в своих АО “-Энерго”. Могло ли быть иначе? Энергетики — одна из самых старых и хорошо организованных профессиональных каст. Энергетические генералы еще и при советской власти всегда входили в состав региональных элит и всегда вращались в одном кругу с местными губернаторами (раньше — партийными боссами), областными прокурорами, начальниками УВД и ФСБ—КГБ. У кого реальные ресурсы — у того власть и влияние. А что может быть реальнее электроэнергии?

Чубайс, хоть и знал закон Ома для участка цепи, к энергетическому цеху никакого отношения не имел и был для компании совершенно чужим. Но ему в известном смысле повезло с предшественником. Энергетики уже настолько были унижены Борисом Бревновым, которого годом раньше привел в РАО Немцов, что теперь они были счастливы принять в качестве начальника кого угодно. Хоть актера Михаила Пуговкина, хоть футбольного тренера Олега Романцева. Любой, по мнению энергетиков, был бы лучше двадцатидевятилетнего банкира Бревнова, поставленного управлять одной из крупнейших в мире энергетических компаний. Бревнов, правда, имел диплом инженера-электромеханика, но это никак не примиряло его с отраслью, потому что по специальности он до назначения в РАО ни дня не работал. Сразу после университета он оказался президентом неведомого АО “Виста” и председателем правления банка “Нижегородский банкирский дом”.

Нет сомнения, что Немцов, у которого молодой банкир работал экономическим советником в Нижнем Новгороде, посылал Бревнова в РАО “ЕЭС” с простой и незамысловатой задачей — реформировать естественную монополию.

Надо видеть здание бывшего Минэнерго СССР в Китайгородском проезде, в двух сотнях метров от Кремля. Классическая “деловая архитектура” сталинских времен. В этом комплексе зданий на углу бывшей площади Ногина (сейчас—Славянская) и Китайгородского проезда всегда располагались “тяжелые” министерства (Минчермет, Минпромстрой, Минцветмет...). Здесь работали Орджоникидзе и Каганович. Здесь же, уже в самом здании Минэнерго, сидел Петр Непорожний, самый, пожалуй, известный министр энергетики советских времен. Он руководил советской энергетикой при Хрущеве, Брежневе, Андропове, Черненко, больше тридцати лет — с 1962 по 1985 год. При нем было построено и введено больше всего электростанций. Да что там электростанции! Он строил целые города и огромные заводы, не имеющие никакого отношения к энергетике. Разве что они становились крупными потребителями электроэнергии.

К нему, как вспоминает Анатолий Майорец, последний советский министр энергетики, обращался председатель Совета Министров СССР Косыгин с предложением построить какой-нибудь Братский алюминиевый завод. На недоуменный вопрос: “А мы-то тут при чем?” — Косыгин обычно отвечал: “А больше некому, Петро, больше некому"’. Интересный, надо признать, был механизм распределения строительных подрядов...

А теперь представьте худого юного кудрявого и, главное, никому не известного банкира, которого Немцов прислал наводить порядок. Его никто не воспринимал всерьез. Тем более что двадцатидевятилетний Бревнов сразу же допустил роковую ошибку. Став председателем правления РАО, он не занял кабинет бывшего министра, оставив его своему предшественнику Анатолию Дьякову. Дьяков подвинулся, но недалеко. Он пересел в кресло председателя совета директоров РАО. Бревнов, видимо, и не предполагал, какой силы сигнал о своей аппаратной слабости он послал сотрудникам компании: пришел человек, не решившийся даже сесть в предназначенное ему кресло.

Дьяков, руководивший Минэнерго, а затем и холдингом с самого его образования в 1993 году, поначалу ничем Бревнову не мешал. Зачем мешать противнику, который совершает ошибку за ошибкой? Бревнову очень понравилась корпоративная авиация. ИЛ-62, принадлежащий РАО, возил молодого руководителя в Штаты и другие важные государства. И не всегда по делам. И не всегда в составе пассажиров корпоративных чартерных рейсов оказываются исключительно сотрудники компании. Иногда — жена, теща и/или собака Бревнова. Дачу он себе снял за 200 тысяч долларов в год. Дача как дача — коттедж в правительственном поселке Архангельское по Калужскому шоссе. Но министрам она полагалась по чину и доставалась по себестоимости с дотацией. А с коммерсантов драли три шкуры, то есть коммерческую цену плюс надбавку за честь жить за одним забором с членами правительства. Бревнов, хоть и управлял компанией, где главный акционер — государство, проходил по разряду коммерсантов. И платил соответственно.

В общем, Бревнов жил широко, а Дьяков ему не мешал. Копил материал, надо полагать. Потому что, когда в итоге пришла Счетная палата, долго копаться им не пришлось. Правда, сначала Дьяков попытался справиться с Бревновым самостоятельно, своей властью, так сказать. Он провел совет директоров и уволил Бревнова. На освободившееся место возглавляемый Дьяковым совет, естественно, назначил Дьякова. Решение прошло, но был один изъян: представители государства в совете голосовали за Дьякова без соответствующей директивы. Минтопэнерго это решение не признало. В РАО усилили пропускной режим. Сергей Кириенко, ставший к тому времени министром топливной промышленности, объявил, что законный руководитель РАО—Бревнов. Тот воспрянул духом и немедленно опечатал кабинет Дьякова.

Когда принципиальное решение о том, что Чубайс сменит Бревнова, было принято, Немцов столкнулся с неожиданным препятствием. Его протеже не хотел покидать свой пост. Не хотел писать никаких заявлений, шел на всякие ухищрения, делал вид, что не понимает, в чем дело.

— Ему страшно понравилось быть большим начальником со своим самолетом, — вспоминает Немцов. — Его, как я понимаю, поразила кессонная болезнь, с которой лично я столкнулся тогда впервые. Нельзя было резко поднимать человека на такую высоту. Мозги вспенились, как у водолаза при резком подъеме. Хотя я вот нижегородским губернатором стал практически в детстве. И вроде ничего.

Любопытно, что сменивший Дьякова на посту председателя совета директоров тогдашний замминистра Виктор Кудрявый оказался единственным профессиональным энергетиком, который практически заступился за отстраненного Бревнова. На заседании совета директоров он сказал, что каждый руководитель имеет право на ошибку. Тот самый Кудрявый, который прославился тем, что все эти годы отчаянно и со знанием дела боролся с Чубайсом, с его идеями, с его людьми и с людьми его людей. Бревнов хоть и не был “со стороны Чубайса”, но, несмотря на мимолетность своего пребывания у власти в РАО и на все свои заморочки, был “от реформаторов”, имея при этом свои взгляды на экономику. Пока ему не снесло крышу от высоты собственного положения и связанных с этим возможностей, что, впрочем, случилось практически сразу после назначения.

— Я когда в совете директоров был, как мог, вредил им, — признается Кудрявый, когда мы, почти через десять лет после описываемых событий, встретились сырым январским утром 2008 года за чаем в скромной кофейне на Сретенке. — А они вредили мне. Особенно мы бились, когда Волошина убрали (из администрации президента.—М.Б.,О.П.), аяоста-вался членом совета директоров.

— У обеих сторон получалось, кажется, неплохо?

— Да нет, — грустно улыбается Кудрявый, — у меня получалось не очень. У них лучше. Самое большое достижение мое и моих единомышленников было в том, что мы больше чем на год задержали принятие закона по реформе. Нас три человека было: Борис Васильевич Никольский в Совете Федерации и Ярослав Михайлович Швыряев — в Думе. Он очень сильный энергетик. Они с Никольским подготовили альтернативный вариант закона. Ну это все уже история, да и Бориса Васильевича уже нет. Я вот что скажу, — Кудрявый понижает голос и чуть подается вперед, — надо не бросать эту тему.

— В смысле?

— В смысле последствий, которые могут быть от того, что с РАО сделали. Причем я не исключаю вариант, что, может быть, все и вернется.

— Что вернется и куда?

— Мне тут один товарищ говорит: “Виктор Васильевич, слушай, ну выкупили же “Сибнефть” у Абрамовича. Государство выкупило”. Это я к примеру говорю.

А вот Виктор Васильевич Кудрявый, профессиональный энергетик, занимавший разные высокие посты (замминистра энергетики при Шафранике, первый вице-президент и главный инженер РАО при Дьякове), никогда корпоративных самолетов не заказывал, дорогих дач не снимал, не жил месяцами в гостинице “Балчуг”. Но на совете за Бревнова заступился. Правда, не упустил случая журналистам сообщить, что при Бревнове долги РАО бюджету возросли на 70 процентов, а долги по заработной плате — в полтора раза. Что касается материалов проверки, то “Бревнов — это уже не забота компании, а забота правоохранительных органов”1.

Бревнов, на минуточку, был избран в новый состав совета директоров, который возглавил Кудрявый. За него тогда проголосовали иностранные акционеры, что неприятно поразило многих функционеров и политиков. С большим трудом и далеко не все только начали привыкать к мысли, что совладельцами российских компаний, в том числе и стратегических, могут быть иностранцы. Так оказалось, что они еще в нашу кадровую политику вмешиваются.

Не пройдет и месяца после случая с избранием в совет директоров РАО проштрафившегося Бревнова, как появится неожиданный сюрприз в виде закона. В мае 1998 года вступил в силу федеральный закон (ФЗ), ограничивающий долю иностранных акционеров в РАО “ЕЭС”.

Чубайс говорит, что закон был принят при непосредственном участии в процессе Бориса Березовского, чьи интересы в этот момент совпали с интересами коммунистов. Однако это не совсем точно. На самом деле ФЗ №74 “Об особенностях распоряжения акциями РАО “ЕЭС России” и акциями других акционерных обществ электроэнергетики, находящимися в федеральной собственности” был принят Думой еще 20 июня 1997 года, когда Чубайс и не думал уходить из правительства в РАО. Совет Федерации одобрил его без промедления уже 3 июля того же года. А вот в силу закон вступил действительно через год.

Весь закон состоял из четырех статей, в каждой статье — по абзацу. Все умещалось на одной страничке. Редкий случай законодательной лаконичности. Статья 1 устанавливала, что 51 процент РАО находится в федеральной собственности. За это и Чубайс проголосовал бы, если бы спросили. Но дальше следовало небольшое дополнение: “Продажа и иные способы отчуждения, а также сдача в залог акций...”, указанных в законе, осуществляется только на основании федерального закона. Если, разумеется, такой закон будет принят. И это была засада номер один.

Главный же сюрприз содержался в статье 4: “Установить, что в собственности иностранных государств, международных организаций, иностранных юридических лиц, иностранных физических лиц может находиться до 25 процентов (курсив наш. —М.Б., О.П.) всех видов акций РАО “ЕЭС”. Вот практически и весь закон.

На момент его вступления в силу иностранным акционерам принадлежало уже 30 процентов энергохолдинга. Ельцин целый год закон не подписывал. Было ли это результатом специальных аппаратных или политических интриг или просто президент не хотел подписывать то, что исходило от коммунистов, неизвестно. Парламент, надо сказать, особо и не настаивал на его подписании, иначе бы шумно давил на Ельцина, если бы тот продолжал упрямиться, преодолел бы вето, что проделывал не один раз. В данном случае для блокирования неприятной бумаги хватило простого тихого саботажа. Закон лежал себе в президентской канцелярии молча и никого не трогал. Пока в РАО не пришел Чубайс и пока Березовский не увидел в этом нарушение “баланса расстановки сил” и личную обиду. Его аппаратного опыта и влияния на Ельцина хватило, чтобы годовалый законодательный акт был подписан, вступил в силу, а акции РАО, занимавшие до 20 процентов оборота ММВБ, рухнули как подкошенные.

При этом иностранные акционеры, несмотря на падение котировок, не разбежались кто куда, а остались в компании и продолжали голосовать, как считали нужным и за кого хотели.

Сам закон ждала судьба яркая и бессмысленная. Чубайс стал биться за его отмену или пересмотр. Бился долго, упорно, больше трех лет. А потом вдруг перестал. Перестал, когда понял, что закон хоть и принят и в силу вступил, а выполнить его невозможно. Как определить, кто именно из иностранных инвесторов внутри разрешенных 25 процентов, а кто входит в “лишние” пять? Никак не определить, а значит, и выкидывать никого не будут. Чубайс успокоился и занялся другими делами.

Как уже было сказано, Чубайсу, назначенному в РАО, повезло с тем, что компанию до него возглавлял Бревнов, которого не воспринимали ни энергетики, ни губернаторы. Как вспоминает один из энергетических “генералов” — бывший гендиректор “Белгородэнерго” Евгений Макаров, в свои пятьдесят три года нигде, кроме энергетики, не работавший:

— Бревнов на одном из совещаний линию в пятьсот киловольт назвал линией в пятьсот киловатт. Ну и все. Какой энергетик такого начальника слушать будет?

То есть Бревнов за короткий период своей работы в РАО успел послать сразу два сигнала о своей несостоятельности. Один — аппаратный, по центральному аппарату РАО, когда “не гак сел”, не занял главный кабинет. А другой сигнал он подал генералам системы “по проводам”, когда ватты с вольтами перепутал. А это два совершенно разных человека. Джеймс Ватт и Алессандро Вольта хоть и изобрели одноименные единицы измерения и жили примерно в одно время, но — в совершенно разных странах. Первый в Шотландии, второй — в Италии. А разница между ваттом и вольтом еще большая, чем между этими двумя государствами. Это вам любой электромонтер скажет.

— Вот Чубайс, — говорит Макаров, — ни одной подобной просечки не допустил.

Так что если бы Немцов не только Чубайса экзаменовал перед назначением, то, может, и не утвердил бы Бревнова или заставил бы его учить материальную часть.

Но были и у Чубайса подобные проколы, Макаров просто не в курсе. Чубайс рассказал, как через несколько месяцев после назначения, летом или в начале осени девяносто восьмого, проходило собрание генеральных директоров федеральных электростанций. Одного из докладчиков он строго так спрашивает: “Что у вас с абонентской платой?” В ответ — недоуменное молчание и шепот коллег: “Товарищ — с электростанции, а электростанции абонплату (платежи в РАО за пользование электросетями) не платят. Это забота соответствующего АО-энерго”.

Чубайс спросил о том, что его беспокоило и в чем не трудно, как ему казалось, разобраться, — поступление денег в РАО. Получилось глупо. Но, удивительное дело, ему простили, и этот его вопрос не стал очередным отраслевым анекдотом. Потом, во время новогоднего отпуска, Чубайс, раздраженный собственной оплошностью, нарисует подробную картинку: входящие и исходящие денежные потоки компании, что с ними происходит на каждом этапе.

Кроме удачи с предшественником, было еще одно обстоятельство, которое примиряло Чубайса с энергетическим генералитетом. Бревнов был для них никто, а Чубайс — хоть и бывший, но все же первый вице-премьер и глава администрации президента. Начальник, большой босс. Человек системы. Для людей в РАО “ЕЭС” он был частью ельцинской системы власти и управления страной. Как и остался им при Путине. При всех его либеральных взглядах и партийных обременениях в виде членства в СПС, он всегда считал себя государственником. Президенты это ценят. И люди (не только в РАО “ЕЭС”) видят, что президенты это ценят. На таком фоне незнание закона Ома для полной цепи теряло свое решающее значение.

От Немцова в качестве напутствия Чубайс получил бумажку с написанными от руки двенадцатью пунктами, в которых кратко излагалось, что надо делать с энергетикой страны вообще и с этой монополией в частности. Следовал ли новый глава РАО этим заветам и в какой степени, неизвестно, но этот листок до сих пор хранится у Чубайса в сейфе.

Группа идиотов во главе с Чубайсом...


Он сам произнес эту фразу, описывая цели и задачи, с которыми его немногочисленная команда пришла в РАО. С точки зрения здравого смысла и бизнес-практики стремиться к тому, к чему стремились они, не мог ни один вменяемый менеджер.

С кем ни поговоришь из команды Чубайса, собравшейся в РАО, — все они якобы знали заранее. Они в один голос утверждают, что шли сюда затем, чтобы ликвидировать эту монополию советского типа. Мол, мы с самого начала знали, что сделаем это...

Легко заявлять такое сейчас, глядя прямо в глаза собеседнику, когда до торжественных похорон и выноса тела компании остаются считанные недели. Легко быть дальновидным, глядя назад. Но ни в 1998 году, когда Чубайс высадился в РАО со своей немногочисленной командой, ни даже двумя-тремя годами позже никаких материальных следов того, что “они знали”, будто план был РАО “ЕЭС” ликвидировать, — ничего этого обнаружить не удалось.

Да, слухи о том, что Чубайс намерен расчленить компанию и распродать ее по частям, появились практически одновременно с его приходом. Даже словечко появилось “расчлененка”. Слухи оказались столь масштабными, что 6 июля 1998 года на встрече с работниками компании в Москве он вынужден был официально их опровергать. Встреча была посвящена совершенно другой теме. Компании представляли новых членов правления: Михаила Абызова, Андрея Раппопорта, Валентина Завадникова. Но пришлось отдельно остановиться на “расчлененке”.

— Сегодня, кроме задачи подъема компании, никаких других целей нет, — совершенно искренне недоговорил Чубайс.

Всякая корпоративная история обрастает мифами. А истории отдельных корпораций состоят из них на 80 процентов. Типа, один мальчик или студент заработал или нашел десять долларов (сто рублей), вложил их в свое дело и так умело старался, так хотел преуспеть, что стал миллиардером. Правда, в отличие от обычной корпоративной сказки, история главной российской энергетической корпорации слишком на виду, слишком публична и задокументирована, чтобы дать слишком большой простор для мифотворчества. Но мальчик был, был мальчик, это точно. Анатолий Борисович Чубайс, который очень хотел радикально реформировать РАО, то есть разломать монополию советского типа. И вроде бы преуспел. Монополия, как и планировалось, перестала существовать. Но интересный вопрос: кем конкретно планировалось и когда?

В восьмидесятистраничной брошюре с романтическим названием “Программа действий по повышению эффективности работы и дальнейшим преобразованиям в электроэнергетике Российской Федерации” ни слова о планах по ликвидации РАО “ЕЭС” нет. Это-то как раз понятно. Было бы очень странно в стратегическую программу нового руководства компании записывать ее ликвидацию. Но там есть про разделение РАО на монопольный и конкурентный секторы, про создание рынка и привлечение частных инвесторов. По смыслу, надо признать, это не менее существенно, а по содержанию — можно трактовать как намерение монополию государства в энергетике уничтожить.

Эта книжечка, подготовленная в течение первых трех месяцев с момента смены власти в РАО, имеет статус не только официальной программы, но и практически канонического документа. По крайней мере, среди сторонников реформы. Во введении есть странные для официального документа слова: “В обсуждении и разработке Программы приняли решающее (курсив наш. —М.Б.,О.П.) участие М.А. Абызов (член правления), В.Г. Завадников (заместитель председателя правления), А.К. Кузьмин (первый зампред правления РАО “ЕЭС”), Л.Б. Меламед (первый вице-президент концерна “Росэнергоатом”), Г.П. Кутовой (Федеральная энергетическая комиссия), В.А. Шкатов...” и другие.

В июне-июле 1998 года на дачу в Архангельское ежедневно после восьми вечера приезжал Чубайс. Там, помимо штатной команды, безвылазно сидевшей на даче, появлялись Егор Гайдар и Евгений Ясин, много сделавшие для ее скорейшей подготовки.

Программа писалась командой на той самой даче в Архангельском, которую снял для себя Борис Бревнов, На той самой, которую Бревнову инкриминировала Счетная палата. Дача уже была арендована и оплачена вперед, так что она могла либо простаивать, либо служить каким-либо “штабным помещением”. Например, помещением для разработки Программы “преобразований в электроэнергетике”, которую там собственно и создавали люди, собранные новым шефом РАО. Кстати, на этой же даче номер 15 осенью 1991 года создавались первые программные документы будущего первого российского правительства, которые писали те же Гайдар, Чубайс.

Как-то так получилось, что коттеджный поселок Архангельское, расположенный в десяти километрах от Московской кольцевой дороги по Калужскому шоссе, как место проживания министров РСФСР, стал родиной многих мятежных документов. В этом поселке в 1990 году на одной из правительственных дач Григорий Явлинской вместе с академиком Сергеем Шаталиным работал над своей знаменитой программой преобразования советской экономики в рыночную за 500 дней. Программа так и называлась “500 дней” и была направлена на разрушение плановой экономики. Потом здесь рождались документы первого уже российского правительства и его программа действий, которая в известном смысле была направлена как раз на разрушение плана Явлинского, написанного для стран бывшего СССР,

И вот летом 1998 года команда Чубайса в этом же поселке создавала еще один план по разрушению: на сей раз одной из крупнейших советско-российских монополий.

Программа довольно жестко оценивала ситуацию в отрасли, которая так и не избавилась от министерской структуры управления и оставалась по сути своей министерством. Дальше — больше. Доля бартерных расчетов — 75-80 процентов. В среднем. Где-то деньгами не больше пяти процентов платили. А ведь это еще додефолтные времена, у людей и компаний еще есть деньги, рубль тверд, как никогда. Но зачем платить за электроэнергию, если можно не платить, а она продолжает поступать? Вполне рациональное поведение.

В Программе было много жесткого и революционного. Должники, которые по полгода-году не расплачивались за электроэнергию, превратили РАО в кредитора всея Руси. Собственники, включая государство, были плохо организованы, теряли доходы и саму собственность, были не в состоянии поставить задачи перед менеджерами и добиться их выполнения. Затратный метод ценообразования, неформальные процедуры отключения потребителей, политизация региональных органов регулирования тарифов, которые относительно легко шли на “замораживание” тарифов. А еще — игнорирование интересов потребителей, индивидуальные преференции отдельным покупателям электроэнергии и вытекающее отсюда извлечение доходов одними потребителями за счет других потребителей и собственников.

Еще много чего уместилось в Этой Синей Книжечке (так иногда называют Программу в РАО). Полагаю, Чубайсу было непросто под всем этим подписываться. Он хоть и не занимался собственно энергетикой, но имел непосредственное отношение к тому, что в 1993 году именно так была акционирована электроэнергетика, именно так преобразовали Минэнерго в холдинг, именно к таким результатам пришли через пять лет.

Программа определяла цели и этапы реформирования на ближайшие к 1998 году пять лет. То есть по первоначальному плану все должно было закончиться в 2003 году. И в плане этом были предусмотрены радикальные меры по наведению порядка с управлением, собственностью, платежами вплоть до поглощения неплательщиков за долги. Было и создание конкурентного рынка электроэнергии, выделение федеральной сетевой компании. Много чего было, а вот ликвидации холдинга не было. Может быть, симпатическими чернилами, между строк, если провести горячим утюгом, удалось бы прочесть про то, что РАО “ЕЭС” будет раздроблена и прекратит свое существование, но собственно в тексте Программы ничего такого нет.

— А вы как хотели? — реагирует Чубайс на прямо поставленный вопрос. — Мне же надо было, чтобы эту Программу подписал председатель совета директоров РАО некто Кудрявый Виктор Васильевич. И он ее подписал! Мы понимали, — продолжает Чубайс, — что даже в таком виде документ получился бомбой охренительной силы. Поэтому мы немножко прятали финальный замысел.

Подписать-то Кудрявый подписал. Но все последующие годы, по его же признанию, мешал воплощению подписанной им Программы как мог. А через девять лет, в 2007 году, написал свою контркнигу на ту же тему, что и Программа. Она, правда, страниц на пятнадцать тоньше Синей Книжки и тираж ее не определен — печатается на принтере по потребности, — но чтение увлекательное. Называется брошюра Кудрявого “Российская электроэнергетика. От дестабилизации к эффективности”. Она тоже оценивает состояние отрасли (как тяжелое и предкризисное). Одна из глав так и называется: “Энергетика, которую мы потеряли”. Другая — “Целесообразное будущее”. И здесь — целая программа, включая необходимые, с точки зрения автора, изменения в составе правительства. Кудрявый против дробления монополии и считает, что в электроэнергетике практически нет места конкуренции. Только вот его книга не стала ничьей программой. Пока, по крайней мере. Сам Виктор Васильевич занимает высокую позицию, но в крупном частном холдинге “Евроцемент”. Чубайс же продолжает руководить РАО “ЕЭС”, до последнего дня его существования. Они уйдут одновременно. Чубайс—из РАО, РАО — из числа действующих корпораций. Уйдут “по собственному желанию” Чубайса и его сторонников. Он добился на это мандата от Думы, правительства и президента.

Почему не наоборот? Могло ли случиться так, что идеи Кудрявого и его единомышленников стали бы основой развития электроэнергетики России, а Чубайс с его невостребованной Программой сидел бы где-нибудь в “Евроцементе”? Теоретически — да. Но не случилось. Почему?

Что, Кудрявый занимал недостаточно высокую должность? Председатель совета директоров РАО “ЕЭС”—достаточно высокая позиция, чтобы быть услышанным. Мало было у Кудрявого сторонников и единомышленников? Во всяком случае не меньше, чем у Чубайса. Подавляющему большинству губернаторов импонировала позиция Кудрявого, который предлагал передать власть в региональных энергосистемах региональным же властям. Эта идея очень нравилась и коммунистам, которым, в свою очередь, не нравилось все, что делал и предлагал Чубайс. А коммунисты в Думе 1999-2003 годов имели немалый вес.

Кудрявый утверждает, что и самая влиятельная фракция “Отечеств о-Вся Россия” (ОВР) тоже не должна была поддерживать Чубайса, и только в последний решающий момент фракция переметнулась. Кудрявый догадывается почему, но не хочет об этом говорить. У позиции, сформулированной Кудрявым, не хватило влиятельных сторонников на самом верху? Да одного Андрея Илларионова с его публичностью и активностью должно было хватить, чтобы разрушить или, как минимум, приостановить все то, что предлагает Чубайс. На стороне Кудрявого (не за него, но против Чубайса) жестко выступал Явлинский, а он в 1999-2003 годах был депутатом Госдумы и руководителем фракции “Яблоко”.

Нет, Кудрявый вполне мог тягаться с Чубайсом по числу и влиятельности сторонников, по профессионализму, по упорству в отстаивании своей позиции. Коитркнига Кудрявого опирается на материалы Рабочей группы Госсовета, созданной по распоряжению президента, на решения Российской академии наук по вопросам развития электроэнергетики. Сам академик Львов Дмитрий Семенович — глава Отделения экономики РАН — был не на стороне Чубайса. Так что силы, которые мог мобилизовать, на которые мог опереться Кудрявый, были немалые, и мог, мог он тягаться с Чубайсом. И он тягался, но не победил. Почему? Краткий ответ на этот вопрос — на ближайших четырехстах страницах.

— Сегодня Россия, между прочим, в реформе энергетики в числе мировых лидеров, —говорит Чубайс. —Либерализация энергетики в мире пошла лишь с начала девяностых. Уже после других естественных монополий—почты, железных дорог. Это во многом технологический вопрос. Энергетика создавалась как вертикально интегрированная система: генерация, сети и сбыт — все в одних руках. Такая жесткая вертикаль. Очень жесткая.

— Жестче, чем кремлевская?

— Существенно жестче. Если ваш бизнес в Москве, то вы можете покупать электроэнергию только в “Мосэнерго”. Если в Берлине, то, условно говоря, в “Берлинэнерго”, а в Париже, соответственно, — в “Парижэнерго”. И вариантов нет никаких, из такой вертикально организованной монополии выбраться невозможно.

— В нефтянке у нас то же самое — сплошные вертикально интегрированные компании. В руках одной компании “генерация” нефти из-под земли, переработка и сбыт, то есть автозаправки. Чем это лучше “Мосэнерго”?

— Да, — соглашается Чубайс, — нефтяники и территории между собой поделили. Кто в Самаре вертикально интегрировался, кто в Омске, кто в — Перми. Но если мне сильно приспичит, я сяду за руль, поеду в соседнюю область и там бак залью на заправках другой компании, у конкурентов. Более того, все чаще конкурирующие заправки разных компаний работают в одном городе. А с электричеством что? Вы же не можете со своим заводом подхватиться и поехать “заправляться” электричеством в соседний регион? Так вот одна из важнейших задач, которую решает реформа энергетики, — это возможность для потребителя отвязаться от своего регионального поставщика и обратиться к конкуренту.

— То есть будете организовывать для заводов и жилых домов выездное электропитание?

— В каком-то смысле — да. Это очень непросто и, главное, энергетики сопротивляются, им это в общем-то не надо.

О том, что это не надо самим энергетикам, говорил нам и Виктор Кудрявый. Он утверждает, что в Европе реформу энергетики проводит либо собственник ради повышения эффективности, либо энергетики, но под давлением потребителей, продукция которых из-за высоких тарифов теряет свою конкурентоспособность. У насже, говорит Кудрявый, впервые в мире инициаторами либерализации выступили наемные менеджеры.

Надо сказать, что даже под давлением властей либерализация получается не всегда. Подобная реформа прошла в Скандинавских странах, в Англии. А вот во Франции делить энергетику на конкурентный и монопольный секторы не хотят. И в Германии тоже не хотят. Причем это не связано с формой собственности. Во Франции 85 процентов собственности в электроэнергетике сосредоточено в руках государства. В Германии государство вообще не играет никакой роли в энергетической собственности. Но монополизация одинаково высокая и там и там. И обе эти страны, что называется, спина к спине стоят и воюют с Еврокомиссией, которая пытается добиться разделения энергетики этих стран на конкурентный и неконкурентный секторы. То, что там происходит по этому поводу, можно назвать настоящей дракой. Кудрявый прав в том смысле, что обычно власти, по причине недовольства потребителей высокой ценой, начинают давить на компании, заставляя их разделяться. Компании умело, активно и профессионально отбиваются. Это абсолютно типовая, универсальная ситуация.

— У нас же все наоборот, — комментирует глава РАО, — и второго такого случая вы не найдете. Группа идиотов во главе с Чубайсом, работающая в энергомонополии, заявила, что эту конструкцию надо ликвидировать. И дружно взялась за работу в заданном направлении.

— Анатолий Борисович, идеи ликвидации не было. Публично она точно не провозглашалась как минимум до 2005 года.

— Но замысел был именно таким. И если быть до конца откровенным, то замысел этот не мой, а Бориса Немцова, который в молодости работал министром энергетики и первым вице-премьером. Он еще в 1997 году подготовил указ президента о реформе естественных монополий. Я как первый вице-премьер отвечал за экономический блок, а он—по отраслям. Я хорошо помню, как Немцов с этим указом носился и все грозил: “Разделю железную дорогу, разделю провода и станции..А я ему говорил: “Борис, когда будешь МПС дробить, ты не перепутай, там надо не левый рельс от правого отделить, а железнодорожное полотно от подвижного состава”. Шутки шутками, а указ этот, на мой взгляд, одно из лучших творений Немцова. Он во многом воплощен — в энергетике-то уж точно.

Вот она, судьба чиновника и политика. Немцов за полтора года работы в правительстве подготовил немало президентских указов. Некоторые из них имели принципиальнейшее значение и заметно повлияли на жизнь в стране. Например, указ о обязательном декларировании чиновниками своего имущества и доходов, о противодействии коррупции при закупках товаров и услуг для государственных нужд. Все это напрочь забыто, а в памяти народной на века остался один-единственный документ, вышедший из-под пера Немцова: указ о пересаживании всех чиновников на “Волги”. Встречаются только отдельные люди, типа Чубайса, которые помнят другие его указы и внимательно следят за тем, насколько они сохранили актуальность. Да еще в интернете на сайтах лучших курсовых работ и рефератов можно найти анализ указа о реформе естественных монополий.

Во всем виноват Немцов


Немцов с удовольствием вспоминает, как готовился этот указ.

— Это был общий указ “О реформе естественных монополий”. На первом месте в нем было РАО “ЕЭС”, потом — железные дороги и на последнем — “Газпром”.

Бывший первый вице-премьер не помнит сегодня точного названия своего бюрократического (в хорошем смысле этого слова) шедевра. Ну да это простительно, все-таки больше десяти лет прошло. Президентский указ № 426 от 28 апреля 1998 года назывался “Об основных положениях структурной реформы в сферах естественных монополий”. Название—ладно, забыл и забыл. Интереснее то, что Немцов не вспомнил, что указ покушался не на три монополии, а на четыре. Четвертой была связь. Чубайс, кстати, тоже о ней не вспомнил. Вряд ли стоит этому удивляться. Дело в том, что в указе энергетическая часть была прописана даже излишне подробно для такого жанра, как указ президента. На нее ушла добрая половина из десятистраничного документа с детальным описанием направлений, этапов и сроков. Железнодорожная часть заметно скромнее. Но тоже с расчленением в короткие сроки. Газовая часть указа выглядела в два с половиной раза скромнее по объему, чем электрическая. И хотя “Газпром” тоже предлагалось разделить на трубопроводы и добычу в кратчайшие сроки — до 2000 года, почему-то при чтении этой части кажется, что разработчики сами не очень верили в реальность своей затеи. Или так это видится, потому что мы сегодня точно знаем, что в этой сфере демонополизация не продвинулась ни на грамм. “Дальновидным назад” быть действительно не трудно. Ну а связной раздел выглядел написанным наспех, как бы для проформы. Вот все об этом разделе и забыли. Тем более что появление сотовых операторов вопрос о связной монополии вообще сняло с повестки дня.

— Этот указ, — с удовольствием вспоминает Немцов, — был вообще одним из самых серьезных реформаторских документов девяностых. Я его пробил благодаря своей суперпопулярности и своему большому влиянию на Ельцина.

С этим трудно не согласиться. Всего через месяц с небольшим после вступления в должность не только подготовить, но и подписать у президента такого рода указ, который, по идее, должен был перевернуть всю сложившуюся экономическую картину в стране, — для этого надо было располагать особым положением и влиянием. И Немцов им тогда на самом деле располагал. Какое-то время многие рассматривали молодого вице-премьера как вероятного преемника Ельцина. Возможно, даже сам Ельцин так думал. Если, конечно, он в принципе когда-нибудь задавался вопросом о преемнике до передачи власти Путину

— Не было никакого сопротивления аппарата, вот что удивительно, — вспоминает Немцов. — Единственная тема в указе, по которой были какие-то терки, — “Газпром”. За этим сам Черномырдин присматривал. Больше его ничего в документе особенно не интересовало. Ну и газпромовский раздел получился слабым. Сейчас, по прошествии одиннадцати лет, можно сказать, что по электроэнергетике указ реализован процентов на девяносто, по железным дорогам — процентов на пятьдесят. Ну а про “Газпром” нечего и говорить. Хотя после увольнения Черномырдина, уже при Кириенко, я провел постановление об отделении транспорта от газодобычи. Но потом все это отменили. А вот с железной дорогой никаких проблем не было. Аксененко, царство ему небесное, всецело идею разделения и конкуренции поддерживал. Единственное, что его всерьез волновало, его собственная роль во всей этой истории. Он не мог определиться, где ему лучше в итоге оказаться: управлять государственной частью — железнодорожным полотном и всей инфраструктурой — или возглавить какую-нибудь большую транспортную компанию по перевозке грузов на железной дороге. Я ему тогда объяснял, что, с точки зрения денег, монопольное положение всегда выгоднее. А локомотивное депо с вагонами, которые постоянно ремонтировать надо, дело хлопотное, можно и без дохода остаться. “Так полотно тоже надо ремонтировать”, — говорил мне Аксененко. А вы, отвечаю, вообще хотите, чтоб никаких ремонтов и хлопот? Так не бывает, вы это лучше меня знаете. Но всю антирыночную структуру этой махины он хорошо понимал. Он все про Кагановича с Троцким мне рассказывал и говорил, как упала дисциплина в его системе. Он это без ностальгии говорил, он понимал, что вне репрессивной экономики такой монстр просто не может нормально работать.

По словам Немцова, не только указ о реструктуризации монополий, но и указ о конкурсных закупках для госнужд не вызвали никакого особенного сопротивления. А вот реакция на указ об обязательном декларировании чиновниками своего имущества оказалась очень чувствительной.

— Это был феноменальный указ, — зажигается Немцов. — Я его лично писал. И точно знаю, что его лично Ельцин с Наиной Иосифовной и лично Черномырдин со своей женой изучали вдоль и поперек, прежде чем выпустить в свет. Ни один другой, самый революционный и реформаторский указ не вызвал такого пристального и заинтересованного внимания высшей бюрократии, как указ о декларировании доходов.

Глава 2 Не влезай — высокое напряжение!

Рисунок Валентина Дубинина

Вся власть—неэнергетикам!


На первом этапе вопрос стоял именно так: как людям со стороны, прежде в энергетике не работавшим, не имеющим ни профессионального опыта, ни авторитета в этой сфере, взять всю эту огромную корпорацию под свой полный контроль. Даже присутствие бывшего руководителя президентской администрации на макушке этой свалившейся на РАО управленческой пирамидки не решало проблему. Одно дело — уважать и считаться и совсем другое — слушать и исполнять.

Любой человек, хоть сколько-нибудь знакомый с теорией организации, отлично понимает разницу между полномочиями и властью. И не знакомый, если не дурак, тоже понимает. А если не понимает, так чувствует. Полномочия дают, а власть — берут. Можно получить широкие полномочия и не обладать никакой властью. Можно не иметь полномочий, но иметь большую власть. И это универсальная формула практически для всех жизненных ситуаций. Идеально, когда объем полномочий и власти совпадает, но это нечастая удача.

Тридцатого апреля 1998 года Чубайс получил свои полномочия в РАО. Оставалось взять власть. Чубайс сразу же занял правильный кабинет — кабинет Дьякова. Это помещение, несмотря на его мрачноватую запущенность, символизировало власть и источало ее. Приходившие сюда энергетические генералы как-то ежились, чувствовали торжественное напряжение. “Какже, — объясняли они Чубайсу, — здесь же Непорожний сидел, здесь все историей, все большими людьми и большими делами дышит”.

Женская часть РАО “ЕЭС”, независимо от возраста, не очень любила ходить на совещания к Анатолию Дьякову. И совсем не по той причине, которая приходит на ум первой. Все дело было в столе для совещаний. Не изменившийся с прежних времен старый советский кабинет, с тяжелыми дубовыми панелями по стенам, со старым же, но не персидским ковром на полу и с этим ужасным столом для совещаний, был источником мелких неприятностей, не связанных с работой. Этот самый стол с треснувшей паутиной лака по всей поверхности давно рассохся, и его ножки, а также нижние края столешницы были сплошь покрыты деревянными заусенцами. Так что посовещаться и не порвать при этом колготки считалось большой удачей, и мало кому она выпадала.

Андрей Трапезников, который в составе команды из семи-восьми человек, включая двух секретарш Чубайса, высадился в здании в Китайгородском, вообще остался без рабочего места. “Сидеть негде”, — твердо сообщили ему хозяйственники в первый же день. Ответ прозвучал так, что проблема в принципе не имеет решения. Два дня он ходил по зданию РАО в поисках хоть какого-нибудь приличного кабинета. Сиротский приют, а не штаб-квартира крупнейшей энергетической монополии. То, что он увидел, нельзя было назвать даже разрухой. Разруха все-таки предполагает, что когда-то было нечто вполне пристойное, а теперь, из-за отсутствия денег или внимания, постепенно разрушается. Чувствовалось, что здесь нормально не было никогда. При этом была в здании так называемая “чистая половина” с нормальными отремонтированными коридорами и кабинетами, с современной мебелью и офисным оборудованием. Просто офисный оазис, за исключением кабинета Дьякова, который тем не менее, несмотря на всю свою ветхость и убогость, был символом и источником реальной власти в компании.

Трапезников, много лет работавший с Чубайсом, не хуже шефа понимал значение всей этой бюрократической атрибутики, которая лучше любого сурдопереводчика рассказывает все о своих обладателях. Ситуация еще осложнялась обстоятельством по фамилии Медведев. Сергей Медведев работал пресс-секретарем Бориса Бревнова, и именно его кабинет, по логике вещей, должен был перейти Трапезникову. Но Сергей лежал в больнице со сломанной ногой, и было непонятно, когда с ним можно будет обсудить его судьбу. И уж тем более неприлично было занимать кабинет человека, находящегося на больничном. Деликатности Трапезникову добавляло то, что некоторое время назад, в 1996 году, он уже высаживал Медведева из его кабинета. Тогда это был Кремль. Чубайс принял должность главы администрации президента при больном президенте. В той конфигурации пресс-секретарю Ельцина не на кого было работать, кроме главы администрации. А у того уже был свой пресс-секретарь. Едва переехав в Кремль, Трапезников попросил Медведева зайти, чтобы объявить ему о его участи.

Медведев только спросил, сколько у него есть дней на поиск вариантов. По злой иронии судьбы этим вариантом оказалось РАО “ЕЭС”.

Походив неприкаянно и безрезультатно по коридорам власти, Трапезников снова вызвал людей из хозслужбы и обратился к ним не с вопросом, а с распоряжением:

— Пошли.

— Куда?

— На “чистую половину”.

— Зачем?

— Странный вопрос.

Трапезников шел по коридору и указывал на двери:

— Здесь у нас кто?

— Член правления такой-то.

— Он на месте?

— На месте.

— А здесь?

— Заместитель председателя такой-то.

— На месте?

-Да.

— А это чей кабинет?

— Финдиректора.

— У себя?

— Нет, он в отпуске.

Это решило судьбу кабинета. Ключевой сотрудник, не вернувшийся из отпуска при смене власти в компании, чего-то сильно недопонимает.

— Здесь буду сидеть я, — твердо сказал Андрей.

Правда, через некоторое время его уплотнили. Чубайс набирал людей, и одним из первых оказался Валентин Завадников, зампред Федеральной комиссии по ценным бумагам, которого АБЧ знал еще в качестве финансового директора административного комитета свободной экономической зоны “Находка”. Новому зампреду правления тоже поначалу не нашлось кабинета, и он расположился за столом для совещаний в одном кабинете с Трапезниковым.

Когда Андрею сообщили, что Медведев вышел с больничного, он позвонил и попросил Сергея зайти.

— Как, опять? — почти смеясь спросил Медведев. — Андрей, я все понимаю, я здесь не задержусь, но у меня есть одна просьба.

— Какая?

— Можешь мне сказать, где вы окажетесь в следующий раз?

Так что застрявший на целых десять лет в РАО Чубайс сделал счастливым как минимум одного человека. Сергея Медведева, которого перестал преследовать кошмар по имени Андрей Трапезников.

Новый глава РАО, хоть и был в глазах его персонала лучше Бревнова и даже вольты с ваттами не путал, оставался человеком чужим для отрасли, да еще с репутацией активного политика-либерала. А любая профессиональная каста стремится оградить себя от проникновения чужих. А если уж чужой каким-то образом введен в корпорацию, то, во-первых, его все равно постараются держать на дистанции, а во-вторых, будут систематически сужать его власть, технично саботируя все распоряжения, которые можно саботировать.

В известном смысле такое поведение профессиональной касты, а каста энергетиков в России, как уже говорилось, одна из самых старых, организованных и закрытых каст, — это защитный рефлекс, попытка оградить отрасль от неграмотных или вредных решений. Возможно, со временем, после прохождения “карантинного срока”, когда всем станет ясно, что наделенное полномочиями лицо не представляет угрозы для отрасли, каста может принять его власть.

У Чубайса не было времени на “карантин”. Власть надо было брать сразу и полностью.

— Важно с самого первого шага себя очень точно заявить. Именно точно, — повторил Чубайс. — Что это значит? Это значит, что нельзя оставлять даже тени сомнения в абсолютной обязательности исполнения любых команд. Все решения должны быть реализованы от “А” до “Я” в установленный срок, а об исполнении доложено. Любой намек даже на то, что начальник может забыть о своих указаниях или передумать, немедленно и необратимо разрушает управляемость структурой. А с другой стороны, ни в коем случае нельзя пытаться претендовать на то, что ты хоть что-то понимаешь в этом деле. Тебя поймают сразу же. И вот в узком коридорчике между двумя этими почти взаимоисключающими требованиями лежит путь от полномочий к власти в принципиально новом для тебя деле. То есть, с одной стороны, немедленно и без дискуссий оторвать голову первому же не сделавшему порученного. С другой — говорить только там и тогда в той узкой части, где ты точно уверен, что не напорешь глупостей.

— Управляемость для компании такого масштаба, как РАО “ЕЭС”, — это все. — Чубайс продолжает излагать свой взгляд на теорию и практику менеджмента холдинговых компаний. — И если ее нет, то тебе здесь просто нечего делать, и будешь ты делать реформы или нет, не имеет никакого значения. А если окружающая тебя среда агрессивно настроена, то здесь как в уличной драке: выбираешь самого сильного и начинаешь с него.

Сложилось так, что самый сильный сам выбрал Чубайса. Из всех семидесяти трех генералов — руководителей региональных АО-энерго единственный человек входил в состав совета директоров РАО. Это Валентин Федорович Боган — гендиректор “Тюменьэнерго”. Компания крупнейшая в РАО после “Мосэнерго”. Не просто большая, а огромная, и ее вес, особенно в конце девяностых, был просто запредельным. Вся тюменская генерация была выстроена под нефтяников. И когда добыча нефти упала, у “Тюменьэнерго” появились избыточные мощности, которых хватало для Урала и Сибири. На ней тогда, говорят в РАО, реально держалось две трети энергетики страны.

Это компания. Теперь ее гендиректор. Богану осенью девяносто девятого исполнялось шестьдесят. Энергетик по образованию, всю жизнь в системе. Прошел по ступенечкам путь от простого инженера службы высоковольтных сетей до гендиректора крупнейшей региональной энергокомпании, которую возглавил в 1992 году. Авторитет в отрасли непререкаемый.

И вот Боган осторожно, но настойчиво стал двигаться по пути отделения “Тюменьэнерго” от РАО. Даже не против лично Чубайса, а строго в интересах своей компании, региональных властей и бизнеса. Весной

1999 года в Думе появился законопроект о выделении “Тюменьэнерго” из РАО “ЕЭС России”. По мнению еженедельника “Коммерсантъ-Власть”*, за этим законопроектом стоял набравший к тому времени необычайную силу первый вице-премьер Николай Аксененко, который вместе с Романом Абрамовичем решил таким образом ослабить позиции Чубайса. Кроме того, кстати, с независимой “Тюменьэнерго” проще решать вопросы тарифов и энергообеспечения работающей в регионе той же “Сибнефти”, совладельцем которой был Абрамович. Депутаты выступили против разрушения единства энергосистемы.

Правда, для этого Чубайсу пришлось добиться того, чтобы авторы отозвали свой законопроект из Думы. Информацию о том, что “Тюменьэнерго” может быть передана под контроль “Сибнефти”, он назвал выдумкой СМИ. Понятно, что у этой выдумки была некая почва. Что касается вывода “Тюменьэнерго”, то Чубайс был предельно категоричен:

— Этого никогда не будет! Никто и никогда не сможет вывести что-либо из состава РАО “ЕЭС России”.

“Выводить” собственность из РАО с помощью простого принятия нужных законодательных решений действительно больше не удавалось никому. А вот уводить активы РАО с помощью разных тонких и грубых схем пытались сотни раз. И не всегда безуспешно.

Следующую попытку отделиться от РАО предпринял уже сам гендиректор “Тюменьэнерго” Валентин Боган. Ему, как отметил еженедельник “Коммерсантъ-Власть”2, не понравилось, что Чубайс стал разбираться, почему западносибирские энергетики реструктурируют долги вполне кредитоспособным нефтяным компаниям, работающим в Тюмени.

— Здесь дело даже не в конкретных финансовых претензиях компании, — объясняет Чубайс. — Дело в том, что в глубине души практически каждый генерал хотел бы, чтобы его сорок девять процентов акций из РАО передали государству, как это и предлагалось в законопроекте Богана. Назначает и увольняет гендиректора в этом случае не РАО, а государство, что делает его де-факто независимым от системы. А идеологию такого решения вам без труда обеспечит гендиректор любого АО-энерго. Он объяснит вам, что у них в регионе, например в Пензе, совершенно особая ситуация и что они лучше, чем в Москве, знают, что им делать и как развиваться. И все смотрели на Богана, который решился воплотить тайные чаяния многих директоров. Все выжидали: получится у него или нет. Но в этом же была и роковая ошибка Богана. Мечтать-то директора мечтали, но как профессионалы, как каста они понимали, что расчленять энергосистему нельзя, это преступление против отрасли, гораздо более тяжелое, чем какая-то непонятная реформа, затеянная Чубайсом. И вот этим Боган дал мне шанс для контратаки.

— Если бы он просто выступал против реформы, либерализации, требовал бы больших прав для АО-энерго, то как противник поставил бы меня в очень тяжелое положение, — признается Чубайс. — Атаковать такого влиятельнейшего в отрасли человека с позиций “Да здравствует рынок! Да здравствует отделение сетей от генерации и привлечение частных инвесторов!” — я не много шансов имел бы на успех. А тут он законопроект внес в Думу, нарушающий фундаментальные понятия в отрасли. Вот с этого момента я понял, что все складывается замечательно. Я понял, что могу и обязан его сломать. Это во-первых. Во-вторых, жестко и даже жестоко, и, в-третьих, уничтожить демонстративно, на виду у всех. И главное, что он сам все сделал так, что моральное преимущество было на моей стороне. Атаковать такую фигуру только силовыми ресурсами бесполезно, ничего не добьешься. Голову оторвать — оторвешь, а управляемость все равно потеряешь.

Боган сам вооружил Чубайса, и тот начал действовать.

Дальнейшее было делом техники. Сначала — блокировать вредоносный законопроект с широким пиаром. Параллельно в Тюмень высаживается десант из РАО с финансовой проверкой. Потом — решение правления РАО “ЕЭС” об увольнении Богана и назначении с 1 октября 1999 года на его место нового гендиректора. Тут обстоятельства так удачно сложились, что в сентябре Богану исполнилось шестьдесят, а контракт его истек как раз 1 октября.

Новым гендиректором был назначен Артем Биков, никакого отношения к энергетике не имевший. Он занимал пост одного из заместителей Федерального службы по делам о несостоятельности. Это был вызов почище назначения самого Чубайса в РАО.

Чубайс опасался, что Боган физически не даст Бикову приступить к исполнению обязанностей. Это территория Богана, и его ресурсы там огромны. Если он не даст Бикову занять свой кабинет: привлечет местную милицию, мобилизует политических сторонников, если просто продержится в своем офисе какое-то время, тогда уже Чубайсу придется умыться. Это будет демонстрация, которая не оставит камня на камне от демонстративного замысла по отстранению взбунтовавшегося титана. Со всеми живописно прорисованными последствиями немедленной и полной потери управляемости всей энергомонополией.

Допустить такое развитие событий Чубайс не мог. Новый гендиректор вместе с Трапезниковым отправился в Тюмень спецрейсом в сопровождении автоматчиков из ОМОНа. Десант блокировал все входы и выходы административного здания “Тюменьэнерго” в Сургуте. Чубайсу звонили каждые двадцать минут, потому что он реально опасался силового столкновения в Сургуте, и тогда никто не взялся бы предсказать, чем закончится эта история. Но в итоге обошлось без пальбы и рукоприкладства. Боган, судя по всему, не ожидал таких резких действий даже от Чубайса и оказался просто не готов к ним. Биков уже к середине дня занял кабинет гендиректора.

Госдума отреагировала резко и в тот же день. На вечернем заседании 1 октября депутат Геннадий Райков направил председательствующему (А.И. Лукьянову) официальное письмо с просьбой предоставить слово.

Райков начал сбивчиво, но говорил долго

— У меня будет довольно... Я не буду сильно отвлекать ваше внимание, уважаемые депутаты. Но сегодня в Сургуте сел самолет РАО “ЕЭС России” по команде Чубайса с подразделением спецохраны. Это подразделение вошло на территорию “Тюменьэнерго”, был выдворен генеральный директор Боган, и на его место силовым путем назначен и водворен в кабинет директором Биков...

Недавно такая ситуация была с “Транснефтью” (новый гендиректор брал офис компании в Москве с помощью ОМОНа и циркулярной пилы “болгарки”. — М.Б., О.П.). Анатолий Борисович очень резко осудил эту ситуацию. Сегодня он повторил такой же захват по отношению к руководству “Тюменьэнерго”.

В то же время я бы сказал следующее. Комитет по безопасности в лице Илюхина обратился к Путину Владимиру Владимировичу (он в то время занимал пост главы ФСБ. — М.Б., О.П.) в связи с тем, что до сих пор не обесточены объекты боевиков в Чеченской Республике и продолжается нормальное электропитание Чечни.

(Чубайс) предложил правительству дать ему разрешение на отключение чеченских объектов от электроэнергии. Посмотрите, какое лицемерие. .. Чубайс не может принять самостоятельное решение отключить базы боевиков от электроэнергии и в то же время решительно принимает самостоятельно решение по захвату АО “Тюменьэнерго”. Ситуация, конечно, неординарная, однако в Тюмени обстановка несколько накалена в этом плане, и она выйдет за пределы.

Прогнозы Райкова не оправдались. Все осталось “в пределах”. Сургутские депутаты написали письмо президенту Ельцину, председателю Госдумы Селезневу, премьеру Степашину и председателю Совета Федерации Строеву с просьбой вмешаться и защитить “Тюменьэнерго” и Богана от бесчинств материнской компании, но письмо это не имело последствий.

Правда, Чечню 4 октября в два часа ночи отключили. Вряд ли это было сделано в результате пламенного выступления Райкова в Думе, но факт остается фактом. Как говорилось в письме гендиректора “Дагэнерго” на имя Селезнева, подача электроэнергии “будет возобновлена только после определения статуса Чеченской Республики и передачи участников известных террористических актов и бандитского нападения на Дагестан в руки правоохранительных органов РФ”*".

Боган после скандальной отставки осенью того же 1999 года попробовал сделать отдельную от РАО карьеру. Он пытался избираться в Госдуму по списку “Отечество — Вся Россия”, но неудачно. На заседаниях совета директоров РАО, членом которого он оставался до июня 2000 года, Боган так и не появился ни разу. Чубайс его сломал по-настоящему, демонстративно и жестко.

Отсутствующие части тела, или Бартер против проституции


Понимаете, в РАО не существовало таких подразделений, как службы сбыта, — говорит Трапезников о первых неделях и месяцах работы в компании. — Ни в одном АО-энерго, которое производит и отпускает электричество. Нигде. Просто отсутствовал этот жизненно важный для любой компании орган. Все занимались поставками электроэнергии, а не ее продажей. Деньги собирать, с финансами работать — это к кому-нибудь другому. При этом сумасшедшие долги перед атомщиками, перед угольщиками, газовиками, железнодорожниками. Около двадцати АО-энерго и станций находились под процедурой банкротства с ясной перспективой быть распроданными за долги и ликвидированными. Мы начали бороться с Росатомом, и знаете, за что? За то, чтобы Федеральная энергетическая комиссия назначила нам меньший объем выработки электроэнергии, а им — больший. А они хотели больше переложить на нас. Потому что никто не платил, и производство электроэнергии было делом убыточным. С одной стороны, РАО — кредитор всея Руси. Поневоле, конечно. Ну и сама компания всем должна, включая бюджет родного государства . Однажды налоговая служба просто взяла и арестовала счета РАО. Все, полный паралич. С огромным трудом договорились о размораживании счетов и о реструктуризации задолженности перед бюджетом.

— Как же это все работало?

— Держалось все на старой, советской может быть, инерции. Когда-нибудь же заплатят или еще что-нибудь придумают.

— И что, придумали?

— А что тут придумаешь? Начали отключать за долги. Двадцать пятого августа девяносто восьмого года РАО “ЕЭС” приняло решение об ограничениях поставок электроэнергии неплательщикам. С этого все потихонечку и началось.

До этого никто никому не платил и отрасль жила бартером. Даже специальный департамент бартерных операций и взаиморасчетов в РАО существовал. И Чубайс приходил в ярость от успехов этого подразделения, которое докладывало о росте оборотов на заседаниях правления. Приезжавшие в Москву в командировку гендиректора региональных компаний селились, как правило, в гостинице “Россия”, откуда до офиса РАО в Китайгородском проезде было рукой подать. Первыми, кто звонил директорам в номера, как только они успевали открыть дверь и войти, были не проститутки, а торговцы бартером.

Доля денежных расчетов в 1998 году, по разным оценкам, составляла не более 15-20 процентов. Остальное — натуроплата. Чем угодно: кирпичом, цементом, маслом и яйцами, самолетами — из них потом возникла целая авиакомпания “Авиаэнерго”. Зампред правления Яков Уринсон до сих пор хранит у себя в качестве сувенира китайское трико “Дружба” 1998 года поставки. Когда пошито — неизвестно. Уринсон приехал на Костромскую ГРЭС, зашел на производственный склад, а там ничего производственного. Все забито тюками с трико “Дружба”. Кто-то расплатился с долгами за электричество.

На строительстве Бурейской ГЭС три тысячи строителей ходили в совершенно одинаковых трусах той же марки “Дружба”. Живых денег не было, и зарплату выдавали чем могли. Представьте себе сюрреалистическую картину: три тысячи мужиков разного возраста и разной комплекции и все — в одинаковых трусах. Просто единовременный утренний смотр в трех полках вооруженных сил. При этом на остановленном строительстве Бурейской ГЭС, пока новой команде не удалось возобновить строительные работы, народ не раз устраивал забастовки из-за невыплаты заработной платы. Чтобы хоть как-то прокормиться, люди перебили всю дичь в окрестных лесах. Даже уехать со стройки в более благополучное место не было денег.

— Пятнадцать процентов расчетов деньгами за электричество в девяносто восьмом году? — с недоверием переспрашивает Евгений Макаров, руководивший тогда “Белгородэнерго”. — Это у кого как. Когда я пришел в компанию в качестве гендиректора, у нас было не больше трех процентов живых денег.

— Как же вы существовали? Зарплату вообще не платили, что ли?

— Платили.

— Кирпичом и шерстью?

— Зачем же шерстью — деньгами. У нас компания относительно компактная, народу немного, фонд оплаты труда небольшой по сравнению с другими статьями расходов. Вот этих трех процентов как раз хватало.

Начали бороться с неплатежами. И хочу сказать, что “Белгород-энерго” преодолела эту проблему в числе первых. Во-первых, потому что само РАО стало принимать какие-то системные меры. И мы начали пользоваться рубильником активно. А во-вторых, не знаю даже, как говорить об этом, но ведь во времена взаимозачетов заинтересованы в них были все (курсив наш. —М.Б., О.П.) стороны. В том числе и руководители тех компаний, которые страдали от зачетов. Поэтому люди должны были набраться мужества и сказать: “Все, стоп, это деньги не мои”.

Бартер — это не только соперник проституток в борьбе за сердца энергетиков. Это фантастических размеров поляна для воровства и коррупции. Яков Уринсон утверждает, что на момент их прихода в РАО из системы выносили примерно восемь миллиардов долларов в год. Не миллионов, а именно миллиардов. Чубайс считает, что с учетом объема производства РАО и стандартного воровства при бартерных схемах цифра выглядит вполне реальной.

Один из самых популярных способов выноса денег из компании — векселя. Уринсон рассказывает, как в одной из его подопечных АО-энерго он обнаружил, что первый заместитель генерального директора продавал электроэнергию одной компании в обмен на долгосрочные векселя. Насколько долгосрочные? Срок погашения — двадцать пять лет. Векселя выписывала компания с уставным капиталом в 100 тысяч рублей. Так вот, она покупает электроэнергию за какую-то аккуратно нарезанную бумагу, а сама продает только за живые деньги. Там в интересе местные авторитеты сидели, а с другой стороны — гендиректором этой компашки была жена нашего продавца.

Еще со времени работы в Минэкономики Уринсон досконально изучил все откатные схемы. Некоторый период жизни он работал вместе с Александром Починком, когда тот возглавлял налоговую службу. Это дало возможность Якову Моисеевичу достаточно глубоко погрузиться в проблему левых денежных потоков. Он понимал, например, что если станция вдруг нелогично получила деньги за электроэнергию, когда никому никто не платит, значит, люди унесли около десяти процентов проплаченной суммы. Если вдруг станция также нелогично, при полном отсутствии денег, вдруг их нашла, чтобы закупить топливо, значит, ей вернулось минимум 10 процентов наличными в чемодане.

Но возглавляли горячую десятку способов воровства в РАО вексельные схемы. По данным департамента аудита РАО, в 1994 году Сибирское отделение РАО “ЕЭС” — “Сибирьэнерго” навыпускало в обращение векселей на 590 миллиардов рублей. Мало того, что отделение не имело права их выпускать, хотя бы потому, что не являлось юридическим лицом, так еще и нередко выпускались векселя под несуществующую задолженность. Эти векселя обменивались на другие, зажили своей самостоятельной жизнью — в общем, стали частью денежного обращения страны. Схема понравилась, и вскоре где-то на Алтае по подложным документам был зарегистирован эмиссионный центр “Сибирьэнерго”, который, несмотря на название, взялся за выпуск векселей уже для всего РАО. Ему удалось нашлепать этих бумажек на три триллиона рублей без всяких лицензий ЦБ и прочих разрешительных процедур.

Взявшись всерьез за вексельное обращение в системе, ЭЦ “Сибирьэнерго” фактически стал владельцем всех долгов энергетики Сибири. Энергосистемы и станции отдавали ЭЦ свои долговые требования, а взамен получали бессмысленные векселя ЭЦ. По делу ЭЦ было возбуждено несколько уголовных дел. Если сама энергетика как актив никого не привлекала в середине девяностых, то долги энергетикам интересовали многих. Имея на руках долги потребителей, можно легко забирать у них реальные деньги и ценности, активы.

Крепкие хозяйственники РАО поначалу Уринсона недооценили. Министерский чиновник, сидел всю жизнь по кабинетам, то в Госплане, то в Минэкономики. И хоть посты высокие занимал, был и вице-премьером, но жизни реальной не знает. Крепкие хозяйственники плохо изучили биографию, а главное — характер невысокого и спокойного на вид чиновника. Как-то раз коллега Уринсона по правительству рассказал журналистам, что на одном из заседаний правительства Яков Моисеевич, исчерпав все аргументы, едва не подрался и был близок к тому, чтобы треснуть в ухо вице-премьеру Заверюхе. Тот просил очередные миллиарды на прокорм сельскому хозяйству. Уринсон как вице-премьер, отвечающий за экономику, был категорически против увеличения дотаций. После очередного категоричного “нет” Заверюха стал наседать еще больше. Тогда Уринсон прилюдно его послал. Тот встал и грозно двинулся в сторону своего обидчика. Надо сказать, что Заверюха находился на две-три весовых категории выше Уринсона, которого это абсолютно не смутило. Их конечно же быстро разняли, но всем стало ясно, что этот как бы кабинетный человек может отстаивать свою позицию не только с цифрами в руках. Так что за компании холдинга он взялся спокойно, но цепко. Пришлось, правда, прибегать к услугам службы безопасности РАО.

— Если бы проблема состояла только в воровстве, — говорит Уринсон, —это было бы еще полбеды. Беда была в том, что мозги у большинства в системе были устроены совершенно не так, как того требовала ситуация. Генеральный директор считал своей главной задачей бегать по станции с отверткой и заниматься оборудованием. А деньги — пусть ими бухгалтерия занимается. Практически никто из них не мог отличить инвестиции от капвложений. Освоить деньги—это они еще понимали. А вопрос возврата инвестиций вводил их в полный ступор. “Что значит, когда верну деньги? Я же электроэнергию произвожу, а не деньги печатаю”. Все ремонтные работы — а это большие вложения, их обсчитывать надо — хозспособом старались делать. Я этого слова слышать не мог. Я говорю им: “Нет такого способа -— “хозспособ”, он не описан в Камасутре, забудьте!” А меня еще спрашивают: “А это чьи нормативы?”

В компаниях не было не только службы продаж. Не было элементарных бюджетов. Первый годовой бюджет РАО появился при Чубайсе.

— Поначалу бюджетов было два, — уточняет Чубайс, — один денежный, другой — зачетный. Во второй части — другие цены, другие цифры, двадцать пять цен можно назначить на одно и то же. Но не делать зачетный бюджет нельзя — иначе полностью потеряешь контроль над этой частью оборота, а она у нас поначалу преобладала . Без бюджета деньги в компании расходуются исходя из того, кто из замов первым добежит до директора. Если главный инженер с криком, что у нас вот-вот выйдет из строя питательный насос, значит, тратили на питательный насос. Если его опережал зам по производству со стонами о последних ведрах мазута, закупали мазут. И все это означает — полную потерю управляемости.

Так РАО и существовало одновременно как бы в двух мирах, с двумя бюджетами на один год.

— Если в экономике компаний я мог разобраться и понять, как там навести порядок, то с финансовыми потоками и у меня, признаться, были проблемы. Не хватало знаний, — продолжает Уринсон. — Я был в полном тупике. Появившийся было в РАО Алексей Кудрин смог в это вникнуть, и он начал процесс. Но его очень скоро вернули в правительство. Тут-то появился Леонид Меламед, который быстро и блестяще справился с этой задачей. Появился настоящий бизнес-план РАО и всех дочерних компаний. На основе бизнес-плана — бюджет. Мы даже специальную компьютерную программу сделали, которая из бизнес-плана сама автоматически делала бюджет, расписанный календарно, по потокам, по видам денег. После того как бюджет сделан и утвержден, он попадает в казначейство. И казначейство проводит только те платежи, которые есть в бюджете. Генеральный директор может приказывать, просить, стрелять—ни копейки из бюджета не уйдет. Думаете, это всем сильно понравилось?

Но выбор был такой: или бизнес-планирование, или увольнение.

На основе бизнес-планов были сформулированы KPI (Key perfomance indicator — ключевые показатели эффективности — КПЭ) для всех руководителей РАО, включая Чубайса, для всех подразделений и дочерних компаний. У каждого свои ключевые направления и показатели. Меламед и Уринсон, занимавшиеся построением системы управления холдингом, понимали, что нужны не вообще высокие показатели хоть на каком-нибудь направлении, а только на тех, которые укладываются в стратегию компании.

Системой бизнес-планирования, соединенной с KPI, в РАО гордятся, как кажется, не меньше, чем самой реформой корпорации. Система KPI вооружила “неэнергетиков” реальной властью в среде энергетиков. Всем стало понятно, за что казнят, за что милуют. И разговоры типа “вы в этом не разбираетесь” потеряли всякий смысл.

Государственная собственность научила людей зарабатывать не на продажах, а на закупках. Когда ты на государственные деньги (деньги госкомпании), то есть, по сути, неизвестно чьи, делаешь закупки, то стимулы торговаться по цене с продавцом ослабевают. Они ослабевают по мере готовности продавца делиться с покупателем частью выручки. Убогая, примитивная схема. Но работает.

РАО — огромная закупающая система. Общий объем закупок на разные нужды в те годы составлял 320 миллиардов рублей в год, а в 2007-м дошел до 600 миллиардов.

Уринсон, которому было поручено разобраться с закупочной деятельностью, стал вводить стандарты на закупку всего: топлива, сырья, материалов, ремонтных услуг. Все закупки — только по конкурсу. Не покупаешь по конкурсу—остаешься без всех премий. Второй раз игнорируешь процедуру — увольнение. Внедрялось все это сложно, с диким скрипом и сопротивлением. В лишение премий поверили сразу, а в то, что могут уволить за закупки без конкурса, — это уже слишком. Так считали недолго. Очень скоро Чубайс уволил именно за это крупную фигуру —- гендиректора одной из двадцати девяти федеральных станций. Внедрение стандартов закупок пошло значительно легче. Хотя сама проблема оказалась очень сложной технически. Уголь или ремонт — понятно. А турбины, а проекты? Появились аукционы, конкурсы, потом еще множество видов разных процедур. Все это оказалось сложнейшей сферой регламентации. Как говорит Чубайс, все регламенты РАО по этой теме весят не менее двадцати килограммов. Вот такие получились нормативы.

Самое интересное, что бизнесмены, пришедшие в РАО, — Михаил Абызов, Леонид Меламед, — поначалу следили за всей этой работой с кислым, как говорит Чубайс, выражением на лице. Да, да, знаем, мол, ваши процедуры закупок для госнужд. Когда Уринсон докладывал какую-то тридцать шестую методику процедуры закупки мазута, Абызов с Меламедом просто подхихикивали: мы-то знаем, как на самом деле надо мазут закупать, нам-то не надо объяснять.

Это выражение на лице, по наблюдениям Чубайса, они сохраняли года полтора после введения новой процедуры закупок.

— Тут в какой-то момент приходит ко мне Абызов, — говорит Чубайс, — и сообщает, что он полностью пересмотрел свою позицию. “Какую позицию, что случилось?” — “Я просто понял, что такое конкурсные закупки, — отвечает, — какой охренительной силы это инструмент”. А он к моменту своего прозрения был назначен руководителем БЕ (бизнес-единицы), и ключевым показателем для него была чистая прибыль. “Я проверил все и понял, как можно всеми этими инструментами чистую прибыль из дочек выжимать, как заставить гендиректоров сократить затраты на уголь, на ремонты, на все. И главное, пересмотрите мой план по прибыли”. — “Насколько пересмотреть?” — спрашиваю. “Увеличьте в двадцать раз”.

Самое интересное, что он этот план выполнил и, в соответствии со своим KPI, заработал столько денег, что Уринсон сломал голову, размышляя над тем, как же выплатить эту совершенно законно заработанную, но очень большую сумму топ-менеджеру РАО.

В компанию Чубайс попал как на пожар. Неплатежи, неуправляемость, несостоятельность (находящиеся в судах десятки исков о признании банкротами дочерних компаний РАО). И, как и положено, собственно пожар.

Посреди ночи 20 августа Андрея Трапезникова разбудил звонок. Измученный бесчисленными перелетами и хроническим недосыпанием, он меньше всего был настроен с кем-то общаться, да еще в такой час. Дело в том, что 17 июня, ровно за два месяца до дефолта, — так получилось — президент Ельцин назначил главу РАО “ЕЭС” своим представителем по связям с международными финансовыми организациями в ранге вице-премьера.

Премьер, правда, уже бывший, Виктор Степанович Черномырдин высказался и по поводу этого назначения.

Оценивая новые обязанности Анатолия Чубайса, Черномырдин отметил, что “пока взлета не видит”. По его мнению, А. Чубайс человек не простой, но экономист настоящий. С его новым приходом “хуже не будет, потому что хуже некуда”3.

ЧВС выступил с этим заявлением в Казани 19 июня, то есть через день после назначения Чубайса. И действительно, прошло целых два дня, а новый представитель президента все еще ничего не добился ни от МВФ, ни от Всемирного банка. Никаких взлетов.

Единственное рациональное объяснение столь пристального и строгого внимания бывшего премьера к своему бывшему подчиненному может заключаться в том, что у Черномырдина к тому времени никакой должности, кроме лидера забытой сегодня партии “Наш дом — Россия”, не было. А главное дело политика — критиковать, невзирая. Так что это ЧВС по работе.

Ане “по работе”, то есть по-человечески и по здравому смыслу, Черномырдин, надо отдать ему должное, не раз потом помогал Чубайсу. Он использовал свое влияние руководителя межфракционного объединения “Энергия” в Госдуме для поддержки предлагаемых РАО законопроектов. В июле 2001 года он выступил на ключевом для реформы заседании касьяновского правительства, где обсуждалось знаменитое постановление № 526 “Основные направления реформирования электроэнергетики”, вокруг которого шла тяжелая позиционная борьба. Постановление пробивалось с большим трудом, и однозначная положительная позиция ЧВС сыграла свою роль.

А сам Чубайс, как ни вырывался, как ни клялся, что на госслужбу ни ногой, оказался-таки на два с половиной месяца “в ранге вице-премьера” по совместительству. Он мотался между Лондоном, Нью-Йорком и Вашингтоном, пытаясь убедить МВФ и Всемирный банк выделить России стабилизационный кредит, а крупнейших инвесторов — не выводить деньги. Трапезников рассылал по миру факсы на бланках РАО (других у него не было), организуя встречи своему шефу — представителю “в ранге”. А когда встречи были согласованы, мотался с ним по мировым столицам. Чем все закончилось, настолько хорошо известно, что уже почти забыто. Денег МВФ дал, дефолт тем не менее наступил, и страшно хотелось от всего этого отдохнуть.

Голос в трубке сказал Трапезникову, что будет говорить Чубайс. Чубайс говорил не долго:

— Андрей, у нас пожар, — сказал он.

“Ну, пожар так пожар”, — подумал не вполне проснувшийся Трапезников и сел на кровати. “Дефолт, девальвация рубля, мировой финансовый кризис... А пожар здесь при чем? — медленно соображал он. — Так это что, настоящий пожар? У нас в офисе?”

Горело то самое легендарное здание в Китайгородском проезде, где располагалось советское Минэнерго, вместе с кабинетом, непростительно не занятым Бревновым и доставшимся теперь Чубайсу. Но все это не имело уже никакого значения. Главная задача в тот момент состояла в том, чтобы огонь не перебросился на блок, где располагалось Центральное диспетчерское управление — ЦДУ. А ЦДУ—это электроэнергетическое все. Именно здесь перераспределяются потоки электроэнергии от избыточных регионов России к дефицитным, именно здесь сглаживаются пиковые нагрузки и последствия аварий, именно благодаря ЦДУ энергетические системы России едины. Огонь мог перекинуться на ЦДУ в любой момент — горело так, что вызвали вертолет, и он таскал воду из Москвы-реки. Пожар был по высшему разряду — пятому.

■— Еду, — бросил Чубайсу окончательно проснувшийся Трапезников и минут через сорок был на месте. Он надел белую рубашку, галстук, костюм. У каждого на пожаре своя униформа. Кто надевает жаропрочный скафандр, кто — прикид для телекамер. Человек, на протяжении нескольких лет отвечающий у Чубайса за связи с прессой и публикой, без подсказки понимал, что где пожар, там наверняка журналисты. Особенно если учесть, что горит и у кого. Шефа Трапезников обнаружил в самом центре событий, на крыше. Внизу у здания уже собралось большое количество репортеров с фото- и телекамерами.

Пожарные боролись с огнем, Чубайс что-то там говорил пожарным, а Трапезников что-то рассказывал в телекамеры.

Когда огонь был потушен, ЦДУ спасено, а журналисты разошлись, Чубайс задумчиво произнес:

— Что-то многовато получается в одни руки, перебор: дефолт, девальвация, пожар...

Как всегда, под подозрение попала электропроводка, но, как говорит Трапезников, до конца причины пожара так и не были установлены. По одной из версий, возгорание началось в вексельном центре Росэнергоатома. Но это подозрение так и осталась версией и следственного развития не получило.

Наутро после пожара немедленно встал вопрос: куда теперь деваться погорельцам? Здание выгорело так, что о работе в нем не могло быть и речи. Одна из крупнейших монополий страны осталась без крыши.

Вдруг выяснилось, что у бывшего руководителя РАО Анатолия Дьякова есть почти готовый офис в районе ближнего Юго-Запада на улице Челомея. На всякий пожарный случай. Здание офиса представляло собой как бы пристройку сверху к подземному кооперативному гаражу, утопленному заподлицо. По проекту на его крыше должна была располагаться открытая автостоянка, но нашлись люди, которые смогли использовать крышу гаража более рационально. Этот офис Дьяков и присмотрел для РАО “ЕЭК” — “Единая энергетическая корпорация”. “ЕЭК” занималась, среди прочего, вексельными расчетами энергосистем с потребителями с одной стороны и поставщиками — с другой.

Если учесть объем вексельного оборота в те безденежные времена, когда никто никому не платил живыми деньгами, то “ЕЭК” легко могла оказаться держателем офиса где-нибудь между ГУМом и Мавзолеем.

Борьба за добро. Свое...


В рассказе Трапезникова о срочных поисках помещений важно не пропустить слово “вдруг”. То, что происходило с “входящим” и “исходящим” имуществом РАО в то время, трудно поддается описанию и учету. Речь не о хищениях имущества профессиональными ворами или несунами-любителями. Хотя и на этом направлении шла напряженная работа. По подсчетам энергетиков, за 1999-2000 годы украли одного только провода восемь тысяч километров. Почти что ЛЭП от Москвы до Владивостока. Всего же кабелей, шин, контактов выключателей и прочего оборудования за эти два года унесли на три миллиарда рублей. Но, повторимся, речь не о таком воровстве. Речь ниже пойдет о людях и организациях, главным бизнесом которых стало использование плохой организованности собственников и неготовности менеджеров профессионально защищать имущество компании.

Трапезников рассказывал, как прямо на глазах у изумленной публики из РАО вынесли целый институт вместе со зданием в центре Москвы. Андрея назначили председателем совета директоров одного из отраслевых институтов “Информэнерго”. Пока он разбирался с профильными продуктами института — карты, брошюры, технические архивы, — не сразу сообразил, что в институте давно началась и полным ходом идет другая работа.

Незадолго до прихода команды Чубайса в РАО “Информэнерго” подписало с рядом фирм причудливые договоры. По одному из них институт “Информэнерго” якобы взялся подержать у себя чужие книги. Почему вдруг это дочернее предприятие РАО решило подзаработать на хранении книг, никто не объяснял, потому что никто и не спрашивал. Что за книги, тоже непонятно, потому что никто их в здание института не привозил. Обошлись накладной об их получении. Нетрудно догадаться, что следующим шагом стала претензия фирмы-“книгодателя” к фирме-“книгохранителю” относительно неисполнения договора. Сумма утраченного добра оценивалась в относительно скромные 1,2 миллиона рублей. Потом всплыл еще ряд договоров на услуги, которые якобы были выполнены по заказу института, но не оплачены им. Исполненные праведного гнева фирмы-кредиторы начали процедуру банкротства, и в институте “Информэнерго” ввели процедуру внешнего управления.

Все было подготовлено так хорошо и развивалось так стремительно, что вскоре РАО потеряло свою родную дочку, а вместе с ней — старое, но добротное здание института на проспекте Мира в Москве. Ради чего, собственно, и затевалась эта история с фиктивным хранением книг. И никакая мощь РАО, никакие доказательства мошеннических действий руководства института (фирма-истец, естественно, была связана с руководителями “Информэнерго”, как и назначенный судом внешний управляющий) не спасли имущество холдинга. Остановить процесс банкротства и спасти здание РАО так и смогло. Не помогли обращения Чубайса ни к министру МВД, ни в прокуратуру.

В другой раз украсть здание в центре города у РАО попытались в Петербурге. Директору ОАО “Севзапэнергосетьпроект” удалось найти арендаторов на свои свободные площади, которые не только согласились снять их по заниженной цене, но и готовы были выкупить их, что предусматривал договор аренды. Но украсть здание не получилось, несмотря на то что к делу подключились питерские бандиты. Все-таки это уже был 2003 год, а не 1998-й. Но вот опасный для законных собственников здания договор директор все же подписал.

Выносить из РАО начали давно, практически с первых дней формирования холдинга в 1993 году. И несли не институтиками какими-то, пусть и вместе со зданиями в центре Москвы. Выносили целыми электростанциями и энергосистемами. Первыми понесли субъекты Федерации. Они уносили электростанции. На основании трех указов Ельцина, вышедших в августе и ноябре 1992 года, было создано РАО “ЕЭС”. Всего в энергохолдинг должна была войти пятьдесят одна электростанция, но РАО получило в собственность только тридцать четыре. Этого все равно хватило, чтобы

РАО стало самой крупной в мире корпорацией по производству, передаче и распределению электроэнергии. Было от чего отхватывать куски.

Первым унес “свое” Юрий Абрамович Ножиков, иркутский губернатор. Фигура колоритная и очень влиятельная в губернаторском корпусе в середине девяностых годов. Он родился в Иванове в 1934 году и должен был бы зваться Юрий Кинович Чен. Отец его был китайцем, женившимся на русской девушке из Иванова. Но в тридцать седьмом году он бесследно исчез, мать вышла замуж за Абрама Ножикова, который, учитывая обстоятельства исчезновения Чена, дал мальчику свою фамилию. В школе Ножикова, несмотря на отчество, звали Мао. Правильно говорят, что народ не по паспорту ориентируется, а по физиономии. Ножиков всю жизнь строил электростанции и в кресло председателя Иркутского облисполкома пересел с должности начальника “Братскгэсстроя”. Во время путча в 1991 году вел себя сдержанно, путчистов не поддержал и уже 21 августа был назначен главой администрации Иркутской области. Не прошло и года, как Ельцин публично пообещал его уволить. На одном из совещаний он сказал буквально следующее: “Губернатор Иркутской области Ножиков много требует для региона, шлет мне предупреждения. Я уволю его без всяких предупреждений”.

Произнося эти слова, Ельцин и не подозревал, как многого потребует Ножиков, и весьма скоро.

Летом 1993 года Ножиков потребовал и получил “Иркутскэнерго”. Причем и потребовал и получил в унизительной для главы государства форме. В соответствии с указом Ельцина о создании РАО “ЕЭС” региональная энергокомпания должна была войти в новый холдинг со всеми своими потрохами. А “потроха” у АО “Иркутскэнерго”—всем на зависть: три гидроэлектростанции, да каких! Братская, Усть-Илимская и Иркутская ГЭС — весь Ангарский каскад. Плюс еще девять тепловых электростанций. Так вот Ножиков демонстративно не стал выполнять указ Ельцина. Не саботировал тихо, не интриговал, не хитрил, а буквально послал главу государства.

“Мы отстояли нашу энергетику, — писал потом Юрий Ножиков в своей книге воспоминаний “Я это видел”. — На ней держится все хозяйство области, она основа нашей экономики. Указ президента о приватизации энергосистем и включении их в единые энергетические сети России я запретил исполнять на территории Иркутской области...”*

Конечно, времена были лихие, губернаторы сцеплялись с президентом, и он спорил с ними как с равными, независимо от того, что на самом деле думал по этому поводу. А вот интересно было бы посмотреть, как Ножиков приостанавливает что-то при президенте Путине.

Бесстрашный Ножиков не только запретил исполнять указ президента на иркутской территории, но и реально его не исполнил. А потом еще и выиграл дело в Конституционном суде. Так из РАО унесли одну из крупнейших энергетических компаний страны. Если смотреть на дело непредвзято, то унести компанию Ножикову помог сам Чубайс. Дело в том, что “Иркутскэнерго” было создано в соответствии с Указом Президента Российской Федерации от 1 июля 1992 года № 721 “Об организационных мерах по преобразованию государственных предприятий, добровольных объединений государственных предприятий в акционерные общества”. И Чубайс как вице-премьер и глава Госкомимущества, естественно, не мог не иметь отношения к появлению этого документа.

А вот РАО “ЕЭС” создавалось по указу, вышедшему в том же 1992 году, но уже за номером 922 от 14 августа. Чуствуете разницу в номерах и датах? Прошло-то всего полтора месяца, а какие возможности открылись в этом зазоре! И Ножиков ими умело воспользовался. Ельцин на него страшно обиделся, уволил своим указом. Но потом отошел и решение свое отменил.

Кроме “Иркутскэнерго” в РАО не вошли и остались независимыми еще три региональных компании: “Татэнерго”, “Башкирэнерго” и “Новосибирскэнерго”. Выносили эти компании из состава имущества РАО разными путями. Башкирскую и татарскую энергетику Кремль сдал в ходе политической торговли, в обмен на политическую поддержку влиятельных регионов. “Татэнерго” стало и остается стопроцентным ГУПом, принадлежащим Татарии. В “Башкирэнерго” РАО удалось вставить ногу в дверь и зацепиться за пакет в 19 процентов. А вот “Новосибирскэнерго” хоть и участвовал в политических разменах, но как-то очень частично. Администрации области в результате достался двадцатипроцентный пакет акций. Даже не блок-пакет. Компанию увели “чисто по бизнесу”, при том что, в отличие от Иркутска, в Новосибирской компании у РАО был свой паке т акций.

Новосибирский губернатор, бывший первый секретарь обкома КПСС Виталий Муха, так же как и Ножиков, прославился публичными перепалками с главой государства. Еще на I Съезде народных депутатов РСФСР он как депутат-коммунист находился в непримиримой оппозиции к избранному Председателем Верховного Совета РСФСР Борису Ельцину. Это, правда, не помешало в ноябре 1991 года ставшему уже президентом России Ельцину назначить Муху главой Новосибирской области.

По стечению обстоятельств, не связанных с “Новосибирскэнерго”, Ельцин уволил Муху в 1993 году одновременно с Ножиковым. Но через два дня обоих же восстановил и даже извинился перед ними. А вот через полгода Муха был уволен окончательно. Он организовал внушительный митинг против известного указа Ельцина № 1400 о роспуске парламента, и это стерпеть было уже невозможно. Это вам не унесенная региональная энергосистема, это уже настоящий личный вызов действующему президенту.

Но Муха вернулся в губернаторское кресло, выиграв выборы в 1996 году.

Так вот, Муха, уже избранный, а не назначенный, позарез нуждался в топливе и сельхозтехнике. Денег у него на это не было, а в долг никто не давал. В это тяжелое время ему на выручку и пришла компания ОРТЭК, которая отважилась в кредит поставить обладминистрации горючее и технику. В обеспечение кредита было принято 20 процентов “Новосибирскэнерго”. Те самые, что в свое время достались областным властям. Понимал ли ценность заложенного имущества бывший гендиректор “Сибсельмаша” коммунист и губернатор Виталий Муха? Вопрос риторический. Для него это были, наверное, какие-то малопонятные бумаги, а вот горючее и сельхозтехника нужны были конкретно, и это он понимал хорошо.

По оценкам экспертов, стоимость заложенного пакета примерно совпадала с ценой поставленных ГСМ и запчастей. Однако в 2000 году на бывшего уже губернатора завели уголовное дело по статье “Присвоение или растрата” по факту незаконных действий с акциями “Новосибирскэнерго”.

Дело в отношении Мухи до суда не дошло. Оно было закрыто в 2002 году по амнистии. В память об этих событиях, которые не получили судебного развития, остались 20 процентов акций энергокомпании, которые перешли в собственность ОРТЭК. Перешли строго по закону — администрация области так и не смогла расплатиться за поставленные ГСМ и сельхозтехнику. В результате двадцатичетырехлетний гендиректор ОРТЭКа Михаил Абызов стал заместителем председателя совета директоров “Новосибирскэнерго”. К нему у следствия претензий не было.

После того, что Абызов сделал с новосибирской дочкой РАО, он просто обязан был на ней жениться. И он женился. А поскольку в бизнесе не все как у людей, то женился он на материнской компании, то есть через пару лет пришел на работу в РАО “ЕЭС”, официально продав свою долю в компании. Там, в РАО, он еще сыграет свою, нетривиальную, как утверждают многие, роль в развитии энергохолдинга. Но со временем, если продолжать не совсем корректную аллегорию, он уйдет от “мамаши” и окончательно овладеет “дочкой”.

Частные акционеры “Новосибирскэнерго” расширят свой пакет за счет привилегированных акций, по которым в 2001 году компания не выплатила дивиденды. Тоже юридически чистая история. Непросто в России быть миноритарным акционером, даже если за твоей спиной стоит государство. Отношения РАО с “Новосибирскэнерго” полностью закончились 29 февраля 2008 года, в день Касьяна Завистливого, когда на открытом аукционе были проданы 14,17 процента акций. В конце января 2008 года правительство разрешило РАО избавится от миноритарных пакетов акций в независимых энергокомпаниях “Новосибирскэнерго” и “Башкирэнерго”. Пакет акций новосибирской компании был продан на аукционе инвестиционному банку “Ренессанс Капитал”. Причем продан по цене выше рыночной, что должно хоть как-то утешить РАО.

Пресса писала, что “Ренессанс” действовал по поручению структур, связанных с акционером этой региональной компании Михаилом Абызовым. Так что теперь “Новосибирскэнерго” никакого отношения к РАО не имеет. Абызов (если предположения журналистов верны) ее окончательно разудочерил.

Среди четырех независимых от РАО энергокомпаний “Иркутскэнерго” занимает особое положение. Масштаб, мощность и объем производимой энергии позволяют ей продавать энергию за пределы области, а саму область, отобравшую имущество у РАО, превращают в энергетический рай для потребителей.

О качестве этого рая можно судить по одной только реплике бывшего губернатора Приморья Евгения Наздратенко, у которого своя история отношений с РАО и лично с Чубайсом.

— Я всегда говорил, что надо дотировать электроэнергию на Дальнем Востоке, — говорит Евгений Иванович. —Я помню, при мне в Приморском крае для села киловатт/час стоил рубль восемьдесят копеек, а в Иркутской области — четырнадцать копеек. Представляете себе разницу за один и тот же киловатт—двенадцать раз! Я говорю Ножикову: “Слушай, ну нельзя же так! Мы же электростанции твои строили на наши общие налоги, родители наши строили, почему только тебе такие цены?” А он отвечает: “У тебя, Евгений Иванович, порты есть. А нам знаешь сколько километров до твоих портов по железке свою продукцию тащить? Так что хоть какую-то льготу нам надо иметь”.

— Насчет электростанций, построенных всем народом, но доставшихся одной области, Наздратенко абсолютно прав, — говорит Чубайс. И это, наверное, единственный случай, когда эти два человека хоть в чем-то согласны. — А вот насчет дотаций — полное непонимание экономических механизмов. Мы специально проводили анализ иркутской экономики, которая долгие годы жила на самой дешевой в стране энергии. Она что, рванула, обошла всех? Ни в какой мере! Никаких преимуществ из этого никто не извлек. Экономика региона ровненькая, как у всех. И это при том, что промышленные предприятия области, работающие в том числе и на экспорт, субсидируются за счет дешевой электроэнергии. Читай — за счет всей остальной страны. Дешевле электричества, чем в Иркутске, нет нигде. Кого-то лично даровые киловатты, может, и сделали богатым, но экономике региона дотированное электричество не дало никаких преимуществ.

В истории с Иркутском счастливый, с точки зрения РАО, конец. В июле 2002 года Высший арбитражный суд (ВАС) лишил администрацию Иркутской области права голосовать 15,5 процента акций энергокомпании. А тремя годами ранее ВАС удовлетворил иск Минимущества о признании 40 процентов акций федеральным имуществом. Тогда, правда, в 1999 году, администрация области выторговала себе право голосовать и владеть без права отчуждения (новосибирская история с залогом акций многому научила) теми самыми 15,5 процента голосов. И вот через десять лет администрация Иркутской области осталась без “Иркутскэнерго”. Компания перестала быть независимой.

В истории с региональными АО-энерго есть еще один неприятный для Чубайса сюжет. Это “Курганэнерго”. Его никто у РАО не воровал, но фактически у Чубайса там возникли проблемы с реформированием по общей схеме. Сюжет этот особенно неприятен еще и потому, что иркутская и три другие истории с независимыми энергосистемами достались Чубайсу в наследство. А “Курганэнерго” упаковали уже при нем. Да, там есть доля РАО, и довольно большая. Но проблема в том, что в руках одного частного инвестора и связанных с ним структур оказалось больше 50 процентов акций, и проголосовать за разделение этой компании на сети и генерацию поначалу не удалось. Большинство голосов на другой стороне.

Еще более неприятным является то обстоятельство, что человеком, под чьим контролем собирался этот “вражеский пакет”, оказался Артем Биков. Тот самый Биков, который в конце 1999 года, по поручению Чубайса, высаживался с десантом в Тюмени и решал задачу по сносу взбунтовавшегося гендиректора “Тюменьэнерго” Валентина Богана. Потом Артем Биков ушел в бизнес, естественно связанный с энергетикой. Осенью 2004 года Биков с партнерами оставил РАО в меньшинстве. И не было никаких залогов, никаких серых схем. Ничего, кроме преимуществ, которые получает бывший гендиректор на основе своей осведомленности о компании, ее людях, ее уязвимых и сильных местах. Однако в итоге РАО удалось добиться разделения “Курганэнерго” по типовой схеме. То есть магистральные сети и диспетчерская служба не остались в компании, а были отделены.

— Это был единственный случай,—сокрушается Чубайс,—когда наш же бывший менеджер пытался помешать нам провести реорганизацию в одной-единственной компании. У нас в “Курганэнерго” было 49,5 процента голосов, а он, злодей, собрал 50,5 и заблокировал было наше решение о разделе монопольной и конкурентной части. Но теперь все разрешается должным образом. С Биковым подписано соответствующее соглашение.

Бывали случаи, когда люди “уносили” имущество РАО “ЕЭС”, просто не помня себя, реально не понимая смысла того, что они делают.

Об истории с акциями одной дальневосточной компании Чубайс вспоминает, посмеиваясь и поеживаясь одновременно.

— Конец девяносто восьмого или начало самое девяносто девятого. Не помню уже точно. Но время тяжелое. Денег ни у кого нет — чистый бартер кругом. Долги по зарплате у всех наших компаний по семь-восемь месяцев. И просвета не видно. Я вам, кстати, историю про гендиректора “Комиэнерго” не рассказывал? Тоже с зарплатой связана. Звонит мне гендиректор и говорит, что у него проблемы и надо бы их обсудить. Я отвечаю: “Завтра жду вас у себя”. — “Не могу”, — говорит. “Тогда послезавтра”. В ответ: “Тоже не смогу”. Я уже заводиться начинаю: что за занятость такая? “Когда же сможете?” — спрашиваю. А он: “Когда блокаду снимут?” — “Не понял, какую блокаду?” — “Меня рабочие заблокировали в моем кабинете, вторые сутки выйти не могу. Говорят, пока с долгами по зарплате не рассчитаюсь, не выпустят”. У нас с этими зарплатами, которые реально нечем было платить, и забастовки и голодовки были. Представляете, голодовка энергетиков из-за невыплаты зарплаты.

— И вот на фоне этих зарплатных страстей, — продолжает Чубайс, — приходит ко мне гендиректор одной из дальневосточных компаний, докладывает о результатах деятельности: “Вот здесь мы решили с топливом, здесь — с ремонтом..

“Что с зарплатой у вас?” — спрашиваю. “Ничего, — отвечает, — то есть все хорошо. Все закрыли”. — “Как закрыли? — интересуюсь. — Все закрыли?” — “Да, — отвечает, — все”. — “Не понял, — говорю, — у вас же, я помню, задолженность чуть ли не за семь месяцев”. — “Так я за все семь месяцев и закрыл”. Я говорю: “Подождите, хоть расскажите, как вы закрыли?” — “Да нормально закрыл, не волнуйтесь”. — “Я не волнуюсь. Мне просто интересно, может, другим ваш опыт использовать”. — “Ничего особо интересного там нет. Просто разобрался с вопросом. Главное — коллектив доволен”. — “Ну, скажите, как?” — “Да я им акции отдал, и все”.

“Какие акции вы им отдали?” — спрашиваю. “У меня были акции. Я их отдал им. Все, ни у кого нет вопросов”. И чувствую, что жался он, не хотел рассказывать не оттого, что акции компании отдал, а как бы надурил народ, всучил какие-то бумаги и я его за это сейчас могу наказать. “У меня есть вопросы, — говорю. — Какие конкретно акции вы им отдали?” — “Ну, у меня были акции энергосистемы”. — “Ваши, что ли?” — “Мои”. — “Амурэнерго”?, — “Да”. — “Вы их отдали?” — “Отдал”. — “Не понял. А скажите, они, вообще, кому принадлежат?” — “Кому принадлежат? На балансе были у меня акции. Я их и отдал”. — “И уже все завершили, все оформили?” — “Да, все оформил”.

— Я готов был его растерзать, — вспоминает Чубайс, — разорвать на части, разделить на атомы. Но, чтобы сделать это обоснованно, со знанием дела, с перечислением всех совершенных им смертных грехов, я стал погружаться в проблему и обнаружил просто ослепившую меня вещь. Директор ничего не нарушил. Ну ровным счетом ничего. Потому что тогда не было никаких нормативных актов, никаких корпоративных документов, ничего, что как-то ограничивало, хоть в чем-то, полномочия гендиректора.

— Понимал ли он смысл и последствия своих действий?

— Уверен, что нет. Он понимал другое: люди требуют зарплату, Чубайс на него тоже наезжает. Вот он и отдал акции. Решил проблему. По какой цене? По балансовой, по какой же еще? Это же десять лет назад происходило. Не было ни котировок, ни цены рыночной. Были какие-то бумаги на балансе.

— А что было потом?

— Ничего не было. Сделать уже ничего было нельзя — сделка была закрыта, назад не отыграть.

— А рабочие были довольны?

— Да, тогда были довольны.

— Это странно, потому что они еще меньше гендиректора должны были понимать смысл этих бумаг, которые им выдали вместо зарплаты.

— Там другие мотивы. Рабочие помнят, что во время приватизации кому-то что-то раздавали, а кому-то недодали. А теперь вот отдают, и это хорошо.

— А может, за работягами или директором бизнес какой-то стоял, чтобы скупить блок-пакет или в компанию войти?

— Кому нужны были дальневосточные компании, тем более в то время? Они все были в долгах, плюс все тарифы регулируются, большого пакета не соберешь, а если соберешь, что будешь с ним делать? Это ведь скупать могли те, кто понимал в вопросе. А кто понимал, точно не стал бы там ничего покупать. Напоминаю — девяносто восьмой год шел, и акции были не РАО “ЕЭС”, а какой-то ее далекой дочки. Полная незащищенность активов. Делай с ними что хочешь и ничего не нарушишь.

— Даже странно, что, пока вы нормы, барьеры и правила вырабатывали, никто из генеральных сам у себя станцию не украл таким образом.

— Легко могли это сделать, без труда, — комментирует Чубайс. — Но не сделал никто. Почему? Ответ иррациональный. Потому что энергетики, особенно генералы, — это каста. Там очень сильны понятийные правила: что можно, чего нельзя. Нельзя компанию у себя украсть. Так у энергетиков не принято. Они — про выработку электроэнергии, а не про “станцию себе утащить”. Я и с Боганом справился в первую очередь потому, что он нарушил фундаментальные понятия: нельзя энергосистему страны растаскивать на областные куски. Они, может, в душе все этого хотели, но понимали, что нельзя, и не делали, а Боган взял да потащил одеяло на себя.

В их восприятии эта ситуация должна была отразиться чем-то вроде: и правильно его Чубайс снес...

Некоторые директора из старой гвардии произвели сильное впечатление на Чубайса. Одним из таких оказался Владимир Зубков, бывший глава “Алтайэнерго”. Он произвел впечатление на главу РАО тем, что знал не только производство, но и прекрасно ориентировался в финансах. Как потом выяснилось, гораздо лучше, чем предполагал Чубайс. Недооцененный масштаб и глубина знания предмета Зубковым потом чуть не обошлись РАО потерей одной из крупнейших энергосистем — “Кузбассэнерго”. Но сначала Чубайс, которому порекомендовали коренного энергетика, легко отличавшего кредиторку от дебиторки, был просто счастлив. От счастья он в сентябре 1998 года привел его на пост внешнего управляющего “Кузбассэнерго”. Именно управляющего, а не гендиректора, потому что энергосистема находилась под процедурой банкротства. Формальным истцом выступала налоговая служба, но все понимали, что это влиятельные бизнесмены Михаил и Юрий Живило, владельцы Новокузнецкого алюминиевого завода (НкАЗа), затеяли всю эту историю, чтобы в итоге прибрать компанию себе. До Зубкова внешним управляющим “Кузбассэнерго” был их человек, который и утвердил план процедуры банкротства. На выходе компания подлежала продаже за долги. Чубайс, естественно, сообразил, что еще немного — и РАО недосчитается огромного актива, и кинулся спасать родное имущество.

В спасатели он и определил Владимира Зубкова, который не только все про турбины знает, но в денежных потоках дока.

Это было ошибкой, чуть не ставшей роковой.

— Зубков приступил к своим обязанностям, — рассказывает Чубайс, — а ситуация не разруливается. Там надо было долги огромные с НкАЗа взыскивать, тогда и мы бы свои начали гасить. А он что-то все тянул и тянул. Я говорю: “Владимир, давайте уже, наезжайте по-взрослому!” Знаю ведь, что мужик он сильный, отвязанный, если надо, башку оторвет и не заметит. А он мне вдруг: “А может, повидаетесь сначала с должниками-то?” — “Ну, ладно, говорю, давайте ко мне этих Живил”.

К Чубайсу приехал Михаил, старший брат и старший партнер, который изъяснялся абсолютно комсомольским таком стилем: “Анатолий Борисович, очень важно нам вместе поднять энергетику Кузбасса на новый уровень, развить ее, потому что промышленное развитие региона...”—ну и так далее. Чубайс прерывает эту тираду: “Все это отлично, а деньги за электроэнергию когда отдадите?” — “Нет, мы, конечно, вы не сомневайтесь, мы разберемся, тем более что внешний управляющий у вас сейчас правильный, мы его поддерживаем”. — “Подождите, мне не поддержка нужна, а деньги”. — “Анатолий Борисович, любая ваша просьба, все, что скажете, все сделаем”. — “Значит, мне — график реструктуризации долгов с выплатой максимум за полгода. Через три дня с графиком и Зубковым ко мне на подписание”. — “Мы поработаем, изучим...” Ни графика, ни Зубкова Чубайс через три дня так и не увидел. Время идет, ничего не происходит. Вернее, происходит. Долги “Кузбассэнерго” растут ускоренными темпами.

— Извлекаю Зубкова, — рассказывает Чубайс. —У вас десять дней. Если график есть, работаем, нет графика, нет и вас на этой работе”. График так и не появился.

Чубайс распорядился подготовить решение об увольнении Зубкова, снова возникает Михаил Живило с просьбой о встрече. Приехал и снова с разговорами о важности поднимать энергетику. А по существу? По существу Живило приехал с единственным посланием: не увольняйте Зубкова, мы его поддерживаем, и все сначала...

— Значит, так, — ответил Чубайс. — Зубкова я увольняю.

— Не надо, мы все сделаем, вот увидите. Давайте договариваться.

— Первое. Зубков уволен. Это не обсуждается. У вас есть две линии поведения. Мешать этому или не мешать. Будете мешать — объявляю войну. Твердо обещаю. Второе. Хотите договариваться — пожалуйста, но сначала я приведу туда своего человека.

Живило выбрал первую линию—он всячески мешал смене внешнего управляющего, используя все свои ресурсы на своей территории. И Чубайс признает, что смещение Зубкова далось ему нелегко, так как ребята, несмотря на комсомольскую риторику, оказались вполне технологичными и прекрасно ориентировались в том, что как работает.

Нового управляющего Чубайс привез из Красноярска. Живилы по-прежнему не хотели платить, а “Кузбассэнерго” продолжало двигаться по пути банкротства. Никто никаких графиков не подписывает.

— Неожиданно в середине этой драки возникает Дерипаска. “Давайте я с этими неплательщиками разберусь”. — “Чего ты хочешь?” — спрашиваю. “Долги мне их продайте”.

Чубайс говорит, что решение отдать братьев Живило в руки Дерипаски далось ему нелегко. Но, с другой стороны, какие были варианты, рассуждает он. Отключать НкАЗ? Трудовой коллектив, губернатор Тулеев категорически против. Мол, Чубайс губит алюминиевую отрасль, созданную трудом поколений. Думал он, думал и в конце концов сдал долги братьев их врагу. Там уже все началось по-взрослому. Для братьев Живило дело закончилось принудительной эмиграцией в Париж. “Кузбассэнерго” хоть оказалось единственной компанией РАО, которая прошла всю процедуру банкротства от начала и до конца, но осталось в составе холдинга. Дерипаска, забрав завод у братьев, все заплатил энергетикам. Только Чубайс не очень гордится этой своей победой.

— Олигархическая общественность меня осудила, — вздыхает он. — С ее точки зрения я мог предпринимать любые шаги для выбивания долгов, вплоть до заведения уголовных дел. А вот становиться инструментом в переделе собственности не имел права. То есть долги выколачивать хоть каленым железом, а собственность — это святое. Такой вот кодекс у нашей капиталистической общественности.

...И чужое


Было бы ошибкой представлять РАО “ЕЭС” второй половины девяностых как слабую, постоянно обороняющуюся от внешних угроз и притязаний компанию. РАО тоже не прочь было оттяпать какой-нибудь кусок индустриальной собственности, и пожирнее. Почему нет? Особенно из того, что близко по профилю. Например, уголь.

Еще весной 1999 года Чубайс выступил с идеей создания энергоугольных компаний на базе дешевых углей Березовского и Бородинского разрезов. На Березовском немедленно образовалась забастовка, участники которой уверены, что РАО “ЕЭС” намеренно не платит за уголь, чтобы обанкротить “Красуголь” и получить его акции. Самое существенное в этой истории то, что договоренность о залоге акций “Красугля” в обмен на деньги от РАО на погашение долгов угольщиков действительно существовала.

— Дурацкая была история, зря я влез, — вспоминает Чубайс. — Идея-то выглядела заманчиво. Для нас это была реальная топливная база. А сам “Красуголь” погибал в битве собственников между собой. Почему бы не прийти и не забрать ее с потрохами? При этом компания серьезная, значимая. Объем добычи — миллионов пятьдесят тонн за год. Короче, влез я в эту историю по-взрослому.

Из энергичной попытки Чубайса забрать “Красуголь” за долги ничего не вышло. Размашисто, по-генеральски вмешался в ситуацию тогдашний губернатор Красноярского края Александр Лебедь, из какого-то фонда губернаторских программ, как кролика из шляпы, извлек деньги, пригасил долги угольной компании. Помогал ли кто-нибудь ему советом или деньгами — неизвестно, но факт, что Чубайс так и не разжился собственным углем.

Он предпринял еще две решительные попытки стать собственником угольных активов. Правда, уже на другой основе. Первое: ни у кого ничего не забирать. Второе: создать энергоугольные компании путем объединения активов. Первая идея — “БурТЭК”, которую на паритетных началах (пятьдесят на пятьдесят) хотели создать РАО и правительство Бурятии. РАО планировало внести в создаваемую компанию Гусиноозерскую ГРЭС, а Бурятия — пару угольных разрезов и горнорудную компанию. При этом в учредительных документах предусматривалось, что одна акция (всего-то) из голосующего 50-процентного пакета бурятских акций будет передана в доверительное управление РАО “ЕЭС”. Интересно, это кто-то из менеджеров-бизнесменов подкинул Чубайсу идею насчет доверительного управления всего одной акцией, или это его собственная конструкция, или он сам догадался, как вставить ногу в дверь таким образом, чтобы потом стать хозяином квартиры.

Аналогичный проект планировался и на Урале. Создание “Урал-ТЭК” вообще зашло достаточно далеко, но, как и с “БурТЭКом”, ничего не вышло. Разъяренные миноритарные акционеры РАО стали задавать идиотские вопросы: как внести Гусиноозерскую ГРЭС в уставный капитал какого-то “БурТЭКа”? Как это внести Рефтинскую и Троицкую ГРЭС в капитал “УралТЭКа”? А нас почему никто не спросил? Это же и наше в том числе. А их никто спрашивать и не собирался. Так начиналась первая настоящая отечественная акционерная война между миноритарными и мажоритарными акционерами, которая не только остановила создание энергоугольных компаний за счет активов РАО. Она радикальным образом повлияла на всю реформу энергетики, да и на российский фондовый рынок в целом. К этой войне мы еще не раз вернемся.

Сегодня глава РАО рассуждает об этих попытках отстраненнофилософски. Надо ли было идти по этому пути? В то время — нет, это не решало никаких проблем. А вот в привязке к дню сегодняшнему — безусловно правильная стратегия. Чубайс уверен, что ставшие самостоятельными в результате реформы генерирующие компании непременно пойдут в топливо, в том числе и в уголь. Энергетикам правильно иметь хотя бы маленькое месторождение. Это усиливает переговорную позицию в торговле с поставщиками топлива. Когда у тебя нет никакой альтернативы, объясняет Чубайс, ты вынужден будешь принять самую жуткую цену. Деваться некуда. Если же у тебя есть свой небольшой источник угля, ты можешь угольщиков послать и хотя бы четыре-пять месяцев на нем продержаться. И тут кто кого пережмет, кто раньше дрогнет.

Но сейчас это только теория. Чубайсу “зайти в уголь” так и не удалось.

Уже после наших бесед с главой РАО и перед самой сдачей книги в печать пришло сообщение о том, что ОГК-3 первой из выделенных из РАО генерирующих компаний приобрела “угольное месторождение — участок “Остальные запасы” Окино-Ключевского месторождения бурого угля в Бурятии. Аналитики убеждены, что вскоре проблемой обеспечения углем озаботятся и остальные генкомпании. ОГК-3 получит право пользования недрами с целью разведки и добычи бурого угля на участке на срок 20 лет”*.

Чтобы с боем взять Приморье


Нет в России другого такого региона, чья история взаимоотношений с РАО была бы столь продолжительно острой, столь публичной, а временами и драматичной. Это связано не только с особенностями географии — где-то там ведь есть еще Магадан, Хабаровск. Многое было завязано на личности Чубайса и приморского губернатора Евгения Наздратенко, который не только Чубайса, но и Ельцина публично осуждал, имел свое мнение по всем вопросам региональной и федеральной политики. Эмоционален, артистичен, решителен, популярен среди своих. По набору этих качеств — ну практически тот же Чубайс. Только цели и убеждения разные. Совсем.

В Приморье постоянно что-то искрило. В прямом и переносном смысле. Край постоянно замерзал, оставался без света, и вся страна если не участвовала, то наблюдала за тем, как приморский губернатор обвинял в своих энергетических бедах главу РАО “ЕЭС”, а тот в свою очередь делал все, чтобы убедить власть и население в том, что проблема Приморья — это сам Наздратенко.

Наздратенко занял губернаторский кабинет в 1993 году. По его рассказам, хозяйство он получил в тяжелом состоянии, обремененное многомиллиардными долгами. Практически все то же, что и у Чубайса в РАО пятью годами позже. Только РАО не мерзло, а горело. Край регулярно замерзал и до Чубайса. Собственно долги образовались от того, что, когда

Приморье замерзало, краевая чрезвычайная комиссия принимала чрезвычайные решения: останавливать составы с топливом, идущие в соседние регионы, разгружать и использовать его на месте. Вот она, региональная геополитика, в действии. Как после этого эти регионы без предназначенного им угля выживали, трудно сказать. Там, вероятно, не было своего Наздратенко, который мог бы откомментировать местные проблемы на всю страну. Но поскольку экстренная разгрузка чужих вагонов с углем была все-таки не грабежом, а чрезвычайной мерой местной власти, то за это топливо его несостоявшиеся получатели выставляли Приморью счета. Они не оплачивались. Долги росли. Напомним, что началось это еще до Наздратенко. Ему достались долги, иски по ним к краю и автоматическое списание пеней и штрафов со счетов краевого бюджета.

— Я был в ужасном положении, — вспоминает Наздратенко. —Детские дома, дома ветеранов без денег, без продуктов — нечем платить.

У Наздратенко есть ощущение если не подвига, то большого и полезного дела, которое он сделал, вытаскивая Приморье из финансовой пропасти. А его тут шельмуют на всю страну. Обидно и несправедливо.

В принципе, Евгений Иванович, став губернатором и сцепившись через несколько лет с федеральным центром на энергетической почве, не замыкался на одного только Чубайса. Он был почти уверен, что в значительной степени стал жертвой сговора журналистов и ряда представителей федеральной власти, что у журналистов федеральных каналов было прямое указание “мочить” Наздратенко.

С Евгением Ивановичем мы договорились встретиться у его работы. Он вышел из Спасской башни Кремля, и мы пошли в какой-то не очень уютный, но вполне подходящий для спокойного разговора офис в одном из зданий на противоположной стороне Красной площади, где располагается, как мы поняли, фирма его знакомых.

— Страна наша большая, — говорит Евгений Иванович, но не переходит, как Чубайс, к вопросам вероисповедания или устройства линий электропередач, а сразу переключается на СМИ, — и люди ее видят такой, какой ее представляют журналисты. Не согласны? На всех телеэкранах только и было тогда Чечня, Приморье, Чечня, Приморье. Журнал “Эксперт” писал, помню: “Владивосток — это Ленинград в годы войны, только не падают бомбы”. Что за ужас и бред? И почему, когда я пятого февраля 2001 года попросился в отставку, шестого у нас сразу же наступили счастливые времена? Никаких проблем ни с топливом, ни с оплатой — ни с чем. Так же не может быть.

Бывший экономический советник президента Андрей Илларионов вообще считает, что против властей Приморья было использовано “энергетическое оружие”. Отставки губернатора там добились, ограничивая энергоснабжение региона и провоцируя кризисы4. Когда зимой 2001 года в Приморье случился очередной тяжелый кризис, это уже достало всех, включая президента. Путин послал одного из руководителей администрации, уполномоченного поговорить с Наздратенко о его отставке. Наздратенко ответил, что готов написать заявление. Ему говорят: “Пишите”. — “Сейчас не могу— послезавтра напишу”. Приходит обозначенный день — заявления от Наздратенко нет. Человек из администрации звонит, а губернатор ему отвечает, что, мол, он сейчас в больнице и что, как только выйдет на волю, сразу же напишет. Путин, говорят, разозлился не на шутку. Сам соединяется с Наздратенко. (О факте самого разговора писали газеты**,)

Диалог состоялся примерно такой. “Евгений Иванович, обещали заявление написать?” — “Обещал”. — “Будете слово держать?” — “Конечно, Владимир Владимирович, раз сказал, что напишу, значит, напишу”. — “Тогда берите ручку, бумагу и садитесь писать. Прямо сейчас”. — “Я вот сейчас в больнице, в барокамере. А в барокамере у меня ручки-то и нет. Не могу написать”. — “Не можете — не надо. Решайте сами. Время для принятия решения — десять минут”. Через десять минут звонок от Наздратенко: “Я написал, кому сдать заявление?”

Так закончилась политическая карьера (на данном этапе, по крайней мере) одного из самых заметных, самых влиятельных, особенно в девяностые годы, губернаторов России. Его бескомпромиссная борьба за дешевую электроэнергию для края неизвестно какими буквами вписана в историю российской экономики, политики, электроэнергетики. Приложим к этому руку и мы.

Еще Борис Ельцин пытался уволить приморского губернатора. Не получилось.

— Ну, положим, уволить его пытался я, а не Ельцин, — уточняет Чубайс.

— Значит, не смогли, находясь в администрации президента, решить этот вопрос, дорешали его уже с помощью электропровода? Применили “энергетическое оружие” против политического противника?

Наздратенко как-то даже что-то вроде письменного заявления написал: я идеологический враг Чубайса и всего, что он делает. “Заявление” было оформлено в виде открытого письма Чубайсу и обнародовано 3 марта

2000 года в краевой газете “Владивосток”. В письме Чубайс обвинялся во всех экономических и политических бедах страны. Чубайс был обвинен в “распродаже за бесценок национальных богатств России”, в “разгроме российской энергетики” и в том, что реформы в отрасли носят антинародный характер. В письме Наздратенко обращался к Чубайсу с просьбой

уйти в отставку с поста руководителя РАО “ЕЭС”.

Просьба была отклонена.

— Насчет противника это верно, — комментирует Чубайс. — Здесь Илларионов прав, ничего не скажешь. Но то, что мы сознательно отключали Приморье, чтобы уволить Наздратенко, — это плод больного воображения нашего критика. Неужели кто-то всерьез может предположить, что ради наказания одного персонажа, даже губернатора, мы будем мучить тысячи людей? Что касается энергетического периода наших баталий, то это была уже совершенно другая история. Я даже не пытался унаследованные из прошлого задачи решить на новом месте, в РАО. Жалко и глупо тратить силы на решение вчерашних задач. А в текущих задачах моих в Приморье происходило следующее. Есть заявленная позиция губернатора: энергетикам не платили, не платим и платить не будем. Такая позиция руководителя региона — серьезный сигнал для всех плательщиков. Он “удавливал” тарифы до предельно низкого уровня. И у меня от этого на выходе такая цепочка событий. Забастовка персонала на владивостокской ТЭЦ-2. Потому что если энергетикам не платят, денег на зарплаты нет уже через шаг. Я туда прилетел. Задолженность по зарплате — месяцев восемь. Вторая цепочка последствий — долги “Дальэнерго” по налогам. Третья цепочка — топливо. Мы не платим за уголь и, соответственно, получаем недопоставки угля. Получаем угрозу веерных отключений. Плюс еще Наздратенко переводит все в публичную плоскость, в чем он мастер непревзойденный. “Не позволим этим макроэкономистам из Чикаго ставить эксперименты над Россией, над народом!..” И так далее.

В общем, Чубайс показательно сцепился с Наздратенко, потому что за их отношениями с интересом наблюдали и губернаторы и энергетики. Надо сказать, что у Чубайса все битвы — показательные. В иные он не ввязывается. Это нерационально. Каждый раз это битва Пересвета с Челубеем перед Куликовским сражением. Войско должно видеть, чья взяла. Правда, у реки Непрядвы в 1380 году богатыри бились насмерть и геройски пали оба. Но выступление было показательным, вошло во все летописи и учебники истории. А воодушевленное русское войско разбило татаро-монгол.

Нет сомнения, что Чубайс, ввязываясь в свои битвы, внутренне готов разделить судьбу богатырей. Лишь бы “наша взяла”. Десятки компаний, которые надо заставить что-то сделать или от чего-то отказаться, десятки важных и влиятельных людей, которым надо что-то доказать или которых надо “снести”, если они не изменят свое отношение к проблеме. На все не хватит ни сил, ни времени. Надо выбирать самых заметных, самых сильных и демонстрировать всем либо их сдачу в плен, либо их бездыханные тела. Либо, в самом крайнем случае, самому сложить голову на поле брани. Это рационально и эффективно. Вот победить Наздратенко, чтоб все увидели, — это рационально. Жестко уволить Богана из “Тю-меньэнерго” — это отфиксировали все отраслевые генералы. Ну а то, что все эти годы Чубайс сам периодически повисал на волоске, так это судьба воина.

Наздратенко и сегодня убежден, что тарифы на электроэнергию надо “удавливать”. Он, правда, не использует это слово, но смысл тот же. Надо дотировать как-то стоимость электроэнергии для региона. Иначе Дальний Восток останется без населения. Энергия в регионе слишком дорога и местное производство от этого неконкурентоспособно.

— Да эта дискуссия продолжается до сих пор, — говорит гендиректор Федеральной сетевой компании (ФСК) Андрей Раппопорт, —дотировать или не дотировать. В подходе Наздратенко есть своя доля правды. Это его подход. Есть и другие подходы. У нас был другой.

Меньше всего можно было ожидать услышать такое от Раппопорта, которого осенью 1998 года Чубайс бросил на Приморье.

Тот в РАО отвечал совсем за другие дела: инвестиции и экспорт электроэнергии. Единственная причина, которая объясняла выбор Раппопорта для решения этой задачи, состояла в том, что он служил в десантных войсках, а Чубайс понимал: кому бы он ни поручил Приморье, он посылает человека на войну. И Раппопорт два с лишним года отслужил на этом фронте.

— Сейчас это уже немного подзабылось, но ведь Наздратенко входил в губернаторскую элиту, в число самых влиятельных, — вспоминает Раппопорт, — а там — пять-шесть имен всего: Шаймиев, Рахимов, Лужков, естественно, краснодарский Кондратенко, Наздратенко. Кто-то еще, наверное, ну, может, еще два-три губернатора, и все.

Когда Раппопорт прилетел во Владивосток, он мог столкнуться с тем, что ему негде наводить порядок. В “Дальэнерго” с осени 1998-го внешнее управление, закон, осложняющий банкротство объектов естественных монополий, еще не принят. Существовала реальная угроза распродажи компании по частям за долги. Если бы кому-то искушенному и сильному всерьез понадобилась эта компания, удержать было бы трудно. Везло с тем, что крупный бизнес в сторону энергетики тогда и не смотрел. Съесть компанию никто не планировал, но кормились вокруг нее активно. И все хотели купить долги энергетикам. Это был прямой путь к захвату имущества должников, такой талон на рейдерство, хотя в то время слово это не употреблялось.

Как только Раппопорт взялся за “Дальэнерго”, большое число людей оказались в нем заинтересованы. По непонятным (или по понятным) причинам энергокомпания производила взаимозачеты с теми, кто мог легко расплатиться живыми деньгами. Деньги, без сомнения, были у портовиков и тех, кто работал с рыбой. Но зачем же платить, когда можно зачесть?

— Я долго и мучительно погружался в то, что там происходило. Я ведь до этого АО-энерго не занимался, — говорит Раппопорт. — А когда погрузился, увидел: тотальное воровство, долги, ничего нет живого. Я сидел и не мог понять, что вообще можно с этим сделать. При этом у губернатора даже в мыслях нет погасить долги бюджетников местных перед нами. Я ему говорю: “У нас здесь восемь тысяч энергетиков работает, это же ваши люди, ваши избиратели, им же надо зарплату платить”. — “У вас восемь тысяч, а у меня — весь край, два миллиона” — вот и весь разговор.

Первое, что попытался сделать Раппопорт, это научиться управлять процессом банкротства. Надо было заменить внешнего управляющего, который вел дело к распродаже компании, и поставить надежного человека, не связанного специальными отношениями ни с кем во Владивостоке. Он привез на эту должность Александра Канчина из Находки. Там он работал в Приморском пароходстве, сначала механиком, а потом — руководителем фондового отдела. Его рекомендовал другой находкинец, Валентин Завадников, пришедший к Чубайсу в РАО в то же время, что и Раппопорт. Канчин достаточно эффективно взялся за дело. Вместе с Раппопортом они запретили зачеты без личной визы Раппопорта, что помогло остановить воровство, как-то более или менее стабилизировали ситуацию с зарплатой.

Но “Дальэнерго” по-прежнему оставалось крупным должником и крупным кредитором. Проблема состояла только в том, что долги у компании были перед бюджетом и поставщиками топлива, то есть перед кредиторами требовательными и влиятельными, которые могли надавить, и очень больно. Энергетикам же должны были граждане и муниципальные предприятия. Муниципалов прикрывал губернатор, а с населением вообще непонятно, что было делать.

Еще в самом начале эпопеи в Приморье Наздратенко приезжал к Чубайсу. Согласились, что ситуация в регионе тяжелая, надо бы внешнего управляющего в “Дальэнерго” менять. Договорились согласовать кандидатуру, по-мужски пожали друг другу руки. И еще договорились не гнать волну друг на друга в прессе. Чубайс представил Наздратенко Раппопорта, на том и разошлись. Не успел глава Приморья долететь до Владивостока, в СМИ опять “злодей Чубайс, сколько можно измываться...” и все, что положено в таких случаях.

Прилетевший в Приморье Раппопорт снова попытался договориться с губернатором об информационном перемирии. Но главное, чего он пытался добиться от Наздратенко, — повышения тарифов, которые тот держал, не повышая, годами.

— Послушай, Евгений Иваныч, — пытался убедить его Раппопорт, — речь ведь идет о бутылке водки.

— Какой еще водки?

— Да вот расчеты сделали, и нам, чтобы хоть как-то свести концы с концами, чтобы зарплату выплатить и топливом запастись, нужен тариф, который увеличит расходы семьи в среднем на стоимость одной бутылки водки в месяц. Неужели бутылка водки на семью в месяц — это много?

— Нет, тарифы я трогать не буду, — твердо стоял на своем Наздратенко.

Согласиться с повышением тарифов означало бы для него отказаться от свого политического прошлого. Еще в 1993 году начинающий губернатор выжал из начинающего премьера Черномырдина, прибывшего во Владивосток с большой свитой, знаменитое постановление правительства №1001. В соответствии с ним край получал фантастические льготы по железнодорожным тарифам и давал возможность администрации держать стоимость электричества самой низкой в регионе. Постановление действовало два года. Экономических проблем края оно не решило, но заложило основу для всех последующих энергетических кризисов, которые с завидной регулярностью сотрясали край на протяжении всего срока губернаторства Наздратенко. По сути эти ежегодные энергетические муки края в конце концов и стали одной и главных причин его отставки.

Информационные агентства сообщают, что к сегодняшнему дню энергетический кризис в Приморье достиг своего пика. Без электричества почти на сутки оставались 50 процентов потребителей края. Перестали работать насосные станции, и жители лишились воды,сообщает Интерфакс.Остановились заводы и фабрики, закрылись детские сады. Правда, позже временный выход был найден и ситуация, похоже, начала стабилизироваться. Виктор Черномырдин принял решение выделить из госрезервов 10000 тонн дизельного топлива для ликвидации энергетического кризиса в Приморском крае. Полторы тысячи тонн солярки уже поступили на Дальний Восток, что позволило запустить ряд электростанций.

Это из вечернего выпуска новостей телеканала “Россия” от 18 июля 1996 года. Девяносто шестого, а не девяносто девятого или двухтысячного! Чубайсом в РАО еще и не пахнет, там сидит Анатолий Дьяков, которого Наздратенко чтит и высоко ставит его профессионализм. И еще одна деталь. События происходят в июле. Не зимой, не ранней весной, а в июле во Владивостоке уже плохо с энергией.

И — самоотверженно спасающий Приморье за счет госрезревов Виктор Степанович. Это называется привет Черномырдину-96 от Черномырдина-93.

За каждую льготу всегда кто-нибудь платит. За неестественно низкие цены на железнодорожные перевозки, за дешевый киловатт-час. Если товар или услуга кому-то достаются ниже себестоимости, кто-то другой должен эту разницу покрыть. В нашем случае — казна. А изнасилованная казна не может и не хочет покрывать расходы одного региона за счет других. Не было у государства на это денег в середине девяностых. И если льгота есть, а за нее никто не платит, она начинает уничтожать своего производителя, тех, кто поставляет льготные товары и услуги. Отсюда и банкротство “Дальэнерго”, и традиционные, как фестиваль какой-нибудь, ежегодные энергетические кризисы.

Вот почему Раппопорт так настойчиво просил Наздратенко ус тупить по тарифам хотя бы “на бутылку водки”. Нет

В мае 1999-го Наздратенко выпала счастливая карта. Николая Аксененко назначили первым вице-премьером. Почти преемником Ельцина. Во время своего визита на Дальний Восток он заявил, что в течение июля энерготарифы в крае будут снижены на 10 процентов, за два следующих месяца — еще на 10 процентов. В итоге к 1 января 2000 года общее снижение энерготарифов должно было составить 30 процентов. Аксененко предупредил, что никто не посмеет решить этот вопрос наоборот. Какая уж тут бугылка водки.

Воодушевленный первый вице-губернатор обещает отапливать замерзающую столицу края раппопортами, а Чубайса вместе с его замом посадить за терроризм. Сам Наздратенко тоже не скупится на выражения. На местном телевидении о прилетевшей на совет директоров “Дальэнерго” группе руководителей РАО он говорит, что “эти сволочи” приехали провалить его на губернаторских выборах*.

В общем, обстановка деловая и конструктивная. Первый вице-премьер Аксененко собирает у себя в Белом доме совещание по ситуации в Приморье. Директор “Дальэнерго”, откровенно струсив, не поехал, послал своего зама. Совещание представительное, с участием министров и руководителей федеральных служб.

— Кто по “Дальэнерго” будет докладывать? — спрашивает Аксененко.

Вышел заместитель гендиректора: выручка, тарифы, графики и так далее. Говорил минуты три, не больше. Тут Аксененко его перебивает:

— А вы кто такой?

Докладчик немедленно впадает в ступор. Тяжелая тишина.

— Вы кто такой, я вас спрашиваю? — уже с нажимом обращается к нему вице-премьер.

— Я — зам генерального директора по экономике и финансам...

— Нет, вы кто такой, я вас спрашиваю? — И это уже звучит не как вопрос, а как выговор, а может, и приговор.

— Я сижу, завожусь страшно, — вспоминает Раппопорт. — Вижу, что Аксененко просто унижает мужика ни за что, чтобы показать, какой он строгий начальник и что он будто бы точно знает, кто виноват и что делать. И в страшно хамской манере все это делает. Я понимаю, что мужика надо спасать как-то, а как — непонятно. Меня самого начинает переклинивать, и я не выдерживаю и говорю: “А вы кто такой, господин первый вице-премьер?” Тишина наступила такая, что слышно, как мухи летают. А меня самого аж дрожь пробивает. Думаю, сейчас скажу ему: “Хрен ты моржовый, вот ты кто!” Аксененко так тяжело, но с интересом на меня посмотрел, выдержал паузу, минуту, наверное, или две, потом поворачивается к докладчику и тихо так говорит: “Продолжайте”. Чубайс меня за это ругал потом страшно.

Аппаратная отвага Раппопорта объясняется просто. Он состоятельный человек, пришел из бизнеса, абсолютно не держится за кресло и в любую минуту может в бизнес же и вернуться — без потери статуса и без ущерба для самоощущения. От его увольнения больше всего пострадал бы Чубайс, который остался бы без своего корпоративного спецназовца.

На следующее совещание по Приморью у Аксененко, когда докладчиком был назначен уже Раппопорт, Чубайс пошел с ним.

— Будешь смотреть в мою сторону чтобы не наговорить и не наделать глупостей, — предупредил он своего зама. И не напрасно. Когда Аксененко, исключительно в воспитательных целях, “забыл” про докладчика, закончившего выступать, и минут пятнадцать заставил его бессмысленно стоять за трибуной, Раппопорт несколько раз пытался самовольно уйти. Но Чубайс, как хорошо обученный сурдопереводчик, жестами и мимикой объяснял своему подчиненному, что надо продолжать стоять, как и с каким выражением лица это надо делать.

Интересно, что со временем у Раппопорта не только нормализовались отношения с Аксененко, но и возникло что-то вроде неформального контакта. Он не только изменил свою позицию по Приморью, но и инициировал участие железной дороги в строительстве энергетических объектов.

Когда перед очередным визитом представителей РАО во Владивосток местные начальники публично пообещали их арестовать, Чубайс снарядил с Раппопортом взвод автоматчиков. Отстреливаться не пришлось, но машину с гендиректором, выехавшую из аэропорта на собрание акционеров, ГАИ задержала минут через пять пути. Тут же возник ОМОН — долго искали наркотики и оружие, а заодно поинтересовались: а где же Раппопорт? Его по чистой случайности не оказалось в машине гендиректора, но это позволило Раппопорту провести собрание акционеров и принять все нужные решения.

Кстати, гендиректор “Дальэнерго”, который страшно не нравился Наздратенко, не устраивал и руководство РАО. Он оказался существенно слабее ситуации, в которой надо было работать. Но его держали, чтобы не потакать местным властям. В конце концов Раппопорт решил договариваться с Наздратенко: мы увольняем нашего директора, нового согласуем с тобой. Только при одном условии — тарифы должны быть подняты на 25 процентов. И Наздратенко согласился.

Потом у них с Наздратенко даже что-то вроде приятельских отношений стало возникать. После года войны. Он пригласил Раппопорта к себе домой, познакомил с семьей. Как-то позвал покататься на катере, а когда Раппопорт решил искупаться, за ним в воду тут же прыгнули наздратенковские охранники.

— Все говорят, что я тебе добра не желаю, — весело сказал Наздратенко, — не хочу, чтобы на меня подумали, если, не дай бог, захлебнешься.

Осенью 2000-го Раппопорт убедил Чубайса, что вся тяжелая работа в Приморье сделана, там уже практически рутина, что он хотел бы больше внимания уделять своим основным обязанностям в РАО. На посту председателя совета директоров “Дальэнерго” Раппопорта сменил Анатолий Копсов, опытный профессиональный энергетик. И так случилось, что месяца через три после того, как он приступил к работе, возникла тяжелейшая ситуация. В Сибири установились морозы под пятьдесят градусов. Остановились угольные разрезы, и составы с углем перестали ходить во Владивосток. А у самого “Дальэнерго” из-за накопленных долгов угля не хватало. В общем, пришлось чуть не останавливать станции. Картина ужасная: люди в январе на улицах жгут костры и готовят еду Все — хуже некуда. И тут уже Путин разозлился, как говорят знающие люди, до редкого для себя градуса. Он собрал совещание по этому вопросу. Всем накостылял.

— Я там что-то говорю про неплатежи, про губернатора, — рассказывает Чубайс, — а он: “Вы за энергетику отвечаете. Нет энергии — виноваты”. Он так очень резко и справедливо, наверное, перевел ситуацию в такую плоскость, что я — главный виновник.

Чубайс, в общем, и так шел на это совещание без какой бы то ни было уверенности, что выйдет оттуда в своей должности.

Присутствовавший на совещании генпрокурор Владимир Устинов заметно оживился. “На решение проблемы — пять суток, — давал указания президент. — Чубайс, лично отвечаете за восстановление энергоснабжения в полном объеме. Устинову—открыть уголовные дела на всех виновных”.

Кроме того, Волошину, как председателю совета директоров, было поручено на ближайшем собрании акционеров поставить вопрос об укреплении руководящего состава энергохолдинга. Было похоже, что и положение Чубайса становится неустойчивым. Вице-премьер Виктор Христенко, правда, после заседания заявил журналистам, что указания об укреплении руководства РАО “ЕЭС” не означают отставку председателя правления.

— Для меня это была тяжелая ситуация, — комментирует Чубайс. — Я—главный виновник, а мне еще надо идти в ответную атаку. Это совсем плохо, особенно учитывая место событий — кабинет главы государства. Читаю на лице Устинова: “Ну, наконец-то!” — а у меня выбора нет. Я взял слово и говорю: “Владимир Владимирович, задача понятна, будем ее решать. Ваше право давать оценки всем, включая возможность уголовной ответственности. Но у меня тем не менее есть настоятельная просьба — отмените поручение относительно немедленного открытия уголовных дел. Мне сейчас работать в круглосуточном режиме с несколькими тысячами человек, от каждого из которых зависит, сумеем мы вернуть электроэнергию во Владивосток или нет. Теперь представьте: с одной стороны, у них Чубайс с задачами—уголь, склад, разморозка. А с другой — прокурор ему будет говорить: “С моих слов записано верно, распишитесь здесь...” Какой же может быть результат? Я настоятельно вас прошу если не отменить, то хотя бы перенести работу прокуроров в отношении всех виновных, включая меня”. Тишина. Пауза. Потом: “Согласен. Все свободны”. Мне важно было выиграть время, чтобы разгрести проблему. А в ситуации угрозы посадки управлять невозможно. На волне таких жестких директив прокурорские усердствуют до лютости.

Свет и тепло Владивостоку дали. Наздратенко, лидер “движения губернаторов-неплателыциков”, как назвал его Чубайс, отправлен в отставку. Министр энергетики Александр Гаврин уволен. И только глава РАО остался на своем посту, что вызывало почтительное недоумение у заинтересованных наблюдателей. При этом сказать, что Чубайсу удалось безболезненно пройти эту историю, нельзя.

Президент требовал от Чубайса голову человека, ответственного за Приморье. Иначе получалось несправедливо: губернатор и даже министр наказаны по полной, а РАО, на котором своя доля вины, в стороне? Чубайс поначалу хотел отделаться “малой кровью” — предложил освободить от должности представителя РАО на Дальнем Востоке. Формально — высокая должность, но без реальных ресурсов и полномочий. Кроме того, эту должность занимал тогда откровенно слабый человек, так что потеря была бы небольшой. Но президент тоже разбирался в корпоративных иерархиях и потребовал от Чубайса настоящую высокопоставленную голову, имеющую непосредственное отношение к ситуации в Приморье. Такой головой был член правления РАО “ЕЭС” Анатолий Копсов, всего лишь три месяца назад избранный председателем совета директоров “Дальэнерго”. Теоретически можно было бы сдать проработавшего там больше двух лет Раппопорта, но тот уже три месяца не имел никакого отношения к Владивостоку и формальных оснований предъявлять ему претензии не было.

Чубайс всеми силами пытался отстоять Копсова. Бился за него как мог. Не получилось, и Копсов был уволен, выведен из состава правления РАО. Его сделали советником председателя правления, но это никак не компенсировало ни потерю статуса, ни моральный урон, который ему был нанесен. Чубайс совершенно не гордится этой своей историей. Когда через несколько лет освободилось место гендиректора “Мосэнерго”, он сделал все, чтобы назначить Копсова гендиректором крупнейшей региональной энергокомпании России.

Как украсть миллион киловатт


Между РАО “ЕЭС” и его структурами на местах, с одной стороны, и конечными потребителями (мелкие и средние предприятия, коммуналка, население) — с другой, стоят муниципальные электросети и ОПП. Это не ОПГ и не “организованные преступные пацаны”. Это оптовые перепродавцы электроэнергии, как правило, муниципальные предприятия, которые получают электроэнергию от структур РАО “ЕЭС” и поставляют ее своим конечным потребителям. Ну и собирают с них плату или должны собирать, а потом расплачиваться с энергетиками. Название структуры не вполне точно отражает суть процесса, который они осуществляют, есть в нем даже что-то обвинительное — “перепродавцы”, но так уж исторически сложилось, стало частью профессиональной энергетической фени. А пытаться насильно переделывать феню — только время терять и всех путать.

Кстати, одним из проектов, которым Чубайс занялся вскоре после прихода в РАО, было составление специального тезауруса, чтобы все участники процесса одинаково понимали смысл слов, которыми пользуются. Особенно остро потребность в таком словаре возникла, когда стали регламентировать процедуры закупок и торговли на электронной бирже, где каждое неправильно понятое слово могло обернуться огромными потерями, тяжелыми конфликтами и массой иных неприятностей.

Над тезаурусом работала целая группа, которая устраивала обсуждения и дискуссии для верного толкования слов и понятий. Иначе могло бы получиться как в старом анекдоте про нового русского, который заказал покраску своего автомобиля в цвет “бордо” и страшно удивился потом, получая заказ, что “бордо” — это не зеленый.

Итак, ОПП — это все в отрасли знают и понимают одинаково. Пере продавцы продают как умеют, деньги собирают как могут, а с энергетиками расплачиваются как хотят. С ними РАО было очень сложно, особенно в период массовых неплатежей. Как они продают, как учитывают проданное, как собирают деньги — кто ж его знает. А кто знает, не расскажет. А если расскажет, то потом будет все отрицать.

Как-то Чубайс разговорился с одним из директоров такого ОПП.

— Скажите честно, насколько сможете, как вы нам платите?

— Процентов сорок-пятьдесят от того, что собираем.

— А как деньги собираете?

— Те, что нам приносят, те и собираем. Как еще?

— А потребителей своих знаете?

— Кого-то знаем, кого-то нет.

— А как вы счета выставляете, у вас база потребителей есть? Как часто она обновляется?

— Вообще не обновляется, потому что ее у нас нет в природе.

— Ну а когда мы с вас начинаем деньги требовать, что вы делаете?

— Приходим к потребителям, к тем, что покрупнее, и говорим, как есть: вот энергетики с нас денег требуют или обещают ограничить подачу электроэнергии. Так что выручайте, платите. Они и помогают, насколько могут.

— Ну а потом, когда совсем уже тяжело и крупные ваши потребители спасти не могут? — продолжал допытываться Чубайс.

— Тогда мы перерегистрируем предприятие, создаем новое юридическое лицо, а пустышку со всеми долгами закрываем.

Схема, конечно, упрощенная, но она вполне отражает ситуацию конца девяностых — начала двухтысячных.

Чубайс описывает нам, как эта конструкция устроена и как она работает:

— Вот в каком-нибудь, условно говоря, Козлобуйске есть городские электрические сети. Они не имеют никакого отношения к РАО “ЕЭС”. Местное наше уже АО-энерго поставляет электричество козлобуйским сетям, а те — потребителям. Собственно козлобуйскими сетями командует мэр Козлобуйска, а директором сетей выступает какой-нибудь племянник мэра или кто-то еще из своих людей. И когда мы начинаем заниматься неплатежами, то неприятная деталь состоит в том, что не платит не конечный потребитель, а козлобуйские сети. И восемьдесят процентов всей задолженности нам — это даже не долги кроватной фабрики какой-нибудь, это долги козлобуйских сетей .

Теперь возьмем областное АО-энерго, где, допустим, таких козлобуйских сетей штук пятнадцать. Годовой объем продаж у него, условно говоря, десять миллионов каких-нибудь единиц. Объем невыплаченных ему долгов — семьдесят миллионов единиц. То есть семь лет наша компания работает абсолютно бесплатно. Ее фактически обкрадывают семь лет, потому что не платят.

— Я вообще не понимаю причин, по которым раньше люди, рядовые потребители, граждане, платили за электричество, — говорит Аркадий Трачук, бывший руководитель департамента энергосбытовой деятельности РАО. До РАО он работал заместителем гендиректора “Ленэнерго”. — Можно было не платить, никто бы слова не сказал.

— А как же показания счетчика, можно было прийти и проверить?

— А кто это должен был приходить и проверять? В принципе ни людей с такой функцией в компаниях не было, ни самих подразделений, которые бы организовывали и отвечали бы за такую работу, не существовало. Даже если бы кто-то взялся сверять показания счетчика с суммой, указанной в квитанциях на оплату электроэнергии, то он бы замучился искать эти квитанции. Никаких баз данных не существовало в природе.

— А для чего же тогда народные умельцы всякие “жучки” изобретали или перекидывали полюса на счетчиках, чтобы крутило в обратную сторону?

— Не знаю, для чего. По привычке, наверное. И зачем было перекидывать полюса, когда проще было записать себе в квитанцию “льгота — пятьдесят процентов” и платить половину. Никто же в Сбербанке проверять не будет, есть у тебя льгота или нет. В “Ленэнерго” мы начали с того, что создали компьютерную базу данных на абонентов, зафиксировали льготников. Населением никто особо не занимался, потому что хлопот много, а на них приходится процентов десять потребления.

Откуда взялись ОПП и как это устроено технически? Еще со времен СССР была большая энергетика, а был коммунхоз. Все, что ниже 35 киловольт, — это коммуналка. Она по своей паутине сетей доходит до квартир в виде 220 вольт, по пути питая какие-нибудь магазинчики, ресторанчики, мастерские. Собственниками коммунальных сетей выступают муниципальные власти.

— При этом население всегда платило, при всех обстоятельствах, — продолжает Трачук. — Это значит, что у ОПП всегда были какие-то деньги.

Но большинство из них действовало по принципу: мы заплатим столько, сколько посчитаем нужным. Помимо населения еще относительно исправно платила мелкомоторка. Потому что владелец магазина или ресторана знал, что, если к нему придет человек с пассатижами и отрежет его от питания, он замучится официально подключаться снова. Таким образом, у ОГ1П образовывались вполне реальные денежные потоки, с помощью которых можно было решить массу полезных для города (и не только для города) проблем. И расставаться с управлением этим трудно учитываемым денежным потоком категорически не хотелось.

Как говорит Трачук, энергетики понимали: ОПП как минимум трижды их дурят, но сделать с этим ничего не могли. Первое — специальный низкий тариф для ОПП, который имел некое специальное технологическое обоснование. Но к реальной жизни это обоснование не имело никакого отношения. Второе, на чем очевидно морочили голову энергетикам, — бесконечные ссылки на структуру потребления, которая якобы такова, что совершенно невозможно собирать деньги. И третье — так называемые потери в сетях. До потребителя будто бы доходит не больше 50 процентов отпускаемого энергетиками электричества.

— Мы им говоим: “Такого не бывает в природе!” — до сих пор раздражается Аркадий Трачук. — А они нам: “Это у вас не бывает, а у нас — легко!” И все расхождения между отпущенной нами по счетчикам электроэнергией и той, которую ОПП продала конечному потребителю, списывали на потери в сетях.

— Бывали ли вы в Ульяновске? — спрашивает Чубайс. — Не в условном, а в реальном? Там у людей совершенно иначе мозги устроены, чем у остального населения России.

— Странно это слышать от вас, Анатолий Борисович. Обычно с такими аргументами сталкиваются люди из МВФ или Всемирного банка, когда приезжают в какую-то страну и пытаются выстроить там эффективные структуры. Им обычно вот это и говорят: “Вы тут все правильно рассказываете, только у нас, в нашей Народной республике, ваши законы и правила не действуют. Мы совершенно особая страна”.

— Нет, — настаивает Чубайс, — Ульяновск — совершенно особая территория с особыми мозгами у девяноста процентов населения. Я там еще с губернатором, Юрием Фроловичем Горячевым, воевал. Мужик сильный, известный деятель компартии. Сижу я на совещании. По форме чистый партхозактив. Тысяча человек в зале, и все, один за другим, накатывают на нас. Я долго терпел, пока не услышал мэра Ульяновска. Он такую яркую цепочку выстроил. Вот эти чубайсовские станции пытаются отключать наших потребителей, а станции сами недогружены. Развал энергетики, развал экономики, которая не может продукцию производить из-за того, что по указке Чубайса, по моей то есть, их отключают. “И есть единственное решение, — заключает мэр, — передать станции в собственность города, чтобы мы там навели порядок”. Вот тут уже я взвился. Вытолкал, в прямом смысле слова, его с трибуны. При этом вижу, что весь актив его эту логику приветствует и одобряет полностью. Действительно, какое они имеют право отключать? Надо забрать у них станции и нам в город отдать.

“Не понимаю даже, как вам объяснить, что вы сейчас говорите, — начал я. — Выглядит это примерно так. Я пришел в магазин купить колбасу. У меня, правда, денег нет, но колбасу я себе забираю, потому что мне нужно. А когда директор магазина возражает почему-то, я ему объясняю: у тебя полный бардак, колбасу не можешь мне дать. Отдай мне колбасу и магазин заодно, тогда я наведу здесь тебе порядок. Вот именно это вы сейчас и говорите. А с головой у вас все в порядке?” Я натурально орал тогда минут двадцать. Закончил тем, что ничего не собираюсь здесь обсуждать. Следующее: запрещаю отпускать электроэнергию без оплаты. Это воровство. Никак иначе это не называется. Воровства в компании я не допущу. Вы не только станции не получите — ни одного киловатт-часа, ни одной гигакалории тепла, пока не сообразите, что все это стоит денег. Вы и так заставили энергетику области пять лет работать бесплатно.

Похоже, что там, на этой специальной территории, в головах у людей напрочь отсутствовала финансовая компонента. ТЭЦ должна производить электроэнергию и отдавать людям. Если она не может этого делать, надо отдать ее городу, и он наведет порядок.

Искусство вырубать


Как учит нас скульптор Иван Шадр, чьи “Сеятели”, “Крестьянки” и “Красноармейцы” не один год украшали советские деньги, булыжник — это оружие пролетариата. Энергетики, даже те немногие из них, кто не знаком с творчеством Шадра, твердо знают, что рубильник — это оружие энергетика, которому не заплатили за электроэнергию. Такое же, впрочем, деликатное и высокоточное, как и оружие пролетариата.

Директор АО-энерго — не пролетарий. Он это точно знает, поэтому просто так взять и дернуть за ручку рубильника, чтобы погасло все у тех, кто годами не платит, он не может. Бессмертные слова управдома из фильма “Иван Васильевич меняет профессию” “Кто за квартиру не платит, того кондрашка хватит!” преследуют каждого здравого человека, стоящего у рубильника. Это его зубная боль и его кошмар, потому что рубильник— оружие острое, но грубое. И на том конце провода, на том же рубильнике, вместе с ОПП и его клиентурой: ресторанчиками, бильярдными клубами и общежитиями, обязательно есть какая-нибудь подстанция “Скорой помощи”, дом престарелых или секретная воинская часть. Они, ОПП, все это хорошо понимают и отлично умеют этим пользоваться. Зачем платить, когда отключить-то все равно не смогут?

Битва Чубайса с одним из таких ОПП — “Смоленскоблкоммун-энерго” — тоже была показательной. Вставка “обл” не должна никого смущать, так как предприятие было создано распоряжением мэра Смоленска в 1992 году и было типичным муниципальным перепродавцом, К осени 2001 года размер долга достиг нескольких сот миллионов рублей. Потом проверка покажет, что, даже собрав с потребителей деньги, коммунальщики и не думали рассчитываться с энергетиками, продолжая эксплуатировать тезис: “Нам не платят — и мы не платим”. И даже с учетом этого обстоятельства цель, правда, выглядела мелковатой для главы РАО. Однако ситуация была политизирована до крайности, директора “Смоленскоблкоммунэнерго” поддерживал лично Геннадий Зюганов. Так что за развитием событий внимательно наблюдали не только энергетики и ОПП в разных городах России, но и федеральные политики. Директор “Смоленскоблкоммунэнерго” избрал беспроигрышную, как ему казалось, тактику. Первого января у меня Чубайс отключает энергию за долги? Очень хорошо. У меня на этих сетях, кроме обычных промпредприятий и населения, две больницы, роддом, пять школ и три детских садика, а также водозабор и канализация. С них, родных, мы и начнем. Чубайс отключает меня, а я отключаю их. Плюс к этому был отключен Промышленный район города, где в основном живут энергетики. Чтоб знали. Ну, вот, отключает директор ОПП указанных потребителей и ждет, какие телефоны у него зазвонят и как Чубайс там будет крутиться. А там уже демонстрация трудящихся против антинародных реформ и циничных антинародных реформаторов, заявление КПРФ в поддержку “Облкоммун-энерго” и полный набор пиара с той стороны.

Дальше Чубайс взвешивает расстановку сил. Где мэр Смоленска? Скорее всего, с той стороны — ОПП собственность муниципальная, да и интерес его в ней наверняка есть. Что с губернатором? Чубайс встречается с губернатором, который поддерживал своего коммунальщика, и со свойственной ему деликатностью говорит:

— С этого момента вы имеете дело не с Хвостанцевым Михаилом Аркадьевичем, моим директором “Смоленскэнерго”, а со мной лично. Я директора вашего “коммунэнерго” буду изживать, сносить всеми доступными мне способами. За вами — выбор позиции: либо остаетесь с ним, либо работаете со мной.

Губернатор после некоторого раздумья сказал, что да, за энергию надо платить и он будет на стороне Чубайса.

Но даже в этой конфигурации Чубайсу понадобилось больше двух лет, чтобы добиться своего. Там уже и губернатор сменился, а Чубайс все воевал с местным ОПП.

— Цепкий такой оказался мужик, — говорит глава РАО, — просто молодец. — Но поскольку он стал чем-то вроде знамени перепродавцов для всей страны (мы же говорим, у Чубайса каждое столкновение — показательное. —М.Б., О.П.), принципиально важным было его победить, без всяких условностей и оговорок. Дело, к сожалению для директора, кончилось уголовкой — проверки много чего навскрывали с деньгами, которые ему якобы никто не платил, — а потом бегством из России.

— А что стало со “Смоленскоблкоммунэнерго”? Она смогла расплатиться?

— Компания отошла РАО “ЕЭС” за долги. Теперь смоленские коммунальные сети, как и коммуналка в некоторых других городах, стали частью наших сетевых компаний. Такая возможность, кстати, предусматривалась Программой, Той Самой Синей Книжечкой, которую мы разработали в первые месяцы работы в РАО.

Правильные истории с решительным наступлением на коммунальных перепродавцов не всегда имели такие счастливые развязки. В Тамбове произошла ужасная трагедия.

“Тамбовэнерго”, в полном соответствии с федеральным законодательством, регламентами и нормами РАО “ЕЭС”, выдало предписание ОПП на ограничение энергоснабжения неплательщиков. В уголовном деле сохранились стенограммы переговоров диспетчеров, где энергетики спрашивают коммунальщиков, какие фидеры можно отключать. Поскольку конкретные непромышленные потребители получают электроэнергию от оптовых перепродавцов, только в ОПП знают, кто на каких линиях сидит. Диспетчер “Тамбовэнерго” запрашивает номера фидеров, а диспетчер “Тамбовкоммунэнерго” называет номера для отключения. В числе прочих — фидер, на котором запитан военный госпиталь. В госпитале, на беду, в это же самое время пациент, полковник запаса, лежит с аппаратом искусственной вентиляции легких.

Потом, когда стали разбираться, возникла масса вопросов. Почему не был госпиталь предупрежден об отключении, почему в нем не оказалось резервного источника тока, который должен быть обязательно? Почему, в конце концов, в больнице полковнику не сделали искусственное дыхание с помощью кислородной подушки? Но полковнику-то что до этого? Трагедия случилась.

Понятно, что начинается кампания в прессе о Чубайсе-убийце. Кого волнует, что госпиталь не имел дизеля и получал энергию от оптового покупателя-перепродавца? Пациент умер от отключения электричества в госпитале. Все, значит, виноват Чубайс. И Чубайс при упоминании этой истории действительно чувствует себя виноватым, несмотря на балансовое разграничение мощностей, на распределение функций между

АО-энерго и ОПП. А сотрудник “Тамбовэнерго”, который прошел через несколько судов и был оправдан, умер. Не выдержало сердце.

В РАО была разработана детальнейшая процедура отключения должников с обязательным информационным сопровождением. Когда оптовому перепродавцу направляется первое письмо с предупреждением о том, что в случае невыплаты задолженности поставка энергии будет ограничена, информация об этом обязательно передается в СМИ. Через две недели, если ничего не меняется, процедура повторяется. И только если после третьего предписания, после трех предупредительных “выстрелов в воздух” все остается по-прежнему, энергетики снижают объем поставляемой энергии до того уровня, за который заплатили.

В одном из городов пиар-служба АО-энерго даже опубликовала в местной прессе обращение к жителям с объяснениями причин возмож ного вынужденного отключения: кто кому должен, где сети АО-энерго, а где ОПП. И если у вас, уважаемые потребители, возникнут вопросы, почему нет электроэнергии, за которую вы заплатили, обращайтесь по следующим координатам. И дальше—городской, домашний и мобильный телефоны директора местного “коммунэнерго”. Понятно, что происходит в городе в день опубликования этой информации.

Кроме того, энергетики в день отключения, если до этого доходит, приглашают журналистов на свою “последнюю подстанцию” и объясняют, где кончаются провода системы РАО “ЕЭС” и где начинается муниципальное энергетическое хозяйство.

Это все прекрасно работало.

Хотя были случаи не только в Смоленске, когда мэры со своими ОПП шли до конца в расчете на то, что отключить городских потребителей вместе с больницами и детскими садами невозможно. Один из таких бойцов сопротивления руководил Кинелем, небольшим городом в сорока километрах от Самары. События все тех же тяжелых лет — 1999-2000. Не платили и заявляли, что платить не будут. Чтоб и не рассчитывали в будущем.

“Самараэнерго” руководил тогда вполне решительный Владимир Аветисян (позже он перешел в РАО и стал членом правления) , которого, как говорят, на испуг не возьмешь. Его люди разработали и провели целую спецоперацию по наказанию упорствующих должников. Они пошли к военным, взяли в аренду дизельные генераторы, подвезли их к больнице, к школе, к роддому, к госпиталю. Запитали таким образом все жизненно важные объекты и вырубили, кчертовой матери, город Кинель. Какчасто говорят в американских боевиках: “Сюрприз!”

Мэр города сутки бегал по потолку своего кабинета, второй день потратил на угрозы вовлечения в конфликт всех возможных инстанций, а на третий день стал платить.

А начинали бороться с неплательщиками с помощью так называемых веерных отключений. Это уже не булыжник, а практически ковровые бомбардировки. Энергокомпании не платят, у нее нет денег на топливо, значит, станция может работать не 24 часа, а только, скажем, 16. В какой-то час какие-то энергоблоки надо отключать на час, на два, на шесть. Иначе — авария. Сокращается выработка, следовательно, кого-то из потребителей надо просто тупо вырубить, и самое досадное — независимо от того, заплатил он или нет. Потому что веерное отключение — это поочередное отключение энергозон, городских микрорайонов со всем, что там находится. Говорят, Чубайс как-то сам попал под такое мероприятие. Был в Петропавловске-Камчатском, губернатор пригласил зайти в музей. Пошли — масса журналистов, телекамеры. И тут, как специально, гаснет свет во всем микрорайоне, включая музей, естественно. Это и есть “веера” и единственно возможное поведение энергетиков в такой ситуации. У меня нет топлива — я поочередно отключаю часть потребителей.

Чубайс быстро понял, что веерные отключения—это признак полной беспомощности энергетиков. Веера—это последствия поставки энергии тем, кто не платит. Одна из первых мер Чубайса в РАО — запрет веерных отключений. Она была подкреплена жестким указанием не поставлять энергию без оплаты. И отключать только тех, кто не платит. Сложная организационная и инженерная задача, но вполне решаемая. При этом надо понимать, что “жертвы” отключений не сидят сложа руки. У них свои “рубильники” и “булыжники”. Ты мне отключаешь, не важно почему, а я на тебя уголовное дело заведу за отключение чего-нибудь жизненно важного, что ты обязательно пропустишь. И получается, что у Чубайса, с одной стороны, угрозы уголовок против его директоров, которые в трех случаях были реализованы, и ему потом понадобилось немало сил и лет, чтобы снять со своих менеджеров уголовные обвинения. С другой стороны, государство, которое также грозит посадить всех, кто злостно не исполняет платежи по налогам, в Пенсионный фонд и т.д. и т.п.

Так что отключать — большое искусство, целая стратегия с тактикой. Иначе может ударить. И не током. Или, как минимум, кто-то может перекрыть дорогу к выключателю с оружием в руках. Не с булыжником, а именно с табельным стрелковым оружием.

Евгений Иванович Наздратенко, еще служа губернатором в Приморье, будоражил Госдуму заявлениями типа: а вы попробуйте отключить электроэнергию у людей, которые ее защищают с автоматами в руках! Аплодисменты.

— Был момент, — рассказывает уже нам Наздратенко,—долг достиг невероятных размеров. Что-то около двух миллиардов рублей! Флот не платит ни за что. А предприятия все вцеплены в берег, электроэнергию получают, коммунальные услуги получают. Погранцы не платят, корпуса ПВО — тоже. Пятая армия не платит. Вообще никто ни за что не платит. А когда начали отключать, военные стали бронетранспортеры с автоматчиками к своим подстанциям выставлять, не давали подойти никому. Я помню, к командиру дивизии одному приехал и спрашиваю: почему же вы ничего не платите? А он отвечает, что деньги на оплату электроэнергии они полностью получили. “Но знаете, куда я их дел? — говорит. — Я их пустил на зарплату, которую мои офицеры пять месяцев не получали. А электроэнергию будем добывать бесплатно: вот бронетранспортеры и людей с автоматами к подстанции выставим”. В чем же виноват этот командир дивизии? В чем виноват губернатор? Ведь до стрельбы же доходило, стреляли поверх голов, и это было даже по телевизору. Вся же страна тогда бунтовала!

Да, дон Карлеоне из “Крестного отца” и не подозревал, наверное, насколько он был прав, когда говорил, что с помощью пистолета и доброго слова можно добиться гораздо большего, чем с помощью просто доброго слова.

Можно даже электроэнергию добывать с помощью стрелкового оружия и заодно экономить при этом на добрых словах.

В регионах с тяжелой экономикой ситуации с войной вокруг отключений дожили до 2008 года.

Вчера, после начала отключения электроэнергии в столице Дагестана, ряд подстанций ОАО “Дагэнерго” в Махачкале подверглись нападению вооруженных людей. В тот момент, когда шло “ограничение подачи электроэнергии муниципальному предприятию “Махачкалинские городские электрические сети”, в Махачкале на подстанции “Компас”, “Новая”, “Восточная5Приморская”, “ГПП”, принадлежащие ОАО “Дагэнерго”, одновременно проникли неизвестные лица в количестве 50-70 человек на каждую,цитирует газета “Газета” сообщение пресс-службы РАО “ЕЭС”.

Нападавшие, вооруженные стрелковым оружием, вынудили сотрудников подстанций под угрозой физической расправы включить отключенные фидеры, избили находившихся при исполнении своих служебных обязанностей работников, разбили окна, телефонные аппараты, вывели из помещений обслуживающий персонал и установили на них собственные замки.

В результате нападения телесные повреждения были нанесены сотрудникам подстанций, один из них получил травму головы, у женщины-диспетчера врачами диагностирован перелом челюсти.

Материалы по факту нападения энергетики направили в правоохранительные органымилицию, прокуратуру, ФСБ, Совет безопасности Республики Дагестан. Ответственность за нападение энергетики возложили на местные власти .

Ответ Чубайса последовал незамедлительно. Он выслал на место Раппопорта (конечно же его!), которому, кроме всего прочего, поручил посетить пострадавшую и оказать ей материальную помощь. Нападавшие были отловлены, против заказчиков акции заведены уголовные дела. В январе 2008 года телефонная компания отключила линию международного прослушивания ФБР США за неуплату. Вы спросите, при чем здесь Чубайс? Нет, его фидеры не протянулись столь далеко, но он и до этого случая понял, что за неоплаченные счета потребителя надо отключать. В Штатах отключенные телефонные линии использовались для доставки результатов наблюдений в ФБР, и потеря связи привела к утрате важных улик по разным делам. Минюст США, проводивший расследование инцидента, как ни удивительно это покажется в России, признал виновным ФБР, а не телефонную компанию

Так вот, Чубайс понял, что отключать надо всех, кто этого заслужил, и до случая с ФБР. Но он не предполагал, насколько сильно эта идея овладеет менеджерскими “массами” РАО.

В конце 2007 года Чубайс в очередной раз был на Камчатке.

— Как у тебя воинская часть?.. — называя номер части, спрашивает он директора “Камчатскэнерго” про известного ему должника.

— Все нормально, — отвечает тот, — завершаем процедуру.

— Процедуру чего?

— Банкротства, чего же еще, не платят ведь.

— Не понял, еще раз, пожалуйста. Как банкротства? Это же воинская часть, она энергоснабжение базы подводных лодок обеспечивает?

— Ну и что? Банкрочу. Я специально разбирался. Можно.

-— Я тут же соображаю, — говорит Чубайс, — что ровно в это время на этой базе находится только что назначенный министр обороны Ана-

толий Сердюков вместе с президентом Путиным и через час у меня совещание с ними. “Ну-ка давай, быстро рассказывай, как это вы ухитрились воинскую часть банкротить, чтобы я тоже понимал”. И действительно, там соорудили такую юридическую конструкцию, при которой в/ч — это ГУП, то есть государственное унитарное предприятие. У ГУПа есть свои активы, низковольтные распределительные сети в том числе. И эти сети не собирали плату за электричество, вот их-то и взялись банкротить.

В тот раз на совещании у президента с участием министра обороны Чубайс отбился. Но был с отключением военных объектов один совсем тяжелый случай. Настолько тяжелый, что ему по этому поводу позвонил Путин. Никогда до и никогда после президент не звонил Чубайсу с вопросом об отключении кого бы то ни было. Но в тот раз под раздачу попала воинская часть, отвечавшая за связь с военными спутниками. Тут-то и раздался звонок от президента.

— Ты что творишь? — живо поинтересовался он. — Ты знаешь, о чем газеты европейские сегодня с утра пишут? Они все вышли под заголовками: “Ракеты Путина падают на Европу”. Ты же станцию слежения отключил. Мне уже Блэр звонил и Ширак звонил.

— Виноват, перестарался, — ответил Чубайс, но не удержался, чтобы не спросить: — А что это за армия такая, которой можно один провод обрубить и она теряет контроль над своими ракетами?

Последующее разбирательство показало, что Чубайсу не удалось нанести ущерб обороноспособности страны. В воинские части на Дальнем Востоке деньги из бюджета приходили с большим опозданием. И не только на оплату электроэнергии, но и на зарплату, на содержание жилых домов военных. Командир части, видя, что долг энергетикам достиг неприличных размеров, сам предложил ввести ограничения поставок электроэнергии на то время, когда объект не находился на боевом дежурстве. Спутники ведь по орбите летают, и когда они уходят за горизонт, с ними все равно связи нет. Но скандал получился большой и полезный. Если уж таких военных отключили, а Чубайс уцелел, платить, похоже, придется всем.

Спецпроект “Абызов”


Не было в числе высшего менеджмента РАО, появившегося здесь с приходом Чубайса, другой такой фигуры, вокруг который было бы столько разговоров и толков, подозрений и восхищений, слухов и ультиматумов. Абызов в РАО волновал всех. Им открыто восхищались и его молча побаивались. Миноритарные акционеры и их лидеры прозрачно намекали Чубайсу, что он окружил себя черт знает кем. И не надо было уточнять, кого они имеют в виду в первую очередь. Член совета директоров Виктор Кудрявый замучил всех подозрениями: зачем успешный бизнесмен пришел в государственную компанию? И сам себе отвечал: понято зачем. Министр экономического развития Герман Греф регулярно требовал отставки Абызова. Без всяких намеков и иносказаний. И это было серьезней всего остального.

Чубайс держался как кремень с самого начала и до того дня, когда в 2005 году Абызов сам не пришел к нему и не попросился в отставку. Чубайс держался и после ухода Абызова, но уже без него. Он и сегодня утверждает, что без Абызова РАО ни за что не перешло бы с бартера на расчеты живыми деньгами. Эту задачу мог решить только человек уровня, опыта и силы Абызова. Что бы и кто про него ни говорил.

Представляя его сотрудникам РАО после утверждения советом директоров, Чубайс объявил, что Михаил Анатольевич Абызов будет отвечать в компании за инвестиционную политику и спецпроекты. Что это за функция такая в РАО, никто тогда не знал, включая, кажется, Чубайса и Абызова.

— Претензии к моим кадровым решениям были у многих людей, например у Грефа, и высказывались в острой форме, временами доходившей почти до ультиматумов, — говорит Чубайс. — Они касались не только Абызова, но и Меламеда, Завадникова, Раппопорта. Всех четверых. Я приложил много усилий для того, чтобы как-то их защитить и смягчить характер и содержание претензий. Но, глядя на ситуацию в целом, я с ними не согласен. Какая задача стояла с первых же дней? Платежи. И кто платить-то должен? Не только коммуналка с мелко мотор кой своей, а такие бойцы, как Дерипаска, Живило, Быков. Главная претензия состояла в том, что отвязанный бизнес-персонаж, не имеющий к энергетике никакого отношения, пришедший в управление огромной государственной компании практически с улицы, только и умеет, что разбираться с темными личностями, которые что-то там задолжали. А тебе, разъясняют мне носители всяких претензий, надо энергетическую политику в стране выстраивать. Какая политика? Идет жесткое противостояние бизнеса, родного российского, региональной власти с одной стороны и компании — с другой. И всех — олигархов, бандитов, полубандитов, жуликов и честных должников, — всех их надо заставить достать из кармана живые деньги и заплатить за электроэнергию. А в их бизнес-планах такой операции предусмотрено не было! Кто будет им эти их бизнес-планы ломать и переделывать? Деликатный макроэкономист с гарвардским дипломом?

— Я сам могу жесткие переговоры провести с тем же Дерипаской, — продолжает Чубайс. — Но на всех меня просто физически не хватит, даже если я брошу всем остальным в компании заниматься. Мне нужны люди, которые могут приехать в Кузбасс, собрать там местных и сказать: значит так, с сегодняшнего дня порядок расчетов за электроэнергию такой. Если нет — отключаем. Целую, до свидания. И чтобы ни одна... —Чубайс на секунду задумался, подбирая правильное печатное слово, но это ему так и не удалось, — организация не усомнилась, что слова моего человека не пустой звук. Жесткость задачи требовала абсолютно особого класса людей. Эта темка, в которой стреляли без дураков. У меня к Абызову тоже есть претензии, но без него я бы не сделал того, что сделать удалось. И эта боевая темка, которой Абызов занимался по всей стране, включала в себя колоссальный интеллектуальный компонент, — это я хочу особо подчеркнуть. Для того чтобы организовать сбыт за деньги вместо снабжения по бартеру, нужно было выстроить целую систему, набрать и обучить пятьдесят тысяч человек по всей стране. Вот вместо двух теток в бухгалтериях наших АО-энерго, которые занимались бухгалтерскими проводками, отражающими снабжение — на этом все и заканчивалось, — надо было создать систему сбыта. И Миша (Абызов. —М.Б., О.П.) ее создал. А кроме обучения пятьдесяти тысяч человек по всей стране нужна еще и нормативная база, стандарты и процедуры их осуществления. При этом у тебя есть Владивосток со своими законами, есть Кавказ со своими законами, есть Севера, есть заключенные с местами их размещения, ФСБ и прокуратура. А отключенный местный бандит со своими понятиями?

Да что там бандиты. В простой деревне простые люди, которые не привыкли платить и не собирались привыкать, просто зарубили топорами наших людей в Кемеровской области. Целую семью. Вот что такое платежи. А сколько у меня людей, реально обстрелянных, и раненые даже есть. Нет, здесь нужны люди именно такого класса, как Абызов, который хорошо понимает, что такое уличные терки, перестрелки, и при этом понимает, что такое бизнес. Тут энергетика сама по себе, и Гарвард абсолютно ни при чем.

Я мог бы без труда найти человека, который правильно поговорил бы с Грефом, который ему точно понравился бы. Только я платежи в РАО получил бы на четыре года позже и потерял бы тройку-пятерку АО-энерго и станций, которые растащили бы неизвестно куда...

В выборе Абызова и в том, что Чубайс с таким упорством его всякий раз отстаивал, был еще один очень важный аргумент. Абызов глубоко знал весь энергетический бартер, причем не из официальных отчетов АО-энерго, а из своего бизнеса, где была бартерная часть взаимоотношений с энергетикой. То есть он знал проблему с “бизнесовой” стороны, и Чубайс ясно понимал, что если такой человек изнутри РАО возьмется за уничтожение бартера, ни один директор не сможет ему противостоять.

Говорят, что Абызова в РАО привел Андрей Трапезников и произошло это случайно. Вот что Андрей сам об этом рассказывает.

Зимой начала 1998 года он с компанией поехал в подмосковный поселок Чулково кататься на лыжах. Там к ним должен был присоединиться Иван Стариков, работавший тогда заместителем министра экономики. Приехали в Чулково, но покататься не удалось — на подъемнике отключили свет (Чубайс тогда еще не работал в РАО). Трапезникову позвонил Стариков и сказал, что сейчас подъедет.

— Не приезжай, подъемник не работает.

— Отлично, — отвечает Стариков, — тогда приезжайте ко мне. Тут как раз земляки-новосибирцы приехали.

— А вот познакомься, — сказал Стариков, когда один из новосибирцев в фартуке появился с большим блюдом в руках. — Это Миша Абызов, готовит замечательно. Он у меня в Госдуме помощником работал, когда я депутатствовал. Вообще-то он бизнесмен.

Познакомились. На этом, собственно, и все.

Позже, уже весной, Стариков позвонил Трапезникову и говорит:

— Помнишь Абызова из Новосибирска? У меня зимой встречались. Он прослышал, что Чубайс собрался в РАО.

— Во-первых, это только разговоры и слухи. Никакой официальной информации нет. А во-вторых, он-то к этому какое отношение имеет?

— А у него есть бизнес энергетический в Новосибирске. Можно, он тебе позвонит?

— Ну пусть звонит, — без особого энтузиазма согласился Трапезников. Что обсуждать с каким-то малопонятным бизнесменом из Новосибирска, у которого якобы что-то есть в энергетике. Тем более что Чубайс еще никуда не назначен.

Но как только Чубайса назначили, Абызов позвонил,

— Вот сейчас энергетики начнут Чубайсу лапшу на уши вешать: это нельзя, это нельзя, это вообще невозможно, а это можно только так, а не иначе.

— Подожди, подожди, — ответил Трапезников. — А тебе это вообще-то зачем?

— Я, во-первых, Чубайса уважаю и не хочу, чтобы он облажался. Во-вторых, я акционер “Новосибирскэнерго”, и не самый мелкий. Так что кровно заинтересован, чтобы отрасль правильно развивалась. И вообще я хочу встретиться с Анатолием Борисовичем, — сказал он Трапезникову.

Чубайс тогда, пытаясь как можно быстрее разобраться в ситуации, принимал многих. Принял и Абызова, который сразу закидал его предложениями, предостережениями, малопонятными словами и прочей профессиональной энергетической феней.

— Так, — сказал Чубайс, — практически ничего не понял из того, что вы мне сейчас сказали. Но есть предложение. У нас сейчас формируется рабочая группа по выработке первоочередных мер и стратегии. Не хотите подключиться?

Абызов немедленно согласился и сразу включился в работу на даче в Архангельском. Через какое-то время предложил привлечь и своего партнера Леонида Меламеда. Почему нет? Пусть будет еще и Меламед.

По отзывам участников группы, Абызов и Меламед были ценны именно тем, что больше многих других знали, как работает система. Они не только видели проблемы энергетики изнутри, но и хорошо знали все уловки и схемы, которыми пользовался бизнес.

Когда группа закончила свой труд над Программой, Чубайс предложил Абызову перейти на работу в РАО. Абызов думал несколько дней и в итоге согласился. В 2000 году, после возвращения Алексея Кудрина из РАО в правительство, на его место уже с должности гендиректора Росэнергоатома пришел Леонид Меламед.

Какое-то время Меламед с Абызовым, работая в разных компаниях, должны были неизбежно конфликтовать. Пока РАО в лице Абызова выбивало деньги из потребителей, Росэнергоатом в лице Меламеда требовал от РАО деньги за электроэнергию, поставленную АО-энерго атомными станциями.

С самого начала Абызов сидел в здании Минпромэнерго в кошмарном “убитом” кабинете. Обшарпанные стены, жуткая мебель, кресло со свисающими лохмотьями. Зато летом ездил на работу на дорогом мотоцикле в сопровождении охраны, нанятой им за собственные деньги.

— Миша, тебе не стыдно в таком кресле сидеть? У тебя же есть деньги, купи ты себе кресло нормальное, — пытался подколоть его Трапезников.

— Не куплю. Я хозяйственникам сказал про кресло, а они говорят, что денег нет. Так вот, я буду пахать как проклятый, чтобы в компании деньги появились и она смогла купить мне это гребаное кресло.

О том, как появились в компании РАО “ЕЭС” деньги вместо бартера, Абызов рассказывает теперь в своем кабинете на восьмом этаже офисного здания на Саввинской набережной. Сюда, в офис принадлежащей ему управляющей компании “Руком”, ведет отдельный лифт, который ни на каких других этажах не останавливается. В советские времена, которые Абызов застал только студентом, отдельные лифты полагались исключительно министрам. И во все времена — владельцам пентхаусов.

Отсюда он управляет своей группой “Е-4”, которая специализируется на бизнесе, связанном с топливно-энергетическим комплексом. В частности —- на строительстве электростанций под ключ. Очевидно, что здесь с самого начала не было проблем ни с креслами, ни с интерьерами. Приемная отделана неровно оструганной сосновой доской, протравленной морилкой. По стенам — несколько круглых квартирных электросчетчиков из черного эбонита, куски открытой электропроводки на маленьких фарфоровых изоляторах, которые нынче можно встретить только где-нибудь в старых деревенских общежитиях. На полу — вместо ковровой дорожки или паркета—три настоящих канализационных люка.

Это сбивает с толку. Они вмонтированы в пол и не воспринимаются как элемент интерьера. Если бы не восьмой этаж, можно было бы подумать, что они здесь по прямому назначению.

— Старые счетчики и проводка — понятно, а люки — это что? Подземные силовые кабели?

— Нет, люки — это канализация, — охотно поясняет Абызов, который, как выяснилось, сам рисовал дизайн-проект “мастерской провинциального столяра”. — Был период, когда я, работая в РАО, возглавлял совет директоров “Российских коммунальных систем”.

ОАО “Российские коммунальные системы” — крупнейший частный бизнес-оператор в российском коммунальном секторе — было создано в мае 2003 года по инициативе Чубайса как пилотный проект по реформе жилищно-коммунального хозяйства в России. Уставный капитал РКС составил один миллиард рублей, а его учредителями стали РАО “ЕЭС России” и “Газпромбанк” (по 25 процентов), а также компании “ЕвразХолдинг”, “Еврофинанс”, “Интеррос”, “Кузбассразрезуголь” и “Ренова” (по 10 процентов) . РКС получили в управление активы жилищно-коммунального хозяйства в тринадцати регионах России. В апреле 2004 года один из основных акционеров РКС — “Газпромбанк” решил выйти из проекта и продал 25 процентов акций “Объединенной финансовой группе”. В июне 2005 года “Ренова” передала свой пакет акций подконтрольной компании — “Комплексным энергосистемам”, которые со временем и стали основным акционером РКС.

Пока мы ждем в приемной, дверь кабинета Абызова резко распахивается, из нее быстро выходят друг за другом два молодых человека. Видно было, что первый просто спешит уйти, а второй раздражен страшно. Он еще слова не успел сказать, даже лица его еще не было видно, а сразу почувствовалось сильное раздражение.

— Так, — негромко, но отрывисто говорит он, обращаясь к помощнице, и называет в винительном падеже фамилию сотрудника, видимо, того, кто только что вышел, — купите ему двадцать ручек, самых дешевых, и пачку бумаги. Ему персонально. Держите все это у себя, а он пусть берет, перед тем как зайти, чтобы было чем и на чем записывать.

Мы понимаем, во-первых, что это Абызов, во-вторых, что он мог легко назначить совещание на двенадцать ночи, а если задача не решалась, никого не отпускать. Один из таких случаев периода работы в РАО нам как раз и рассказывали. 1999 год, очередные проблемы с завозом топлива в Приморье. Абызов собрал у себя начальников департаментов, которые взаимодействовали с угольщиками, нефтяниками, железнодорожниками. Энергетики были должны всем этим компаниям, и в долг уже никто не хотел ничего поставлять. А Абызов требовал составить график завоза топлива практически без денег. Был первый час ночи. Коллега, зашедший к Абызову по какому-то вопросу, застал дверь кабинета запертой. Секретарь в приемной сообщила, что Михаил Анатольевич отъехал на часок, скоро будет.

— А почему дверь заперта? — поинтересовался коллега.

— Там люди, — пояснила секретарь.

Коллега повернул оставленный снаружи ключ и застал группу людей, активно что-то обсуждающих и разговаривающих по мобильникам.

— Что происходит, мужики? — поинтересовался он. — Почему под замком сидим?

— Да вот Михаил Анатольевич сказал, что, пока проблему не решим, он нас домой не отпустит. Сейчас, говорит, самое время с Дальним Востоком общаться и вопросы решать.

В теперешнем кабинете Абызова на Саввинской набережной, где, в отличие от приемной, уже нет декоративных элементов ретродеревен-ской экзотики, на столе лежит свежий Forbes на русском языке за апрель 2008 года. На обложке — глава Сбербанка Герман Греф, который, как уже было сказано, регулярно требовал от Чубайса увольнения Абызова. Никаких усиков или рожек к портрету недоброжелателя не пририсовано.

— С Андреем Трапезниковым мы знакомы очень давно, но с РАО я познакомился раньше, — уточняет легенду о своем появлении в энергохолдинге Абызов. — В энергетике наша группа компаний начала работать где-то в девяносто втором—девяносто третьем.

— Вам же тогда лет пятнадцать было, не больше?

— Двадцать один. Мы продавали технологическое оборудование, помогали в бартерных расчетах. К девяносто восьмому году мы накопили отличный опыт и знали систему изнутри, как мало кто знал ее. В девяносто седьмом в Новосибирск приехали Немцов с Бревновым. Оба при должностях. И тогда мы с Бревновым достаточно подробно обсуждали проблему неплатежей в энергетике и вопрос управления.

Абызову на тот момент было двадцать пять. О чем они могли говорить с первым вице-премьером и с главой РАО “ЕЭС”?

— А как они узнали о вашем существовании? Мало ли компаний занимались бартерными расчетами в энергетике. Тогда все на этом зарабатывали.

— Наша компания достаточно быстро развивалась. Я к тому времени был уже заместителем председателя совета директоров “Новосибирскэнерго”. Одна из наших компаний была там достаточно крупным акционером, и мы принимали участие в операционном управлении “Новосибирскэнерго”. У нас также был план за свои деньги достроить Богучанскую ГЭС, которая стояла тогда как тяжелый недострой.

— То есть миноритарные акционеры одной из областных АО-энерго планировали на свои деньги достроить то, о чем тогда РАО “ЕЭС” и не мечтало? Звучит как-то не очень убедительно.

— Мы уже вели переговоры с “Сосьете женераль” и достаточно далеко продвинулись.

— Ну хорошо, до Богучанки, как мы понимаем, дело не дошло. А что Бревнов-то от вас хотел?

— Бревнов поставил нам задачу довести долю расчетов живыми деньгами до пяти процентов. Я сказал, что мы знаем систему изнутри и что эту долю можно довести не до пяти, а до пятидесяти пяти процентов. Он не поверил, а я пообещал подготовить программу, и если он готов серьезно за это взяться, то мы знаем, как это сделать. Потом несколько раз по этому вопросу встречались в Москве, и он даже принял решение о создании экспериментальной площадки по реализации нашей программы в Сибири. К весне 1998-го мы были готовы приступать к ее реализации, но тут Бревнова отправили в отставку, и все остановилось. И уже после этого началась эпопея Трапезников — Чубайс. Я встретился с Анатолием Борисовичем, мы поговорили о проблемах отрасли и возможных путях их решения, и на какое-то время все затихло. Ачерез пару месяцев, кажется, в середине мая, Чубайс создал экспертную группу для разработки программы действий и пригласил меня. Потом, в конце июня, он предложил мне войти в правление РАО. По этому поводу у меня было три разговора с Чубайсом, и три раза я отказывался. Я занимался бизнесом и хотел продолжать им заниматься. Я понимал уровень ответственности, но не понимал уровня полномочий и ресурсов, которыми буду располагать. Кроме того, мы встречались с Чубайсом в Белом доме — он тогда еще спецпредставителем президента был в ранге вице-премьера. И вся эта атмосфера, весь этот антураж министерский меня сильно смущали.

— А все встречи происходили по его инициативе?

— Он приглашал меня на работу, а я, достаточно молодой еще человек, должен был объяснять ему, почему это замечательное предложение мне не подходит. Во время третьего разговора я внес компромиссное предложение. Готов поработать на государственную компанию в течение года-полутора, но только не в Москве. У нас уже есть программа по Сибири, вот давайте я ее реализую. Он говорит: “Ты же участвовал в разработке общей программы. Если ты считаешь ее правильной и реализуемой, то пришла пора брать на себя ответственность”. Да, я считаю ее правильной и реализуемой, но в Москве не хочу. Давайте в Сибири буду работать. Потом наступило двадцать какое-то июня. Было заседание совета директоров РАО. Мне позвонил Чубайс и сказал: “Через пять минут заседание совета. Я вношу новый состав правления, и я вношу твою кандидатуру. Мне нужно, чтобы ты вместе с новой командой взялся за реализацию вами же созданной программы. Времени думать у тебя нет, решение надо принимать прямо сейчас”. И я его принял. Так я оказался в правлении.

— А что ответить Кудрявому, вместе с которым и мы недоумеваем: что успешный бизнесмен может делать в государственной компании со скромными на тот момент зарплатами? Нам, как и Кудрявому, приходит на ум аналогия с гаишником, который хорошо понимает, зачем он за копеечную зарплату глотает углекислый газ на перекрестках.

— Да про гаишников он, в принципе, прав. Это логично укладывается в рамки его представлений о том, что такое хорошо и что такое плохо. На мой взгляд, есть три возможных мотива перехода бизнесмена в государственную компанию. Первый — он хочет заработать денег, пользуясь положением. Второй, о котором не говорит Кудрявый, — он хочет сделать карьеру, потому что деньги он уже сделал. И третий — это профессионально интересно. Мой случай — третий.

Двадцатишестилетний бизнесмен из Новосибирска стал начальником департамента спецпроектов — членом правления. А менее чем через год Чубайс назначил его и.о. заместителя председателя правления. АБЧ понимал, что для решения задач, которые можно поручить Абызову, нужны высокие полномочия. При этом ни Чубайс, ни Абызов не имели ясного представления о том, какие именно это будут задачи. Какие-какие?.. Важные! Потом разберемся... Кроме того, благополучному предпринимателю, которого выманили из его бизнеса, надо было, помимо профессионального интереса, дать еще и максимально высокий статус. Независимо от того, нужен ли был этот статус для исполнения еще не сформулированных функций или для удовлетворения амбиций. А ответственность за спец-проекты позволяла браться за любые дела в РАО.

Поначалу Абызов взялся за инвестиционную политику, с которой все было более или менее понятно. По крайне мере — с первой очередью задач. Она состояла в том, чтобы запустить замороженные стройки. Тогда стояли Бурейская и Богучанская ГЭС, Северокавказский гидрокаскад. Содержание законсервированных строек обходилось так дорого, что единственной реальной альтернативой строительству было их уничтожение. То есть, чтобы прекратить тратить на них деньги, надо было взорвать построенные части плотины, куда-то вывезти и как-то утилизировать десятки тысяч тонн строительного мусора, а потом уже заняться чем-нибудь созидательным. Этот ход решено было пропустить — лучше все-таки достраивать. Но на каке шиши?

В РАО образца 1998 года шла перманентная битва между проектами, финансируемыми компанией, за эти самые шиши. Причем сражались не только за живые деньги, но и за подходящую для обмена или употребления натуру, полученную в обмен на отпущенные потребителям киловатты. А всем инвестпроектам РАО в этой битве противостояли другие центры затрат: Центральное диспетчерское управление, центральный аппарат энергохолдинга и многие другие. Вдобавок ко всему к концу 1998 года стала падать доля поступлений в живых деньгах. Она в первые месяцы работы новой команды снизилась с 15 процентов до 12. И даже с учетом кирпича и китайских трико, которыми расплачивались потребители, сбор платежей (деньги плюс бартер) не превышал 68 процентов. Остальное превращалось в тяжелые долги, про которые невозможно было сказать, когда и чем они будут покрыты.

Стало ясно, что за спецпроект надо поручить Абызову. Расчеты с потребителями. А называя вещи своими именами — выбивание долгов из всей страны и создание эффективной системы сбора платежей, которая прекратит воспроизводство нищеты, бартера и связанных с этим воровства и мутных схем.

На правлении был поставлен вопрос о создании в РАО и во всех дочерних и зависимых компаниях принципиально новой функции — обеспечение платежей и расчетов за электроэнергию и тепло. Для этого было предложено повысить статус Абызова до зампреда правления. Но категорически против выступил тогда еще замминистра энергетики Кудрявый. Вот тогда-то Чубайс своей властью и назначил его исполняющим обязанности зампреда. На это единоличных полномочий председателя было достаточно.

Неплатежи, как уже не раз подчеркивалось, не только головная боль, но и огромный высокодоходный бизнес для тех, кто встроился в эту систему безденежья и натуральных расчетов. А с учетом масштабов производства электроэнергии и тепла в стране—это был колоссальный бизнес, в котором компании и влиятельные люди самого энергохолдинга далеко не всегда выступали в качестве жертв ситуации.

Абызов с азартом и отвагой ринулся разрушать эту налаженную систему теневых интересов.

— Я был хорошо знаком с этой проблемой еще за пять лет до прихода в РАО, — объясняет Абызов решительность своих действий. — Я знал ее с обратной стороны и знал многие критические точки конструкции, от правильного давления на которые весь этот порочный круг мог быть разорван.

Для начала Абызов со своей уже командой занялся “геологоразведкой”. Он стал скрупулезно разбираться, не пустая ли порода вокруг, есть ли деньги в принципе и если есть, то где они концентрируются. Действующая на тот момент конструкция выглядела следующим образом. Каждый месяц генеральный директор АО-энерго по всем потребителям выпускал нормативный акт или соглашение, по которому устанавливал объем расчетов денежными средствами и схему расчетов на оставшуюся часть бартерными операциями. Кроме того, он также утверждал и согласовывал список тех бартерных товаров и услуг, которые компания готова была принять в качестве оплаты.

Все эти соглашения составлялись на основании задания, которое спускалось из РАО. Директор получал задание: в этом месяце надо собрать 20 процентов живых денег и 80 процентов такого-то набора валенок, носков, сапог, фуфаек, кирпича, цемента и т.д. и т.п. После этого, объясняет Абызов, директор, получив этот нормативный документ из РАО, ровным слоем распределял его по всем своим потребителям. Он всем говорил: “Заплатите мне 20 процентов деньгами, остальное — бартером”. Но дело в том, что денег в обороте у каждого из потребителей различное количество. И это Абызов прекрасно знал. По состоянию на девяносто девятый год нефтяная или металлургическая компания имела за счет экспорта в балансе своих расчетов 60 процентов живых денег, а швейная фабрика — не больше пяти. В итоге те, кто мог бы платить больше чем 20 процентов, были от этого фактически освобождены, а те, кто должны были платить 20 процентов и не имели денег, не платили по объективным причинам. В результате, раздав всем одинаковую разнарядку на 20 процентов, по факту директор собирал 10.

— И тогда мы разбили всех потребителей по группам — по отраслям и по уровню ликвидности, — говорит Абызов. — Получилось пять групп. Мы индивидуализировали свой подход с точки зрения нагрузки на потребителя по задачам и по уровню оплаты в соответствии с их реальной платежеспособностью.

— И что, деньги пошли?

— Не так быстро. Пока мы только создали модель. Затем нужно было понять, есть ли в наших компаниях — а это более сотни по всей России — персонал, который мог бы поставить эту работу на профессиональный уровень. Напомню, что подразделений, занимающихся реализацией электроэнергии, не существовало. Значит, надо было создать такие подразделения, чтобы они были единообразными и управляемыми из центра. И наконец, с учетом нашего понимания уровня разного рода интересов вокруг платежей за электроэнергию и понимания масштабов соответствующего бизнеса, нам необходимо было решить задачу психологическую. Как сделать, чтобы люди не боялись выполнять эти задачи? Как сделать так, чтобы они были замотивированы на выполнение этих задач?

— Не боялись сложной технологии процесса или не боялись физически?

— Не боялись никак. Они должны были перевернуть мотивационную модель. Вместо: “Что мне будет, если я это сделаю?” — “Что мне будет, если я этого не сделаю?”

Абызов предложил Чубайсу программу действий. В упрощенном виде она состояла из трех основных шагов. Первое — создание профессиональных сбытовых подразделений во всех энергокомпаниях. Второе — исключительно высокий уровень полномочий и статус руководителей этих подразделений. Они по факту должны стать вторыми людьми в компании. И третье — исключительно высокий уровень полномочий соответствующего подразделения в центральном аппарате РАО, чтобы максимально сократить процедуру согласования текущих решений в сложной бюрократической машине холдинга.

Здесь уместным будет одно важное отступление. Сами по себе сбытовые подразделения, возникшие в ходе этого “спецпроекта” почти как Афродита из пены, только не морской, а хозяйственной, сформированные и развившиеся без сколько-нибудь серьезных материальных затрат, были с годами выделены в самостоятельные компании. И эти компании затем, в ходе реструктуризации РАО, были проданы частным инвесторам на общую сумму более 26 миллиардов рублей. “Живая копейка” в инвестпрограмму РАО. Но вернемся к раннему Абызову.

Когда предложения были одобрены, Абызов понял, что его программу можно достаточно быстро реализовать. Гораздо быстрее, чем это казалось на первом этапе. Но только при одном ключевом условии.

“Пока мы еще не запустили этот процесс, — сказал Абызов Чубайсу, —я хотел бы твердо договориться: не будет ни одного случая, когда вы мне скажете, что надо включить заднюю скорость. Иначе эта система работать не будет”.

— И мы договорились.

— Что, вот так легко и сразу договорились? Чубайс ведь человек вполне реальный.

— Нелегко, но сразу. Я пообещал ему, что при выполнении этого условия будет результат.

После этого Абызов лично, после глубоких собеседований подобрал всех руководителей сбытовых подразделений на местах. Потом собрал всех в актовом зале и обратился со следующими словами: “Я вам гарантирую чрезвычайно интересную работу, которую сегодня по значимости в энергетике не с чем сравнить. Вы сами будете принимать решения и сами будете за них отвечать. Вы также должны понимать, что, да, у вас есть непосредственный руководитель — директор региональной энергокомпании. Но ответственность каждый из вас несет персонально передо мной. Если вы справитесь с поставленными задачами, у вас появится реальная возможность подняться на ступень выше по карьерной лестнице. Знайте, что я буду вместе с вами обеспечивать вашу личную безопасность. И наконец, бояться вам надо не генерального директора, который живет в понятной системе баланса интересов компании, областной администрации и т.д. Бояться вам надо не потребителя, с которым вам будет очень тяжело. Бояться вам надо меня”.

— А почему вас-то?

Абызов на секунду задумался и ответил:

— Не знаю. Я вот взял и так сказал.

— И они это восприняли?

-Да.

Уже через два месяца появились первые плоды. И какие! Уровень платежей живыми деньгами вырос с 12 процентов до 25-28. Колеса, как сказал Абызов, начали потихонечку проворачиваться.

— В условиях изначального бардака и неразберихи первый шаг, — комментирует Абызов, — если он продуман и осмыслен, всегда дает быстрый результат. Потом бывает сложнее. Нам же важно было, чтобы люди, которые этими вопросами занимаются, поняли, что задача не безнадежная, что задача имеет решение. И это понимание было самой сильной мотивацией, самым лучшим поощрением.

Следующим шагом команды Абызова было создание “группы 500”. Ее назвали “Выделенная группа потребителей”. Это пятьсот самых тяжелых и влиятельных потребителей с большими неформальными административными и прочими ресурсами. Это была группа повышенной ликвидности, но одновременно и повышенного сопротивления и риска. Однако у них-то как раз и были живые деньги. Стало понятно, что если заставить платить этих, то остальные сами понесут свои деньги. Большие тогда сами встанут на сторону энергетиков: если нас заставляют, то почему этим, другим такая лафа? Вот для них, для этих крупнейших пяти сотен, задание по платежам деньгами было за один месяц увеличено в два с половиной раза. Это был настоящий шок.

— Сначала они восприняли это как шутку. Вроде как нас на испуг взять хотят. Я сообщил Чубайсу, какое решение принято. Поставил его перед фактом. И сказал, что будем отключать тех, кто не платит, даже не задумываясь. А когда они поняли, что это не шутка, началось серьезное давление на наши региональные компании. И здесь важно было создать громоотвод для людей, которые работают на местах. Поэтому принятие решений по “Выделенной группе” я замкнул на себя, на центральный аппарат. И когда возникали проблемы на местах, наши люди спокойно переводили стрелки: ребята, это не по адресу, решайте в Москве. И вся эта масса людей, решающих вопросы в Москве, в какой-то момент оказалась в РАО, и жизнь всех моих подразделений на полтора-два месяца превратилась в ад. Но бывало и забавно.

— Например, что?

— Периодически ко мне приходили подчиненные, исполнители по этим клиентам, и говорили: люди не уходят, аргументы на них не действуют, неотвратимость последствий за неплатежи не воспринимают. Предлагают очень большие деньги за принятие иных решений. В какой-то момент я говорю: “Есть иное решение. Отправляйте всех в кассу на втором этаже, где у нас зарплату выдают, пусть они и приходуют там свои аргументы”. В первый момент даже мои подчиненные не сразу понимали, о чем речь. Всем было, честно говоря, не до шуток.

В какой-то момент активно включились губернаторы, на чьих территориях располагались предприятия “Выделенной группы”. Промышленники —люди смекалистые. Практически все они зашли каждый к своему губернатору со следующими соображениями. Вот, мол, у нашей компании денежных средств, условно говоря, сто рублей. Сколько у компании реальных денег, никто снаружи знать не мог. Важно, что они говорили: вот все сто рублей требует Абызов за электроэнергию. Если мы ему все отдадим, не заплатим тебе налоги в местный и региональный бюджеты. Хочешь получить то, что мы обещали заплатить, езжай и решай на своем уровне наш вопрос в Москве. Таким образом РАО вступило в конкуренцию за живые деньги с губернаторами и региональными бюджетами.

— Мы довольно быстро удвоили сбор деньгами, — говорит Абызов. — Потому что реально начали отключать. Но оставалась еще и бартерная часть, и нам важно было, чтобы она не провисала, не попадала в разряд безнадежных долгов нам. Ведь у компаний какая была следующая линия защиты? Хорошо, вы берете у нас живые деньги, но тогда определитесь, деньги или высоколиквидный товар. Тогда не требуйте с нас нефть, а возьмите чем-нибудь попроще. Мы выделяли три группы бартерных товаров по уровню ликвидности. Первая — почти то же, что и деньги. Вторая — взаимозачеты по налоговым обязательствам перед местными бюджетами. Третья — взаимозачеты по услугам водоканалов, что еще как-то можно принять. Но были в третьей группе никому не нужные потребительские товары, трико какие-нибудь, пуховики ужасного качества, которые потом оседали на складах и годами гнили. И в любом случае бартер требовал специальной реальной оценки, а значит, экспертов, аппарат. Поэтому мы сконцентрировались прежде всего на деньгах. А потом сказали: готовы брать и вторую группу ликвидности. Но после преодоления первого барьера, первого уровня сопротивления — от двадцати пяти процентов до пятидесяти пяти живыми деньгами — мы сразу поставили себе следующую планку в семьдесят пять процентов. И в конце концов вышли на девяносто. Здесь важно было, чтобы все на рынке понимали: исключений нет.

Конечно, были люди, среди владельцев компаний прежде всего, которые говорили: “Черт с тобой, Абызов! Мы с Чубайсом договоримся!” Абызов спокойно отвечал им, что они все равно вернутся к нему. Сначала мало кто в это верил. Но, пройдя пару раз “круги Абызова” и вернувшись на исходную точку, они пытались решить вопрос уже с Абызовым и не могли.

— Чубайс сдержал свое слово и ни разу не попросил вас включить заднюю скорость?

— Да. — Абызов смотрит в сторону и добавляет: — Был один-единственный случай. Это был уже двухтысячный или даже две тысячи первый год. Он вызвал меня и попросил по одному из потребителей снизить давление. Не прекратить, не развернуться, а именно снизить. Чуть-чуть. У нас был жаркий двухчасовой разговор, и мы не договорились. На втором часу он мне сказал: “Я за два года к тебе обратился один раз. Не команду дал, а обратился, являясь твоим прямым начальником”. Я очень хорошо помню этот разговор. Чубайс говорил правду, на это мне возразить было нечего, и я сказал только, что, если будет следующий раз, я уйду из компании.

Абызов проработал в РАО еще несколько лет и вернулся в бизнес в 2005 году. С января 2001 года в РАО расчеты в неденежной форме были официально запрещены.

— Были какие-то по-настоящему серьезные разборки с должниками?

— Возникала необходимость с этим разбираться, — уклончиво отвечает Абызов.

— А каким был уровень давления или угроз?

— Этот уровень сильно зависит от того, как ты все это воспринимаешь. Если боишься, то воспринимаешь, если не боишься, то нет. Но дискомфорт я испытывал довольно часто.

— Было ощущение опасности?

— Я испытывал напряжение, и довольно часто. Да, были мы молодыми и дерзкими. Это же был супервызов для нас, и в тот момент это пересиливало все остальное.

— Напряженно было, как мы слышали, не только в отношениях с большими и сильными. Проходила информация, что в деревнях, где нравы простые, нередко доходило до поножовщины, когда приходил монтер и отрезал незаконно присоединенный провод.

— Это было настолько серьезной проблемой, что всерьез обсуждалась инициатива выйти с предложением в МВД и правительство, чтобы в особо жарких местах либо получить силовое сопровождение, либо наделить наших инспекторов оружием.

Существует достаточно распространенная точка зрения, суть которой в том, что некоторые менеджеры РАО, включая Чубайса, преувеличивают роль самой компании в решении проблемы неплатежей. Просто к двухтысячному году в экономике появились деньги и люди стали платить. Причем этой позиции придерживаются такие разные наблюдатели, как Кудрявый, Илларионов, Волошин, который, напомним, почти все эти годы возглавляет совет директоров РАО.

— Я с этим абсолютно согласен, — неожиданно говорит Абызов.

— Чем же вы тогда занимались в девяносто восьмом, в девяносто девятом и зачем было огород городить?

— Мы как-то в 2005 году собрались с коллегами по первому призыву в РАО, — продолжает он. — Вспоминали, как дело было. В том числе и этот вопрос обсуждали. Вот если бы мы тогда, в те годы, не взялись с кучей конфликтов, проблем и неприятных ситуаций выбивать эти деньги, платили бы сейчас живыми деньгами? Никаких сомнений, платили бы, и многое реализовалось бы само собой. Против этого не-чего сказать. С позиций 2005 года ничего сверхъестественного сделано не было. Но есть одно серьезное “но”. Если бы мы не сделали того, что сделали в 1999-2001 годах, то Леонид Меламед и его команда не в состоянии были бы построить систему управления финансами в РАО. А если бы не было этой системы, сделанной высокопрофессионально и качественно, ее бы у нас не было вплоть до 2004 года. А это значит, что до 2004 года мы и подумать не могли бы даже о первоначальных подходах к реструктуризации компании. Мы добыли для РАО несколько очень важных лет.

Ну и вторым важным результатом моей работы на этом участке — вот он меня совсем не радует — стало то, что я в хлам испортил отношения с огромным количеством людей. С крупными бизнесменами, партнерами, товарищами, с которыми вместе занимался бизнесом. Потеря личных отношений была для меня очень болезненна.

— Вы жалеете об этом?

— У меня не было вариантов, я не мог друзей и партнеров исключить из общих правил. А жалею я только о том, что тогда не нашел времени и способов нормально объяснить им свою позицию.

Сознает это Абызов или нет, но его работа по выбиванию денег с должников дала несколько важных лет не только энергетикам. Живыми деньгами РАО стало расплачиваться с бюджетом, с атомщиками, газовиками, строителями, железнодорожниками. В угольной отрасли приход живых денег вообще привел к смене собственников, потому что разрезы и шахты из убыточных стали прибыльными. Ликвидация бартера, кроме всего прочего, помогла декриминализировать ТЭК.

Крест Чубайса


Некоторые считают, что это чистой воды агитка, пиар-ход, предназначенный для мобилизации ресурсов поддержки революционных преобразований в РАО “ЕЭС”. На графике Чубайса это две незамысловатые кривые: спрос на электроэнергию и объем мощностей по ее производству Они устремлялись друг другу навстречу (все больше спрос, все меньше мощностей по производству электроэнергии) и пересекались где-то в 2003-2004 годах. А будет ли так? Ключевой вопрос, от него и стратегия и тактика отрасли зависели. Эта идея не поддерживалась и некоторыми ключевыми членами команды Чубайса. Известно, что к ней скептически относился Леонид Меламед и еще много народу в компании. Какой дефицит? Перепроизводство. Промышленность лежит и неизвестно когда встанет на ноги и попросит еще электроэнергии. Резерв мощностей вполне достаточный, избыточный даже, и настолько, что в ближайшие несколько лет можно не думать об этом вообще.

На военных кафедрах из журналистов готовили офицеров по специальности “спецпропаганда”. Это агитационная обработка противника на его же собственной территории. В этом курсе был такой “бизнес-кейс”. В первые месяцы войны спецпропагандисты допускали некоторые ошибки. Одна из них была следующей: в расположение немецких частей забрасывались листовки с призывом сдаваться в плен. Немецкие контрпропагандисты в ответ забрасывали листовки с текстом типа: хотели бы сдаться — догнать вас не можем.

Кому-то “крест Чубайса” напоминал нашу “ошибочную” листовку начала войны, даже тем, кто и не слышал о ее существовании. Какое превышение потребностей над производством? Что делать с избыточными мощностями? — вот настоящий вопрос.

Как можно было в конце девяностых всерьез говорить о том, что будет с потребностью в энергетических ресурсах через пять-семь лет? Как будет развиваться промышленность? Сколько электроэнергии потребует обычная квартира и сколько их будет построено? Доля непромышленного потребления будет меняться, расти. Но как? С какой скоростью? Это сегодня в РАО приводят такой характерный пример: старая снесенная гостиница “Москва” была подключена к мощности 2,6 мегаватта, а новая получит 26 мегаватт. Рост потребления в десять раз! Но в конце девяностых никакой новой “Москвы” не было даже в мыслях ни у кого.

— Существует долгосрочное прогнозирование, — говорит главный макроэкономист РАО Яков Уринсон (макроэкономист — это не должность, а репутация, связанная с тем, что Уринсон, доктор экономических наук, работал в Госплане СССР, был вице-премьером по экономике уже в российском правительстве). — Мы первый долгосрочный прогноз начали делать в середине девяностых, когда я еще в правительстве работал. И первый такой документ появился в 1996 году с прогнозом до 2005 года. Хотя, конечно, не очень было понятно, как будут себя люди вести в условиях рынка. Но подход к прогнозированию был вполне основательный: была статистика, были основательные академические работы. В итоге ведь так и получилось, что Чубайс был прав со своим “крестом”. И Меламед, надо отдать ему должное, признал это. Правда, где-то только год или полтора назад.

— Логика Меламеда была достаточно глубокой,—говорит Чубайс. — Он искренне считал, что “крест” — это все мои выдумки. Так немного тут у нас диссидентствовал, но не для фронды, а по глубокому своему убеждению. На чем строился мой “крест”, если описывать упрощенно. У нас есть 210 тысяч мегаватт установленной мощности. Если новых не вводить, а старые неизбежно выбывают, то к 2010 году у нас их останется 150 тысяч мегаватт. Но еще гораздо раньше, полагал я, году в 2003-м, кривая роста спроса и кривая сокращения мощностей генерации пересекутся где-то на уровне 160 тысяч мегаватт. И тогда — всем крест. Меламед утверждал, что я в принципе неправильно считаю. Коэффициент использования действующих мощностей чудовищно низкий, спрос сильно перезавышенным из-за низкой цены на электроэнергию он считал и тогда.

И по мере восстановления нормальной цены у нас спрос и предложение соберутся в совершенно другой конфигурации, в которой может выясниться, что 50 тысяч мегаватт вообще лишние у нас. И нет никакого креста. Все это выдумки Чубайса. Мы с ним, с Меламедом, по этому поводу цапались, когда я на правлении въезжал в тему инвестиций.

Вопрос об инвестициях в отрасль, особенно на рубеже веков, выглядел вообще как дискуссия о жизни на Марсе. То есть интересно, конечно, но какое это имеет отношение к жизни? Кто будет инвестировать, на каких условиях и, главное, зачем? Это отвечало государственным стратегическим интересам развития? Безусловно. Только государство не могло ответить на этот запрос по простой причине полного отсутствия денег на тот момент. Не говоря уже о том, что даже при наличии денег не очевидно, что именно государство должно выступать инвестором в энергетике. Но кто же тогда?

— Энергетика устаревшая, неразвивающаяся и, главное, с полным отсутствием перспектив инвестирования, — рассказывает Григорий Березкин, председатель совета директоров группы “ЕСН”, которая в числе первых частных компаний пришла в энергетический сектор. — Деньгами здесь не просто не пахло, не было абсолютно никаких предпосылок для того, чтобы вкладывать средства. Генерация в 2000 году стоила не больше 180 долларов за киловатт установленной мощности, а построить означало потратить на один киловатт больше тысячи. Понятно, что ни один вменяемый инвестор на это не пойдет. При этом понятно, что “крест Чубайса” — вполне реальная и серьезная вещь. Что-то с этим надо делать. Эта проблема имела только одно фундаментальное решение — нужно было поднять стоимость генерации, поднять капитализацию компаний энергетики. Добиться этого можно было только в контексте большой реформы.

Андрей Бугров, председатель совета директоров ОГК-3 и член совета директоров РАО “ЕЭС”, отвечающий в холдинге “Интеррос” за энергетические активы, тоже видит “крест Чубайса”, но его живо интересуют подробности, с этим “крестом” связанные.

— Если экономика растет с темпом пять-шесть-семь процентов в год, то растет и спрос на электроэнергию, — говорит Бугров. — Только вопрос состоит в том, насколько точны прогнозы РАО, не ангажированы ли они слегка, не сделаны ли с некоторым перегибом? Причем лично меня интересует перегиб не столько общий, макроэкономический, сколько прогноз в разбивке по регионам. Многие регионы ведь останутся и депрессивными и дотационными. И я не вижу причин к появлению там новых производств, от которых будет исходить спрос на электроэнергию.

Скажем, в Чите есть большая программа развития полиметаллических руд, там строится железная дорога, и понятно, что спрос на энергию для нашей забайкальской генерации обеспечен. А вот в целом ряде других регионов такой уверенности нет. Поэтому хотелось бы от символа проблемы, которым “крест Чубайса” безусловно и правильно стал, перейти к деталям, за которыми точный расчет и большие инвестиции.

Бугрова можно понять. С покупкой ОГК-3 “Норильский никель” обязан вложить в создание новых мощностей сотни миллионов долларов. Большие тяжелые финансовые обязательства, и очень не хочется стать жертвой чужих ошибочных расчетов. Считали одни, а рискуют деньгами другие.

— Мы еще в 2000 году увидели будущий инфраструктурный кризис, — говорит Герман Греф, с 2000 по 2007 год — министр экономического развития и торговли, все эти годы вплотную занимавшийся реформой энергетики. — Мы увидели, как пересекаются спрос с предложением в определенный момент. Эту точку можно назвать крестом, как хотите, но важно, что она существует. Мы только во времени ошиблись. Мы полагали, что это случится в 2003-2004 годах, а реально это начало происходить двумя годами позже.

Чубайс считает, что именно во второй половине 2005-го — в начале 2006-го все дискуссии относительно существования или отсутствия “креста” потеряли свой смысл. Произошло взрывное увеличение спроса. Темпы роста спроса выросли с 1,5-1,7 процента в год до 4,2. Случился катастрофический дефицит подключений по всей стране. Уровень удовлетворения заявок остался в пределах 25-30 процентов.

— Сейчас дискуссии перешли совсем в другую плоскость, — говорит Чубайс. — Сейчас спор идет о том, какими будут среднегодовые темпы роста энергопотребления. Пессимистический вариант — два процента, оптимистический — пять и две десятых. Вот, собственно, и вся история с “крестом”.

Публичная дискуссия, может, и закончилась, но не всех она убедила.

Александр Волошин и сегодня считает “крест Чубайса” абсолютно пиаровским ходом, не очень удачным причем. Он ведь так и не случился. Чубайс, мол, на всех конференциях с некоторым надрывом об этом говорил, что вот в народе это называют “крестом Чубайса”. А народ, по мнению Волошина, это совершенно не зацепило. Придумано было для журналистов, а они не заглотили наживку.

Глава 3 Клуб разбитых сердец акционеров

Рисунок Валентина Дубинина

Анатолий Борисович, вам мат. Отборный


Это выражение про Клуб мы услышали от Григория Березкина, говорившего о проблемах взаимоотношений РАО “ЕЭС” со своими миноритарными акционерами на первом этапе. Как кажется, оно не получило широкого распространения. А жаль. Звучит красиво и содержательно, как вся история, связанная с миноритарными акционерами в РАО.

Об их существовании просто забыли, хотя портфельные акционеры появились в компании задолго до Чубайса и его команды. Забыли о том, что именно они с середины девяностых покупали и продавали акции РАО “ЕЭС”, что именно они сделали компанию “голубой фишкой” и что они имеют некие права на участие в управлении собственностью в компании. Это просто вообще никому не приходило в голову. Есть большая государственная компания. Да, акционерная, да, с какими-то процентами в руках частных акционеров, в том числе и иностранных. Какое это имеет отношение к управлению компанией, к принятию фундаментальных решений о судьбе монополии? Пусть скажут спасибо, что им вообще разрешили покупать акции энергохолдинга, и не мешают большому и важному делу реформирования компании. Сами же потом спасибо скажут. Так или примерно так могли рассуждать топ-менеджеры РАО относительно держателей мелких и очень мелких пакетов акций компании. Это в лучшем случае. А скорее всего, о миноритариях никто и не рассуждал вовсе.

Для реформаторов РАО они не являлись фактором объективной реальности, о котором стоит вообще как-то рассуждать или думать, который надо как-то встраивать в свою стратегию. Президент — да, правительство — да, Дума — да, губернаторы — да. Общественное мнение — безусловно. Вот объекты внимания и работы по продвижению идей реформы. А миноритарии — это кто? Их просто проигнорировали. Даже не демонстративно или специально, это было бы, может, не так обидно. Их просто не зафиксировали, они, как килька, провалились в не очень мелкую ячею реформаторской сети, которую плели с расчетом на добычу совсем иного калибра. И жесточайшим образом ошиблись. Это была роковая и одна из самых плодотворных ошибок. Чубайс признает, что в результате тяжелейшей войны с минорами РАО весь российский фондовый рынок сильно выиграл. Возникло всеобщее понимание роли и смысла миноритарных акционеров, их прав и обязанностей по отношению к ним. Чего и в помине не было на российском фондовом рынке вплоть до самого начала двухтысячных.

Но сначала — роковая сторона ошибки.

В РАО придумали сильный пиар-ход: провести совет директоров, рассматривающий первую концепцию реформирования РАО, в Кремле. Презентация реформы совету директоров, проведенная 5 апреля 2000 года в Кремле, должна была дать мощный сигнал всем заинтересованным лицам, всем значительным субъектам — от политиков до менеджемента самого РАО — реформа дело государственной важности, и делается она на самом деле в Кремле. Организованное таким образом мероприятие должно было ускорить процесс прохождения реформы через все инстанции: от совета директоров компании до правительства и Думы. Миноритариев в списке целей не значилось.

Конечно, совет можно было провести, как обычно, в офисе РАО. Но, с точки зрения публичной политики, он ничего не дал бы, кроме очередного пресс-релиза. А тут получилось грандиозное событие.

В целом организаторы мероприятия посчитали, что оно удалось. Совет директоров одобрил программу реформирования. Правда, от радости, вероятно, они прозевали момент, когда один из главных оппонентов Чубайса Виктор Кудрявый обошел его на публичном поле, что случается не часто. Он первым из членов совета вышел к журналистам. Он прокомментировал решение так, как считал нужным. Да, совет директоров заслушал концепцию реформы, но не очень-то поддержал. Вышедшим позже представителям реформаторского крыла компании пришлось переобъяснять результаты заседания совета по-своему. Следует признать, что сама формулировка решения была весьма расплывчатой и давала основания для разноречивых толкований. В ней не содержалось прямых указаний на поддержку концепции реформы, а говорилось лишь о том, что совет директоров признал “целесообразным реформировать единую энергосистему на основе рыночных принципов и по рыночной модели”*.

На представителей миноритарных акционеров кремлевское мероприятие произвело тяжелое впечатление. Бывший министр финансов России, а к 2000 году — частный инвестиционный банкир Борис Федоров вспоминает это мероприятие с раздраженным недоумением. Даже его, бывшего крупного госчиновника, смутила чрезмерная, с его точки зрения, помпезность мероприятия, устроенного, как он считает, исключительно для начальства. Его, как члена совета директоров, сажают в километре, как он выразился, от центра стола, за которым собрались депутаты, министры и прочие важные персоны. Для полноты картины в президиуме не хватало только знатных доярок с фрезеровщиками. Бывшему министру показалось, что он попал на заседание партхозактива. При этом важные директора что-то там между собой обсуждают в центре большого стола, а простых директоров никто ни о чем не спрашивает. Федоров проголосовал тогда против, практически из чувства протеста, потому что так в его представлении дела в публичной компании не ведут. С директорами от миноритариев ни Чубайс, ни кто-либо из руководства РАО даже не пытался предварительно что-то обсуждать, о чем-то договариваться. Вероятно, решил тогда Федоров, глава РАО забыл, что мы — не его подчиненные.

Миноритарные акционеры, особенно иностранные, кипели от негодования. И находились они в этом состоянии достаточно долго. Они фазу и твердо решили, что Чубайс их враг и надо добиваться его увольнения. Чтобы вывести их из этого состояния, потребовались годы кропотливого и не всегда приятного труда.

Миноры сразу взялись за дело и добились встречи с председателем совета директоров РАО, а заодно и главой президентской администрации Александром Волошиным с ультимативным требованием отставки председателя правления. Волошин вспоминает, что, трезво оценив накал страстей, он встречался с минорами без Чубайса. Реально опасался, что может дойти до мордобоя. Из разговора он сразу понял: некоторые иностранные акционеры РАО специально учили русский мат, чтобы точнее и многоэтажнее выразить свои эмоции по отношению к менеджменту РАО. Кто им давал эти специальные уроки русского языка, неизвестно, но Волошин отказался повторить услышанные на той встрече выражения, несмотря на то что никакой коммерческой тайны они собой не представляли.

Они не были врагами, убежден Волошин, они были акционерами, а с акционерами надо общаться. И это было ошибкой менеджмента. Им помешала мания величия, свойственная многим крупным реформаторам, считает глава совета директоров РАО. Волошин провел серию встреч с минорами, уже с участием Чубайса, чтобы нащупать суть проблемы и поле для компромисса. Их раздражало, что принимаются какие-то решения, о которых они не знают, в обсуждении которых они не участвуют.

От понимания проблем до реального компромисса и их решения пройдет немало времени.

РАО—это очень публичное


РАО “ЕЭС России” — это открытое акционерное общество, то есть публичная компания. Все акционеры в ней имеют равные права в рамках того количества голосов, которое у акционера есть в виде акций. Это означает, что акция компании в одних руках не может быть важнее или весомее, чем акция в других. Хотя количество акций имеет значение: интересы держателей больших пакетов (мажоритарных) могут не совпадать с интересами держателей маленьких (миноритарных). Иногда — радикально. Но это не означает, что большие могут делать с маленькими все, что захотят, или попросту игнорировать их. Этому мешают закон, мировая практика, писаные и неписаные правила, принятые на развитых рынках.

Простые истины. Азбучные. Можно даже сказать, букварные. Однако их оказалось не так-то легко освоить даже тем, кто в 1993 году активно участвовал в превращении Минэнерго советского образца в публичную компанию— РАО “ЕЭС”. Кстати, западные журналисты, которые тоже иногда обозначают Чубайса по первым буквам его имени и фамилии, в английском варианте должны писать: “ABC”, что можно перевести и как букварь тоже,

— Я считаю, я убежден, что мы, “Альфа-груп”, сыграли выдающуюся роль в защите интересов минориатрных акционеров в России и в разрешении тяжелейшего конфликта между менеджментом РАО “ЕЭС” и миноритариями компании, — заявил нам прямо в телефон Петр Авен, едва мы сообщили тему предстоящего разговора.

Чубайс, услышав от нас об этом, не задумываясь ни на секунду, сказал:

— Он прав.

Здесь, правда, следует заметить, что самокритичность главы РАО может показаться преувеличенной. Он все-таки принимал непосредственное участие в разработке первого закона об акционерных обществах, который готовили по большей части члены его команды — Петр Мостовой и Дмитрий Васильев. И Чубайс если сам и не писал его параграфов, то активно участвовал в его обсуждении, а такие дискуссии не проходят бесследно. В фундаментальные основы вопроса он все-таки погружался в свое время. Но — что сказал про себя, то сказал.

Редкая реформа обходится без советников и консультантов. В большинстве случаев роль и влияние их на процесс весьма ограниченны. Прямого доступа к первым лицам, особенно в большой компании, они не имеют. Разве что только на презентации результатов. Работают с менеджментом “второго уровня”, с полевыми командирами компании, которые всегда страшно заняты, перегружены текучкой и не понимают, почему они должны что-то рассказывать советникам, которые потом с компании еще и деньги возьмут. Смотрят на консультантов с подозрением и неприязнью: пришли, надают стандартных рекомендаций со старых файлов своих, срубят вознаграждение — и поминай как звали. Ни за что же не отвечают.

Их появление воспринимается как дань традициям или моде — так принято. Или желанием клиента блеснуть брендом консультанта, если консультант с именем. Или получить от них заранее сформулированные топ-менеджерами советы, которым после этого легче продавать свои идеи акционерам. Но заказчик чаще всего уверен, что знает дело лучше своих советников. Он с этой мыслью приглашает их и с этой мыслью расстается, иногда сожалея о том, что нельзя взять деньги с консультантов за обучение, которое они получили в компании.

По специальному и особенному стечению обстоятельств советники, нанятые РАО “ЕЭС”, оказались в совершенно иной ситуации и сыграли несколько нетипичную роль. По крайней мере, далеко выходящую за рамки того, для чего их нанимали.

— Электроны — вещь загадочная, — задумчиво произнес Петр Авен, погружаясь в дорогое кресло в своем дорого обставленном кабинете в штаб-квартире “Альфа-банка” на улице Маши Порываевой. Кабинет украшен настоящей дорогой же живописью, в которой, как говорят, он разбирается чуть ли не лучше всех российских миллиардеров. — Я, честно говоря, сам не очень понимаю, откуда электричество берется и почему оно по проводам бежит. Но Чубайс, думаю, в этом глубоко разобрался.

Про электроны Авен сказал, комментируя пересказанный рассказ Немцова о том, как тот тестировал Чубайса на профпригодность, перед тем как подписать директиву на голосование представителями государства в совете директоров РАО “ЕЭС”. По этой реплике видно было, что и без нас он знает в деталях, как назначали Чубайса, и эту немцовскую историю про электроны и закон Ома для участка цепи слышал сто раз от самих участников “экзамена”.

Петр, его костюм, его офис и все, что попадает в поле зрения, выглядят очень дорого и убедительно. Он уверен в себе, абсолютно раскован и говорит, не обращая внимания на то, что диктофон записывает каждое его слово. Роскошь свободно говорить обо всем могут позволить себе немногие: либо очень успешные, либо крайне бедные. Это среднему классу, служивым людям и даже хорошо оплачиваемым менеджерам на высоких позициях надо следить за тем, что они говорят, особенно под запись. Им надо все время думать: где промолчать, где уйти от ответа, пропустить что-то в своем рассказе или, наоборот, подчеркнуть, потому что их слова могут повлиять, и существенно, на их же карьеру, положение, репутацию А этим двум, верхним и нижним, опасаться особенно нечего. Вряд ли какие-то слова могут существенно изменить их положение. Но бедным для этой свободы достаточно быть просто бедными, а вот богатым надо иметь что-то еще — положение и вес, адекватный состоянию, влияние и связи, опирающееся не только на количество денег. Авен имеет. И еще — его характер, умение и желание быть публичным.

— Чубайс, когда пришел в РАО, совершенно не понимал, как устроено и как работает акционерное общество, что такое публичная компания, — категорично утверждает Авен. — В электричестве и турбинах он разобрался гораздо быстрее.

И этот пассаж не вызвал возражений у главы РАО “ЕЭС”. Да, многое не знал, многое не понимал:

— Я уже был озлоблен на этих миноритариев, а при виде Браниса готов был разорвать его на части. А приходит Петр и говорит: “Слушай, а Бранис прав”. Яуже начинаю думать: а может, действительно прав? Очень полезная функция у “Альфы” была. Плюс к этому большую работу по GR (связи с правительственными организациями. —М.Б., О.П.) они проделали. У них хорошие позициии в разных инстанциях. С олигархами тоже они подключались. Того же Олега Дерипаску подуспокоили, когда он нас атаковал везде и всюду. Очень многое сделали, но к разработке самой концепции они прямого отношения не имели. Спросите у Авена про концепцию — он же не отличает мощность от электроэнергии. И не пытается.

Вернемся, однако, в кабинет Авена.

— Чубайс по сути своей человек государственный, — продолжает Петр, — и всегда таким был. И в РАО он пришел решать государственные задачи. Как-то он мне сообщил, что его забота — не только зарабатывать прибыль для акционеров, но и поддерживать ликвидность рынка акций. Подумать только, он сидит в акционерной компании, пусть и большой, и что-то там делает, чтобы весь рынок акций на РТС и ММВБ чувствовал себя хорошо! Либо ты зарабатываешь деньги, либо ты решаешь государственные задачи. Хотя я, конечно, понимаю, что и в “РЖД” (РАО “Российские железные дороги”. —-М.Б., О.П.), и в Сбере, и, понятное дело, в РАО “ЕЭС” существует симбиоз внутренне противоречивых целей. С одной стороны, общество акционерное, но главный акционер — государство, и у него в компании есть отличные от обычного собственника интересы. Оно, помимо стандартных задач прибыли и капитализации, решает социальные инфраструктурные и иные задачи. И в этом смысле выбор большой государственной корпорации — правильное место для Чубайса, потому что он из тех, кто способен совмещать несовместимое. Я думаю, что в чистом частном бизнесе, даже очень большом, ему было бы не очень комфортно, — заключает Авен.

В том, что Чубайс в первую очередь государственник, а потом уже все остальное, убеждены очень многие.

— Да он просто в этом смысле абсолютное животное с устойчивым рефлексом !—почти возмущается Борис Немцов.—Когда ему говоришь: “Чубайс, не надо этого делать, мы тогда с тобой миллиард заработаем”, он отвечает: “На хрен мне твой миллиард, мне главное, чтобы конкуренция была!” Представляете? И многие люди, которые с ним работали, просто возмущались его поведением. И конфликты возникали на этой почве: он, идиот (где-то мы это уже слышали. —М.Б., О.П.), вместо того чтобы заработать, говорит про какие-то абстрактные мифические интересы. Ну просто ненормальный какой-то, а не менеджер. С другой стороны — это его большое преимущество: отсутствие конфликта между зарабатыванием денег и реализацией программы реформирования. Программа для него всегда была абсолютным приоритетом. Это, на мой взгляд, и стало одной из причин успеха реформы.

Утверждения Немцова эмоциональны, но абстрактны. О каких конкретно случаях выбора — срубить денег по-крупному или продолжить реформы — идет речь, неизвестно, были ли такие ситуации, нам тоже доподлинно неизвестно. Скорее всего, были, не могло не быть. А может, и не было вовсе, чтобы без криминала, без серых схем, без последствий любого рода. Вот Чубайс и выбирал всякий раз в пользу государства, чтобы не рисковать. Так можно подумать. Но все это бессмысленные рассуждения, с помощью которых никого нельзя ни убедить, ни разуверить.

А вот был вполне конкретный случай, о котором с уважительным негодованием рассказывал нам один из топ-менеджеров РАО и который лучше любой нотариально заверенной справки говорит: Чубайс — государственник. Дело было в июне 1998 года, Чубайс благодаря своему авторитету взял кредит в 90 миллионов долларов в одном из западных банков. Рассказчик называет этот поступок Чубайса чудовищным, потому что кредит тот взял не на нужды задыхающегося без денег РАО, а для того, чтобы государству налоги заплатить. В РАО долгов было и так 200 или 300 миллионов долларов, зарплаты нечем выплачивать, а он взял и налоги заплатил, до сих пор слегка раздражается рассказчик. Как же, надо же казну пополнять. А через полтора месяца — дефолт. Выручка, напоминает нам собеседник, рублевая, да и ту не собрать и без дефолта. Таким образом, ровно через два месяца в пересчете на рубли мы должны уже в шесть раз больше, чем брали. Три с половиной месяца договаривались с банком, потом два года расплачивались.

— В чем еще состояла удача выбора,—рассуждает Авен о появлении Чубайса в РАО. — Эта работа предполагала большую войну: с менеджментом, с другими монополиями и государственными институтами, с администрацией и Думой, с миноритарными акционерами, как потом оказалось. А уж к этому Чубайс был готов. Он — человек войны, и он сознательно покупал билет на войну. Проблема была в том, что он, решая важные государственные задачи, вел себя поначалу как советский начальник: ничего никому не объяснял, ни с кем не советовался.

Если же посмотреть сегодня на результат, то РАО — единственный пример последовательного и практически законченного реформирования монополии и, что особенно важно, пример достижения цели всеми участниками процесса. Акционеры заработали кучу денег на фантастическом росте капитализации, в отрасль пришли большие деньги, монополия реструктуризована, и страна при всем этом не осталась без света. А результат есть потому, что Чубайс не просто боец, не слепое орудие войны. Он обладает феноменальной способностью подписывать наверху такие бумаги, с которыми других даже на порог не пустили бы. Здесь ему просто равных нет.

— Безусловно, — добавляет Авен, — когда большевики рубят лес, часто щепки летят. Чубайс не любит концентрироваться на щепках, а любит указывать на достигнутые результаты. С залоговыми аукционами, я считаю, щепок было слишком много, и они слишком опасно разлетелись, кое-кого поубивало даже. В аллегорическом смысле, конечно. А вот в случае с РАО дело со щепками, которые тоже разлетались вокруг, было аккуратнее, более сбалансированно. В том числе и потому, что он нас пригласил. А пригласил потому, что внутри компании такая война с миноритарными акционерами разгорелась, что даже Чубайсу понадобилась подмога.

Но что бы Авен ни говорил о большой нужде Чубайса в подмоге, пригласить олигархическую компанию, да еще такую, как “Альфа”, в качестве официального консультанта государственной компании,—это не простое мероприятие. Для начала Чубайс и “Альфа” обменялись визитами. Не друг к другу. В Кремль. Глава РАО сходил в Кремль посоветоваться, можно ли иметь дело с этой компанией. Сам он, конечно, не сомневался, что можно, но важно было получить хотя бы нейтральную реакцию больших руководителей. Авен, естественно, тоже побывал в Кремле. Нет, не спрашивал разрешения иметь дело с Чубайсом. Он объяснял там, наверху, зачем РАО нужны консультанты и конкретно “Альфа”, а у него интересовались, кто в конфликте Чубайс-Илларионов прав. Авен, опытнейший лоббист, тут же сказал, что если “Альфу” запустят внутрь монополии как консультантов, то они точно разберутся, на чьей стороне правда, а заодно и в отношения с миноритариями внесут ясность.

В итоге “Альфа” была нанята. К ней на пару позвали один из крупнейших мировых инвестиционных банков Merrill Lynch. Наши успокаивают наших, западники—западников. Это выглядело убедительно. Для пущей убедительности Авен купил акций РАО на полмиллиона долларов. Не в банк, а себе лично, чтобы показать, что он верит в компанию, чьи акции тогда, в 2001 году, мало кому были нужны и стоили меньше семи центов (весной 2008-го—доллар двадцать). Конечно, это было абсолютно против принятых во всем мире правил и законов. Консультант, имеющий доступ к внутренней информации компании, не может работать с ее акциями. Но в России такого закона нет до сих пор, и Авен ничего российского не нарушил. Он потом акции продал и заработал на них что-то около миллиона. Но цель была другой — показать всем, что он не только работает с РАО по контракту, но и верит в будущее компании, рискуя своим “семейным бюджетом”.

Владимиру Татарчуку, заместителю председателя правления “Альфабанка” по корпоративному бизнесу, слегка за тридцать. Он и сегодня похож на выпускника-стажера. Легко себе представить, как его воспринимали шесть лет назад генералы из РАО “ЕЭС” и управляющие многомиллиардными фондами откуда-нибудь из Штатов или из Англии. С другой стороны, наверное, в силу именно возрастных причин Владимир, лишь краем молодой жизни зацепивший советскую власть, назвал чубайсовское РАО “ЕЭС”, каким он его застал в 2002 году, во многом совковой организацией. При всем уважении, как все время подчеркивает Татарчук, к Анатолию

Борисовичу и целому ряду менеджеров, с которыми ему пришлось работать над этим проектом

Чубайс уже гордился созданной его командой современной системой управления холдингом, в компании уже начинали вводить KPI (key performance indicator, или КПЭ, — ключевой показатель эффективности) и другие новомодные бизнесовые штучки. А молодой консультант Татар-чук не признал в них своих. По крайней мере, поначалу.

Татарчук с удивлением обнаружил, что народ в офисе РАО торчит на работе каждый день до одиннадцати-двенадцати часов вечера. А то и позднее. С позиций его опыта работы в частных компаниях, такое усердие говорит лишь о слабой эффективности и плохой организации процесса.

Его также поразила чисто советская, как он считает, манера боссов из РАО, даже тех, кто пришел из бизнеса, подолгу держать людей в приемных, несмотря на назначенное им время. Приезжает Татарчук с коллегой по команде к семи вечера, как и договаривались. Их просят подождать в приемной. Они ждут пятнадцать минут, двадцать минут, полчаса, а встречи все нет. Час проходит, а им говорят: ждите. Они после первого такого приема звонят своему боссу в банк и говорят:

— Петр, полная фигня какая-то. Мы тут уже час сидим в приемной, а нас никто не приглашает.

А он отвечает:

— Так вы что там сидите, идиоты. Уезжайте немедленно. Это же другая деловая культура. Ее не надо поддерживать, с ней надо бороться.

И они уехали и всегда уезжали, когда представители клиента мариновали их в приемных. Сначала — через час. Потом — через полчаса. Потом уже ожидания длились не более пятнадцати минут, но если их не принимали, они уезжали через пятнадцать минут. Наступил момент, когда уже Татарчука и его коллег стали ругать, если они появлялись с двухминутным опозданием. Не все и не всегда, но все-таки.

Здесь надо отдавать себе отчет в том, что такая счастливая история с бизнес-культурой случилась не столько благодаря воспитательной решительности Татарчука, сколько из-за того, что процесс курировал Петр Авен, который в любой момент мог позвонить Чубайсу и рассказать ему, как его топ-менеджеры тратят время консультантов. Дорого оплачиваемое, между прочим. Попробовали бы обычные консультанты без такой крыши, как Петр Авен, демонстративно уехать раз-другой из приемной вице-президента компании-клиента хоть бы и через час ожиданий. Скорее всего, воспитание представителей другой бизнес-культуры закончилось бы потерей контракта.

Чубайс ни секунды не сомневался, что реформа энергетики практически идеально правильно задумана и правильно реализуется. Мы только не понимаем, что нужно этим миноритариям. Так что, пожалуйста, сделайте для них понятную им презентацию, правильно упакуйте наши идеи и снимите эту проблему, чтобы мы могли спокойно двигаться дальше.

Так, в упрощенном виде, выглядел вводный инструктаж для команды консультантов.

Предстояла большая международная инвестиционная конференция в Москве, организатором которой выступала компания “Брансвик” (Brunswick Warburg). А незадолго до этого произошла история, разрушительные последствия которой в РАО сразу не смогли оценить. Первоначально план реформирования назывался “Три плюс три”. Три года на подготовку плана и три — собственно на реформирование. План, содержащий понятные всем идеи конкуренции, привлечения инвестиций и прочего, был распространен среди акционеров. Несмотря на понятные и здравые посылы, у всех причастных к этому процессу инвесторов возникли опасения относительно того, что все будет сделано в кабинете у кого-то из чиновников и приведет к размыванию стоимости одних дочерних компаний РАО и неоправданному увеличению капитализации других. Миноритарные акционеры опасались, что при разделе активов не у всех будут равные возможности.

Сомнения инвесторов развеял один из заместителей Чубайса. Он выступал на инвестиционной конференции в Нью-Йорке с рассказом о замысле реформы, и ему из зала задали вопрос, связанный как раз с этими опасениями. Вопрос, как потом выяснилось, задавал глава крупного частного фонда. И, по свидетельству участников конференции, менеджер РАО с прямотой римлянина ответил интересующемуся господину примерно следующее: это наша компания, а если кому-то что-то не нравится — продавайте ваши акции.

Это было “лучшее время и лучшее место” для подобного заявления. Смутные сомнения и робкие опасения немедленно конвертировались в страх и ужас, едва ли не в панику. Судя по настроениям топ-менеджеров, точно одни акционеры договорятся о чем-то за счет других. Спасайся, кто может, короче говоря.

Акции РАО полетели вниз. Это обстоятельство как-то слабо учитывалось в планах реформы. К критикам в правительстве, Думе и администрации присоединились внешние акционеры, которые не скупились на выражения в своих многочисленных интервью и статьях. А это уже была война на два больших фронта, что перебор даже для “человека войны”.

По мнению Татарчука, скорее всего, в этот момент Чубайс принял для себя принципиально важное решение. Акционеры все-таки по большей части нападали на план с точки зрения путей и качества проведения реформы. Оппоненты в Думе, во власти решали вопрос другого уровня: проводить ли реформу в принципе. И Чубайс понял, где он скорее найдет союзников.

— Когда Чубайс рассказал нам про план под названием “Три плюс три”, — вспоминает Татарчук, — Авен рассмеялся в голос. Какие три года, а потом еще три? С нашей точки зрения, реальным был бы срок “Семь плюс семь”. Чубайс отвечал, что категорически не согласен, что это неприемлемо по многим причинам, по экономическим, политическим и всяким-всяким и что “Семь плюс семь” не будет никогда. Авен тоже уперся: “Будет так или никак”. В итоге сторговались на “Пять плюс пять’*. Не с нами, конечно, торговались, а вообще шли жесткие дискуссии на эту тему, в том числе и с нашим участием, и мы повлияли на принятие окончательного решения.

— Очень важным было участие в нашей работе в РАО Петра Авена, — продолжает Татарчук. — Даже не столько по содержанию, сколько по возможности поставить вопрос непосредственно перед Чубайсом. Петр, благодаря и своему положению в бизнесе, и своим личным отношениям с Чубайсом практически ликвидировал дистанцию, которая почти всегда отделяет консультантов от первых лиц компании. И не просто ликвидировал. Он мог на совещании в присутствии двадцати человек, включая западников, заявить: “Толя, это полная херня! Так работать не будет!” Когда это произошло в первый раз, мы оцепенели. Что сейчас будет? Думаю, что в РАО мало кто может так жестко возражать Чубайсу, да еще прилюдно. И неожиданно для нас он после недолгой паузы говорит: “Так, а почему?” И началась дискуссия. Реальная дискуссия. Авен задал тон, мы получили возможность без всяких условностей и намеков белое называть белым, а черное — черным.

Команда “Альфа” — Merrill Lynch сама тоже училась, вникала в специфику энергетики. Вот есть монопотребитель, и с ним ничего сделать нельзя. А кто такой монопотребитель здесь у нас? А Чубайс тем временем искал ответ на простой вопрос: ну ладно, Дума, коммунисты. А почему рыночники-то против? Почему иностранные акционеры, рыночные люди по определению, оказывают такое противодействие? Что-то явно не то. Так что не только Авен, но и собственные попытки найти ответ на этот вопрос заставили Чубайса работать с консультантами плотнее и основательнее, чем это обычно бывает и чем это планировалось поначалу.

Помимо другой бизнес-культуры консультантов удивила еще одна странная вещь. В коридорах РАО они вдруг услышали незнакомое имя — Александр Бранис. Они то и дело слышали: а что думает по этому поводу Бранис, а как на это отреагирует Бранис, а вдруг это не понравится Брани су? Консультанты из “Альфы” и Merrill были абсолютно заинтригованы. Что за страшная фигура такая этот Бранис, которого в РАО боятся чуть ли не больше, чем самого Чубайса. Да и сам Чубайс на совещаниях не раз обращался непосредственно к Брани су и спрашивал: “Александр Маркович, как вы считаете...” Это впечатляло. Навести справки о загадочном персонаже заочно не получилось — никто практически ничего о нем и его бизнесе не знал.

Татарчук вспоминает, что на первой же встрече они поняли, что Бранис обычный управляющий в общем-то небольшим инвестиционным фондом, который вложился в акции РАО “ЕЭС”. При этом толковый и абсолютно рыночный.

Он, правда, опасался, что мы на него будем давить, а на нас уже надавили, чтобы мы постарались впарить инвесторам то, что им невыгодно. Бранис стал лидером движения миноритариев в РАО “ЕЭС” и этим доставлял массу хлопот Чубайсу и его команде. Мы Браниса на первой же встрече заверили: все, что Чубайс сказал на конференции в “Брансвике”, будет реализовано. Это не пропаганда, это реальная стратегия. Если же дело развернется иначе, мы публично уйдем из проекта. Либо мы реализуем все принятые в мировой практике принципы вместе с Чубайсом, либо заявим, что не имеем отношения к тому, что здесь происходит.

Насчет Чубайса Бранис, скорее всего, не поверил, но консультантам сказал, что, если они все это говорят ему всерьез, он полностью на их стороне.

А на конференции в “Брансвике” Чубайс выступил с докладом, который назывался: “Семь шагов навстречу акционерам”. Это было первое прямое обращение главы РАО к миноритариям. Шел, между прочим, сентябрь 2002 года. Готовить презентацию помогали консультанты. Семь шагов выглядели незамысловато. Там речь шла о моратории на продажу активов, о запрете на залог акций в обеспечение кредитов. Если РАО по каким-то причинам будет отчуждать активы в пользу государства, то только по справедливой цене. Семь шагов предусматривали также обязательный принцип пропорциональности распределения акций при реорганизации холдинга и еще ряд существенных обещаний, обеспечивающих защиту прав миноритарных акционеров.

Чубайс посмотрел на подготовленные тезисы и воскликнул:

— Господи, да здесь же ничего нового, ну совсем ничего! Мы об этом и так говорили всегда и везде, зачем с этим же еще на конференцию выходить?

— Мы выдержали целое сражение вокруг этих тезисов, — говорит Татарчук, — с привлечением тяжелой артиллерии в лице Авена, чтобы убедить Чубайса. Да, все эти знакомые слова и выражения надо произнести именно так, как здесь они сформулированы, строго в этой последовательности. И главное — строго следовать продекларированным тезисам в механизмах реформы. Чубайс еще раз прочитал наши бумаги и сказал: “Хорошо, если вы считаете, что это поможет, я выступлю и скажу, что в реформе будут учтены эти принципы”. И он действительно выступил, и акции РАО после этого стали уверенно расти.

Другая серьезная проблема состояла в том, что внутри компании не было механизмов для выпускания пара во взаимоотношениях с акционерами, не было такого клапана и в общении с внешним миром. Единственный канал — Андрей Трапезников. Что бы ни случилось — на сцене Андрей. И главное — он заложник того, что уже произошло. Он, в силу созданной конструкции, не работает на предупреждение негативного развития событий, а только комментирует случившееся или запланированное в нужном компании ключе. Очень хорошо, очень важно, но критически недостаточно. А если еще предположить, что на месте Бра-ниса, профессионального рыночного инвестора с тяжелым характером, вполне мог оказаться милейший идиот, главной целью которого были бы не его акционерные интересы, а отравление жизни Чубайсу, то было бы совсем тяжело.

Консультанты предложили механизм “снижения давления пара в котле”. Они предложили создать Комитет по реформированию РАО. В него вошли Бранис, представители других, в том числе очень авторитетных миноритарных акционеров. Да, у РАО в Комитете было большинство голосов, но возглавил его Дэвид Херн, человек, не имеющий отношения к компании. Механизм оказался очень полезным. На заседаниях Комитета не только выпускали пар, но и обсуждали конкретные вопросы реструктуризации. Он как бы сам по себе превратился в такую силу, которую нельзя было обойти. С определенного момента совет директоров РАО не рассматривал вопросы реформирования, не прошедшие Комитет. Это не означало, что таким образом снимались все противоречия. Важно было, что часть дискуссии из области публичной войны на уничтожение была переведена в содержательное рабочее обсуждение. Миноритарии получили возможность быть услышанными, они получили возможность отстаивать свои интересы непосредственно “в тылу врага”. При этом они не стали добрее к Чубайсу.

Если демократия мешает справедливости, долой демократию! В этом нужно было убедить Чубайса. То, что ради реформы энергетики придется не только дополнять законодательство, но и ломать действующее, стало ясно с первых же шагов. По закону для реорганизации компаний необходимо 75 процентов голосов акционеров. Такие решения должны были принять все дочерние АО-энерго. Стандартное распределение — 49 процентов у материнской компании РАО “ЕЭС”, остальное—у частных держателей, мелких и крупных, в ряде случаев—у региональных властей. У миноритариев, несмотря на все разногласия, базовые интересы совпадали с интересами реформы. А вот у крупных частных инвесторов—далеко не всегда. Если в какой-нибудь региональной АО-энерго структурам Дерипаски, Потанина или кого-нибудь еще, кровно заинтересованного в особых условиях перераспределения энергетических активов, в специальных тарифах на электроэнергию оказывал ось в руках больше 25 процентов акций, тогда снова — спасайся, кто может! Реорганизация (разделение на сети и генерацию, обмен активами и прочее) пройдет не во всех семидесяти двух АО-энерго, а дай бог в тридцати-сорока. И это уже не реформа, и это уже не ценные бумаги для миноритарных акционеров, которые никак на этот процесс не повлияют. В полном соответствии с действующим законодательством.

Это был очередной тупик, выхода из которого видно не было. Дело было даже не в том, что предстояло как-то (еще поди разберись как) поправить законы об акционерных обществах и даже Гражданский кодекс, что само по себе было задачей не для слабонервных. Проблема состояла в том, что под угрозой оказались фундаментальные принципы корпоративного управления, которые Чубайс и его товарищи так старательно пытались все время внедрить. Как помешать держателю блокирующего пакета акций разрушить всю реформу энергетики? Но блок-пакет на то и блок-пакет, чтобы им блокировать решения остальных акционеров, затрагивающих структуру собственности. На этом все акционерное законодательство держится. Каким-нибудь хитрым способом не допустить до голосования? Просто наплевать на эти голоса, потому что так лучше будет всем остальным? Ну а как же быть с либеральными принципами?

Консультанты пришли с бредовой, как показалось Чубайсу, идеей: разрешить принимать решения о реорганизации не двумя третями голосов, а простым большинством, то есть 50 процентов плюс одна акция. Тогда пакеты олигархов не помешают.

— Что значит “простым большинством”, — возмутился он. — Так не бывает.

Бывает, еще как бывает, настаивали на своем консультанты. Такая норма была применена во время реформирования энергетики в Великобритании, Австралии, Бельгии. Чубайс сначала не поверил. Когда убедился, что так было, спросил, как это можно применить у нас.

В итоге был подготовлен проект закона, позволяющий на предприятиях электроэнергетики принимать решение о реорганизации простым большинством голосов. Такой закон одноразового действия. В Госдуме этот законопроект был воспринят как усиление роли государства в РАО против олигархов и прошел на ура в пакете законов по электроэнергетике. Миноритариев эта норма тоже успокоила, так как защищала их от крупных игроков в региональных компаниях. Чубайс относительно спокойно провел собрания по реорганизации в дочерних АО-энерго.

В общем, добились своего и снова вернулись к демократическим принципам в принятии решений в акционерных обществах.

Дальше оказалось, что отбиться от притязаний крупных частных инвесторов — это еще не значит надежно защитить интересы миноритариев и основного собственника в лице государства. Когда региональные энергосистемы стали разрабатывать детальные планы реорганизации и представлять их для защиты на совет директоров РАО, обнаружилась новая угроза — менеджмент энергокомпаний. Здесь, правда, не было солидарных “классовых” интересов местных руководителей. Но часть из них, как правило самая продвинутая и опытная, подготовила такие планы реорганизации, что невнимание Чубайса к минорам могло показаться детской забавой. Чем сильнее был региональный директор, тем больше в его плане было заложено ходов, явных и скрытых, позволяющих самой компании получить все лучшее из разделяемого имущества. Ну а остальным — что останется.

Консультанты пришли в ужас от такого подхода. Они сделали все, чтобы такие планы были завернуты на совете директоров РАО. Татарчука особенно впечатлил план реформирования одного из приволжских АО-энерго.

— Понимаете, — говорит Татарчук, — в этих планах можно оставить себе возможность всех обмануть. Закладки такие сделать неприметные. Мол-сет, и не воспользуешься ими потом никогда, но их наличие вызывает у акционеров справедливое негодование. Они просто нутром чувствуют эти закладки, как бы тонко их ни приготовили.

Неожиданно консультанты получили что-то вроде личного задания от главы РАО.

— Объясните мне, пожалуйста, — попросил Чубайс, — что произошло с ЮКОСом за последние три года? Как от полного неприятия на Западе компания превратилась в желанный объект инвестиций для очень серьезных инвесторов? Практически одни и те же люди в конце девяностых говорили мне, что с Россией нельзя иметь дело, потому что там есть такие компании, как ЮКОС, которые варварски обращаются с миноритарными акционерами. И эти же люди в 2003 году стали говорить, что с Россией можно иметь дело, потому что там есть такие компании, как ЮКОС.

Напомню, что разговоры эти происходили за год до начала всемирно известных злоключений нефтяной компании. Учитывая частный характер просьбы, эту тему презентовали только три человека: Петр Авен, управляющий Merrill Lynch по России и СНГ Алан Вайн и Владимир Татарчук.

— Логика нашего доклада, — вспоминает Владимир, — состояла в том, что ЮКОС сделал несколько принципиально важных шагов. Во-первых, компания признала, что один голос миноритария весит столько же, сколько один голос мажоритарного акционера. Во-вторых, была изменена дивидендная политика. В-третьих, прозрачность информации и ее доступность всем акционерам. ЮКОС нанял международных консультантов и одним из первых в России изменил систему управления компанией. Сейчас это звучит обыденно, но тогда эти шаги были почти революционными.

Была еще одна вещь, о которой не принято говорить. В принципе, это гипотеза, не основанная на каких-то фактах, теоретическая схема. Речь идет о некоторых способах поддержки стоимости акций. Нужно взять западный банк и попросить его покупать и продавать твои акции. Для этих операций банки используют свои деньги, поддерживая таким образом высокий оборот акций определенной компании на рынке. Такой получается очень внушительный пиар. Это все — на грани фола. Более того, всем западным инвестиционным банкам подобные операции запрещены, но, поскольку поймать на этом сложно, многие идут на подобные сделки. Ни один банк в этом не признается и будет отпираться до последнего. Но если банк давно работает с клиентом и есть полное доверие, то можно и рискнуть. И мы эту гипотезу тоже изложили Чубайсу. Мы не рекомендовали ему таким путем поддерживать свои котировки, но информировали его о существовании такой конструкции.

— А банкам-то от этого какая выгода, зачем рисковать?

— Потом банк получает от такого клиента заказы на обслуживание крупных сделок, а у крупной компании таких сделок немало. Так что банк не зря рискует.

Чубайс сказал нам, что хорошо помнит, как его ознакомили с этой схемой, но твердо решил, что не воспользуется ею по принципиальным соображениям.

Мажоритарные миноритарии


АБЧ рассказал красивую такую историю. Практически рождественскую сказку. Однажды в ночь под Рождество... Может быть, и в ночь, конечно, но не под Рождество, а просто в конце 2002 года ему звонит Андрей Мельниченко. Вы пробовали когда-нибудь звонить Чубайсу? Дозвонились? Нельзя сказать, что он совсем уж недоступен. В ходе работы над книгой мы встречали немало людей, которые относительно легко дозваниваются до главы РАО “ЕЭС”. Но на это есть понятные причины. Андрей Мельниченко никогда не работал с Чубайсом ни в правительстве, ни в администрации президента, ни в РАО. А для питерского периода он был слишком юн. У старшего иногороднего школьника вряд ли могли быть какие-то дела к вице-мэру Петербурга.

Тем не менее Чубайс его узнал и соединился с первого же раза. Тридцатилетний молодой человек был основным владельцем МДМ-банка и одним из самых молодых российских олигархов. Он уже тогда имел репутацию серьезного бизнесмена со сложным прошлым. Бизнес могучей нынче МДМ-группы начинался с валютообменных операций. Звучит внушительно, но все, кто застал Москву начала девяностых, помнят молодых людей с картонками на шее, с какими нынче просят подаяние на перекрестках. Те молодые люди ни у кого ничего не просили. Они молча стояли в людных местах, а на картонках была изображена “змея”, знак доллара. Типа мобильный обменный пункт. Так что обращались к ним, а не они. Потом на тех местах, где стояли люди со “змеями”, появились ларьки-обменники. А позже на месте самых лучших ларьков появились отделения банков, проводящих в числе прочего и валютообменные операции. Куда делись те картонки?

Картонки из оборота вышли, а люди остались. Кто-то достиг больших высот в бизнесе. При этом люди, которые передвигались по Москве с мешками наличных рублей и долларов, через многое прошли, многое понимают и знают из того, что новое поколение бизнесменов знает только по рассказам.

МДМ-банку немыслимо повезло во время дефолта. Структура его капитала была такой, что банк почти не пострадал. Ни у кого почти нет денег, а у МДМ они есть. Такой банк мог многое себе позволить в плане приобретения активов. И он позволил. Так начинала формироваться группа “МДМ”.

Мельниченко попросил о встрече, и встреча был ему назначена.

“Что нужно этому парню?” — подумал Чубайс, когда Мельниченко вошел в его просторный кабинет и расположился на не очень удобном сером кожаном диване для гостей метрах в десяти от стола АБЧ.

— Меня зовут Андрей, — начал Андрей, — вы меня не знаете.

Он кратко рассказал изложенную выше историю бизнеса МДМ, которую Чубайс в общих чертах знал и без него.

— Мы вот думали, думали, что нынче делать, и приняли решение вкладываться в энергетику, — продолжил гость.

“Мы” — это сам Андрей и его основной партнер по бизнесу Сергей Попов. Это Чубайсу было понятно. Непонятно ему было, почему они приняли такое решение. Ни тот ни другой в электроэнергетике не работали. Попов хоть и закончил Уральский политех по специальности “промышленная электроэнергетика”, все время до прихода в МДМ был занят на металлургических производствах. Да и разговор происходил не в лучший для РАО момент. Ключевое постановление правительства номер 526 по реформе пробили, а все остальное — плохо. Все стояло на месте—чистый тормоз и стратегические перспективы холдинга смутны и тревожны.

— Да, вот у нас такие планы, — закончил Мельниченко, — я пришел вам об этом сказать. Ну и познакомиться заодно. Спасибо за внимание, до свидания!

“Как до свидания? Не понял, что это было, — подумал Чубайс. — Вроде нормальный внятный парень, излагает все интересно, здраво. Есть даже неожиданные свежие соображения. Но вообще, без конкретного дела или предложения. Рассказал про свой бизнес, про свою жизнь и ушел.

А чего приходил-то?” — еще раз задал себе вопрос Чубайс, но никакого вывода сделать не смог и даже слегка внутренне напрягся от этого.

— Это было где-то вот здесь, в этой точке. — Чубайс разворачивает к нам свой “ядерный чемоданчик”, на экран которого выведен график курсовой стоимости акций РАО за 2002 год. — Вот здесь, как раз в этой яме.

Прошло чуть меньше года. В сентябре 2003-го Мельниченко снова позвонил Чубайсу.

— Анатолий Борисович, помните, я у вас был?

— Да, помню.

— Можно еще раз зайти?

— Пожалуйста.

— Приходит, — рассказывает Чубайс, — и сообщает: “Вот приобрели в общей сложности около шести процентов РАО. Тогда нам это обошлось относительно недорого. По текущей котировке стоимость нашего пакета выросла почти в несколько раз. Так что хотел сказать, что мы реформу поддерживаем обеими руками. Можете на нас опираться на собрании акционеров. Мы — за вас”. Все, встал, собрался уходить. Что за дела, думаю, а ему говорю: “Ты мне объясни, на кой ляд вы вообще полезли в РАО в той точке, когда было совсем плохо, все топили реформу и говорили, что она не нужна? И неясно было, состоится она в принципе или нет”. — “Мы тогда анализировали...” — ответил Андрей и изложил мне логику их решения. Вообще-то, по распределению ролей Мельниченко — это технология бизнеса, а Сергей Попов — стратегия. Так вот, это конкретно стратегическое решение Попову академик Сахаров подсказал. Не сам, конечно, а одной из своих статей о будущем человечества, где он предсказывал в какой-то обозримой перспективе резкий всплеск в двух сферах деятельности: в сельском хозяйстве и в энергетике. Попов прочитал ее еще в девяностых, а в двухтысячных МДМ стал активно развивать два направления: удобрения и энергетика.

— Меня это потрясло до основания, — говорит Чубайс. — “И что, — спрашиваю, — поэтому, из-за статьи Сахарова, вы у нас в акционерах оказались?” — “Не только поэтому. Мы внимательно изучили материалы по реформе и подумали, что если делать как изложено, то это правильно. И если получится, то будет хорошо. Неясно еще было, получится ли, но мы решили, что будет именно хорошо, и решили покупать РАО, пока это еще недорого стоит”.

— И какими были последствия появления МДМ?

— Последствия были очень важные. Я получил акционеров, активно поддерживающих реформу. Раньше их было всего две группы: государ-

ство и объединение воинствующих миноритариев во главе с Алексадром Бранисом. Ау ста тысяч бранисов понятная структура интересов. Для них главное — курсовая стоимость акций. А интерес под названием “новое строительство”, “размещение объектов энергетики” или “парогазовый цикл” — это все про Марс в лучшем случае. С приходом МДМ у нас появились “мажоритарные” миноры наряду с существовавшими уже миноритарными минорами. А вслед за Мельниченко к РАО стали присматриваться и другие олигархи.

— Я одному из олигархов говорю, — с удовольствием вспоминает Чубайс, — “вот ты у нас крупный бизнесмен, но рядом с МДМ в энергетике ты так себе..—“Кто? — взвивается олигарх. — Да эти мальчишки ничего не понимают”. — “Может, и мальчишки, и не понимают, но только они вложились в энергетику в 2002 году, а меньше чем через год получили увеличение стоимости своего пакета на несколько сотен процентов”. Олигарх, как мне показалось, воспринял это как личное оскорбление. “Сколько-сколько?! Как?! Когда?! Да ты что! Да это же практически мои деньги”. — “Почему твои?” — “Потому что я сам хотел туда вложить”. — “А чего не вложил?” — “Ну, я другим занимался в то время. Но я же первым об этом говорил, а они пришли и из-под носа у меня увели...” Потом за Мельниченко с Поповым пришли Лебедев, Потанин, Дерипаска.

Проконсультируйте нам красиво


Чем чреваты истории, похожие на сказку? Тем, что в них в любой момент прекрасная карета легко может превратиться в тыкву. Нет, с “мажоритарными миноритариями” ничего такого неприятного не произошло. Если не считать того, что с тех пор, как Дерипаска всерьез заинтересовался энергетикой, их отношения с Чубайсом стали напоминать непрекращающийся арабо-израильский конфликт (Чубайс, конечно, со стороны арабов, так как его компания РАО “ЕЭС” напрямую связана с “сектором газа”). С небольшими перерывами на краткую и бесплодную дружбу. А то, что Мельниченко с Поповым не обращались с просьбами к Чубайсу, еще не означало, что им от РАО ничего такого специального не нужно. Просто они без Чубайса поняли, к кому лучше со своими вопросами подходить.

— В первое время крупный бизнес совсем не интересовался энергетикой, — говорит Владимир Татарчук, чья работа консультантом РАО от “Альфа-групп” пришлась как раз на 2002-2003 годы. — Тарифы регулируются, социальная нагрузка огромная, сфера политизированная. Какой смысл всем этим заниматься? Единственный, кто пытался что-то серьезное в энергетике прибрать к рукам, был Олег Дерипаска, которого интересовала конкретно Саяно-Шушенская ГЭС как источник дешевой энергии для производства алюминия. Так больше никто. И вдруг в какой-то момент началось: ЮКОС купил, “Лукойл” купил, Дерипаска,

Потанин, Вексельберг. Я хорошо помню тот момент, когда вдруг стали заканчиваться акции РАО “ЕЭС”.

— Что значит “заканчиваться”, это же не колбаса в гастрономе. Что, больше двух акций в одни руки не отпускать? Это же ценой регулируется.

— Резко возрос спрос на акции РАО. Невозможно стало купить значительный пакет акций компании по единой цене — вот что значит “заканчиваться”. Почему? Да потому, что конструкция реформы начала вырисовываться. И эта конструкция, в создании которой мы принимали участие, постоянно напоминая менеджменту РАО об интересах миноритарных акционеров, вот эта конструкция начала испытывать страшное давление. А интересы у этих двух групп акционеров очень разные. И практически все это давление было направлено на компанию и, значит, на нас, консультантов. Может, не только на нас, но мы его испытали довольно ощутимо.

Я до сих пор вспоминаю слова Попова, который говорил: “Ну, мы же купили все эти акции! Там этих мелких миноритариев осталось — тьфу! Я же буду голосовать, вот он будет голосовать, он будет голосовать, а не эти портфельные ребята, которых всех вместе наберется от силы процента на два. И мы (крупные миноритарии. —М.Б., О.П.) всегда договоримся. Скажи им, Володя, скажи, как надо, мы знаем как”. Но мы с Merrill Lynch тупо стояли на своем, потому что понимали, что даже если там один процент мелких миноритариев останется, с ними надо считаться. Иначе инвестиционное сообщество, западное уж точно, отвернется и никогда в такую компанию ни в каком качестве не придет.

МДМ был активнее других на поле Татарчука. Группа уже успела купить не только большой пакет акций РАО, но и немало активов в регионах, что оказалось тоже очень дальновидной и эффективной стратегией. Они для себя свои интересы сформулировали и, полностью поддерживая Чубайса и его планы, не прочь были сместить акценты. Да, абсолютно правильно — разделить компанию на генерацию и сети и выделить сбыт. Да, правильно — сформировать ОГК и ТГК. Мы только “за” и еще раз “за”, в свою пользу. Ну, хотя бы чуть-чуть, в каких-то деталях. На практике эти детали означали вот что. Если уже вы, ребята, обращался МДМ к консультантам, имеете влияние на формировании территориальных генерирующих компаний — какие станции войдут в одну ТГК, какие — в другую, то давайте сформируем их так, чтобы крупные игроки, стратегические инвесторы выиграли от этого. Мы же их все равно за деньги будем покупать. Вам-то от этого какая разница?

Но чудес ведь не бывает, особенно в реальном секторе экономики. Если от разделения кто-то хоть чуть-чуть выигрывает, значит, кто-то другой должен проиграть. Консультанты это отлично понимали и не принимали “подсказки” заинтересованных лиц.

— Закончилось это тем, что я стал регулярно ездить в МДМ, и мы часто и подолгу с Поповым спорили на эту тему, — вспоминает Татар-чук. — Он меня пытался убедить, что их предложения не противоречат сути и духу реформы, что ничьи интересы не пострадают. Я не соглашался, а на следующий день все повторялось сначала, как запись на пластинке.

В конце концов Попов плюнул и назвал Татарчука драчуном, с которым он не собирается больше спорить. Он также сказал, что будет разговаривать с Михаилом Фридманом и предлагать ему инвестировать в энергетику. Ему, кроме всего прочего, интересно было посмотреть, что скажет упрямый консультант, когда его работодатель сам заинтересуется инвестициями в энергетику.

— Я решил позвонить Фридману и сказать все, что я думаю на эту тему, — говорит Татарчук. — Позвонил, сказал. А на следующий день — были выходные — они все уехали куда-то вместе: Фридман, Авен, Мельниченко и Попов. И чувствую, их там тоже обкатывают, предлагают войти в выгодный бизнес. Но надо отдать должное нашим акционерам. Их позиция была предельно последовательной. Или мы консультируем РАО и тогда не идем в энергетику. Или мы идем в энергетику и не консультируем РАО.

— Так я же потому “Альфу” и пригласил, что у них стратегических интересов в энергетике не было, — комментирует Чубайс.

Попов и Мельниченко были не единственными, кто пытался через консультантов или их работодателей повлиять на детали программы реформирования РАО. Зайти к Фридману и Авену, чтобы они потом объяснили своим сотрудникам, какие советы надо давать Чубайсу.

Вряд ли стоит их за это ругать или критиковать. Бизнес рационален, а если есть возможность вклиниться со своими интересами на стадии разработки базовых правил, то его вообще не удержать.

Из рассказов Татарчука следует, что никому из них не удалось что-то решить через Фридмана или Авена. Ни у кого не получилось вынести “нужный совет” с заднего крыльца, чтобы потом консультанты торжественно внесли его уже через парадное и уложили незаметно в тело программы реформирования РАО. Наверное, так оно и есть, иначе война с миноритариями продолжалась бы до сих пор.

Президент Сибирской угольно-энергетической компании (“СУЭК”) Владимир Рашевский не сразу вспоминает, о чем бы таком его акционеры Попов и Мельниченко могли спорить или договариваться с консультантами РАО в 2002 или 2003 году.

— Времени все-таки прошло немало, да и энергетикой в группе я начал заниматься в полный рост только в 2003 году, ближе к 2004-му.

Когда подтянутый молодой человек с кондициями баскетболиста говорит про “полный рост”, трудно мыслить аллегорически — невольно пытаешься себе это представить.

— Если бы вы мне попредметней напомнили, о чем шла дискуссия с консультантами, я, может быть, вспомнил бы. Но могу сказать твердо: выстраивая компанию, мы ни в тот момент, ни в последующем не противоречили и не противодействовали реализации заявленных целей реформы энергетики. С самого начала—и так было все эти годы — нам не хотелось как-то поставить под сомнение то очень большое дело, которое делали Анатолий Борисович Чубайс и его команда. В конечном счете у нас с ним одна идеология.

— Когда в частной компании говорят о идеологии и идеалах, это выглядит немного странно. Акционерная компания должна служить акционерам, а не идеалам. Ни в законе об акционерных обществах, ни в одном уставе ни одного АО не найти ни слова про идеологию или идеалы.

— Да нет, мы абсолютно рационально мыслим, — уточняет Ра-шевский. — Безусловно, мы смотрим на то, что выгодно компании. Но реформа в том и состоит, чтобы привести отрасль в рациональную и экономическую логику. Как мы можем с этим спорить?

— Консультант не стал говорить подробно о предмете спора — у него свои ограничения.

— Думаю, в любом случае у нас не было с консультантами непримиримых противоречий. Речь может идти скорее о разных матрицах интересов. У нас, как у стратегического инвестора, может быть одно понимание оптимального решения, которое основывается на фундаментальном анализе. У консультанта понимание может отличаться — в том числе из-за ограничений, связанных с охватом и спецификой конкретного проекта, на который он нанят. То, что для “СУЭК” может играть принципиальную стратегическую роль, стоить десятки и сотни миллионов долларов, для консультанта, выполняющего работу по своему техзаданию, будет находиться на периферии интереса и внимания. И из-за этого он по-другому будет трактовать этот вопрос. При том что ни тот ни другой подход базовым принципам реформы противоречить не будет.

— Другая сторона в этом диалоге смотрит на дело иначе. Они ориентируются на мировую практику, на стандарты, с которыми согласятся акционеры и в Нью-Йорке, и в Лондоне.

— Знаете, я сам в прошлом инвестиционный банкир. Все эти песни про мировые стандарты я умею петь не хуже. Можно написать любые тезисы про лучшую практику, но важно понимать, где там просто красивые слова, а где те решения, которые будут в течение многих лет влиять на будущее создаваемых энергокомпаний. Поэтому мы всегда спорили по поводу содержательной части, а не по поводу мировых стандартов. Они у нас точно такие же мировые. Просто история реформы энергетики была очень сложной. Почти в каждой из возникавших за эти годы принципиальных ситуаций существовало десять возможных вариантов решений, и по критерию соответствия мировым стандартам проходили девять из них. Мы, конечно, старались отстаивать тот вариант, который в рамках общих принципов реформы отвечал нашим интересам.

Могу в качестве примера привести историю с формированием ТГК-12 на базе “Кузбассэнерго” и “Алтайэнерго”. Когда мы начали приобретать пакет, уже было принято решение разделить “Кузбассэнерго” на две части и создать на его базе две ТГК. Став акционерами, мы провели глубокий анализ состояния активов и пришли к выводу, что не хотим разделения “Кузбассэнерго”. Эту позицию разделяла и администрация Кемеровской области. У нас был длительный и очень предметный диалог с РАО, с ФАС (Федеральная антимонопольная служба). В конечном итоге компромиссное решение было найдено. Систему не разделили, но продали из нее две станции. То есть потенциальная рыночная сила энергокомпании была снижена, и необходимость в разделении отпала.

— Когда спор о разделе шел?

— В 2004 — 2005 годах. Длительный был процесс. Причем в числе наших аргументов были соображения цены. В тот момент, когда принималось решение о продаже, киловатт установленной мощности стоил около ста долларов. Мы говорили, что это должно стоить значительно дороже. С какой стати инвесторы должны нести убытки в сотни миллионов долларов? У нас и рынка еще никакого нет, и непонятно, когда он появится. Поэтому важно было найти общее решение.

По словам Рашевского, эпопея с разделом длилась больше года. В итоге две станции были проданы. Но не сразу, а в 2006 году и в разы дороже, чем это стоило, когда принималось решение о судьбе “Кузбассэнерго”. “СУЭК” выполнила обязательства по продаже и при этом не сыграла против своих интересов. Может быть, это тот счастливый случай, когда удалось совместить служение акционерам и идеалам?

— РАО тогда ведь могло занять позицию: ребята, некогда нам с вами возиться. Могли попробовать передавить ситуацию политически. Но мы говорили на одном профессиональном языке, и поэтому решение было найдено. Станции, кстати, в результате были проданы по четыреста-пятьсот долларов за киловатт.

И знаете, это показательная, но совсем не уникальная история. Может быть, один из главных факторов успеха реформы — именно в том, что взаимоотношения РАО и с нами, и с другими инвесторами в энергетике строились конструктивно и профессионально.

Глава 4 Остановки по требованию

Рисунок Валентина Дубинина

Что пошла писать губерния и кому


Остановки по требованию — очень полезная вещь. Но только для тех, кто ими пользуется. Остальных пассажиров они раздражают страшно.

Все сложности и заморочки с Думой, с миноритариями, с рабочей группой Госсовета по реформе энергетики и лично с Андреем Илларионовым Александр Волошин назвал “остановками по требованию”. Он употребил это выражение, как раз отвечая на вопрос о периодически возникавших проблемах с прохождением законов по энергетике, о столкновениях на разных уровнях, которые надолго или накоротко задерживали процесс реформирования РАО.

Так вот Волошин, в отличие от пассажиров, которые останавливаться не требовали и хотели ехать дальше без задержек, считает, что “остановки по требованию” только улучшили качество реформы. Если бы никто не возражал и РАО реформировали так, как предлагали в самом начале, получилось бы плохо, считает председатель совета директоров РАО “ЕЭС”. Все атаки были полезными, включая атаки Андрея Илларионова. И рабочая группа Госсовета по реформе энергетики тоже была полезна, убежден Волошин. Если бы с ее помощью хотели утопить реформу, полагает он, группу возглавил бы не томский губернатор Виктор Кресс, а совершенно другой глава региона.

С рабочей группы, или, как ее чаще называли, комиссии Кресса, мы и начнем осмотр “остановок по требованию”.

Комиссия Кресса была создана распоряжением президента 10 января 2001 года. Ей было поручено рассмотреть альтернативные варианты реформирования энергетики с учетом “передового отечественного и зарубежного опыта” и к 15 апреля того же года — доложить президенту и правительству о единой государственной концепции реформы. То есть, судя по сообщению пресс-службы президента, остановка предполагалась недолгой. Но формально именно здесь и должен был появиться генеральный план реформы, который потом воплощали бы правительство и менеджмент РАО. Заместителями руководителя группы были назначены министр экономического развития Герман Греф и советник президента Андрей Илларионов.

По твердому убеждению Чубайса, всю эту конструкцию придумал и реализовал его ключевой оппонент Андрей Илларионов. Он, с его умом и тонким знанием аппаратных правил, с ресурсом его должностного положения, смог всех убедить и создать очередное препятствие на пути реформы.

Александр Волошин совершенно иначе оценивает роль Илларионова, чей интеллектуальный потенциал и уровень профессионализма он ставит чрезвычайно высоко. Однако в аппаратном смысле, утверждает бывший глава президентской администрации, Илларионов был абсолютно беспомощен, ничего такого спроектировать и осуществить не смог бы, даже если бы очень захотел. У него тяжелый характер, работать с ним было непросто, но он ценен был самостоятельностью и глубоким знанием экономики, вспоминает его бывший непосредственный руководитель. Илларионов в администрации держался особняком и вряд ли мог кого-то на что-то мобилизовать, и сегодня убежден Волошин.

Как бы то ни было, комиссия приступила к работе. Госсовет — орган губернаторский. Губернаторы никогда не хотели расставаться с кнопкой “АО-энерго”, с помощью которой решались многие, не только хозяйственные, вопросы. И были у Чубайса основания полагать, что комиссия затеяна для того, чтобы если не утопить реформу, то максимально ее затянуть и размыть ключевые идеи (ну прямо как долю миноритарных акционеров в недружественной компании). Но, с другой стороны, фигура Кресса несколько смазывала чистоту подозрений. Неагрессивный губернатор, с репутацией вдумчивого и осторожного руководителя. И главное, он не был связан с какими-то специальными интересами в энергетике ни через экономику области, ни через действующие в Томске финансовопромышленные силы.

Это, правда, не помешало комиссии Кресса подготовить проект документа с названием “Единая государственная концепция по реформированию электроэнергетики”, ряд положений которой радикальным образом расходился с идеями, заложенными в концепцию “МЭРТ-РАО “ЕЭС”.

Не будем на данном этапе вдаваться в существо разногласий, коснемся лишь самой интриги. Можно согласиться с Волошиным, что само появление комиссии Кресса — это хорошо. А с учетом того, что в ней, несмотря на разницу в подходах, собрались все или большинство оппонентов концепции, предложенной РАО, то не просто хорошо, а замечательно. В любом бою с сосредоточенным противником бороться проще, чем с рассредоточенным.

Правильность создания комиссии состояла еще и в том, что противники существующей концепции получали надежду реально повлиять на процесс, они получали “парламентскую” площадку для борьбы со своими оппонентами, что автоматически снижало аппаратно-непарламентские способы противостояния. Губернаторы могли рассчитывать, что их позиция будет в той или иной степени учтена, как и сторонники сохранения монополии в руках государства. Сторонники иных концепций дробления монополии и перераспределения собственности энергохолдинга — тоже. Чего еще желать?

Да, существовала опасность разрушения первоначального замысла, да, возможные компромиссы могли нанести существенный ущерб задуманному. Но с другой стороны, Чубайс отлично понимал, что судьба реформы решается не в комиссии Кресса и даже не в Думе с правительством. При всем достаточно чувствительном влиянии этих институтов, настоящие решения по принципиальным вопросам принимаются совсем в иных кабинетах с иным составом участников дискуссии. Единственное, чем по-настоящему рисковал Чубайс, так это проникновением каких-либо разрушительных, с его точки зрения, идей из комиссии Кресса в те самые немногочисленные кабинеты.

Комиссия просуществовала пять месяцев и закончила свою работу на месяц позже назначенного срока — в середине мая 2001 года, что, в общем-то, было не смертельно. Существенно повлиять на базовую концепцию, а уж тем более разрушить ее комиссии не удалось. Концентрированно результат работы комиссии выразился в том, что правительство на своем заседании одобрило мэртовские “Основные направления реформирования электроэнергетики” с поручением в течение месяца доработать с участием рабочей группы Госсовета Виктора Кресса. Любопытно, что интеллектуальный мотор комиссии Кресса Андрей Илларионов узнал о создании “согласительной” рабочей группы не из письма, присланного с офицером правительственной связи, и не из разговора по телефону с соответствующим лицом, а от журналистов6. Еще один существенный момент — резолюция президента на докладе группы Кресса. Первоначальный вариант: “Прошу руководствоваться” сменился на новый: “Прошу учесть при рассмотрении”. Всякий, кто хотя бы один раз имел дело с перепиской между административно-бюрократическими инстанциями, прекрасно поймет, что означает финальная резолюция президента.

Тем не менее максималист Чубайс был недоволен. “По сравнению с версией декабря 2000 года документ ухудшился, стал рыхлым, менее последовательным и растянут по срокам, — заявил он журналистам после заседания правительства. — Зато теперь мы будем делать реформу, а не обсуждать ее”, — добавил он.

Тогда Чубайс, наверное, и в самом деле не мог предположить, что обсуждение реформы только начинается и что сроки, которые ему казались растянутыми, будут еще больше растянуты. Но комиссия Кресса, которая могла стать инструментом борьбы губернаторов за свои региональные интересы в споре с Чубайсом, таковой не стала. Она тихо и без скандала ушла в историю.

Губернаторская составляющая в борьбе за реформу была для Чубайса едва ли не самой сложной и рискованной.

Даже относительно тихий и неагрессивный Томск попытался оттяпать себе некоторые энергетические привилегии, нащупать некий свой путь и вклиниться с этим в реформу совсем иной конструкции. Вот что писала об этом региональная деловая газета “Континент Сибирь”: “Губернатор Томской области Виктор Кресс поддерживает намерения местных энергетиков “пойти своим путем”. Точнее, учесть в правительственной концепции региональные особенности конкретно. Подведя итоги совещания (тема — “Проблемы реформирования российской электроэнергетики”. — М.Б., О.П.), губернатор поручил главе “Томскэнерго” твердо отстаивать свою позицию перед Анатолием Чубайсом”".

“Своя позиция” и “региональные особенности” у всех местных энергетических генералов и у их губернаторов были совершенно одинаковые. Вы там реформируйте отрасль как хотите, но в нашем регионе, “с учетом особенностей”, мы будем сохранять вертикально-интегрированный холдинг, включающий генерацию, сети и сбыт. Полная и безысходная региональная энергомонополия, против которой так яростно боролся Чубайс, ради разрушения которой, в том числе, все и затевалось, постоянно возникала в качестве особых региональных проектов.

Мотивы губернаторского недовольства реформой, открытого или скрытого, спокойного или агрессивного, были понятны с самого начала. В период до отмены губернаторских выборов региональная энергетика— мощнейший электоральный инструмент и как большая дисциплинированная организация, и как влиятельный хозяйствующий субъект. Кроме того, новая конфигурация собственности и управления, в случае осуществления реформы, лишает их крупных налоговых агентов и, соответственно, поступлений от них. Ведь новые компании могут быть зарегистрированы на других территориях, а кому это понравится? С другой стороны, наиболее дальновидные руководители регионов, думающие о развитии, не могут не задаваться вопросом: где я буду брать электроэнергию для новых микрорайонов, больниц и школ? Хватит ли энергии для новых предприятий? Кто ее даст, если возникнет дефицит? Где взять деньги на строительство новых энергоблоков, ведь в АО-энерго стратегический инвестор не придет?

Михаил Прусак, много лет руководивший Новгородской областью и несколько лет подряд избиравшийся членом совета директоров РАО, говорит, что испытывал что-то вроде легкой шизофрении

— Сижу на совете директоров РАО и понимаю, что мне как губернатору какое-то решение не очень нравится. Мне будет сложнее, у меня свобода маневра сузится в Новгороде по ряду вопросов. С другой стороны, я же один из директоров РАО, которому позарез нужно принять именно это решение.

— И какие же решения вы принимали в итоге: губернаторские или директорские?

— Однозначно сейчас утверждать не буду, я же говорю — шизофрения, хоть и легкая. И там и там реальные проблемы и интересы. Но по большей части — директорские. Понимаете, я как-то сразу поверил Чубайсу.

Позиция Прусака — скорее исключение, чем правило. Да, все губернаторы хорошо знали Чубайса еще по работе в администрации или в правительстве. Практически у всех с ним сложились какие-то отношения еще до РАО. Но здесь со своей реформой он затрагивал интересы более глубокие, чем даже мог это сделать из своего кремлевского кабинета или офиса в Белом доме. Так что большее, на что он мог рассчитывать на этом участке фронта, — нейтралитет при учете каких-то второстепенных, с точки зрения реформы РАО, местных интересов.

Чубайс в какой-то момент сел на самолет и облетел если не все восемьдесят семь, то очень многие субъекты Федерации, ведя непростые переговоры с губернаторами, объясняя им их возможную выгоду или минимальность ущербов. Надо сказать, что и чубайсовские генералы на местах, по крайней мере наиболее дальновидные из них, вели свою работу с главами администраций.

— Когда предлагаешь решение, в результате которого выигрывают обе стороны, оно будет жить, оно будет долгосрочным, — излагает свою тактику взаимоотношений с местной властью гендиректор Межрегиональной распределительной сетевой компании Центра Евгений Макаров, много лет руководивший до этого АО “Белгородэнерго”. — Иначе будет состояние перманентного конфликта. Надо договариваться, будь то тарифы или что-то еще. А в городах, где конфликтуют энергетики с мэром или губернатором, компания, как правило, в плачевном состоянии. Я специально анализировал. Поэтому я старался не нагнетать конфликт, а действовать больше как Моисей, который десять раз ходил к фараону в Египте и договорился в конце концов.

— Ну, прежде чем он договорился, понадобились казни египетские. А потом, у Моисея какое прикрытие было!

— Да и у нас прикрытие тоже не слабое, — тут же парирует Макаров.

Но совсем мирное развитие событий в отношениях с местной властью — большая удача и скорее редкость, чем правило. Не всем так везло, как Макарову с его губернатором и белгородскому губернатору с Макаровым.

— Когда мы начинали реформу, — говорит Леонид Гозман, член правления РАО, отвечающий за связи с правительственными и общественными организациями, — губернаторы были против. Все.

— Все?

— Все, ну или почти все. Зачем им рынок электроэнергии, когда АО-энерго для них — волшебная пещера. Уноси сколько сможешь.

— Каким же это образом?

— Цены назначаются, регулирование тарифов в руках губернатора по факту. Приходит к нему, допустим, алюминиевый олигарх местный и говорит: дай мне тариф пониже, я зарплаты выплачу, налоги, ну и в долгу не останусь. Почему не пойти навстречу такому просителю? Электричество же не в администрации области производят. Дальше прибегает к губернатору наш генеральный директор и говорит: “Что же вы делаете? У меня полный каюк. Топливо закупать не на что, зарплату и налоги платить нечем. Дайте нормальный тариф. Ну этим, кто в долгу не остался, не можете поднять, поднимите тем, кто в долгу остался”. И на эту просьбу тоже можно откликнуться — вокруг тебя сплошь благодарный народ. Это же сказочная ситуация. Всем хорошо, включая наших генералов, которые жили тогда по затратному принципу. Только потребителю плохо.

Но кого это волнует? Вот на что мы и посягнули. Конечно, далеко не все губернаторы этим пользовались. Их мотивация была сложнее и частично диктовалась искренней заботой о благе региона. Только нередко такая забота могла вступить в противоречие с интересами соседей, например, или отрасли в целом.

Гозман обозначил схему, которая многое объясняет, но многое же упрощает, а значит, и не отражает всей картины с ее нюансами и особенностями..

Было бы ошибкой представлять позицию губернаторов, большинство которых были не в восторге от замыслов Чубайса, производной от их неслужебного или чисто политического интереса. Практически каждый из них хотел помочь своей экономике, своему населению. Тот же Ножиков, оторвав от РАО грандиозный каскад гидроэлектростанций, точно хотел экономического счастья и процветания Иркутской области за этот счет. Тот же многократно поминаемый Наздратенко считает, что за счет дешевого электричества можно приостановить процесс сокращения населения Дальнего Востока. Ну а то, что заплатить за это надо деградирующей энергетикой региона, так это уже другой вопрос.

С некоторыми руководителями регионов у Чубайса образовались более сложные отношения, чем война с Наздратенко или дружба с Прусаком.

Кемеровский Аман Тулеев общался с Чубайсом — главой президентской администрации, с Чубайсом — вице-премьером и с Чубайсом — главой РАО. И это общение — классический пример того, что в политике нет друзей и врагов — есть интересы. Они воевали в период выборной кампании Ельцина в 1996 году, когда Тулеев был кандидатом в президенты. Но Чубайс же приложил руку к тому, чтобы Тулеев получил портфель министра по делам сотрудничества, а со временем помог ему стать губернатором Кемеровской области. В середине девяностых, когда Чубайс занимался реструктуризацией угольной отрасли с привлечением западных кредитов (а значит, и в интересах Запада), Тулеев клял вице-премьера за удушение отрасли, лично возглавлял многотысячные митинги, встречавшие АБЧ в Кемерове. Но тот же Тулеев публично признал потом, что реформа спасла угольную отрасль. Когда кто-нибудь в последний раз слышал о шахтерских забастовках? Почитайте газеты за 1995-1997 годы. Шахтерские палатки на Горбатом мосту у Белого дома были просто частью московского пейзажа.

По мнению Чубайса, Тулеев — из тех губернаторов, кто может мыслить категориями “выгодно-невыгодно” в стратегическом понимании, способен переосмыслить ситуацию и изменить свои взгляды на проблему. А слово губернатора с таким весом дорогого стоит. Как-то на совещании у полпреда в Сибирском федеральном округе губернаторы обсуждали реформу РАО. После выступления Чубайса трибуна перешла в распоряжение руководителей сибирских регионов. Выступает Кресс, как возглавивший комиссию Госсовета, с очевидной отрицательной оценкой концепции. Следующий губернатор: категорически невозможно, нельзя делить, это же единый комплекс. Третий — то же самое. И все на высокой такой эмоциональной ноте. Как с этим работать дальше — непонятно. В итоге совещания слово самому авторитетному губернатору — Тулееву Он выходит на трибуну и говорит:

— Вот я вас слушал, слушал, мужики, что вы тут говорите. В принципе я со многим согласен: трогать нельзя, риски огромные, дело очень сложное. Я, в общем, со всеми вами согласен. Тем более у нас в Сибири экспериментировать с такой отраслью ну никак нельзя. И я готов подписаться подо всем, что здесь было сказано. Только я вам вот что скажу. Я вот его (показывает в сторону Чубайса) хорошо знаю. Понимаете, в чем тут дело. Он если говорит, то точно это все сделает. Все, от начала и до конца. Поверьте мне. Так что можете спорить, можете пытаться остановить, но ни к чему это не приведет. Давайте лучше вместе подумаем, как нам в этой уже ситуации действовать, когда он все это сделает.

Такой наезд дороже любой поддержки.

Так что писать губерния писала и даже рабочую группу для этого получила свою во главе с Крессом. Но “письмо” получилось так себе, никого не зажгло и главного адресата своего ни в чем не убедило.

Может быть, дело в том, что на самом деле у губернаторов не было единой и четко сформулированной позиции? Волошин так в этом просто убежден. Губернаторы к нему с жалобами на главу РАО не приходили, какую-то солидарную позицию даже не пытались донести, потому что, как считает бывший глава президентской администрации, такой позиции и не было. Кому-то Чубайс нравился, кому-то нет. Вот, собственно, и все.

Между Белым домом и Думой


Реформа энергетики затягивается на неопределенный срок”, — писали газеты летом 2002 года. Почему? По требованию “пассажиров”. Одна из публикаций газеты “Ведомости” так и называлась — “Энергореформа: остановки по требованию”7, в ней поименно назывались “пассажиры”, потребовавшие остановки. Это были администрация президента, глава Минэкономразвития Герман Греф и вице-премьер Виктор Христенко.

Христенко и Греф, как пишет газета, направили письмо премьеру Михаилу Касьянову с просьбой не форсировать рассмотрение новых проектов реформы АО-энерго. Из повестки дня заседания вновь избранного совета директоров РАО исчезли вопросы, связанные с рассмотрением планов реструктуризации нескольких региональных АО-энерго.

Представитель РАО заявил прессе, что правление само предложило сделать паузу, чтобы совет директоров сосредоточился на некторых нерешенных вопросах.

Эти вопросы, в частности, касались как раз проблемы блокирующих пакетов в региональных компаниях. Владельцы двадцатипятипроцентных пакетов в региональных АО-энерго, каких было уже немало, могли легко заблокировать всю реформу или потребовать себе особые условия за “правильное голосование”. Эту-то проблему и взялись решать консультанты из “Альфы” и Merrill Lynch вместе с менеджментом РАО. В рамках существующего законодательства она не имела решения. Не решив ее, трудно было бы двигаться дальше, так как миноритарные акционеры в таком случае не сняли бы свое требование “сделать остановку”. (Подробнее об этом рассказывалось в главе “РАО — это очень публичное”.) Необходимо было также продумать защиту создаваемых в ходе реструктуризации компаний от кредиторов, которые могли бы предъявить долги к досрочному погашению.

Все эти вопросы действительно требовали времени на проработку и поиск решения. Даже если бы удалось каким-то чудесным образом сломить сопротивление миноритариев и других “пассажиров”, то проблемы потом тяжело аукнулись бы для всей реформы.

Звонок Чубайса Волошину:

— Александр Стальевич, передайте, пожалуйста, Грефу, что мы ждем директивы для голосования на совете директоров.

— Хорошо, передам.

Звонок Грефа Волошину:

— Александр, я там жду от Чубайса один документ, не напомнишь ему, что сроки все уже выходят...

И так около полугода. Полгода два главных действующих лица реформы энергетики не разговаривали друг с другом. Совсем. Поругались на заседании правительства публично, вдрызг и общались, как Пушкин ские Маша с Дубровским, через письма, оставленные в дупле. То есть Волошин в течение полугода служил средством связи для двух важных государственных людей.

Большая ссора началась, как водится, с хорошей, плодотворной идеи. Чубайс предложил Грефу утвердить тарифы не на год, а на три: на 2004, 2005, 2006 годы. При этом подозрительная для правительства заманчивость предложения состояла в том, что тарифы устанавливались ниже прогнозируемого уровня инфляции. Главное, чтобы их твердо установить и не менять три года. Что это давало РАО? Это давало уверенность в том, что в случае существенного сокращения затрат Федеральная служба по тарифам не обрежет тарифы и компания получит стимул реально экономить, а не думать, как поддержать уровень затрат.

Греф подумал и согласился.

Чубайс исходил из того, что через три года все равно должен заработать рынок и там уже будет иной принцип ценообразования. Но директора, которым он все это рассказал, восприняли идею плохо. Будет рынок или нет — еще большой вопрос. То есть гипотеза. А вот держать тарифы добровольно ниже инфляции три года — значит продолжать дотировать потребителей. Это уже не предположение, а факт. Тем не менее Чубайс на это пошел, продавил на правительстве, получил трехлетнее решение правительства.

После чего на следующий год РАО, как обычно, зарезали тарифы, то есть пересмотрели, несмотря на зафиксированные обещания. Причины банальные. У РАО оказалась реально большая экономия по затратам. Но главное состояло в том, что на МЭРТ сильно давили относительно инфляции. Давили так, что Грефу стало не до обещаний, данных в прошедшем году.

И вот на этой почве Чубайс сцепился с Грефом прямо на заседании правительства. Дело было в марте 2006 года. Начиналось все довольно мирно. Обсуждались сценарные условия развития экономики на 2007-2009 годы. Информация Грефа о темпах роста с начала года оказалась весьма позитивной, что вызвало некоторый подъем у присутствующих. Однако, по мнению министра, темпы роста могут замедлиться, и это его беспокоит. На этом этапе разговора все тоже развивалось мирно. Но дальше Греф заявил, что естественным монополиям, в том числе и РАО “ЕЭС”, надо будет работать без увеличения тарифа, иначе за это придется заплатить превышением предельной величины инфляции. То есть действительно не до обещаний.

Дальше случилось то, о чем подробно написали многие газеты.

И тут слова попросил глава РАО “ЕЭС” Анатолий Чубайс. И он был настроен решительно. “Тарифная политика правительства выстроена на незаконных и абсолютно непрофессиональных принципах”,сразу обозначил свою воинственную позицию Чубайс. Он уверил присутствующих, что тарифы для электроэнергетики ежегодно рассчитываются исходя из плановой инфляции и ежегодно итоговая инфляция превышает запланированную. “Это происходит из года в год, объем потерь (в электроэнергетике. — “Известия”) составляет 2-2,5%”,наступал глава РАО. Поэтому абсолютно непрофессионально, по его мнению, рассчитывать вклад тарифов в общую инфляцию. “Это как рассчитывать вклад вращающегося колеса в движение работающего двигателя автомобиля”,проиллюстрировал свое мнение Чубайс. Бесспорно, сказал он, что “инфляция определяется в первую очередь денежной и бюджетной политикой. Если вы хотите ее остановить, меняйте цену отсечения, изменяйте валютную политику”. Здесь вообще нет предмета для дискуссии, утверждает главный энергетик страны. “В XVII веке люди думали, что Солнце вращается вокруг

Земли, оказалось, что это не так. Здесь такая же ситуация. Это —

средневековая хиромантия”,подчеркнул он. “Влияйте на причину,

а не на следствие”,посоветовал правительству Чубайс*,

Пламенная лекция произвела впечатление на премьера, и он спросил:

— Анатолий Борисович, а они об этом не знают, что ли?

Чубайс ответил, что знают, просто, когда жестко требуют снизить инфляцию, все министры про макроэкономику забывают и хватаются за тот инструмент, который под рукой. А что под рукой? Тарифы, не бюджет же пересматривать.

Герман Греф не остался в долгу и заявил, что если глава РАО докажет, что повышение тарифов не влияет на инфляцию, то его министерство выдвинет Чубайса на Нобелевскую премию.

Несколько позже Чубайс ответил, что предложение почетное и он не прочь получить Нобелевскую премию, но проблема в том, что ее за это уже дали Милтону Фридману.

Публика с восторгом следила за этой перепалкой.

В итоге Греф перестал разговаривать с Чубайсом, не отвечал на телефонные звонки и прекратил всяческие отношения. Спасал Волошин.

Проблема осложнялась тем, что в это же время Греф испытывал сильное политическое давление по широкому фронту. И так получилось, что Чубайс, публично напав на Грефа, присоединился, сам того не желая, к стану противников министра.

Все реально расстроились из-за этой ссоры. Без активного контакта этих двух людей невозможно было активно продвигать реформу.

— Я был не прав, — признает Чубайс. — Не надо было публично на Германа наезжать. Я был не прав, и я перед ним извинился.

Отношения были восстановлены, но на “ты” два питерских реформатора так и не перешли. Потому что, как это ни покажется, может быть, странным, они никогда на “ты” и не были. Со многими другими, в том числе известными и важными в стране людьми, каждый из них в неформальной и полуофициальной обстановке общается на “ты”. Но между собой у них почему-то осталось “вы” и по имени-отчеству. Даже когда ругаются. И даже когда мирятся.

На каком-то этапе Чубайс решил заглянуть далеко вперед. Нетипично далеко. Он обратился к отраслевым академикам с просьбой помочь в разработке документа, который бы обрисовывал перспективы развития отрасли до 2020 года и даже ее видение до 2030 года. Академики взялись за дело с энтузиазмом, и появился документ о развитии отрасли до 2030 года. Но 2030-й — это уже куда-то в космос уходит, а вот о 2020-м можно говорить более предметно. Этот документ уже назвали “Генеральная схема развития и размещения энергетики до 2020 года”.

Называть-то можно всяко, но пока у бумаги не появится хоть какой-то статус, пользы от нее не много. Чубайс решил сразу идти по максимуму— получить решение правительства по этому документу. Дело не простое, потому что ни одна отрасль, ни одна монополия подобных бумаг не разрабатывала и уж тем более не пыталась что-то такое утвердить на правительстве.

У этой затеи была только одна серьезная проблема, и лежала она вне правительства. Называлась она “Газпром”, который, как понимал Чубайс, сделает все, чтобы такой документ не появился. Дело в том, что “Генеральная схема” — это не пожелания счастья и процветания на долгие годы, а перечень конкретных площадок, электростанций с указанием мощности, линий электропередач, баланс топлива, финансовый аспект и много других вполне конкретных вещей. И в этом документе в графе “топливный баланс” должна появиться цифра “объем газа”. А это очень секретная цифра, и “Газпром” ни под каким видом не хочет никому рассказывать, сколько он будет добывать и как распределять свою продукцию через три-пять-десять лет. Может, и сам не знает, но в любом случае такой конкретики нет, и много тратится сил, чтобы она не появилась.

Тем не менее “Генеральная схема” была вынесена на заседание правительства. Это уже был апрель 2007 года. Представлял ее министр Виктор Христенко. Большинству выступавших идея понравилась. Потом выступил один из вице-премьеров, который сказал, что есть что-то в этом документе, но очень много вопросов. Документ ведь не проработан с “Газ-промомом”, справедливо заметил он, и не лучше ли с газа начать, а потом уже с электроэнергетикой решать. Вот поработайте с ними, еще с железной дорогой... А пока — принять к сведению и продолжить работу.

В переводе с аппаратного это означало: забудьте о том, что вы сейчас рассказывали.

В этот момент Чубайс посмотрел на Фрадкова, которому идея такого фундаментального долгосрочного подхода нравилась, и увидел, что тот загрустил. Чубайс понял, что все, осторожно, двери закрываются! Надо успеть что-то сделать. Он взял слово, поблагодарил вице-премьера за высокую оценку документа и за правильное указание на необходимость его согласования с другими естественными монополиями. Но давайте решим как-то более конкретно, чем “принять к сведению”. Исходя из высказанных предложений мы проработаем все с “Газпромом”, с “РЖД” — со всеми, с кем нужно, — только поручите нам это. А документ — принять за основу. Фрадков сразу оживился и сказал: “Ну вот! Я же ровно это и говорил. Давайте так и сделаем. Все, вопрос решен”.

Так Чубайс добился поручения от правительства, которое он очень хотел получить. Вслед за ним связанную с энергетической “Генеральной схемой” свою долгосрочную программу подготовили и утвердили “РЖД”.

А что касается “Газпрома”, то у него такой программы пока нет. Или есть, но ее никому не показывают. Чубайс вообще уверен, что там тоже есть свой “крест”. Должен быть. “Крест Миллера” или еще кого-нибудь, но то, что производство газа и спрос на него в России со страшной скоростью двигаются навстречу друг другу, для Чубайса очевидный факт. С учетом того, что “Газпром” сегодня — это инструмент внешней политики, внутренней рынок газа ждут большие проблемы. Кто-то должен сказать: “Луна твердая”. Или: “Нетвердая”. Но что-то обязательно определенное.

Про Луну — это одна из любимых историй Чубайса. Суть ее в том, что когда в середине шестидесятых готовили спускаемый аппарат для полета на Луну, группа ученых высказала предположение, что поверхность этого спутника Земли покрыта многокилометровым слоем пыли. Космический аппарат в ней просто утонет. А это значит огромные деньги, выброшенные неизвестно на что. В итоге совещание у Сергея Королева. Одни говорят: поверхность твердая, другие — пылеобразная. Что-то надо решать. Королев долго вел дискуссию, потом взял листок бумаги и написал “Луна твердая”, расписался и сказал: “Запускаем”.

Кто-то должен взять на себя смелость и сказать про газ: его нет или он есть. Достаточно его или нет. По мнению Чубайса, недостаточно и дефицит его будет только расти. А кто должен сказать и кому? Понятно кому—это же газ. А вот кто? “Газпром” считает, что Чубайсу с его электростанциями не хватает газа только потому, что он получает его по низкой внутренней цене. В итоге получается, что Чубайсу не хватает дешевого газа. Его аргументы о дефиците не воспринимаются.

И Чубайс взялся за повышение цены на газ. Миллер не возражал. Хотя и абсолютно не верил в такую возможность. Чубайс в поисках сторонников своего не самого популярного предложения пришел в администрацию президента с такими аргументами. Россия повышает цену на газ Украине, Белоруссии, Балтийским странам. Но они от этого только выигрывают! Там будет расти эффективность экономики и снижаться энергоемкость производства. Уже через несколько лет Украина с Белоруссией обгонят Россию по такому показателю, как энергоэффективность, потому что у нас самый дешевый газ. Цену надо удвоить, как всегда революционно пред-дожил Чубайс. Его поддержали. В РАО эта идея вызвала гораздо меньше энтузиазма. Кому понравится удвоение цены на топливо вдвое. Но Чубайс же нацелен на решение исторических задач. Кроме того, с ним согласились в том смысле, что добывать газ у Миллера гораздо сложнее, чем на Ямале. Но это по внутренней цене. Если цена существенно вырастет, то и добыча газа от Миллера в пользу электростанций тоже существенно облегчится. В пылу этой исторической борьбы за повышение цен на газ он как-то упустил из виду министра финансов и министра экономического развития. Он с ними не обсудил этот вопрос, потому что знал, что, по идее, они его должны поддержать.

Это было ошибкой содержательной — они были бы и не против повышения цен на газ, но не сразу в два раза. И это было ошибкой политической. Такие инстанции нельзя обходить. И получился странноватый, скажем так, расклад сил. С одной стороны — Чубайс с Миллером, а с другой — Алексей Кудрин с Германом Грефом.

В этой борьбе Кудрин и Греф частично одолели Чубайса. В итоге все-таки было принято постановление правительства о шкале роста цен на газ до 1 января 2011 года. Здесь уже подключился Христенко, который помог найти компромиссные решения, без чего вся идея провалилась бы. Шкала, с точки зрения Чубайса, правильная, но траектория должна была бы быть порезче. Ну, как говорится, не срезай углы.

Но новые цены на газ все равно не дают ответа на вопрос: Луна твердая или нет? Газа хватает или нет? В постановление по ценам на газ искушенный Чубайс смог вбить и объемы ежегодно поставляемого газа на нужды электроэнергетики. Пропади он пропадом, этот баланс, решил Чубайс, я отвечаю за энергетику, мне занаряжено, остальное не мое дело. Был ноябрь 2006 года, и он расслабился. Напрячься пришлось через год, когда в конце 2007-го выяснилось, что “Газпром” не может в полном объеме обеспечить электростанции газом в 2008 году. Как не может, вот же постановление правительства, шкала... Не может, дефицит процентов восемь.

Теперь Чубайс попытался понять для себя — спросить все равно не у кого — не ответят; это технология или ресурсы? Иначе говоря, это газопроводов не хватает или газа? Чубайсу кажется, что газа. Вернее, он так считает. Потому что уже сегодня готов покупать газ для Северо-западной ТЭЦ, для Питера, где простаивают энергоблоки из-за отсутствия газа, по той же цене, что его гонят в Финляндию. Не может купить.

Чубайс считает, что если не зафиксировать сейчас очевидные для него вещи: “Луна твердая”, “газа не хватает”, и не принять соответствующих мер, то очень скоро Россия окажется перед тяжелым выбором. А выбор такой: ограничивать по потреблению газа европейских потребителей или российских.

В конце марта 2008-го “Газпром” впервые признал падение добычи газа. В 2007 году она упала на 1,3 процента. Впервые за пять лет1.

Так что пора менять старый анекдот про электронный адрес. Вместо: “Чубайс, собака, света, (точка) net ” — “Чубайс, собака, газа, (точка) net. Если работа с правительством и требовала остановок, иногда достаточно долгих, но все же не очень частых, то работа с Думой напоминала маршрутное такси. Каждый мог назначить остановку где хотел. Чубайс понимал это с самого начала, и его голубой мечтой было: оформить концепцию указом президента. Просто разный характер и масштаб борьбы. В первом случае — аппарат, во втором — вся политическая система. Но с указом не сложилось. И сейчас, когда все позади, Чубайс этому даже рад. Теперь он может выйти на трибуну Думы и зачитать: “Уважаемые депутаты, в соответствии с принятым вами законом, исходя из ваших решений...”

У реформы совершенно другой теперь уровень легитимности, не без удовольствия заключает Чубайс.

Для “другого уровня” через Думу были проведены семнадцать федеральных законов, в том числе два новых и пятнадцать об изменении существующих. Причем законодательные изменения на уровне федеральных законов вносились вплоть до ноября 2007 года.

Правительство поработало плотнее: сорок одно постановление (306 страниц) и двадцать восемь распоряжений (76 страниц).

Но думский продукт дался команде Чубайса куда большими усилиями.

Большевики и комиссары


Сначала в Думе никто не верил, что вообще что-нибудь получится, так что в первое время никто особенно ничему не сопротивлялся, — рассказывает Леонид Гозман. — В первое время никто даже из близких друзей в это не верил, не то что депутаты.

У каждого большевика-командира, каким некоторые считают Чубайса, должен быть комиссар. И он у Чубайса есть. Это Гозман. Психолог по образованию, политик по призванию и член правления РАО по должности, он и сегодня вызывает у Кудрявого вопрос: “Что политик и политтехнолог делает в правлении?” И он всегда голосовал против того, чтобы Гозман входил в этот орган управления РАО.

— Ответ Кудрявому очень прост, — говорит Леонид. — Я не психологом здесь работаю. Это во-первых. Во-вторых, в больших компаниях, не только российских, есть люди, отвечающие за PR, за связи и взаимодействие с правительственными организациями — GR. Я — официальный представитель РАО по работе с правительством и общественными организациями. Первичное образование здесь ни при чем. Люди, занимающиеся аналогичной работой, часто не только входят в правление компании, они бывают вице-президентами или заместителями первых лиц. Думаю, что Кудрявый в курсе, только ему все это не нравится.

— А во что выливается ваша работа на практике?

— Семнадцать законов прошли три чтения и были приняты Думой и Советом Федерации. Мы, как заинтересованная сторона, рассылали проекты по субъектам Федерации. Мы старались, чтобы как можно большее число людей, влияющих на принятие решений, познакомились с этими документами.

— Это скорее техническая работа. Достаточно иметь толкового секретаря, а не члена правления.

— Ну уж нет! Это не такая простая работа, как кажется, и огромная по объему. А кто с губернаторами будет разговаривать, с сенаторами? С руководителями предприятий, с чиновниками, с экспертами? Секретари будут всем им объяснять смысл и последствия принимаемых решений? Наша задача, вполне законная и очевидная,—лоббирование. Виктор Васильевич Кудрявый, кстати, со своими сторонниками, делал то же самое, только на другом конце каната. Мы оказались сильнее и эффективнее, чем они. Мы апеллировали к разумным и рациональным соображениям депутатов. Да, это огромная ответственность — проголосовать за реформу или против. Но это же решение исторического масштаба. Подобных вопросов рассматривается не много. Сложно вникнуть в проблему? Мы вам готовы помочь разобраться в деталях.

— Чем же еще, кроме лучших чувств, вы их убеждали?

— Совсем не тем, о чем вы думаете. Тут во время очередных слушаний в какой-то газете появилась моя фотография с большим таким портфелем в руках. Прозрачный намек. Невозможно столько денег заплатить! Семнадцать федеральных законов с поправками! Таких денег просто не существует. А с той стороны еще олигархи, с которыми что, аукционные торги начинать? Кто больше заплатит? Бессмысленная и опасная затея. Даже если отвлечься от легальной стороны вопроса — невозможно было бы перекупить.

— Что, и никто не просил денег в обмен на голоса?

— Просили, рисовали на бумажках цифры, чтобы спецслужбы не записали, наверное.

Говорят, в принципе, что рынок депутатских голосов, как, впрочем, и депутатских запросов, существует. Называют отдельные имена и целые фракции, называют суммы и источники стимулирования. Возможно, так оно есть. А возможно — нет. Почему бы не допустить такое? Как бы то ни было, пока не было ни одного юридически подтвержденного случая покупки голосов, оставим и мы этот вопрос открытым.

Со временем в Думе сформировалась группа, которая поставила своей целью реформу энергетики сорвать. Появился у нее и свой лидер — депутат Ярослав Швыряев, человек знающий, сам из энергетиков. Гозман не раз встречался с ним, пытаясь убедить, вывести как-то его из враждебной позиции. Возил его на пуски объектов. Он все смотрел, изучал, но со временем становился все более убежденным противником реформы. Причем на некоторых противников тесный рабочий контакт с РАО как-то действовал. “У вас есть вопросы, вы в чем-то сомневаетесь? Давайте мы вас сведем с нашими экспертами, они вам все объяснят, — работал с думцами Гозман. — Хотите, ваши эксперты встретятся с нашими, проведем обсуждение”. Иногда в ходе такой работы у реформы появлялись новые сторонники. Иногда активные противники утрачивали прежнюю активность. Но не Швыряев.

Когда стало ясно, что смягчить позицию Швыряева не удастся, психолог Гозман стал уже работать против него. Например, регулярно выводил его из себя. Перед ответственными слушаниями он находил правильные слова и выражения, которые лишали Швыряева равновесия. Взведенный, нервно размахивающий руками депутат выглядел уже не так убедительно.

Потом пришла пора новых выборов в Думу, и Швыряев у себя в Чите почему-то не прошел. Даже когда позже, вне избирательной кампании, освободился мандат (депутат умер), Швыряев и со второй попытки не смог избраться, Гозман и не скрывает, что работал против Швыряева, что объяснял всем, что вот этот человек наносит ущерб энергетике страны. Считает, что это повлияло на избирателей, и тот не стал депутатом.

В пылу борьбы за симпатии оппонентов, даже не имеющих депутатских мандатов, но имеющих вес и влияние, Гозман пригласил к себе домой на ужин главного редактора газеты “Завтра” Александра Проханова. До этого они сцепились в эфире во время одной из передач.

— Понятно, что никаких симпатий он к нам не испытывал, — рассказывает Гозман. — Я пригласил его к себе домой на ужин, что его сильно поразило, но приглашение он принял. Потом я пригласил его съездить на одну из наших строек, а то ведь у нас репутация разрушителей. Договорились, что он поедет на строительство Бурейской ГЭС. Он провел там несколько дней и осмотрел все, что хотел. Никто его специально не опекал и не водил по “смотровым маршрутам”. Он приехал, как мне показалось, очарованный тем, что там увидел, и написал практически панегирик про строительство Бурейской ГЭС. И опубликовал все это в газете “Завтра”.

То, что написал Проханов, нельзя не процитировать. Хотя бы маленькую часть из его многостраничного очерка про строительство.

Бурейская ГЭСгигантская шершавая плотина, упертая в скалы. Дышит паром, отекает ручьями сварки. В наледях, в тяжких сосульках, в блесках огня и стали. Будто громадное, непомерных размеров тулово легло в реку, уткнулось башкой и крестцом в соседние скалы, преградило поток. Хлюпает, шевелится, выдувает из стальных ноздрей бурлящую воду. Крутит водовороты, сдерживает могучими мышцами непомерное давление реки. Уродлива и прекрасна. Страшна и восхитительна. Бесформенна и исполнена высшей гармонии. Ее рукотворная пластика сравнима с сотворенными Богом скалами, лесами, руслом могучей реки. Надрывный труд несчетных людей сочетается с яростью природных потоков, свирепыми ударами паводков, земной гравитацией, устремляющей с гор сотни ручьев и речек, что сливаются в громадный желоб Бурей, гонят бушующую силу в далекий Амур. Станцияместо, где разум встречается с Космосом. Осмысленный человеческий труд сталкивается с творчеством бездушной природы. Людская воля, вторгаясь в стихию мира, преображает ее в бестелесную волну электричества, —льется из одной хрустальной чаши в другую.

Отлитое из бетона, громадное, как хребет, тело плотины,живое, чуткое. Насыщено приборами, датчиками, улавливает перепады температур и давлений, подземные толчки и смещения. В ее толще ревут водопады, охваченные кольчатым железом. С мерным рокотом вращаются четыре турбины. Взбухают генераторы, хватая изреки хлюпающие глотки энергии. Серебристая череда высоковольтных опор, похожая на стаю журавлей, летит над горами, и в тонких проблесках стекла и металла плещет невидимая синусоида божественного электричества.

ЭТА СТРОЙКАотпечаток огромного пальца, который оставила на дальневосточной земле новейшая история России. Оттиск трагедии. Смертельного обморока. Мучительной комы. Медленного, неуклонного восстания из праха...

НО САМЫМ ЯРКИМ ПЕРСОНАЖЕМ стройки является, несомненно, Чубайс. Его портреты, приказы, высказывания, воспоминания о его приездах на стройку. Они министр МПС Аксененко. Они Президент России Путин. Его почитают, как главу корпорации. Уважают, как организатора. Поклоняются, как вдохновителю. Сюрреалистическое ощущение: за пределами станции, на просторах огромной истерзанной страны Чубайсисчадие ада, Демон Зла, главный виновник всех бед и несчастий. Здесь же, в пределах локальной корпорации, Чубайсгосподь бог.

Для многострадального народа, потерявшего великую Родину СССР, сбережения, вклады, социальные гарантии, для людей, обманутых ваучером, залоговыми аукционами, для жертв “олигархизма”, обреченных на нищету и бесправие,Чубайс виновник всего. Оногромная желтоволосая кукла, вывешенная напоказ, которую принято бить и пинать по всякому поводу. Кажется, этим обстоятельством довольны многие из тех, кто в пору правления Чубайса участвовал вместе с ним в трансформации “коммунистического” в “капиталистическое”. Но о них забыли, они спрятались за Чубайса. Сами исподтишка способствуют его демонизации. Помните ельцинское: “Во всем виноват Чубайс”? Не Ельцин главный разрушитель. Не Черномырдин, газовик-миллиардер, в правительстве которого работал Чубайс. Не Лужков, вечный обвинитель Чубайса, являющийся вместе с Батуриной мультимиллиардером. Создается впечатление, что “элиты”, ответственные за разрушение страны, сваливают ответственность на Чубайса, который терпеливо и стоически носит жупел Вселенского Зла, не в силах ему противодействовать. Ведь именно против Чубайса был направлен недавний террористический акт. О его погибели молятся в храмах. О его устранении мечтают политики и экономисты. Чудится, что предпринятое строительство Бурейской ГЭСэто отчаянная попытка Чубайса переломить представление о себе, изменить репутацию, обнаружить перед обществом свой положительный, созидательный образ...

Я несу в себе весь объем претензий, предъявляемых к Чубайсу огромной частью народа. Но ведь Бурейскую ГЭС, эту жемчужину современной русской экономики, вытянул из болота Чубайс. Это ему пришла “асимметричная”мысль привлечь на строительство деньги МПС, что потребовало от него мучительных переговоров с тогдашним министром Аксененко. Это он, Чубайс, настоятельно требовал загрузить заказами станции отечественные машиностроительные заводы, дав им “второе дыхание”, ибо не купленные за рубежом, а заказанные на российских предприятиях турбины, генераторы, трансформаторы, опоры ЛЭП разбудили спящее машиностроение. Идея “свободного труда”, не за страх, а за деньги и за совесть, отказ от даровой “рабсилы”, томящейся в зонах ГУИНА, - это идея Чубайса, часть его “либеральной философии”. Разгром коррумпированных слоев, угнездившихся в РАО “ЕЭС”, уничтожение уголовных группировок оргпреступности, обслуживающих эти коррумпированные слои, — это часть корпоративной политики Чубайса. И наконец, его тезис о “либеральной импе-

рии ”—это вызывающая концепция государственного строительства, одна из немногих внятно заявленных в последнее время '.

— Обалдевшие соратники Проханова чуть не разорвали его на куски, — Продолжает Гозман. — Его обвиняли в том, что он продался нам, а мы ни копейки ему не заплатили. Нас обвиняли в том, что мы купили его. Зачем? Он написал, что увидел. Наша сила в правде.

Завтра. 2006, 22 марта.

Глава 5 Груз “1991”

Рисунок Сергея Елкина

Политические взгляды или политические обязательства


Чубайс реально стал публичным правым политиком, когда в ноябре 1991 года согласился войти в правительство Егора Гайдара в качестве вице-премьера, отвечающего за приватизацию. Дело даже не в том, что он вошел в правительство праволиберального экономиста Гайдара. В этом же Кабинете оказались и политически нейтральный Сергей Шойгу, и политически окрашенный, но совершенно иначе, Сергей Глазьев, и еще немало министров, вообще никак себя потом не проявивших политически.

Нужно было иметь совершенно определенные склад ума и мировоззрение, чтобы взяться за дело, которое по сути, по содержанию, по результату, наконец, должно было разрушить одну систему государственного устройства и создать другую. Разрушить социалистическую систему отношений собственности и создать капиталистическую. Всего-то-навсего.

Человек, который согласился на такую работу, должен был, безусловно, обладать определенным мировоззрением, должен был придерживаться определенной системы политических взглядов.

Согласившись на такую работу, Чубайс как бы публично провозгласил: я политик правого крыла. Он взял на себя эти обязательства, этот груз в 1991 году. И несет до сих пор. Отношение к тому, как он делал это в разные периоды, как делает это сейчас, у разных людей очень разное.

Нас конкретно интересуют последние десять лет, когда Чубайс возглавил госкорпорацию при полном отсутствии правых партий в парламенте и действующих правых политиках — в правительстве.

Как ему его груз “1991”? Не тянет ли ноша? Груз бывает приятным — своя ноша не тянет. Бывает обременительным. Бывает необходимым, бывает бессмысленным.

— Чубайс ненавидит публичную политику, — сказал Леонид Гозман, член правления РАО, известный также как заместитель председателя политсовета СПС. — Он человек реального дела, а не политики. Ему нравится заниматься этим железом.

— А многие, в том числе бизнесмены и инвесторы, называют Чубайса политиком. Это что, груз политического прошлого, прежней политической карьеры, личные обязательства перед конкретными людьми?

— Что значит “груз”? — начинает Гозман с последней части вопроса. — Никакого обременения. У нас в РАО ни один человек не получил назначение по старой партийной дружбе или благодаря своим политическим взглядам. Хотя заходы с такими просьбами были.

— И все-таки такое впечатление, что работа в РАО ограничивает его политическую активность.

— Да, он ужасно дорожит тем, что здесь делает, считает это исключительно важной миссией и не хотел бы ставить ее под удар. Такие ограничения существуют. Но своих политических взглядов он не менял и менять не собирается.

Не все считают, что Чубайса не видно на политическом поле, что он полностью ушел в реформирование РАО “ЕЭС”, особенно после катастрофических для СПС выборов в Думу 2007 года. Для политических соратников он остается авторитетом и символом. Но главное, противники ни на секунду не сомневаются, что глава РАО — активнейший и опаснейший правый политик, рвущийся к власти тайный лидер “пятой колонны”, только хитрый очень.

В стране складывается критическая ситуация, которая может сказаться на будущем нашего Отечества, что требует адекватных мер противодействия.

О том, что А. Чубайс проявляет претензии на власть, мною излагалось в 2005 году в докладе “О грозящей Отечеству опасности” (прилагается). Сегодня опасность для страны усилилась. Она исходит от спецслужб США и Англии, а в России аккумулируется А. Чубайсом, М. Касьяновым, Г. Каспаровым и другими. Под прикрытием предстоящих выборов Президента РФ готовится захват власти правыми силами. “Пятая колонна”, опираясь на полную поддержку крупного бизнеса, который располагает не только основным капиталом страны, но и огромной армией частных охранных подразделений, способных решить любые задачи, в том числе силой.

Цель правыхпровести на пост Президента РФ своего кандидата...

Формальный, но основной их аргумент в предвыборной кампаниисоблюдение Конституции, “поддержка”объявленного В.В. Путиным решения не идти на третий срок...

В 2006 году на заседании своего политсовета А. Чубайс сказал ясно: “То, что не сделал Б. Ельцин, обязаны сделать мы. Никаких полумер. Все и всё, что будет мешать, мы должны убрать со своего пути!” И он это сделает, если не будет мер пресечения сейчас. Хотя сам он лично себя нигде не показывает...

Предложения:

“Пятая колонна”в России обязательно должна быть обезглавлена, а с основным ее активом провести профилактику и предупреждение...

Отстранить всех сподвижников А. Чубайса от занимаемых государственных позиций и начать расследование по их делам... Максимально укрепить ФСБ и МВД особенно в Москве и Санкт-Петербурге. Уточнить им функции в связи со сложившейся обстановкой.

Прошу рассмотреть.

Депутат Государственной Думы

В.И. Варенников.

Это выдержки из письма на имя премьера В.А. Зубкова, датированного декабрем 2007 года. Сигнал относительно свежий. Президенту Путину генерал сигнализировал о “пятой колонне” еще в апреле 2005 года.

Как показали итоги выборов, разведка подвела генерала: правым не удалось использовать Конституцию для захвата власти. Причем они даже и не пытались, поспешно и нелогично сняв своего кандидата с президентских выборов. Может, помогли сигналы депутата?

Варенников, сам того, скорее всего, не понимая, заметил главное. Независимо от занимаемой должности и степени публичной активности, Чубайс оставался и остается главным авторитетом и моральным лидером правого крыла российской политики. Это знают и признают все сторонники СПС и правых вообще, хотя им-то отставной генерал никаких писем не писал. Они ориентируются на то, что говорит Чубайс, на то, что он делает или не делает. И эта политическая харизма держится на том, что его сторонники, не всегда, может быть, соглашаясь с тем, что он делает, не сомневаются ни минуты в том, что Чубайс сам твердо верит в то, что делает. Когда он влезает в дела, в которые мог бы не влезать, которые никак не касаются его ни по основной работе, ни по партийной линии (в том смысле, что некоторые базовые заявления и формулировки должны исходить именно от избранных лидеров, а не от рядовых членов или даже тех, кто входит в руководящие тройки).

Такое явное неформальное политическое лидерство Чубайса составляет немалую проблему для лидеров действующих, для Немцова, когда он еще не приостанавливал своего членства в СПС, для Никиты Белых, которые должны были, но так и не смогли взять управление настроением в партии на себя.

Простой лобовой вопрос Чубайсу:

— Ваши политические взгляды известны, ваша роль на правом крыле — тоже. Как можно совмещать госслужбу и не активность даже, а просто правые позиции и взгляды в вашем положении? Что-то вы непременно должны были потерять или от чего-то отказаться: от службы или от взглядов. Госслужба, хоть и в корпорации, неизбежно накладывает ограничения на политику. Политические убеждения не могут не вступать в противоречия, хотя бы время от времени, с тем, что делает нанявшее вас правительство. Как это совмещается?

— Это не проблема, а колоссальная удача, просто сверхъестественное везение, — твердо отвечает Чубайс. — То, что я делаю в РАО, не просто соответствует моим идеологическим установкам. Все, что я здесь делаю, из их существа и произрастает. Все, что сделано здесь, можно описать в трех словах: рынок, частная собственность. Никакого противоречия с нашими фундаментальными ценностями. Да я и пришел сюда в значительной степени потому, что во время работы в правительстве “крепкие хозяйственники” постоянно твердили: “Вот вы тут, чикагские монетаристы, в коротких штанишках, расселись по кабинетам, а что такое забой, понятия не имеете. Вас туда поставь — и быстро вся ваша дурь выветрится”. И здесь, в энергетике, я столкнулся точно с таким же подходом, только возведенным в квадрат. Мол, где-нибудь в макаронной промышленности вводите рынок. А в энергетике — это абсолютное безумие. Это же технически целостная, неделимая отрасль, да к тому же еще и жизнеобеспечивающая. Так что мне здесь мои взгляды не мешали, и я не должен был их как-то в себе подавлять... Наоборот.

— Хорошо, с импортом ваших убеждений в хозяйственную работу мы разобрались. А как быть с экспортом? Жизнь требует от политика публичности. Не действий, пусть и самых либеральных, внутри закрытой компании, высказываний “навынос”. Вы — политик. Нужно как-то обозначать свою позицию по разным вопросам, но при этом не забывать, что вы руководитель госкорпорации, госслужащий. Не искрило ли, хотя бы временами?

— Конечно искрило. Но для меня совершенно очевидны мои внутренние приоритеты. Я занимаюсь преобразованием РАО “ЕЭС”. Занимаюсь с удовольствием, с интересом, с восторгом, если хотите. Я считаю этот проект для себя колоссальной удачей, которая выпадает раз в жизни. И эта работа для меня гораздо интереснее, приятнее и важнее, чем публичная активность. А в публичную сферу я выходил не тогда, когда этого мне хотелось, а тогда, когда невозможно не выйти. В случае с арестом Ходорковского, например.

Андрей Трапезников так описывает события октября 2003 года. Ему позвонили телевизионщики и сказали, что вот сейчас проходит экстренное заседание бюро Российского союза промышленников и предпринимателей (РСПП), которое решает вопрос об отношении к этому событию. Какие будут комментарии у вашего шефа и куда за ними подъезжать. Сразу стало понятно, что, о чем бы ни говорили на бюро, ситуация в том или ином виде выйдет в публичную сферу. Андрей связался с охраной Чубайса, и ему сказали, что, да, сейчас подъезжаем к “Балчугу”, где все собираются. Подъехавший Трапезников застал там Владимира Потанина, Василия Шахновского, Олега Киселева, Каху Бендукидзе, Аркадия Ивановича Вольского и ряд других членов бюро РСПП. С отсутствующими бизнесменами созванивались, выясняя позицию и готовность поставить подпись под заявлением. Отказов как будто не было. Трапезников зашел, как раз когда Чубайс что-то писал в своем ноутбуке. Почему текст оказался именно у Чубайса? Потому что он его писал, пока шло обсуждение. Он понимал, что любой разговор должен заканчиваться делом, в данном случае — публичным заявлением, и готовил его, чтобы не терять времени. Увидев Андрея, Чубайс бросил: “Как раз вовремя, посмотри текст заявления”. Андрей посмотрел, сделал пару незначительных редакторских замечаний и сказал, что в холле гостиницы собралось много прессы и надо к ней выходить.

“Аркадий Иванович, вам, наверное, следует это сделать”, — обратился он к Вольскому как к председателю РСПП. “Ну чего я пойду? Я старик уже”, — стал полушутя отнекиваться Вольский.

У остальных членов бюро тоже нашлись веские причины отказаться от общения с прессой. Кто-то был одет не по протоколу, кто-то оказался морально не готов к публичному выступлению, кто-то вообще оказался грузином, уверенным в своей нетелегеничности. “Лучше пусть Анатолий Борисович”, — сказал один из присутствующих, и все посмотрели на Чубайса. “При чем здесь Чубайс? — пробовал возразить Трапезников. — Он же на госслужбе, а здесь бизнес обсуждает действия государства”.

В результате Чубайс со словами: “Спасибо, друзья, я всегда знал, что вы не оставите меня в беде”, — вышел к журналистам озвучивать позицию бизнес-сообществ а.

Позиция была жесткой и по форме — коллективной. Но ассоциировалась она в первую очередь именно с Чубайсом. И понятно почему. На “Эхе” в тот день ни один ньюсмейкер так и не захотел прокомментировать случившееся.

“Факт, что ни одного комментария для печати (или не для печати) ни у одного бизнесмена в день ареста Михаила Ходорковского получить не удалось ни до решения суда об аресте, ни после. На этот раз за всех отвечал Анатолий Чубайс. Остальные молчали”*.

Из этого эпизода может возникнуть ощущение, что Чубайса практически против его воли вынудили взять на себя роль выразителя мнения бизнес-сообщества. Как утверждает Леонид Гозман, Чубайс не только сознательно принял на себя эту роль, но и вполне был готов к ней. Никто ведь не вынуждал его в тот же день пойти на эфир к Николаю Сванидзе в его передачу “Зеркало” и выступить с весьма жесткими оценками в адрес власти по поводу того, что произошло с Ходорковским. И он хорошо понимал, какую цену за это придется заплатить — испорченные отношения с властью, возможный провал на выборах в Думу.

На съезде РСПП, последовавшем вскоре после ареста Ходорковского, о нем не было произнесено ни слова.

А ведь один мудрый и опытный государственный деятель еще осенью 1998 года настоятельно рекомендовал начинающему главе РАО “ЕЭС” воздержаться от публичной политической активности. Совет последовал после того, как Чубайс достаточно резко (умеет ли он иначе?) прокомментировал идею первого вице-премьера Юрия Маслюкова, предложившего отменить хождение доллара на территории РФ. А совет поступил от шефа Маслюкова, а заодно и Чубайса, — от премьера Евгения Примакова.

У Примакова были и более существенные требования к Чубайсу. Он с подачи Маслюкова считал, что для промышленности нужны льготные тарифы. Когда об этом только заговорили, тут же появился видный аграрий Геннадий Кулик с идеей льготных тарифов для теплиц. Кулик никаких специальных тарифов не получил.

В числе первых запросов от Зюганова было увольнение Чубайса. И Примаков, если бы уперся, мог бы эту проблему решить, что его политически укрепило бы. Но Примаков на это не пошел и вообще ни разу не поддержал требований об отставке Чубайса, что могло показаться странным, но только на первый взгляд. Примаков — безусловный сторонник порядка и сильной руки. Он давно узнал в Чубайсе человека, который может навести порядок. Что же касается политических расхождений, то, во-первых, был совет снизить публичность. А во-вторых, Евгений Максимович, похоже, считал, что настоящей сильной руке можно простить некоторые политические закидоны.

С мая 1999 года со сменой правительства настоятельный совет перешел в статус дружеской рекомендации. Но нам почему-то кажется, что даже если бы Примаков оставался премьер-министром и в 2003 году, Чубайс не взял бы на себя обет политического воздержания и сказал бы все то, что сказал в последующие за 1999-м годы. Проверить это невозможно. Можно только допустить. Допускаем.

Союз правых сил, одним из лидеров которого оставался Чубайс, принял решение не сворачивать эту тему, а, наоборот, использовать избирательную кампанию для разъяснения своей позиции. Она была проста и понятна. То, что произошло с Ходорковским, очень опасное явление, и оно может очень скоро распространиться на всю страну, по всем уровням вертикали власти.

И это было непростое решение, потому что малый бизнес скорее сам ненавидел Ходорковского и, может, не очень публично, но одобрял действия властей в отношении ЮКОСа. Эти настроения очень точно уловил и стал воспроизводить в своей предвыборной риторике лидер “Родины” Дмитрий Рогозин, который выступал под лозунгом “Вернем богатство страны народу!”. И очень быстро набрал такое количество голосов, что его успехи стали серьезно беспокоить поддержавший было его Кремль. А СПС вместе с Чубайсом оказался адвокатом олигарха, который пострадал из-за нечестно нажитых богатств. Партия на службе олигархии — так стал восприниматься СПС, а с таким имиджем рассчитывать на поддержку избирателей сложно. Что, собственно, и показали прошедшие в декабре 2003 года выборы в Думу.

Зачем Чубайс бросился на эту амбразуру, да еще и пролежал на ней так заметно долго, чтобы уже никто не подумал, что он просто случайно поскользнулся и упал? С Ходорковским его не связывали личные отношения. То есть отношения, конечно, были, но они не связывали. Скорее наоборот, у Чубайса были свои счеты к главе ЮКОСа. Тот выиграл у Госкомимущества (то есть у Чубайса, который тогда его возглавлял) громкое арбитражное дело по акциям АО “Апатиты”. А когда Чубайс оказался в РАО, ЮКОС, имевший свои интересы в Поволжье, пытался инициировать уголовное преследование генерального директора одной из энергосистем региона, чтобы поставить своего человека. Глава РАО не без труда отбил одного из лучших своих менеджеров. Но в октябре 2003-го Чубайс обо всем этом не вспоминал. Принципы важнее.

Очень скоро СПС почувствовал последствия принципиальности одного из своих лидеров. Почему-то стали срываться предвыборные эфиры, особенно на “Первом”. Как-то все вокруг напряглось. СПС и сам нагородил кучу ошибок. Чего стоил один только их ролик с роскошным частным самолетом, уносящим невесть куда тройку лидеров СПС. И так страшно далеки они от народа, а тут еще эта роскошь и понты. Этот случай можно было списать на безмозглость агентства, которому поручили агитационную кампанию. Но в другой раз политическую ошибку совершило уже непосредственно РАО “ЕЭС”. Кому-то пришла в голову идея использовать базу данных РАО, для того чтобы индивидуально обратиться к избирателям. К каждому поименно, ведь электричество — в каждом доме. Поучилась полная лажа. Базы давно устарели и не обновлялись. Нетрудно представить себе эмоции людей, получающих предвыборные письма на имя давно уехавших или, что вообще ужасно, умерших родственников.

То ли дело выборы в Думу 1999 года. Никаких олигархов, простой и понятный предвыборный лозунг: “Кириенко — в Думу, Путина — в президенты!” Результат — почти 9 процентов, на что не рассчитывали даже самые самоуверенные функционеры СПС. Неожиданный успех сыграл с правыми злую шутку. Они решили, что почти каждый десятый избиратель России полюбил их крепко и навсегда. Никто не стал заниматься рутинной партийной работой: регионы, ячейки, собрания. Выясняли только, кто правее, кто отошел от либеральных ценностей и насколько. А с учетом забытой уже сегодня разношерстности Союза, объединившего довольно неоднородные политические группы правого толка, Союз не креп, а ветшал. Правые так и не осмыслили причин полученного результата, а если и осмыслили, то не сделали никаких выводов из этого. В политике — как в бизнесе: если ты не понимаешь, почему вдруг тебе поперли деньги, жди, что в один прекрасный день они так же исчезнут, без всяких объяснений.

Люди, отвечающие за политику и внешние связи в РАО, убеждены, что фракция СПС в Думе 1999-2003 годов была единственным организованным союзником Чубайса. Но они не испытывают никаких иллюзий относительно роли фракции в принятии законов по энергетике. Тридцать два ее голоса не решали исхода голосований, для победы на которых требовалось не менее 226 мандатов. Но фракция тем не менее была важным техническим или даже штабным элементом продвижения законов в Думе. А в самой Думе надо было заручиться большинством голосов в других фракциях, ни одна из которых в Думе образца 1999-2003 не могла сама решить ни один вопрос.

Совершенно не удалось ни о чем договориться с коммунистами — это понятно — и с “Яблоком”, что было досадно. Зато переговоры с “Единством”, “Отечеством” и “Народным депутатом” принесли свои плоды. Александр Волошин, ровно в эти же годы возглавлявший президентскую администрацию, считает, что правые в Думе были чем-то средним между правозащитной организацией и социалистической партией. Такой вывод можно сделать из анализа протоколов голосования по разным вопросам и законам. И если бы не партия власти с ее дисциплиной, то никаких законов о реформе электроэнергетики никто бы просто не увидел. Важно иметь в виду, что это мнение председателя совета директоров РАО, который практически все эти десять лет, с июня 1999 года, возглавляет Волошин.

Мало того, что Чубайс резко выступил по тяжелой проблеме Ходорковского перед выборами, так он еще и согласился войти в тройку лидеров СПС вместе с Борисом Немцовым и Ириной Хакамадой. С ними он рекламно улетал на бизнес-джете неведомо куда, с ними проиграл выборы, с ними покинул руководящие ряды СПС после провала. В успешном 1999 году категорически отказался войти в тройку, как ни уговаривали, а в провальном 2003-м вошел. Вошел, когда уже было ясно, что дело кисло. А может быть, потому и вошел? Он, надо полагать, чувствует себя таким политическим Шойгу для правых сил. Возможно, им и является, таким же заметным, но не таким результативным. Да и партия — не поселок под паводком: точечными спасательными мероприятиями ничего не решишь. Кроме своих собственных взглядов и позиций. Хотя это тоже чего-то да стоит.

— Именно потому и вошел в тройку, что было кисло и почти безнадежно, — утверждает Гозман. — Сначала не собирался и не хотел.

Несмотря на изменение политического климата в стране, Чубайс продолжает выступать (здесь — в переносном смысле) и после абсолютно бесславных для СПС выборов 2007 года, и уже практически стоя на выходе из своего офиса РАО “ЕЭС”. Если исходить из его же собственных условий, необходимых для того, чтобы он высказал свою политическую позицию, то понятно, почему он не смог промолчать, когда прикрыли офисы Британского совета в России. Он выступил, когда в одном из декабрьских номеров “Коммерсанта” загадочный Олег Шварцман поделился планом “бархатной реприватизации” в России, в котором он, Шварцман, и его малоизвестная компания якобы выступают агентами совершенно определенных политических сил. Задача состоит в том, уверял Шварцман, чтобы отобрать собственность у плохих ребят и передать в руки правильным парням. Чубайс высказался в том смысле, что Шварцман указал на болезни такого типа социально-политических систем, как “суверенная демократия”.

Но самым решительным и жестким его политическим выступлением была речь на съезде СПС в декабре 2007 года. Чубайсу не советовали выступать там, говорили, что и приезжать не стоит, — мол, куча дел с реформой, сошлитесь на большую загруженность по основной работе.

Он не только приехал и выступил, но однозначно поддержал тех, кто боролся за голоса избирателей в чрезвычайно сложных условиях. Более того, он вступил в прямую полемику с президентом, который весьма критично оценил политику 90-х годов. Он сказал, что такую позицию не одобрили бы ни Анатолий Собчак, ни Борис Ельцин, ни Михаил Маневич. Чубайс прямо сказал, что если ты плюешь в сторону предшественников, то будь готов к тому, что плюнут и в твою сторону.

Выступление прозвучало в два часа дня, а в пять часов вечера того же дня в администрацию президента поступило распоряжение не выпускать уже подготовленное поздравление Путина с Днем энергетика. И РАО впервые за несколько лет не получило поздравления президента со своим профессиональным праздником.

В начале марта появились разговоры о том, что ряд политических партий, не прошедших в парламент, могут быть распущены. За неоплаченные счета предвыборных эфиров, за отсутствие надлежащего количества региональных отделений. Да мало ли еще за что. В списках на ликвидацию фигурировал и СПС. При определенном развитии событий обе карьеры

Чубайса могут закончиться одновременно: СПС ликвидируют власти, а РАО закрыл он сам.

— И вообще, я крепкий хозяйственник, — неожиданно завершил Чубайс свои рассуждения о том, когда стоит топ-менеджеру госкорпорации выходить на публичное поле, а когда — нет.

Есть основания предполагать, что нелегко ему дается ноша “1991”, что не совсем мирно уживаются в нем две его ипостаси: руководитель огромной корпорации с контрольным пакетом в руках государства и политик правого толка. Как-то он публично заявил, что, если бы сохранилась выборная система получения губернаторами своих постов, реформа энергетики могла бы и не состояться. И в этом смысле хорошо, что она не сохранилась. Просто по-настоящему повезло. Журналистов, особенно иностранных, это заявление впечатлило. Человек, которого многие на Западе считают “либеральной иконой”, говорит, что система назначения губернаторов, пусть даже для решения каких-то важных задач, работает лучше, чем выборность глав регионов.

Полемическая сила Чубайса состоит в том, что он никогда не отказывается от произнесенных им однажды слов. Какое бы содержание они ни несли. То есть признать, что сморозил что-то не то, иногда может, но отказаться — никогда. Поэтому его просто невозможно поймать на слове — только ты его хочешь схватить, а он уже сам себя держит за это же самое место. И инициатива остается в его руках.

— Это же два абсолютно разных среза ситуации. Срез номер один: как я понимаю правильное устройство политической системы на региональном уровне, каков разумный для России механизм принятия решений по выборам или назначению губернаторов. И абсолютно другой срез — мое высказывание, связанное с деятельностью корпорации и ее реформированием. Я просто хорошо понимаю, мы вели драку за реформу, которая была непростой и в которой мы, как правило, противостояли радикально преобладающим силам противника, и почти на каждом фронте у нас было соотношение один к десяти. И один из таких фронтов был региональный. И я отдаю себе отчет в том, что, если бы у нас были выборные губернаторы, реформа не состоялась бы. Точка.

— При этом я либерал, я за выборы, я за политический плюрализм, — продолжает Чубайс. -— Но я понимаю, что на фоне губернаторских выборов я бы свою задачу здесь не решил. Что вовсе не означает, что я полностью согласен с отменой выборов губернаторов. Я только хочу подчеркнуть, что в той фразе, за которую вы ухватились, я просто постарался честно оценить реалии: что сделало возможной реформу, что сделало бы ее невозможной. Да и собственно с выборами история не такая простая и черно-белая. Здесь своя история. Хотите, могу рассказать?

— Хотя бы в общих чертах.

Вот история про выборы губернаторов, рассказанная Чубайсом.

-— В начале девяностых годов губернаторов назначали. Когда я работал в правительстве еще, появились два резвых губернатора, которые предлагали отменить назначение и ввести выборы. Один был некто Немцов Борис Ефимович, другого звали Россель Эдуард Рейнгардович. Я сделал все от меня зависящее, чтобы их порыв этот заглушить. Я проиграл, а Борис выиграл. И Россель выиграл. Они убедили Бориса Николаевича. Они пошли на выборы, выиграли их и тем самым проломили ситуацию. У меня мотивация была конечно же чисто технологическая. Находясь в условиях политической гражданской войны, потерять такой ресурс, как назначение губернаторов, — смерти подобно. Ясно же, что красные придут, и всем привет. Поэтому неправильно выдавать меня за убежденного борца за выборность губернаторов, каковым я не был. При этом замечу, что Борис Немцов, победив на губернаторских выборах, получил у себя острый конфликт с мэром Нижнего Дмитрием Бедняковым. И Немцов примчался ко мне с проектом указа об отмене выборов мэров и об их назначении. “Ты демократ или ты кто?” — спрашиваю я. “Да, демократ, но с этим гадом просто невозможно работать! Ну я тебя прошу, завизируй указ!” Выборы мэров не отменили, но Бедняков был освобожден указом президента.

И у меня не черно-белая позиция в отношении выборов губернаторов. Я боролся против выборов и проиграл. В 1996-м — я уже в администрации президента — были выборы губернаторов, которые мы продули с треском. Почти везде к власти пришли красные. Мы продули штук сорок выборов. И это было для меня полным кошмаром. Но через шаг я понял простую вещь: победили сильнейшие. Они представляли собой наиболее влиятельную из региональных элит. И с момента, когда они победили, ситуация в регионах стала управляемой. Они контролировали свои регионы. Именно это в тяжелейший период конца девяностых позволило сохранить управляемость в стране. На фоне дефолта, на фоне невыплат зарплат и пенсий. А это задача очень высокого класса сложности. И пришли они к власти через выборы.

А сейчас я снова разверну свое отношение к этой проблеме. Есть у нас такой регион, который называется Кавказ. Выборы на Кавказе — самоубийство. Как выбирать в Карачаево-Черкесии? Как в Дагестане с его сорока национальностями и народностями? Не исключаю, что правильными для России будут разные решения для разных регионов.

В Конституции же там очень гибко записано: региональная власть формируется, а не избирается. То есть либо назначается, либо избирается. Очень правильный глагол в данном случае “формируется”. Можно менять систему, не трогая Конституцию.

— Анатолий Борисович, вы сейчас заявили фактически, что разные вагоны одного поезда могут двигаться с разной скоростью. Но будет ли это поезд тогда? Может, вагоны, идущие с разной скоростью, означают, что кто-то уже что-то отцепил и это уже не поезд вовсе?

— Я не исключаю, что российский поезд может состоять из вагонов, двигающихся с разной скоростью.

Проба пера и телекамеры


Сразу скажем, что почти все медийные опыты Чубайса оказались неудачными. Неудачными по разным критериям, по разным причинам и в разных обстоятельствах. Но с неизменным результатом — медиапроектов в порт феле АБЧ нет. При этом сам факт неоднократных попыток войти в медиабизнес говорит о том, что груз “1991” — вещь весьма осязаемая. Телекомпании и газеты с его участием — не что иное, как продолжение его политической миссии, так, как он себе ее представляет.

В сентябре 2000 года стопроцентная дочка РАО “Центр оптимизации расчетов ЕЭС” выкупила у структур, близких к “Лукойлу”, 70 процентов телекомпании РЕН-ТВ. По сведениям прессы, за 30 миллионов долларов.

Через два с половиной года, в марте 2003-го, “ЦОР” продаст телекомпанию. Как прокомментируют это событие в РАО, с выгодой для энергохолдинга, за 100 миллионов долларов. Официальный и формально убедительный мотив — избавление от непрофильных активов, на чем настаивали миноритарные акционеры РАО. Неофициальный, но еще более убедительный комментарий прессы тех дней: продать заставили по политическим мотивам. Газеты, ссылаясь на анонимный источник в администрации, писали, что продажи телеканала от Чубайса потребовали в качестве одного из условий прохождения пакета законов по реформе энергетики. Врали или нет, проверить невозможно. Как всегда в таких случаях, авторы ссылаются на анонимные источники в администрации президента. Но неоспоримым фактом является то, что телекомпании РЕН-ТВ в составе активов РАО нет, а законы по реформе энергетики приняты. И по времени все выглядит достаточно последовательно.

В 1999 году в компании, которая тогда еще называлась латинскими буквами REN-TV, возникло напряжение между Иреной и Дмитрием Лесневскими, основателями и топ-менеджерами компании, и крупным акционером REN-TV — структурами, связанными с “Лукойлом”. Причем конфликт по двум направлениям: содержательному (какими должны быть новости) и управленческому. К тому же у компании накопились долги, а полумертвый рекламный рынок в тяжелое последефолтное время не давал надежд на скорое решение финансовых проблем силами самой телекомпании.

Ирена смогла договориться с “Лукойлом” о том, что сама найдет покупателя на их долю.

— Когда она пришла к нам, — рассказывает Трапезников, — я поначалу воспринял идею в штыки. Бизнеса там нет, рейтинги низкие, рынок лежит, да и политический геморрой страшный. Но АБЧ отнесся к этому иначе.

— Печальные это все истории, — вздыхает Чубайс, когда речь заходит о телекомпаниях REN-TV, ТВС и газете “Столичная”. Редкая тема вызывает у него такое явное отстутствие энтузиазма. — И все истории совершенно разные. По всем параметрам. Начнем с того, что ни ТВС, ни “Столичная” не имели никакого отношения к РАО. В ТВС я участвовал как частное лицо, своими личными деньгами, в “Столичную” даже денег не вкладывал. Выступил таким организатором процесса. Я, признаюсь, тогда, на рубеже девяносто девятого и двухтысячного, когда решался вопрос о REN-TV, считал, что телеканал — это реальный рычаг политического влияния для партии. Но я изменил свою позицию. Медиабизнес в его современной конструкции и нынешнее политическое пространство делают телеканал политически малоэффективным.

— В этом смысле, — продолжает Чубайс свою печальную историю, — для меня в выборах 1999 года REN-TV играло серьезную роль. В 2003-м ситуация уже сильно изменилась. Когда я обнаружил на телеэкране REN Сергея Глазьева, который рассказывал о злодействах реформаторов, я позвонил Ирене. А она говорит: “Так он же время оплатил”. Дальше я понял, что удерживать канал политически бессмысленно, да и неправильно. Я потерял к нему интерес, и мне стало понятно, что телекомпанию надо продавать. С точки зрения бизнеса канал был продан вполне прилично, так что никакого ущерба акционерам РАО эта сделка не нанесла.

Трапезников не считает историю с REN-TV бесславной.

— Мы ввели там современный финансовый менеджмент, бизнес-планирование и контроль за исполнением бизнес-планов. Сеть телекомпании по стране выросла, к продаже рекламы подключили “Видеоинтернешнл”. Первоначально менеджмент от нас ждал денег. Они рассчитывали, что вот сейчас богатая компания за все заплатит... Вместо этого мы принесли культуру управления бизнесом, и я думаю, что REN тогда была одной из самых продвинутых в смысле менеджмента. В редакционный процесс мы особо не встревали, потому что, во-первых, Лесневская нам идеологически близка, а потом нам внятно объяснили — корпоративные новости про успехи энергетиков снизят рейтинги. Мы и сами понимали, что на этом пути компания растеряет своего зрителя, а значит, и свою стоимость. Это дало свои результаты — рейтинги информационного вещания росли, появилась аналитическая программа с Марьяной Максимовской, которую я привел к Ирене. Компания запустила популярнейшие сериалы “Солдаты”, “Студенты”. Все шло неплохо, хотя большой объем информационного вещания, который был на канале, не давал достичь высот доходности. Наверное, пиком развития стала победа на Венецианском фестивале фильма “Возвращение” Андрея Звягинцева. Но главное не это. Как раз в то же время у нас начались трения с минорами, и они нас измучили разговорами о непрофильных медиаактивах. Ну и вообще, жизнь поменялась. Ушли мы из телекомпании. А вскоре и Лесневская с Дмитрием, — заключает Андрей.

История с ТВС, насколько можно понять, была тоже результатом политического порыва. Но уже больше мессианство, чем политический расчет,

— Да, совершенно верно, — соглашается Чубайс, — был именно порыв . Хотя сама история получилась ужасной, ну просто ужасной! Я лично потерял тогда на этом проекте колоссальные для меня деньги — семьсот пятьдесят тысяч долларов. Едва ли не все, что у меня было в то время. При этом для большинства партнеров десятью миллионами больше, десятью миллионами меньше — не велика беда. А я вкладывал “нажитое непосильным трудом: куртка замшевая, две штуки...” — в очередной раз процитировал Чубайс любимую реплику актера Этуша из “Ивана Васильевича”, сменившего профессию. — Но мне действительно хотелось принять участие в создании канала, который не является орудием атаки на власть, но в то же время не имеет обязательств перед властью, не зависит от нее и не действует по ее команде. Но народ при этом собрался такой разный: Каха Бендукидзе, Роман Абрамович, Зимин Дмитрий Борисович и — о ужас! — Дерипаска, с которым мы вовсю воюем по реформе РАО... Точно, олигархический колхоз.

Чубайс взял на себя политическую часть проекта, как бы политически его прикрывал. Уговорил Путина. Но явно ошиблись в менеджменте. Сразу же пошли внутренние конфликты, расходы поехали так, что ни один бизнес-план не сходится. Да и содержательно не очень получалось. Второй слой проблем лежал в межолигархических отношениях. Двое, самых догадливых, наверное, скоро вышли из проекта — Бендукидзе и Зимин. Оставшиеся разбились на две группы, каждая из которых стала пытаться консолидировать доли на своей стороне. Одна группа — Олег Киселев, Игорь Линшиц, Чубайс. Другая — Роман Абрамович, Александр Мамут, Олег Дерипаска. В итоге получилось два пакета, 50 на 50 ровно. Ни туда ни сюда. И третий слой — это Путин, с которым именно Чубайс договаривался, и он явно был не в восторге от того, что видел на экране. Но он и не думал говорить: “Давай лавочку закрывай!” Он, наверное, понимал, что развалится само. Видно же было, как Чубайс с Дерипаской бодается. Там был момент, когда вроде уже договорились обо всем, нашли приемлемое решение, но в последнюю минуту Дерипаска заявил, что его не устраивает конфигурация, о которой вроде уже окончательно договорились и она была с ним же и согласована.

— Мне бы, глупому, в этот момент все продать, хоть какие-то деньги свои отбить, — говорит Чубайс. — Но было неудобно. Там же журналистский коллектив был мне не чужой. Он Дерипаске чужой был, а мне — нет. А в телекомпании уже долги катастрофические, невыплаты зарплаты. Брать новый кредит совсем плохо, потому что точно уже не отбить. В итоге — банкротство. С жуткой обидой журналистов на меня из-за невыплаченной зарплаты. И обида до сих пор не рассосалась. И никого не волнует, что не из чего было платить, что я потерял свои деньги, которые мог использовать с большей пользой для себя. Мне Виктор Шендерович написал душераздирающее письмо в блестящем стиле, как он умеет: мол, руки вам не подам, пока не рассчитаетесь в сумме такой-то и такой-то. От души, в общем. А по бизнесу в компании такие дела, что в любой момент могут прийти за менеджментом. Гендиректором, напомню, был Евгений Киселев. Вот мне еще ко всем грехам не хватало Киселева под уголовку подвести. Я ему так и не рассказал, что постоянно жил с той мыслью, что завтра его могут повязать. Работал над тем, чтобы как-то политически его прикрыть. А параллельно пытался решить вопрос с долгами по зарплате. Не смог собрать денег. Просто не смог.

— А с газетой имени водки, со “Столичной”, что случилось?

— А это уже совсем печальная история, — еще больше грустнеет Чубайс. — Просто болезненная. Пришел ко мне Леня Милославский с идеей такой особой городской газеты. И я загорелся этим делом. Нашел им инвесторов. Там уже не только денег РАО, но и моих тоже не было ни копейки. Меня что еще подкупило? Подключился Миша Абызов. Он тоже загорелся, обошел друзей, и собрали необходимые инвестиции. Сразу грандиозная рекламная кампания на весь город. Куда все там движется, Абызов мне с энтузиазмом рассказывает, что там и как, как будут сети распространения строить, как реклама пойдет, как то, как это. Потом как-то вроде меньше стал рассказывать. Мне бы насторожиться. Но нет, я особого внимания не обратил. Потом как-то на бегу, между делом, он мне говорит, что выходит из проекта. У нас еще какой-то аврал тогда был, и я не очень зафиксировался на этой информации.

И, вынырнув из этих авралов месяца через три, Чубайс с ужасом обнаруживает, что там долгов уже накопилось немало, кто и как их будет погашать, непонятно в принципе. И главная идея менеджмента проекта состояла в том, что вот надо еще столько-то миллионов добавить, и тогда все развернется со страшной силой.

Что в итоге делать? Закрывать. Милославский, потерявший свои деньги и вложивший в это дело душу, долго потом из этой истории выбирался.

— Печальная история, — в который раз за время разговора о своем соприкосновении с медиабизнесом повторяет Чубайс.

Нет, “1991” для Чубайса груз. Тяжелый, приятный, важный, нужный, обязывающий, дающий возможность, закрывающий возможность — всякий, но груз. Груз “1991”. Но при этом никому и в голову не могло прийти, что этот груз окажется с добавлением свинца и взрывчатки.

На войне


Просторный, отделанный светлыми деревянными панелями кабинет главы РАО “ЕЭС” в высотке на Юго-Западе расположен так, что ни с какой стороны по окнам не пальнешь и ничего туда не закинешь. Он хоть и расположен на втором этаже, но все окна смотрят в колодец, образуемый основанием высотки. Так что если кто и имеет техническую возможность стрелять по окнам кабинета Чубайса, так это только свои. Свои пока не покушались. А вот чужие...

Говорят, как минимум, о трех покушениях на Чубайса. Два из них практически секретные. Все — на уровне разговоров.

Рассказывают, что еще до прихода в РАО Чубайса заказали чеченцам. Он в качестве вице-премьера возглавлял комиссию по оперативным вопросам, отвечал за платежи в бюджет. Платить хотелось не всем, а Чубайс, как говорят, со свойственной ему нечеловеческой силой и упорством выбивал деньги из всех подряд. Источники намекают на неких нефтяных воротил, крупно задолжавших бюджету. Вот и заказали. К счастью, заказ был вовремя нейтрализован. Однако никаких иных подтверждений и деталей предотвращения замысла широкой публике не известно.

О других случаях Чубайс рассказал сам в интервью Financial Times в ноябре 2004 года. Из его слов вытекало, что, как минимум, одно покушение имело чисто политические мотивы: за то, что он “продал Россию”. Но от описания подробностей он ушел.

Не то чтобы в эти рассказы не верится. Очень даже верится. Доподлинно известно, например, что когда он в 1995 году всерьез взялся за таможенные льготы, щедро розданные спортсменам, “афганцам” и иным привилегированным группам и религиозным организациям, перестал летать в одном самолете с женой. И в это можно поверить: когда цена вопроса сотни миллионов и миллиарды долларов, то деньги на заказ найти нетрудно. Но верить и знать — разные вещи.

Но зато случай, когда наши бывшие военные разведчики взялись убить Чубайса, совершенно вне подозрений: взрывы, пальба, аресты. Все всерьез.

Это случилось 17 марта 2005 года на 650 метре Митькинского шоссе, неподалеку от дачного поселка в подмосковных Жаворонках. Дорога малоизвестная — она идет от железнодорожной станции до Минского шоссе,

Киллеры подстерегали его в том месте, где к дороге вплотную прилегает лес.

Сказать, что об этом покушении писали и говорили во всех СМИ, значит не сказать ничего. Главный подозреваемый — отставной полковник ГРУ Владимир Квачков — был арестован вечером того же дня. Немного позже были задержаны и его сообщники — бывшие десантники Роберт Яшин и Александр Найденов. В конце 2006 года после долгих розысков арестовали Ивана Миронова, сына бывшего министра печати Бориса Миронова, известного своими националистическими призывами и книгами (“Иго иудейское”, “О необходимости национального восстания”, “Чубайс. Враг народа”). До сих пор в бегах сын Владимира Квачкова Александр, тоже, по версии следствия, входивший в преступную группу.

Фугас, предназначенный Чубайсу, взорвался в 9 часов 16 минут утра. По оценкам специалистов мощность заряда была от трех с половиной до одиннадцати с половиной килограмм в тротиловом эквиваленте. При этом зарядное устройство было заботливо начинено гвоздями, шайбами, нарезанной арматурой — чтобы если уж кто попал в зону взрыва, то шансов пережить это происшествие имел бы не много. Фугасный фарш разлетелся по кругу в радиусе 80 метров. А если бы кто-то, не дай бог, оказался ближе 33 метров, то получил бы тяжелейшую баротравму. Возможно, как говорят специалисты-взрывотехники, не совместимую с жизнью. К счастью, никаких прохожих в это время и в этом месте не оказалось.

Машину Чубайса спасла то ли задумчивость ехавшего впереди Владимира Вербицкого — охранника одного из коттеджных поселков, возвращавшегося с работы домой, — то ли лихость собственного водителя, который резко пошел на обгон машины Вербицкого. Машина Чубайса ушла влево, и именно в этот момент и раздался взрыв промежуточного заряда.

Дальше—чистый блокбастер. Бронированный BMW Чубайса, несмотря на двадцать пять повреждений от осколков и пуль, помчался дальше. После взрыва по цели и машине охраны начали стрелять из автоматического оружия. Стреляли бронебойно-зажигательными пулями.

“Мицубиси-Лансер” с охраной, шедший следом, попал под автоматный огонь киллеров. “Мицубиси” заглох , и охранники Чубайса стали стрелять по фигуркам в белых маскхалатах, находившимся в лесу. Перестрелка была скоротечной. “Мицубиси” получил шесть пуль в корпус. Сообразив, что покушение не удалось, нападавшие исчезли в лесу. Позже они скрылись на зеленом “Саабе-9000”, который поджидал их на Минском шоссе.

Так описывала события утра 17 марта “Комсомолка” на следующий день. Она описала “броневик” Чубайса. Одним из его достоинств является то, что он внешне практически не отличается от серийных машин. По мнению газеты, глава РАО “ЕЭС” передвигался на BMW с самым высоким уровнем защиты В6/В7. Его броня выдерживает обстрел почти из всех видов стрелкового оружия и выдерживает взрывчатку определенной мощности. Двадцатимиллиметровое стекло покрыто слоем поликарбоната, защищающего пассажиров от осколков. Специальные шины позволяют автомобилю проехать 50 километров со скоростью 80 км. в час, даже если они полностью спущены. Двери усилены десятимиллиметровой броней.

Позже выяснилось, что в “Мицубиси” девять пулевых отверстий, А всего по двум машинам было выпущено двадцать пять пуль.

На утро 17 марта Трапезников отпросился у шефа к зубному. Не успел он добраться до стоматолога — звонок шефа:

— Андрей, — произнес Чубайс каким-то странным слегка запыхавшимся голосом, — у нас тут покушение.

— Надеюсь, без жертв, — пока еще спокойно поинтересовался Андрей.

Когда боролись с должниками за электроэнергию, покушения и угрозы физической расправы над директорами и сотрудниками РАО, особенно в регионах, были не редкостью. За отключения, за невозможность воровать и дальше, за развал всяких простых и сложных схем увода выручки и активов. Растяжки, гранаты в окна, пальба. Но, казалось, все это осталось в далеких девяностых — в самых первых двухтысячных.

— А на кого покушались-то, Анатолий Борисович?

— На меня, — уже спокойнее ответил Чубайс. — Сейчас ехали по трассе, вдруг взрыв, машину подбросило, потом стрельба и потом вроде все стихло. Стрелки ушли. У машины, кажется, колесо пробито. Но мы движемся.

Криминальную версию отбросили сразу. Бандиты так свои вопросы не решают. Не было никаких сигналов, предупреждений, условий. Никаких идей, кроме политики, не было с самого начала.

В один прекрасный день крепкий мужчина лет сорока, познакомившись с пожилой хозяйкой, снял двухкомнатную квартиру в подмосковном поселке Жаворонки на улице 30-летия Октября. День, вообще-то, был так себе — февраль все-таки. Да и мужчину звали совсем не так, как он назвался. Человека, снявшего квартиру под чужим именем и говорившего по телефону, зарегистрированному на чужой паспорт, звали Роберт Яшин. Когда-то он был капитаном армейского спецназа. Какая была погода 21 февраля в районе Жаворонков, не имеет никакого значения. А вот то, что он оказался одним из обвиняемых по делу о покушении на Чубйаса — имеет.

Вскоре после заезда Яшина в Жаворонки начались интенсивные телефонные переговоры по мобильникам между людьми из снятой им квартиры и скромной дачей, расположенной в поселке Зеленая Роща-1. Именно здесь находилась дача Владимира Квачкова. Ценность снятой квартиры в Жаворонках состояла в том, что из ее окон частично просматривался участок, на котором стоит дом Чубайса, и дорога, по которой он ездит каждый день, совсем рядом. Потом они собирались на даче в Зеленой Роще и что-то там жарко обсуждали. Позже у отставного полковника ГРУ обнаружат данные наружного наблюдения за автомобилем Чубайса у здания РАО. Как показала экспертиза, записи были сделаны рукой полковника. Наблюдали и у дома Чубайса — машину Квачкова заметили там несколькими днями раньше. В ней же при обыске найдут план-схему засады, нарисованную от руки на кассовом чеке. А также — многочисленные националистические книги Бориса Миронова.

Сразу после того, как Квачкова задержали, появились сомнения: его ли это работа? Многих смущало то, что Квачков был специалистом по подрывному делу да и бригада, которая проходит по делу, состояла из профессиональных военных. Уж если бы специалисты такого класса взялись за дело, точно довели бы его до конца.

Сам Квачков позднее в одном из интервью объяснил неудачу покушавшихся на Чубайса тем, что взорвался только промежуточный заряд-детонатор, а не основной. По мнению Квачкова, мощность основного фугаса, который должен был сдетонировать от промежуточного заряда, должна был составлять 25-30 кг в тротиловом эквиваленте. Если бы он рванул, мало не показалось бы никому. Однако он не сдетонировал, а сгорел. Возможно, неправильно была подготовлена смесь или же заряд отсырел, находясь неизвестно сколько времени в снегу. Но и промежуточный заряд был неслабым. Кроме того машина Чубайса двигалась со скоростью 90 километров в час или 25 метров в секунду. Одна десятая доля секунды промедления подрывника — и объект уходит на два с половиной метра. Среагировать вручную с такой точностью очень сложно.

Уже через несколько часов после покушения Чубайс провел пресс-конференцию, на которой отдал должное профессионализму охраны и сообщил, что у него есть понимание, кто может быть потенциальным заказчиком. “Кто же?” — прямо спросили журналисты.

— Мне его еще поймать надо, а вы хотите, чтобы я вам сейчас все рассказал.

В апреле 2008 года дело о покушении все еще слушалось в суде. А в Москве время от времени проходят митинги и пикеты с плакатами: “Будущее России: Квачков — в Кремле, Чубайс — в петле”, “Россию спасут Квачков и “Калашников”. Владимир Квачков из безвестного отставного полковника превратился в символ “Русского марша”, который должен пройти по стране. Потому что, как утверждают националисты, “наша Родина находится под иудо-интернациональной оккупацией, и все акты вооруженной борьбы есть акты национально-освободительной борьбы”. Из этого Квачков делает вывод, что те люди, которые пытались уничтожить Чубайса, не могут быть преступниками и террористами, как не были бандитами советские партизаны в годы войны. Форму борьбы прямо подсказывает единомышленник Квачкова Борис Миронов: “Не избирательным бюллетенем спасали Родину наши отцы. И не к избирательным урнам надо стремиться, а к оружейным пирамидам”.

Глава 6 Сила тока в геополитике

Рисунок Сергея Елкина

Умышленное применение электросилы


Андрей Натанович, — с легкой жестью в голосе обратился Чубайс к своему заму,—я попрошу вас без моего ведома иностранные государства не отключать.

Члены правления, присутствовавшие на заседании, повернулись в сторону Раппопорта. Раппопорт, отвечающий в РАО за экспорт, отключил Грузию за долги. Не в первый раз. И, как потом окажется, не в последний.

Почему РАО “ЕЭС” не “Газпром”? Ответ очень простой: доля поставок электроэнергии на экспорт — не более трех процентов от общей выработки. Это, что называется, сугубо внутренний продукт, и, в отличие от “Газпрома”, который не меньше трети добычи гонит на экспорт, РАО по определению не может служить ни инструментом внешней политики, ни источником пополнения валютных резервов. Так с электричеством устроено практически во всем мире. Межстрановая торговля этим товаром во всем мире не превышает полутора процентов, и резких колебаний пока не предвидится.

Однако и три процента в твердых руках тоже не баран начхал. Тем более что это три процента от всей электроэнергии РАО. Есть о чем говорить.

В конце девяностых ситуация в Грузии Эдуарда Шеварднадзе с платежами за электроэнергию была ничуть не лучше, чем в России. Скорее даже хуже. И это было бы внутренним делом независимой Грузии, если бы она сама полностью обеспечивала свои потребности. Своего электричества в Грузии не хватает, а зимой — просто хоть караул кричи. Своя Ингури ГЭС еще как-то обеспечивала нужны промышленности. А города, тбилисское метро — все это оставалось на остром дефиците.

Недостающую энергию Грузия получала и получает от РАО по высоковольтной линии 500 кВ, построенной еще в советские времена. Платить особенно нечем, ну и, как в России, зачеты, накопление долгов. Накопилось аж 42 миллиона долларов. Огромная сумма. РАО само в долгах, зарплаты задерживаются, долги по налогам душат — все по полной программе, а тут еще иностранные потребители не платят, и просвета в этом вопросе не видно.

Раппопорт несколько раз ездил в Грузию, разговаривал с тамошними министрами. Они горячо обещали расплатиться, но ничего в итоге не делали.

— Полная неуправляемость, — вспоминает Андрей Раппопорт. — Я говорю, ладно, долг большой. Но вы хоть текущие платежи аккуратно проводите. А основной долг я готов обменять на какие-нибудь хорошие активы. Нет денег на текущие платежи — дайте коридор в Турцию, я хоть с вашей помощью на турецком рынке заработаю. Ни возврата долгов, ни текущих платежей, ни активов, разговоры одни. Наступает зима. Очередная задержка оплаты. Я говорю: “Отныне отпускаем электроэнергию после двадцатипятипроцентной предоплаты”. Снова не заплатили.

А Раппопорту что, ему что крупный завод, принадлежащий олигарху, что Грузия: не платят — вырубать. Тогда-то он и распорядился Грузию отключить. Переполох поднялся страшный, метро остановилось, но деньги на текущий платеж сразу нашлись.

Чубайс в тот момент находился в командировке. Ему позвонили из администрации президента и спросили, почему он Грузию отключил. Режим Шеварднадзе вполне устраивал Россию, и осложнения никому не были нужны. Чубайс пообещал разобраться, а Раппопорту сказал тогда, что так поступать нельзя. Тот выслушал, но не сказал: “Я больше не буду”.

Через два месяца ситуация с неплатежами повторилась, и он снова отрубил Грузию. Чубайс его вызвал и наорал уже всерьез:

— Ты что, совсем охренел, целую страну отключать?

А потом еще на правлении демонстративно отчитал.

Пройдет лет пять, и глава ФСК снова отключит Грузию от электропитания. Правда, при совершенно иных обстоятельствах.

В вечерних новостях НТВ шестого февраля 2004 года выйдет небольшой сюжет о том, что генеральная прокуратура Грузии допросила коммерческого директора тбилисской электрораспределительной компании “ТЕЛАСИ” Илью Кутидзе. Его обвиняли в том, что он якобы присвоил государственные средства в размере 20 тысяч лари (около 10 тысяч долларов). После допроса, сообщило НТВ, Кутидзе был отпущен.

“ТЕЛАСИ” уже несколько лет как принадлежала РАО “ЕЭС”. Ее, как и гидроэлектростанцию, купил-таки Раппопорт за долги.

— Мы, конечно, сначала у президента Путина спросили, можно ли купить грузинские электрораспределительные сети. Он ответил: “Покупайте”. Мы и купили, хотя там нас не очень хотели видеть. Грузинская оппозиция протестовала.

“ТЕЛАСИ” Россия получила из рук слабеющего Шеварднадзе в 2003 году. Чубайс ездил к нему договариваться. И как только Шеварднадзе дал неопределенно положительный ответ, типа “скорее да, чем нет”, разразилась мощнейшая политическая драка, в которой против — весь грузинский народ во главе с Саакашвили.

— Против не только грузинский народ, — рассказывает Чубайс, — и американский посол вместе с Госдепом. У американского посла по нескольку раз в день собираются грузинские парламентарии и принимают решения о недопустимости прихода Чубайса на родную грузинскую землю.

В апогее истории Чубайс приехал в Грузию на встречу с действующим президентом, а его везут к нему какими-то окольными путями. Центр перекрыт. А перекрыт, потому что там демонстрация в 50 тысяч человек во главе с Саакашвили и она несет здоровенный черный гроб с надписью “Независимость Грузии”.

— Пятьдесят тысяч человек несут гроб к резиденции Шеварднадзе, с которым я подписываю документы о продаже “ТЭЛАСИ”, — говорит Чубайс. Он их и подписал, на фоне демонстрации и гроба этого.

Ситуация осложнялась тем, что это была не вполне грузинская компания. Ее полное название было “АЕБ-ТЕЛАСИ” или “American Energy Systems ТЕЛАСИ”. То есть компания американская во главе с неким контр-адмиралом — подводником в отставке. За нее Госдеп горой и посол Ричард Майлс, естественно, тоже. Он-то и объяснял: грузинам, что с ними будет, если русские купят у них энергосистему. И при полном в итоге согласии Шеварднадзе видеть на своей территории российского владельца грузинских электросетей американцы создали массу политических проблем Чубайсу и Раппопорту, прежде чем те добились своего.

Чубайс после этого был страшно зол на российский МИД.

— Я нашего посла не видел ни разу, даже не знаю, кто это такой, — ругался он. — Я пробиваю важнейшую для страны сделку, упираюсь в Госдеп, а наших мидовцев не видно нигде. Потом купили ТбилГРЭС, еще кое-что. В итоге около сорока процентов грузинской энергетики принадлежит России. Раппопорт, кстати, очень нетривиально решил проблему “руки Москвы”. Он привел в Грузию простого русского парня Дангираса Миколаюнаса из “Литовэнерго”. Он еще и литовец ко всему. Его-то мы и назначили гендиректором “Тбилэнерго”. Это резко усложнило пропагандистскую задачу недоброжелателей РАО: как-то сложно стало утверждать, что русские управляют грузинской энергетикой. Где русские? Миколаюнас русский?

— А потом оппозиция — Саакашвили, Жвания — пришла к власти, — рассказывает Раппопорт. — У нас вроде с ними неплохие отношения стали складываться, но там у них началась охота на ведьм. Они министра энергетики своего посадили и решили посадить Илью Кутидзе. Он ведь не литовец, а грузин. Я, как только его в прокуратуру вызвали, сразу понял, к чему дело идет. Звоню Жвании: “Зураб, это же не ваш министр, это сотрудник РАО “ЕЭС России” и мой представитель”. — “Но он грузин, — отвечает Жвания, — и задержан в Грузии”. — “Зураб, говорю, вы какие-то свои политические задачи решаете, а нашего парня ни за что хотите в тюрьму посадить”. — “Так это же не я, это прокуратура”. — “Ну, говорю, хорошо. У вас есть час, чтобы решить, вы это или прокуратура. Если у вас есть какие-то претензии к Кутидзе, я его уволю, переведу в Россию, и здесь мы его по вашим обвинениям будем преследовать, если будут на то основания. Но если через час Илья из прокуратуры не выйдет, я вас отключу”.

Час проходит. Никакой реакции. Раппопорт дает команду диспетчеру отключить Грузию. Естественно, за долги, а не за Илью. Там все гаснет. Не прошло и пятнадцати минут, звонит Жвания:

— Мы его выпустили, включай уже!

— Нет, — отвечает Раппопорт, — пока он мне сам не позвонит, ничего не будет.

Через несколько минут позвонил Илья Кутидзе:

— Андрей Натанович, я вышел из прокуратуры.

— Значит, так, берешь машину и немедленно в аэропорт и в Москву А пока их еще подержу.

— Андрей, — включился в разговор Жвания, — я тебя прошу, включи! Я клянусь, что он вылетит.

Это было третье, последнее отключение Грузии.

— Мы и министра хотели вытащить, которого они посадили. Хороший мужик, профессионал. Но, уже без отключения, это было бы вмешательство в их дела — грузинский министр же. Чубайс приложил немало сил, ничего не помогло. Министра только в начале 2008 года помиловали, после четырех лет отсидки. И то по просьбе грузинского патриарха. А дали ему восемь лет. Илья Кутидзе продолжает работать у нас, он сейчас наш представитель в Турции и за Грузию отвечает заодно.

— А это отключение не испортило ваши отношения с грузинскими властями?

— Нисколько.

— Где-то еще, кроме Грузии, удалось что-нибудь приобрести из энергетических объектов?

— Мы создали специальную компанию “Интер-РАО”, через нее весь экспорт проходит, и она же долгами и активами нашими за рубежом занимается. И у нас есть собственность во многих странах, которую мы получили за электроэнергию: Армения, Грузия, Казахстан. В Армении мы тоже приобрели распределительные сети и, главное, жемчужину армянской энергетики — Севан-Разданский каскад. Там целых пять гидроэлектростанций. И купили все без каких-то сложностей или сопротивления. А вот с Казахстаном была целая эпопея. Там нам Путин лично помог. И очень сильно. Мне вообще кажется, что ему нравится наша экспансия, вот он и поддерживает.

Казахстан накопил самые большие долги перед РАО среди всех бывших советских республик. Пока Раппопорт придумывал, как бы долги взыскать, казахские власти взяли и обанкротили свой аналог РАО. Вроде и спрашивать не с кого. Но зависимость от российской электроэнергии оставалась. Западный Казахстан практически полностью сидит на российском электричестве. Казахстан периодически тоже отключали за долги, но тут вмешивался президент Назарбаев, который звонил Чубайсу: “Анатолий Борисович, мы же друзья, мы все вернем”. И Чубайс по дружбе смягчал санкции. Это не мешало Раппопорту железной хваткой вцепляться в казахские энергетические активы и получать их в собственность “Интер-РАО”. Что-то из долгов реструктуризовали, что-то покрыли угольным разрезом и другими активами. И все равно оставался неслабый долг в 300 миллионов долларов. Сумма огромная и по нынешним временам. Наконец Раппопорт поставил вопрос ребром:

— Не можете расплатиться, отдайте ГРЭС-2 свою.

Отдать Экибастузскую ГРЭС-2 для казахов, наверное, то же, что для нас отдать за долги “Мосэнерго” каким-нибудь иностранцам. Крупнейшая в республике электростанция дает двенадцать процентов всей производимой в Казахстане электроэнергии. Кроме того, это последняя станция, принадлежащая государству, остальное приватизировано. Вот что такое ГРЭС-2, на которую нацелился Раппопорт.

Тяжелые переговоры по этому вопросу длились много лет. Сначала договорились о переходе в собственность “Интер-РАО” 75 процентов ГРЭС-2, и это решало бы долговую проблему. Но позже казахская сторона снизила передаваемую долю до 50 процентов.

— Ладно, пятьдесят так пятьдесят, но уже отдавайте хоть что-то! — поругивался Раппопрт и все равно не мог продвинуться в переговорах ни на шаг.

Но жизнь со временем в Казахстане становилась все лучше, подрастающие местные олигархи давили на власти, чтобы те не отдавали такие жирные куски русским. В деле периодически возникал Леонард Блаватник, чья Access Industries плотно работает в казахской энергетике. (Его компания, кстати, потом, после передачи России в собственность 50 процентов, получит оставшуюся долю Казахстана в ГРЭС-2 в управление на десять лет.)

Раппопорт, как мог, давил, в том числе и через рубильник, и практически довел казахскую сторону до кипения. Но они держались и морочили голову до последнего.

Наконец к лету 2005-го были подготовлены документы о передаче акций российской стороне и списании задолженности с казахской.

В июле в Казахстан поехала правительственная делегация во главе с президентом Путиным. Во время визита планировалось и подписание окончательных документов по ГРЭС-2.

График визита был составлен таким образом, чтобы попасть на 6 июля — день рождения Назарбаева. Вот с этим Раппопорту несказанно повезло. Когда он вместе с министром промышленности и энергетики Виктором Христенко прилетели в Астану, их не принял премьер Даниал Ахметов, который прежде, в ходе всех переговоров, проявлял максимум внимания к руководителям российской энергетики. Раппопорту это сразу не понравилось.

Выяснилось, что казахское правительство снова хочет изменить условия договоренностей. Христенко, накрученный Раппопортом, изложил ситуацию президенту: “Владимир Владимирович, мы сейчас должны были торжественно подписать вот эти документы, но казахская сторона в очередной раз тянет и хочет все отложить”. Путин принял решение не ехать во дворец, пока принимающая сторона не будет готова подписывать документы.

А у Назарбаева во дворце — рабочий завтрак, по сути — празднование дня рождения. К нему приехали президент Индии, китайский премьер, другие лидеры. Все поздравляют президента Казахстана, нет только Путина, который пока остается в своей резиденции неподалеку. Кто-то из свиты сообщил об этом Назарбаеву. Тот возмутился и спрашивает: “Где документы?”

Казахи отыскали Раппопорта и кинулись к нему со словами: “Андрей Натанович, что происходит?” — “У нас — ничего особенного. Только вот вы вчера нас с Христенко не приняли, и что-то мне подсказывает, что ждет нас очередное кидалово”. — “Да вы что! Мы обязательно подпишем, не сомневайтесь!” ■— “Нет, подписывать надо сейчас, а то без нашего президента закусывать будете”. — “Ну хорошо”, — говорят казахи и достают бумаги. Раппопорт смотрит на бумаги и видит, что формулировки смягчены до такой степени, что потом легко можно будет уйти от исполнения обязательств. “Нет, так не пойдет. Переделываем прямо сейчас”. — “Как сейчас? Это же нота, там бумага специальная должна быть”. — “Посылай за бумагой”.

— Минут пятнадцать редактировали, — рассказывает Раппопорт, — минут пятнадцать ждали, пока распечатают. А Путина все нет, и видно, что Назарбаев уже всерьез нервничать начинает. Смотрю окончательный вариант, все нормально, передаю Христенко, что все в порядке. И через пять минут, как ни в чем не бывало, появляется Владимир Владимирович. Нет, он тут сыграл потрясающе! Иначе до сих пор, наверное, мурыжили бы нас. А тут все они подписали. Признаюсь, я никогда в жизни так страной своей не гордился, как в тот момент.

— Наша крупная энергетическая собственность за рубежом — сети и электростанции в Грузии, Армении, Казахстане, Таджикистане, — это же важнейший фактор стабильности и даже сдерживания, может быть, — продолжает Раппопорт. — Это заставляет с нами считаться.

Свою геоэлектрополитику РАО осуществляет, не только прибирая к рукам чужие сети и электростанции за долги. Не только покупая то, что можно легко выкупить из нетвердых рук зарубежных собственников. РАО строит электростанции за рубежом.

Мы наш, мы новый ГЭС построим


Мы знаем, что станция — слово женского рода и с “новым” не согласуется. Но Чубайс настроен несколько пафосно, вот и хочется подзаголовок дать соответствующий.

— Это первый крупный промышленный объект, который Россия построила и сдала за рубежом в своей новой истории. — Чубайс ждет, когда на наших лицах отразится понимание всей значимости события.

Не отражается, и он начинает погружать нас в тему, чтобы мы прониклись. Речь идет о Сангтудинской ГЭС в Таджикистане. Ее пуск состоялся 20 января 2008 года. Хотели сначала пустить еще в декабре, но потом перенесли. Все равно получалось на четыре месяца раньше первоначально установленного срока. В строящейся ГЭС Российской Федерации будет принадлежать 75 процентов, Таджикистану— 25. Объем инвестиций — 500 миллионов долларов. Расположена на реке Вахш в двухстах километрах от Душанбе.

Пятнадцатого апреля 2005 года на стройплощадку Сангтудинской ГЭС на митинг прилетел Чубайс. Народу собралось — несколько тысяч человек. И президент Таджикистана Рахмонов говорит: “Давайте попросим Анатолия Борисовича ввести станцию не в апреле 2008 года, а в декабре 2007-го”. Народ взревел. “Подождите, — говорит Эмомали Рахмонов, — мы только попросили, а он нам еще не ответил”. Чубайс пообещал, понимая, каких колоссальных усилий это будет стоить. Но также понимая, что для таджиков каждый день приближения пуска на вес золота. Там электричество в половине районов дают на пять часов в день. Дефицит страшнейший.

Вылетая в Душанбе 19 января 2008 года, Чубайс не был на сто процентов уверен, что пуск состоится. Он уже несколько раз переносился по разным причинам.

— Ну вот, звоню вчера в одиннадцать вечера, спрашиваю, — рассказывает Чубайс, — как там дела. Отвечают, что сейчас только “толкнули” турбину. Ну, класс, отвечаю, поздравляю. Дальше после этого — электрические испытания, синхронизация гидрогенератора и собственно включение в сеть. Сколько нужно еще времени, спрашиваю. Таджики говорят, часа два, но мы думаем, часа четыре все-таки. Ладно, говорю, продолжайте. Когда закончите, мне позвоните. Так это же ночь будет глубокая, отвечают. Вот глубокой ночью и позвоните. С этими словами я расслабился и спокойно уснул.

Чубайс не называет своих собеседников в Сангтуде, но мы знаем, что это гендиректор ФСК Андрей Раппопорт и технический директор РАО Борис Вайнзихер.

Раппопорт — главный на объекте, он отвечает за его сдачу. Этот чубайсовский спецназовец всегда оказывается там, где надо совершить что-то из ряда вон выходящее. Собрать деньги с должников в Приморье и выяснить отношения с губернатором Наздратенко, получить безнадежные долги в любой форме с соседнего государства, быстро закончить строительство ГЭС, в устройстве которых Раппопорт разбирается, мягко говоря, не глубоко. Зато построить может всех так, что электростанция выдаст ток и без турбины. Когда перед РАО поставили задачу возвести Аргунскую ТЭЦ на территории воюющей Чечни, послали, естественно, десантника Раппопорта (он служил срочную службу в ВДВ). И он в окружении армейской охраны, которая периодически отстреливалась от нападавших на объект боевиков, строил и построил эту самую ТЭЦ.

Это может показаться несколько странным, но в РАО Раппопорта считают хорошим дипломатом. По крайней мере, знающий толк в публичных коммуникациях Андрей Трапезников в этом ни на минуту не сомневается и утверждает, что у главы ФСК прекрасные личные отношения со многими лидерами стран бывшего СССР. Для этого мало быть простым поставщиком электроэнергии.

Правда, этот же дипломат прилюдно, под телекамеры, в 2002 году поставил недипломатичный вопрос перед Президентом России о компенсации расходов РАО по восстановлению энергоснабжения в районах

Ставропольского края, тяжело пострадавших от наводнения. Думали о деньгах все участники аварийно-спасательных работ (МЧС, “Газпром”, “РЖД”), собравшиеся на совещание у президента, а спросил только Раппопорт. Он пояснил при этом, что источником компенсации, по его мнению, должен быть потребитель, которому из-за этого придется повышать тарифы.

Путин бросил на Раппопорта недобрый взгляд, на экране телевизора было видно, как ходят желваки на его лице. Он помолчал пару секунд, потом спросил: “Вы, Андрей Натанович, самый умный или самый циничный?” Вопрос был, естественно, риторический, но в самом РАО союз “или” немедленно заменили на “и”. К Раппопорту это прилипло.

Другое дело Борис Вайнзихер, в котором нет абсолютно ничего десантного. Он получил профильное образование в Петербургском техническом госуниверситете. Около пяти лет отработал гендиректором Киришской ГРЭС, все знает про устройство электростанций, турбин и генераторов. Но бесконечная глубина его профессиональных познаний, весь инженерный опыт целиком и полностью отражаются на его интеллигентном еврейском лице и отвлекают людей и подчиненных от мысли, что перед ними большой руководитель. А вот на интеллигентном еврейском лице десантника Раппопорта, когда он разозлен, никто не прочитает ничего, кроме того, что невыполнение команд этого человека чревато... При этом Раппопорт прекрасно образован, имеет кандидатскую степень по социологии (проблемы управления), целых пять лет (1991-1996) был председателем правления такой непростой, немаленькой и совсем несиловой структуры, как “Альфа-банк”. Но его образование и опыт совершенно иначе, чем у Вайнзихера, отобразились на его внешности и совершенно не сбивают с толку окружающих.

Эти два совершенно разных лица составляют очень эффективный инженерно-десантный тандем. Чубайс считает эту бригаду венцом управленческой мысли и организации и твердо верит, что эти двое справятся с любой задачей, независимо от сферы приложения сил и географической точки ее исполнения.

— Утром девятнадцатого января я просыпаюсь и понимаю, что мне ночью никто не звонил, — продолжает Чубайс. — Да, думаю, примета нехорошая. Вот сейчас, перед вылетом, Раппопорт уже отзвонил, язык заплетается от усталости. Они там все почти неделю не спят.

Раппопорт и Вайнзихер отправились на стройку уже на завершающей стадии монтажных работ, самой сложной и ответственной. Монтаж вела подрядная организация с названием длинным и сложным, как Второе послание к Коринфянам, — “Енисейспецгидроэлектромонтаж”.

Вам часто встречаются слова из двадцати восьми букв? Можно было бы еще что-нибудь про себя вставить в название, например: “Енисейспец-гидроэлектромонтажрасположвсибрегион”. Но проблема, конечно, не в названии, а в том, что организация оказалась слабой. При том, что это подрядная организация “Силовых машин”, которые когда-то принадлежали РАО “ЕЭС”, а сейчас их купил Мордашов с его “Северсталью”. Ошибку с выбором монтажников поняли только в ноябре 2007 года, то есть через пять месяцев их работы на объекте и за считанные недели до пуска. Тогда же возникла развилка: менять — не менять. Менять монтажную организацию за месяц до пуска — совершенно смертельный номер. Решили оставить. Через неделю после этого стало окончательно ясно: полный срыв графика.

Чубайс срочно собирает совещание с участием гендиректора “Силовых машин” Алексея Мордашова. Тут-то он почувствовал, что дочка и бывшая дочка — две абсолютно разные компании и по мотивации, и по результатам для бывших родителей.

Миролюбиво настроенный Мордашов решил успокоить разбушевавшегося Чубайса:

— Анатолий, ты что, к съезду партии объект сдаешь? Ну не в декабре пустим, так в марте, принципиальной разницы-то нет.

— Алексей, ты понимаешь, что там электричество подают пять часов в сутки и температура сейчас — минус двенадцать. Для них каждый день переноса — нож к горлу. И для отношений между нашими странами это очень важно. Они же электричества от России ждут.

Мордашов не стал спорить и прислал гендиректора “Силовых машин” на совещание к Чубайсу. Большой сбор в РАО с участием таджикского министра, гендиректора строящейся станции (и он же начальник штаба строительства) Рахметуллы Альжанова, группы руководителей из “Силовых машин”. На совещании, как рассказывает Чубайс, наши все взвесили и в один голос говорят: ввести в срок можно. А представители “Силовых машин” также в один голос утверждают: никак нельзя. В общем, все, как и должно быть в подобных случаях. В ответ на вопрос, а когда можно, отвечают: “В конце марта в лучшем случае”.

— Скажите, а вы когда последний объект вводили? — задает Чубайс представителю смежников вопрос не по теме.

— Я не вводил...

— А какие у вас основания для определения сроков?

— Мне докладывают мои подчиненные со станции.

— А вы когда там были в последний раз?

— Вообще-то я там не был.

Чубайс говорит, что очень хотелось человека убить, но убивать нельзя. Поэтому спокойным и даже ласковым (насколько это в принципе возможно в исполнении Чубайса) тоном он говорит:

— Вы себе не представляете, что происходит с докладами подчиненных накануне пусков. Вы не представляете себе, что с этой информацией происходит и насколько она отрывается от реальности. Поэтому решение такое: сегодня же вечером Андрей Раппопорт вместе с гендиректором “Силовых машин” вылетают в Таджикистан. Через двое суток у меня на столе реальный график ввода, составленный на месте, а не в Москве по докладам подчиненных. Дайте мне дату, за которую потом будете отвечать головой. Следующее: Альжанов смещен с поста начальника штаба строительства, вместо него — Раппопорт. Все.

Закончив рассказ о совещании, Чубайс добавляет:

— Альжанов — крепкий мужик, всю жизнь в энергетике, много чего повидавший. Его в девяносто втором боевики как раз в районе станции к стенке ставили. Он все прошел, а вот со стройкой немного недотянул.

— Так вы все-таки летите на пуск, или все откладывается? — спрашиваем мы, чтобы перевести тему разговора.

— Конечно лечу. Ничего не откладывается.

Старый, но большой и прекрасно, по первому разряду оборудованный ИЛ-62 с Чубайсом и сопровождающими его лицами на борту через четыре часа полета приземляется в ночном и заснеженном Душанбе. Этот самолет, как и остальные восемь или девять бортов авиакомпании “Авиаэнерго”, — приятное наследие времен тотального натурального обмена. Все самолеты были получены за счет взыскания долгов за поставки электроэнергии.

ИЛ-62 отгоняют на специальную стоянку рядом с VIP-зоной, где прямо поверх снега брошена красная ковровая дорожка. Чубайса встречают без оркестра и хлеба с солью, но даже издалека видно, что ему по-настоящему рады.

Кавалькада машин в сопровождении большого числа таджикских гаишников развозит гостей по гостиницам. Через несколько часов, практически без ночевки, всем предстоит отправиться в Сангтуду за двести километров от столицы.

Чубайса, который все отведенные ему два или три ночных часа названивал на станцию, взялся подвезти до места сам президент республики Эмомали Рахмонов. Он сам же и сел за руль президентского “мерседеса” и поехал. Поехал так медленно, как ни один президентский водитель не смог бы ехать. Искушенный, в том числе и советским опытом руководства, восточный лидер отлично представляет себе, что такое пуск большого промышленного объекта. Там всегда что-нибудь случается, как правило, в самый последний момент. Растягивая до бесконечности время, в которое офицеры автоинспекции и служба охраны должны были контролировать двухсоткилометровый путь, наматывая на барабан нервы свиты, сопровождающей президентский кортеж, Эмомали Рахмонов давал людям на станции еще один “последний момент”, еще два дополнительных часа, чтобы они успели, чтобы у них получилось. И при этом он деликатно избавлял Чубайса от необходимости просить сдвинуть церемонию на часок-другой из-за возникших накануне приключений. Он как будто знал, что до самого выезда из Душанбе Чубайс звонил и спрашивал: готово? И так и выехал, не получив ответа “да”. Но этой президентской форы как раз хватило, чтобы в итоге в намеченный день турбина закрутилась и лампочка зажглась.

Чуть позже, буквально через несколько часов после пуска, Раппопорт и Вайнзихер, почерневшие от усталости и слегка выпившие, расскажут Чубайсу об этих самых приключениях с подробностями и эмоциями, которые по телефону не передашь.

Во-первых, все-таки абсолютно непривычный для Таджикистана мороз минус двенадцать-пятнадцать. Таджики, которых на объекте подавляющее большинство, не просто мерзли — они начинали двигаться как в замедленной киносъемке. У них просто не хватало энергии, калорий собственного организма для работы в таких условиях. Отсчет времени на последнем этапе работ шел уже не на дни, а на часы.

Чубайс, кстати, признался, что у него не было сценария на тот случай, если они прибудут на место, а пуск по каким-то причинам не состоится.

— Вот и я говорю, — подхватывает Раппопорт, — я что, потом буду объяснять президенту страны, что пуск сорвался из-за того, что ваши таджики на морозе работают медленно или что собака в электрощиток забралась?

— Какая собака? — изумился Чубайс.

— Ну я же вам говорил, что станцию обесточило. То есть полная темнота. А в это время люди в камерах машинного отделения работали. Фонарики? Кто на электростанции об этом думает. А потом, с фонариками много не наработаешь. Так вот, мы выяснили, что собака бродячая или чья-то—не важно. Важно то, что ей тоже холодно, вот она в электрический шкаф забралась, ну и замкнуло там что-то, мы и остались без света.

— А запирать шкаф не пробовали? — с раздражением спросил Чубайс.

— Так, Анатолий Борисович, это же не наши сети вообще, не наше хозяйство. Тут, конечно, все очень переживали, как у нас дела идут.

Они очень, очень электричество наше ждут. Мне на стройке охрана сообщает: “Пришел брат президента”. Где он, спрашиваю. Показывают. А он просто стоит и смотрит, как мы работаем. Часами стоит и смотрит. Потом он барана зарезал и нам принес. Потом козла. Они мясо едят только по праздникам, несколько раз в году, так что барана зарезать — это сильно. А он ведь простой декханин, несмотря на то что брат президента.

Я тут хожу, всех строю, на всех ору.

— Сначала я хожу, — встревает в разговор Борис Вайнзихер, — потому что Андрей не знает по-настоящему, как на станции что устроено, где на пусковом объекте надо ходить и что спрашивать. Так что у него своего маршрута поначалу не было. Он за мной ходил. Но, надо сказать, очень эффективно ходил. Объяснял всем участникам процесса, что если в срок не уложимся, то все строем будут загнаны в реку Вахш. Неглубоко, по пояс. Так, чтобы все, что надо, отморозить. Бред собачий, но как-то народ эта перспектива всерьез вдохновляла на трудовые подвиги. Последние три дня никто вообще не спал.

— Бред собачий был сегодня утром. Вообще все могло накрыться, — продолжает Раппопорт. — Сегодня рано утром смотрю и вижу, как служба безопасности президента осматривает машинный зал, и вдруг их собака лезет в щит высокого напряжения. Двести киловольт! Я остолбенел. Еще чуть-чуть собака свою морду туда просунет, и будет у нас второй свежий шашлык из собачатины. Что в результате будет со щитом, подумать страшно. Только пришел в себя, смотрю, какой-то мужик с фотокамерой по машинному залу разгуливает, того и гляди, наступит на что-нибудь. Я спрашиваю: ты кто и что ты здесь делаешь? А он говорит: “Я фотограф Чубайса”. Я уже не выдерживаю и говорю, что я сейчас тебя и, извините, Анатолий Борисович, твоего Чубайса, и твою фотокамеру... В общем, объяснил, что ему здесь находиться нежелательно. Не обиделся, надеюсь. Но главные неприятности происходили сегодня ночью. Сработало экстренное торможение турбины. Не должно было, но сработало. Атам тормоза почти как автомобильные, только огромного размера и с асбестом. За полторы минуты сгорело примерно восемь лет службы этих самых тормозов. Тут же собираемся решать, можно ли тормоза поменять, сколько уйдет на это времени и есть ли запасной комплект. Пока решаем, я уже “КамАЗ” со второй турбиной вызвал, чтобы в случае необходимости тормоза с нее снять, потому что запчасти такой нет и не могло быть. Посовещались и решили, что можно пока не менять. Но проблема была не только в тормозах, а в том, что от этого экстренного торможения металлическая пыль вперемешку с сажей и асбестом заполнила все пространство станции. Ничего не видно, дышать невозможно. И поначалу вообще было непонятно, что случилось: визг, скрип, дым. Рабочие из машинного зала сразу бежать — вдруг рванет. А директор станции — в другую сторону, к турбине. Героический порыв, надо сказать, потому что непонятно ведь, что случилось. Там нахватался этой жуткой смеси и чуть не задохнулся. Мы его на руках оттуда вытаскивали. Теперь, когда копоть осела и дым рассеялся, вижу, что осело-то все на стены, на оборудование, на приборы. Все-все покрыто этой дрянью. Все в черной саже на сантиметр. Времени — четыре часа утра. Полный атас.

— Твои действия? — задает наводящий вопрос Чубайс.

— Разоружил охрану станции — там все-таки человек тридцать было, выдал им тряпки, и всю ночь до рассвета они оттирали эту сажу. Но это было потом. А все началось с того, что огромное бревно пробило защитную решетку и как торпеда ударило в направляющий аппарат. Погнуло тягу. Но не настолько, чтобы останавливать подготовку к пуску. А тут еще у нас протекла камера. Мы слышим, что где-то в нижней камере, это же самое дно плотины, течет вода. Откуда — непонятно. Там должно быть все герметично, и вода должна поступать только по основному каналу, а он-то перекрыт. Спускаемся я, Боря, еще люди в эту нижнюю камеру и пытаемся вручную нащупать течь в сварочных швах. А размеры камеры — ну, как фюзеляж ИЛ-86 примерно. И вот мы пытаемся нащупать течь, понимаем, что камеру не то что ощупать, осмотреть толком не сможем. И в этот момент на станции отрубается освещение из-за той несчастной собаки. Но тогда этого не знали. Мы сидим в темноте, в нижней камере, слышим, как где-то журчит вода, и журчание это нам не нравится. Но журчит, значит, еще не скоро камера наполнится. А вот если дадут свет и кто-то сгоряча заслонку откроет... Все, тогда вода всех смоет, и мы не только пуск, мы ничего больше в жизни не увидим. Не самые приятные ощущения... Мы в темноте поняли, что нужно не руками проблему исследовать, а головой. Именно с помощью головы, то есть подумали крепко и обнаружили. Это был водовод технического водоснабжения. Его при закладке наспех бросили, и он перегнулся. В общем, не страшно и легкоисправимо. А вот в полной темноте в камере сидеть было кисло. Но такое стечение обстоятельств: бревно, электричество, экстренное торможение, течь в камере. Таких совпадений не бывает, просто не может быть. Хорошо хоть с турбиной все в порядке.

— Вообще силовой агрегат — просто шедевр инженерной мысли и исполнения, — вступает в разговор Вайнзихер. — “Силовые машины” сами себя превзошли.

В итоге все прошло как по писаному. Эмомали Рахмонов нажал красную кнопку, турбина закрутилась, лампочка загорелась. Всё, ГЭС в сети, в системе.

И Чубайс потом на митинге у электростанции, в самолете по дороге домой, в интервью с нами и, наверное, еще в тысяче мест будет говорить, как важно, что электроэнергия в Таджикистан пришла от российской ГЭС и что вот эти люди, эти таджики, которые строили станцию, которые присутствовали при историческом событии пуска энергоблока, будут детям своим и внукам рассказывать, что электроэнергию им дали русские. А могли бы спокойно говорить, что это вот нам наши соседи, наши иранские братья дали свет и энергию. Чувствуете разницу? Такой вариант был вполне реальным, потому что предварительные договоренности на государственном уровне о строительстве ГЭС в Сангтуде у Таджикистана были не только с РАО, но и с Ираном. Чубайс тогда, как Раппопорт в Казахстане, использовал последний аргумент в борьбе за крупнейший зарубежный контракт — ВВП. Путин, как мы уже успели убедиться, поддерживал зарубежную экспансию РАО. В период перетягивания каната с иранцами готовился официальный государственный визит Путина в Таджикистан. Чубайсу удалось повлиять на ситуацию таким образом, что Кремль поставил вопрос ребром: или контракт на строительство ГЭС, или визита Путина не будет. Причем нелегкие переговоры на эту тему с Рахмоновым, который почему-то долго не мог определиться с выбором, велись до последнего. Путин уже находился с визитом в Китае, откуда должен был лететь в Душанбе, а вопрос все еще оставался открытым. Тогда Путин направил в Таджикистан Христенко и Кудрина. Они должны были склонить Рахмонова на свою сторону. И им это удалось, потому что на другой чаше весов был официальный государственный визит Президента России. Визит состоялся, и ток в конечном итоге таджикам дали русские, а не иранцы.

Одним словом, РАО хоть и не “Газпром”, но электричество в геополитике имеет значение.

Лишняя буква в названии РАО “ЕЭС”


Строго говоря, это уже не имеет значения. Названия такого уже нет. Кого теперь волнует, что там за буква лишняя у РАО “ЕЭС”? Но, как говорится, компании нет, одно название осталось. И все это время, тогда и сейчас здесь была и остается лишняя буква. Это буква “Е”.

Единая энергетическая система России — совершенно не единая. Все ее единство заканчивается где-то между Читой и Хабаровском, между которыми никакое электричество не перетекает. То есть Дальний Восток и остальная Россия электрически между собой не общаются. Линия электропередачи напряжением 220 киловольт длиной в три тысячи километров между ними есть. Но линия фактически мертва. Потому что по такой линии невозможно передать необходимые мощности на такое расстояние. Для ее синхронизации требуется линия с существенно более высоким напряжением, а это огромные деньги. Поэтому на подстанции в Могоче “ЕЭС” перестает быть единой и распадается на две: единая система Дальнего Востока от Читы до Приморья и единая система всей остальной страны к западу от Могочи. Так что единой системой энергетические системы России называются для красоты, буква “Е” лишняя. А назвали энергомонополию “ЕЭС”, потому что, во-первых, это красиво и, во-вторых, три буквы лучше, чем две. Представьте себе название РАО “ЭС России”.

Да и что предосудительного в том, что совсем не единая энергосистема называется единой? Называли же партию коммунистической без коммунизма, и никто не чувствовал в том подвоха. Ну стремятся себе люди к коммунизму и стремятся. Хотят, чтобы все об этом знали. Как показал кому партбилет, так сразу и стало понятно: этот человек стремится к коммунизму, вот и в партию соответствующую вступил.

Энергосистемы называются “едиными” почти по той же причине. Когда-нибудь они обязательно буду работать как единый организм. Когда-нибудь, когда люди научатся передавать электроэнергию на тысячи километров без драматических потерь и без строительства дорогостоящих подстанций через сотни километров безлюдных просторов, где некому отдавать электроэнергию.

Из этой почти филологической проблемы вытекают сложнейшие инженерные и, пока неразрешимые, рыночные задачи. Если энергетика Дальнего Востока России работает как автономный механизм, то какая там может быть конкуренция? Дели компанию хоть по горизонтали, хоть по вертикали — ничего не получится. Сети не могут конкурировать с генерацией, а генерация, потребители которой не имеют возможности обратиться к другому производителю, не может конкурировать сама с собой. Самоконкуренция еще хуже самолечения и самоконтроля, вместе взятых.

— Россия — большая страна, — высказывает Чубайс неожиданную мысль. —Я это понял, работая в правительстве.

Разговор происходит на фоне карты России, висящей в кабинете Чубайса. По ней, честно говоря, вообще непонятно, что это за страна изображена: ни одного крупного города, ни одной столицы региона, никаких административных границ субъектов Федерации на ней не зафиксировано. По этой карте вся Россия состоит из электростанций и главными городами являются населенные пункты расположения энергетических мощностей: какой-то Троицк, Гусиноозерск, Рефта...

Дальше на нас просыпался мешок банальностей, связанных с особенностями и масштабами российской географии. Мы вот в Москве не понимаем степень разнообразия, масштаб различий разных кусков России между собой. Вот Якутия — один мир, одна жизнь. Кавказ — другая. Даже так: в Якутске — одна жизнь, в Среднеколымске — другая, а поселок Депутатский — это третья. Везде — колоссальная разница во всем: от уровня жизни до ментальности. Многие ли знают у нас, что в России четыре субъекта Федерации, где буддизм — доминирующая религия?

— А с проводами это как связано?

— Вот прямо! Самым прямым образом. Я ведь раньше думал, что “Амурэнерго” и “Белгородэнерго” отличаются главным образом размером. А это вообще принципиально разные системы! Вся энергосистема Дальнего Востока — это, собственно говоря, две линии электропередачи, идущих от Читы до Хабаровска с редкими ответвлениями на север и на юг. Любая авария на этих линиях означает катастрофические последствия для всей энергосистемы. Закольцованных узлов, как в европейской части, практически нет. Плюс колоссальное количество изолированных энергорайонов, в которых вообще работают дизельные станции, не имеющие никакой технической связи с единой энергосистемой. Да что там Дальний Восток! “Комиэнерго” и соседняя “Ленэнерго” — тоже две системы разного типа. “Комиэнерго” — это та же кишка, только уже с юга на север с одной-единственной Печорской ГРЭС и местными теплоисточниками в городах.

Из дальнейшего разговора выясняются вещи более неожиданные, чем размер страны и религиозная география. Как уже и было сказано в начале главы, энергосистема страны делится на две части. Одна — это все, что от Читы сюда, на запад. Точнее, там есть подстанция с названием Могоча между Читой и Амурской областью. Здесь-то и разрезаны так называемые единые энергетические системы. Они изолированы друг от друга. То есть от Читы и до Калининграда на приборах у всех электростанций, говорят нам, а это примерно триста штук, совершенно одинаковая синусоида. И мы пытаемся представить, как полторы тысячи турбин, весом от пятидесяти до ста двадцати тонн каждая, на каждой из трехсот электростанций синхронно вращаются с совершенно одинаковой скоростью в пятьдесят оборотов в секунду. Эти пятьдесят оборотов в секунду и есть частота тока в 50 герц, про которые, как и про 220 вольт, ничего никому не надо рассказывать — так знают или слышали. И вот вращаются все эти полторы тысячи турбин, не допуская отклонений в угловой скорости (черт его знает, что это такое!) и поддерживая динамическую и статическую устойчивость. Знать об этом надо для того, чтобы понимать, что небольшие отклонения от заданных параметров вращения приводят к “эффекту втягивания”, когда вся эта колоссальная система сама их ликвидирует. Она “втягивает” отстающую турбину в синхронный режим со всеми остальными, но если отклонения выходят за допустимые пределы, втягивать их не удается, и получается так называемый асинхронный ход, который означает аварию, которая, в свою очередь, влечет за собой потерю синхронизма, то есть разделение системы на части. У нас, оказывается, еще до Чубайса несколько раз отделялся Урал, несколько раз отделялась Волга — вот что такое несоблюдение скорости вращения турбины и потеря синхронизма. И весь этот длинный инженерно-географический рассказ нужен для того, чтобы сказать: синхронных зоны у нас две. Одна — от Калининграда до Читы, другая — от Читы до Приморья.

Эти две зоны разделяет расстояние в три тысячи километров. Они на всякий случай соединены линией электропередачи длиной в три же тысячи километров с напряжением 110 киловольт.

Дальше надо иметь в виду, что на весь Дальний Восток приходится всего шесть крупных электростанций. Шесть станций не могут конкурировать между собой.

— Но раз нет конкуренции, нет и рынка? То есть получается, реформа РАО не распространяется на Дальний Восток?

— В каком-то смысле да, — соглашается Чубайс. — Там нет технологических предпосылок для рынка электроэнергии. А раз нет рынка — бессмысленно отделять сети от генерации, это не приведет к возникновению конкуренции. А нет конкуренции — не будет снижаться цена, затраты будут завышены — в общем, получаем весь букет неконкурентного сектора. Мы долго бились над этой проблемой. Если ничего не трогать, возникает еще одна проблема. АО-энерго остаются в руках губернаторов. Это уже совсем плохо, так как они будут работать не на потребителей, а на главу региона, решать задачи его политической и хозяйственной максимизации. И тогда вопросы отключения должников — к губернатору, выбор поставщика топлива — тоже к губернатору. Все будет решаться там.

— И вы с этим вынуждены были согласиться, так как нет технологических предпосылок для рынка?

— Для начала мы обязаны были отнять кнопки с надписью АО “Амур-энерго” или АО “Хабаровскэнерго” у губернаторов. Это было отдельным непростым проектом, и мы его реализовали.

— Ну, отняли, а дальше-то, как мы понимаем, ничего сами с ними сделать не можете. Собаки на сене?

— Никаких собак. Мы все эти АО-энерго ликвидировали.

— Как, опять ликвидация? А в вашем “уголовном кодексе” есть какой-нибудь третий вариант решения, кроме “казнить” и “помиловать”?

— Решение было таким. Мы создали единую компанию с географией от Владивостока до Нерюнгри и Южной Якутии. Потом, уже в Дальневосточной энергетической компании, созданной нами, отделили генерацию от сетей. У нее появились дочерние компании: генерирующая и сетевая. Это на относительно отдаленную перспективу, когда лет через десять-пятнадцать там, возможно, появятся новые станции и возникнут предпосылки для конкуренции. Но если сначала ждать появления достаточного количества игроков и ничего не трогать сейчас, то через десять лет отобрать станции у субъекта Федерации будет минимум в десять раз сложнее. Мы как бы говорим будущим поколениям: мы это заложили для вас, чтоб вам проще было рынок создавать. А решение на сегодня — рынок одного закупщика.

— Рынок одного закупщика называется очень красиво: “монопсония”. Только чем это лучше монополии?

— Лучше, потому что между генерирующими станциями возникает квазиконкуренция. Это пока еще конкуренция не по цене, а по затратам. Но хоть что-то, с конкретными видами на будущее.

Если бы Чубайсу удалось осуществить замысел масштабного перетока электроэнергии между Россией и Европой, о котором он думал с самого начала своей работы в РАО, то в название компании можно было бы, наоборот, добавлять недостающие буквы. Это выглядело бы примерно так: ЕЕАЭС — Единая европейско-азиатская энергетическая система. Идея заманчивая: иметь общие (не в смысле собственности, а в плане технических возможностей) провода от Владивостока до Лиссабона. Взять на подстанции в Могоче и соединить концы, кое-что инженерное сделать на границе бывшего СЭВа и Евросоюза, и мы, как говорится, “в Хопре”. И поскольку это не маниловщина, а “чубайсовщина”, то, вы не поверите, по решению Евросоюза создана группа, которая разрабатывает технико-экономическое обоснование (ТЭО) этого грандиозного проекта. Не менее удивительно и то, что на предварительном этапе исследование показало принципиальную техническую осуществимость самого замысла. А к концу 2008 года ТЭО и вовсе должно быть завершено.

На другом конце провода, то есть в Восточной Сибири, еще с советских времен существовал проект энергомоста Иркутская область — Китай. Тогда иркутская энергосистема была избыточной, а в Китае наоборот — дефицит электроэнергии. Сейчас из-за роста экономики Иркутская область почти не имеет излишков энергии, а в Китае из-за роста энергопотребления свыше 10 процентов в год дефицит электроэнергии еще более обострился. Появился проект — построить вдоль границы новые станции и помочь за деньги соседям из Китая. При этом Россия развивает мощности, потому что электростанции под этот проект работают не только на Китай, за этим подтягивается дорожное и общегражданское строительство, машиностроение... Налоги есть с кого собирать. Мы замыкаем нашу систему еще и на Китай, повышаем ее надежность, плюс геополитическое влияние. Раньше Китай относился к этим предложениям настороженно. Сейчас наоборот. Только Россия все раздумывает, стоит ли с китайцами иметь дело, а то вдруг они к нам еще напросятся наши станции и линии электропередач строить. Своих же рабочих у нас, как всегда, не хватает. Поневоле пожалеешь американцев, у которых китайцы уже пооткрывали кафе, рестораны, гладят, стирают, убирают, сидят с американскими детьми. Вдруг у нас случится что-то в этом роде.

Вот такой непоследовательный неоэнергоглобализм получается.

Глава 7 Москва, как много...

Рисунок Валерия Дмитриева

Токи Москвы


Москва — столица нашей Родины. Потому что здесь Кремль и президент, потому что здесь правительство и парламент, потому что так записано в нашей Конституции, наконец. А еще потому, что здесь — Лужков. Юрий Михайлович такой же атрибут столицы, как Красная площадь и храм Василия Блаженного. Уже выросло целое поколение москвичей и гостей столицы, которые не знают Москвы без Лужкова. А если вести отсчет, ориентируясь на сознательный период жизни, то некоторые даже успели отслужить в армии, вернуться, жениться и завести собственных детей, которые пока тоже не видели Москвы без ее нынешнего мэра. Юрий Михайлович Лужков, переоснователь Москвы, одним словом.

А еще в Москве есть “Мосэнерго”, которое так же неотделимо от Москвы, как Кремль и Красная площадь. И, по определенной логике вещей, “Мосэнерго” неотделимо от московского мэра. Вот тут-то у них с Чубайсом и возникли разногласия. В тысячу двести сорок шестой раз. Принципиальные и непримиримые. У Чубайса не было и нет никаких возражений против Красной площади и храма, а вот с “Мосэнерго” у главы РАО своя логика. Да, в Конституции про столицу записано. А про “Мосэнерго” — ни слова. Зато в реестре этой уважаемой московской компании контролирующим акционером записано было РАО “ЕЭС”. На этом, по сути, чисто логическом пространстве и возникли непримиримые разногласия (если не считать всех остальных споров и конфликтов этих двух ярких представителей эпохи молодого российского капитализма). С одной стороны — реестр, а с другой — Москва и ее атрибуты. И ее мэр. Кто не только живет, но и работает в Москве, знает, что это такое.

Когда Чубайс только появился в РАО, к нему подошел один из членов правления и сказал:

— Анатолий Борисович, тут у нас непросто все, не восприняли ваше назначение, мало на кого можно опереться. Буквально единицы людей, который понимают, что вы хотите сделать. Имейте в виду, я — полностью на вашей стороне, буду с вами от начала и до конца. Я сам пытался что-то подобное провести. Но мне не дали. Можете на меня положиться.

Чубайс так и поступил. И страшно прокололся. Преданным сторонником назвался Александр Ремезов, который позже попытается слегка “подправить Конституцию”. Дописать туда что-то вроде: Москва — столица, а “Мосэнерго” — это столичная компания.

В мае 2000 года в РАО решили сменить Нестора Серебрянникова, руководившего московской энергетикой еще с конца восьмидесятых. В свои семьдесят с лишним авторитетный и в общем-то нейтральный энергетик не мешал проводимым преобразованиям, но и не помогал особо. А Чубайсу в Москве, с учетом масштабов компании и специфики взаимоотношений с московским мэром, нужен был твердый сторонник. Тут-то он и подумал про человека, с первых дней заявившего о своей твердой поддержке, преданности и так далее,

Серебрянников покидал свой пост спокойно и достойно. Теперь оставалось согласовать кандидатуру нового гендиректора с мэром. Всего-то-навсего. Лужков не хуже Чубайса понимал значение “Мосэнерго”—для всего! — и у него, естественно, была своя кандидатура. Началась сложная процедура переговоров. Каждая из сторон настаивала на своем. Чубайс начал построение сложного плана, при котором он в итоге соглашается снять кандидатуру Ремезова, но предлагает другого своего человека, но такого, с которым Лужков, по расчетам Чубайса, должен согласиться. И вот на четвертом или пятом раунде переговоров, когда Чубайс уже готов был извлечь своего нового кандидата и только для проформы спросил про Ремезова, неожиданно услышал в ответ:

— Хорошо, я согласен

Тут Чубайс понял, что он что-то недоузнал, недорассчитал, недо-сконструировал. Но результат его вполне устраивал. И в любом случае он теперь, после четырех попыток утвердить свою кандидатуру, не мог сказать, нет, не Ремезов, а вот еще другой человек.

Ремезов приступил к своим обязанностям в “Мосэнерго”, Чубайс продолжил исполнять свои в РАО. Поначалу новый гендиректор принялся активно выбивать долги у московских неплательщиков, чем вызвал некоторое недовольство мэра. Но уже через несколько месяцев Чубайс почувствовал, что его московский генерал куда-то отгребает в сторону. И не куда-то, а понятно куда — в сторону Лужкова. В ситуации острейшего конфликта с московским мэром это означало работу против реформы, которую проводил Чубайс.

Постепенно новый гендиректор начинает демонстрировать все большую независимость от РАО, и как-то очень быстро дело переходит в открытое противостояние. Ситуация для Чубайса абсолютно неприемлемая, независимо от его личного отношения к Ремезову. Демонстративное неподчинение одного из АО-энерго, да еще такого, означало через шаг потерю управляемости всего холдинга. Ситуация осложняется еще и тем, что это противостояние автоматически превращается в драку “Чубайс-Лужков”. Один говорит: “Ремезов должен быть уволен!”, адругой: “Я категорически против!” Полный клинч. А для Чубайса этот вопрос еще важнее, еще острее, чем борьба со взбунтовавшимся и попытавшимся выйти из состава РАО гендиректором “Тюменьэнерго” Валентином Боганом. Потому что “Мосэнерго” в системе играет такую же роль, как сама Москва в России. Ну и конечно же потому, что этот спор — часть многолетнего выяснения отношений с московским мэром. И на данном этапе — часть решающая.

С точки зрения технической увольнение гендиректора АО-энерго не представляет никакой проблемы. Собрание акционеров “Мосэнерго”, где у РАО большинство голосов, а у правительства Москвы, наоборот, относительно небольшой пакет, принимает решение об увольнении Ремезова. Это происходит в конце августа 2001 года. Этому предшествовала двухмесячная настоящая судебная война между “мамой” и “дочкой”, которые затаскали друг друга по региональным и московским судам.

С одной стороны, Замоскворецкий суд Москвы признал незаконным само решение о проведении собрания акционеров, на котором, понятное дело, готовилось увольнение Ремезова. Собрание акционеров запретил и Абаканский суд (где Москва и где — Абакан?). А с другой стороны, Орловский районный суд запретил кому-либо проводить действия, препятствующие проведению собрания, а Ленинский районный суд Кемерова вообще запретил Ремезову исполнять свои обязанности. РАО, как это ни покажется странным, было поддержано Московским арбитражным судом.

Аргументом с другой стороны было решение московского правительства, отказавшегося реструктурировать долг РАО в два миллиарда рублей перед бюджетом города. В день собрания в офисе “Мосэнерго” побывали судебные приставы, запретившие проведение собрания.

Настоящая полноценная корпоративная война. Ремезов уже не первую неделю находится в режиме ежедневных пресс-конференций. И естественно, РАО все те же три недели вынуждено делать то же самое. Понятно, что не только журналисты, но и все энергетические генералы с пристальным интересом наблюдают за развитием событий.

Вот Ремезов заявил на пресс-конференции, что, по его информации, накануне собрания здание “Мосэнерго” будет захвачено силой с помощью службы судебных приставов. Правда, не пояснил, на каком основании они будут действовать. В РАО “ЕЭС” заявление Ремезова назвали бредом. “Бронетанковые и ракетные войска выстроены вдоль Кремлевской стены и ждут сигнала к штурму “Мосэнерго”, — прокомментировали в энергохолдинге. “У меня на руках уже три решения и четыре определения различных судов по искам миноритарных акционеров “Мосэнерго”, запрещающих проводить собрание”, — объяснял Ремезов журналистам .

Чубайс поднял вопрос на высокий политический уровень и поставил его там предельно прямо: “Кто назначает и увольняет генеральных директоров дочерних энергокомпаний, в частности “Мосэнерго”, — РАО или глава субъекта Федерации, в частности Лужков?”

У Москвы в “Мосэнерго” на тот момент 7 процентов, у РАО — почти 51. С этой точки зрения вопрос, кто главнее, трактуется однозначно. Заручившись еще и политической поддержкой, Чубайс предпринимает последнюю попытку решить вопрос переговорным путем. Они встретились втроем: Волошин, Ремезов, Чубайс, Волошин прямо сказал, что есть корпоративное решение об увольнении и, нравится оно или нет, его надо исполнять. Ремезов ответил, что в принципе согласен, но, с его точки зрения, были нарушены некоторые процедуры, поэтому, как только будет принято повторное решение, я сразу же... Эту речь Чубайс уже слышал несколькими месяцами раньше, когда сообщил Ремезову о своем решении его заменить. Тогда гендиректор тоже говорил о полном праве акционеров его уволить, и он обязательно исполнит правильно оформленное решение. Воспроизведение известных аргументов в данной ситуации означало: попробуйте меня уволить, если сможете.

Собрание прошло, и решение по Ремезову состоялось. Сам он ушел то ли в отпуск, то ли на больничный, оставив вместо себя первого зама. РАО назначило своего исполняющего обязанности гендиректора. Двоевластие. В такой ситуации решающее значение могут иметь “технические” детали. Кто контролирует здание. Кто занимает кабинет гендиректора.

Вечером 1 сентября 2001 года и.о. от Ремезова стоял с группой людей у входа в “Мосэнерго”, охраняя, видимо, его от непрошеных гостей.

Он не пустил в здание даже председателя совета директоров “Мосэнерго”. Когда журналисты его спросили об этом, он, как ни в чем не бывало, сказал:

— А какое он вообще имеет к нам отношение?

— Председатель совета директоров вашего как-никак...

— А рабочий день закончился, — не моргнув глазом объяснил он. — У нас рабочий день с полдевятого до пяти. А после пяти ему нечего у нас делать.

И видимо, чтобы самому удостовериться в своих словах, зачем-то добавил:

— Видите, и я стою здесь, а не в здании*.

Тележурналисты, столпившиеся здесь же, бросались к каждой большой черной машине, ожидая поймать кого-то из правительства или из депутатов. Никто не приезжал.

Становилось понятно, что без “выноса тела” из здания “Мосэнерго” не обойтись. Надо было физически освободить кабинет гендиректора. Задача осложнялась тем, что при всей легитимности решения о смене руководства “техническая” операция по выдворению одного и водворению другого должна в обязательном порядке согласовываться с органами милиции, на чьей территории такая операция осуществляется. На профессиональном языке это называется “правило земли”. Но это правило могло поломать всю операцию, потому что ясно, кто следующим за московским милицейским генералом узнает о ней и немедленно включит все ресурсы, чтобы этого не допустить.

То есть, с одной стороны, надо, чтобы милицейский генерал присутствовал или хотя бы знал об операции, а с другой — не сообщил об этом Лужкову. Задача казалась неразрешимой. Да и саму операцию надо было проводить на Раушской набережной, в трехстах метрах от Кремля. А в здании “Мосэнерго” на разных этажах и около кабинета Ремезова комфортно расположились крепкие, реально вооруженные ребята, прошедшие горячие точки, из трех частных охранных предприятий. Понятно, что никакие решения судов для них не указ. И если дойдет до силового захвата, даже с участием службы физической защиты судебных приставов, вероятность того, что обойдется без стрельбы, была далеко не стопроцентной. А получить стрельбу в этой ситуации, в этом месте, а если, не дай бог, еще и ранят кого-то...

Есть, правда, еще запасной вход, но там две двери, обе железные. Вторую охраняет опять же очень серьезный ЧОП, может быть оказано настоящее сопротивление. Но на всякий случай составили список подручных инструментов: кувалда, болгарка, фомка. Чубайс лично просмотрел и утвердил этот список инструментов штурма, чтобы ничего лишнего там не оказалось.

Оставалась нерешенной проблема начальника милиции. Расчетное время операции минут сорок, не меньше. Решение могло быть только одно: известить милицию как положено, при этом исключив ее контакт — а также контакт Ремезова с Лужковым — в эти сорок минут. В расписании мэра удалось обнаружить большое представительное совещание человек на пятьсот, с которого его для Ремезова точно вызывать не будут.

Как рассказывают люди, знающие о деталях операции, Чубайс в этот день выехал на своей машине в сторону мэрии и за двадцать минут до начала операции, не выходя из машины, звонил Лужкову. Вот, мол, последний шанс договориться. Встречаемся сейчас и договариваемся. Если нет, то нет. Машина стояла на Тверской, Чубайс звонил и был готов через несколько минут появиться у Лужкова и отменить операцию, если бы тот соединился. Но он так и не ответил. Как только началось совещание у мэра, судебные приставы, прикрываемые “робокопами” из службы физической защиты приставов, пошли на выполнение окончательного законного решения суда. После недолгого сопротивления пройдена первая парадная дверь, за ней вторая... По телефону Чубайсу докладывали: при прохождении второй двери встретили сопротивление неустановленного ЧОПа, и фоновые крики в телефонной трубке: “Осторожней, руку, руку!.. Звоните в МВД!” Звон разбитого стекла...

А в это время Андрей Трапезников голосом, больше подходящим для передачи “Спокойной ночи, малыши!”, рассказывал в прямом радиоэфире: “Продолжаются мероприятия по реализации корпоративных решений, связанных с дальнейшим укреплением менеджмента в “Мосэнерго”. В настоящее время идет реализация решения совета директоров, направленного на восстановление управляемости и дальнейшее повышение надежности энергоснабжения москвичей”.

Больше всего опасались ЧОПа, который осуществлял личную охрану гендиректора. Но после того, как был пройден первый барьер, охранники психологически сдали. Ремезов быстро дал команду не оказывать сопротивления, взял портфель и покинул здание. Болгарка, кувалда и фомка не понадобились.

Совещание у Лужкова прошло успешно. Когда ему доложили про Ремезова, он, как рассказывают, ругнулся, но развернуть ситуацию уже было невозможно.

Ответ на вопрос о том, кто назначает и увольняет генеральных директоров, был получен.

Лужков, при всей его агрессивной риторике в адрес Чубайса, не встраивается в один ряд с Наздратенко или ульяновским губернатором Горячевым. Он никогда не говорил: не платите энергетикам. Все эти десять лет у Лужкова был в руках такой мощный инструмент в борьбе с РАО и лично с Чубайсом, как тарифы. Он мог бы придушить их обоих. Но даже в периоды особого обострения противостояния он никогда этим инструментом не пользовался. Потому что он хорошо понимает экономические реалии.

Лужков мог лично выступить автором язвительных статей про Чубайса и его реформу в “Московском комсомольце”. В них будет говориться “о принципиальной ущербности всей реформы энергетики”, о том, что Россия “не может и не должна терпеть цинизм и профнепригодность в управлении энергетической кровеносной системой страны”, и о том, что руководство РАО “продолжает упрямо гнуть свою линию реформы электроэнергетики, направленную на разрушение целостности энергосистемы”*. Но он не будет опускать тарифы, чтобы наказать Чубайса.

История взаимоотношений этих двух ветеранов российской политической и хозяйственной жизни практически совпадает с началом их публичных карьер. При этом надо сказать, что даже в тех случаях, когда Лужков требовал увольнения Чубайса, а Чубайс, скажем так, не поддерживал Лужкова на выборах мэра Москвы, их борьба, заметная и яркая, как и ее участники, всегда велась в ринге. Она никогда не выходила за рамки того, что может себе позволить публичный политик и вменяемый человек. Никаких попыток посадить, создать с помощью своих ресурсов какие-то специфические проблемы оппоненту зафиксированы не были.

Первая “пятилетка” противостояния — 1992-1997 годов — прошла под знаком борьбы Лужкова за специальную московскую экономическую модель. В ее основе была попытка столичных властей не участвовать в “грабительской” или “преступной чубайсовской приватизация”. Ей противопоставлялась и особая московская модель приватизации. “Мы в Москве не позволим...” и так далее.

В конце девяностых, когда Лужков особенно активно включился в политическую борьбу, стал одним из лидеров блока “Отечество-Вся Россия” (ОВР), полемика двух непримиримых оппонентов на время приобрела идеологический характер. Чубайс публично говорил о том, что между Лужковым и Кремлем, между мэром Москвы и президентом страны есть разногласия по базовым ценностям. Это, например, взаимоотношение власти и бизнеса.

“Для Ельцина, — говорил в эфире “Эха Москвы” Чубайс в июле 1999 года, предпринимательство, бизнес — это то, что создано им и при нем. Он никогда не выстраивал таких государственных решений, которые бы подчиняли любые предпринимательские действия решениям власти. В моем понимании, представления Юрия Михайловича на этот счет иные. Они просто облекаются в привлекательные слова про государственный контроль и про роль государства. Но по сути это содержательные разногласия”*.

Лужков со своей стороны заявлял, что по таким-то вопросам ОВР будет занимать в Думе солидарную с коммунистами позицию.

Пожалуй, относительно непродолжительный период политического союза Примаков-Лужков был самым политизированным и острым.

И всякий раз, когда Лужков предлагал вернуть государству все то, что досталось новым владельцам “грабительским способом”, Чубайс отвечал, что если грабительским, то должен разбираться суд, а если конфискационным, то даже Зюганов понимает, что мирно такой передел провести невозможно.

Через год-полтора после того, как Чубайс “перешел на хозяйственную работу” и занялся российской энергетикой, тема приватизации постепенно исчезла из полемического оборота московского мэра. Возникла тематика реальных экономических интересов.

Любопытно, что “антимонетарист” и борец с “чикагскими мальчиками” Лужков практически поддержал назначение Чубайса в РАО. Он даже публично предположил, что это может дать приличный результат для государства, и признал за новым главой энергомонополии талант сильного и толкового администратора.

Как однажды заметил Чубайс, никто так последовательно не критиковал его и никто так не выиграл от реформ, как Москва и ее мэр.

Под разговоры о недопустимости антинародных экспериментов, проводимых “чикагскими мальчиками”, столица на практике получила

больше рыночных инвестиций, чем все прочие, и дальше многих других регионов продвинулась в рыночных преобразованиях.

Какая ирония судьбы,говорит в одном из своих интервью Чубайс.Идеология реформы ЖКХ была впервые официально сформулирована в 1997 году одним членом правительстваНемцовым Борисом Ефимовичем, первым вице-премьером. В ответ тогда же раздался дружный хор под руководством мэра Москвы: никогда в жизни. Категорически. Ничего “младореформаторы” не понимают. Не сделают. Сделать невозможно. Будем бороться с ними до конца дней. И действительно, остановил Юрий Михайлович все.

Что в Москве происходит сейчас? Юрий Михайлович исполняет планы “молодых реформаторов” —- не только по коммунальным делам. Частная собственность на землю в Москве наконец-то появляется. Читаюслезы льются. А ведь совсем недавно: “Чубайс вообще жизни не понимает! Что он мне тут объясняет про частную собственность на землю? В Москве! Это же коммуникации, теплотрассы! Никогда в жизни Москва на это не пойдет”.

Что сейчас в Москве? Да, говорит Лужков, есть специфика. Но будем делать. Инвестиции получать. Сколько потребовалось человеку, чтобы понять? Пять лет. Город потерял эти годы, страна потеряла*.

Выгодно ли городскому правительству сокращать расходы на субсидирование жилищно-коммунального хозяйства, к чему, в числе прочего, ведет реформа ЖКХ? Какие могут быть вопросы — конечно выгодно. Выгодно ли получать инвестиции в приватизированные “по Чубайсу” предприятия и объекты недвижимости? Ответ тот же. Так почему же тогда, отдав должное критике оппонента, не воспользоваться новыми открывающимися возможностями? Пусть и не сразу, пусть с некоторым опозданием.

Лужков все эти годы опасался, что Чубайс старую систему развалит, а новую не соберет. И что тогда делать московскому градоначальнику?

“Пусть Чубайс занимается Приморским краем, а мы не собираемся реструктурировать “Мосэнерго”, — посылал на Дальний Восток главу РАО московский мэр.

Когда публичная риторика и лоббистские усилия на уровне министерств и ведомств не помогли, Лужков использовал главное оружие — президента. (Можно вспомнить, что Лужков то же самое делал при Ельцине в борьбе за “особую московскую экономическую модель” и добился определенного успеха.)

Рассказывают, что на заседании президиума Госсовета по реформе электроэнергетики, в январе 2001-го, похоже уже смирившись с неизбежными переменами, Лужков прямо спросил Путина о том, что его реально волновало: “Кто же будет всем этим управлять, когда все разделят и раздадут в разные частные руки?” Путин на секунду задумался, посмотрел на Лужкова и тихо сказал: “Рынок. И мы с вами, Юрий Михайлович”.

Все. Лужков побежден. Чубайс может праздновать победу. Но долгая история взаимоотношений обязывала обоих лидеров договариваться, а не плясать на костях. Да и Чубайс наверняка понимал, что, даже несмотря на политическое поражение, Лужков остается сильным противником. Он это и подтвердил, когда в Думе пошло первое чтение законов по реформе электроэнергетики. Лужков выступал в числе активных противников реформы.

После тяжелого первого чтения законов Чубайс позвонил ему, предложил встретиться и приехал к нему в мэрию обсудить, как разделять московскую энергетику можно и как нельзя.

“То, что я услышал, — рассказывал потом АБЧ в интервью газете “Газета”, — было одним из самых больший потрясений в моей жизни, которая, как вы знаете, не слишком бедна потрясениями. Первое: мы попытались вас остановить, но остановить не смогли. Второе: поскольку мы не смогли вас остановить, то теперь будем в Москве делать не просто рынок, а такой рынок, который будет на голову более продвинутым, жестким и сильным, чем все, что вы пытаетесь сделать”*.

Среди прочего Лужков спросил, что РАО собирается делать с тепловой генерацией в Москве. Чубайс ответил, что это очень сложная тема и трогать ее он пока не будет. “Это неправильно, — начал горячиться Лужков, — вы просто не понимаете, что тепло важнее электроэнергии, особенно в Москве”. И дальше он начал объяснять Чубайсу, что разные станции производят тепло с разной себестоимостью и что нужно поощрять тех, кто производит дешевле. Для этого каждую станцию выделить в отдельное юридическое лицо, отменить централизованное ценообразование на гигакалории и дать возможность им конкурировать между собой: пусть выживает сильнейший. Чубайс был совершенно потрясен и ответил, что не настолько либерал, чтобы идти на такие радикальные шаги, но глубокий рыночный порыв мэра оценил.

Ходят слухи, что осенью 2002 года, когда в Думе шли горячие дебаты по реформе энергетики, Лужков и Чубайс заключили и подписали секретное соглашение. Фракция “Отечество-Вся Россия” не будет топить законы об энергетике, а Чубайс поддержит Москву, которая хотела после разделения “Мосэнерго” получить блокирующие пакеты в тепло- и электрических сетях города.

Было ли реальное соглашение?

В одной из телепередач Николай Сванидзе допытывался у Чубайса

о его “секретных протоколах” чуть ли не с паяльной лампой (вернее, с “Зеркалом”): было или не было? Вы договорились с Лужковым? На не очень конкретный ответ о том, что есть некая договоренность с московским мэром о распределительных и тепловых сетях Сванидзе отреагировал требованием уточнить: “То есть вы сели с Лужковым рядком и об этом договорились?” — “Да, — ответил Чубайс, — мы сели с Лужковым многократно, и много часов, и много раз. И в итоге не без труда и с большими усилиями, но все-таки встали над какими-то понятными существующими личными проблемами и реально договорились”*.

В результате этих договоренностей Москва стала собственником в электроэнергетике. Блокирующий пакет в “Мосэнерго” (генерация), контрольный пакет в тепловой и перспектива получения блокирующего пакета в сетевой компаниях. Правда, не так, как изначально хотел Лужков — просто взять и передать “Мосэнерго” в Москву. Городу пришлось заплатить деньги, и большие, а основным акционером “Мосэнерго” стал “Газпром”, заплативший еще больше. Но Лужков, похоже, считает, что реформы здесь не главное. Просто надо было еще раньше Чубайсу сходить к Путину, чтобы тот поручил “Газпрому"’ проинвестировать московскую энергетику.

Весной 2003 года нужные законы были приняты. Лужков и Чубайс в 2006 году подписали теперь уже публичное соглашение о развитии Московской энергосистемы. До 2010 года в нее будет вложено почти 400 миллиардов рублей живых денег. Это огромные деньги, на которые до реформы нельзя было рассчитывать даже теоретически.

Инвестиции примиряют. Конечно, не сразу, не всех, не во всем и не всегда. Но — случается, это факт. Когда весной 2006 года Лужков и Чубайс вместе закладывали первый камень в основание строящегося нового энергоблока 21-й ТЭЦ на севере Москвы, “Известия” написали, что между давними оппонентами пробежал кот Леопольд. Это Лужков на митинге по этому случаю процитировал мультик, слегка подправив знаменитую фразу кота Леопольда: “Ребята, давайте работать дружно!” А потом добавил, что начинать строить новые станции надо было раньше.

Выступивший затем Чубайс поддержал-упрекнул мэра: “Прав Юрий Михайлович: начинать надо было раньше. Время было потеряно в малорезультативных дискуссиях о необходимости энергореформы”. Этой идиллической картине, впрочем, предшествовала зима 2005/2006 года, когда Юрий Михайлович с Анатолием Борисовичем сначала опять поругались, а потом помирились.

Реформатор Мороз


Здравствуй, Дедушка Мороз, ты реформу нам принес!” — с такими словами мог бы встречать Новый, 2006 год Анатолий Чубайс, если бы знал, какой тяжелой в столичном регионе будет зима 2005/2006 года и к какому комплексу последствий для его реформы она приведет.

Долгосрочный прогноз синоптиков предупреждал о том, что зима будет холодной. Но, во-первых, это прогноз, а мы знаем, что происходит с прогнозами, особенно метеорологическими, особенно долгосрочными.

При этом метеорологи подчеркнули, что за сто двадцать пять лет наблюдений был только один случай, когда температура в Москве опускалась ниже минус двадцати пяти и держалась девяносто шесть часов.

Энергетики на всякий случай предупредили о возможных ограничениях подачи электроэнергии в моменты пиковых нагрузок.

Выступая на конференции “Новая энергетическая политика РАО “ЕЭС России” в конце ноября 2005 года, Чубайс заявил, среди прочего, что если температура воздуха будет опускаться ниже двадцати пяти градусов больше трех дней подряд, то возможно ограничение подачи электроэнергии промышленным потребителям. Каким? На эти случаи разрабатывается специальная программа. Чубайс напомнил про аварию на подстанции “Чагино”, случившуюся в мае того же года, и о том, что трансформаторов, срок службы которых превышает сорок лет, на москов-

ских подстанциях больше шестисот. И хотя он пояснил, что в список на отключение не попадут объекты жизнеобеспечения и жилье, шум поднялся на всю страну.

Первые теплые отклики последовали от мэра Москвы.

“Когда же правительство разберется с этим Чубайсом? — спрашивал Лужков, выступая на отчетно-выборной конференции Московской федерации профсоюзов. — Он завалил государство, он завалил экономику в ходе приватизации. Теперь это ясно всем. Нужно делать выводы. Не сделаем выводы — Россия опять остановится из-за Чубайса”.

Чубайса и РАО в целом обвинили в том, что они намерены ввергнугь многомиллионный город в хаос, парализовать экономику и все сферы жизнедеятельности столицы.

Столичные власти выступили даже со специальным заявлением, в котором призвали федеральное правительство дать соответствующую оценку высказываниям руководителя энергохолдинга, и оставили за собой право обратиться к Президенту России с просьбой пресечь крайне опасные намерения главы РАО “ЕЭС”, которые могут нанести колоссальный урон столице России и ее жителям*.

Поругались бы мэр Москвы и глава РАО или нет, на погоду это никак не повлияло. Холода пришли. В принципе, рекордные заморозки бывали и покруче тех, что случились зимой 2005/2006 года. Но проблема не в том, насколько холодно, а в том, как долго держатся холода. Когда устанавливается морозная погода — двадцать пять-тридцать градусов ниже нуля и при этом держится несколько недель — вот это уже настоящая проблема. Происходит то, что называется вымораживанием зданий. Стены промерзают и требуют дополнительного тепла. Прав Лужков — в Москве тепло важнее! Но и электричество тоже. Оба важнее, как сказал бы вождь всех времен и народов в данной ситуации. Промерзают стены — люди решают проблему подручными средствами — резко увеличивают обогрев с помощью электричества.

Вот тут-то и стало ясно, что эту зиму без приключений не пройти, Чубайс связался с Лужковым и сообщил, что создает штаб по этой проблематике. С кем от города будем работать, поинтересовался он. Лужков отреагировал немедленно и назначил в штаб своего первого зама Петра Аксенова. В штаб вошли также руководители Правительства Московской области, МЧС, Минобороны и других заинтересованных ведомств. Штаб собирался дважды в день, чтобы обсудить, как проходить утренние и вечерние нагрузки. Москва, как вспоминают энергетики, взаимодействовала с РАО исключительно конструктивно. Что значит чисто хозяйственный вопрос, а не какие-нибудь там реформы по чикагским выкройкам. Задача была непростой. Пики по микрорайонам города распределялись неравномерно, и надо было провести ограничения по нагрузке сетей и трансформаторов с учетом этого обстоятельства.

Особенно тяжело было, например, на подстанции “Бескудниково”, которая работала с перегрузкой больше чем на 23 процента. Это выше всяких нормативов, но тут, наоборот, спасал мороз, так как охлаждающее масло не так нагревалось, как если бы не минус тридцать, а минус десять. У города были еще такие специфические и очень нервные потребители, как вещевые и продовольственные рынки, у которых электроэнергия вообще единственный источник света и тепла. И их тоже надо было ограничивать. Город и область сработали очень точно и технологично, умудрялись даже водоканал ограничивать без каких-либо последствий.

Лужков, как крепкий хозяйственник, хорошо понимал, что если грохнется зимой какая-нибудь серьезная подстанция, то это означает эвакуацию целого микрорайона. В Москве это 200 — 300 тысяч человек. Не говоря уже о том, что в зону отключения неизбежно попадают больницы, роддома, насосные станции и другие объекты жизнеобеспечения.

Больше всего от ограничений страдали промышленные предприятия и потребители, снимающие офисы в промзоне.

Трапезникову, отвечающему за связи со СМИ, позвонил директор телерадиокомпании “Мир”. Андрей сначала решил, что по поводу интервью или информации об ограничениях электроэнергии. А тот говорит:

— Вы нас отключили, и мы сидим на дизелях.

— Ну сидите на дизелях, что же теперь делать? Хорошо, что у вас дизеля есть, — отвечает Трапезников.

— Да, конечно, но только через наши спутники сигнал НТВ перегоняется, на всю европейскую часть России идет. Так что если дизель зачихает, у нас третьего источника нет, имейте в виду.

— Ничего себе! — ахнул Трапезников и тут же связался с телекомпанией НТВ.

— Действительно ли со спутниками такая история у вас?

Те говорят:

— Сейчас выясним.

Перезванивают со словами:

— Ой, правда.

“Мир” включили снова в сети. Аналогичная ситуация была с редакцией газеты “Ведомости”, которая расположилась в здании бывшей мебельной фабрики. Словом, выявилась масса проблемных точек, о которых никто прежде и не подозревал. Не говоря уже о том, чтобы иметь программу действий на случай отключения или аварии.

Позвонил директор какого-то большого офисного центра, тоже расположенного на бывшем заводе, и сказал, что готов платить за энергию по тройному тарифу, лишь бы не попасть под ограничения. Ему, конечно, отказали. Электричества нет ни по какой цене. Его просто не хватает, а офисный центр—не больница, потерпите. А он что-то обиженно буркнул про заграницу, где такие вопросы решаются иначе. И, как выяснилось, был прав. Когда стали консультироваться с финской энергетической компанией “Фортум”, оказалось, что во время сильных и длительных морозов они никогда не шли на принудительное ограничение потребителей.

— А как же проблема решается?

— Они сами снижают потребление электроэнергии.

— Добровольно?

— Все очень просто, — объяснили финны. — У нас в такие периоды цена на электроэнергию не растет, а взлетает в десятки раз. И потребитель подсчитывает, что ему выгоднее: перевести предприятие на время в “спящий режим” или платить бешеную цену.

На одном из заседаний штаба Трапезников спросил эмчеэсников:

— Скажите, а у вас резервные дизель-генераторы наготове?

— Да, — отвечают.

— А мощность?

— Тысяча четыреста киловатт, не больше.

— Не может такого быть! —удивился Трапезников. — Это же слону дробина, такой автономный источник в наших услових ничего не решит. А у кого есть что-нибудь посерьезнее?

— У военных.

Представитель Минобороны тоже разочаровал: их дизель-генераторы еще скромнее эмчеэсовских — 400-500 киловатт.

— Но должны же быть передвижные армейские дизель-генераторы?

Выяснилось, что они есть у военных строителей. На следующее заседание пригласили их. “Есть?” — “Есть” — “Мощность?” — “Уточним, но две-три тысячи киловатт будет”. — “А где они есть?” — “Как где? По месту расквартирования наших войск. Что-то в Московской области, что-то подальше, что-то поближе”. — “А в каком они состоянии? Залито ли топливо, заправлены ли машины, заменены ли у них свечи и масло с летнего на зимнее? Каковы сроки их доставки до кольцевой дороги?” — дотошно интересовались деталями энергетики. Тут уже Чубайс как начальник штаба — во всех смыслах этого слова—отдает приказы военным. Срок— сутки, все выяснить, привести в “боевую готовность, завтра доложить”. Сделали и доложили.

Потом уже и МЧС сообщило: все военные генераторы ввезены в Москву и размещены на объектах МЧС в пожарных частях. При каждом — электрик, водитель.

Решения штаба исполнялись беспрекословно. Все помнили совсем недавнюю аварию на подстанции “Чагино” и понимали, чем подобное может обернуться зимой. Стало понятно, что аварийный резерв и аварийный механизм в энергообеспечении надо приводить в порядок, надо развивать и доводить до ума. Чем, кстати, и занялись довольно плотно и эффективно. Потому что стало понятно, что без него заклинит все. Не только роддома и школы, но и объекты железных дорог, газового хозяйства, нефтебазы.

Эта зима была последней каплей, последним аргументом, после которого федеральные власти пошли на привлечение частных стратегических российских и иностранных инвестиций в энергетику. Но электростанцию не построишь за год ни за какие деньги. И РАО, в ущерб дивидендам своих акционеров, закупило несколько мобильных электростанций “Прат энд Уитни” по 25 тысяч киловатт для того, чтобы следующую зиму в Москве пройти без ограничений.

Глава 8 Реформа в профиль, анфас и с отпечатками

Прорабы перестройки


Вначале мая 2000 года в Москве шел снег. За неуместной вьюгой грустно наблюдал через окно маленький человек в очках с толстыми стеклами. Джеку Ньюшлосу — выходцу из Риги, эмигрировавшему в семидесятые в Южную Африку, жаловаться на подлый московский климат не приходилось: он сам вызвался приехать сюда, чтобы предложить услуги своей консалтинговой фирмы Cameron MacKenna российским реформаторам. “Из публикаций в прессе стало понятно: в России назревают серьезные перемены в электроэнергетике. Мы отправились предлагать свои знания по этому предмету”, — вспоминает сейчас Ньюшлос, готовивший в девяностых реформы электроэнергетики для Южной Африки, Мексики, Польши и Канады.

Уже прошло несколько месяцев с момента его приезда в Москву, а знания все еще оставались невостребованными. И вдруг наблюдения Ньюшлоса за весенним снегом прервал телефонный звонок. Кто-то из топ-менеджеров РАО “ЕЭС”, уже видевший презентацию Cameron MacKenna, приглашал его в Дом культуры в подмосковном Конобееве: “У нас тут большая деловая игра, приезжай”.

Играя, энергетики искали ответ на вопрос: куда компания должна двигаться дальше — снова становиться отраслевым министерством, сохранять статус-кво или что-то менять. В финале Ньюшлоса попросили высказаться как стороннего наблюдателя — насколько, мол, все, что он видел в зале, соотносится с тем, как реформируются энергосистемы в мире.

— Я сказал: в целом у вас все похоже на то, что делают другие страны,—негромко рассказывает он. — Есть только одно различие. Никто здесь не задумывается над тем, чтобы создать какую-то структуру рынка, в которой ваши энергокомпании будут конкурировать друг с другом. Вы проектируете автомобиль без мотора.

И тут Председатель (так Ньюшлос с почтением именует Чубайса) спросил: “А вы можете придумать для нас такую структуру?” Ньюшлос ответил утвердительно — дескать, и раньше приходилось выполнять подобную работу. “А сколько времени это должно занять?” — прозвучал новый вопрос. “Год-полтора в лучшем случае, два в худшем”, — ответил Ньюшлос. “А за месяц можете?” — при всех бросил ему вызов Председатель. Ньюшлос вызов принял.

Первое предложение группы консультантов, в которую вошла Cameron MacKenna, предусматривало создание рынка электроэнергии с двумя секторами — регулируемым и свободным. Причем в свободном цены на электроэнергию могли быть ниже установленных государством— чтобы привлечь туда побольше участников. Эта идея, однако, после согласования концепции в разных министерствах была отвергнута.

— В силу ограниченности умственных способностей чиновников Минэкономразвития, — ядовито цедит сквозь зубы Ньюшлос.

Хотя дальше он признаёт, что министерство по политическим соображениям вынуждено было ориентироваться на интересы малоимущих граждан и бюджетных организаций, получающих электричество по фиксированным ценам. Как бы то ни было, консультантам пришлось переписывать реформенную концепцию с таким расчетом, чтобы свободные цены выше государственных в переходный период не поднимались.

Рынок электроэнергии, который разрабатывал Ньюшлос, открылся

1 ноября 2003 года. В этот день на бирже “Администратор торговой системы” (АТС) прошли первые в российской истории торги электроэнергией в секторе конкурентной торговли “5-15”. Название подразумевало, что в переходный период здесь будет продаваться от 5 до 15 процентов производимой в стране электроэнергии. Было зарегистрировано тринадцать участников: шесть покупателей и семь продавцов, в основном— дочки РАО “ЕЭС России”. Правда, средневзвешенная цена проданной электроэнергии на дебютных торгах была все-таки на символических

5 процентов ниже, чем государственные тарифы.

Рынок “5-15” было принято ругать за неправдоподобность. Верхним потолком цены в этом секторе всегда был гостариф. Как только производитель электроэнергии собирался его превысить, потребитель имел возможность уйти в регулируемый сектор. Вот и вся игра “в рынок”. С другой стороны, торговля в этом секторе позволила энергокомпаниям РАО “ЕЭС России” отработать навыки работы в условиях конкуренции.

Впрочем, в то время большинство участников обсуждения концентрировалось не на способах торговли электричеством, а на более волнующей теме — разделе активов РАО “ЕЭС” и АО-энерго в процессе реформирования.

— По этому поводу поднялся такой шум, что дело дошло до президента, — говорит Ньюшлос. — Он распорядился создать межведомственную комиссию, чтобы изучить все точки зрения на реформу, под руководством томского губернатора Виктора Мельхиоровича Кресса.

Всего было подано четырнадцать концепций, но только две — от РАО “ЕЭС” и Минэкономразвития — предусматривали разделение отрасли по видам деятельности. Все остальные — миноритарные акционеры энергокомпаний, ученые, губернаторы — с яростью отстаивали существование АО-энерго в тогдашнем виде. Причем ряд оппонентов, возглавляемых замминистра топлива и энергетики Виктором Кудрявым, требовали, чтобы энергетика заново была передана в государственную собственность: “В общем, back to USSR”.

Для разноголосого хора оппонентов Чубайса участие в комиссии Кресса закончилось, по выражению Ньюшлоса, ничем. Летом 2001 года правительство приняло за основу концепцию реформирования электроэнергетики, которую с самого начала предлагали РАО “ЕЭС” и Минэкономразвития, и утвердило постановление № 526 “О реформировании электроэнергетики Российской Федерации”. Фундамент для модернизации отрасли был заложен.

Заседание правительства, которое этому предшествовало, по воспоминаниям консультанта, готовилось в довольно нервной обстановке. Оно было назначено на субботу, а в пятницу поздно вечером Ньюшлосу позвонил зампред правления РАО Вячеслав Синюгин и попросил срочно подготовить для Германа Грефа ответы на несколько ключевых вопросов по реформированию электроэнергетики (тот готовился к спорам, которые могли возникнуть в правительстве). Ньюшлос, у которого дома, как назло, тогда не было компьютера, всю ночь писал этот доклад от руки на оборотной стороне каких-то старых документов. Так и понес их наутро министру — времени на приведение бумаг в пристойный вид уже не оставалось. После встречи с Грефом несколько часов просидел в скверике у Театра Сатиры в ожидании новостей из Белого дома. Отправился домой спать только после звонка Синюгина: “Все, мы победили!” Но выспаться так и не удалось: через пару часов Синюгин снова разбудил его телефонным звонком, чтобы передать приглашение на ужин с Чубайсом и его командой. Когда Ньюшлос вспоминает о том вечере, голос его теплеет:

— Председатель в компании незабываемо обаятелен, это была прекрасная встреча единомышленников.

Бывшие и нынешние топ-менеджеры РАО “ЕЭС”, у которых мы брали интервью для этой книги, единодушны в том, что появление в консервативной отраслевой тусовке такого вызывающе чужого человека, как Ньюшлос, помогло развернуть направление мыслей энергетического сообщества в нужную сторону.

— Джек на тот период был одним из немногих людей, кто стоял у истоков сразу нескольких рынков электроэнергии, — говорит сенатор от Саратовской области Валентин Завадников. — Он производил большое впечатление на старых энергетиков. Помню, как-то раз они ему доказывали, что перестроить систему отношений в отрасли невозможно. А он им заявляет: в рыночной экономике священных коров не бывает — их либо доят, либо пускают на колбасу!

Ньюшлос сейчас тоже припоминает эту историю не без удовольствия:

— Я делал свою первую презентацию в РАО и начал со слайда, на котором был список всех выражений, которые я слышал от противников реформы. “У нас это делать нельзя”, “у нас самая лучшая система в мире, но у нас ничего нет” и еще с десяток подобных. Все участники заседания были красные от ярости. А Председатель сидел в президиуме и читал газету. Случайно сбоку я увидел его лицо — он хохотал!

Андрей Шаронов занимался структурными реформами российской экономики больше десяти лет. В первой половине девяностых бывший комсомольский лидер (на излете советской власти он был секретарем ЦК ВЛКСМ) руководил Госкомитетом по делам молодежи, а потом поступил на службу в Министерство экономики, переименованное позднее в Минэкономразвития. Он сделал там хорошую карьеру: от начальника департамента вырос до первого замминистра. Реформа электроэнергетики началась для него летом 2000 года, когда начальство поручило ему курировать естественные монополии. Молодой прямолинейный технократ, резко отстаивающий свою позицию с трибуны и за столом переговоров, Шаронов отлично вписался в реформаторскую команду Но, разумеется, с соблюдением чиновничьей субординации. Все-таки его работодателем было государство, а не РАО “ЕЭС”.

— Минэкономразвития часто идентифицировали с Чубайсом, хотя у нас и были свои разборки. Полностью довериться ему мы не могли,—признается

Шаронов.—Поэтомучасто проверяли его позицию на потребителях, на других оппонентах и пытались заставить их критиковать позицию РАО “ЕЭС”. Это похоже на историю про человека, который не умел играть в шахматы, но пытался состязаться с двумя гроссмейстерами. Он делал первый ход, смотрел, как ответил ему гроссмейстер,—и переносил этот ход на вторую доску. В нашей ситуации было важно найти, кому отдать ход. Найти таких оппонентов, которые были заинтересованы смоделировать для себя постреформенную ситуацию. То есть у нас был ряд критериев, по которым мы проверяли те или иные инновации, — и такая дискуссия шла у нас постоянно.

Осенью прошлого года Шаронов перешел в “Тройку Диалог” на должность исполнительного директора.

— Направление движения задал президентский указ 1997 года о реформировании естественных монополий — энергетики, железной дороги, газовой отрасли и связи, — рассказывает он за чашкой чая в своем офисе. —Логика для всех отраслей была довольно стандартной. Разделение потенциально конкурентных и монопольных видов деятельности, вывод конкурентных секторов на рынок, уменьшение до нуля доли государства в них — и увеличение государственного присутствия в монопольных видах деятельности, серьезное усиление регуляторных полномочий государства.

Шаронов объясняет, что по такой же логике развивались структурные реформы во многих странах:

— К началу 2000-х мир в разных сферах и в разной степени успеха уже опробовал эту формулу.

Пример удачного опыта — английская энергетика, энергетика в Скандинавии: это примеры высокой степени децентрализации, либерализации. Но хватало и неудач.

— В той же Англии на железной дороге управляемость упала ниже уровня 1937 года. Был ряд аварий, поезда постоянно опаздывали. Железнодорожную компанию сделали полностью публичной, и никто из инвесторов не заботился о безопасности и надежности движения. Неудачной была реформа электроэнергетики в Калифорнии,—перечисляет Шаронов. И добавляет, оживившись: —Любопытно, кстати, что во время дискуссий о российской реформе калифорнийскую ситуацию использовали в качестве аргумента как противники, так и сторонники преобразований.

Поздней осенью 2000 года Минэкономразвития выработало основные подходы к российской реформе электроэнергетики. Главный принцип: конкуренция возможна в производстве и сбыте электроэнергии, поэтому эти функции надо передать в частные руки, а в сетевом и диспетчерском хозяйстве контроль надлежит оставить за государством.

— Привлекли на конкурсной основе Arthur Andersen, и даже спорили с ними так по-взрослому—кажется, по поводу отделения сбытовых компаний от генерации, — припоминает Шаронов. — А потом началась эпопея с комиссией Кресса. Идея создать ее, как я понимаю, возникла в голове у президента, который сталкивался с большим количеством мнений и решил перепроверить все аргументы оппонентов. Задача была выявить, артикулировать и систематизировать все оценки и идеологемы, которые существовали на тот момент по поводу реформирования энергетики.

То есть Шаронову с коллегами из Минэкономразвития надо было нарисовать таблицу для президента, из которой было бы видно — кто за, а кто против и почему

Летом 2001 года, когда Минэкономразвития и РАО “ЕЭС” смогли провести через правительство знаменитое постановление № 526 об энергореформе, ее сторонники праздновали победу. Но оказалось, что преждевременно.

— Мы-то думали: теперь законы о реформе—просто дело техники... Аза-коны только через два года были приняты, — разводит руками Шаронов.

За долгую чиновничью карьеру ему довелось представлять в Госдуме множество законопроектов.

— Но такого количества головной боли, как с этими, не припомню, — и сейчас удивляется он. — Я целый год провел на Охотном ряду! А это говорит о простой вещи: те вопросы, которые мы недоспорили в комиссии Кресса, в полный рост выплыли там.

Только теперь к вражескому лагерю примкнули еще и депутаты.

— Чуть до драки не дошло однажды, — посмеивается бывший замминистра. — Был там такой депутат Тихонов, мы с ним через стол сидели, так что подраться не получилось бы, но личные оскорбления уже звучали.

Кстати, Тихонов, закончив депутатство, перешел в ГидроОГК и теперь занимается вопросами гидростроительства как советник председателя правления.

Под конец Шаронов говорит:

— Огромное количество людей ждало провала реформы, огромное. Поэтому мы из двух зол — опоздать или сделать ошибку — выбрали первое. Согласно планам, РАО “ЕЭС” должно было закончить свое существование в 2004 году Вот вам уже и на четыре года сдвижка. Потом, мы ведь не сразу начали делить РАО “ЕЭС”. Идея была в том, чтобы сначала прошли все внутрихолдинговые процедуры, чтобы сохранялась единая вертикаль управления. Тот же рынок запустили в условиях стопроцентного тарифного регулирования, торговля в “АТС” начиналась с продажи излишков. Ничьих интересов это не могло ущемить, зато позволяло наладить взаимодействие “Системного оператора” и АТС, заказать и проверить все нужное программное обеспечение для биржевой торговли... То есть мы очень долго отмеряли, прежде чем отрезать. Тренировались в полухоло-стом режиме. Я считаю, это была правильная тактика для реализации этой реформы. Медленные темпы реформы снижали ее риски.

— С моей точки зрения, цель всех реформ, которые нужны стране, — это создание конкурентных отношений по поводу чего угодно. Рынка, другими словами. Поэтому реформа РАО “ЕЭС” — это прежде всего создание рынка электроэнергии. — Сенатор Валентин Завадников излагает свои либеральные взгляды, вольно раскинувшись в кожаном кресле.

Одет он в черные джинсы и футболку с короткими рукавами, открывающими внушительные бицепсы—в тот день в Совете Федерации не было пленарного заседания, и официальным дресс-кодом можно было пренебречь. Из-за такой экипировки Завадников похож на боксера перед выходом на ринг. “Валя — он вообще-то такой жесткий и отвязанный. Если что-то делает, то лучше не суйся, оторвет все, что можно”, — характеризует его Чубайс.

Главная битва Завадникова уже в прошлом: он курировал реформу РАО “ЕЭС” в качестве первого зампредседателя правления компании в 1998-2001 годах. Но, судя по его речам, боевого настроя не утратил до сих пор.

— У сколько-нибудь думающих энергетиков в конце девяностых уже были представления о том, что торговля электроэнергией может происходить как-то иначе — не так, как устроено в России, — рассказывает Завадников. — Как показал опыт человечества за последние семь тысяч лет, любой товар лучше продавать на конкурентном рынке. А у нас электроэнергия продавалась каким-то другим образом. Был холдинг РАО “ЕЭС”, региональные АО-энерго—дефицитные или избыточные—и федеральные электростанции. Если региональная система не справлялась с самообеспечением, она получала недостающую энергию по договоренности с другим АО-энерго или федеральной станцией. Между ними существовали такие отношения взаимопомощи. Система своеобразного квазиторга.

Вообще-то проблема организации рыночной торговли между энергетиками носила исключительно технический характер. Все трудности — оттого, что электроэнергия ведь должна потребляться в момент производства. Торговые платформы для рыночного оборота этого особого товара появились в мире от силы давадцать лет назад. Так что Россия здесь от мира вовсе не отстала. Во всех странах, которые задумали у себя энергетическую реформу, тоже приходилось демонтировать старую систему отношений в отрасли.

— Только у нас на это еще накладывалась ментальность совка. В нашей стране, в отличие от Запада, доверия к рынку как к инструменту не было, — подмечает Завадников.

Но бывший зампред Федеральной комиссии по рынку ценных бумаг, в начале девяностых работавший финдиректором свободной экономической зоны “Находка”, этому инструменту доверял необычайно. Настолько, что в начале 2000-х яростно отстаивал идею разделить РАО “ЕЭС” на четыреста с лишним частей—по числу электростанций—и продать. А что? Быстро и либерально. Завадникову до сих пор досадно, что проект отвергли:

— Столько воплей было... Портфельные инвесторы кричали: как это так — все продавать в розницу, ведь кто-то же скупит. Вот вы, говорю, и скупите, у вас те же права, что у других. Ну а дальше понеслось: кто будет продавать да как будут организованы продажи — и приехали, как всегда, к коррумпированному российскому государству.

В итоге РАО разделили на шесть крупных ОГК и четырнадцать ТГК поменьше. Нет чтобы продать все сразу на аукционах, не пытаясь искусственно скомпоновать ситуацию, сетует Завадников. Тогда частный бизнес сам бы решал, как энергетические активы объединить. А государство только следило бы, чтобы не возникало новых монополий.

— Но, учитывая, что мы сами не верим в деятельность нашей антимонопольной системы и бюрократический механизм в этой стране ментально крепок на уровне высшей власти, высшая власть, понимая риски, решила от этого уйти. Смешно, конечно, но тем не менее является реалией нашей жизни, — резюмирует он.

У Завадникова было немало смелых идей такого сорта. Одну из них — пригласить бывшего президента фондовой биржи РТС Дмитрия Пономарева возглавить энергетическую биржу АТС — Чубайс с откровенным восхищением называет “совершенно гениальной”:

— Ну ясно же, что профессиональный энергетик на таком посту не нужен, это вообще другая история — клиринг, торговые платформы, расчеты день в день... Дмитрий, который сам создавал РТС, для этой работы ну просто идеально годился!

Пономарев и сейчас руководит “Администратором торговой системы”. А вот остальные идеи Завадникова так и остались в проекте. Предлагал он приватизировать Федеральную сетевую компанию — но после завершения жизни РАО у государства в ФСК таки сохранится 75 процентов и одна акция. Хотел организовать рыночную торговлю трафиком в электросетях — ничего подобного, тариф на передачу электроэнергии в России по-прежнему строго регламентируется государством.

— А к рынку электроэнергии мы реально могли прийти на три года быстрее, чем это произошло. Моя личная гипотеза — переход слишком затянулся не по техническим причинам, а по политике, — добавляет сенатор.

Только время для воплощения дерзких новаций выдалось неподходящее. В описании Завадникова это звучит так, что маятник в последние годы качнулся в сторону чиновничьих интересов. Теперь почему-то считается, что государство эффективнее частников, а чиновники — гораздо умней их. В общем, бюрократия постаралась сохранить контроль над какой-то частью системы. Остановить реформу в этот момент было уже совсем трудно — удалось только сделать ее неполноценной, ущербной, что позволяет в любой момент сказать, что реформа не получилась.

С учетом всех этих обстоятельств Завадников в 2001 году и подался из РАО:

— Однажды наступает предел для компромиссов. Мне к тому моменту было уже все понятно, что нужно делать, — и было ясно: то, что нужно, делать не дают. К тому же все равно уже базовые решения лежали не в РАО “ЕЭС”.

Центром принятия решений по реформе электроэнергетики с самого начала был президент, заключает сенатор.

Чубайс подтверждает:

— Если бы Путин чуть-чуть меньше хотел всего этого, то я точно бы ничего не сделал. Конечно, за это время была не только поддержка. Были и отступления, очень глубокие и крайне болезненные, предельно болезненные. Но доминирующее отношение все равно было позитивным всегда.

— Может быть, Путину кто-то с самого начала его правления грамотно объяснил, почему реформировать электроэнергетику в России обязательно надо? — интересуемся мы.

— А вот не надо недооценивать его способность к пониманию такого рода вещей — у него оно просто поразительно глубокое, — вступается Чубайс за Путина.

Характерная картина, которую припомнил один из наших собеседников: заседание Госсовета в начале 2000-х. На председателя правления РАО “ЕЭС” с критикой по очереди обрушиваются губернаторы — один за другим. Подходит очередь Лужкова, который со свойственным ему пафосом восклицает: Владимир Владимирович, вы только вдумайтесь, что предлагает этот Чубайс со своей реформой! Все разрежут, все раздадут частникам. Да кто вообще будет управлять всей нашей электроэнергетикой?! “Рынок”, — тихим-тихим голосом отвечает Путин.

Чубайс утверждает, что ответ он Путину не подсказывал:

— На общетеоретическом, общеэкономическом уровне он такие вещи с давних пор сам понимал.

Чего добивались враги


Апрель 2002 года. Ежегодная конференция Высшей школы экономики и Международного валютного фонда в Москве. В огромном зале Центра международной торговли на Красной Пресне — все сливки экономического сообщества России, щедро разбавленные зарубежными светочами науки. В президиуме на сцене — научный руководитель Высшей школы экономики Евгений Ясин, министр финансов Алексей Кудрин, бывший директор-распорядитель МВФ Мишель Камдессю, вице-президент Всемирного банка Йоханнес Линн... А вот и Анатолий Чубайс. Он опоздал к началу и теперь, поднявшись на сцену, по очереди здоровается с коллегами. Все приветливо улыбаются друг другу, вполголоса обмениваются репликами, пока Ясин с трибуны заканчивает свой доклад. Вскоре профессор возвращается на председательское место, сердечно обнявшись с Чубайсом по пути, и принимается отвечать на вопросы из зала.

В президиуме пустует только один стул — напротив таблички “Советник Президента РФ по экономическим вопросам Илларионов Андрей Николаевич”. Спустя некоторое время в зал быстрым шагом заходит и он сам. Взлетев по ступеням на сцену, с улыбкой жмет руку Линну. Обнимается с Камдессю. Хлопает по плечу Кудрина. Почтительно здоровается с Ясиным, который на секунду оборачивается от микрофона, чтобы ответить на приветствие президентского советника. И протягивает руку Чубайсу.

А председатель правления РАО “ЕЭС России” смотрит на эту руку, а потом встает и идет к трибуне: по программе сейчас у него выступление на тему “Реформа электроэнергетики в России”.

По притихшему в одно мгновение залу проносится смятенный шепот.

В президиуме небольшое замешательство. Ясин укоризненно вздыхает.

Илларионов усаживается на свое место и оскорбленно откидывается на спинку стула, по-наполеоновски скрестив руки на груди.

По ходу доклада председателя правления РАО он еще перебьет выступающего парой провокационных вопросов. Чубайс ответит на них с убийственным дружелюбием—и, откланявшись, покинет конференцию. Фирменные инвективы по поводу “низкого уровня менеджмента в РАО “ЕЭС”, “циничного перераспределения инвестиционных ресурсов страны в адрес одной монополии” и “смертельного для российской экономики плана Чубайса” Илларионов будет посылать с трибуны уже в отсутствие своего заклятого врага.

За десять лет работы в РАО “ЕЭС” Чубайсу вставляли палки в колеса многие чиновники по разнообразным причинам. Степень эффективности, с которой они действовали, зависела конечно же от их мотивации и влиятельности.

Последний яркий пример такого рода — задержка преобразований в электроэнергетике премьер-министром Михаилом Фрадковым в 2004-2005 годах. Восемь месяцев продержал оборону Михаил Ефимович, и только московская авария в мае 2005-го сдвинула дело с мертвой точки.

Сейчас довольно занятно читать комментарии Чубайса по поводу внезапного назначения бывшего руководителя налоговой полиции на пост председателя правительства 29 февраля 2004 года.

— Можно ли ожидать каких-нибудь сюрпризов в энергореформе в связи со сменой правительства? — спрашивали у Чубайса журналисты в Тюмени, где он оказался в тот день по каким-то энергетическим делам.

— Нет, нельзя. Все будет замечательно—также хорошо, как и с предыдущим правительством, — шутливо отмахивался от них реформатор.

Спустя пару дней пресс-служба РАО “ЕЭС” распространила заявление: председатель правления компании Анатолий Чубайс положительно оценивает выдвижение кандидатуры Михаила Фрадкова на пост председателя правительства РФ, в том числе с точки зрения реализации реформы РАО “ЕЭС”. “Профессионалов такого класса и опыта в стране единицы”,—цитировались в заявлении слова председателя правления. Чубайс неплохо знал Фрадкова по прежней работе в правительстве, когда был вице-премьером. И видимо, рассчитывал на взаимопонимание накануне совета директоров, на котором государство, как главный акционер РАО, должно было проголосовать за способ и сроки приватизации ОГК — ключевой вопрос реформы для инвесторов, между прочим.

А профессиональный Фрадков через несколько дней сказал, что решение по продаже ОГК не будет принято до тех пор, пока он сам в реформе энергетики не разберется — и точка.

Сначала премьер обещал вникнуть в суть дела до 30 июня, даты годового собрания акционеров РАО “ЕЭС”. Собрание прошло —установил новый срок: декабрь, заседание правительства по реформе электроэнергетики. “Те, кто знают историю реформы энергетики, знают, что в ней случалось и не такое” — бодрый комментарий Чубайса, пытающегося скрыть досаду от корреспондента агентства “Интерфакс”; акции РАО в тот день упали в цене на 10 процентов. Вечером глава компании в телефонном разговоре с Грефом в выражениях по поводу происходящего уже не стеснялся. “Я никогда прежде не слышал десять минут отборного трехэтажного мата в исполнении Чубайса”, — удивлялся потом Греф в разговорах с их общими знакомыми (сейчас Чубайс несколько смущенно признает, что орать на Грефа по поводу решений премьера и вправду не стоило).

А в декабре незадолго до заседания выяснилось, что вопрос об ОГ’К там рассматриваться не будет. Дескать, это и не планировалось — идея будто бы изначально состояла в том, чтобы дать оценку реформе как таковой. Оценка оказалась, как положено, расплывчато-положительной. Но сроков, когда премьер разберется с приватизацией генерирующих компаний, уже никто не назы