КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 395660 томов
Объем библиотеки - 514 Гб.
Всего авторов - 167272
Пользователей - 89923
Загрузка...

Впечатления

OnceAgain про Шепилов: Политическая экономия (Политика)

БМ

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
каркуша про Сокол: Очень плохой профессор (Любовная фантастика)

Здесь из фантастики только сиропный хеппи-энд, а антураж и история скорее из современных романов

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Symbolic про Соколов: Страх высоты (Боевая фантастика)

Очень добротно написана первая книга дилогии. По всему тексту идёт ровное линейное повествование без всяких уходов в дебри. Очень удобно читать подобные книги, для меня это огромный плюс. Во всех поступках ГГ заложена логика, причём логика настоящая, мужская, рассчитанная на выживание в жестоком мире.
За всё ставлю 10 баллов.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Одессит. про Чупин: Командир. Трилогия (СИ) (Альтернативная история)

Автор. Для того что бы 14 июля 2000года молодой человек в возрасте 21 года был лейтенантом. Ему надо было закончить училище в 1999 г. 5 лет штурманский факультет, 11 лет школы. Итого в школу он пошел в 4 года..... октись милай...

Рейтинг: +5 ( 5 за, 0 против).
DXBCKT про Мельников: Охотники на людей (Боевая фантастика)

Совершенно случайно «перехватив» по случаю вторую часть данной СИ (в книжном) я решил (разумеется) прочесть сначала часть первую... Но ввиду ее отсутствия «на бумаге» пришлось «вычитывать так».

Что сказать — деньги (на 2-ю часть) были потрачены безусловно не зря... С одной стороны — вроде ничего особенного... ну очередной «постап», в котором рассказывается о более смягченном (неядерном) векторе событий... ну очередное «Гуляй поле» в масштабах целой страны... Но помимо чисто художественной сути (автор) нам доходчиво показывает вариант в котором (как говорится) «рынок все поставил на свои места»... Здесь описан мир в котором ты вынужден убивать - что бы самому не сдохнуть, но даже если «ты сломал себя» и ведешь «себя правильно» (в рамках новой формации), это не избавит тебя от возможности самому «примерить ошейник», ибо «прихоти хозяев» могут измениться в любой момент... И тут (как опять говорится) «кто был всем, мигом станет никем...»

В общем - «прочищает мозги на раз», поскольку речь тут (порой) ведется не сколько о «мире победившего капитализма», а о нашем «нынешнем положении» и стремлении «угодить тому кто выше», что бы (опять же) не сдохнуть завтра «на обочине жизни»...

Таким образом — не смотря на то что «раньше я» из данной серии («апокалиптика») знал только (мэтра) С.Цормудяна (с его «Вторым шансом...»), но и данное «знакомство с автором» состоялось довольно успешно...

P.S Знаю что кое-кто (возможно) будет упрекать автора «в излишней жестокости» и прямолинейности героя (которому сказали «убей» и он убил), но все же (как ни странно при «таком стиле») автору далеко до совсем «бездушных вершин» («на высоте которых», например находится Мичурин со своим СИ «Еда и патроны»).

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
DXBCKT про Брэдбери: Тени грядущего зла (Социальная фантастика)

Комментируемый рассказ-И духов зла явилась рать (2019.02.09)
Один из примеров того как простое прочтение текста превращается в некий «завораживающий процесс», где слова настолько переплетаются с ощущениями что... Нет порой встречаются «отдельные примеры» когда вместо прочтения получается «пролистывание»... Здесь же все наоборот... Плотность подачи материала такая, что прочитав 20 страниц ты как бы прочитал 100-200 (по сравнению с произведениями некоторых современных авторов). Так что... Конечно кто-то может сказать — мол и о чем тут сюжет? Ну, приехал в город какой-то «подозрительный цирк»... ну, некие «страшилки» не тянущие даже «на реальное мочилово»... В целом — вполне справедливый упрек...
Однако здесь автор (видимо) совсем не задался «переписыванием» очередного «кроваво-шокового ужастика», а попытался проникнуть во внутренний мир главных героев (чем-то «знакомых» по большинству книг С.Кинга) и их «внутренние переживания», сомнения и попытки преодолеть себя... Финал книги очередной раз доказывает что «путь спасения всегда находится при нас»..
Думаю что если не относить данное произведение к числу «очередного ужасного кровавого-ужаса покорившего малый городок», а просто читать его (безо всяких ожиданий) — то «эффект» получится превосходным... Что касается всей этой индустрии «бензопил и вечно живых порождений ночи», то (каждый раз читая или смотря что-нибудь «модное») складывается впечатление о том что жизнь там если и «небеспросветно скучна», то какие-то причины «все же имеют место», раз «у них» царит постоянный спрос на очередную «сагу» о том как «...из тиши пустых земель выползает очередное забытое зло и начинает свой кровавый разбег по заселенным равнинам и городкам САМОЙ ЛУЧШЕЙ (!!?) страны в мире»)).

Комментируемый рассказ-Акведук (2019.07.19)
Почти микроскопический рассказ автора повествует (на мой субъективный взгляд) о уже «привычных вещах»: то что для одних беда, для других радость... И «они» живут чужой бедой, и пьют ее «как воду» зная о том «что это не вода»... и может быть не в силу изначальной жестокости, а в силу того как «нынче устроен мир»... И что самое немаловажное при этом - это по какую сторону в нем находишься ты...

Комментируемый рассказ-Город (2019.07.19)
Данный рассказ продолжает тему двух предыдущих рассказов из сборника («Тот кто ждет», «Здесь могут водиться тигры»). И тут похоже совершенно не важно — совершали ли в самом деле «предки» космонавтов «то самое убийство» или нет...
Город «ждет» и рано или поздно «дождется своих обидчиков». На самом деле кажущийся примитивный подход автора (прилетели, ужаснулись, умерли, и...) сводится к одной простой мысли: «похоже в этой вселенной» полным полно дверей — которые «не стоит открывать»...

Комментируемый рассказ-Человек которого ждали (2019.07.19)
Очередной рассказ Бредьерри фактически «написан под копирку» с предыдущих (тот же «прилет «гостей» и те же «непонятки с аборигенами»), но тут «разговор» все таки «пошел немного о другом...».
Прилетев с «почетной миссией» капитан (корабля) с удивлением узнает что «его недавно опередили» и что теперь сам факт (его прилета) для всех — ни значит ровным счетом ничего... Сначала капитан подозревает окружающих в некой шутке или инсценировке... но со временем убеждается что... он похоже тоже пропустил некое событие в жизни, которое выпадает только лишь раз...
Сначала это вызывает у капитана недоумение и обиду, ну а потом... самую настоящуэ злость и бешенство... И капитан решает «Раз так — то он догонит ЕГО и...»
Не знаю кто и что увидит в данном рассказе (по субъективным причинам), но как мне кажется — тут речь идет о «вечном поиске» который не имеет завершения... при том, что то что ты ищещь, возможно находится «гораздо ближе» чем ты предполагаешь...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
DXBCKT про Никонов: Конец феминизма. Чем женщина отличается от человека (Научная литература)

Как водится «новые темы» порой надоедают и хочется чего-то «старого», но себя уже зарекомендовавшего... «Второе чтение» данной книги (а вернее ее прослушивание — в формате аудио-книги, чит.И.Литвинов) прошло «по прежнему на Ура!».

Начало конечно немного «смахивает» на «юмор Задорнова» (о том «какие американцы — н-у-у-у тупппые!»), однако в последствии «эти субъективные оценки автора» мотивируются многочисленными примерами (и доказательствами) того что «долгожданное вырождение лучшей в мире нации» (уже) итак идет «полным ходом, впереди планеты всей». Автор вполне убедительно показывает нам истоки зарождения конкретно этой «новой демократической волны» (феминизма), а так же «обоснованно легендирует» причины новой смены формации, (согласно которой «воля извращенного меньшинства» - отныне является «единственно возможной нормой» для «неправильного большинства»).

С одной стороны — все это весьма забавно... «со стороны», но присмотревшись «к происходящему» начинаешь понимать и видеть «все тоже и у себя дома». Поэтому данный труд автора не стоит воспринимать, только лишь как «очередную агитку» (в стиле «а у них все еще хуже чем у нас»...). Да и несмотря на «прогрессирующую болезнь» западного общества у него (от чего-то, пока) остается преимущество «над менее развитыми странами» в виде лучшего уровня жизни, развития технологии и т.п. И конечно «нам хочется» что бы данный «приоритет» был изменен — но вот делаем ли мы хоть что-то (конкретно) для этого (кроме как «хотеть»...).

Мне эта книга весьма напомнила произведение А.Бушкова «Сталин-Корабль без капитана» (кстати в аудио-версии читает также И.Литвинов)). И там и там, «описанное явление» берется «не отдельно» (само по себе), а как следствие развития того варианта (истории государств и всего человечества) который мы имеем еще «со стародавних лет». Автор(ы) на ярких и убедительных примерах показывают нам, что «уровень осознания» человека (в настоящее время) мало чем отличается от (например) уровня феодальных княжеств... И никакие «технооткрытия» это (особо) не изменяют...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
загрузка...

Отравление в Уичфорде (fb2)

- Отравление в Уичфорде (а.с. Роджер Шерингэм-2) 436 Кб, 233с. (скачать fb2) - Энтони Беркли

Настройки текста:



Беркли Энтони Отравление в Уичфорде

Энтони Беркли

Отравление в Уичфорде

Роджер Шерингэм

перевод М.Тугушева


Глава 1 Мармелад и убийство

— Кеджери {Кеджери — рыба с приправами и рисом}, — с энтузиазмом и решительно провозгласил, обращаясь к хозяину и хозяйке, Роджер Шерингэм, нависая над серебряным блюдом, красовавшимся на сервировочной стойке, — кеджери мне всегда казалось в какой-то мере символом нашей жизни. Это кушанье может быть восхитительным или бесповоротно, прискорбно испорченным. Поджаренные до хруста кусочки рыбы и рис в вашем очень удавшемся кеджери означают дни и недели, такие легкие и необременительные, такие незаметно и элегантно исчезающие, в то время как неудобоваримое, вязкое месиво, которое исходит из рук подвыпившей кухарки...

— Любимая, я тебя предупреждал, — сказал Алек Грирсон своей молодой жене, — ты не можешь отрицать, что я тебя не предупредил.

— Но мне это нравится, дорогой, — возразила Барбара Грирсон (урожденная Шэннон), — мне нравится, когда он начинает рассуждать о толстых и вечно пьяных кухарках. Все это может оказаться для меня очень полезными сведениями. — Продолжайте, Роджер!

— Боюсь, вы не слишком внимательно слушали то, о чем я говорю, — огорченно заметил Роджер. — Я рассуждаю о кеджери, а не о кухарках.

— Но мне кажется, вы упомянули о вязком месиве, исходящем из рук подвыпившей кухарки. Впрочем, не важно. Продолжайте рассуждать на тему, хотя должна предупредить, что у вас остывает кофе.

— И заодно ты можешь его предупредить, что на часах уже больше десяти, — добавил ее супруг, подложив новую порцию табака в трубку, которую он обычно выкуривал после завтрака. — Не лучше ли тебе, Роджер, как можно быстрее воздать кеджери должное вместо того, чтобы распространяться о его достоинствах? Я рассчитывал в это время быть у ручья и уже полчаса как полностью готов.

— Тщетны желания человеческие, — печально заметил Роджер, неся к столу тарелку с щедрой порцией кеджери. — Они возникают вечером, а утром, глядишь, они уже увяли. Восходит солнце и сжигает их своими лучами, и желания уходят в небытие.

— Но сам Роджер утром не восходит на горизонте, а пребывает в темноте спальни, — проворчал Алек, — вот это больше подходит к данному случаю.

— Ну перестань, Александр, — кротко возразил Роджер. — Я задержался, чтобы отдать должное стараниям вашей замечательной кухарки.

Алек взял газету и, скрывая нетерпение за наружным безразличием, стал внимательно ее просматривать.

— Вы хорошо спали, Роджер? — осведомилась Барбара.

— Хорошо ли он спал? — саркастически проворчал её муж. — О нет, конечно.

— Благодарю, Барбара, очень, очень хорошо, — безмятежно проворковал Роджер. — Но честное слово, ваша кухарка просто кулинарный феномен и кеджери — настоящая мечта. Я съем еще немного.

— Да уж забирайте с блюда все, что осталось. Теперь вы жалеете, что не приехали к нам раньше погостить?

— Ни в малейшей степени. Напротив, я поздравляю себя, что смог побороть ужасающее искушение, и это один из самых умных поступков в моей жизни, прямо-таки мудрый.

— Да? Но почему же?

— Есть несколько причин. Давно ли вы женаты? Чуть больше года? Именно так. Требуется точно двенадцать месяцев, чтобы новобрачные достаточно привыкли к обществу друг друга и не сентиментальничали на публике к чрезвычайному смущению пожилых холостяков и несочувственно настроенных созерцателей этого счастья, к коим я и отношусь.

— Роджер! — негодующе воскликнула хозяйка. — Уверена, что ни я, ни Алек никогда не сказали в вашем присутствии ни единого...

— А я не говорю о словах. Я говорю о многозначительных, выразительных взглядах. Дорогая Барбара, мне пришлось-таки в свое время покорчиться под их перекрестным огнем. Вы просто не поверите, до чего это мучительно.

— А я-то думала, что вам подобные взгляды могут нравиться, — рассмеялась Барбара. — Все на благо, что идет в вашу писательскую копилку.

— Я не пишу грошовых повестушек, миссис Грирсон, — с чувством собственного достоинства возразил Роджер.

— Да неужели? — с бесхитростным видом вопросила Барбара, а зловредный Алек сопроводил вопрос жены громким фырканьем.

— Здорово, дорогая, ты его прищучила.

— Вы, парочка! Вам доставляет удовольствие оскорблять меня, — патетически возгласил Роджер, — а я весь в вашей власти, беспомощен, безгласен, поглощенный пожиранием кеджери...

— Ну нет, совсем не безгласен, — сказал Алек, прикрывшись газетой. — Такого не случалось еще никогда.

— Безгласен из-за кеджери и вконец смущенный проявлением ваших чувств по отношению друг к другу...

— Роджер, ну как вам не стыдно! И это вы были шафером Алека на нашей свадьбе!

— Но теперь вы взяли меня в тиски и оскорбляете. И в первое же утро после моего приезда. Какие есть обратные поезда в Лондон?

— Есть один, очень удобный и подходящий, отправляется вроде через полчаса. А теперь расскажите нам о других причинах, почему вы не могли приехать раньше?

— Ну, во-первых, Барбара, я довольно сильно ценю комфорт, а разные, достойные сожаления опыты, о которых мы с дрожью умолчим, очень убедительно мне доказали, что новобрачной требуется целых двенадцать месяцев, дабы научиться сносно управлять СВОИМ хозяйством и обеспечить гостям достаточные удобства.

— Роджер! Здешнее хозяйство работает как часы с тех самых пор, как я за него взялась, не правда ли, Алек?

— Как часы, дорогая, — рассеянно пробормотал молодой супруг.

— Ну тогда вы среди женщин — большое исключение, Барбара, — ласково ответил Роджер, — и я не могу не признать этого в присутствии вашего мужа. Тем более что он выше и сильнее меня.

— Роджер, вы что-то не очень нравитесь мне сегодня утром. Вы покончили с кеджери? На другом блюде вы найдете поджаренные почки! Еще кофе?

— Поджаренные почки? — и Роджер быстро вскочил с места. — О, мне начинает нравиться мое пребывание в вашем доме, Барбара. Я уже подозревал, что так оно и будет вчера за обедом, а сейчас я это знаю наверняка.

— Ты все утро собираешься чревоугодничать, Роджер? — с отчаянием спросил Алек.

— Надеюсь, его большую часть, — весело констатировал Роджер.

И почти на две минуты воцарилось молчание.

— Есть что-нибудь интересное в газете? — как бы между прочим осведомилась Барбара.

— Да только это дело Бентли, — ответил муж, не отрывая взгляда от страницы.

— Дело женщины, которая отравила своего мужа мышьяком? Что нового?

— Да муниципальный суд передал ее дело в уголовный.

— А что-нибудь говорится о позиции защиты? — спросил Роджер.

— Нет, защита хранит молчание.

— Защита! — слегка фыркнула Барбара. — Как можно на нее надеяться? Если вина так очевидна!..

— Вот голос всей Англии — за двумя исключениями.

— Исключениями? Никак не думала, что тут вообще могут быть исключения. Кто же эти люди?

— Ну, во-первых, сама миссис Бентли.

— Ну, да, миссис Бентли, разумеется. Но она все равно знает, что виновата.

— Без сомнения, но она не могла и представить, что ее вина будет столь очевидна для всех, не так ли? Было бы странно, если бы она думала подобным образом, для этого надо быть весьма своеобразной особой.

— Но она в любом случае является такой своеобразной особой. Обычные женщины не скармливают своим мужьям мышьяк. А кто является другим исключением?

— Это я, — скромно признался Роджер.

— Вы? Роджер! Вы хотите сказать, что, по-вашему, она не виновата?

— Это не совсем так. Я — исключение только в том смысле, что не верю в слово "несомненно". Ведь, в конце концов, ее еще не судили, как вам известно, и мы не знаем, что она может сказать обо всем этом деле.

— Что может сказать она? Полагаю, что она состряпает какую-нибудь лживую историю в свое оправдание, но, право же, Роджер! Я одно скажу: если ее не повесят, то ни один муж в Англии больше не сможет чувствовать себя в безопасности.

— Тогда будем надеяться, что ее повесят, — заметил Алек шутливо. — Но я говорю это исключительно с мужской точки зрения, конечно.

— "Предубежденность" — ты по природе женщина, — пробормотал Роджер. — "Кровожадность" — женского рода тоже. Замечательно! И мы все превращаемся в женщин из-за этого дела. Пожалуйста, Александр, передай мне мармелад.

— Я знаю, что у тебя, старый черт, извращенные понятия, — с неохотой подчинился Алек. — Но ты действительно считаешь ее невиновной?

— Ничего подобного, Александр, я так не считаю. Я стараюсь только (и, по-видимому, только я один) сохранить свободу мышления. И повторяю — она еще не давала показаний в суде.

— Но ведь заключение коронера, что имело место убийство, указывает именно на нее, как на виновницу.

— Даже эксперты, что при коронере, могут, как известно, ошибаться, — мягко возразил Роджер. — И они, кстати, не заявили так уж прямо о ее вине. Их точные слова, насколько мне помнится, были таковы: Бентли умер от того, что ему дали мышьяк, и большинство из экспертов высказали мнение, что мышьяк был ему дан с целью лишить его жизни.

— Но ведь это то же самое, о чем я говорю.

— Возможно, однако не так категорично.

— По-видимому, вам много известно об этом деле, Роджер, — заметила Барбара.

— Да, я его знаю, — согласился Роджер. — Я старался не пропускать ни слова, что было напечатано об этом деле, и нахожу его необыкновенно интересным. Занимаю очередь на газету, Алек.

Алек перебросил ему через стол газету.

— Вчера судьям была представлена масса новых свидетельств. Тебе тоже надо бы с ними ознакомиться, и если после этого ты сохранишь свое мышление по-прежнему свободным, то можешь назвать нас слепыми улитками.

— А я это делаю уже сейчас, — ответил Роджер, разворачивая перед собой газету. — Спасибо, улитка по имени Александр.

Глава 2   Изложение сути дела

— Алек, — сказал Роджер, поудобнее опираясь спином на ствол густой ивы и вытаскивая из кармана трубку. — Алек, я хотел бы порассуждать с тобой об этом деле.

Стоял чудесный солнечный день начала сентября. В конечном счете мужчины все же выкроили себе пару часов для рыбалки на берегу небольшого бурного ручья, где водилась форель, несмотря на то что Роджер не спешил покончить с кеджери и почками. Ручей протекал на границе грирсоновских земельных владений. Двадцать минут назад рыболовы сделали перерыв на ленч, состоявший из сандвичей и разбавленного водой виски, и, покончив с едой, Роджер испытывал желание поговорить. Случилось так, что в данный момент Алек ничего не имел против этого.

— О деле Бентли? — осведомился он. — Да, я как раз хотел порасспросить тебя об этом. Ты чего-то недоговариваешь, да?

— Абсолютно ничего, — возразил Роджер, уминая табак в огромной чашечке трубки с коротким чубуком. — Ничего, во всяком случае, определенного. Однако должен признаться, что дело меня чертовски интересует, и есть одна в этом деле подробность, которая кажется мне поразительной. Послушай, ты не возражаешь, если я бегло перескажу тебе все перипетии и оценю все свидетельства? У меня все это вертится на кончике языка и, наверное, пойдет на пользу делу, если я проясню его для более верного понимания, что тут к чему. Я изложу только факты и без всякой предвзятости.

— Нисколько не возражаю, — добродушно отвечал Алек. — Во всяком случае, у нас есть полчаса, чтобы хорошенько покурить, прежде чем мы снова начнем удить.

— Ну, я думаю, ты мог бы выразить свое согласие в более изящном стиле, — упрекнул приятеля Роджер. — Ну да куда ни шло! Вот только с чего бы начать? Да, наверное, с отношений в семье Бентли. Нет, пожалуй, с более раннего времени. Подожди, у меня здесь кое-какие заметки есть.

Роджер сунул руку в нагрудный карман совершенно непрезентабельной, но очень удобной спортивной куртки и вынул небольшой блокнот, в изучение которого погрузился минуты на две.

— Итак. Наверное стоит окинуть взором всю жизнь этого человека. Джон Бентли был старшим из трех братьев и ко времени смерти ему исполнился сорок один год. С восемнадцати лет он работал в отцовском предприятии, занимающемся импортом и экспортом механизированных орудий труда, и шесть лет подвизался в лондонском офисе фирмы. Когда ему исполнилось двадцать четыре года, отец послал его во Францию, заведовать её филиалом в Париже, и он прожил там двенадцать лет, включая годы войны, так как в армию его не призывали. Во Франции он, в тридцать четыре года, женился на мадемуазель Жаклин Монжалон, дочери знакомого парижского дельца, который вскоре умер. Его жене было только восемнадцать. Пока все ясно?

— Совершенно, — ответил Алек, попыхивая трубкой.

— Через два года после свадьбы Бентли, по желанию отца, вернулся в Лондон и постепенно взял под свой контроль все дело, которое процветало, и приложил все усилия, чтобы так оно продолжалось и дальше. В бизнесе участвовал и его брат, второй сын главы фирмы, но данному господину не удалось избежать исполнения воинского долга перед страной. В шестнадцатом году его призвали в армию, где он прослужил полтора года, но в одном из последних наступлений был тяжело ранен. Если судить по некоторым странностям в его заявлениях, опубликованных в прессе, я бы сказал, что его при этом и сильно контузило осколком снаряда.

— Да, твой диагноз правилен, — подтвердил Алек, — я это сам замечал, но, наверное, этот тип от природы склонен к истерике. Продолжай.

— Итак, вернувшись из Франции, наша супружеская чета купила большой дом с удобствами в Уичфорде, что в пятнадцати милях на юго-восток от Лондона и по этой причине уставшие от забот деловые люди могут пользоваться прекрасным железнодорожным сообщением со столицей. Поэтому, разумеется, наш друг Джон наезжал в город ежедневно, за исключением воскресений, когда ни одно должностное лицо рангом выше помощника менеджера не отваживается показаться на улицах Лондона из боязни, что все решат, будто его фирма на грани банкротства. Запомни это, Алек, если ты когда-нибудь начнешь какое-нибудь собственное дело.

— Спасибо, запомню.

— Далее. Через полтора года после переезда четы Бентли в Англию папаша, вместо того чтобы, как это обычно бывает, уйти на покой, выдал штуку получше: взял да и помер, оставив дело на попечение своих двух сыновей, передав две трети всего имущества и прав Джону, а одну треть второму сыну, Уильяму. Третьему же, Альфреду он оставил большую часть доходов с недвижимости, которая по стоимости соответствовала доле Уильяма в отцовском бизнесе. Таким образом, Джон, который явно был любимцем отца, оказался гораздо лучше обеспечен, чем двое других. Джон немедленно прибрал бразды правления к рукам, и последующие три года все шло хорошо, не так хорошо, как при отце, потому что Джон сам не был таким человеком, как старик, но все же довольно прилично. Однако об истории семьи я уже сказал достаточно. Ты все запомнил?

Алек кивнул, но заметил:

— А я о многом из того, что ты рассказал, знал раньше.

— Ну, значит, теперь от общих положений мы можем перейти к частностям, иначе говоря — к отношениям в семье Джона Бентли. Ты уже составил представление о характерах этих двух персонажей, Monsieur и Madame? Ты можешь дать краткую характеристику, например, Бентли?

— Нет, я бы не смог. Я сосредоточил внимание на фактах и событиях, а не на характерах.

Роджер с упреком покачал головой.

— И это большая ошибка, Александр, большая ошибка. Почему, по-твоему, любое дело об убийстве так захватывающе интересно? Не его отвратительные, мрачные подробности, нет, интересны психология действующих лиц, характер преступника, характер жертвы, их реакция на насилие, то, что они чувствовали, думали, что переживали в момент убийства. Обстоятельства, при которых совершено убийство, методы убийцы, способы, с помощью которых он стремится избежать выяснения и расследования убийства — ведь это все непосредственно вытекает из характера убийцы. А сами по себе, в отрыве от характера, они вторичны. Можно утверждать, что факты в данных случаях зависят от психологии. Почему дело Томсоны-Байуотерс было столь интересно? Не только из-за фактов самих по себе. Самое интересное в этом деле характеры трех участников дела. Убери психологическую подкладку — и в остатке окажется банальный и скверный любовный треугольник совершенно ничем не примечательных людей. Но добавь психологию — и получишь то, что кинорежиссеры называют драматизмом человеческих страстей. И то же самое мы видим в делах Седдонов, Гриппенов, или, если брать пример из классической криминологии, в деле Уильяма Палмера. Да, Александр, ты совершил серьезную ошибку, очень-очень серьезную.

— Извини, видно я сказал что-то не то. Пусть так, но какова эта психологическая подкладка в деле Бентли?

— Ну, во-первых, мне кажется, что Джон Бентли был суетливым, довольно раздражительным субъектом, очень самодовольным и постоянно пекущимся о собственном здоровье. Возможно, он был немного ипохондриком. Сдается, что брат Уильям с ним совсем не ладил и, несомненно, по той причине, что у него был такой же характер. Не требуется никакой прозорливости, чтобы усмотреть в жене Джона Бентли совсем непохожую на него личность. Мне она представляется веселой, смешливой, не слишком обремененной мозгами, но по-своему неглупой особой, всегда готовой к светским развлечениям и обожающей театры, танц-клубы, автомобильные поездки, вечеринки и все такое прочее. Ну а теперь представь себе эту пару вдвоем и не забудь, что она на шестнадцать лет моложе своего мужа. Ей хочется поехать на танцы, а он ее туда отказывается везти, потому что это помешает его регулярному восьмичасовому сну. Она желает отправиться на скачки, а он полагает, что простудится, если будет несколько часов стоять на ветру. Они едут в театр, но он вдруг решает, что сосед справа болен гриппом и может его заразить. Конечно, в результате случилось неизбежное. Она нашла другого, кто ей составлял компанию.

— Ах вот что! — проницательно заметил Алек. — Это был Аллен!

— Точно! Аллен. И вот тут-то начинаются события, имеющие отношение к делу из-за того самого уикенда, который миссис Бентли провела с Алленом в гостинице "Бишрома".

— Наконец-то мы добрались до главного.

Роджер помедлил, снова разжигая трубку, погашенную потоком его красноречия.

— Да, наконец-то добрались, и это главное событие произошло двадцать седьмого июня. Миссис Бентли вернулась домой двадцать девятого и объяснила мужу, что провела эти дни с подругой, приехавшей из Парижа. По-видимому, Бентли ничего не заподозрил, что вполне возможно для такого самодовольного эгоцентрика. Однако в отношении Аллена он уже питал кое-какие подозрения. По свидетельству братца Уильяма, гостившего у них все лето, мы знаем, что в тот же вечер в разговоре было упомянуто имя Аллена. Уильям слышал, как Бентли запретил жене общаться с этим молодчиком. Мадам рассмеялась и спросила, уж не ревнует ли он.

— Довольно смело с ее стороны.

— В определенных обстоятельствах такая смелость вполне естественна. На это мистер Бентли ответил, что нет, он совсем, слава богу, не ревнует, но просто дает ей указания, как себя надлежит вести, и не будет ли она столь любезна выполнять данные указания. (Все это очень наглядно его характеризует, правда?) Мадам перестала смеяться и сказала, что нельзя быть таким дураком. Бентли отвечал в том же духе. Так или иначе, но разразился скандал, оба рвали и метали, и все это в присутствии братца Уильяма, а потом мадам с яростным воплем взлетела наверх в спальню и стала собирать вещи, чтобы немедленно уехать во Францию.

— Жаль, что она не осуществила своего намерения.

— Согласен. Но тогда вмешался братец Уильям и уговорил ее подождать хотя бы ночь, а утром он привел миссис Сондерсон, которая живет на этой же улице и с которой миссис Бентли за последние два года близко сдружилась, и той удалось настолько успокоить мадам, что вечером того же дня состоялось грандиозное примирение Джона и Жаклин, а братец Уильям и миссис Сондерсон с ликованием взирали на них. Это было двадцать девятого июня. А июля первого числа миссис Бентли в местной аптеке купила два десятка пропитанных мышьяком листков для мух.

— Знаешь, ты должен признать, что это довольно подозрительно.

— Я согласен. И "подозрительно" — не то слово. Мэри Блауэр, горничная, и уборщица по дому Нелли Грин видели, как в течение последующих двух дней эти бумажонки мокли в трех блюдцах в спальне миссис Бентли. Прежде такого никогда не наблюдалось, почему эти отравленные бумажки их порядком заинтриговали, и особенно, как мы увидим позже, — Мэри Блауэр. В тот же день мистер Бентли, как всегда сильно обеспокоенный состоянием своего здоровья, отправился на прием к своему уичфордскому врачу, доктору Джеймсу, и тот тщательно его осмотрел. Вывод доктора был таков: мистер Бентли немного переутомился (обычный диагноз для людей типа мистера Бентли), но никаких органических пороков он не находит, поэтому сейчас выпишет ему успокоительную микстуру одновременно с мягким укрепляющим, в составе которого превалирует железо. Через четыре дня во время завтрака мистер Бентли пожаловался, что ему как-то не по себе. Уильям с весьма шокированным видом засвидетельствовал, что миссис Бентли восприняла это сообщение весьма сурово и резко ответила, что пусть не выдумывает, с ним все в порядке. Бедная женщина столько раз прежде во время завтраков слышала подобные заявления, что и сейчас оно её не сокрушило, и ничего удивительного в этом нет. В любом случае он чувствовал себя не так уж скверно, если в тот же самый день отправился на пикник вместе с женой, Уильямом и супругами Аллен.

— Очевидно он ничего больше против Аллена не имел, — прокомментировал Алек.

— Да, но ему пришлось бы примириться поневоле. За исключением миссис Сондерсон Аллены были ближайшими во всем Уичфорде друзьями супругов Бентли. Если мистер Бентли не желал способствовать разжиганию скандала, ему, скрепя сердце, приходилось сохранять с Алленами дружеские отношения. Иное поведение было бы равносильно извещению миссис Аллен о том, что ее муж, по мнению мистера Бентли, нарушает супружескую верность. И тут мы не можем не посочувствовать Бентли. Положение его было очень скверное. Но не думаю, что ему вообще когда-либо очень нравился Аллен. Мужчины были друг другу полнейшей противоположностью. Бентли — мелочный, суетливый, раздражительный и невысокого роста. Аллен — большой, высокий, сильный и уверенный в себе, во всяком случае таким он мне кажется. Да, я очень ясно представляю себе неприязнь, которую Бентли испытывал в то время к другу Аллену.

— А что же миссис Аллен? Она не знала, что все это время ее муж развлекается с миссис Бентли и повсюду бывает с ней?

— Да, по-видимому, так. Возможно, она догадывалась, что у него кто-то есть на стороне, но не питала подозрений в отношении миссис Бентли. Я не совсем понимаю характер миссис Аллен. В зале суда она казалась в высшей степени спокойной, от нее веяло даже каким-то ледяным спокойствием, и, возможно, эта высокомерная манера держать себя гораздо больше повредила миссис Бентли во мнении суда, чем истерическое поведение миссис Сондерсон. Понимаешь, миссис Аллен — обманутая жена, но она держалась в этой незавидной роли с невозмутимым достоинством. А миссис Сондерсон во всем этом деле играет, по-моему, самую неблаговидную роль. Она просто исходит ядовитой ненавистью по отношению к недавно столь любимой подруге. Какими бесчувственными и жестокими могут быть друг к другу некоторые женщины, когда одна из них нарушает закон и приличия. Однако к делу. С пикника Бентли возвратился с жалобами на весьма ухудшившееся самочувствие, сразу лег в постель и вскоре ему стало плохо по-настоящему. Он объяснял свою болезнь тем, что во время пикника сидел на сырой траве. Полиция же утверждает, что ухудшение здоровья последовало в связи с тем, что жена впервые дала ему для питья отравленную мышьяком жидкость.

— Гм! — задумчиво реагировал на это Алек.

— Ночью он чувствовал себя довольно сносно, но весь следующий день оставался в постели, хотя стал поправляться. Утром приехал доктор Джеймс и, тщательно осмотрев больного, пришел к выводу, что мистер Бентли страдает хронической диспепсией. Он назначил новое лекарство, дал указания насчет диеты и на следующий день мистер Бентли почувствовал себя настолько хорошо, что даже занялся делами. Вечером того же дня миссис Бентли отправилась с мистером Алленом на "Бал четырех искусств" в Ковент-Гарден, заключительное большое празднество сезона, а после этого снова поехала с ним в гостиницу "Бишрома". Это подтвердил как несомненный факт владелец гостиницы, мистер Ньюм.

— Рискованный поступок, если учесть недавний скандал.

— О да, конечно, очень рискованный. Но, как я понимаю сущность характера миссис Бентли в данное время (оставляя в стороне вопрос о том, виновна она или нет), ей было на это совершенно наплевать. Нам неизвестно, была ли она влюблена в Аллена или нет, но мы знаем, что пожилой муж не только ей наскучил, но очень ее раздражал, а в таких случаях женщины вполне способны на разные безумства. Эффект примирения с мужем, наверное, уже совершенно испарился и ей уже было безразлично, узнает он о ее поступке или нет. Вполне возможно, что она даже надеялась на скандал и на то, что Бентли с ней разведется и она снова обретет свободу. Да к тому же у них не было детей, что осложнило бы ситуацию.

— Да, это похоже на правду, — согласился Алек.

— Но после этого события стали развиваться в ускоренном темпе. Когда она вернулась на следующий день домой, разразился яростный скандал: Бентли совершенно вышел из себя, сбил ее с ног и поставил синяк под глазом. Мадам снова взбежала наверх и стала паковать чемодан, собираясь отбыть во Францию, и опять в дело вмешались как ангелы-миротворцы брат Уильям и миссис Сондерсон, и снова ссора была так или иначе погашена. Мадам Бентли осталась. Это было в среду. В тот день Бентли ездил на работу, поехал и в четверг, на этот раз взяв с собой термос с едой, специально приготовленной для него самой миссис Бентли. Он оставил термос в Лондоне, как тебе известно, чтобы сделать анализ содержимого. Анализ показал, что в еде присутствует мышьяк.

— И что же миссис Бентли может противопоставить этому заключению?

— Вот именно, что? Меня тоже все время занимает данный вопрос. В тот день, в четверг утром приехал младший брат мистера Бентли, Альфред, и Бентли сказал ему, что, в связи с поведением жены, он меняет завещание и оставит ей только сумму, едва достаточную для пропитания, а почти все имущество, состоящее главным образом из акций его фирмы, разделит между братьями, причем Уильяму отойдет их малая часть, а львиная доля — Альфреду. Таким образом, после смерти старшего брата Альфред будет, по сути, хозяином семейного дела, хотя никогда им до этого не занимался, а Уильям был в деле всю свою жизнь.

— Понятно, но зачем, ради всего святого, мистер Бентли так поступил?

— Да ведь это вполне очевидно. Бентли, хотя в личных вопросах вел себя довольно глупо, был отнюдь не дураком в том, что касалось дела, а Уильям в нем слабо разбирался, и мистер Бентли отлично знал, что едва лишь фирма подпадет под контроль Уильяма, то почти сразу же лопнет. Альфред, напротив, человек совсем другого склада, чем сильно отличался от обоих братьев. В его характере, как мне кажется, сильнее старошотландская закваска, чем у других Бентли: он угрюм, суров, неуступчив, он жесткий человек, можно сказать, почти жестокий. И весьма — не думаю, что ошибаюсь, — скуповат. Потрясающий контраст со старшими братьями. Как бы то ни было, но, скорее всего, ты поймешь его характер, если я скажу, что сообразительный братец Альфред, едва услышав о таковых намерениях старшего Бентли, немедленно, в то же самое утро, повел его к адвокату и стоял у брата над душой, пока новое завещание не было составлено по всем правилам. О, брат Альфред оказался большим ловкачом.

— И тем не менее, по мне все же лучше Альфред, чем его брат.

— Это в тебе заговорила та же шотландская закваска, Алек. Ты несомненно почуял в братце Альфреде родственную натуру. Но, как бы то ни было, теперь мы подходим к главному — роковой болезни мистера Бентли и его смерти. Однако если хочешь — сделаем перерыв и вплотную займемся форелью.

— Нет! — отказался Алек к удивлению Роджера. — Довольно интересно узнавать о деле не урывками, а из такого цельного и связного повествования, хотя то, что ты сам думаешь обо всем этом и куда гнешь, я понятия не имею, можешь меня за это повесить. Так что, нет, продолжай!

— Алек, — с чувством признался Роджер. — Это самая замечательная похвала, которую я когда либо слышал за все время своей долгой и успешной карьеры.

Глава 3 Мистер Шерингэм спрашивает: "Зачем?"

— На следующий день, — немного помолчав, сказал Роджер, — в пятницу десятого июля Бентли почувствовал себя утром так плохо, что на работу не поехал. Он жаловался на боли в ноге и его рвало. Был вызван доктор Джеймс, который прописал еще лекарства. В субботу боли исчезли, но рвота продолжалась, однако доктор Джеймс объяснил это действием морфия, который он прописал больному накануне. В воскресенье мистеру Бентли стало немного лучше. В понедельник еще полегчало. Доктор Джеймс уже полагал, что во вторник больной будет почти здоров, но вместо этого наступило небольшое ухудшение, и миссис Бентли предложила пригласить еще одного врача. Пригласили доктора Питерса. Доктор Питерc также диагностировал острую диспепсию и дал больному успокоительное, однако в среду больному лучше не стало.

И вот наступил этот день, пятнадцатое июля, день очень важный, и мы рассмотрим все события его более подробно. Именно в течение пятнадцатого июля возникла мысль, сначала как предположение, что все идет не так, как должно.

Все это время миссис Аллен и миссис Сондерсон очень часто появлялись в доме, а так как миссис Бентли ухаживала за больным, они делали хозяйственные покупки, исполняли разные поручения, давали умные советы и вообще суетились вокруг да около. Вечером этого дня Мэри Блауэр (которая имеет зуб на хозяйку) рассказала миссис Сондерсон о бумажках, мокнувших в воде две недели назад. Миссис Сондерсон, вне себя от возбуждения, рассказала об этом миссис Аллен, и не прошло и трех минут, как эти замечательные дамы решили, что миссис Бентли травит своего мужа. И у меня сложилось такое впечатление: с тех самых пор ни одна душа, по-видимому, нисколько в этом не усомнилась. Миссис Сондерсон сразу же отправилась звонить брату Уильяму, а он был в лондонской конторе, и сказала, чтобы он немедленно возвращался в Уичфорд, а миссис Аллен побежала на почту и отправила телеграмму таинственного содержания брату Альфреду. Разумеется, миссис Бентли совершенно не подозревала об этих действиях.

К полудню братья уже были в Уичфорде, и можешь представить, в каком возбужденном состоянии.

А тем временем миссис Бентли решила, что ей не под силу ухаживать за больным в одиночку и вызвала телеграммой сиделку. Та прибыла сразу после ленча. Брат Альфред, который уже, по-видимому, взял бразды правления всем хозяйством в собственные руки, сразу же отвел сиделку в сторону и приказал, чтобы никто, кроме нее самой, ничего не давал больному, так как в доме сейчас происходит нечто непонятное. В результате сиделка пополнила число персон, крайне взволнованных событиями, — то есть приятельниц миссис Бентли и братьев мистера Бентли. Практически в доме единственный человек, который тогда ни с кем не шушукался и не впадал в ажиотаж, была именно миссис Бентли.

Но настоящее смятение умов было еще впереди. Днем пятнадцатого июля миссис Бентли дала письмо Мэри Блауэр и попросила ее сбегать на почту и побыстрее отправить его. Мэри Блауэр, взглянув на конверт и увидев, что оно адресовано мистеру Аллену, который по делам уехал в Бристоль, на почту не пошла, а вручила письмо миссис Аллен, которая немедленно его распечатала. А там уж пламя ревности раздувало чувство мести, тем более что миссис Бентли как идиотка не только упоминала о прошлом свидании в "Бишроме", но и о болезни мужа, причем в не очень сочувственных выражениях — хотя, вероятнее всего, она тогда еще не сознавала всей серьезности положения.

Как бы то ни было, этого потрясающего открытия о связи миссис Бентли с мистером Алленом для четверки оказалось достаточно. Если, узнав о пропитанной мышьяком бумаге для мух, они еще могли сомневаться в намерениях миссис Бентли, то теперь все сомнения на ее счет отпали. Братец Альфред немедленно надел шляпу и пошел объявить обо всем врачам. Троица устроила военный совет и вынесла решение: неуклонно и постоянно следить за миссис Бентли.

Да, это уже было само по себе очень плохо, но когда брат Альфред вернулся домой, его ожидала еще новость, и самая потрясающая из всех. Явилась сиделка с пузырьком микстуры в руках и рассказала, что видела, как миссис Бентли украдкой вынесла его из спальни, пряча в складках платья. Через несколько минут она вернулась и поставила пузырек на прежнее место, когда сиделка повернулась к ней спиной. На следующий день пузырек с микстурой передали врачам и в ней был обнаружен мышьяк.

— Будь я проклят, если тебе, Роджер, удастся теперь обелить миссис Бентли.

— Да я вовсе не стремлюсь ее обелять. Я ведь не утверждаю, что эта женщина не виновата. Я говорю только, что мы должны предполагать и возможность ее невиновности, а не сразу, огульно считать её вину чем-то само собой разумеющимся. В любом случае мне чрезвычайно интересно услышать, как она объяснит именно этот инцидент. Итак, запомни, что до этого момента положение мистера Бентли, хотя и серьезное, не считалось ни в коей мере опасным (чем, в частности, объясняется небрежный тон письма миссис Бентли к Аллену, хотя именно эта небрежность послужит основанием предвзятого отношения к ней). Однако в тот же самый вечер положение больного стремительно стало ухудшаться. Немедленно были вызваны оба врача, и они хлопотали возле него всю ночь. На следующее утро они предупредили миссис Бентли и остальных, что положение больного почти безнадежно. В полдень он потерял сознание и в семь вечера умер.

Но и это еще не все. По приказанию братца Альфреда миссис Бентли сразу была отправлена в спальню, где ее практически держали как пленницу, а четверка начала скрупулезно обыскивать дом. Их усилия оказались не напрасны. В гардеробной мистера Бентли стоял сундук с вещами жены. В одном из его отделений нашли бутыль лимонада с очень большим содержанием мышьяка, а также носовой платок миссис Бентли, насквозь пропитанный раствором этого яда. В аптечном шкафчике обнаружили пузырьки с остатками лекарств, прописанных доктором Джеймсом (два пузырька) и доктором Питерсом (один пузырек). В их рецептах мышьяк не значился, но в каждом из пузырьков его было достаточно. И, наконец, в запертом комоде, стоявшем в спальне миссис Бентли, нашли пакетик, содержащий не менее двух унций чистого мышьяка — количество достаточное, чтобы отправить на тот свет более двух сотен человек! Вот так-то!

— Да, доложу я вам! — кивнул Алек.

— Разумеется, врачи отказались выдать свидетельство о смерти. Была вызвана полиция, и миссис Бентли сразу же арестовали. Через два дня состоялось вскрытие тела. Причина смерти сомнений не вызывала. Желудок и весь кишечник были сильно воспалены. "Смерть, причиненная воспалением желудка и пищеварительного тракта вследствие яда", — такова медицинская констатация факта отравления. Были изъяты необходимые органы и посланы, в закрытых сосудах, на окончательный анализ в государственную экспертизу. Сегодня утром в газете ты прочитал свидетельские показания эксперта в городском суде: в теле в момент смерти содержалась доза мышьяка, в три раза превышающая смертельную, а это означало, что незадолго до смерти содержание мышьяка в организме было еще больше. Мышьяк нашли в желудке, кишечнике, печени, почках — всюду! А также, что очень знаменательно, — в коже, ногтях и волосах, а это означает, что мышьяк давался пациенту уже довольно продолжительное время, например недели две, то есть приблизительно со дня пикника. Удивительно ли, что коронер вынес вердикт, утверждающий, будто имеет место намеренное убийство и повинна в нем миссис Бентли? Удивительно ли, что городские власти квалифицировали дело как подлежащее судебному разбирательству?

— Нет, конечно ничего удивительного в этом нет, решительно отвечал Алек, — надо быть умалишенным, чтобы поступить иначе.

— Совершенно верно, — согласился Роджер. — В точности так. — И в глубокой задумчивости вновь стал раскуривать трубку.

Они немного помолчали.

— Продолжай же, — сказал Алек, — ты же чего-то недосказываешь.

— Нет-нет, я ничего не утаиваю.

— Ну все равно, ты о чем-то думаешь еще. Выкладывай!

Роджер вынул изо рта трубку и ткнул коротким чубуком в сторону собеседника, словно желая подчеркнуть свои слова:

— Но есть вопрос, на который я не могу найти ответа, медленно произнес он. — И вопрос состоит в следующем: за каким дьяволом понадобилось так много мышьяка?

— Так много?

— Да. В количестве, достаточном, чтобы убить свыше двух сотен человек, когда надо было убить только одного. Зачем? Это все как-то неестественно.

Алек задумался:

— Ну, этому можно найти несколько объяснений. Например: она хотела достичь цели наверняка. Или: она не знала точно, какова смертельная доза. Или она...

— О да, можно сразу же подыскать два-три объяснения, но ни одно из них нисколько не убедительно. Ты считаешь, что люди приступают к процессу отравления, не узнав заранее, какова эта смертельная доза, да? Отравление дело злонамеренное и требует хладнокровия, и хотя бы такой незамысловатой акции, как консультация с энциклопедией или медицинским справочником насчет того, какова она, эта роковая доза. Это, так сказать, первый и неизбежный шаг по данному пути.

— Гм? — усомнился Алек, не слишком убежденный Роджером.

— И еще одно. Зачем было покупать отравленную мышьяком бумагу для мух, когда в доме уже было полно яда?

— А может, еще не было, — быстро возразил Алек. — Может, она приобрела весь остальной мышьяк после того, как купила эти отравленные бумажки?

— Пусть так. Но и на данное предположение найдется свое опровержение. Зачем ей понадобилось покупать такое количество мышьяка, когда в бумаженциях с отравой уже содержалось с полдюжины смертельных доз? Более того: я не знаю ни одного свидетельства со стороны полиции, удостоверяющего, что миссис Бентли вообще покупала мышьяк. Есть только доказательство, что она мышьяком располагала, но каким образом он попал в дом, мы не знаем. По-видимому, полиция считает само собой разумеющимся, что если в доме есть мышьяк, то именно она его и купила.

— Неужели все это так уж важно?

— Я бы сказал, что это жизненно важно! Нет, как хочешь, но наличие мышьяка в столь непомерном количестве не упрощает дело, как по-видимому думают все окружающие, по, по-моему, чертовски запутывает его.

— Интересное предположение, — согласился Алек. — Я как-то не рассматривал ситуацию под этим углом зрения. А какой же вывод ты делаешь из всего этого?

— Мне кажется, можно сделать два вывода. Или миссис Бентли самая сумасшедшая из всех когда-либо существовавших преступниц и из кожи лезла вон, чтобы сфабриковать против себя самые отягчающие вину доказательства, во что, исходя из моего понимания ее характера я совершенно не склонен верить. Или же!..

Он помолчал, вминая в чашечку трубки торчащие из нее табачинки.

— Да? — с любопытством спросил Алек. — Или же что?

Роджер метнул на него быстрый взгляд.

— Или же она никогда не убивала своего мужа, — спокойно и ровно сказал он.

— Дружище, дорогой! — запротестовал Алек. — Каким же образом ты вывел такое заключение?

Роджер сложил на груди руки и вперил невидящий взгляд в лужок на противоположном берегу речушки.

— Слишком уж много доказательств вины! — начал он в дискуссионном тоне. — Просто смешно, сколько их. И все такие готовенькие и хорошо подогнанные. Такое впечатление, что их очень умело сфабриковали, разве не так? Неужели ты считаешь, это сама миссис Бентли так мастерски их сработала?

— Ну ладно, — засомневался Алек, — это все очень хорошо, но тогда кто же их сработал?

— Настоящий преступник.

— Но миссис Бентли и есть настоящая преступница!..

— Ну послушай, Алек, сделай над собой усилие и постарайся хоть на мгновение взглянуть на это дело без всякой предвзятости. Давай условимся, что мы не уверены в том, виновата ли миссис Бентли или невиновна. Нет, давай сделаем еще шаг вперед и на минуту представим, что она совершенно не виновна, и немного порассуждаем, основываясь на этой позиции. Куда это нас приведет? К выводу, что Бентли был отравлен кем-то другим; что этот другой стремился не только обвинить миссис Бентли в преступлении, но, очевидно, и к тому, чтобы она расплатилась за него; и что, следовательно, этот другой выстроил цепь в высшей степени убедительных и отягощающих ее вину доказательств с желанием самым быстрым образом и навсегда отделаться от миссис Бентли. Тут есть о чем подумать, не так ли? И обрати также внимание на то, что в итоге всех этих действий устраняется не только миссис Бентли, но и сам Бентли. Другими словами, этот таинственный неизвестный имел не меньшее желание отделаться и от мистера Бентли, а не только от его жены. Трудно сказать, кто мешал ему больше, но что мешали оба — это несомненно. И план, составленный неизвестным, был весьма изобретателен: сам факт устранения миссис Бентли очищал злоумышленника от всех возможных подозрений относительно него самого. Понимаешь? О да! Тут есть над чем подумать!

— Попридержи коней, — пожаловался Алек, — какие у тебя доказательства?

— Так вот насчет доказательств. Итак, предположим, что миссис Бентли невиновна и она может объяснить свои поступки. Однако я вряд ли ошибусь, если скажу, что эти объяснения будут не слишком убедительны и она не сможет все должным образом доказать — так как таинственный неизвестный достаточно хитер и умен, чтобы позаботиться и об этом. И в результате мы получаем совершенно восхитительную, но аномальную ситуацию: если случайно объяснения миссис Бентли окажутся убедительными, я буду считать, что она, очевидно, виновата. Однако если эти объяснения будут по-детски неумелы и глуповаты, я с полным моральным правом тогда заявлю, что она невиновна.

— Боже милосердный, Роджер, ну ты просто невероятный человек! — простонал Алек. — Ну почему, почему ты так считаешь?

— Мне кажется — это совершенно ясно. Если ее аргументы будут беспомощны и неуклюжи, значит они, но всей вероятности, правдивы (ты даже представить не можешь, насколько часто и как ужасающе неубедительна может быть правда, мой дорогой Александр), если же они будут умелы и точны — значит, их приготовили заблаговременно. Я повторяю снова: для того чтобы отравить человека, нужно все заранее тщательно и хладнокровно продумать. Преступник не станет изобретать аргументы в свою пользу, когда полиция стучит ему в дверь и требует объяснений. Нет, он их разработает заранее, очень старательно и все изложит последовательно и логично. Вот почему судебные процессы по делам об отравлении в два раза длиннее, чем другие дела об убийстве: потому что гораздо труднее определить, кто именно преступник. И дело тут не только в том, что отравление само по себе гораздо более тонкий способ убийства, а в том, что в семи случаях из десяти убийца — человек осторожный, осмотрительный и умный. Разумеется, среди отравителей встречается немало психически неуравновешенных людей, таких, как Причард или Лэмсон, но все же они скорее исключение из правила. Настоящий отравитель по природе своей — холодный, жесткий, расчетливый человек, какими были Седдон и Армстронг. Был еще отравитель Гриппен, но он стал убийцей под давлением обстоятельств, однако он вообще сплошное исключение из всех правил, если можно так выразиться. Я всегда очень о нем сожалел. Если когда-либо женщина заслуживала, чтобы ее убили, то это Клара Гриппен, и мне кажется, что Гриппен убил ее из трусости. Она установила в доме режим абсолютной тирании, и у него просто не хватило духу сбежать от нее, ну еще и по той причине, конечно, что она единовластно распоряжалась всеми его сбережениями — как очень находчиво объяснил мистер Филсон Юнг. Да, Александр, это был чрезвычайно интересный судебный процесс с точки зрения психологии. Как-нибудь я постараюсь объяснить тебе это дело не спеша и во всех подробностях, потому что оно того заслуживает.

— Господи! — воскликнул Алек, устрашенный уже этой первой лекцией из области криминологии. — До чего же ты любишь поговорить!

— Да, возможно, — согласился Роджер и снова занялся своей трубкой.

— Ну, так что из всего этого следует? — спросил Алек через минуту-две. — Что ты собираешься предпринять?

— А хорошенькая загадка-угадайка получается? — помолчав, сказал Роджер, словно бы высказывая мысли вслух, а не отвечая на вопрос. — Приятно было бы раскопать истину и доказать всем жителям этого благословенного острова, что они ошибались и что всегда существует нечто новое и неизвестное и в то же время истинное. Однако в любом случае, это дельце — славный оселок, чтобы поточить на нем мозги. Да!

— Но что ты собираешься предпринять? — терпеливо переспросил Алек.

— Взяться за него как следует, Александр, — быстро-быстро ответил Роджер, — взяться за него и как следует вникнуть, поглубже вгрызться в него, перевернуть его с ног на голову и трясти до тех пор, пока что-нибудь да не выпадет. Вот что я собираюсь сделать и мысленно, и радостно уже засучил рукава.

— Но ведь есть и другие, кто в любом случае будут защищать миссис Бентли, — возразил Алек. — Ну, всякие там адвокаты и поверенные. Они обеспечат ей защиту, если ты это имеешь в виду.

— Да, разумеется, но предположим, что ее адвокаты и всякие там поверенные тоже убеждены в ее виновности, как все остальные? В таком случае защитники будут действовать, очевидно, не очень охотно. И предположим, у них не хватит опыта и сообразительности понять, что нельзя базировать защиту только на уже имеющихся свидетельствах, ибо тогда их подзащитную повесят, и это так же верно, как то, что Господь Бог сотворил сей мир, и, следовательно, если они хотят ее спасти, то нужно накопать новые свидетельства.

— Да, предположим, и что дальше?

— А дальше из этого следует, как мне кажется, что тут просто необходимы другие люди, вроде нас с тобой. Черт бы побрал этих законников, у них всегда найдутся сыщики, чтобы раздобыть материал для судебного преследования. Но почему же — не для защиты? Конечно, её адвокаты могут оказаться умными и сообразительными людьми и по собственному почину наймут таких сыщиков. Но я сомневаюсь в этом, Александр. Я очень и очень сомневаюсь и ничего не могу с собой поделать. Поэтому я собираюсь стать таким почетным сыщиком защиты. Я сам устрою себе апробацию и подтвержу свои детективные способности, описав свои действия потом в романе. Поэтому, Алек, — как насчет того, чтобы действовать со мной заодно?

— Я в игре, — ничуть не колеблясь, согласился Алек, — когда начнем?

— Что ж, давай подумаем. Слушание дела в суде должно начаться через полтора месяца, так вроде сказано в газете. Мы должны закончить свое расследование хотя бы за две недели до начала процесса. То есть у нас с тобой есть месяц. Думаю, тратить время попусту нам нельзя. Что, если начать уже завтра утром?

— Идет! Но хотелось бы знать, с чего именно мы начнем?

— Дружище, дорогой мой, у меня нет ни малейшего на этот счет представления. Мы должны, разумеется, осесть в Уичфорде и первым делом разузнать, из кого состоит защита. Между прочим, это потребует некоторых усилий. Однако прежде чем выработать определенную линию поведения, надо узнать также, что думает обо всем этом сама миссис Бентли. А тем временем я набросаю общий план действий. И еще одно, Алек!

— Да?

— Ради Неба, постарайся оказывать мне побольше поддержки, чем это было сегодня во время завтрака.

Глава 4   Прибытие в Уичфорд

— Мой мозг способен работать в любых условиях, Алек, — заметил Роджер, удобно устраиваясь в углу комфортабельного купе вагона первого класса для курящих и кладя ноги на сиденье напротив.

Алек уже прошел в вагон, простившись с явно неодобряющей его поступки Барбарой, и в настоящий момент ставил чемоданы на верхнюю полку. Поезд тем временем уже набирал скорость. Между прочим, это был тот самый поезд, отправляющийся в половине одиннадцатого утра, о котором Роджер упомянул во время завтрака накануне.

— О? — ответствовал Алек. — И чем это нам грозит?

— А тем, что редактор "Дейли курьер" — довольно близкий мой приятель, и я собираюсь заглянуть к нему, когда мы приедем в Лондон, и узнать, не желает ли он предложить мне амплуа неофициального специального корреспондента.

— Да? — спросил Алек, падая на свое сиденье. — А зачем тебе это?

— Ну, мне просто пришло в голову, что нам будет легче проникнуть в суть вещей при поддержке такого авторитетного издания, как "Курьер", чем если мы будем действовать на свой страх и риск, как два настырных и вульгарно любопытных джентльмена. Репутация "Курьер" способна в значительной степени развязать языки у немалого количества граждан. Да, между прочим, я кое-что приготовил для тебя, список дат, в которые произошли главные события. Напечатал вчера вечером. У меня тоже есть экземпляр, так что Держи!

Алек взял листок, протянутый Роджером, и прочел следующее:

Июнь, 27-е, суббота.

Миссис Бентли ночует с Алленом в гостинице.

Июнь, 29-е, понедельник.

Миссис Бентли возвращается домой и ссорится с мужем.

Июль, 1-е, среда.

Миссис Бентли покупает отравленную бумагу для мух.

Июль, 5-е, воскресенье.

Пикник. Мистер Бентли впервые чувствует недомогание.

Июль, 6-е, понедельник.

Мистеру Бентли лучше, но он остается в постели.

Июль, 7-е, вторник.

Бентли снова занимается бизнесом. Миссис Бентли едет на "Бал четырех искусств" и опять проводит время с Алленом.

Июль, 8-е, среда.

Миссис Бентли возвращается домой. Ссора. Муж сбивает ее с ног.

Июль, 9-е, четверг.

Бентли берет с собой в офис термос, в содержимом которого находят мышьяк. Составляет новое завещание в пользу Альфреда.

Июль, 10-е, пятница.

Бентли опять становится хуже.

Июль, 11-е, суббота.

Бентли в том же состоянии.

Июль, 12-е, воскресенье.

Бентли немного лучше.

Июль, 13-е, понедельник.

Бентли еще немного лучше.

Июль, 14-е, вторник.

Бентли опять немного хуже, и к нему приглашают второго врача.

Июль, 15-е, среда.

Без изменений. Перехвачено письмо миссис Бентли к Аллену. Приезжает сиделка. Эпизод с микстурой. Вечером состояние Бентли сильно ухудшается.

Июль, 16-е, четверг.

Бентли умирает. Обыск у миссис Бентли. Найдено большое количество мышьяка. Врачи отказываются подписать заключение о смерти.

Июль, 17-е, пятница.

Арест миссис Бентли.

— Спасибо, — сказал Алек и сунул листок в карман. — Да, это полезная штука. А что ты собираешься предпринять насчет защитников миссис Бентли, как ты говорил?

— Ну, я решил взять быка за рога. Поеду к ее поверенному, скажу кто я и задам ему прямой вопрос.

— Гм! — усомнился Алек. — Не слишком ты много у него узнаешь, если этот поверенный знает свое дело.

— Да нет, я и не думаю, что он мне выложит все как на духу. Однако я надеюсь что-нибудь уловить в подтексте. Как бы то ни было, мое имя достаточная гарантия, что он не выставит меня сразу за дверь. В крайнем случае укажет на нее вежливо. Если, конечно, эти адвокаты когда-либо обо мне слышали, на что я надеюсь и о чем возношу свои молитвы!

— Да, конечно, кое-какие преимущества в том, что ты автор бестселлеров, есть. Интересно, а сколько раз переиздавали твой последний роман?

— "Памела жива"? Семь изданий за пять недель. Чувствительно благодарен за комплимент. А ты уже приобрел себе экземплярчик?

И разговор перешел на личные темы. Даже очень личные.

Через пару часов они прибыли на вокзал Ватерлоо, и Роджер начал давать указания.

— Отвези чемоданы на Чаринг-Кросс, в камеру хранения, посмотри, когда отправляется поезд на Уичфорд, что-нибудь около трех часов пополудни, а затем заезжай за мной на Флит-стрит, в редакцию "Курьер". А я прямо сейчас позвоню Бергойну и помешаю ему удалиться на ленч, прежде чем мы с ним не повидаемся. Затем я подожду тебя. Следующим делом мы отправимся на ленч в "Симпсонс" или в "Петуха", а потом — на Чаринг-Кросс. Пока!

Они расстались на платформе, и Роджер поспешил к телефонной будке. Бергойн был на месте и назначил встречу через десять минут. Роджер схватил такси, молниеносно промчался через мост Ватерлоо, по Флит-стрит и появился в кабинете Великого Человека за пятнадцать секунд до назначенного времени. Роджер любил такие штучки.

Между прочим, он не собирался ставить в известность Бергойна и вообще кого бы то ни было относительно своей теории, что миссис Бентли, вполне возможно, является жертвой интриги, а не виновницей преступления. Во-первых, потому, что это было скорее предположение, а не стройная, продуманная теория, и его аргументы в пользу миссис Бентли, которые он выложил Алеку, интересные сами по себе, были скорее попыткой упорядочить собственные умозаключения на этот счет, чем констатацией определенной идеи. А кроме того, Роджер рассчитывал остаться единоличным выразителем столь ошеломительного вывода, если он окажется справедливым. Поэтому в разговоре с Бергойном он тщательно выбирал слова.

— Это уичфордское дело, — сказал Роджер, когда они обменялись рукопожатием, — довольно интересно, не правда ли?

— Да, нам его сам бог послал, — улыбнулся Бергойн, на нем мы продержимся весь август, слава небесам. Интересно ли дело само по себе? Ну, в известной мере. А вы собираетесь написать о нем книжицу, а?

— Вполне возможно, — серьезно ответил Роджер, — во всяком случае, я хочу поближе с ним познакомиться. И вот по этой причине я здесь. Знаете, я ведь ушлый криминолог, но главный здесь интерес для меня — драма человеческих отношений. Эти Аллены! И вообще там полдюжины характерных персонажей. И вот о чем я хочу вас попросить. Можно ли мне сослаться на авторитет "Курьера", чтобы сделать этих людей более разговорчивыми? Вы можете присвоить мне почетный титул вашего специального корреспондента или что-нибудь в этом роде? Вы же знаете, я это звание не уроню и буду вам за него ужасно благодарен.

Но Бергойн недаром занимал место главного редактора газеты "Курьер". Он был очень умным человеком.

— Вы от меня что-то скрываете, Шерингэм, — усмехнулся редактор, — я это вижу простым глазом. Нет, пожалуйста, не утруждайте себя ложными клятвенными заверениями в противном! Я вижу, что вы не хотите сказать мне все, но я и не прошу вас об этом. Да, вы, конечно, можете действовать от имени "Курьер". Но при одном условии.

— Каком? — не без трепета спросил Роджер.

— Если вы узнаете нечто особенное (а я так понимаю, что именно с этой целью вы и отправляетесь в поездку ведь я, слава богу, столько раз слышал, как вы пространно развиваете свои теории насчет сыщицкого ремесла), так вот, если вы обнаружите что-нибудь интересное, то дадите нам возможность первыми сообщить об этом читателю. И нет необходимости повторять, что мы заплатим по прежним ставкам.

— Господи — да разумеется! Буду только рад. Но не ждите чего-нибудь чрезвычайного, Бергойн. Я не собираюсь утверждать, что еду туда без намерения сунуть нос во все щели, но прежде всего мне интересен сам этот случай. Все дело в психологии...

— Вот об этом и пишите, — посоветовал Бергойн, — а теперь извините, у меня полно дел и ваши две минуты истекли. Вы не сердитесь, а? Ну, значит, все в порядке. Можете потрясать слух нашим именем сколько угодно, а взамен вы нам в первую очередь присылаете любой материал, касающийся этого дела. И хорошо написанный материал. А пока — всего доброго, старина, до свидания.

И Роджер не успел опомниться, как оказалось, что ему пожимают руку уже в коридоре. Мало кому удавалось поставить Роджера на место, однако редактор "Курьер" несомненно относился к этому меньшинству.

Алек уже ожидал Роджера в вестибюле, и они вместе вышли из здания редакции. С торжествующим видом Роджер стал рассказывать об успехе своего предприятия.

— Да, нам это здорово поможет, — сказал он, когда они шли по Флит-стрит. — Есть люди определенного типа, которые обязательно разговорятся в надежде увидеть свое имя напечатанным в газете "Курьер". И я заранее предвижу, что братец Уильям и миссис Сондерсон как раз относятся к данному типу, уже не говоря об этой неприятной служанке Мэри Блауэр.

— Но разве "Курьер" уже не послал в Уичфорд своего собственного корреспондента?

— О да, но это не имеет ни малейшего значения. Корреспондент не сумеет задать те вопросы, которые хочу задать я. А кроме того, — добавил скромно Роджер, — существует еще одно преимущество, которое расположит к нам сердца людей. Мне ужасно не хочется напоминать тебе об этом, Александр, но знаешь, ты действительно склонен забывать о главном нашем козыре.

— Да? Это о чем же я забываю?

— О том, что меня зовут Роджер Шерингэм, — нисколько не краснея от скромности, безыскусно доложил писатель.

К сожалению, ответ Алека соседствовал с грубостью. Создавалось впечатление, что Алеку самым плачевным образом не хватало должного уважения к своему выдающемуся спутнику.

— Вот худшие последствия популярности, — вздохнул Роджер. — Если человек никогда не бывает героем в глазах своего камердинера, то чего же ожидать от его тупоголовых друзей?

После того как они съели по солидному куску бифштекса с кровью и выпили по кружке старого пива, они в такси отправились на Чаринг-Кросс.

— А ты имеешь какое-нибудь представление об Уичфорде? — спросил Алек, когда они снова и только вдвоем сидели в купе поезда.

— Самое приблизительное. Я там был проездом.

— Гм!

— А ты?

— Я знаю город, и довольно хорошо. Как-то в детстве я прожил там целую неделю.

— Господи милосердный, так почему же ты раньше мне об этом не рассказывал? Ты знаешь кого-нибудь из тамошних жителей?

— Да, у меня в Уичфорде живет двоюродная сестра.

— Вот уж действительно, Алек! — воскликнул Роджер с довольно оправданным возмущением. — Черт побери, никогда еще не встречал такого молчуна. Приходится иголкой выковыривать из тебя необходимые сведения. Неужели ты не понимаешь, какая это важная новость?

— Нет, — честно признался Алек.

— Но ведь твоя кузина может представить нас множеству знакомых, а кроме того, рассказать о местных слухах и обо всем таком прочем. Ради бога, открой рот и расскажи мне все, что тебе известно. Какой он из себя, Уичфорд? И где живет твоя двоюродная сестра, в самом городе или в предместье? И что ты можешь сам вспомнить о городе?

После некоторого раздумья Алек сказал:

— Ну, город довольно большой и, наверное, похож на все такие города. Масса кружков и групп и тому подобное. Моя кузина живет довольно обеспеченно в центре города на Хай-стрит. Замужем за врачом, уроженцем тамошних мест. Они владеют красивым старым домом из красного кирпича с фронтонами и тому подобными штуками. Стоит направо у пруда. Ты его видел, когда проезжал мимо? Он в верхнем конце Хай-стрит.

— Да, кажется, припоминаю. Значит, она вышла за доктора? Великолепно. Понимаешь, у нас будет возможность взглянуть на медицинские данные о болезни мистера Бентли, так сказать, изнутри, если захотим. А между прочим, как фамилия доктора?

— Пьюрфой. Доктор Пьюрфой. А она, значит, миссис Пьюрфой, — авторитетно пояснил Алек.

— Да, я уже составил себе некоторое представление об этом. Но, главное, он впрямую не задействован в деле. Хорошо. Продолжай.

— Ну это вроде бы и все.

— Нет, это не все, что мне удалось вытянуть из тебя, Алек, — проворчал Роджер. — Это совершенно ясно. Вы, полушотландцы, чертовски немногословны. Вы еще хуже в этом отношении, чем чистокровные шотландцы.

— Так ты должен быть благодарен за это, — ухмыльнулся Алек. — Да и кому удастся поговорить, когда ты рядом?

— Я не унижусь до ответа на твои грубые шуточки, Александр, — с чувством собственного достоинства ответил Роджер и тотчас же приступил к велеречивому ответу.

Его многословное повествование еще текло полноводной рекой, когда поезд остановился в Уичфорде. Явное облегчение, с которым реагировал на это Алек, едва не спровоцировало новый поток красноречия, но, сделав над собой усилие и обуздав свои чувства, Роджер вместе с Алеком проследовал за носильщиком, обремененным их чемоданами. Они сели в древнее такси почти ужасающей ненадежности на вид и отправились по совершенно здравом рассуждении в гостиницу "Человек из Кента", которую шофер с чистой совестью мог порекомендовать им как лучшую в городе, и, разумеется, это утверждение далеко отстояло от истины.

Снять номера и распаковать вещи оказалось делом недолгим, и Роджер заказал чай в гостиной для постояльцев перед началом совместных действий. За чаем Роджер пространно пояснил план кампании.

— Никаких дилетантских походов к источнику слухов и пересудов, — заявил он. — Никто в Уичфорде не расскажет нам так обстоятельно все, что надо знать, как адвокаты миссис Бентли. И поэтому я сразу же отправлюсь к ним.

— А как ты узнаешь, кто они такие и где и как их найти? В таком городе их, наверное, несколько.

— Это простое дело, — ответил не без гордости Роджер. — Я уже об этом позаботился. Трехминутный разговор с горничной — и я получил всю необходимую мне информацию.

— Понимаю. А мне что делать? Ехать с тобой или здесь оставаться?

— Ни то и ни другое. Я хочу, чтобы ты навестил свою очаровательную кузину и попытался выцыганить у нее приглашение откушать в ближайшее время для нас обоих. Не на чай приглашение, а на обед, потому что я хочу, чтобы и муж присутствовал за трапезой, а чай врачи пьют в неопределенное время, свободное от визитов. Не рассказывай ей, зачем мы приехали, просто скажи, что рассчитываем пробыть в Уичфорде несколько дней. Можешь сказать, что я приехал осмотреть римские развалины.

— А в Уичфорде разве они есть?

— Насколько я знаю — нет, но это безопасная отговорка. В Англии любой город, большой или малый, должен иметь следы пребывания здесь древних римлян. Это как гарантия респектабельности. Будь при этом мудр как змий и простодушен как голубь. Могу я в этом положиться на тебя?

— Постараюсь изо всех сил.

— Слышу глас настоящего британца! — горячо одобрил его Роджер. — И в конце концов, кто бы мог сделать больше? Ответ: "почти никто". Но не проси меня объяснить тебе почему...

— Я не буду, не буду просить! — торопливо перебил его Алек.

Роджер с упреком взглянул на своего друга.

— Думаю, — сказал он почти страдальчески, — мне надо отправляться.

— Тогда всего хорошего! — очень сердечно напутствовал его Алек.

И Роджер удалился. Не прошло и получаса, как он вернулся, но Алек показался в гостинице уже после шести вечера. Роджер, который со все возрастающим нетерпением курил в гостиной для постояльцев трубку, сразу же вскочил с места при виде мощной фигуры, показавшейся в дверях (в Оксфорде Алек заслуженно получил почетную синюю майку форварда в регби), и махнул рукой, позвав его за угловой столик, который он занял специально. В это время в гостиной было уже довольно много народу, и Роджеру пришлось потратить немалые усилия, чтобы уберечь столик, стоявший в отдалении, от посягательств со стороны.

— Итак? — спросил он вполголоса, когда Алек уселся рядом. — Удачно?

— Да, Молли приглашает нас на обед сегодня же вечером. Прямо-таки повезло.

— Чудесно! Хорошая работа, Алек.

— По-видимому, на неё произвело большое впечатление, когда я сказал, что приехал в город вместе с тобой, сказал Алек, разыгрывая удивление. — Да она просто сама не своя — так ей хочется с тобой познакомиться. Просто удивительно! Понятия не имею, с чего бы это?

Однако Роджер в данный момент был слишком приятно взволнован, чтобы выражать уязвленность. Он перегнулся через стол, глаза у него засверкали, он даже не пытался скрыть свой восторг.

— А я виделся с ее адвокатом.

— Неужели? Здорово, но тебе, конечно, не удалось из него ничего вытянуть?

— Как бы не так! — негромко откликнулся Роджер. — Я узнал все.

— Все? — удивился Алек. — Господи! Как же ты ухитрился?

— О, никаких подробностей. Да я вообще виделся с ним всего две минуты. Это сухой, педантичный коротышка, типичный адвокат. Он ничем не выдал своего мнения на этот счет. Совершенно ничем. Однако, Александр, он ничего и не заподозрил. Совершенно ничего.

— Но как же вы все-таки поговорили?

— О, я ему загнул то же самое, что Бергойну, и напрямик спросил, не может ли он сообщить хоть что-нибудь о том, готова ли миссис Бентли дать исчерпывающий ответ на предъявляемые ей обвинения или нет. Конечно, своим неожиданным вопросом я застал его несколько врасплох, ты же понимаешь. Да любой адвокат растерялся бы от такой неожиданности, не так ли? Некто врывается в его контору и начинает задавать вопросы насчет его клиента. Да, он был порядком ошеломлен. Он, наверное, принял меня за сумасшедшего. Как бы то ни было, он мгновенно, как устрица, спрятался в свою раковину и сказал, что, к сожалению, ничего не может мне сообщить и вежливо меня выпроводил. Вот так и поговорили.

— Тогда как же тебя понять? Ты, значит, ничего не узнал?

— Да нет, узнал, — весело возразил Роджер. — Я убедился, что мы не напрасно приехали в Уичфорд, Алек, несмотря на всю его осторожность, этот коротышка выдал себя раз десять. Нет никаких сомнений — он совершенно убежден, что миссис Бентли виновата.

Глава 5 Все касающееся мышьяка

С минуту Алек в изумлении глядел на Роджера, потом кивнул.

— Понимаю, куда ты гнешь, — сказал он медленно. — Ты хочешь сказать, что если даже защитник миссис Бентли считает ее преступницей, то ее ответ на обвинение не может быть очень убедительным.

— Именно это я и хотел сказать.

— Но если учесть, что ты говорил вчера утром, эта встреча только убедила тебя в ее невиновности?

— Ну я бы воздержался от столь прямолинейного утверждения. Скорее можно говорить о том, что я еще более склоняюсь к мысли о ее возможной невиновности.

— В противовес всем тем, кто думает иначе и кто гораздо компетентнее может судить об этом! Гм! — и с минуту Алек молча курил. — Роджер, а это дело в Лейтон-Корте случайно не бросилось тебе в голову?

— Что ты хочешь сказать?

— Ну тогда ты случайно наткнулся на правду, единственный из всех, и, может, ты стал считать свое мнение непогрешимым, а?

— Случайно наткнулся на правду! — горестно воскликнул Роджер. — Услышать это после того, как я тщательно продумал тогда каждый свой шаг и пришел к невероятно блестящим дедуктивным выводам на основе самых неадекватных данных! Случайно наткнулся на правду! Вот уж действительно!

— Ну ладно, обнаружил правду, — поправился терпеливо Алек. — Я, в отличие от тебя, не очень красно говорю. Но ты не ответил на мой вопрос. Ты считаешь себя гениальным сыщиком, а всех остальных глупыми инспекторами Скотленд-Ярда? А?

— Нет, Алек, не считаю, — холодно ответил Роджер, и мое замечание насчет слишком большого количества мышьяка было совершенно обоснованно. Я лишь удивляюсь, что больше никто этого как будто не заметил, но, напротив, сразу же все пришли к диаметрально противоположному выводу. А что касается того, прав я или нет, то время покажет. Однако будь добр, запомни, что я высказываю свое мнение всего лишь как любопытную гипотезу, а не в качестве железного, неопровержимого доказательства. Я просто указал, что остальным следует хотя бы немного усомниться в своей якобы непререкаемой правоте относительно миссис Бентли.

— Да ладно, — миролюбиво заметил Алек, — не ершись. А что ты можешь сказать о таинственных злоумышленниках?

Роджер привел свои воображаемые иглы в порядок и несколько успокоился.

— А тут я вполне готов признать, что пустил в ход воображение, и в немалой степени. Но для этого есть основания. Ведь если окажется, что миссис Бентли по какой-то странной случайности не виновата, значит виноват кто-то другой. Впрочем, как бы то ни было, мы ведь и приехали сюда, чтобы установить истину?

— Да вроде так, — согласился Алек.

Роджер смерил своего собеседника довольно прохладным взглядом, но вдруг весело расхохотался, совершенно восстановив душевное равновесие.

— А знаешь, Алек, ты иногда просто болван!

— Знаю, что ты так думаешь обо мне, — заметил Алек невозмутимо.

— А это не так? Но ты, пожалуйста, не расстраивайся. Гениальному сыщику еще кое-что пришло в голову. Перед тем как ты появился, я как раз раздумывал над ходом событий. Ты помнишь, что миссис Бентли купила отравленную бумагу для мух и какой поднялся ажиотаж вокруг того аптекаря, который ей эту бумагу продал?

— Да?

— Так вот, я тебя спрашиваю снова — это естественно, это правдоподобно, чтобы женщина купила эти бумажонки с целью, вымочив их, получить водный раствор мышьяка и потом отравить мужа? Что она спокойно отправилась в местную аптеку, где ее все знают, и купила эти бумажки? Любое убийство всегда сопровождается шумом и пересудами, и лучше всех это понимает будущий убийца. Неужели не странно в таком случае, что она купила бумагу именно у местного аптекаря, хотя с тем же успехом могла купить ее в Лондоне и все осталось бы шито-крыто?

— Да, вот это аргумент! Ты, значит, думаешь, что когда она покупала бумагу для мух, у нее не было, как это называется, тайного умысла?

— То есть отравить с ее помощью мужа? Ну, разумеется, если она его вообще не травила.

— Но тогда зачем она купила бумагу?

— Этого я не знаю — пока. Но неужели нельзя предположить, что она её купила с целью уничтожения мух? Как бы то ни было, мы не должны упускать из виду этот момент, пока не услышим объяснений со стороны самой миссис Бентли.

— Значит, ты решил действовать исходя из того, что она не виновата?

— Это как раз то основание, мой дражайший Александр, на котором мы оба должны действовать. Совершенно не к чему сохранять беспристрастие. Если мы действительно хотим выполнить то, для чего сюда приехали, мы должны проникнуться сознанием, что миссис Бентли невиновна. Мы должны исходить из предположения, что она была ложно обвинена в убийстве, а следовательно виноват кто-то другой, и наш долг установить, кто именно. В противном случае мы как защитники будем действовать только вполсилы. Ты должен чувствовать яростное негодование при одной только мысли об иностранке, не имеющей родных в Англии, об этой бедной женщине, которую все единодушно обвинили в убийстве еще до суда, а на самом деле она совершенно ни в чем не повинна. Вот как ты должен себя вести, если, конечно, не холоден как рыба и вообще способен чувствовать хоть малейшее волнение из-за чего бы то ни было.

— Да я — ого-го как иногда возбуждаюсь! — вскричал с готовностью Алек. — Да я просто с ума схожу от возбуждения! Лопаюсь от негодования! Давай прямо сейчас пойдем и убьем полицейского!

— Да, я понимаю, что наша позиция во многих отношениях необычна, — продолжал Роджер уже поспокойнее. — Но ты должен согласиться, что дело очень интересное.

— А я согласен. Поэтому я и приехал сюда.

— Ну и хорошо. Значит, мы друг друга понимаем.

— Но послушай, Роджер, давай поговорим серьезно. В своих рассуждениях об отравленной бумаге ты допустил промашку.

— Да? Какую же?

— Ну... представим на мгновение, что это она все-таки отравила мужа. Думала ли она, что отравление расценят именно как убийство? Ведь отравление мышьяком не может быть определено как намеренное без дополнительных анализов и всего, что для этого необходимо. Может, она понадеялась, что и доктора, и остальные будут считать смерть наступившей вследствие естественных причин?

— Алек, — задумчиво произнес Роджер, — а ведь это чертовски умное замечание.

— Но эта мысль случайно пришла мне в голову, — скромно пояснил Алек.

— Случайно, или ты пришел к этой мысли в ходе тщательных раздумий, она все равно чертовски умна. Да, ты совершенно прав. Действительно, каждый преступник или преступница полагают, что именно его или ее преступление никогда не раскроют — я имею в виду тех, кто сознательно встает на путь преступления. Отравитель исходит именно из этого соображения. Это очень важный пункт для психологию убийства, и я весьма сожалею, что не могу сейчас порассуждать на эту тему не торопясь, как она того заслуживает. О том, что называется самоуверенностью, ложным представлением о своих возможностях, о тщеславии (другого слова здесь не подберешь) человека, сознательно идущего на преступление. Я часто думаю об этом. Ведь такой убийца полагает, что это другие попадаются, других разоблачат, но он, он сам — слишком для этого умен и его никогда не поймают. Сыщики никогда не докопаются до истины и не смогут обвинить его. Однако при всей самоуверенности и тщеславии убийцы очень редко ведут себя неосмотрительно, прежде чем совершить преступление. И миссис Бентли тоже была бы крайне осторожна, будь она убийцей.

— Но не надо забывать, что никаких подозрений в отношении ее и не существовало, пока Мэри Блауэр не рассказала миссис Сондерсон об отравленной бумаге для мух.

— Алек, — с одобрением заметил Роджер, — ты проявляешь весьма значительное понимание сути дела. Да, это именно так. И какое чудовищное здание зиждется на этом случайном сообщении Мэри Блауэр! Если бы она промолчала, то, уверен, мы с тобой никогда не узнали бы об Уичфордском деле. Ты только подумай. Мэри Блауэр посылает письмо, написанное миссис Бентли Аллену, а не передает его миссис Аллен, и тогда и в помине не было бы всех возникших вследствие этого осложнений. Не было бы телеграммы братцу Альфреду, его приезда в Уичфорд и его контроля над всем делом. Докторам не пришлось бы размышлять о причинах смерти мистера Бентли и они не послали бы на экспертизу пузырек с микстурой. Не было бы дополнительного повода для вскрытия. Да, ты прав: не было бы ни малейшего сомнения в том, что смерть мистера Бентли произошла от естественных причин. Если бы горничной Мэри Блауэр не овладела внезапная жажда самоутверждения, врачи, вероятнее всего, выписали бы, как полагается, свидетельство о смерти от гастроэнтерита.

— Гастроэнтерита?

— То есть обострения диспепсии, а именно ее диагностировали с самого начала, как ты помнишь.

— И таков был бы окончательный диагноз, даже несмотря на то, что пациента отравили?

Роджер сделал большой глоток из кружки с пивом, которым он предусмотрительно запасся, в том числе и для Алека.

— Вижу, — сказал он, — я должен прочитать тебе краткую лекцию о последствиях отравления мышьяком, чтобы ты смог разобраться в данном вопросе. Усвой наконец что, попросту говоря, смерть из-за мышьяковистого отравления и является, в сущности, смертью от гастроэнтерита. Мышьяк убивает, вызывая гастроэнтерит, точно так же, как его может вызвать другой сильнейший раздражитель: например, стекло, если его раздробить мельчайшим образом, превратив в пудру, — и это самый выразительный в данном случае пример. Не входя в технические подробности, можно сказать, что такой мельчайший порошок разрушает слизистую оболочку желудка. Вот что такое гастроэнтерит.

— Но, значит, если мышьяк и такой порошок оказывают одинаковое воздействие, то отравление нельзя отличить от гастроэнтерита? Я имею в виду при вскрытии, но без анализа состояния органов?

— Нет, в какой-то степени это возможно. Правильнее было бы сказать, что мышьяк действует, вызывая особую форму гастроэнтерита, но ее симптомы мало отличаются от обычной формы. Мышьяковистое отравление имеет некоторые ясно выраженные особенности (их примерно двадцать), такие, как сильная, продолжительная рвота и сильные боли в ногах, что и наблюдалось в случае с Бентли. При обычной форме гастроэнтерита эти симптомы не всегда имеются, но разделительная черта очень тонка и симптомы отравления могут быть восприняты как аномальный случай обычного заболевания.

— И потому отравители так часто употребляют мышьяк? Ведь если не возникает подозрения, что человека отравили, значит, это легко скрыть?

— Несомненно. И еще одно: мышьяк раздобыть нетрудно, однако обычный врач далеко не всегда бывает настороже. За всю свою жизнь он вряд ли один раз на сотню встречается с отравлением. Он думает, что пациент страдает обычным гастроэнтеритом, и когда тот умирает, врач, не задумываясь, в свидетельстве о смерти ее причиной укажет банальный гастроэнтерит. Ему и в голову не приходит, что тут нечто другое. Да с чего бы оно пришло? Тем не менее я готов прозакладывать кругленькую сумму, что потрясающее количество смертей от якобы невинного гастроэнтерита оказались бы именно последствием отравления мышьяком, если бы провели должную экспертизу.

— Страшно подумать! И ты говоришь, что таких случаев очень много?

— Думаю, каждый четвертый, а это потрясающе много. Ты только вспомни дела, которые стали известны недавно. Седдона, например. Ведь просто чудом обнаружили отравление. Свидетельство было выправлено надлежащим образом, тело даже похоронено. То же самое и в случае с Армстронгом. Да можно перечислять подобные случаи часами.

— Наверное, ты чертовски много обо всем об этом знаешь, — почти восхищенно заметил Алек.

— Да, знаю, — подтвердил Роджер. — Помнишь то дело в Лейтон-Корте, Александр, два года назад, мы еще тогда вместе там оказались? Чего только, каких только материалов, стоящих внимания, я тогда ни прочитал, ну, вроде бы, все, что об этом писали — и мне кажется, — скромно заключил он, — что теперь я знаю о преступлениях больше всех.

— Следовательно, ты сможешь написать детективный роман, — проницательно констатировал Алек. — Но, между прочим, как насчет того, чтобы начать переодеваться к обеду? Уже почти семь часов.

Глава 6 Знакомящая нас с мисс Пьюрфой

Миссис Пьюрфой оказалась приятной невысокой особой с седеющими волосами и жизнерадостной улыбкой. Она понравилась Роджеру с первого взгляда, а что касается самой миссис Пьюрфой, то она и не старалась скрыть своего восхищения, приветствуя столь выдающегося гостя.

— Я прочла все ваши книги, мистер Шерингэм, — сразу же выпалила она, обменявшись с ним рукопожатием, — все до единой!

Ну а Роджер никогда и ни в малейшей степени не смущался такими похвалами.

— Надеюсь, их чтение доставило вам больше удовольствия, чем мне их создание, миссис Пьюрфой, — небрежно отозвался он.

— Не хотите ли вы сказать, что писали их без удовольствия? А я всегда думала, что вы, писатели, тогда только и счастливы, когда держите перо в руке.

— Кто-то вас неправильно информировал, — с серьезным выражением лица возразил Роджер. — Если я имею право говорить от всего литературного племени, то скажу, что мы счастливы, лишь когда выпускаем перо из рук.

Что касается самого Роджера, то это утверждение было лживо насквозь: он просто должен был сочинять, чтобы не лопнуть от переизбытка чувств, но Роджер питал отвращение к навязшим в ушах россказням о необходимости самовыражения, которыми потчуют общество второразрядные писатели, чересчур всерьез воспринимающие и себя, и свое сочинительство, и считал долгом представить таких позеров в самом непрезентабельном виде. А то, что его беспокойные попытки возвыситься над этими господами тоже попахивают позерством, хотя и прямо противоположного свойства, никогда не приходило ему в голову, и это, конечно, весьма любопытно.

— Но вы меня поразили! Вы превращаете в прах мои самые заветные иллюзии. Так вы, значит, пишете не для того, чтобы ощущать радость творчества?

— Увы, миссис Пьюрфой, от вас, как видно, ничего не утаишь. Нет, я пишу не для этого. Я пишу, чтобы заработать на жизнь. Возможно, есть среди нас такие, кто пишет именно из высших творческих импульсов (кое-какие слухи о них до меня доходили), но поверьте — это очень редкие и экзотические птички.

— Ну что ж, вы, во всяком случае, откровенны, — улыбнулась миссис Пьюрфой.

— Молли, у Роджера есть конек, — ввернул Алек, — он очень любит плести словеса, но к писательству это не имеет никакого отношения.

— В чем же суть этого увлечения, Алек?

— Ты это узнаешь еще до того, как кончится обед, — загадочно намекнул Алек.

— Он хочет сказать, что я не позволю ему всецело завладевать беседой, миссис Пьюрфой.

Миссис Пьюрфой взглянула на одного собеседника, потом на другого.

— Наверное, я тупа, потому что ничего не понимаю.

— Наверное, Алек хочет сказать, что я слишком многолословен и все время болтаю, — объяснил Роджер.

— О, и это все? Но я буду очень рада. Люблю послушать того, кто умеет говорить.

— Слышал, Алек? — ухмыльнулся Роджер. — Наконец-то меня оценили по заслугам.

На этом месте разговор был прерван появлением темноволосой, короткостриженной девицы в бледно-зеленом вечернем платье.

— Моя старшая дочь, — с материнской гордостью возвестила миссис Пьюрфой. — Шейла, дорогая, это мистер Шерингэм.

— Как по-ожива-аете? — протяжно осведомилась темноволосая, стриженая девица. — Вы и есть великий Роджер Шерингэм? Прочла некоторые ваши книжки. Превосходно. Привет, Алек, старый хрыч. Обед уже готов, мам?

— Через десять минут сядем за стол, дорогая. Мы ждем отца.

— А надо ожидать его стоя? Что, если мы подождем его сидя? — И девица устало плюхнулась в самое большое кресло.

Алек сел рядом, и они сразу же начали обсуждать матч между командами "Джентльмены" и "Игроки". Роджер опустился возле хозяйки на кушетку в стиле "честерфилд".

— Алек не говорил, что у вас есть дочь, миссис Пьюрфой, — заметил он.

— Не говорил? А у меня их две и сын, но мальчик и вторая дочка сейчас в отъезде.

— Вы не ошибаетесь, нет? — спросил Роджер вкрадчиво. — Эта леди, которая сейчас втолковывает Алеку, что он ничего не смыслит в крикете, действительно ваша дочь?

— Безусловно, мистер Шерингэм, а что?

— О, ничего. Я просто подумал, не ошиблись ли вы в узах родства? Я бы сказал, что вы дочь, а она — мать.

Миссис Пьюрфой рассмеялась.

— Да, Шейла немного мудрено себя ведет, все время демонстрирует, какая она современная, но знаете, это лишь поза. И друзья у нее такие же. Хотя сегодня она несколько перебарщивает, очевидно специально в честь вашего визита. Изо всех сил делает вид, будто авторитетов для нее не существует. Боюсь, она ужасно стереотипна, как вся теперешняя молодежь.

— Современная девица, смотри vide passim {По ходу дела (лат.)} воскресные газеты. Но поскребите ее — и под внешним покровом найдете самую обыкновенную особу, какими они были всегда, несмотря на то, что сейчас они пудрятся.

— Прекрасная мысль, — улыбнулась миссис Пьюрфой, — но если вам интересен тип современной девушки, "поскребите" как следует Шейлу, мистер Шерингэм, ей это только на пользу. Ну разве я не бесчеловечная мать? Но, честное слово, у меня иногда руки чешутся, чтобы как следует и очень старомодно отшлепать ее! А заодно и большинство ее заносчивых друзей!

— Вы совершенно правы! — рассмеялся Роджер. — Это единственный способ в таких случаях. Надо принять соответственный закон и в каждом городе учредить должность официального шлепальщика, а чтобы он справился, положить жалованье, возрастающее в зависимости от числа отшлепанных: чем больше — тем выше (я не шучу). И посадите их на строгий рацион: по одной губной помаде в месяц, по унции пудры на этот же срок, двадцать сигарет в неделю и лишь по четыре "к черту" в день — вот тогда мы смогли бы... А, вот и ваш муж!

В противоположность жене мистер Пьюрфой был высок и неимоверно тощ, лицо имел хмурое, но иногда во взгляде его проблескивала неожиданная юмористическая искорка. Вид у него был усталый, но он довольно тепло пожал руку Роджеру.

— Очень сожалею, что заставил вас так долго ждать но сегодня было чудовищно много операций, и так бывает всегда, когда мне хочется уйти пораньше.

— У вас сейчас очень много работы? — осведомился Роджер.

— Очень. Наступила осень, а это для нас, врачей, означает большую занятость. Ну так что ж, приступим к обеду? Молли, ты, надеюсь, не хочешь, чтобы мы направились в столовую попарно?

— Ну конечно нет, дорогой. У нас же не торжественный обед. Шейла, милая, ты не покажешь дорогу мистеру Шерингэму?

И небольшое общество без всяких церемоний перешло в столовую и расселось по местам. Пока горничная была в комнате, разговор касался будничных тем, но уже очень скоро все обратились к тому, что больше всего занимало сейчас умы.

— Итак, мистер Шерингэм, — спросила Шейла, — что вы думаете о нашем потрясающем событии?

— Вы, конечно, имеете в виду дело Бентли? — поинтересовался севший рядом Роджер. — Думаю, это довольно примечательное дельце.

— И это все, что вы можете сказать? А я-то думала, что у вас составилось более оригинальное суждение но этому поводу.

— Знаете, у меня возникают самые стереотипные суждения, когда речь идет об убийствах. И так было всегда, даже в детстве. А вы что думаете об этом?

— Да ничего. Нет! Я думаю, что эта женщина, Бентли, не виновата.

— О, неужели?! — воскликнул искренне удивленный Роджер.

— Шейла, дорогая! — вмешалась миссис Пьюрфой. — Почему же ты так думаешь?

— Да не пугайся ты, мам. Я просто хотела высказаться пооригинальнее.

— Понимаю, — заметил довольно разочарованно Роджер. — Это камешек в мой огород, а?

— Ну, я бы удивилась, если бы оказалось, что она действительно не виновата, — высокомерно возразила Шейла, — тем более что все без исключения считают ее преступницей.

— В силу общепринятости мнений, вы хотите сказать? Но если виноват кто-то другой, то он очень хитро все подстроил.

— Ничего не знаю насчет общепринятости мнений, но это же факт, что люди всю жизнь заблуждаются, чего бы это ни касалось. Большинство думает, что она виновата. Значит, она невиновна. Двинь мне соус, Алек, спа!..

— Любопытный аргумент защиты, — серьезно заметил Роджер. — Вы согласны, мистер Пьюрфой?

— Что она невиновна? Нет, боюсь, не могу согласиться с этим. И хотел бы, да не вижу для этого ни малейшего основания.

— Ну, значит, она действительно не виновата, теперь я совершенно в этом убедилась, — негромко пробормотала девица.

— Шейла, Шейла! — воскликнула мать.

— Извини, мам, но ты же прекрасно знаешь: папа всю жизнь попадает пальцем в небо. А это доказывает, что я права, и, наверное, я об этом напишу защитнику этой женщины.

— Вот видите, как с нами, родителями, обращается современная молодежь, — улыбнулся доктор Пьюрфой.

— Шейла, — вдруг взорвался Алек, — наверное, после обеда я накостыляю тебе по шее, как в детстве.

— Ну к чему такое зверское обращение? — возразила мисс Пьюрфой.

— Потому что ты его заслужила.

— Благодарю тебя, Алек, — с чувством сказал доктор Пьюрфой. — Ты смелый мужчина. Хотел бы я обладать твоим мужеством.

— Вот это мне правится, папа, — негодующе заявила дочь, — ведь только на прошлой неделе ты испортил мое лучшее вечернее платье.

Однако Роджер не позволил разговору углубиться в лабиринт шутливых семейных перебранок.

— А вы знакомы с семейством Бентли или с людьми, имеющими отношение к событию? — спросил он Шейлу.

— С Бентли незнакома. Немного знаю Сондерсон и определенно встречалась с Алленом. Разумеется, знаю врачей, Джеймса и Питерса.

— Вы знакомы с миссис Сондерсон? Правда? — с любопытством переспросил Роджер. — Что собой представляет эта женщина?

— Противная лицемерка, — выпалила мисс Пьюрфой.

— Шейла! — запротестовала мать.

— Но, мама, ты и сама это прекрасно знаешь, так к чему умолчания? Правда, папа?

— Если сведения, которыми я располагаю, верны, то ты еще очень мягко выразилась, — с абсолютно серьезным видом констатировал доктор Пьюрфой.

— Я уже кое-что вычитал из газетных публикаций, — задумчиво продолжал Роджер, — но что именно вы подразумевали под словом "лицемерка", мисс Пьюрфой?

— Да вы только вдумайтесь в ее поступки! Уже этого вполне достаточно, разве нет? Да, у нее нет мужа, который мог бы научить ее, как вести себя в приличном обществе (она уже вдова, как вы знаете), но есть вещи, которые просто не полагается делать. Ведь, в конце концов, все полагали, что она дружит с супругами Бентли, но она поступила как двуличная бестия. Она душу прозакладывает дьяволу, чтобы только о ней говорили в обществе. И сейчас она просто на седьмом небе от радости. Я бы ничуть не удивилась, если бы вдруг все узнали, что это она отравила Бентли и только для того, чтобы ее имя попало в газеты. Вот такой она цветочек полевой!

— Неужели? — тихо переспросил Роджер. — Да, это очень интересно. А что вы можете сказать о миссис Аллен?

— Ну, она значительно старше ее. И старше своего мужа. Вот всегда так, правда? — с философски-умудренным видом сказала юная барышня. — Любая женщина, которая выходит замуж за мужчину моложе себя, по-моему, сполна заслуживает неизбежных последствий, хотя, конечно, мистер Аллен тот еще ходок, знаете ли. Я слышала о нем всякое еще с детских лет. Ну, знаете, когда шушукаются по темным углам и всякие там сплетни разводят. Да все знают, что он...

— Хватит, Шейла! — отрезала миссис Пьюрфой, которая, все больше волнуясь, прислушивалась в течение последних минут к речам дочери.

— Мать всегда мне затыкает рот, прежде чем я дойду до самых сочных подробностей, — сообщила мисс Пьюрфой всем желающим слышать.

Появление горничной пресекло ее попытки прибавить еще несколько седых волос в блестящую темную прическу миссис Пьюрфой, и последующий разговор вполне бы удовлетворил благоприличную учительницу из воскресной школы, и лишь когда трое мужчин остались одни в столовой, Роджер вернулся к прежней теме. Он не хотел, во всяком случае сейчас, широко оповещать об истинной причине своего приезда в Уичфорд и скрыл это даже от семейства Пьюрфой, так как его чересчур напористый и необъяснимый интерес к убийству мог показаться праздным любопытством на грани неприличия.

— Так вот, насчет дела об убийстве мистера Бентли, доктор, — сказал он, когда во второй раз присутствующие наполнили бокалы превосходным докторским портвейном, вы, конечно, знакомы с лечившими его врачами. Не было ли каких-нибудь интересных деталей, отмеченных в медицинских заключениях?

Доктор Пьюрфой погладил ладонью свою костлявую челюсть.

— Нет, не припомню, Шерингэм. Все там предельно ясно. Вы же имеете в виду, что говорится о причине смерти?

— Ну да, и это, и вообще.

— Потому что если так, то причина не вызывает ни малейших сомнений. Ясный как день случай отравления мышьяком. По вскрытии в теле найдено количество мышьяка, значительно превышающее фатальную дозу, что, кстати, бывает очень редко, так как большая часть мышьяка ко времени смерти уже, как правило, в организме отсутствует.

— И сколько же яда попало в его организм?

— Понимаете, это невозможно определить. Может быть, всего пять сотых грамма, а возможно, и все двадцать. Сугубо предположительно скажу, что, очевидно, он получил дозу от восьми до десяти сотых. По словам Джеймса, Бентли не очень сильно рвало, как можно было бы ожидать, а это и указывает на сравнительно небольшую дозу.

— А смертельная — это три грамма?

— Да, от двух с половиной до трех. Обычно смертельной считают два с половиной, но для Бентли, наверное, этого было бы чересчур много.

— Почему же?

— Он был довольно тщедушен. Ниже среднего роста, деликатного сложения, с недоразвитой мускулатурой, одним словом, по общему мнению, хилый человек.

— И, как я понимаю, очень носился со своим здоровьем?

— Совершенно верно. Был одним из тех пациентов, которые всегда бесят врачей (у меня тоже такие есть). Они думают, что лучше всех разбираются в собственных болезнях, а также больше смыслят в лекарствах, чем они. Просто невозможные люди. Из слов Джеймса можно было понять, что Бентли — один из самых крайних представителей подобного племени.

— Да? А в чем это проявлялось?

— Знаете, таким людям выписываешь рецепт, а потом выясняется, что предписание не выполнено, потому что больной уже сам назначил себе лечение, еще до визита к врачу, и оно никак не согласуется с тем, что назначено. Тогда врач выписывает другое лекарство, а пациент идет в аптеку и покупает опять нечто прямо противоположное, считая, будто оно подходит ему больше. Безнадежная ситуация! Бентли был именно таким сумасшедшим. Принимал разные лекарства от зари до зари и пребывал в дурном настроении, если не накачивал себя разными снадобьями.

— Вы хотите сказать, что он употреблял и наркотики? Морфий или что-нибудь в этом роде?

— Господи, да нет, конечно. Ничего искусственно возбуждающего и вредного для здоровья он не принимал. Я просто хотел сказать, что главной радостью жизни для него было превращать свой желудок в маленький лекарственный склад.

— Так, значит, чтобы прикончить его, большого количества мышьяка не потребовалось бы?

— Вот именно. У него был очень чувствительный желудок. Можно сказать, у него от природы была предрасположенность к гастроэнтериту. Как раз поэтому, если помните, Джеймс, когда его вызвали к Бентли на следующее утро после пикника, с такой уверенностью и диагностировал гастроэнтерит. Никаких разговоров о мышьяке тогда разумеется и не возникало.

— Ах да, вот об этом я тоже хотел вас спросить. Вернее, о двух вещах. Во-первых, почему доктор Джеймс диагностировал острую диспепсию? Вы частично на этот вопрос ответили, но не было ли других причин для такого заключения? И не съел ли Бентли во время пикника чего-нибудь неподходящего? Вы не знаете?

— Господи, — улыбнулся доктор Пьюрфой, — да вы устраиваете мне допрос с пристрастием!

— Неужели я настолько невежлив? — спросил обеспокоенный Роджер. — Как по-твоему, Алек?

— Да не больше чем обычно, — пробурчал сей джентльмен.

— Нет-нет! — запротестовал доктор. — Я лишь пошутил.

— И все-таки, наверное, я действительно атаковал вас чересчур ретиво, — засмеялся Роджер. — Дело в том, что, как вы уже, конечно, поняли, я питаю чрезвычайный интерес к этому делу.

— Я вас нисколько не осуждаю. Это очень интересное дело, хотя совершенно ясное. И если я могу рассказать вам еще что-нибудь стоящее внимания, то буду чрезвычайно рад. Мы с Джеймсом старые приятели, и я знаю о его участии в этом деле почти столько же, сколько он сам.

— Что ж, я, признаться, был бы вам страшно обязан. Так как же обстоит дело с пикником?

— Но Бентли почти ничего не ел такого, что имело бы последствием острую диспепсию. На него больше повлияли погодные условия. День был весьма прохладный, а Бентли ехал в открытой машине без плаща. Вдобавок потом он сидел на сырой траве. Для человека с его здоровьем этих двух причин достаточно, чтобы простудиться, а простуда вызвала симптомы, на основании которых Джеймс и поставил свой диагноз.

— Но теперь вы считаете, что доктор Джеймс ошибся?

— Несомненно. Джеймс и сам это говорит. Плохое самочувствие после пикника определенно было результатом первой данной ему порции мышьяка.

— Понимаю, но в связи с этим возникает второй вопрос, который я вам хотел задать. Почему все-таки медицина так решительно утверждает, будто плохое самочувствие пациента было вызвано мышьяком?

— Понимаете, отравление мышьяком может быть двух видов — хроническое или острое. Хроническое вызывается принятием очень небольших доз в течение какого-то периода. Яд в таком случае накапливается постепенно и действует не сразу. Острое отравление происходит вследствие принятия смертельной дозы. А данный случай, как доказано, есть результат обоих этих методов.

— Наличие мышьяка в волосах, ногтях и коже доказывает, что мышьяк стал поступать в его организм по крайней мере за две недели до смерти, — быстро вставил Роджер.

— Да вы об этом знаете столько же, сколько я, — воскликнул доктор.

— Я немного занимался исследованием этого дела, — по-детски наслаждаясь своим триумфом, признался Роджер. — Да, я тоже так считаю, но просто хотел проверить свои выводы. А теперь еще одно. Я часто отмечал, читая газетные отчеты по делам об отравлениях, что защита почти всегда отстаивает ту позицию, будто скончавшийся умер не от воздействия яда, а от естественных причин — и это несмотря на такой неудобный момент, как присутствие яда в теле скончавшегося. Более того, она, по-видимому, всегда может найти экспертов, которые поддержат ее позицию. Как вы думаете, может такое произойти и в данном случае? Конечно, мы еще не знаем, на что способны адвокаты миссис Бентли, но, предположим, события будут развиваться на этому пути? Вы не считаете, что найдется эксперт, который станет утверждать, будто Бентли умер от естественного гастроэнтерита (с медицинской точки зрения я выражаюсь ненаучно, но не будем обращать на это внимания, вы поняли, что я имею в виду), а не от яда?

— Нет! — решительно возразил доктор Пьюрфой. — Если бы мышьяк был обнаружен в меньшем количестве, тогда адвокаты могли бы уцепиться за доводы какого-нибудь специалиста, лелеющего свои личные представления о симптомах мышьяковистого отравления, и заявить, что их эксперты не находят всех симптомов в полном виде и поэтому смерть возможно отнести и за счет естественной причины. Но никому ничего подобного не удастся доказать при наличии в теле трех граммов мышьяка.

— Понимаю. Значит, защите придется базироваться на другом основании, не так ли? И есть лишь единственный аргумент, который она может противопоставить обвинению, а именно: что не миссис Бентли отравила мужа, а кто-то другой.

— Интересно было бы послушать, как защитники обоснуют этот ложный аргумент, — любезно согласился доктор Пьюрфой. — Алек, подлей себе еще портвейна и пусти графин по кругу.

— Нет, с меня хватит, — заявил Алек, внезапно вскочив с места. — Извините, но с вашего разрешения я перейду в гостиную.

— К чему такая спешка, Александр, или я тебе наскучил? — спросил Роджер.

— Нет-нет, не поэтому, но ведь я обещал Шейле задать ей трепку и, пожалуй, начну прямо сейчас, пока вы чешете языки.

— Алек, — заметил доктор, когда дверь закрылась, — один из тех редких людей, чье общество очень освежает, так как они всегда молчат, если им нечего сказать. Я лишь раз в жизни встретил еще одного подобного человека, и вы удивитесь, узнав, что это женщина. Налейте себе портвейна, Шерингэм, и подвиньте графин ко мне, пожалуйста. Так какие будут еще вопросы?

— Спасибо, — ответил Роджер, снова наполняя стакан. — Да, я еще кое о чем хочу вас спросить. Сколько времени обычно проходит между принятием смертельной дозы и наступлением смерти?

— Ну, это невозможно определить точно. Такой период может длиться от двух часов до нескольких дней.

— О! — сказал Роджер.

— Но обычно смерть наступает в первые двадцать четыре часа, правда, чаще всего спустя три, максимум — восемь часов.

— А когда появляются первые симптомы отравления?

— Через полчаса-час.

— Ах! — сказал Роджер.

Они немного помолчали. Доктор Пьюрфой с одобрительным видом потягивал портвейн. Да, портвейн был действительно хорош, но Роджер словно позабыл сейчас о нем.

— Значит, если дело приобретет спорный характер, на подозрении может оказаться любой, кто был в контакте с умершим по крайней мере за полчаса до того, как появились эти симптомы?

— Определенно.

— А тот, кто не имел такого контакта, должен быть автоматически очищен от подозрений?

— В разумных пределах. Но тут у нас необычный случай.

— Гм! — только и ответил на это Роджер и залпом проглотил остаток портвейна.

Доктор Пьюрфой, по-видимому, слегка огорчился. Уж очень хорош был портвейн и поэтому несомненно заслуживал более вдумчивого отношения.

Глава 7 Практически не имеющая отношения к главной теме повествования

— Алек, не надо! Алек, ты зверь! Мать, скажи ему, чтобы он перестал. Алек, ты испортишь мне платье! Алек, я протестую! И тебе придется покупать мне новое... Ой, черт возьми, ты оторвал бретельку. Мам, ну скажи ему, ради всего святого, чтобы он перестал! Неужели ты собираешься равнодушно сидеть и смотреть, как на твоих глазах убивают твою собственную дочь? Алек! Алек, клянусь, я... Алек! Я сейчас пну тебе каблуком по щиколотке — честное слово, пну! Алек, не смей так обращаться со мной. Алек, перестань! Шутка шуткой, но — Алек! — ой, слава богу, отец пришел! Отец, скажи Алеку... Алек, не надо! Не в присутствии же мистера Шерингэма! Нет, хорошенького понемножку. Я сейчас отдам концы — честное слово! Алек! Отец, да скажи ты что-нибудь, ради неба, этому отвратительному человеку.

И доктор Пьюрфой сказал:

— Не обращай внимания на мое присутствие, Алек, — вот что он сказал.

— Отец, я тебя презираю! — с большим чувством объявила мисс Пьюрфой.

Надо признать, что мисс Пьюрфой имела все основания для выражения подобных чувств. Она стояла в странной позе, согнувшись дугой, с одной стороны большого дивана и уткнувшись очень красным и совсем ненапудренным лицом в диванные подушки. Выпрямиться она не могла, потому что широкая длань Алека властно сгибала ее шею. Время от времени мисс Пьюрфой делала попытки извернуться и сесть на диван, но в этих случаях Алек пускал в ход другую руку и насильно возвращал девицу в прежнее положение. Нередко также, кипя злобой, она пыталась ударить его высоким каблуком по ноге, и тогда Алек, ловко подпрыгнув, уклонялся от удара или же, зазевавшись, получал очень чувствительный пинок. Надо признаться, что и его внешность несколько пострадала в конфликте: волосы растрепались, галстук развязался и на смокинге недоставало пуговицы.

— Итак, ты будешь сидеть спокойно, пока я тебе как следует не врежу? — спросил Алек вразумляющим тоном.

— Да будь я проклята, нет! Сейчас же отпусти меня, тупица, верзила, грубиян!

— Нет, ты не встанешь, пока я как следует тебя не отлуплю!

— Но за что? — вскричала жалобно мисс Пьюрфой. — Я ведь никогда тебе ничего плохого не делала. Почему ты на меня напустился, черт бы тебя побрал?

— Потому что это послужит тебе ко благу, Шейла! Ты слишком распустилась. Ну-ну, стой спокойно.

Он на мгновение отпустил ее шею, и мисс Пьюрфой тут же рванулась прочь так, что он едва успел схватить ее за платье. Послышался треск ткани.

— Ну ладно, ты победил, — заныла мисс Пьюрфой. — Алек, ты просто исчадие ада, ну, дай мне встать. Ты что, не слышал, как одежда на мне трещит? Наверное, ни одной вещи не осталось целой.

— Послушай, Роджер, — невозмутимо спросил Алек. — Ты не можешь подойти и отшлепать ее за меня? Понимаешь, каждый раз, как я перестаю ее держать обеими руками, она норовит улизнуть.

— Алек, — довольно прочувствованно ответил Роджер, — я много чего ради тебя готов сделать, но шлепать дочь моей хозяйки решительно не намерен.

— Спасибо, мистер Шерингэм, — донесся благодарный, но полузадушенный голос из диванных подушек, — вы настоящий джент, а ты, Алек, просто настоящий Цербер.

— Шейла, ты можешь помолчать наконец хотя бы на время порки? — снова поинтересовался Цербер.

— Нет, пропади ты пропадом, ни за что!

— Алек, дорогой, — вмешалась миссис Пьюрфой, — наверное, можно уже отпустить ее, как ты думаешь?

— О Небо, благодарю тебя, свершилось чудо! — все так же полузадушенно воскликнула мисс Пьюрфой. — Материнское сердце дало о себе знать!

— Но, Молли, ведь я еще не отшлепал ее, — запротестовал Алек.

— Мне кажется, ты и так поступил с ней довольно сурово, а?

— Ладно, — неохотно согласился Алек, — задам ей взбучку на ходу. Получи, Шейла, — и он три-четыре раза приложил свою тяжкую длань к другой анатомической части естества молодой девицы, которая обрела свободу, кувыркнувшись на диван и блеснув при этом зелеными, в тон платью, чулками.

— А теперь, — выдохнула мисс Пьюрфой, вставая и приглаживая растрепанные волосы, — расскажите мне еще одну сказочку со счастливым концом, это так успокаивает.

— Знаешь, Джим, день-другой она будет вести себя вполне по-человечески, — заметил Алек, рухнув на стул и вытирая платком лоб.

— Спасибо, Алек, — искренне поблагодарил доктор Пьюрфой. А его жена почувствовала необходимость перевести разговор в более спокойное русло.

— Алек говорит, что вы можете задержаться в нашем городе на несколько дней, мистер Шерингэм, — заметила она.

— Да, это очень возможно. Не знаю, надолго ли, но на три-четыре дня по крайней мере.

— Но тогда, может быть, вы оба переедете к нам из гостиницы? Мы были бы очень рады, если бы вы остановились у нас.

— Вы чрезвычайно добры, миссис Пьюрфой, — откликнулся растроганный Роджер. — Но ведь мы, конечно, ужасно вас стесним?

— Нисколько. И я всецело предоставлю вас самим себе. Всегда так делаю и думаю, что мои гости предпочитают именно такой образ жизни. Вы не доставите нам ни малейшего беспокойства.

— Но это просто потрясающе, — пробормотал Роджер. — Разумеется, мы были бы ужасно рады переехать. Если, конечно, вы совершенно уверены, что мы не помешаем.

— Прекрасно. Значит, договорились, — заключил доктор Пьюрфой. — Думаю, вам надо перевезти вещи завтра же утром.

— Мам, а это обязательно, чтобы и Алек переехал? — обеспокоенно осведомилась Шейла. — Разве мистер Шерингэм не может переехать один?

— Ты хочешь, чтобы тебе опять дали взбучку, Шейла? — улыбнулся Алек.

— Заткнись, Алек, — отрезала юная родственница. — Я сейчас с тобой не разговариваю.

— Но в следующий раз мне придется принять крутые меры, — внушительно предостерег Алек, — в следующий раз, Шейла, я брошу тебя в ванну с холодной водой. Так что берегись!

— А ванная, Алек, — как бы между прочим заметил доктор Пьюрфой, устремив бесхитростный взгляд в потолок, — расположена наверху, около лестницы, вторая дверь налево.

А затем начался замечательный вечер.

Было почти одиннадцать, когда Роджер и Алек, в четырнадцатый раз решительно объявив, что им пора уходить, действительно ушли.

— Александр, — заявил Роджер со всей присущей ему откровенностью, когда они шли по Хай-стрит, — мне ужасно понравились твоя кузина и ее муж. Таких обаятельных людей, как доктор и миссис Пьюрфой, я в жизни не встречал.

— Да, они превосходная пара. Очень хорошо ко мне относились в детстве. Шейла тоже была чудесным ребенком, но теперь распустилась.

— Все с ней в порядке. Просто разыгрывает роль, как бывает в девятнадцать-двадцать лет, но скоро она из этой роли вырастет.

— Однако мне все-таки удалось немного ее образумить, — удовлетворенно усмехнулся Алек, — в ней заметно поубавилось этой глупой заносчивости после взбучки, которую я ей задал.

Роджер моментально остановился и снял шляпу.

— Обнажаю голову перед мистером Александром Грирсоном, Молчаливым, Сильным Мужчиной, Укротителем Женщин, — сказал он с глубоким почтением.

— Не будь дураком, — миролюбиво ответил Укротитель Женщин.

— А также — как это я забыл — Адским Цербером, прибавил Роджер. — Да, Алек, но это ужасно мило с их стороны, что они нас пригласили.

— Да, они потрясающе гостеприимны.

— И запомни мои слова, эта юная леди еще окажет нам большую помощь. Она может представить нас Сондерсон, а также подманить и других, кто нам понадобится. Я серьезно подумываю о том, чтобы посвятить ее в наши планы.

На что Александр совершенно неожиданно заметил:

— Да, мы, наверное, сможем испортить им всю музыку.

Роджер с удивлением посмотрел на своего спутника. Вот этого он от него никак не ожидал.

— Александр, если я когда-нибудь называл тебя безмозглым болваном, то беру свои слова обратно и отныне таковым тебя не считаю. Честное слово!

— Спасибо, — без явного ликования отозвался Алек.

Вернувшись в гостиницу, они сразу же потребовали по "ночному колпаку" {Бесплатный бокал спиртного "на ночь"}, на которые имели право как постояльцы, несмотря на крючкотворство законодателей, лицемерные советы медиков и прочие неприятности, осложняющие нашу жизнь {Очевидно, автор имел в виду попытки ввести в Англии сухой закон}.

— А ты, как я заметил, не слишком далеко продвинулся сегодня вечером, если говорить о деле, — сказал Алек, когда заспанный провинциальный официант поставил перед ними стаканы и удалился, — твое здоровье!

— Удачи! Значит, ты думаешь, не продвинулся! Ну нет, я продвинулся, и очень значительно. После того как ты удалился, чтобы побеседовать с Шейлой. Алек, друг мой, сдается, что в итоге это дело окажется необычно простым.

— Как же ты пришел к такому выводу?

И Роджер рассказал о том, что узнал относительно симптомов мышьяковистого отравления и когда они появляются.

— Так что понимаешь, это очень сужает обширную сферу предположений. Нам нужно только узнать, кто был в контакте с Бентли за полчаса до того, как появились симптомы, ведь один из этих немногих убийца. И, по крайней мере, мы будем теперь знать, кого исключить из списка подозреваемых и не тратить на него драгоценное время попусту.

— А миссис Бентли? Каким образом это может отразиться на ее положении?

— Да, очень интересный вопрос. Даже если вдруг выяснится, что она не общалась с мужем за полчаса до появления симптомов (но каким, черт возьми, образом это установить?), то все равно нельзя утверждать, будто подозрения относительно нее безосновательны. И все же практически можно будет на это рассчитывать.

— А с другой стороны, — задумчиво спросил Алек, — если окажется, что в этот определенный отрезок времени с Бентли общалась только она, то, значит, положение её безнадежно?

— Совершенно верно, — кивнул Роджер, — вот это я и хотел сказать. Но в любом случае дело может оказаться очень несложным.

Они помолчали.

— Господи, как бы мне хотелось иметь хоть какое-то представление об этой женщине, — сказал, ерзая на месте от беспокойства, Роджер. — У нас нет никаких данных, чтобы понять, способна она убить человека или нет. Никаких личных впечатлений. Человек, задумавший отравление, как я уже говорил, не станет действовать поспешно. В минуту ярости можно застрелить или шарахнуть кого-то железным ломом по голове. Но отравить — для этого требуется хладнокровная решимость и надо быть "прирожденным" убийцей, чтобы исполнить задуманное. Нужно иметь способность убивать, а девятьсот девяносто восемь человек из тысячи на это не способны.

— Да, не могу себе этого представить, — размышляя вслух, сказал Алек. — Любой может выстрелить в другого, но я скорее сам застрелюсь, чем отравлю своего противника.

— Это, конечно, личностная проблема, — продолжал Роджер. — Наш старый друг Закон не обращает на это ни малейшего внимания (неосознанно, конечно, хотя именно личностный фактор в конце концов привел Седдона к подножию виселицы). Личность играет дьявольски важную роль в любом случае, где совершается намеренное убийство. Да, каждый человек может убить под влиянием аффекта или в силу провоцирующих обстоятельств. Но есть лишь горстка людей, которые могут сознательно планировать уничтожение другого только потому, что им нежелательно его существование. Разумеется, это требует известного хладнокровия. Французы, как правило, придают значение личностному фактору, но ведь их судебное законодательство основано на криминологической науке, в то время как наше — на прецеденте.

— А я думал, что французская судебная система чрезвычайно жестока! Разве они не считают человека виновным до тех пор, пока не будет доказано, что он не виноват? Мы же исходим из противоположного тезиса: человек не виноват, пока не доказана его вина.

— А разве не так же поступает и сыщик, разгадывая тайну убийства? Я не защищаю всю систему французского судопроизводства. Ни в коем случае. Она действительно гораздо суровее, чем наша, она более жесткая, но у нее есть немало преимуществ по сравнению с нашей. Французам важно лишь одно: докопаться до истины, но им безразлично, какими способами эту истину добывать. Мы же больше озабочены защитой интересов каждого человека, связанного с расследуемым делом; от самого подсудимого до его адвокатов и кошки судейского пристава. Французы предъявляют обвиняемому труп жертвы и наблюдают, словно в увеличительное стекло, за реакцией обвиняемого. Мы же тратим два часа только на споры о том, можно ли представленное свидетельство вины, которое судейским хорошо известно, расценивать как таковое с формальной точки зрения или нет. Французы относятся к разбираемому делу как бизнесу, мы разыгрываем в суде партию, в которой жизнь подсудимого — приз для той стороны, что оказалась находчивей и умнее.

— Все это одно красноречие и ничего больше, — пробормотал Алек. — Однако продолжай. Все равно чертовски интересно.

— Благодарствую. И — продолжу. Ты сказал, что французы относятся к подсудимому как к преступнику, пока не доказано, что он не преступник, а наше отношение к подсудимому прямо противоположно. И уже давно все твердят, словно попугаи, о разнице между двумя системами судопроизводства. Смысла в этих спорах столько же, сколько в попугайской болтовне. Если бы я хотел поразить твое воображение, то стал бы с тем же успехом утверждать, что не французы относятся к подсудимому как к преступнику, а наоборот, мы, и был бы так же прав, как в том случае, если бы утверждал обратное. Истина лежит посередине. Французы не всегда и не сразу относятся к подсудимому как к преступнику, а мы определенно не всегда считаем его невиновным, пока не доказано, что он преступник. Я могу привести тебе массу доказательств, если ты сомневаешься, что я прав, но ограничусь только двумя. Вина Седдона в отравлении мисс Бэрроу никогда не была доказана. Еще менее можно считать доказанным, что миссис Томсон подстроила убийство своего мужа. И тем не менее обоих повесили. Почему? Потому что они не могли доказать свою невиновность. Заметь, я вовсе не утверждаю, что оба эти приговора были несправедливы, это совсем другой вопрос. Я хочу лишь сказать, что если бы наше законодательство действовало так, как, по нашему мнению, оно должно действовать, — ни ту, ни другого не осудили бы на повешение. А то, что их осудили, свидетельствует о том, что осуществление закона опровергает общепринятую болтовню о благодетельности сомнения, которое якобы лежит в основе нашего судопроизводства. Конечно, это односторонний подход к проблеме. Если рассматривать вопрос с двух сторон, то можно привести множество примеров того, как обвиняемому повезло, так как в цепи обвинений какое-то из них, и очень важное, не было доказано. Но дело не в этом. Дело в том, что не должно быть такого положения, когда отсутствует хотя бы одно доказательство вины.

— Возражение принято, — торжественно возгласил Александр, — но как насчет доказательств необходимости ночного сна?

Роджер рассмеялся:

— Ты совершенно прав, Александр. Боюсь, я опять сел на своего конька. В следующий раз ущипни меня легонько, а то я его заезжу.

— Обязательно, — пообещал Алек, и они встали.

— Значит, спать. Ну что же, dormez bien, Alexandra {Спи спокойно, Александр (фр.)}, завтра у нас напряженный день — надеюсь на это!

Глава 8 Тройственный союз

На следующее утро Шейла Пьюрфой приехала за ними в гостиницу "Человек из Кента" в двухместном автомобильчике. Роджер и Алек с трудом втиснулись в него со своими вещами, причем Алек прямо-таки выпирал с заднего сиденья, словно Гулливер. Шейла благополучно доставила их домой. Миссис Пьюрфой приветствовала гостей на пороге дома и отвела в предназначенные им комнаты.

— А теперь оставляю вас до ленча наедине с вашими заботами, — улыбнулась она. — Хозяйки дома, как вам известно, народ занятой. Пожалуйста, делайте что хотите, а Шейлу я оставляю для присмотра за вами.

— Ты хочешь, чтобы мы за ней присматривали, — усмехнулся Алек. — Это больше похоже на правду. Ладно, Молли, мы возложим на себя твои обязанности.

Вскоре Роджер появился в комнате Алека.

— Ты готов? — выпалил он. — Тогда спускаемся вниз, я хочу пощекотать молодую леди прямо сейчас. Представилась отличная возможность, и чем раньше мы примемся за дело, тем лучше.

— Замечательно! Пойдем, и я подержу ее, чтобы тебе удобнее было щекотать, — вызвался Алек.

Шейла ждала их в гостиной.

— Приве-ет, распаковали свои пожитки? — заботливо осведомилась она. По-видимому, мисс Пьюрфой и думать забыла о своей роли смертельно уставшей от жизни и ко всему равнодушной особы, которую она разыгрывала накануне вечером.

— Да, — поспешно ответил Роджер. — А теперь послушайте, Шейла, мне надо с вами перекинуться словечком.

Брови мисс Пьюрфой молниеносно взлетели на целый дюйм.

— Тогда валяйте, Роджер.

Грубоватая резкость этих слов произвела на него такое же впечатление, как шарик от пинг-понга, нечаянно попавший в спину. Более того, эта фамильярность Роджеру даже понравилась.

— Заметано, — одобрительно сказал Роджер. — Теперь мы достаточно хорошо познакомились. Дело вот в чем, Шейла. Мы с Алеком приехали в Уичфорд с определенной целью. Нам необходимо более тщательно вникнуть в дело Бентли, чем это возможно на расстоянии.

— Ого! — заметила мисс Пьюрфой. — Вы собираетесь роман написать об этом деле?

— Этой причиной я объясняю наш приезд всем посторонним. Но — нет. Я не собираюсь сочинять на эту тему роман, по крайней мере, в ближайшем будущем. Мы с Алеком приехали сюда потому, что, по-нашему, дело это гораздо глубже, чем представляется на поверхностный взгляд. Проще говоря, миссис Бентли может оказаться невиновной.

Мисс Пьюрфой присвистнула:

— Но каким образом, во имя всего святого, вы собираетесь это выяснить?

И Роджер стал объяснять.

По мере того как он перечислял сомнительные моменты в деле, рассказывал о подозрениях, возникших в связи с ними, а также излагал выводы, которые в результате можно было из всего этого сделать, на лице мисс Шейлы можно было наблюдать борьбу противоречивых эмоций. Когда же через довольно продолжительное время Роджер закончил свое повествование, она решительно посмотрела на него и сказала:

— Я приму участие.

— Вот поэтому я и решил вам обо всем рассказать.

— Это чертовски интересно! В том, что вы говорите, действительно что-то есть, и просто удивительно, как я сама ничего не заметила прежде, чем вы мне не указали на эти сомнительные моменты. Однако запомните, вы не должны больше ни с кем здесь, в доме, делиться своими сомнениями. Все уже давным-давно и навсегда всё решили.

— Знаю, и не только здесь, но и вообще по всей стране. Но от этого все становится только интереснее, и, предположим, мы-таки окажемся правы?

— И выложим им все как есть, а они будут только глазами хлопать, — возбужденно воскликнула мисс Пьюрфой. — Да, я — в деле! Интересно будет понаблюдать, как миссис Бентли выпутается из всего этого. Она стоит пятидесяти таких ничтожеств, как ее супруг. Я на ее стороне.

Но тут лицо Шейлы омрачилось:

— Госп'ди! Но каким же это образом вы сумеете справиться со всеми свидетельскими показаниями и обвинениями вроде пузырька микстуры и прочим?

— Но прежде чем пытаться это опровергнуть, надо во что бы то ни стало узнать, как миссис Бентли сама это объясняет. И надо узнать прежде, чем ее адвокат велит ей держать язык за зубами и никому ничего не объяснять. Вот в чем наша первоочередная задача. В то же самое время необходимо узнать, кто находился рядом с Бентли в те роковые полчаса до появления первых симптомов отравления.

— Хм! Все это не так просто делается. Однако вы можете рассчитывать на меня. Что вы сами собираетесь предпринять и в чем будет заключаться моя работа?

— Понимаете, я набросал вчерне весь план наших военных действий. Перво-наперво надо опросить всех, кто имеет отношение к делу. Получить, так сказать, свидетельские показания со стороны обвинения. И в личном плане мы можем начать с миссис Сондерсон, когда вы нас с нею познакомите. Если можете, устройте мне с ней свидание сегодня к вечеру.

— Вас ждет тот еще подарочек! Насколько я знаю эту женщину, она вас оседлает.

— Ну и хорошо. В таком случае я увижусь с ней в качестве писателя Роджера Шерингэма. А если она относится к числу тех, кто не слишком интересуется Роджером Шерингэмом-писателем, я, словно по волшебству, преображусь в Роджера Шерингэма, специального корреспондента "Дейли курьер". Таким образом, у нас на руках будет два козыря, чтобы вытянуть из миссис Сондерсон нужную информацию. И знаете, наверное, мне лучше встретиться с этой Сондерсон наедине, а пока я буду занят этим делом, я хочу, чтобы вы разузнали побольше о том, что собой представляет миссис Бентли — о ее характере, привычках, о разных случаях в ее жизни, о том, какое впечатление она производит на разных людей, словом, обо всем, что может дать нам более ясное представление об этой даме. И еще мне понадобится ее фотография.

— Но зачем все это?

Сидя боком на валике кушетки, Роджер довольно пространно объяснил зачем. Он все еще объяснял, когда Алек подкравшись к нему сзади, аккуратно пересадил его на кушетку.

— Алек! — с огорчением воскликнул мистер Шерингэм. — К чему эти кошачьи повадки?

Алек же, весело улыбаясь, созерцал своего друга, возвращенного в более уместную позу.

— Да просто я снял тебя с твоего излюбленного конька, — объяснил он. — Ты, кажется, сам просил меня об этой услуге.

— Согласен, — с некоторой грустью заметил, выпрямляясь, Роджер. — Надеюсь, вы уловили мою мысль.

— "Сыщик Пьюрфой, пожалуйста, исполняйте", — ответила задиристая молодая особа. — "Сыщик со стороны защиты Пьюрфой, приступайте к делу". Да, я понимаю направление ваших мыслей. Так точно! Я вас поняла. Приступаю к исполнению ваших приказаний, старший инспектор Шерингэм.

— А как будет со мной? — спросил Алек. — Для меня найдется какая-нибудь работенка?

— Для тебя? — переспросила довольно пренебрежительно его кузина. — А какая от этого польза для нашего дела? Это работа для умных, интеллигентных людей, а не для глупцов, тупиц и грубиянов.

— Прекрасно, Шейла, — нахмурившись, сказал Алек и двинулся к ней с вполне явным намерением.

— Не надо! — пискнула мисс Пьюрфой, быстро отскочив назад. — Я не тебя имела в виду, Алек. Честное слово, не тебя! А если ты так думаешь, то я беру свои слова обратно. Ты, конечно, не глупец и не грубиян. Ты просто брызжешь интеллектом. Алек, дорогой, ты не тупица!

— Вот так-то лучше! — согласился Алек и прекратил наступление.

— По крайней мере, не всегда, — добавила шепотом мисс Пьюрфой.

— Мир, мир, ребятишки, — вмешался Роджер, так как Алек снова сдвинул брови. — Мы уже сегодня могли бы найти дельце для нашего малыша Александра например, разнюхать что-нибудь насчет этого рокового получаса, но мне кажется, что с этим лучше справится Шейла, которая скорее найдет подход к доктору Джеймсу. Однако это большая удача для нас для всех — заиметь в качестве сыщика молодую особу с такой захватывающей воображение внешностью.

— За такие любезные слова, — проворковала Шейла, присев в реверансе, — эта особа приносит вам благодарность. О силы ада, ну разве можно приседать в таких коротких юбках! Так как же, Роджер, мне можно начинать пить кровь из доктора Джеймса прямо сегодня?

— Да, если сумеете найти свободное время, то можете приступать к этому прямо сейчас. Нам нужно все разузнать как можно скорее. Очень возможно, что Джеймсу ничего об этом не известно, но совершенно явно — начинать надо с него. А что касается Алека, то думаю, вам надо бы взять его с собой. Его можно использовать для какого-нибудь другого задания: например, он станет наводить справки о характере миссис Бентли, в то время как вы будете разговаривать с Джеймсом И Алек может козырять авторитетом "Курьер", что для вас не совсем уместно. Констебль Грирсон, сегодня вы исполняете указания сыщика-инспектора Пьюрфой.

— Да-да, сэр, и пусть победит лучший или — лучшая.

— А теперь, — решительно заявил Роджер, — мы должны еще раз обсудить наше дело, имея в виду все привходящие обстоятельства. У нас не очень много времени для этого, так что не заставляйте говорить меня одного.

— Ты же понимаешь, Роджер не очень любит говорить, — конфиденциально, прикрыв рот ладонью, сообщил Алек Шейле.

— Подождите немного, Роджер, сначала мне надо позвонить Сондерсон и узнать, будет ли она сегодня дома после ленча. Не начинайте без меня.

Обсуждение заняло все время до ленча, и хотя не было высказано никакой новой идеи или обнародован неизвестный факт, все трое через час, когда приход миссис Пьюрфой прервал дискуссию, уже имели гораздо более ясное представление о главных датах и обстоятельствах дела. Роджер аккуратно вырезал из газет все сообщения об Уичфордском деле, и теперь они внимательно их изучили. Миссис Сондерсон не было дома, но незадолго до ленча Шейла снова ей позвонила и вернулась с информацией, что та с восторгом познакомится с мистером Шерингэмом.

— Жаль, у меня нет времени натыкать несколько сотен булавок в ваш пиджак, — добавила мисс Пьюрфой, — боюсь, как бы она чересчур не насела на вас.

— Об этом не беспокойтесь, — вежливо возразил Роджер и начал мысленно готовиться к встрече.

Ленч прошел в приятной атмосфере пикировки: деликатной между отцом и дочерью и чрезвычайно бурной между кузиной и кузеном. Миссис Пьюрфой благожелательно всем улыбалась, а Роджер многословно распространялся по любому поводу, лишь бы нашелся слушатель. Когда после ленча мистер Пьюрфой снова отправился исполнять бесконечные обязанности врача, практикующего по всем специальностям, Шейла взяла дело в свои собственные очень умелые маленькие ручки.

— Я сегодня вывожу в свет обоих детишек, мама, — объявила она, — и мы, наверное, не вернемся к чаю.

— Вы ничего не имеете против того, что мы так невежливо сбежим от вас, миссис Пьюрфой? — спросил Роджер, полагая, что такое поведение не очень-то галантно по отношению к хозяйке дома.

— Господи, да конечно нет! Я хочу, чтобы вы оба чувствовали себя как дома. Но вы уверены, что Шейла вам не помешает?

— Вот уж действительно, что ты такое говоришь, мама! — вознегодовала юная леди.

— Вообще-то, Молли, она помешает, — честно признался Алек, — но мы чувствуем себя в долгу перед тобой за любезное приглашение погостить, и поэтому собираемся...

— Алек, не смеши людей, это у тебя не получается. Я иду наверх и буду готова через пять минут, даже меньше, Роджер.

Одно из самых удивительных качеств современной молодой женщины — ее чувство времени. У предыдущего поколения пять минут, которые требовались, чтобы надеть шляпку, всегда были эвфемизмом, обозначавшим пятнадцать или двадцать, но тогда, следует заметить, ни помада, ни пудра не являлись существенной частью антуража. И Шейла с опозданием в секунду или две против назначенного ею времени уже сбегала вниз по лестнице напудренная, накрашенная, в перчатках, пальто и небольшой фетровой серой шляпе, надвинутой на темные стриженые волосы. Дело в том, что, как твердят нам дешевые воскресные газеты, современная молодая женщина даже к самым важным вещам относится без должного почтения.

— К сожалению, придется нам всю дорогу топать пешком, — заметила Шейла, когда они вышли на улицу и направились в сторону пруда. — Отец очень занят и не может отвезти нас на машине.

— Шейла, вы должны войти со мной, познакомить меня с этой дамой, — сказал Роджер, — три минуты поговорить о погоде, а затем исчезнуть как дым, и всю тяжкую работу предоставить мне. Ясно?

— Совершенно ясно, благодарю вас, сэр. Но что мне делать с моим верным пуделем, пока я буду в доме?

— А надо будет привязать его к решетке у ворот. Он не опасен для прохожих?

— Для прохожих — нет. Он кидается только на меня. Господи, я забыла взять намордник!

— Но вы всегда можете подвязать ему челюсти ленточкой, если он начнет кусаться, — предложил Роджер.

— Конечно могу, — благодарно защебетала Шейла, — и о, какая радость, у меня в кармане мячик для гольфа. Я брошу ему на дорожку, а он очень игривый, и я часто...

— Вы меня очень насмешили, — сказал устало Алек. — Шейла, перестань развлекать окружающих, тебе это не идет. Еще одно слово — и я брошу тебя в пруд. Я уже созрел, чтобы снова задать тебе взбучку.

В ответ мисс Пьюрфой предусмотрительно поспешила встать так, чтобы между ней и объектом ее шаловливого юмора оказался Роджер.

За прудом Хай-стрит кончалась перекрестком. Шейла направилась прямо по дороге, которая все еще сохраняла на протяжении полумили следы загородной местности, потом свернула направо и остановилась перед большим, сравнительно еще новым, как все в этой местности, домом, возвышавшимся на участке площадью примерно в два акра.

— А это особняк Бентли, — объяснила она, — а в соседнем живет миссис Сондерсон, а на другой стороне улицы, метров через сто — дом Алленов.

Роберт и Алек окинули особняк внимательным взглядом. Он ничем не отличался ни от других поместительных особняков на этой тихой улице, ни от сотен и тысяч других таких же импозантных и в то же время ничем не примечательных Домов. Однако воображение окутывало дом Бентли покровом мрачной неизвестности, эфемерной и при этом настолько реальной, что трое самых добропорядочных граждан, словно под влиянием некоего зловещего очарования, не могли отвести взгляды от дома, будто надеясь прочитать в кирпичной кладке и черепице тайну, которую он скрывал. Что же это за притягательная сила окутывает дом, в котором совершено некое ужасающее преступление — сила, которая заставляет даже самых лишенных воображения или ничем не интересующихся из нас свернуть с прямого пути, чтобы поглазеть на хранящий тайну фасад? Просто ли потому, как мы сами убеждаем себя, смущенно улыбаясь, что хотим воочию узреть обиталище, где жили эти несчастные люди, чьи имена теперь зловеще звучат у нас в ушах и чьи жизни во всех отвратительных подробностях выставлены напоказ перед нашими жадными глазами по воле карающего закона? Или мы рассматриваем его как законную добычу нашего любопытства и потому желаем знать все о доме, где они жили, и какие ворота отворяли каждое утро, и на кого были похожи, и какие у них соседи?

Но разве это все, что мы хотим знать, или действительно, как стараются убедить спиритуалисты, нас влечет к месту таинственная эманация насильственных человеческих страстей, которая окутывает место преступления, страстей, которые затрагивают и в нас чувство ужаса и сродства этим безумствам?

— Итак, к даме по фамилии Сондерсон! — сказал Шерингэм, слегка вздрогнув и отворачиваясь от дома.

Глава 9 Разговор с не настоящей леди

Миссис Сондерсон оказалась хрупкой, очень невысокой, почти крохотной особой двадцати шести, двадцати семи лет, черноволосой, с огромными карими глазами. Вид у нее был беспомощный и взывающий к защите. Роджер распознал этот женский тип в ту же минуту, как она отворила дверь своей гостиной, и возликовал. Он был совершенно уверен, что сумеет очаровать миссис Сондерсон и тем самым вытянуть из нее всю информацию, которой она располагает.

— Мисс Пьюрфой, — сказала она тихим, тоненьким голоском, — как поживаете? До чего же любезно с вашей стороны заглянуть ко мне.

— Это вы ужасно добры, миссис Сондерсон, что согласились нас принять,поспешно возразила Шейла. — Разрешите представить вам мистера Шерингэма.

— Мистер Роджер Шерингэм, — восторженно прожурчала дама, вперяя в Роджера взгляд. — Какая неожиданная радость!

— Благодарю за столь добрые слова, миссис Сондерсон, — весело ответил Роджер, пожимая даме руку. Он очень, очень нежно пожал маленькие пальчики, и ответное пожатие было тоже очень, очень нежным. Роджер мысленно улыбнулся, теперь он был абсолютно уверен. что избрал правильную тактику..

— Пожалуйста, будьте добры, присядьте, — умоляющим тоном проворковала миссис Сондерсон.

— Вы меня, пожалуйста, извините, — торопливо вставила Шейла, — к сожалению, я должна бежать, а вот мистер Шерингэм хотел бы остаться и побеседовать с вами, если позволите, так что не стану вам мешать.

— Если вы, конечно, будете настолько добры, — промурлыкал Роджер, глядя на миссис Сондерсон с восхищением, которое было почти неприлично в своей недвусмысленной откровенности.

— Добра? — спросила дама, скромно опуская глаза в ответ на пылкий роджеровский взгляд. — Это вы проявляете чрезвычайную доброту, мистер Шерингэм.

— Ну тогда я ухожу, — заявила Шейла, наблюдавшая за сценой с нескрываемым любопытством, и, по правде говоря, ей уже не очень хотелось уходить.

Однако Роджер ничем не поощрил этого нежелания.

— Очень хорошо, Шейла! — сказал он и услужливо открыл перед ней дверь, но при этом быстро ей подмигнул, когда она выходила, словно желая сказать: "Ну, каково я разыграл эту маленькую сценку?"

Шейла подмигнула в ответ, но вряд ли сама поняла, зачем это делает, и первое, что она с обескураживающей откровенностью сказала Алеку, выйдя из дома, было:

— Ну, одному Богу известно, что там сейчас происходит! Эта ужасная женщина уже держит его за руку, а Роджер сиди г рядом, и лицо у него — как у беременной кошки, которая сейчас вот-вот разродится.

Слова эти, несомненно, были красноречивой данью таланту Роджера скрывать свои истинные чувства, но они бы наполнили его душу грустью, если бы он мог их слышать. Да, Роджер был коварным мужчиной. Он знал, что с дамами, подобными миссис Сондерсон, бесполезно избирать прямые пути для достижения цели. Самое важное, что было в жизни миссис Сондерсон, — сама миссис Сондерсон. Все остальное представляло для нее чисто абстрактный интерес и лишь в той мере, как это соотносилось с ее собственным главным жизненным интересом. И Роджер понимал: если он хочет получить от нее какие-то более или менее потаенные сведения о деле Бентли, то необходимо внушить ей, что его интересует совершенно исключительно та роль, которую сыграла в этом деле сама миссис Сондерсон, и те чувства, которые ей пришлось в связи с этим испытать, а также то, каким образом её собственная индивидуальность повлияла на весь ход событий. Однако, чтобы расположить миссис Сондерсон к откровенности на сей счет, необходимо было провести немалую подготовительную работу. Впрочем, у Роджера был девиз: "Если делать, то делать добросовестно".

Он ухитрился постепенно продвинуться вместе с хозяйкой дома к мягкому дивану, который стоял у стены рядом с камином. Но, надо признать, большого хитроумия с его стороны это маневрирование не потребовало.

— Вы чрезвычайно добры, что позволили мне посетить вас, миссис Сондерсон, — начал наступление Роджер.

Леди устремила на него томный взгляд. На ней было легкое, облегающее одеяние из черного жоржета, и, надо признаться, выглядела она безусловно привлекательно. Столь же несомненно было и её желание нравиться.

— О, мистер Шерингэм, — сказала она, — если бы вы только знали, как я обожаю ваши книги!

"Это хорошо, — подумал Роджер, — но все-гаки интересно узнать, прочла ли она хоть одну!" А вслух воскликнул:

— Вам они действительно правятся? Как чудесно! — И в тоне, каким он это сказал, сквозила пылкая убежденность, что, значит, он не напрасно живет на свете и пишет.

— Вот, например, Памела в вашей повой книжке — я еще подумала, какой это удивительный образ. Как чудно вы понимаете женщин, мистер Шерингэм! Вы просто глядите нам в самую душу!

"Это верно, — опять подумал Роджер, — и особенно хорошо я разбираюсь в гадких, пустых и грязных душонках". Но вслух он сказал:

— Какая вы восхитительная, благодарная читательница. Да, должен признать, что женщины меня очень привлекают — некоторые женщины, конечно.

А выражение его лица ясно говорило: "И среди них вы, мэм, безусловно на первом месте".

— А как прекрасно вы изображаете любовь! — продолжала дама восторженно.Честное слово, любовные эпизоды в ваших романах заставляют меня просто трепетать. Мне кажется, что я сама испытываю те же самые ощущения, что героиня. Вы, наверное, великий любовник, мистер Шерингэм!

"Боже милостивый, — подумал Роджер, — она устремилась к цели на всех парусах. Мне тоже не следует отставать".

— Во всяком случае, я с первого же взгляда могу понять, привлекательна для меня женщина или нет, — тихо ответил он.

Миссис Сондерсон опустила глаза:

— Всегда?

— Всегда, — решительно подтвердил Роджер. И тем закончился первый раунд встречи.

— Вы, конечно, слыхали об ужасном событии у нас в Уичфорде? — спросила дама, меняя предмет разговора в угоду приличиям.

Роджер этого вопроса ждал:

— Да, слышал, и вот почему я здесь, миссис Сондерсон, я имею в виду не только сам Уичфорд, но и вашу гостиную. Разумеется, я читал о чрезвычайно умелых действиях с вашей стороны. Вы исполнили свой долг в отношении отравленной бумаги для мух, после того как служанка вам о ней сообщила.

— Но я лишь сделала то, что соответствует моим представлениям о справедливости, — скромно промурлыкала дама.

— Да, совершенно верно, но ведь иногда так трудно поступать правильно. И никто не был в столь неудобном положении, как вы. С вашей удивительной интуицией вы уже тогда понимали (поправьте меня, если я ошибаюсь), что все не так, как следует быть! Ведь вместо того чтобы молчать о своих сомнениях, как поступил бы обычный человек, вы действовали энергично и целеустремленно. И вряд ли я ошибусь, если скажу, что дальнейшее развитие событий всецело зависело от вашего внимания и прозорливости Это было замечательно, ну просто замечательно!

"Думаю, эта невеличка предпочитает лесть целыми лопатами. Ну лопату она и получит".

Миссис Сондерсон очаровательно запротестовала:

— О, мистер Шерингэм, я думаю... нет, определенно вы все немного преувеличиваете, да?

— Нисколько! Ни в малейшей степени! — рассыпался Роджер в притворных похвалах. — Все было сделано грандиозно! А главное в том, — добавил он с деланной искренностью, — что я просто не мог дождаться момента, когда познакомлюсь с вами и собственными глазами смогу увидеть, какова же та женщина, которую мы все должны благодарить за раскрытие такого ужасного преступления.

"Тут чем больше лести, тем лучше. К чему мелочиться. Здесь уж лопатой не обойдешься, тут надо действовать целыми ведрами. Хотя лопата очень-очень удобный инструмент..."

— О, мистер Шерингэм, я просто потрясена! И... и теперь, когда вы эту женщину увидели, позволительно ли мне спросить, что вы о ней думаете?

— Что действительность превосходит всякое воображение. — поспешил заверить Роджер, на этот раз воспользовавшись "ведром". И так закончился второй раунд.

Дама снова перевела разговор в другое русло.

— А вы... вы, наверное, собираетесь всех нас поместить в вашу книжку, мистер Шерингэм? — замирая от предвкушения, спросила она. — И вы поэтому и приехали ко мне?

— Я, разумеется, собираюсь поместить в свою будущую книжку вас, миссис Сондерсон, если, конечно, позволите. Или же, предположим, я выстрою все повествование вокруг вас! Вы разрешите?

— Вы действительно находите меня настолько... настолько интересной для этого? — и миссис Сондерсон скромно отвернулась от мистера Шерингэма, однако ее ручка словно невзначай соскользнула с колен на диван, и Роджер стремительно сжал ее.

— Это не важно, какой я нахожу вас. Главное в том, какой вы являетесь на самом деле. Неужели вы хотите сказать, что сами не знаете, насколько вы интересная женщина? И к тому же и очаровательная! Но вы, надеюсь, ничего не имеете против того, что я хочу изобразить вас в своем романе?

— Н-нет, — в высшей степени артистично заикаясь протянула маленькая дама, — если... если вы действительно этого хотите...

И снова ее хрупкие пальчики едва ощутимо пожали и ответ руку Роджера.

Роджер опять рассыпался в благодарностях. Он, разумеется, очень хотел бы вывеет ее в своей книжке. И на этом завершился третий раунд.

Наступила очередь Роджера пришпорить разговор.

— Я вот все думаю, не окажете ли вы мне величайшее одолжение, миссис Сондерсон, — не расскажете ли мне обо всей этой истории как вы ее понимаете? Будьте столь любезны!

— Ну конечно. — промурлыкала его жертва, мягко высвобождая руку. — Мне рассказывать с самого начала?

— Нет, с того самого момента, как вы в нее включились, — галантно уточнил Роджер. О начале ему было уже все известно.

Оказалось, миссис Сондерсон совсем не против того, чтобы изложить свое понимание трагическою события, и сделала одолжение. Она рассказала Роджеру, как волосы встали дыбом у нее на голове, как она вся содрогалась до мозга костей, с каким трудом пришла к сделанным, в конечном счете, выводам, как целых три ночи глаз не смыкала и все плакала и плакала при мысли об этой бедняжке миссис Аллен (она, конечно, намного старше своего мужа, это надо признать, и уже не очень красива, да и характер у нее не такой, какой бы желательно иметь женщине. — справедливости ради об этом необходимо сказать, но в данном случае не может быть никакого прощения мужчине, как вы думаете? Хотя надо иметь в виду, что миссис Бет ли — француженка, и поэтому — сами понимаете...) А сама она поняла уже целую вечность назад, что Жаклин несколько странная особа — знаете, когда она думает, что на нее никто не смотрит, у нее становится такое непонятное выражение лица. О, его очень трудно описать, но она, миссис Сондерсон, с первых же дней знакомства почувствовала в Жаклин что-то не то, ну, понимаете, не вызывала она доверия. И еще было множество мелочей, — повествовала далее миссис Сондерсон, — которые наводили на разные мысли, и знаете, случайно или нет, но эти мысли потом подтверждались некоторыми фактами.

И Роджер предоставил ей говорить на данную тему сколько душе угодно, слушая, однако, с тем выражением почти болезненного сочувствия, которое, по словам Шейлы. напоминало о кошке в интересном положении.

— Как удивительно живо вы все описали! — заявил он, когда дама, "убив" мистера Бентли, "осуществила" после смерти "post mortem" {Здесь: "вскрытие" (лат.)}, "арестовала" его жену и "пролила" слезу над его могилой. — У меня такое впечатление, будто я сам пережил нес, о чем вы рассказали. Какая, должно быть, странная женщина, эта миссис Бентли!

— Она сущее чудовище, мистер Шерингэм! Боюсь, я не смогу подобрать иное слово. Да, чудовище!

— Чудовище! — восхищенно повторил Роджер. — Вот le mot juste {Здесь: точно сказано (фр.)}. Но скажите, миссис Сондерсон, как же она сама все это объясняет? Она же должна была что-то отвечать на обвинения, а вряд ли можно сказать, что миссис Бентли — неумная женщина.

— Неумная? Нет, конечно же это не так. Отнюдь! Она чудовищно хитроумна и лукава.

— Да, я бы сказал то же самое, но ее поступки совсем не свидетельствуют о большом уме. Напротив, они кажутся элементарно глупыми. Так что, наверное, у нее был какой-то неизвестный мне аргумент?

— Ну, разумеется, она не поскупилась на объяснения, Жаклин, я имею в виду, — фыркнула миссис Сондерсон, — но вы можете положиться на меня, мистер Шерингэм: ее объяснения ничего не значат. Это все ложь, глупая, бессмысленная, вульгарная ложь.

— О, конечно, все это именно так, — умиротворяюще сказал Роджер, — ее аргументы просто обязаны быть неумны и лживы, но вы не знаете, в чем их суть? Мне было бы очень интересно узнать, ведь я изучаю психологию преступников, и меня весьма занимает вопрос: как можно объяснить то, что объяснению не поддается? Вам, случайно, не приходилось слышать, что она говорит?

— О, конечно приходилось, и много раз, но меня ей обмануть не удалось, уверяю вас.

— В этом я не сомневаюсь ни в малейшей степени, ответил Роджер, всячески пытаясь говорить спокойно и не выдать внешне своего волнения. Он явно наткнулся на истинную причину, которая руководила действиями миссис Сондерсон, — мстительную злобу!

— Но что такого она могла сказать, как объяснить, например, то, что в микстуре был обнаружен яд? Каким образом можно истолковать это сколько-нибудь разумно и убедительно?

Однако тут произошла неожиданная осечка. Возможно, Роджер был неподобающе настойчив, по, как бы то ни было, дама вдруг почувствовала, что уже не находится в центре его внимания, и постаралась немедленно исправить положение.

— О, вы не должны спрашивать меня об этом, мистер Шерингэм, — строго возразила миссис Сондерсон, — эти сведения относятся к моим свидетельским показаниям, и меня специально предупреждали, чтобы я ни единым словом никому о них не обмолвилась.

— О, вы совершенно правы, — горячо одобрил такую позицию Роджер, искусно скрывая разочарование, — разумеется, совершенно правы.

И он быстро прикинул в уме, каков будет его следующий ход. Роджер был уверен, что потерпел лишь временное поражение — слишком он был высокого мнения о себе и не сомневался, что терпение и труд помогут вытянуть из этой смешной маленькой особы все, что он решил обязательно узнать. Однако к цели надо было продвигаться поспешая медленно, решил он, — любое ложное движение может непоправимо осложнить ситуацию. Сейчас он применит небольшое стимулирующее средство, а именно: разыграет безразличие, и, может быть, это ускорит процесс добывания информации.

Отодвинувшись в угол дивана, он начал рассуждать, к изумлению и разочарованию маленькой дамы, на темы, совершенно не имеющие отношения к предыдущему разговору. Роджер как раз кончал многословный пассаж о причинах, которые вызывают мятежные настроения среди обитателей Южной Нигерии, когда его искусная дипломатия принесла желаемый результат.

— А вы уже встречались с миссис Аллен, мистер Шерингэм? — спросила внезапно его собеседница.

— С миссис Аллен? — небрежно переспросил Роджер. — Нет, не встречался, но подумываю, чтобы нанести ей визит завтра днем. А возвращаясь к вопросу о поклонении тотемам, миссис Сондерсон, вам никогда не приходило в голову, как близоруки власти, не позволяя туземцам...

— О, минуточку, мистер Шерингэм, пожалуйста, извините! Вы не останетесь на чашку чаю?

— А вы позволите, да? Я бы очень-очень хотел, но, боюсь, я вам ужасно надоел за последние полчаса.

— Вовсе нет. Я... мне очень интересно послушать о беднягах туземцах Южной Иберии {Иберия — древнее название Пиренейского полуострова, где расположены Испания и Португалия}. Так это... живописно. Пожалуйста, нажмите на кнопку звонка с другой стороны камина! Очень вам благодарна.

— А почему вы спросили, не встречался ли я с миссис Аллен? — осведомился Роджер, вновь садясь на прежнее место.

— О, ну, я просто поинтересовалась, вообще-то она знает об этом ужасном деле меньше меня.

— Не может быть!

— Вот именно! Понимаете, после того, как она узнала эту ужасную новость про своего мужа, она больше к Бентли не заходила. Она, что очень естественно, видеть не могла Жаклин.

— А это было за сутки до смерти мистера Бентли, да?

— Да, и даже немного раньше. Миссис Аллен уже тогда не было в доме Бентли, когда сиделка передала нам пузырек с микстурой. Ее не было уже тогда, когда, после смерти мистера Бентли, мы вынуждены были запереть Жаклин в отдельной комнате, а потом его брат послал за ней, чтобы она тоже присутствовала при обыске, который мы решили провести.

— Понимаю, — ответил Роджер, слегка улыбнувшись. Миссис Сондерсон явно гордилась своей причастностью к событиям.

Раздался вежливый стук в дверь.

— Войдите! — ответила дама. — Мэри, принесите, пожалуйста, чай. И меня нет дома, если кто-нибудь наведается.

Пока Мэри накрывала на стол, разговор касался посторонних тем, а затем Роджер вернулся к теме, затронутой собеседницей.

— Значит, миссис Аллен отсутствовала в тот вечер после обеда? Я имею в виду вечер того дня, когда умер мистер Бентли.

— О да! Я совсем забыла вам сказать, что миссис Аллен заходила на несколько минут к мистеру Бентли, когда сиделка спустилась вниз пообедать.

Роджер навострил уши.

— Заходила к мистеру Бентли? Повидаться с ним? Интересно, зачем это ей понадобилось?

— Мне кажется, это было как-то связано с отношениями ее мужа и миссис Бентли, так как она хотела, чтобы их свидание происходило с глазу на глаз. Пожалуйста, обратите внимание на одно из этих маленьких пирожных: мне кажется, они очень удались. Да, и поэтому, пока сиделка обедала, с мистером Бентли была я, а потом они пришли вместе с мистером Альфредом Бентли, и он попросил меня оставить их одних с мистером Бентли.

Роджер, волнуясь, схватил сразу два маленьких пирожных вместо одного:

— А когда да это было? Примерно за час до того, как в тот вечер мистеру Бентли стало очень плохо? — спросил он по возможности спокойно.

Миссис Сондерсон наморщила свой белый лобик:

— Да, это было тогда, ну, во всяком случае, почти в то самое время. Постойте, сиделка сошла вниз в восемь вечера или около того, потому что мы с мистером Альфредом Бентли только что кончили обедать, и как раз тогда в столовой прозвонили каминные часы.

— И сиделка попросила вас заменить ее наверху?

— Да. Понимаете, после того, что мы узнали в тот день, миссис Бентли не разрешалось ни на минуту оставаться с мистером Бентли наедине.

— Но миссис Бентли все-таки оставалась с ним вдвоем в то время, когда сиделка спускалась в столовую?

— О нет! Тогда ее в комнате больного не было. А кроме того, в комнате тогда находился мистер Уильям Бентли. Он тоже спустился вниз, когда я вернулась в спальню мистера Бентли.

— Понятно. А затем мистер Альфред Бентли сопроводил к нему в спальню миссис Аллен, а вы вместе с ним снова сошли вниз?

— Да. О, мистер Шерингэм, даже тогда я знала, что должно случиться нечто особенное! Совершенно ясно знала. Наверное, я сверхчувствительна к потусторонним явлениям, понимаете? Это я унаследовала от материнской семьи, они были шотландцы. Я очень часто ощущаю, что обязательно должно произойти нечто ужасное, и задолго до события. Это так потрясающе сверхъестественно. Если вы сами не относитесь к подобным натурам, то вам не понять, как...

— Но я отношусь! — с величайшей серьезностью заверил ее Роджер.

— О-о, неужели? — маленькая дама была явно удивлена. — Как это все интересно!

— Да, не правда ли? Но сам я вряд ли испытывал столь острые ощущения, как вы. А вы уже тогда, значит, почувствовали, что произойдет нечто зловещее? Поистине, замечательно! Но почему вы сказали "даже тогда"? Может быть, вы все ожидали чего-то необыкновенного?

— О нет! — вскричала очень ободренная его словами миссис Сондерсон. Это неожиданное явление. Мы все ничего такого не ожидали, но к девяти часам вечера мистеру Бентли стало, по-видимому, намного лучше. Мы решили, что он поправляется. А затем внезапно случился ужасный приступ, и он его убил.

— А приступ начался где-то около девяти вечера?

— Да, именно тогда.

— А миссис Аллен тогда была еще у нее?

— О нет, она уже давным-давно ушла. Она пробыла в спальне всего минут пять, а то и меньше. Бедняжка! Она так ужасно плакала, что мне пришлось увести её в гостиную, и я все старалась ее успокоить. Для нее это было просто кошмарно: ведь она намного старше своего мужа и далеко не такая хорошенькая, как Жаклин, да и вообще... Это просто кошмар!

— Кошмар! — машинально поддакнул Роджер. — Но, может быть, когда вы с миссис Аллен были в гостиной, миссис Бентли была наедине с мужем?

— О нет! За миссис Аллен пошел мистер Альфред Бентли, чтобы помочь ей спуститься вниз, и пока не поднялась сиделка и несколько минут после ее прихода он не покидал спальню.

"Значит, не покидал, черт его побери", — едва слышно пробормотал Роджер, подсчитывая в уме количество людей, которые могли бы скормить мышьяк несчастному Бентли в эти роковые полчаса.

— А когда точно сиделка поднялась наверх?

— Вскоре после половины девятого, насколько мне известно, — пояснила миссис Сондерсон уже почти скучающим тоном. — Еще чашечку чаю?

— Благодарю. Так, значит, насколько вам известно, мистер Бентли не оставался в одиночестве ни на одну-единственную минуту между восемью часами и половиной девятого?

— Да, насколько мне это известно! Но такое все же могло быть, правда? Ведь тогда вокруг толклось много народу. Каждый мог на минуту-другую оставить его одного, вот как я, когда мне надо было сбегать в библиотеку за книгой.

Роджер едва не подпрыгнул на месте.

— Вы спускались вниз в библиотеку за книгой? — повторил он со всей невозмутимостью, на которую был способен в данный момент. — И как долго вы там пробыли?

— Понятия не имею. Три-четыре минуты, наверное. Да что могло случиться плохого за столь короткий промежуток времени!

— Ну, разумеется, ничего. Я просто хотел узнать, не оставалась ли с ним тогда миссис Бентли?

— Нет, — надув губки, отрезала дама. — Я уже сказала вам, что ее не было. В то время она обедала внизу вместе с сиделкой, если вам так уж хочется все знать.

Роджер понимал, что уже замучил ее своими вопросами, но у него оставался еще один.

— И, значит, когда вы опять вернулись в спальню, мистер Бентли находился в комнате все еще один?

— Нет, не один! С ним была служанка, Мэри Блауэр. Она как раз поила его лимонадом, хотя какое это все имеет значение, одному Богу известно. Вас, по-видимому, очень интересуют эти глупые подробности.

— Да это просто так, по ходу разговора, так сказать, — поспешно возразил Роджер и снова стал похож на больную кошку, а рука незримо потянулась к незримой "лопате". — Ведь по-настоящему меня интересует только ваше участие в этой страшной трагедии и то, как замечательно вы сыграли в ней свою роль!

Через две минуты Шерингэм уже услужливо зажигал сигарету для дамы, которая легонько коснулась мизинцем его руки, чтобы он держал ее потверже. И, будем справедливы, очень возможно, что рука Роджера нуждалась в таком укрепляющем воздействии. Однако не прошло и четверти часа, как он встал, чтобы уйти, несмотря на горячие возражения. Он уже прекрасно понимал, что сегодня не получит никакой добровольной информации, а форсировать напор не хотел, почему перед тем, как откланялся, попросил и очень быстро получил приглашение к чаю на следующий день. А помогли ему два слова: "миссис Аллен".

"Лично я, — заметил мысленно мистер Шерингэм, выходя из ворот и прикидывая, в какую сторону повернуть, чтобы снова выйти на Хай-стрит, — лично я думаю, что можно чертовски много рассказать о характере и повадках современной женщины. Напишу-ка я на эту тему статью для какой-нибудь воскресной газеты".

Глава 10 Ужасное обращение с женщиной

До особняка на Хай-стрит Роджер добрался лишь в половине пятого вечера. В гостиной была только миссис Пьюрфой.

— Нет, — ответила она на его первый же вопрос, — они опять ушли, но к чаю вернутся. Шейла просила кое-что передать вам на словах.

— Что? — нетерпеливо воскликнул Роджер — Что именно?

— "Не очень удачно". У нее был весьма таинственный вид, но она ни словом не обмолвилась, чем сейчас занята и отчего у нее теперь такое важное и самодовольное выражение лица.

— Другими словами, — рассмеялся Роджер, — что-то происходит, вам об этом известно и хотелось бы знать в чем дело, не так ли?

— Ну да, только я бы не стала так прямолинейно выражать свою мысль.

— Мы действительно заняты одним делом, все трое, пришлось сознаться Роджеру. — Но вы не очень будете против, если я попрошу вас не расспрашивать, в чем оно заключается? Во всем виноват я, втемяшилась мне в голову одна мыслишка. Однако я могу обещать вам, что не предприму ничего, против чего могла бы возражать в высшей степени уважаемая мать в высшей степени уважаемой дочери.

— Таким образом, я должна удовлетвориться данным положением вещей? — с простодушным видом поинтересовалась миссис Пьюрфой.

— Если вы, конечно, не чересчур против этого, но я вам все расскажу, как из пушки, если вы действительно хотите знать.

— Ну конечно не хочу! Я только дразню вас. А теперь сядьте и расскажите мне что-нибудь интересное про погоду, пока те два младенца не вернутся домой.

— Как вы мне нравитесь, миссис Пьюрфой, — выпалил Роджер.

Алек и Шейла вернулись через час. В приподнятом настроении и с чувством выполненного долга они гуськом вошли в гостиную.

— Вернулись в целости и сохранности, старший инспектор, — доложила мисс Пьюрфой, рывком отдавая честь. — Но я хочу доложить, что констебль Грирсон совершил правонарушение, несовместимое с занимаемой должностью, и нанес урон достоинству и суверенному верховенству его величества, старшего инспектора Шерингэма, а именно: в пять тридцать, двадцать одна секунда он попытался столкнуть в пруд старшего офицера его величества, старшего инспектора Шерингэма. Требую без всякою залога и промедления предать констебля заслуженной им казни.

— Невиновен, м'лорд, — поспешно отвечал Алек, — эта женщина искушала меня и сама упала в пруд. Я и не думал её толкать туда. Я просто легонько ее подвинул.

— Господа присяжные, — подытожил Роджер, обращаясь к креслу, в котором восседала миссис Пьюрфой, — вы слышали свидетельские показания обеих сторон. Истица заявила, что она уплатила за пирог со свининой и получила чек, который куда-то заложила и не может теперь его отыскать, а ответчик утверждает, что все им сказанное верно по существу и фактически. Итак, вы и только вы должны решить, кто из них говорит правду. Для того чтобы предъявить обвинение в воровстве, вы сначала должны утвердиться во мнении, что съедобные припасы, обнаруженные у истицы, не только на словах, но де-юре те самые, что исчезли из лавки ответчика именно в тот самый день. Я попрошу вынести ваш вердикт.

— М'лорд, — ответили "присяжные", складывая свое вязанье в корзину, — мы должны попросить разрешения удалиться и оставить вас, троих глупых младенцев, наедине, чего вы  все очень желаете. О, не пытайтесь быть вежливыми! В любом случае, нам надо уйти, чтобы перекинуться словечком с кухаркой.

— Приятно-таки, когда у матери есть чувство юмора, правда? — заметила Шейла, когда Алек поплотнее закрыл дверь за удалившимися "присяжными". — Это то самое, что множество матерей — бедняжки они, — теряют в процессе воспитания детей. А теперь, Роджер, выкладывайте. Вы целовались с Сондерсон?

— Мисс Пьюрфой!

— Ну, значит, она вас целовала? И, скорее всего, это именно так, хотя я все же не слишком в этом уверена.

Роджер подчеркнуто холодно обратился к Алеку:

— А вы что можете сказать, констебль Грирсон? — осведомился он.

— Старший инспектор изволит злиться, ведь я неуважительно отозвалась об этой Сондерсон, а он без ума от нее, — в сторону, но довольно громко сообщила Шейла.

— Ничего не могу доложить, — пожаловался Алек, — я почти всю вторую половину дня провел, дрожа на ветру, в разных местах, все ждал, когда же появится Шейла.

— Все мужчины влюбляются в Сондерсон, — весьма презрительно продолжала мисс Пьюрфой. — Стоит лишь ей закатить к небу глазки, и они падают к ее ногам, как портновские булавки.

— Александр, — энергично заявил на это Роджер, — вчера вечером ты обратился ко мне с просьбой. Сожалею, Алек, что отказал тебе. Еще не слишком поздно исправить дело?

— Нисколько! Три раза в день, до или после еды, к соответствии с предписанием врача. Подожди немного, я ее свяжу!

— Не надо! — взвизгнула мисс Пьюрфой, раскаявшись, но слишком поздно. — Извините, Роджер. Я беру свои слова обратно. Вы никогда-никогда ею не увлекались. Вы ее просто поцеловали, без всякого падения. Не надо, Алек! К тебе-то какое это имеет отношение, а? Перестань, грубиян! Отпусти меня! Мама! Мама!

Не без труда мисс Пьюрфой убедили подойти к дивану и принять позу, необходимую для вразумления. Ее отчаянные призывы к домашним пенатам остались без ответа. Свернув журнал в трубку, Роджер стал убеждать ее в недопустимости дисциплинарных проступков.

— Роджер Шерингэм, — воскликнула вся красная, негодующая жертва его внимания, когда ей наконец было позволено выпрямиться. — Я ненавижу вас больше, чем вареную говядину. Я больше не играю с вами "в сыщики", а ваши книги — чепуха на постном масле!

— А вот в этом вопросе, дитя мое, — благодушно возразил Роджер, — я более чем склонен согласиться с вами, и все же они довольно хорошо продаются, а это ведь главное, не так ли? А теперь перейдем к делу. Вам обоим возможно будет интересно узнать, что у меня, во всяком случае, был очень удачный день.

— Так, значит, вы... — начала Шейла, но, перехватив взгляд Алека, переменила тон, — что-то узнали, милый Роджер? — и голосок у нее стал медовый.

— Да, узнал, и чертовски много узнал, и довольно быстро. Серьезно вам говорю, я наткнулся на скважину, полную нефти. Слушайте!

Роджер постарался вкратце передать суть своего разговора с миссис Сондерсон, выбирая наиболее интересные факты, словно изюминки из пирога. Шейла, внезапно ставшая совершенно серьезной, слушала внимательно и так же молча, как Алек.

— Минуточку, — перебила она Роджера, когда он уже приближался к концу повествования, — пожалуйста, повторите, я хочу выяснить все до конца. Сколько людей было с ним наедине в течение того получаса?

— В разные моменты не менее шести: миссис Сондерсон, миссис Аллен, братец Уильям, братец Альфред, Мэри Блауэр и сиделка. Таким образом, не менее шести человек.

— А самой миссис Бентли в это время у него не было? — спросил Алек.

— Насколько нам известно, нет, — подтвердил Роджер.

— Но ведь это полностью снимает с нее вину, — воскликнула Шейла.

— О нет. Только не в здании суда. Там это не пройдет. Конечно защита может сделать это своим аргументом, и очень веским аргументом. Возможно, она так и сделает, однако обвинение может опровергнуть данный аргумент с величайшей легкостью.

— Каким же образом?

— Во-первых, нам неизвестно, что она каким-нибудь образом все-таки не проникла в его спальню. Во всяком случае, одна возможность у нее была, когда эта дура, миссис Сондерсон отлучилась в библиотеку, а возможно, были и другие удобные моменты. Но ими могли воспользоваться и остальные участники событий — и об этом нам не следует забывать! Но главная закавыка — вопрос времени, которое должно пройти, прежде чем появятся симптомы отравления, а при этом, по словам вашего отца, Шейла, могут возникнуть аномальные ситуации. Тут нет жестких и определенных закономерностей. В девяносто семи случаях из ста они, как правило, появляются через час-полчаса после принятия мышьяка, а в оставшихся трех случаях могут и не появиться. Основываясь на принципе вероятности, можно сказать, что миссис Бентли не виновата. Но это лишь вероятность. В данном случае нет ничего определенного. А "вероятность" как средство защиты в глазах суда не стоит и двух пенсов. Вот чего я опасаюсь.

— Как же так? — удивился Алек.

— Здесь налицо так называемый "юридический подход". Для него ведь или существует вина, или нет. Он не допускает никакой половинчатости, никаких там "приблизительно", "так, но совершенной уверенности нет", "скорее да, чем нет", никаких "неточно". Все является или реальным существующим фактом или не существует вообще. Более абсурдный подход к проблеме, чем этот, я отказываюсь назвать. Короче говоря, юридический подход совершенно лишен чувства меры.

— Но это за пределами моего понимания, — сказала Шейла.

— Хорошо, постараюсь привести вам наглядный пример. Предположим, возник запрос об электрических поясах быстрого действия, они сейчас повсюду рекламируются. Их производителей нужно всех до одного пересажать в тюрьму как самых обычных шарлатанов и воров (Не знаю, поверите ли, но мне действительно известен случай, когда некую несчастную женщину поймали на крючок этой бессовестной рекламы и убедили расстаться с двадцатью фунтами, которые она заплатила за чепуховину, которая не стоит и полкроны!) Предположим, возник вопрос о целебной действенности этой отвратительной штуки и в качестве свидетеля вызвали врача. И вот какой путь изберет юридический ум. Доктора спросят, в самом ли деле этот пояс вырабатывает электричество, когда его надевают на тело, как утверждает реклама, или не вырабатывает, и врач должен будет признать, что "вырабатывает". У него нет иного выхода. Любое трение вызывает электрический разряд. "Ага! — заключает из этого юридический ум. — Значит, вырабатывает, да? Значит, все в порядке и приспособление не является подделкой. Реклама говорит, что оно вырабатывает электричество, и оно таки его вырабатывает! Все, кто утверждает, что это мошенническое приспособление, подлежат штрафу в двести фунтов". И таким образом, несмотря ни на что, создастся юридический прецедент. И напрасно врач попытается объяснить (если ему предоставят такую возможность, чего, конечно, не будет), что электричество, вырабатываемое поясом, настолько слабо, что не может привести в движение даже мушиное крылышко. Юридическому уму это "до лампочки". Пояс вырабатывает электричество — и дело с концом.

— Как он разволновался! — сказал Алек Шейле.

— Заткнись, Алек! Это все очень интересно. Продолжайте, Роджер.

— Ладно, приведу еще пример. Предположим, у человека на целый день всего один кусок хлеба, но вы все равно скажете, что у него есть еда, ведь правда?

Шейла кивнула.

— А теперь представьте, что у него не кусок, а только хлебная крошка. Вы все равно будете говорить, что у него есть еда?

— Не... не знаю. Ну, до некоторой степени, но..

— Ладно, наконец, представьте, что это даже не крошка, а нечто эфемерное, неразличимое для невооруженного глаза. Вы все равно станете утверждать, что у него есть еда? Или нет?

— Нет, пусть меня повесят, не стану.

— Совершенно верно. Не станете. И никто другой не станет, если, конечно, его не постигло несчастье обладать умом законника! А законник скажет, что факт налицо, хлеб есть — и с юридической точки зрения он прав. Поэтому теперь вы сами понимаете, каковы шансы у миссис Бентли быть оправданной на основании принципа вероятности.

— Да, чертовски мало шансов, — подтвердила Шейла.

— А кроме того, не забудьте, что я вам говорил о ее адвокате. Если он сам считает ее виновной в убийстве, а я совершенно уверен, что так оно и есть, то у нее остается очень мало надежд на оправдание. Вот почему, чтобы узнать, чего вообще стоит ее защита, просто необходимо с ней связаться.

— Но ты говорил, что попробуешь добраться до ее защитника и узнать, как она сама объясняет все случившееся.

— Миссис Сондерсон наверняка знает, что говорила обо всем этом деле миссис Бентли, — заметил Роджер, — и, полагаю, именно на этих объяснениях адвокат миссис Бентли и намечает линию защиты. Не знаю, сумею ли я выцыганить эти последние сведения у миссис Сондерсон, но надо ожидать, — скромно добавил он, — что время и терпение, когда они на стороне Роджера Шерингэма, могут творить чудеса.

— Роджер, — вмешалась тут Шейла, — ну скажите же мне, и честно, без всяких уверток: вы целовались с ней?

— Мисс Пьюрфой, у вас необыкновенно целомудренное воображение, — холодно ответствовал Роджер. — Нет, говорю честно и без всяких уверток: я с ней не целовался.

— О! — мисс Пьюрфой была явно разочарована. — Это вы маху дали!

— Но послушайте! — воскликнул Алек. — К черту все эти поцелуи, Роджер, мы не заметили одного, очень важного обстоятельства. Неужели не понимаете? Если это не миссис Бентли, а мы все, как будто, с этим согласны, значит кто-то другой из этих шести является убийцей!

— А я все удивлялся и ждал, когда же хоть один из моих блестящих подчиненных дойдет своим умишком до этих просто лезущих в глаза выводов, — заметил Роджер, впрочем настроенный весьма терпимо.

— О-о! Роджер! — воскликнула Шейла. — Так кто же, по-вашему, убийца? Наверное, это сиделка?

— Сиделка, дитя мое? Какого дьявола вы так думаете.

— А потому что именно на нее можно подумать в последнюю очередь! А разве не известно, что преступление всегда совершает наименее подозреваемый? Старший инспектор Шерингэм, вы меня удивляете! Что же вы за сыщик такой, если не знаете этого?

— Ну уж раз мы об этом заговорили, кстати замечу: а вы-то что за сыщики? Я вам рассказал обо всех моих открытиях, но от вас не слышал ничего стоящего!

— Ну, мы действительно мало что узнали. Мы три раза пытались поймать доктора Джеймса, но его каждый раз не было дома.

— Да ладно, теперь это не важно. Я сам все узнал. Но вы собрали сведения о характере миссис Бентли? Не то чтобы это было очень уж необходимо в свете того, что мы узнали о роковом промежутке в полчаса, но все-таки что-нибудь выяснилось?

— Я перевидала множество её друзей и знакомых и каждый раз под каким-то надуманным предлогом заводила о ней речь, но что пользы? Все они совершенно уверены в том, что это она совершила преступление, и, кажется, никто не сказал о ней ни единого доброго слова.

— Да упасет нас Господь от друзей наших! Да, то же самое могу сказать и о своей леди. Совершенно невозможно было получить от нее хоть какие-то реальные сведения о миссис Бентли. По словам миссис Сондерсон, ее подруга чудовище, и дело с концом. И да простит меня Бог, но я сказал, что она очень метко выражается. Итак, не слишком, конечно, придавая этому значение, следует признать, что вы совсем-совсем ничего о ней не узнали?

— Ну... мы кое-что... — начал было Алек, но Шейла его перебила:

— Ой, дай я ему расскажу, Алек, будь ангел! Да, Роджер, мы раскопали одно обстоятельство, о котором никто никогда не упоминал. Может быть, оно того и не стоит, наверное, это действительно пустяк, если вы сами об этом ничего не знаете, но вам известно, что служанка Мэри Блауэр, которая сообщила об отравленной бумаге для мух, мокнущей в воде, незадолго до всей этой истории получила предупреждение о скором расчете?

— Черта с два я об этом знал! — воскликнул Роджер. — И это интересный факт!

— Шейла! — раздался голос миссис Пьюрфой. — Уже пора переодеваться к обеду, дорогая!

Глава 11 Исключительно о женщинах

На следующее утро после завтрака Алек и Роджер вышли выкурить по трубочке в чудесный старый сад позади дома. Там росли шелковица, шиповник, зеленело инжирное дерево, а живая изгородь вся состояла из персиковых. Здесь красовались изящных форм цветники и поросшая густой, пружинистой травой лужайка, для создания которой потребовалось не менее двух веков старательного ухода и стрижки.

— Так какая у нас программа на сегодня? — спросил Алек.

— Что касается тебя, то никакой. Мы не можем продвинуться дальше ни на шаг, пока я не вытяну из этой Сондерсон нужные сведения. И еще эта увольняемая служанка! Необходимо включить ее в ближайший план действий.

— А как ты все это устроишь? Как вызовешь миссис Сондерсон на откровенный разговор?

Роджер с загадочным видом посмотрел на приятеля.

— Да собираюсь с ней переспать, Александр! — честно признался он.

— Уф! — проворчал очень неодобрительно Алек.

— Ситуация прямо противоположная той, что обычно возникает при подобных обстоятельствах, да? — размышлял вслух Роджер. — Самые выдающиеся сыщики в мире, насколько я понимаю, спят со служанкой в надежде разузнать побольше о ее хозяйке. Я же, с присущей мне нелюбовью к условностям, должен переспать с хозяйкой, чтобы все узнать о служанке. И, надо сказать, из двух этих способов мой гораздо предпочтительнее.

Несколько минут они молча прогуливались по лужайке.

— Послушай, — внезапно заговорил Алек, — мне это не нравится.

— Да знаю, знаю, — вздохнул Роджер, — мой примерный Александр, я ожидал от тебя подобного замечания. Я ведь не забыл, сколько беспокойства ты мне доставил, когда слушалось дело Лейтон-Корта, и причина переполоха была та же самая, во всяком случае — почти, но я очень надеюсь, что женитьба, по крайней мере частично, изменила твои взгляды на этот счет. Ладно уж, продолжай. Облегчи свою душу.

— Тебе очень хорошо смеяться над этим, — проворчал Алек, — ты надо всем потешаешься, но пусть меня повесят, если это ерунда — пускаться с женщиной в амурные приключения, только чтобы выведать у нее какие-то сведения.

— Но повесят не тебя, Алек, — резко возразил Роджер, — а миссис Бентли. Значит, вот к чему ты клонишь: лучше пусть повесят миссис Бентли, чем без должного уважения отнестись к невинным чувствам другой леди?

— Ну ты — просто болван! Ты прекрасно знаешь, что у меня и в мыслях такого нет. Я хочу лишь сказать, что нет необходимости добывать нужную тебе информацию таким вот специфическим путем. Почему бы тебе не прийти к миссис Сондерсон и просто-напросто не рассказать ей все, как ты рассказал Шейле?

— Потому что, мой благонамеренный, но совершенно безмозглый друг, единственным результатом этого будет каменное молчание леди. Говорю тебе, что существует способ — и единственный — добыть сведения, которые мне нужны, и это — заняться с ней любовью.

— Но каким образом, черт тебя возьми, ты сумеешь это устроить?

— Ладно, попытаюсь тебе объяснить, хотя впадаю в отчаяние от невозможности что-нибудь вдолбить в твою голову. Единственный человек, который интересует миссис Сондерсон, — это она сама, миссис Сондерсон. Единственный способ заставить миссис Сондерсон о чем-нибудь говорить — это постоянно напоминать ей, что это "нечто" имеет к ней прямое отношение. Единственный способ убедить миссис Сондерсон, что невозможно перед ней устоять, — так это заняться с ней любовью. Господи милосердный, ты словно не знаешь, что женщинам нравится, когда с ними этим занимаются. Клянусь, это единственное, чего женщины действительно желают, и не заниматься любовью с миссис Сондерсон есть, по ее мнению, самое откровенное оскорбление ее чести и достоинства, ибо это означает, что некто не признает ее достаточно привлекательной. Можешь ты это понять?

— Не хочешь же ты меня убедить, — возразил упрямый Алек, — что любая женщина на земле желает заниматься любовью со всеми встречными мужчинами?

— Алек, ну ты просто безнадежен! — простонал Роджер. — Даже после женитьбы ты не усвоил, что дамы не обитают на пьедесталах, где ведут добродетельную, чистую, безгрешную жизнь, окутанные белоснежным покрывалом сверхчеловеческого совершенства! Женщины, мой дорогой Алек, посланы на землю с одной-единственной целью рожать детей. Это их главное дело в жизни, и, между прочим, чертовски важное, и только, повторяю, для этого дела, и единственно для него, они были задуманы и созданы. Не хочу читать тебе лекцию о женском поле, но, думаю, ты должен знать о нем столько же, сколько обыкновенный десятилетний мальчишка. И почти все женщины, Александр, — дуры с недостаточным умственным развитием, если угодно. Очаровательные дуры, восхитительные дуры, достойные обожания дуры, но дуры всегда, и чаще всего препротивные. Нередко дьявольски зловредные дуры. Знаешь, ведь большинство женщин потенциально дьявольские создания. Они живут исключительно эмоциями, эмоции управляют их умом и поступками, они от природы не способны рационально мыслить, и единственное их побуждение, цель, идея в жизни казаться мужчине привлекательной. Вот тебе вся правда о женщинах.

Ну, разумеется, слава богу, и среди них встречаются исключения. И эти исключительные женщины всегда становятся известными в своем ближайшем кругу, например по деловым качествам, если вдруг так случится, что у них нет способностей к искусству. Но чаще они писательницы (в большинстве случаев), или художницы (иногда), или музыкантши (очень редко), и, между прочим, это странно, так как музыка — самая эмоциональная форма самовыражения. И еще более странно, что музыка так часто идет рука об руку с математикой, тебе это, конечно, тоже известно. Да вообще музыка — странная штука... Но я отвлекся от главной темы. Я прочту тебе лекцию о музыке в следующий раз. А пока я хочу сказать еще кое-что о женщинах. Ужасно много болтают о невозможности понять женщину, о неразгаданной тайне вечной женственности и прочую чепуху (можешь представить, я как-то видел в одной из почтенных воскресных газет статью, которая начиналась словами: "Где бы ни собрались вместе двое-трое мужчин, вскоре их беседа обязательно коснется вечной тайны Женственности". Можешь поверить? Никогда не забуду эту статью. Автор женщина, конечно). Да, так вот... Эта идея вообще была заложена в сознание человечества женщиной, им нравится считать свои глупые, милые, пустоголовые естества глубокими, таинственными и загадочными, как египетский сфинкс и тому подобное. Понимаешь, у них возникает таким образом представление о какой-то своей особой значимости и, видит бог, они очень нуждаются в этом напускном, ложном сознании своей непостижимости. А на самом деле любой мужчина, обладающий порцией мозгов чуть выше среднего, а также чуточкой симпатии, способности чувствовать и анализировать, может понять любую женщину вдоль и поперек, от подметок до перманента. Да и понимать-то здесь нечего. Но еще ни одна женщина на свете не родила такую женскую особь, которая действительно понимала бы хоть единственного мужчину.

— Господи! — вздохнул, не без некоторого восхищения, Алек. — Как же у тебя ловко подвешен язык! Ты действительно веришь во всю эту белиберду?

И Роджер рассмеялся:

— Если честно, Александр, то нет! Это все дешевая и циничная галиматья, которой четырехразрядный писатель начиняет свои книжки в надежде, что неразборчивый читатель повысит его в своих оценках до уровня третьеразрядного. Но ты сам чересчур далеко зашел по пути восхищения двухпенсовой любовной макулатурой, так что я счел необходимым немного подзадорить тебя. Никто лучше меня не знает, что мужчина без своей женщины только полчеловека, и что женщина (настоящая, та, что ему нужна, конечно) может не только сделать из него существо в два раза превосходящее того, кем он является от природы, но может преобразить его жизнь, какую угодно тусклую и неинтересную, в нечто потрясающее и чудесное — даже слишком чудесное иногда для такого убежденного холостяка, как я, чтобы наслаждаться подобным счастьем. Но теперь я уже и сам заговорил как герой дешевого мелодраматического романа.

— Однако, если никто лучше тебя не знает, как велико это счастье, почему же ты все-таки пребываешь в холостяках?

— Потому что, Александр, в моем случае настоящая женщина, — ответил довольно небрежно Роджер, — оказалась, к сожалению, замужем за другим.

Алек хрипло откашлялся. Для него как англичанина было почти невыносимо проявлять чувства в присутствии представителей своего собственного пола, и он не смог найти слова для подходящего ответа, однако, несмотря ни на что, был глубоко тронут. Впервые Роджер намекнул на некую трагедию в своей жизни, а то, что это была для Роджера трагедия, Алек понимал интуитивно. И в свете этого признания очень многое, что прежде было непонятно, для него прояснилось.

— И все-таки в основе моего отношения к женщине есть, так, на самом донышке, какая-то доля истины. Обычная женщина не обременена избытком мозгов и считает себя немного загадочной, но, разумеется, таковой не является. Во всяком случае, в моих словах достаточно истины, чтобы ты понял, почему я собираюсь заняться любовью с миссис Сондерсон. Ты это понял, да?

— Нет, будь я проклят.

— Я так и думал, что ты не поймешь, — ответил радостно Роджер.

— Но ты, по-видимому, твердо на это решился, так что нет смысла мне соглашаться или возражать.

— Значит, ты все-таки кое-что для себя уяснил, — одобрил Алека Роджер, и на этом они покончили с женщинами.

Незадолго до ленча Шейла отыскала Роджера, читавшего у камина в гостиной.

— Кстати, Роджер, вы попросили меня вчера раздобыть фотографию миссис Бентли, но я начисто об этом забыла. Поэтому сегодня я съездила в город и купила ее фотографию. Вот она.

— Спасибо, Шейла, — и Роджер стал разворачивать бумагу, в которую была завернута фотография, — значит, они продаются в магазинах, фото миссис Бентли?

— Господи, да конечно! И везде. Я только удивляюсь, как они не додумались еще напечатать на них внизу "Подарок из Уичфорда".

— Да, сейчас в моде кустарное производство, кровожадные писатели и убийства мужей. Ну хорошо! Значит, это та самая леди, да? Надо внимательно ее разглядеть.

С откровенной дружеской бесцеремонностью, свойственной еще сексуально неразвитым юным существам, Шейла села на ручку кресла, в котором устроился Роджер, облокотилась на его плечо так, что ее фетровая шляпка с маленькими полями то и дело задевала его щеку, и стала вместе с Роджером рассматривать фотографию, лежавшую у него на коленях. Они смотрели на нее молча: лицо привлекательное, круглое, полное в характерном для латинян духе, большие смеющиеся глаза, губы полные, но не чувственные, вздернутый нос, тонко очерченные брови и очень темные, почти черные волосы. Когда она фотографировалась, ей было, наверное, года двадцать два или двадцать три, и она весело улыбалась.

— Чувствуется ее южное происхождение, сказал бы я, если судить по внешнему виду. Около Парижа чаще встречается франкский тип, а это чисто латинская кровь, ближе к итальянской.

— Но она может показаться почти итальянкой, правда?

— Не то слово — "почти". Итальянцы и принадлежат к той же самой расе. Латиняне, то есть древние римляне предки современных итальянцев. Итак, Шейла, что вы думаете о ней? Можете вы представить, что эта женщина отравила мужа, или нет?

— Нет, — без малейшего колебания заявила Шейла, никогда. У нее слишком жизнерадостная для этого улыбка.

— Пусть ее улыбка не вводит вас в заблуждение. Постарайтесь представить себе это лицо в спокойном состоянии или, наоборот, в гневе. У нее вздорный нрав, это я могу сказать вам с уверенностью. И у нее от природы страстная натура. Представьте теперь, что она безумно, безудержно влюблена в этого Аллена, но связана с маленьким, пожилым, похожим на крысу мужем и всем своим страстным сердцем желает освободиться от брачных уз! Теперь вы можете представить, что она его убила?

— О да, легко. Но не по той причине, которую назвали вы. Она могла убить его, ослепленная яростью, пырнуть, например, ножом или застрелить, но отравить — никогда!

Роджер повернулся в кресле и взглянул Шейле в лицо.

— Мисс Пьюрфой, — сказал он почти не насмешливо, — известно ли вам, что вы есть молодая, но очень проницательная женщина?

— Да, я не совсем дура, — любезно согласилась мисс Пьюрфой, — если вы это хотели сказать. Но я никогда себя дурой и не считала.

— А сколько вам лет? Восемнадцать?

— Девятнадцать. И скоро будет двадцать.

— Девятнадцать! Это потрясающе! И в вашем мизинце в пять раз больше ума, чем у пяти взятых вместе обыкновенных юношей девятнадцати лет, не говоря уж о том, что вы обладаете этим раздражающим качеством, свойственным женскому полу, известным под названием "женская интуиция".

Шейла прислонилась к спинке кресла и положила ногу на ногу, а то, что узкая юбка из твида поднялась на дюйм или два и открыла на обозрение две тонкие щиколотки, она или не заметила, или ей было это совершенно безразлично (и мы склонны подозревать последнее).

— Валяйте дальше, Роджер, — сказала она, чувствуя себя очень комфортно, — я люблю, когда обо мне говорят. Так, значит, в моем мизинце ума больше, чем у пяти парней в голове, да?

— Да, это так, — подтвердил Роджер. — Но это сейчас, однако через год или два вы растеряете весь свой ум.

— О! Почему же вы так думаете?

— У этого процесса есть техническое название — развитие сексуального сознания. Но мы не будем углубляться в данную сферу.

— Но я уже чертовски мною знаю о сексе, — откровенно призналась мисс Пьюрфой.

— Не сомневаюсь, — мягко заметил Роджер, — и когда мне потребуется небольшой инструктаж по данному предмету, я, наверное, обращусь к вам или к кому-нибудь из ваших ровесниц. И все же в эту область, как я уже сказал, мы вторгаться не станем. Мы же говорим с вами об уме. Так вот, вы потеряете его весь, без остатка. Однако пусть это вас не огорчает. Он снова к вам вернется. Возможно, когда вам исполнится тридцать и уж обязательно в сорок лет.

— Очень от этого будет большая прибыль — в таком-то возрасте, — пробурчала мисс Пьюрфой.

— Да, не слишком большая, — согласился Роджер, если учесть, что именно тогда, когда он больше всего нужен, у вас его и не будет. И все же утешьтесь, моя дорогая: все представительницы вашего пола должны пройти через эту стадию. Хотя, возможно, огромное большинство и не проходит.

— То есть, на что вы намекаете? Почему это не проходит?

— Да потому, что у подавляющего большинства представительниц вашего пола ума вообще нет. И никогда не было, у бедняжек, и никогда не будет. Что же касается дополнительных замечаний на данную тему — обратитесь к вашему кузену Александру.

— Ну тогда, — сказала мисс Пьюрфой, — если вы перестали умствовать насчет женщин, не хотите ли послушать что-нибудь насчет мужчин?

— Нет, пожалуйста, не надо. Я о них все и сам знаю. Позвольте мне кое-что рассказать вам о мисс Шейле Пьюрфой.

— Позволяю. Шпарьте!

Роджер еще больше развернулся в кресле. Фотография упала на пол.

— Итак, мисс Шейла Пьюрфой сидит на ручке моего кресла в позе, которую у любой другой представительницы ее пола я бы назвал намеренно провоцирующей. И, признаться, если бы я не был существом с выдающейся выдержкой и аскетическим умонастроением, я бы, наверное, соблазнился обвить ее талию рукой.

— Так обвивайте, если хотите, — великодушно разрешила мисс Пьюрфой.

Роджер сжал одну из маленьких смуглых рук.

— Я бы даже соблазнился поцеловать ее!

— Роджер! — воскликнула радостно Шейла. — Вы, кажется, собираетесь пофлиртовать со мной?

Роджер убрал свою руку.

— Ну конечно собирался, — сказал он огорченно, — но вам об этом не стоило говорить. Пойдите, поиграйте в куклы, Шейла. Я же возобновлю наш флирт, когда вы станете большой девочкой.

— О нет, Роджер, — взмолилась жалобно мисс Пьюрфой. — Пожалуйста, пофлиртуйте прямо сейчас. Я буду хорошая, честное слово. Я тоже стану закатывать глазки, не хуже других. Ну пожалуйста, Роджер, ну пофлиртуйте!

— Прочь, женщина! — с достоинством возгласил Роджер. Он снова круто развернулся в кресле, открыл книгу и начал довольно усердно читать.

— Роджер! — произнес тоненький голос над его левым плечом.

— Изыди, женщина! — сурово повторил Роджер.

Наступило недолгое молчание, затем Шейла выпрямилась.

— Ладно, Роджер! — сказала она странно серьезным тоном. — Я уйду.

Она быстро наклонилась, поцеловала его в щеку и бросилась к двери. А книга Роджера упала с колен, но он ее не поднял и только смотрел на дверь, в которую исчезла Шейла.

— О, черт меня побери! — тихо сказал он.

Через несколько минут появился Алек. Он ездил за компанию с доктором Пьюрфоем по его утренним визитам и замерз.

— Ах ты бездельник-никчемушник, — сказал он любезно, подвигая стул к камину, — все утро читаешь, да?

— Алек, — сказал рассеянно Роджер, — разве мы все утро не говорили с тобой о женщинах, а?

— О господи! Надеюсь, ты не собираешься начинать все заново?

— Я ведь как будто говорил тебе, что они все дуры, не так ли?

— Да, действительно говорил, — с готовностью кивнул Алек.

— Так я могу только подтвердить это мнение: да они таки дуры. Самые законченные, черт возьми. И самое тревожное, что они ничего не могут с этим поделать. Но все-таки они не столь законченные, неудобосказуемые, безмозглые, беззаботные и совершенно отвратные дуры, как мужчины — дураки.

— Боже милосердный! — искренне изумился Алек. — Ты имеешь в виду меня?

— Да нет, болван, — отрезал Роджер, — я имею в виду себя!

— Ну, пусть меня повесят! — разинул рот Алек, потому что впервые за все время знакомства он услышал от своего друга такую самоуничижительную реплику.

За ленчем миссис Пьюрфой была серьезно обеспокоена поведением Шейлы. Эта юная леди так яростно набрасывалась на Алека и цеплялась к нему на каждом слове, что это уже не только было невежливо, но почти нарушало границы приличия. Роджер, наоборот, по контрасту, был приятно, однако необычно, сдержан и молчалив.

После ленча он поднялся за Алеком в его комнату.

— Алек, давай куда-нибудь прогуляемся, — отрывисто предложил он.

Алек окинул своего друга преувеличенно-заботливым взглядом.

— Надо попросить Джима осмотреть тебя, Роджер. Ты, наверное, заболел. За ленчем ты молчал, словно дохлая... корова, — обычно он сравнивал Роджера с более "разговорчивыми" животными. — Едва словечко промолвил, а теперь хочешь прогуляться! Дай-ка мне пощупать твой пульс.

— Не старайся быть остроумнее, чем природа тебе положила, Алек, — устало ответил Роджер.

— Ну ладно, развеселись немного. Вспомни, что ты получил приглашение к чаю. Тебя это подбодрит.

Но Роджер внезапно ощетинился:

— Господи, неужели ты думаешь, что я жду с нетерпением этой встречи? Да мне от одной мысли о такой скверной женщине становится тошно. Знаешь, Алек, мне ужасно хочется вернуться с тобой в Дорсетшир и послать все к черту! И если бы я не был почти уверен, что мы на правильном пути, то я бы так и сделал.

И Алек снова разинул рот.

— Да разрази меня гром! — ответил он, ровным счетом ничего не понимая.

Глава 12 Человеческий фактор

В конце прогулки Роджер до некоторой степени вернул себе более или менее рациональный образ мышления. Он, как правило, сурово отрицал все посягательства других на обладание артистическим темпераментом (и утверждал, что они лишь поза, например болтовня о творческом процессе как самоцели), но сам он, конечно, до некоторой степени обладал этим необычным качеством. Его редкие отступления от привычной фривольно-самоуверенной манеры вести себя сопровождались припадками ипохондрии.

Однако от природы он был жизнерадостен и предприимчив, и вскоре яростные упреки, которыми он осыпал себя из-за поведения Шейлы во время ленча, постепенно стали утихать. Его легкомысленная затея в шутку пофлиртовать с девушкой в конце концов привела лишь к недолгому кризису отношений, и хотя он все еще расстраивался при мысли, что юная девица могла хотя бы на мгновение вообразить, будто под этой шутливостью скрывается нечто серьезное, мало-помалу Роджер успокоился. Точно также, как ветреные девицы перед мировой войной считали своим долгом влюбляться в военных, воплощая тем самым свою потребность почитания героев, так и Шейле было свойственно создавать себе тайных кумиров, чтобы в тишине ночи было о ком мечтать, лежа в своей узкой, белоснежной, девичьей кроватке. Роджер был несколько смущен тем обстоятельством, что ее выбор пал именно на него. Дело в том, что Шейла ему нравилась своей прямотой и товарищеским стилем поведения, который он так быстро воспринял как нечто само собой разумеющееся. Поэтому он решил снова вести себя с ней как в первый день знакомства, чтобы в голове девушки не возникало ни малейшего подозрения, будто под внешней манерой обращения с ней скрывается нечто иное.

Тем не менее, когда Алек проводил его до ворот дома миссис Сондерсон, Роджер с явной неохотой приблизился к ее входной двери и нажал кнопку звонка. Разница между миссис Сондерсон и Шейлой была столь же неизмерима, как между черным шелковым надушенным бельем и грубыми башмаками, в которых бродят по вересковой пустоши. А надо сказать, Роджеру никогда не правилось черное шелковое белье.

Вернулся он на Хай-стрит почти в половине восьмого. Заглянув в пустую гостиную, Роджер взбежал по лестнице в комнату Алека, где сей джентльмен с большим старанием причесывался перед туалетным столиком.

— Привет, Алек, я кое-что узнал, — сказал он отрывисто, — не спрашивай, каким образом я этого достиг, или я сейчас разрыдаюсь. Тяжела ты, жизнь сыщицкая. Но я недаром подвергал себя хлопотам, я кое-что получил взамен.

— Да? Это хорошо! Что же именно?

Роджер упал в кресло рядом со столиком.

— У Бентли была интрижка с Мэри Блауэр!

— Неужели! Клянусь Юпитером, это скверно! — присвистнул Алек.

— Для нас, ты хочешь сказать? Но миссис Бентли об этом не знала — во всяком случае, Сондерсон не может сказать определенно, было ли ей об этом известно.

— Значит, не знала? Но как ты думаешь воспользоваться этой новостью?

— Понятия не имею, — признался Роджер, зажигая сигарету. — Но связь со служанкой — факт (и, насколько я успел уяснить, Бентли, хотя и был хиляком, но хиляком влюбчивым. Это отнюдь не первая его любовная интрижка, согласно всезнающей Сондерсон). Бентли поиграл девицей, а затем бросил ее. У миссис Бентли были однако сомнения на этот счет, и она предупредила служанку, что увольняет ее. Та потребовала от Бентли, чтобы он вмешался, но тот недвусмысленно послал ее к черту, и, как оно водится, ее любовь перешла в ненависть, однако сама к черту Мэри Блауэр не пошла. Она решила сделать все, чтобы отправить к нему миссис Бентли. А в результате получилась вся эта история. После того как миссис Бентли арестовали, Мэри призналась в содеянном на груди миссис Сондерсон, но кроме нее никто ничего об этом не знает.

— Гм! Это, наверное, все осложнит!

— Да, осложнит, потому что ставит под сомнение все свидетельские показания Мэри Блауэр, понимаешь? Она ненавидит обоих супругов Бентли, как самую ядовитую отраву, и поэтому нельзя верить ни единому слову из того, что она о них говорит. И еще одно. Миссис Бентли знала, что муж ей изменяет, до того, как сама вступила в связь с Алленом. Так она рассказывала миссис Сондерсон. Ну разве не странно, что женщины совершенно не умеют хранить молчание о подобных вещах! Они выбалтывают подругам самые интимные подробности своей замужней жизни — доверяют такие сокровенные детали, которые мужчина ни за что не доверит даже лучшему другу, скорее он предпочтет сгореть заживо. Меня от таких женских привычек почти тошнит. Впрочем, для начинающих сыщиков. должен признаться, подробности не бесполезны.

— Нет, больше не углубляйся в рассуждения о женщинах, — предупредил его Алек, — не отклоняйся от главной темы. Что ты имеешь в виду? Что Мэри Блауэр сама отравила Бентли?

— Необязательно она, но мотив у нее был, не так ли? Господи, как осложняется ситуация. Из шести человек, которых мы держим на подозрении, не меньше четырех имели самые убедительные мотивы желать, чтобы друг Бентли накрылся травяным одеялом, и это кроме самой миссис Бентли.

— Целых четверо?

— Несомненно. Во-первых, Мэри Блауэр — из-за вышеупомянутых причин. Во-вторых — братец Уильям, чтобы полновластно завладеть семейным делом, а этого контроля он несправедливо, по его мнению, лишался из-за отцовского завещания — при этом надо помнить, что он ничего не знал о новом завещании старшего брата. В-третьих, это братец Альфред, а его мотив — чтобы новое завещание поскорее вступило в силу. И, наконец, — миссис Аллен.

— Миссис Аллен? А она тут при чем?

— Ну это же очевидно. Больше всего в жизни она ненавидит миссис Бентли. Какая месть может сравниться с той, если ее соперницу повесят как убийцу? Это же просто супермщение!

— Но, черт побери, неужели для этого она стала бы травить Бентли? — возразил Алек.

— А почему бы нет? — задумчиво возразил Роджер. — Я бы не слишком настаивал на том, что это невозможно. В подобных обстоятельствах женщина становится сущим дьяволом, ты же знаешь. И откуда нам знать, не имела ли она зуб и против самого Бентли тоже? О да, мы вполне можем считать, что у нее тоже был мотив для совершения убийства, и очень серьезный. Итак, включаем ее в список "подозреваемых вдвойне".

— "Подозреваемых вдвойне"?

— То есть имевших и возможность, и мотив к совершению убийства. Все шестеро подозреваемых имели для этого возможность и четверо из них подходят под рубрику "мотив".

Роджер откинулся на спинку стула и выдохнул облачко дыма.

— А что понимать под словом "мотив", Алек? Мотивы бывают разные: убийство с целью обогащения, из мести, убийство из "страсти к уничтожению", из ревности и по убеждению — вот какова классификация мотивов в одной очень интересной книжке, которую я недавно прочитал {Имеется в виду книга Ф. Теннисона Джесса "Убийство и его мотивы"}. Мне кажется, мы вполне можем исключить в данном случае убийство по убеждению. Никто в целом мире не мог бы в здравом уме решить, что в интересах человечества необходимо вычеркнуть мистера Джона Бентли из списка живущих и эффективно приступил бы к выполнению данной задачи. Поэтому у нас на руках остается только пять возможных мотивов убийства.

— Ну, мне кажется, можно исключить мотив "из страсти к уничтожению", — предложил Алек.

— А вот этого мы как раз и не должны делать, — решительно возразил Роджер, — вот эту возможность никогда нельзя исключать, и чем сложнее дело об убийстве, тем более надо все время помнить об этой возможности. Предположим, что сиделка — человеконенавистница и обуреваема страстью к убийству!

— Опомнись, Роджер, будь благоразумен.

— Черт бы побрал тебя, Александр, — воскликнул задетый за живое Роджер, — я как раз очень благоразумен и говорю это серьезно. Ты считаешь, что сиделка не может питать убийственные намерения по отношению к пациенту? Тогда позволь мне ткнуть тебя носом в дело Кэтрин Уилсон, которая убила не меньше семи своих подопечных и собиралась убить еще несколько и которую судья, судивший ее, как он заявил потом частным образом, считал самой ужасной преступницей из всех когда-либо существовавших на земле — это его собственные слова, с которыми я, впрочем, не вполне согласен.

— Уф!

— Это произошло в тысяча восемьсот шестьдесят втором году. Дело произвело довольно большое волнение в обществе. Могу подарить тебе в качестве вспомогательного аргумента, если захочешь поспорить на эту тему, что ее заставляла убивать не только страсть к уничтожению себе подобных. Она так умело воздействовала на них, что жертвы всегда завещали ей свои деньги или же она еще каким-нибудь образом выгадывала на их смерти, хотя, по-моему, это не отменяет ее маниакальной страсти убивать. Тем не менее мы отнесем ее к разряду убийц ради обогащения. Далее. Обратимся к делу дамы по фамилии Ван де Лейден, тоже сиделки, которая между шестьдесят пятым и восемьдесят пятым годами прошлого столетия отравила не меньше двадцати семи человек и делала все от нее зависящее, чтобы отравить еще семьдесят пять. Обрати внимание также на некую Мари Жаннере, у которой были такие же поползновения и которая стала профессиональной сиделкой, чтобы удовлетворять подобные импульсы, что она и осуществляла довольно успешно. Ты все еще считаешь, будто я ошибаюсь, утверждая, что профессиональная сиделка может быть маньячкой-человекоубийцей?

— Нет.

— Принимаю твое извинение, — сказал с чувством собственного достоинства Роджер. — Но на чем мы остановились, когда ты прервал нить моих доказательств своими нелепыми возражениями? Ах да. Итак, убийство ради обогащения — это братцы Уильям и Альфред; убийство из мести, хотя и не только по этой причине, — миссис Аллен и Мэри Блауэр. Убийство из ревности — на эту роль не подходит никто, насколько я могу судить, кроме Аллена, но, как нам известно, он не имел для этого возможности. Есть еще убийство ради освобождения — это миссис Бентли. Убийство из страсти к уничтожению — тут каждый мог оказаться способен на это. Вот так обстоят дела на данный момент.

— Значит, ты все-таки держишь миссис Бентли в числе подозреваемых?

— Ну, разумеется, неверно было бы упускать ее из виду.

— Послушай, — задумчиво сказал Алек, — в отношении ее на ум мне пришло еще одно обстоятельство, о котором ты не упомянул. Все говорят, что мотивом для убийства ее мужа послужила связь с Алленом, не так ли? С целью освободиться от него. Но, знаешь, мне кажется, что женщина ее типа, веселая и жизнерадостная, какой она выглядит на фотографии, не стала бы прибегать к таким крайним средствам, чтобы получить свободу. Она бы от него просто сбежала, и дело с концом.

— Но ведь это чисто психологический вывод, Алек, — восторженно заявил Роджер, — значит, ты, Александр, тоже в стане психологов? Да, пожалуй, ты прав, но на твое предположение есть ответ (и ты можешь быть совершенно уверен, что обвинение обязательно прибегнет к нему), что если бы она сбежала, то потеряла бы деньги мужа, а она хотела обрести не только свою свободу, но и его состояние.

— О, — протянул несколько обескураженный Алек, — об этом я и не подумал.

— И тем не менее думаю, что ты совершенно прав. Если мое мнение об этой леди справедливо, она гроша медного не дала бы за все его богатство, а просто упаковала бы свои вещички и бросила его. Ведь она дважды была на грани побега, правда? Просто несчастье, что братцу Уильяму и миссис Сондерсон удалось удержать ее. Бедная женщина!

— Да, миссис Сондерсон в этом деле, наверное, каждой бочке — затычка, — заметил философски Алек.

— Да, подобные женщины поспевают везде и всюду, — рассеянно подтвердил Роджер.

Минуту-две они молчали. Алек вымыл и вытер руки, но еще раз придирчиво осмотрел голову и решил, что пробор никуда не годится и начал причесываться заново, а Роджер продолжал с задумчивым видом курить.

— А ты не собираешься переодеваться к обеду? — спросил Алек.

— Еще минуту. Знаешь, в книге, которую я вчера читал, мне встретилась знаменательная фраза, что-то вроде: "Рядовые сыщики наводят на меня скуку, так как они озабочены лишь тем, чтобы узнать, кто совершил преступление. Меня же интересует — почему оно совершено". Понимаешь? Иначе говоря, подлинный интерес каждого преступления, тот самый интерес, который заставляет газеты все время публиковать новости на криминальную тему, а совершенно добропорядочных и уважаемых граждан забывать о том, что яичница с беконом остывает, в то время как они читают и перечитывают эти новости, объясняется не самой криминальной загадкой в тщательно сработанной детективной истории, но человеческим фактором, который привел к совершению преступления. В реальной жизни мало встречается по-настоящему загадочных преступлений, однако на подмостках Главного уголовного суда разыгрываются настоящие классические драмы, которые гораздо интереснее, чем сюжеты всех детективных рассказов на свете. Почему? А вследствие их психологических достоинств. Например, дело Гриппена. Не было ни тени сомнения в том, кто убил Белл Элмор, то есть что виноват Гриппен. Но назови мне хоть один детективный рассказ, который мог бы соперничать с этим делом с точки зрения настоящего, захватывающего интереса.

— И это само по себе — загадка.

— Возьми, к примеру, дело Стейни Моррисон или Оскара Слейтера. Или Седдона и миссис Томсон, как я уже говорил тебе в одном из предыдущих разговоров, но в другой связи. Эти преступления достаточно загадочны, хотя лично я сразу распознал истину, изучив последние два дела.

Роджер замолчал.

— И что же ты распознал? — как послушный ученик спросил Алек.

— А то, что Седдон был виновен, а миссис Томсон нет, то есть не виновна в том смысле, на котором строилось обвинение, я хочу сказать. Я совершенно уверен, что она и Байуотерс не подстраивали заранее ту роковую встречу, и она до последнего не знала, что убийство уже совершено. И еще я почти уверен, что Байуотерс в тот вечер вышел из дома без заранее принятого решения. Просто он разозлился, а потом и вовсе потерял голову и в ярости вытащил нож. Однако сейчас мы в эту историю углубляться не станем, потому что я способен говорить на эту тему до полуночи. Хочу лишь сказать следующее: давай не будем относиться к нашему делу так, словно это обыкновенная книжная детективная загадка. Мы обязаны постоянно помнить, что, во-первых и в-последних, главное здесь человеческий фактор. Это он лежит в основе преступления и он же должен направлять наши усилия по верному пути для установления истины.

— Ну, чего-чего, а человеческого фактора тут навалом, — заметил Алек.

— Да уж, — согласился Роджер оживившись, — сам подумай: веселая, жизнерадостная молодая жена и вечно недовольный, раздраженный, суетливый пожилой муж. Они постоянно действуют друг другу на нервы и доводят один другого чуть не до сумасшествия. Жена находит утешение на стороне, в компании разбитного, добросердечного мужа своей лучшей подруги с довольно кислым нравом. Муж ветреной дамы в свою очередь развлекается с одной из собственных служанок, девицы расчетливой, ловкой, насколько я понимаю, которая очень хорошо знает, с какой стороны хлеб намазан маслом и как обеспечить себя им, и вдруг узнающей, что масло-то вовсе не настоящее, а так, сплошной маргарин. А кроме того, есть еще уязвимая и злокозненная, с повадками тигрицы (кошки — это было бы слишком слабо сказано), маленькая лицемерка под видом еще одной лучшей подруги, все время снующей у тебя в доме, во все встревающая — "каждой бочке — затычка", как ты выразился, и внезапно превратившаяся в злобного, непримиримого врага при первом же проблеске подозрения и сейчас зажавшая в своих лапках ключик ко многому непонятному в этой истории, а может быть, к решению всей загадки. Вдобавок имеются еще два Бентли, один твердый, как железо, и в высшей степени безжалостный, а из другого можно веревки вить, при этом он так же упрям, сколько безволен, и обоих смерть брата, к которому они были вполне равнодушны, щедро облагодетельствовала. О, здесь человеческий фактор задействован очень и очень!

— Да, но публике удалось скормить эту историю, и она не поперхнулась.

— Точно. Потому что и обстоятельства, в которых эта история возникла, необычны тоже, не только характеры всех действующих лиц. Во-первых, Бентли семья состоятельная, а убийства в среде подобных людей случаются далеко не так часто, как это происходит в романах. Сейчас я могу вспомнить лишь Констанс Кент, дело Ардлемонта и еще несколько, где замешаны вполне состоятельные врачи. В верхних слоях общества тоже мало подобных преступлений, аристократы или слишком для этого цивилизованы, или слишком хитры, чтобы их поймали за руку. Но в нашей истории присутствуют два главных лица, которых можно встретить в любой двухпенсовой повестушке — хорошенькая молодая жена и чересчур старый для нее муж — вот главная причина всей истории.

— Но миссис Бентли никто не сочувствует, наоборот, все против нее.

— Да, и это очень интересно. И, думаю, причина этой неприязни не в том, что люди считают ее преступницей, во всяком случае — не только поэтому. Частично это происходит еще потому, что она иностранка, но, главное, эта неприязнь коренится, в огромном большинстве случаев, в странной жестокости, таящейся в глубинах души практически каждого человека, жестокости, в которой никто не осмеливается признаться, но которая так явственно и властно заявляет о себе в массах. Они черпают какое-то наслаждение в жестокости, если можно так выразиться, она выплескивается наружу в невероятно бесчеловечных акциях толпы, в линчевании, в том, что беззащитных людей забивают насмерть, в страшных насилиях над женщинами во времена революции. Что касается миссис Бентли, то тут вся нация превратилась в толпу, настроенную против нее. Миссис Бентли словно была отдана толпе на поношение, и, ни о чем не задумываясь, толпа требует, чтобы её линчевали законным образом. Тот факт, что она женщина, и молодая, хорошенькая женщина, только обостряет жажду крови. Господи, я очень плохо сейчас выражаю свои мысли, но ты поймешь... Эй, звонит гонг к обеду! Я должен спешить. После обеда мне снова нужно будет уйти.

— Уйти? — удивился Алек.

— Да, черт побери, — простонал Роджер, — опять к этой проклятой женщине. Она хотела, чтобы я остался у нее обедать, но я едва отговорился. Должен сказать, я питаю кое-какие надежды на этот вечер, и надежды основательные. Однако это все дьявольски трудная работа — и надо соблюдать дьявольскую осторожность. Один неверный шаг — и ты отброшен на сто шагов назад. Послушай, отведи Шейлу в сторонку и спроси, не может ли она раздобыть мне ключ от входной двери? Боюсь, что я вернусь довольно поздно. И попытайся дождаться меня, если сможешь.

Алеку удалось раздобыть ключ, и Роджер употребил все свое красноречие, чтобы испросить у хозяина и хозяйки прощения за не очень вежливое отсутствие вечером. Он с облегчением заметил, что Шейла за обедом вела себя почти как обычно. Она приветствовала его весело и без смущения, и лишь зловредная интонация, с которой она поддразнивала Роджера в связи с его якобы безумным увлечением "этой самой Сондерсон" давала понять, что она еще не в своей тарелке. На этот раз, пожалуй, Роджер был почти рад ускользнуть от ее колких шуточек в мирное уединение дамского будуара.

Его предчувствие оправдалось. Он вернулся поздно и устало вошел в гостиную на Хай-стрит, где Алек ожидал его около почти погасшего камина.

Входя, Роджер сразу же объявил:

— Александр, мне повезло! Я заставил змею заговорить, и, ура, теперь вся её мудрость у меня в кармане. Роджер Шерингэм — победоносный заклинатель змей! Но, увы, как же пришлось мне для этого потрудиться! Ради бога, дай мне выпить!

Глава 13 Что сказала миссис Бентли

Всячески подчеркивая крайнюю усталость, Роджер бросился в кресло. Алек у столика, где стояли графин, сифон и стаканы, смешал виски с содовой.

— Хорошая работа. Роджер, — сказал Алек одобрительно, насколько это позволяла ему прирожденная шотландская осторожность. — Ты теперь получил ответы на все вопросы?

— Да, на все абсолютно.

— И что же, эти ответы убедительны?

— Для человека, у которого уже сложилось определенное мнение, — нет. Для человека с открытым, свободным мышлением они столь же разумны, как вопросы, задаваемые обвинением.

— Хорошая работа! Вог, держи! Имей в виду, получилось крепко.

— А мне и нужно покрепче, — и Роджер занялся напитком.

— Привет, Роджер! — раздался голос от двери. — Есть новости?

И Шейла с преувеличенной старательностью закрыла за собой дверь. Она была одета в черное кимоно, расшитое серебристыми цаплями. На голых ногах красовались маленькие розовые комнатные туфли с завязками. На мгновение кимоно чуть-чуть распахнулось и под ним мелькнула кокетливая пижама из голубого шелка. У многих такая одежда — показатель их чрезвычайно внимательного отношения к самим себе, но для Шейлы она явно была чем-то совершенно заурядным.

— А вы скверная девчонка! — строго напустился на нее Роджер. — Немедленно отправляйтесь обратно в постель!

— Не прикидывайтесь ослом, Роджер, — взмолилась мисс Пьюрфой. — Я целые полтора часа ждала, когда вы придете, и не могла заснуть. Я уж решила, что вы останетесь там на всю ночь.

Она села в кресло, поджав коленки, и небрежно натянула на них складки кимоно так, чтобы не видно было пижамы.

— Итак, что случилось?

— Он узнал, что обо всем этом говорит миссис Бентли, — сообщил Алек.

— Неужели, Роджер? Ну это прекрасно, честное слово. Так мы вас слушаем.

Роджер поставил стакан на пол и с важным видом откашлялся.

— Значит так, дети мои. Сначала — об отравленной бумаге для мух. Миссис Бентли говорит, что употребляла ее в косметических целях.

— Косметических? — удивленно повторила Шейла.

— Да. А вы разве не знаете, что мышьяк употребляется в косметике?

— Нет, не знала.

— Да, это действительно так. Считается, что он улучшает цвет лица (хотя понятия не имею, так это на самом деле или нет). И, несомненно, он используется как депиляторий. В качестве косметического средства он фигурировал еще в деле Мэдилайн Смит, но вы этого не можете помнить. Она тоже объясняла приобретение мышьяка косметическими целями. И думаю, что в случае с миссис Бентли это вполне возможное объяснение. Не забывайте, она француженка, и в высшей степени вероятно, что еще девушкой в Париже слышала о подобном употреблении. А возможно уже использовала его как таковое. В провинции она, разумеется, не могла приобрести мышьяк без рецепта, занесенного в реестр купленных пациентами ядов, кроме как в виде отравы для мух или средства против сорняков. Если учесть, что косметическое средство понадобилось за два дня до того, как она отправилась на бал с Алленом, это объяснение звучит правдоподобно.

— Ладно, с бумагой покончено, — кивнула Шейла, — а что насчет мышьяка в микстуре? Не представляю, как ей удалось вразумительно объяснить и этот пункт.

— А то, что она говорит о микстуре, так это вообще необычайно интересно. Через день-два после того, как ее муж слег в последний раз, он достал из столика пакетик с белым порошком и объявил ей свое решение, на ее взгляд совершенно бессмысленное и глупое. По его словам, этот порошок единственное снадобье, которое может пойти ему на пользу, но это такое лекарство, которое ни один врач не разрешит использовать и сделает все, чтобы помешать ему пользоваться им, так как врачи вообще не понимают его истинных целебных свойств. Должен вам сказать, Бентли очень саркастически относился к врачам и предписываемым лекарствам. Он считал, что доктора слишком нерешительны и осторожны в своих рекомендациях. (Поэтому объяснение миссис Бентли очень ложится в строку.) Итак, он вручил ей пакетик и попросил время от времени подсыпать ему щепотку-другую в еду, но она не должна молвить ни слова об этом никому, потому что это дойдет так или иначе до врача и тот устроит ему ужасный скандал. Миссис Бентли не придала его просьбе особого значения. Она знала по опыту, что муж все время занимается самолечением и то и дело накачивает себя какими-то лекарствами. Поэтому она решила, что белый порошок — нечто вроде питьевой соды или еще что-нибудь столь же безвредное. Да и сам Бентли сказал, что средство это совершенно невинное.

— И она исполнила его просьбу?

— Да, с тех пор, чтобы угодить ему, она добавляла щепотку-две. А затем началась суматоха из-за ее письма Аллену, одновременно приехала сиделка, и ей запретили давать мужу какие бы то ни было лекарства или пищу. По ее словам, Бентли беспокоился, что не будет больше получать необходимого ему снадобья и, когда сиделка вышла из комнаты, он попросил жену бросить немного порошка в пузырек с микстурой, стоявшей на столике около кровати. Сначала миссис Бентли отказалась, но он впал в такое неистовство, что она согласилась, лишь бы его успокоить. Однако в этот момент вернулась сиделка, и миссис Бентли украдкой вынесла пузырек и все сделала, как обещала. Вот каким образом мышьяк попал в микстуру.

— Все это чертовски подозрительно, — объявила Шейла.

— Вот так же думает и полиция, — любезно заметил Роджер.

— Так, значит, именно этот пакетик с мышьяком нашли в сундуке миссис Бентли, — поинтересовался Алек.

— Следовательно, именно этот.

— Ух ты!

— Ну а как она объясняет все остальное, — вставила Шейла, — ведь мышьяк находили в других жидкостях?

— Да. Нашли пузырек с раствором мышьяка, он был также в лимонном соке, и носовой платок миссис Бентли был пропитан этим раствором. Но это все связано с ее косметическими процедурами. Она смешивала лимонный сок и раствор, в котором мокла бумага для мух, и смачивала этой смесью платок, а потом протирала им лицо. Снадобье она закрыла в сундуке вместе с пакетиком из соображений безопасности. Между прочим, в муниципальном суде это заявление было подтверждено лаборантом, который проводил химический анализ жидкости. Он нашел в ней частицы бумаги. Было подтверждено также, что носовой платок сохранил и следы лимонного сока. Что касается остальных случаев: следы мышьяка в других лекарственных жидкостях, которые употреблял Бентли, в термосе и во всем остальном, миссис Бентли утверждает, что ей о причинах этого ничего не известно и, как она предполагает, вполне возможно, он насыпал туда мышьяк сам.

— Но, господи помилуй, — воскликнул Алек, — не может же человек питаться одним мышьяком!

— Меня это обстоятельство тоже поразило, Александр, — согласился с ним Роджер, — но если, как договорились, мы принимаем объяснения миссис Бентли на веру, то к какому же выводу мы в результате придем?

— Бентли не знал, что это мышьяк, — воскликнула с жаром Шейла.

Роджер снисходительно улыбнулся:

— Я просто горжусь своими умными помощниками. Вы молодец, сыщик Пьюрфой. Именно так! Он не знал, что это мышьяк. Но куда нас ведет подобное предположение?

Он сделал паузу и вопросительно взглянул на своих помощников, однако те молчали.

— Да к тому, что некто всучил ему мышьяк, наговорив о целебных свойствах белого порошка в пакетике, явно рассчитывая на то, что Бентли клюнет на приманку и сам себя будет пичкать мышьяком и в конце концов помрет! Что вы думаете о такой возможности?

— Ну и ну! — выдохнула Шейла. — Чудеса да и только!

— Тогда, если мы оставляем в стороне миссис Бентли, — медленно ответил Алек, — это единственно возможное объяснение.

— Но кто еще это мог сделать? — воскликнула Шейла. — Ведь он должен был хорошо знать характер и повадки мистера Бентли.

Роджер отпил глоток и зажег сигарету.

— Мне пришла в голову одна мысль, — сказал он задумчиво, — по наш список подозреваемых тогда значительно увеличивается. То есть это уже не шестеро, кто был рядом с Бентли в те роковые полчаса. Мы думаем, что знаем, каким образом ему удавалось принимать мышьяк. Чего мы не знаем, так это кто ему его дал в первый раз. А это может быть любой.

— Но перед обедом ты так старался мне доказать, что почти каждый из тех шестерых мог иметь желание устранить Бентли, — заметил Алек, — и твои аргументы все еще не опровергнуты...

— О да, разумеется. Я решительно склонен так думать, я только хотел сказать, что наш выбор подозреваемых этими шестью не ограничивается. Предположим, что у Бентли, например, был в деловых кругах соперник, которого он хотел разорить. Мы должны включить в круг обсуждаемых причин и такую возможность.

— Ну мы, наверное, не должны и увлекаться такими, чересчур далеко хватающими, предположениями, — заметил Алек в силу своей прирожденной осторожности. — Не могу представить, что Бентли мог брать разные там белые порошки от человека, враждебно настроенного против него.

— Неужели не можешь? — возразил Роджер. — Ну, а я могу. Именно поэтому, к сожалению, поле наших поисков столь широко. Имея дело с таким ипохондриком, постоянно угощающим себя разными лекарствами, как Бентли, можно предполагать что угодно. Ты понятия не имеешь, какими невероятными дураками могут быть люди этого типа, когда затрагиваются их слабости и предубеждения. Бентли мог быть очень проницательным в делах и не глуп в обычных обстоятельствах жизни, но если возникал вопрос о лекарствах или появлялся новый метод в области самолечения, ему возможно было скормить все — в буквальном и метафорическом смысле слова!

— Но между прочим — это нас уводит довольно далеко в сторону от твоей первоначальной идеи, а? Той, что настоящий убийца действовал в такой же степени против миссис Бентли, как против ее мужа, и так выстроил цепь улик, чтобы все они свидетельствовали против нее.

— О да, но то была предварительная теория. Она может быть правомерной, но всего вероятнее эти улики сложились в цепь, направленную именно против нее, чисто случайно. Каким образом, например, настоящий убийца мог так точно рассчитать, что в косметических целях она будет использовать мышьяк, полученный из раствора, где мокла отравленная бумага? Такое возможно лишь в том случае, если кто-то из живущих в доме пронюхал об этом и воспользовался, чтобы обвинить миссис Бентли.

— А что ты скажешь насчет мышьяка, обнаруженного в пузырьках с лекарствами? Наверное, туда его постарался бросить тот же заинтересованный человек?

— Да, и все это смахивает на сознательную фабрикацию улик против миссис Бентли. Во всяком случае, сейчас я просто не вижу другой причины действий для данною человека.

— Да, но!.. — опять горячо вмешалась Шейла. — Почему мы так уверены, что мышьяк, которым отравился Бентли, был тот самый, из его пакетика? Почему-то мы сразу решили, что это именно так, настолько очевидны характер и обстоятельства отравления, но ведь мы же не знаем так ли оно на самом деле!

— Александр, — восторженно заметил Роджер, — знаешь ли ты, что среди нас находится гений? Настоящий потрясающий гений!

— Просто это положительный мыслительный импульс, — скромно поправила его мисс Пьюрфой.

— Оно конечно так, — серьезно отвечал Роджер, — но, право, Шейла, — это важное замечание, и я не погнушаюсь признать, что сам об этом не подумал. Да, мы все должны иметь это в виду. Заметьте, я не говорю, что предположение Шейлы очень вероятно. Яд мог быть другим, синильной кислотой, или аконитином, или еще каким-нибудь не столь распространенным средством, как мышьяк, но это два шанса на миллион. И все же, вы совершенно справедливо заметили, Шейла, что мы должны помнить о любой возможной случайности, и если этот, второй, интересующий нас человек действительно замыслил отравление, то, вероятнее всего, он выбрал бы именно мышьяк. Но вы, конечно, полагаете, что убийцей может быть любой человек из шестерки, даже если мистер Бентли получил пакетик с мышьяком от кого-то другого?

— Да, мне так кажется, — несколько неуверенно подтвердила Шейла.

— Думаю, им всем было совсем нетрудно дать ему яд, Бентли очень хорошо их всех знал, чтобы принять из рук любого какое-нибудь новое, "чудодейственное" лекарство. И вот еще одно предположение, увенчивающее блестящую мысль Шейлы, — был ли вообще мышьяком белый порошок, который Бентли получал из рук жены? Этого мы не знаем. Предположим, что это было какое-нибудь совершенно безобидное средство и его заменили на пакет с мышьяком во время обыска после смерти мистера Бентли! А тот, кто подложил его, использовал для отравления совсем другой яд. Это ведь тоже вполне возможно. Клянусь шляпой, данное дело позволяет предполагать разные возможности, не говоря уже о разных сопутствующих осложнениях.

— И самая вероятная возможность из всех, — сказал Алек, — это...

— Что миссис Бентли сама все это подстроила, — подхватил Роджер, — да, знаю. Но я от души надеюсь, что это не она. Ведь мы так гладко продвигаемся вперед благодаря условию, что она не виновна.

— А каков будет наш следующий ход? — спросила Шейла. — Как вы распорядитесь этими новыми сведениями?

— Бог его знает! — сознался Роджер. — Сначала я должен их переварить. И, разумеется, взять интервью у всех членов "банды шестерых", чтобы получить некоторые личные впечатления о каждом. Дальше этого я ничего впереди не вижу.

Все на мгновение замолчали, а потом Шейла внезапно воскликнула:

— Я просто наслаждаюсь всем этим. Так забавно работать сыщиком, и мне все равно, что об этом подумают.

Роджер вскочил с места.

— А теперь идите и продолжайте радоваться этому в постели. У вас извращенное отношение к подобным вещам, мисс Пьюрфой, и я ни минутой дольше не стану поощрять такое болезненное направление ума. Во всяком случае, сегодня ночью мы уже ничего не сможем предпринять. Исчезните, вместе со своей изысканной пижамой. Александр, не правда ли, когда женщины приспосабливают мужскую одежду к своим потребностям, это так возбуждает и волнует? А я-то думал, что пижама — весьма достойная и приличная одежда!

Глава 14 Разговор с настоящей леди

На следующее утро, еще до завтрака, одетый для выхода Роджер зашел в комнату Алека и застал его в процессе бритья.

— Алек, — сказал он без всякой преамбулы, — я решил, что нам с тобой надо сделать в первую очередь.

— Вот это да! — ответствовал Алек сквозь густую мыльную пену. — Наверное, это нечто очень важное, если ты уже встал и одет.

— Именно так. Мы должны пойти познакомиться с миссис Аллен. Мне бы надо раньше это сделать, но все времени не было.

— Да, и если речь зашла о миссис Аллен, — сказал Алек, поворачивая подбородок под острым углом, — то, когда я вчера лег спать, то подумал, что наш список подозреваемых увеличился еще на одного человека в связи с полученными тобой сведениями.

— Именно так, — сразу же согласился Роджер. — Ты имеешь в виду мистера Аллена, конечно. Я тоже об этом подумал. Он совершенно запросто мог, впрочем как все остальные, вручить Бентли мышьяк и даже скормить ему первую дозу, рьяно утверждая, что это чудесное таинственное лекарство.

— Даже скорее, чем другие, — с иронией заметил Алек.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну... некоторые нюансы. Он был влюблен в миссис Бентли, как миссис Бентли — в него.

— Точно. Я тоже об этом думал. По-видимому, никому раньше не приходило в голову, что мотив преступления, по которому обвиняется миссис Бентли (желание освободиться от мужа), не менее убедительно может быть отнесен к Аллену: любым путем отделаться от мужа, если они двое хотят быть вместе, и следовательно, он мог отравить его так же, как она. На основании этих предположений я бы сказал, что шансы в подобных обстоятельствах решительно больше в пользу мужчины, чем женщины. Бьюсь об заклад, что миссис Бентли рассказала ему все о том, какую жизнь она ведет с мужем и какой он противный и вздорный, и как он сбил ее с ног и поставил ей синяк под глазом. Этого достаточно, чтобы взбесить любого мужчину, если он любит женщину.

— Но как же миссис Аллен?

— Да, да, я и её не теряю из виду. Но тут есть масса всякого рода деталей, о которых мы ничего не знаем. Непременно есть. И я бы совсем не удивился, если Бентли отказывался дать жене развод. В таком случае это равносильно тому, как если бы он сам напросился, чтобы его убили.

— Но ведь у него были амуры с Мэри Блауэр?

— А разве миссис Бентли об этом знала? Но все равно она не смогла бы развестись с ним без его согласия, а он бы его не дал из-за ее связи с Алленом.

— Но разве он знал об этом?

— Одному Богу известно! Как я уже сказал, мы бредем ощупью в темноте. Мы не знаем, что им было известно друг о друге и не знаем никаких подробностей о других взаимоотношениях в этой компании. Возьмем, к примеру, миссис Сондерсон. Откуда нам знать, не имела ли она какой-нибудь причины так яростно ненавидеть миссис Бентли? А она говорит о ней с явной ненавистью. Но что это, просто ли дурной, завистливый характер или же причина таится глубже? Мы не знаем также, с кем дружок Бентли водил амуры еще. Если мужчина забавляется со своей служанкой, ты наверняка можешь прозакладывать последний шестипенсовик, что до этого он уже прошел через десяток подобных интрижек. Понимаешь, наше несчастье в том, что мы здесь чужаки, посторонние. Мы не знаем близко этих людей, что возможно лишь при длительном личном знакомстве, как было в деле Лейтон-Корта. У нас нет никакого права раскапывать подробности их личной жизни и устраивать им перекрестный допрос, каким обладает, например, полиция. Для нас вся эта история — просто упражнение в дедукции, когда идешь от факта к выводу. И у нас практически нет никаких психологических данных.

— Тем больше вам чести и почета, мистер Шерингэм, если вы доберетесь до истины. — сказал Алек и стал усердно тереть лицо губкой.

— Это верно, Александр. Именно поэтому я так и стараюсь.

Алек поднял голову из раковины и зарылся лицом в полотенце.

— Знаешь, — сказал он, на мгновение высунувшись наружу, — если вернуться к разговору о мотивах, то непонятно, зачем миссис Бентли или Аллену было прибегать к таким крайним мерам, чтобы отделаться от этого типа, когда у них за спинами все равно маячит миссис Аллен? Ведь им в таком случае пришлось бы и ее сплавить?

— Ни в коем случае, Александр Грирсон, — возразил Роджер? — Во-первых, потому, что, может, миссис Аллен сама была бы не прочь развестись с супругом. И во-вторых, при такой ситуации положение жены очень отличается от положения мужа. Муж может сложить вещички, уйти от жены и при этом нисколько не поступиться своим состоянием. А жена не может упаковать чемодан и покинуть мужа, не пожертвовав материальным благополучием.

— Однако миссис Бентли дважды едва не ушла именно таким образом, — возразил Алек.

— Да, она упаковала чемодан, но хотела ли она действительно уйти? В любом случае, она была тогда во гневе, но могла вскорости и передумать. И, наконец, последнее: если же она и в самом деле собиралась упорхнуть в Париж, то это, возможно, самый сильный довод в пользу ее невиновности. Итак, сейчас я отправляюсь завтракать. Поторопись. Мы должны выйти пораньше, потому что я хочу изловить эту леди прежде, чем она отправится в город за утренними покупками. Провинциальные дамы все свои утренние часы, сломя голову и скаля зубы, бегают по магазинам.

— Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?

— Разумеется, хочу. У тебя такой глуповато-честный вид. Я сегодня утром фигурирую как специальный корреспондент "Курьер", а ты мой газетный фотограф.

— Но у меня нет аппарата, — возразил практичный человек.

— Алек, — сурово ответствовал Роджер, — ты просто невозможен. Для сыщика у тебя не больше мозгов, чем у уэльского кролика. Если у человека нет аппарата, то что он делает, с целью его заиметь?

— Да ладно уж, — усмехнулся Алек, — поделом мне.

— Вот именно, — ласково подтвердил Роджер, закрывая дверь, — и ты еще не раз это мне скажешь.

Пунктуально в половине одиннадцатого новоиспеченный корреспондент "Курьер" в сопровождении фотографа позвонил в дверь особняка "Уинслес Лодж" на Сент-Реджинальд-роуд и потребовал свидания с миссис Аллен.

— Вы репортер, сэр? — немедленно поинтересовалась горничная.

— Разумеется, нет, — с достоинством ответил Роджер. — Я специальный корреспондент "Дейли курьер".

— Извините, сэр, но миссис Аллен больше не принимает репортеров,сказала горничная и проворно закрыла дверь.

— Не в бровь, а в глаз! — задумчиво произнес Роджер. — Поэтому мы увольняем специального корреспондента и пригласим на помощь мистера Роджера Шерингэма. — И он снова нажал на кнопку звонка.

Увидев тех же двоих посетителей, служанка хотела без дальнейших слов захлопнуть дверь перед их носом, но Роджер ловко просунул ногу между дверью и косяком.

— Не будете ли вы так добры передать миссис Аллен вот эту карточку, — сказал он с важным видом. — Наверное, я ввел вас в заблуждение. Миссис Аллен мое имя известно.

Он не прибавил, что миссис Аллен с ним не знакома, но, по счастью, горничная не входила в такие тонкости.

— Если вы минуту подождете, я доложу о вас миссис Аллен, — сказала она и скрылась.

— Да, добропорядочному человеку нельзя отказать, — заметил Роджер фотографу. — Если миссис Аллен и сейчас откажется видеть меня, я переоденусь Санта-Клаусом и спущусь прямо в ее гостиную по каминной трубе.

По счастью, этого пути удалось избежать. Через минуту горничная вернулась и сказала, что миссис Аллен примет их и не угодно ли им проследовать за ней. Они проследовали и вошли в большую, полную воздуха гостиную, обставленную со вкусом и строго выдержанную в серо-лиловой гамме. В камине весело потрескивал огонь.

Роджер с интересом оглянулся по сторонам.

— Если эту комнату обставляла по своему желанию хозяйка, — заметил он, — а не наемный дизайнер из мебельного магазина, то о встрече с этой леди пожалеть не придется. И я совсем не удивлюсь, Александр, если разница между миссис Аллен и черным бельем в чересчур натопленном будуаре такая же, как между грубыми башмаками, попирающими вересковую пустошь, и шелестом шелкового платья на паркете бального зала.

В эту минуту леди вошла в гостиную, и, обернувшись, Роджер поздравил себя с безошибочностью своего прогноза. На мгновение он так возликовал, что не сразу разразился привычно многословной и самоуверенной речью. Миссис Аллен было на вид от тридцати пяти до сорока. Высокая, гибкая, она держалась с таким полным изящества достоинством, что даже простое черное платье не могло пригасить ее очарования. У нее были классически правильные черты лица. Удивительно синие глаза смотрели на Роджера несколько озабоченно.

— Мистер Шерингэм? — осведомилась она. — Не думаю, но...

— О нет, — поспешно ответил Роджер, — до этого я не имел удовольствия быть с вами знакомым, миссис Аллен, но я подумал, что, если пошлю свою визитную карточку, вы, может быть, вспомните какую-нибудь из моих книг (при условии, конечно, что вы что-нибудь читали, хотя просто Удивительно, сколь многие не читали ничего!) и она послужит мне средством для формального представления.

Миссис Аллен слегка улыбнулась, скорее из долга вежливости, а не потому, что услышала в словах Роджера каюте-то юмористические нотки.

— Вы — писатель Шерингэм? — спросила она спокойным ровным тоном.

— Да.

— Я конечно читала один или два ваших романа. По какой причине вы пожелали меня видеть, мистер Шерингэм?

Она не села сама и не пригласила сесть своих гостей. Ее холодная сдержанность ясно давала понять, что Роджеру будет трудно удержать бразды разговора в своих руках.

— В сущности, вы, конечно, можете решить, что я проник к вам в дом обманным путем, — начал он, обворожительно улыбаясь, — но, видите ли, газета "Дейли курьер" сделала мне честь, послав сюда на несколько дней в качестве специального корреспондента из-за дела Бентли, и я хотел узнать, не согласитесь ли вы ответить на некоторые мои вопросы. Я, разумеется, не стану...

— Извините, мистер Шерингэм, — прервала его миссис Аллен ледяным тоном, жесткость которого любопытным образом контрастировала с ее прирожденным величавым спокойствием. — Я с самого начала отказалась давать какие-либо интервью и, опасаюсь, что не смогу сделать исключение и для вас.

И, не теряя времени далее, она подошла к камину и нажала кнопку звонка.

— Прекрасная погода сегодня, не так ли? — безмятежно спросила она. — Я всегда считала, что ранней осенью выпадают самые лучшие дни в году.

— Да, но вечера становятся короче, — пробормотал Роджер, машинально отдавая дань общепринятым банальностям.

Две минуты спустя Роджер и Алек уже шагали по короткой подъездной аллее к дороге. Неестественной скованностью движений они напоминали двух школьников, которых еще может видеть око школьной учительницы. Об этом Роджер тоже подумал.

— Из-за этой замечательной леди я чувствую себя так, словно мне всего три года, — сказал он с нескрываемым, хотя и невольным восхищением. Роджер всегда был справедлив. Любой человек, который способен был заставить его почувствовать себя трехлетним малышом, вызывал у него восторг. И в данном случае восторг был самой высшей пробы, о чем он нисколько не жалел.

— А у меня она вызвала такое ощущение, будто я самый отпетый дурак, — заметил фотограф.

— Да, это наше интервью нельзя назвать удачным, хотя я скорее бы предпочел эту даму ужасной крошке Сондерсон в любой день года, даже ранней осенью. Миссис Аллен относится к тому редчайшему образцу истинной леди, перед которой я снимаю шляпу. Какая ледяная выдержка! Бедному старому Шерингэму не удалось отколупнуть ни малейшего кусочка льда. Она отшвырнула нас как пару гнилых яблок, и надо только удивляться тому, что не в мусорное ведро.

Алек внезапно хохотнул и откровенно признался:

— Должен сказать, мне приятно видеть, как ты иногда тоже получаешь по шее, Роджер.

— Ты — невоспитанная, мстительная шавка, Александр, — мило улыбнувшись, ответил Роджер. — Пожалуйста, постарайся не давать выхода своим низменным инстинктам.

Они в молчании прошли через ворота и автоматически повернули направо.

— Но можно ли назвать это интервью неудачным? — вдруг спросил Роджер. — Что мы хотели услышать? Голос, вопиющий в пустыне? Нет. Голос, звучащий в гостиной миссис Аллен? Но мы его услышали. Иначе говоря, нам повезло. Дело не в том, что мы лицезрели ее так недолго. А в том, что мы вообще ее видели. Мы решили во что бы то ни стало получить личное впечатление от этой леди, не так ли? Ну что ж, я теперь абсолютно уверен, что такое личное впечатление получил, а ты?

— И двух минут оказалось для этого достаточно, — подтвердил Алек. — Что ты о ней думаешь?

Роджер призадумался.

— Эта миссис Аллен, — начал он с осторожностью, — женщина с необыкновенно сильным характером и решительная. По моему скромному мнению, если ее спровоцировать, она будет capable de tout {Способна на все (фр.)}. Я выразился по-французски, — добавил он, — так как это звучит гораздо деликатнее, чем если грубо заявить, что она способна на убийство, буде понадобится, — а мне ужасно не хотелось бы выражаться с грубой прямолинейностью.

— Но будь я проклят, если могу представить, что такая женщина способна на убийство, — решительно возразил Алек.

— Это потому, — мягко упрекнул его Роджер, — что ты продолжаешь видеть только очаровательную внешность и совершенно не замечаешь потаенные и бурнокипящие чувства. Для чисто повседневной работы, констебль Грирсон, вы годитесь отлично, чтобы, например, разузнать, кто спер метлу из привокзального зала ожидания, но на фоне великих сыщиков, которые работают в высших сферах человековедения, вы только белое пятно.

— Ух ты! — кратко ответил на это констебль Грирсон.

— А теперь, — таинственно сообщил Роджер, поворачивая налево, — мы навестим мисс Мэри Блауэр. Будем надеяться, что в этих палестинах нам повезет больше.

Глава 15 Прием у мисс Блауэр

Мисс Блауэр оказалась легкой добычей. Уильям Бентли все еще проживал в доме своего покойного брата, и, как это предвидел Роджер, большая часть домашнего персонала оставалась еще при нем, — разумеется и Мэри Блауэр, к особе которой Роджер и Алек получили доступ в тот же момент, как она открыла дверь.

— Как замечательно, — сказал Роджер, широко улыбаясь. — Мисс Блауэр, я представляю газету "Дейли курьер" и буду вам очень признателен, если вы позволите обменяться с вами парой слов.

— О, так вы газетные джентльмены! — ответила мисс Блауэр, вздернув голову. — От вас одни только мучения, чес-слово. А я-то думала, что вы со мной уже все покончили.

В то же мгновение, как она вздернула голову, Роджер понял, с кем имеет дело. То была хорошо сложенная девушка с грубовато-смазливым продолговатым лицом, широкоскулая, большеротая, с искоса поставленными глазами. Такая внешность в большинстве случаев свидетельствует об абсолютном отсутствии нравственного чувства. Этот тип лиц часто встречается в низших слоях англо-саксонского населения. Семь из десяти женщин с такой внешностью прохаживаются по вечерним улицам Лондона с определенной целью, и Роджер сразу понял, что Мэри Блауэр, поступив в прислуги, ошиблась в выборе призвания — хотя уже и вступила на путь исправления ошибок.

Он постарался придать взгляду и голосу столько восхищения, сколько они могли выразить, не нарушая приличий.

— Ах, но наша просьба носит чрезвычайно специфический характер, мисс Блауэр. По правде говоря, мы в нашей газете "Курьер" пришли к выводу, что самая интересная фигура, причастная к делу, — это вы. Ведь это вы проявили инициативу и прозорливость, заявив об отравленной бумаге для мух, а ваше поведение на всем протяжении дела — самое образцовое. Оно достойно восхищения.

Такая преамбула оказалась в высшей степени плодотворной.

— Бож-же мой! — воскликнула пораженная Мэри Блауэр.

— Фактически, — продолжал Роджер, несколько понизив голос, — мы в "Курьер" думаем, что если бы не вы, то и дело об отравлении в Уичфорде никогда бы не возникло. И чтобы заинтересовать наших читателей, мы хотели бы сделать газетную полосу, всецело посвященную вам.

— Не имею ничего против, чес-слово, — согласилась мисс Мэри Блауэр, слегка порозовев от удовольствия.

— Ну что ж, тогда не проведете ли вы нас куда-нибудь, где можно поговорить? О, между прочим, позвольте мне представить вам моего друга и коллегу мистера Себастьяна Овцемоя {Вариация англ. Sheepwash — мыть овец} одного из самых блестящих представителей молодого поколения фотокорреспондентов, — и доверительно, однако достаточно громко, добавил: Поверьте, мисс Блауэр, он перспективный человек.

Мисс Блауэр окинула покрасневшего от похвалы коллегу Роджера приветливо-любопытствующим взглядом, который говорил, однако: "Да, возможно ты и перспективный, а я уже известная женщина".

— Ну что ж, коли так, мистер ...?

— Моя фамилия Парабутл {Вариация англ. Twobottles — две бутылки},поспешно добавил Роджер. — Я Персивал Парабутл.

— Ну, коли так, мистер Парабутл, то, может, войдете? Думается, я найду какое-нибудь укромное местечко, чтобы нам поговорить.

Ничтоже сумняшеся, Роджер последовал за Мэри Блауэр, а Алек — за Роджером. Они прошли через просторный холл в большую комнату, очевидно гостиную, очень не похожую на ту, которую они недавно посетили. Вместо строгого изящества последней эта комната носила на себе явный отпечаток раскованности. Глубокие кресла в веселых сине-оранжевых чехлах были забиты бело-синими подушками. Висели сине-оранжевые занавески. Обои тоже пестрели сине-белыми полосами. Здесь теснилось несколько маленьких столиков, пуфов, красовалось множество безделушек и всяких веселых пустячков. Нельзя было бы сказать, что комнату отличает дурной вкус, но по сравнению с простой гостиной в доме миссис Аллен эта бросалась в глаза. И Роджер отметил это различие с удовлетворением. Именно такая гостиная могла соответствовать вкусам женщины, фотографию которой ему принесла Шейла.

— Не будет никакого вреда, если мы и в гостиной посидим, — заметила мисс Блауэр. — Мистер Альфред и мистер Уильям уехали в город но делам.

И с довольно важным видом она уселась в одно из глубоких кресел, и чепчик горничной с фартуком составили с креслом довольно странный контраст. Роджер встал спиной к холодному камину, а перспективный человек, положив аппарат на один из маленьких столиков, уныло переминался с ноги на ногу возле него.

— Так, значит, мистер Альфред тоже, как мистер Уильям, живет здесь? — спросил Роджер.

— Да, и уже почти два месяца проживает, это точно.

— А я и не знал. Ну, с чего же мы начнем? Давайте с отравленной бумаги для мух. Вы когда-нибудь прежде видели, чтобы в комнате у миссис Бентли мокла в воде такая бумага?

— Нет! Никогда! Вот поэтому я и подумала, что это чудно, понимаете?

— И что же именно вы подумали, увидев такое, мисс Блауэр?

— Ну, я подумала, что это как-то чудно. Так и подумала: вот чудно-то!

— А почему вы подумали, что это чудно?

— Ну потому что прежде я ничего такого не видела. А еще — мы ею никогда не пользовались. У нас всегда в ходу липучки были.

— А каким образом вы поняли, что эта бумага опасна?

— А на ней было написано "Отравленная бумага для мух. Опасно. Ядовито" — что-то вроде этого.

— Понимаю. А давно вы здесь служите?

— В ноябре два года исполнилось.

— Как вам казалось, мистер и миссис Бентли жили дружно до их ссор в последнее время?

— Нет, куда уж там дружно! Все время норовили голову друг другу откусить.

— Как по-вашему, миссис Бентли расстроилась, когда ее муж заболел?

— Вот еще, расстроилась. Ну, конечно она притворялась, что расстраивается, но я-то видела ее насквозь.

— О, значит, она притворялась?

— А она всегда была хитрая. Как все эти иностранцы.

— Несомненно, — любезно подтвердил Роджер. — Ну а теперь, мисс Блауэр, я хочу, чтобы вы мне рассказали обо всех своих впечатлениях касательно мистера и миссис Бентли. Например, до всех этих событий вам миссис Бентли правилась?

— Ну нисколечко, мистер Парабутл, — и мисс Блауэр презрительно фыркнула. — С самого первого раза, как я только в глаза ее увидела, она мне не понравилась. Ну, настоящая кошка, эта миссис Бентли — кошка да и только. Я ее никогда не выносила.

— Но почему же вы были так сильно против нее настроены? Разве она была не доброй хозяйкой?

— Всюду все вынюхивала — просто какая-то Носатая Паркер {Английский эквивалент "любопытной Варвары"}, — презрительно отрезала мисс Блауэр. — Вот именно, Носатая Паркер. Господи, наверное вы сейчас подумали, что нехорошо с моей стороны так говорить, но я что думаю, то и говорю и завсегда была такая. Сущая правда...

— Но именно правду я и хочу от вас услышать, мисс Блауэр. То, что вы вправду думаете.

— А чудно это получается, а? Сижу я здесь, рассиживаю, и разговоры разговариваю с таким джентльменом как вы!

— Но я не джентльмен, — энергично возразил Роджер. — Пожалуйста так не думайте, я просто репортер и хочу, чтобы вы со мной так говорили, будто я кухарка.

— Ну, если бы я так заговорила, вам бы не поздоровилось! — смущенно хихикнула мисс Блауэр. — Я сюсюкать не люблю, вот так-то. Бож-же мой! Я такое иногда заверну бедной кухарке! Не поверите!

— Ну, разумеется, не поверю, — галантно возразил Роджер. — Но, возвращаясь к миссис Бентли, почему вы ее прозвали Носатой Паркер?

— Да потому что всегда во все вмешивается, под ногами путается, сует нос туда, куда не надо! Я иногда просто бесилась из-за нее, доложу вам. Просто удивляюсь, почему я не объявила, что ухожу, и все тут!

— Но сейчас вы ее жалеете? Ведь такое ужасное обвинение висит у нее над головой!

— Только не я! Поделом ей теперь за все, что было и что еще будет, попомните мои слова.

— И вы, конечно, не сомневаетесь в том, что она виновата?

Мисс Блауэр тряхнула головой:

— Виновата она или нет, все равно найдутся люди, которые обрадуются, когда ее вздернут, — туманно заметила она.

Роджер неспешно зажег сигарету. Он понимал, что мисс Блауэр может сказать что-то очень-очень важное, и одновременно сомневался, что она наберется решимости открыться человеку столь далекому от нее по социальному положению. Ему было хорошо известно, что у людей типа Мэри Блауэр может быть очень сильно развита классовая неприязнь. Она свободно может толковать о некоторых вещах с людьми из своей среды, но инстинктивно будет скрытничать с теми, кого в силу разделенности общества она и ей подобные называют "шишками". И Роджер молниеносно решил, что, прежде чем продолжать расспросы, надо постараться сломать социальные барьеры.

— Извините, — сказал он игриво, протягивая ей портсигар, — вы сами-то курите? Возьмите сигаретку!

— Ну, я не против, — ответила благовоспитанно мисс Блауэр.

Роджер зажег для нее сигарету, изящно оттопырив мизинец, как оно полагается среди подобных Мэри Блауэр.

— А знаете, я несколько удивляюсь вам, мисс Блауэр, ну тому, что вы пошли в услужение, — заявил он подчеркнуто доверительным тоном.

— Да? Почему?

— Ну мне кажется, что здесь не могут оценить ваших дарований. Ваше место на сцене, с вашей-то внешностью и фигурой!

— Да я и сама, то есть, об этом подумывала, — хихикнув, согласилась мисс Блауэр. — Но, понимаете, это дело не подходит для честной девушки, а?

Роджер заверил ее в обратном. Он сразу выдумал некую кузину, которая выступает в одном из знаменитых лондонских ревю. И выразил полную уверенность, что сумеет уговорить кузину пустить в ход свои потрясающие связи с лондонскими театральными менеджерами во благо мисс Блауэр. Он был также уверен, что эти театральные деятели, увидев, как хороши формы и внешность мисс Блауэр, просто перегрызутся за честь представить их на всеобщее обозрение.

Мисс Блауэр пришла в восторг, рисуя себе радужную картину.

— Подумать только, я на сцене, в бусах и трико! Да я всех за пояс заткну!

— Значит, я обязательно поговорю с кузиной, — подтвердил Роджер, решив, что лед тронулся. — Ах, между прочим, я еще хотел вас кое о чем спросить. Что вы имели в виду, сказав о миссис Бентли "виновата она или нет"? У вас есть какие-нибудь основания предполагать, что она может быть и не виновата? Понимаете, нашим читателям было бы ужасно интересно узнать именно ваше мнение! добавил он как нечто само собой разумеющееся.

Но мисс Бентли не так-то легко было сбить с намеченного курса. Она развалилась в кресле, неумело попыхивая сигаретой.

— Какая разница, виновата она или нет, все равно ее осудят, верно?

— Но, возможно, этого и не случится. Знаете, наши читатели так бы удивились, если бы я сообщил, что, по-вашему, она, может быть, и не виновата, — настойчиво продолжал Роджер. — Ведь это же была бы просто сенсация! Все бы только и говорили, что о вас. Вы немного подумайте, может, и вспомните что-нибудь такое, о чем еще никому не говорили?

— Да нет, ничего такого я не помню, — уклончиво ответила мисс Блауэр.

— Да вы постарайтесь! "Курьер" очень хорошо заплатит вам за любую сенсационную информацию.

— Да виновата она, как пить дать, — в голосе мисс Блауэр зазвучали сварливые нотки, — и ничего я вам сказать не могу, о чем прежде не говорила.

Роджер снова переменил тему, ему совсем не хотелось заблокировать поток многообещающей информации.

— Значит, сами вы никогда не любили миссис Бентли, да? А мистер Бентли вам нравился?

— Ну, он не хуже других, — ответила мисс Блауэр странно бесцветным тоном.

Глаза Роджера сверкнули, но он ничем не выдал своего интереса.

— Вы, наверное, не слишком-то высоко его ценили?

— Да, не очень, тот еще тип.

— Так вам он совсем-совсем не нравился? — предположил Роджер.

— Да, знаете, он был... Ладно, если вы уж так этим интересуетесь, то я его, по правде, на дух не переносила, и мне все равно, что об этом узнают!

— И вы совершенно правы. С чего бы вам молчать-то? Честно говоря, я и сам о нем невысокого мнения. А за что именно вы его не любили?

Мисс Блауэр беспокойно заерзала в кресле.

— Он... он относился ко мне как не положено.

— Да? И в чем же это проявлялось?

— Он мне обещал... — и тут лицо мисс Блауэр исказилось. — Да он просто грязный пес, вот он кто! — воскликнула она с внезапной злобой. — Да, грязный пес, понимаете? И я хоть кому скажу — я рада, что он помер!

Роджер помолчал, внимательно разглядывая ее. Лицо мисс Блауэр вспыхнуло, она тяжело дышала. Явно, что она была задета за живое.

— В половине девятого вечером того дня, перед тем как он умер, — сказал Роберт спокойно, — вы дали ему стакан лимонада, несмотря на строгие указания, что никто ничего не должен ему давать, кроме сиделки. Скажите, почему вы это сделали?

Пунцовое лицо мисс Блауэр покрылось смертельной бледностью. Она судорожно сглотнула слюну, и её узкие глаза неестественно расширились.

— Но я... я ничего ему не давала! — уставясь на Роджера, хрипло крикнула она после довольно продолжительной паузы. — Никогда ничего я ему такого не давала!

— Вас видели во время этого действия, — бесстрастно возразил Роджер.

— Это все врут! Кто вам сказал такую пакость, хотела бы я знать?

Роджер обменялся взглядом со своим фотографом.

— Но к чему это отрицать, мисс Блауэр? — успокаивающим тоном продолжал он. — Ведь это был совершенно безвредный поступок. Мы знаем, что вы действительно подали ему лимонад, но ничего существенного в данном действии мы не усматриваем. К чему же его отрицать?

Мисс Блауэр все так же пристально глядела некоторое время на Роджера, а затем громко разрыдалась.

— Я... я ничего плохого не сделала. Он сказал, что хочет пить, и я подумала, а что тут такого. Но я бы ему не подала лимонад, если бы знала, что все так выйдет. Он вел себя как свинья, но я бы ни за что этого не сделала, вот как перед Богом! Ни за что!

— А чего бы вы не сделали? — быстро переспросил Роджер.

Мисс Блауэр подняла заплаканное лицо и высморкалась.

— Я бы не... я бы не нарушила приказа мистера Альфреда, сэр. Никогда бы в жизни не нарушила. Но я ничего плохого не видела в том, чтобы дать ему попить, сэр.

Ее подобострастие резко контрастировало с недавней фамильярностью.

Роджер с минуту молча за ней наблюдал.

— А откуда вы взяли стакан с лимонадом? — внезапно спросил он.

— С... комода, сэр.

— Понимаю, — кивнул Роджер, — значит, на комоде стоял стакан лимонада?

Взгляд мисс Блауэр стал хитрее:

— О нет, сэр. Все не так было, сэр, если позволите, сэр. На комоде стоял графин с лимонадом, и я просто немножко отлила из него, сэр. И не стакан это был, а чашка.

— Понимаю, — задумчиво отозвался Роджер.

— Но, сэр, — встрепенулась обеспокоенная мисс Блауэр, — вы ничего не вставите об этом в свою газету, сэр? Ведь ничего плохого я не сделала, и никто бы не сделал, будь он на моем месте. Так оно все получилось, но я никому о том не рассказывала и как бы мне это не повредило, что я пошла против его приказа, сэр. Так что вы об этом уж не пишите, а, сэр?

— Очень хорошо, — согласился Роджер, — но при условии, что вы правдиво ответите на все остальные вопросы.

— Но ведь, сэр, из этого-то никакого вреда не вышло, сэр, ведь так? — упорствовала мисс Блауэр. — Ведь если бы вышло что плохое, тогда бы я ни словечка не проронила, тогда бы оно все было по-другому, сэр. Но я-то ничего плохого не сделала, сэр, понимаете, сэр?

— Да, конечно, — рассеянно ответил Роджер, — а теперь расскажите мне о том пакетике с белым порошком, который обнаружили в запертом ящике у миссис Бентли в спальне. Вы были там, когда порошок нашли?

— Да, сэр, была, сэр.

— А до этого вы его не видели?

— Нет, видела, сэр! Я видела его на столике у кровати мистера Бентли. На прикроватном столике, сэр.

— Неужели видели? Один раз или несколько? Я хочу сказать, пакетик пролежал на столике некоторое время?

— Да, сэр, пролежал. Примерно два-три дня, сказала бы я, до тех самых пор, пока не приехала сиделка Уотсон.

— А затем он исчез?

— Да, сэр. Испарился.

— А вы не вспомните, когда вы увидели пакетик с порошком в первый раз? В какой день недели?

Мисс Блауэр сморщилась от чрезвычайного усилия припомнить. Ей так очевидно хотелось угодить Роджеру.

— Да, сэр. Это было... было, сдается, в вечер понедельника. Да, точно, сэр, когда я помогала хозяйке переодеть его на ночь. Это я точно вам говорю, потому как убрала со столика, чтобы поставить поднос с ужином, и порошка не было, а когда я потом пододвинула столик, чтобы удобнее было, я его увидела и подумала: "Бож-же мой! Еще одно лекарство, снова будет пичкать себя, теперь вот этим". Вот что я тогда подумала.

— Понятно. И порошок лежал на столике, пока не приехала сиделка Уотсон? А приехала она в среду. Но вы совершенно уверены, что этот пакетик — тот самый, который потом нашли в запертом ящике у миссис Бентли в комнате?

— О да, сэр, понимаете, там была наклейка.

— Наклейка? — жадно переспросил Роджер. — Там была наклейка? И что же на ней было написано?

— Ну, понимаете, наклейка-то вроде была, сэр, и в то же время ее как бы и не было. Она была почти оторвана. Но она все же была.

— О! — Роджер был разочарован. — Значит, она была оторвана, да? Уже тогда оторвана, когда вы увидели пакетик в первый раз?

— Но там все же оставался кончик, сэр, поэтому я и говорю, что наклейка была.

Лицо у Роджера снова прояснилось.

— Ах, вот оно как! А там было что-нибудь написано или напечатано, на этом кончике, какие-нибудь слова, знак, ну хоть что-то осталось?

— Да, сэр, можно сказать, что и осталось. Там была напечатана какая-то закорючка, понимаете, сэр, вроде буква "Сэ" и внизу цифирька "три".

— "Эс три", — очень удивился Роджер.

— Да, я могу вам эту закорючку нарисовать, чтобы вы знали, на что она похожа.

— Хорошая мысль! Пожалуйста, нарисуйте!

Роджер достал блокнот, карандаш, и мисс Блауэр занялась делом. Рисунок был груб и коряв, но что собой представляла "закорючка" прояснилось.

— О! Это "С3"! — сказал Роджер, тщательно рассмотрев рисунок, и сунул блокнот в карман. — Я понял. Это, наверное, часть какой-то химической формулы. Большое вам спасибо, мисс Блауэр. Так о чем я еще хотел спросить? Нет, пожалуй, вопросов больше нет. Ах да, кстати, почему вы с такой уверенностью говорите, будто впервые пакетик с порошком появился вечером в понедельник, а не, скажем, в воскресенье? Или — во вторник?

— Да это точно, сэр. Это было после того, как я проводила мистера Аллена, сэр. Вот почему я это запомнила. Мистер Аллен, он тогда вечером был у мистера Бентли, хотя, сэр, сдается мне, если вам это интересно, он, наверное, больше с хозяйкой хотел повидаться. Да, вот такие дела у ней были! А я вот что хочу спросить, сэр. Как вы думаете, ее повесят? Кухарка, она говорит, что нет, не повесят, но я сама не уверена. А вы как думаете, сэр?

К мисс Блауэр явно возвращалось самообладание.

— Я думаю, мисс Блауэр, — веско сказал Роджер, — что в конце концов миссис Бентли не повесят. Ну, а теперь нам пора уходить.

— Да я и не хочу, чтобы ее повесили, — сказала мисс Блауэр, вставая. — Завсегда она была кошкой и кошкой останется, но, может, они ее не повесят, хотя она и заслужила, — добавила мисс Блауэр строгим нравоучительным тоном.

Она проводила посетителей до входной двери, и Роджер попрощался с ней за них двоих. Алек и слова не проронил за все это время. Мисс Блауэр заметно повеселела.

— Да, подождите! — вдруг негодующе воскликнула она, когда газетные джентльмены уже почти свернули на подъездную аллею. — Вы же забыли снять меня на фотографию!

— Милосердный Боже! Действительно забыли, — крикнул Роджер. — Эй, мистер Овцемой, достаньте аппарат и позорче смотрите в объектив.

Мисс Блауэр позировала, стоя на пороге дома, Роджер суетился, хлопоча, чтобы на нее как следует падал свет и чтобы ракурс был самый выгодный, Алек же с мрачным видом щелкал незаряженным аппаратом. Только после этого им было разрешено удалиться.

— Итак, Александр, — сказал Роджер, когда они вышли на дорогу, — что ты обо всем этом думаешь? Сначала тошнотворно фамильярна, потом раболепна, и снова фамильярна. Низменная натура, может быть самая низменная из всех существующих: безмозглая, хитрая, безнравственная. И в то же время лопается от сознания собственною превосходства и важности своей роли в этом деле. Довольно опасное молодое животное, а?

— Ты почему-то никак не намекнул, что знаешь о ее связи с Бентли.

— Но я не хотел спровоцировать истерическую сцену. Попридержу эти сведения, а потом припугну ее, сказав, что обнародую их, если мне понадобится еще что-нибудь из нее вытянуть.

— Она еще что-то знает, — сказал Алек, — я уверен, что она что-то скрыла от нас.

— Не столько знает, сколько чего-то опасается, — возразил Роджер. — Она мне, в сущности, все рассказала, хотя определенно этого не хотела. Как это ты не понял? Я думал, что все так ясно.

— Ничего не понял, а в чем дело?

— Да в том, что миссис Бентли не виновата!

— Да? У меня возникало на этот счет смутное подозрение. Чертовски все это интересно. Ты считаешь, что она подозревает кого-то другого?

— Да, считаю.

— Но кто же это? Кто убил?

— Мисс Мэри Блауэр! — удовлетворенно провозгласил Роджер.

Глава 16 Совещание у гладильной доски

— То есть ты действительно считаешь, что это она убила? — вскричал Алек.

— Да, это она, причем собственноручно, но — случайно! Было совершенно очевидно, что она соврала, когда сказала, будто налила лимонад из графина, стоявшего на комоде. Ясно, что на комоде был только стакан с лимонадом. Вот мое мнение: мисс Мэри Блауэр совсем не уверена в том, что лимонад не был отравлен снадобьем, которое обнаружили в сундуке миссис Бентли.

— Ого! — присвистнул Алек. — Значит, она дала ему выпить лимонный сок с раствором мышьяка, косметическое средство миссис Бентли?

— Точно. Как ты прежде-то не догадался!

— Да, но теперь мне это совершенно ясно. Ты, наверное, прав, Роджер. И понятно, почему она никому не рассказывала, что подала ему это питье.

— Согласен, она такая. Кто бы ни был виноват в смерти Бентли, мисс Блауэр не станет подвергать себя опасности быть заподозренной.

— Какая отвратительная лицемерка! И ты думаешь, что она и дальше бы молчала, пусть бы даже миссис Бентли из-за этого повесили?

— Нисколько в том не сомневаюсь. Она очень озлоблена против нас и не стала бы себя беспокоить по поводу такого пустяка. Да, мисс Мэри Блауэр очень неприятная молодая особа.

— Но, послушай, ты действительно считаешь, что она сознательно отравила Бентли? Может, она дала ему питье по ошибке?

— Понятия не имею. Если она не знала, что лимонад отравлен, и дала его Бентли, ни о чем не подозревая (а я думаю, что так оно и было на самом деле), тогда возможен один лишь вывод: миссис Бентли действительно заслужила все, что с ней случилось, так как более потрясающего примера преступной небрежности трудно себе вообразить. Ну только представь себе: раствор мышьяка с лимонным соком в спальне больного человека! Ведь это равносильно убийству. И должен признаться, просто невозможно поверить, что миссис Бентли оставила там яд просто так, по рассеянности.

— Да, это мысль, — ответил задумчиво Алек. — Ты хочешь сказать, что она могла оставить раствор мышьяка с лимоном в надежде, что Бентли сам себе его нальет? Иначе говоря, она хотела, чтобы Бентли умер, но без ее непосредственного участия, так сказать, как бы случайно?

— Да, женщина способна на это, чтобы не слишком отягощать свою совесть, хотя, конечно, это такое же убийство, как если бы она сама сознательно его отравила. Однако, если так, то перед нами снова возникает прежняя проблема, о которой я говорил в самом начале: зачем было делать ядовитый раствор из отравленной бумаги, если уже имелся в запасе тот самый пакетик с порошком, которого хватило бы на двести человек?

— Но, послушай, она ведь могла и не знать, что порошок — это и есть мышьяк? Предположим, ты прав: Бентли всучил его кто-то другой в надежде, что он сам себе его скормит? В таком случае миссис Бентли не могла знать. что в пакете именно мышьяк! Правда?

— Но, Александр, это же блестящая мысль! Из нее напрашивается вывод, раньше не приходивший мне в голову: Бентли пытались отравить двое. Миссис Бентли, своими ядовитыми бумажками, и некто другой, с помощью пакетика с мышьяком!

— Но мы ведь затрагивали такую возможность во вчерашнем разговоре? Помнишь, когда Шейла сказала, что он не обязательно был отравлен порошком? Ты еще ответил, что тут может иметь место совпадение, но не такое значительное, как если бы он отравился аконитином или чем-то еще?

— Да, помню, но я хотел сказать нечто иное. Я имел в виду, что какое-то неизвестное лицо вручило Бентли пакетик с порошкообразным мышьяком, а другой неизвестный персонаж дал ему яд по собственной его — или её — инициативе, и что не обязательно это была именно миссис Бентли. Но, господи боже, дело очень усложнилось и я просто не знаю, как связать воедино то, что я говорил или думал раньше, с тем, что обо всем этом думаю теперь. Для меня только одно совершенно ясно в настоящий момент.

— И что же?

— Что если наш друг Аллен был в списке подозреваемых в отвлеченном смысле, как человек, имевший только мотив, то теперь он значится в этом списке в силу очень конкретных причин. И его фамилия написана заглавными буквами и трижды подчеркнута красным.

— Ну конечно, черт побери! — воскликнул Алек. — Я совсем-совсем забыл о нем, а ведь хотел тебе напомнить, как только мы вышли из дома. Ведь он был вечером у Бентли перед тем, как появился этот пакет?

— В том-то и дело. Поэтому напрашивается весьма резонный вопрос: не может ли дружок Аллен сообщить нам кое-что интересное о пакетике, если только мы сумеем его разговорить?

— Да, дельце не из легких, — призадумался Алек.

— Но надо попытаться это сделать, и как можно быстрее. В сущности, он следующий на очереди, кому можно задать разные интересные вопросы для рубрики: "Наш корреспондент интервьюирует подозреваемого".

— А как ты это сделаешь?

— Понимаешь, подсознательно я все время имел в виду эту возможность с самого утра. Сегодня после ленча я попытаюсь побольше разузнать о привычках Аллена и его характере, а затем, соответственно сведениям, начну действовать. Знаешь, есть множество разных способов заставить говорить разных людей. Я попытаюсь это сделать, заранее получив представление, как надлежит вести себя с этим господином. Будем надеяться, что Шейла дома. Мне надо с ней посоветоваться на этот счет.

Они подошли к входной двери дома доктора Пьюрфоя, и Роджер с задумчивым видом нажал на кнопку звонка.

— А тебе необходимо, чтобы и я присутствовал при этом разговоре? — опасливо спросил Алек.

— Нет, благодарю вас, мистер Овцемой, — несколько рассеянно отвечал Роджер. — Это дело очень деликатное и растяпа фотограф, который забывает о своей обязанности фотографировать, мне совсем ни к чему.

Было уже несколько минут первого. В ответ на вопрос Роджера горничная, открывшая дверь, сообщила, что миссис Пьюрфой нет дома, а мисс Пьюрфой наверху, в своей комнате.

— Вы не передадите ей, что мы уже пришли, и если она не занята, то хотелось бы на минуту увидеться с ней.

— Да, конечно, сэр.

— Нет, не беспокойтесь, Джейн, — вмешался Алек и направился к лестнице. — Я сам об этом позабочусь.

Он откинул голову назад и открыл рот. Трубный звук, в котором все-таки можно было различить имя "Ши-и-ла" вознесся в верхние сферы.

— Ну и ну! — удивился Роджер.

Джейн, закрыв рот рукой, поспешно удалилась, издавая подавленное фырканье. Сверху донесся стук открываемой двери.

— Хэл-лоу! — раздался пронзительный вой.

— Ты нам нужна! Спускайся, — возгласила труба.

— Не могу! Дело есть! Поднимайтесь ко мне! — опять раздалось завывание.

— Мигом!

И они поднялись на второй этаж.

— Вот и хорошо, — сказала Шейла, встречая их на пороге, — входите, а я не могла спуститься. Я глажу.

— Хозяйственная молодая женщина, — сказал Роджер, проходя за ней в комнату.

— Да, приходится самой стирать и гладить исподнее. Я этого дела никому доверить не могу.

— А я очень редко этим занимаюсь, — смущенно признался Роджер, — но у меня такая доверчивая натура.

— Как вам нравится моя комната? — требовательно осведомилась Шейла.Очень удобная для разных цел. Я сама все придумала. Ее называют "Огненный столп".

— Не понимаю почему, — сознался Роджер.

— Неужели не понимаете, вы, глупый человек? Облако дыма днем и огонь в камине ночью — когда комната становится спальней. А днем это будуар. Вот то сооружение под голубым покрывалом и подушками — моя постель Когда вынешь из стола расчески, щетки и прочее, он превращается в туалетный столик, а за ширмой стоит умывальник Bon {Хорошо (фр.)}.

— Очень bon, — одобрил Роджер.

— А как гамма красок?

— Поразительна! Поздравляю вас.

— Да, потрясающе, — подтвердил Алек.

— Ну, значит, все в порядке. А теперь рассказывайте новости. Садитесь где хотите, на кровати всего удобнее сидеть, то есть, прошу прощения, на диване. На каминной полке сигареты. Вы не возражаете, если я буду гладить?

— Нисколько, — ответил Роджер, усаживаясь в кресло у окна и скромно отвращая взгляд от предметов туалета, которые гладила Шейла.

Он рассказал ей о результатах двух утренних интервью, о своих подозрениях касательно Мэри Блауэр и содержании разговора с Алеком на обратном пути. Шейла слушала с живейшим интересом и, когда Роджер кончил повествование, уверенно и решительно изрекла:

— Миссис Бентли не оставляла свой раствор с лимонадом на комоде, ведь мы же договорились, что она не виновата, а если бы она оставила его, то об отсутствии вины говорить не приходилось. А это значит, что и Мэри Блауэр ничего не совершила, случайно или нет. Мэри Блауэр не могла этого сделать намеренно, у нее бы наверняка духу не хватило. Эти слуги много болтают, но когда доходит до дела, они заявляют, что увольняются. Аллен тоже этого не делал, потому что не способен на такой дурацкий поступок. Значит — миссис Аллен заполучила мышьяк и попросила мужа передать его Бентли с фантастической историей о том, что это чудодейственное лекарство. Таким образом она получила возможность отомстить им обоим, понимаете? Мужу и миссис Бентли. Наверное, она предполагала, что их обоих обвинят в преступлении. Вот как все было!

— Итак, нам остается только заявить на миссис Аллен в полицию и потребовать её ареста, — сказал восхищенно Роджер. — Хотел бы я, Шейла, обладать вашим даром распутывания клубка преступлений в две секунды и, не колеблясь ни минуты, сразу же проникать в самую сокровенную тайну. Это замечательный дар. Подайте заявление об устройстве на работу в Скотленд-Ярде. Вы зря растрачиваете свой талант у гладильной доски.

— О, вы мастер и посмеяться, и насмешить, — отвечала Шейла добродушно, — но этим дело и окончится, уж вы мне поверьте.

— Шейла, — неожиданно сказал Алек, — ты опять зазнаешься, пришло время тебя снова поучить.

— Отстань, Алек, или я брошу в тебя утюг, клянусь, что брошу.

— Спокойно, малыши, — поспешно вмешался Роджер. — Алек, перестань ворчать. Мне надо поговорить с мисс Пьюрфой. Серьезно, Шейла, я действительно восхищаюсь вашими проницательностью и умением предвидеть, но, хотя я просто поражен этой способностью ухватывать суть дела, есть кое-какие мелочи, которые необходимо осуществить, прежде чем мы сможем арестовать миссис Аллен. И они имеют отношение к мужу этой леди. Есть одно пустяковое дельце, с которым вы очень хорошо справитесь.

— Ладно! Выкладывайте.

— Я хочу, чтобы сразу же после ленча вы разведали для меня все, что касается этого Аллена: его место работы в Лондоне, что он там делает, каковы его привычки, какая у него репутация, каков его характер (учитывая местные строгие нравы и предубеждения) и все остальное, что можно разузнать. Сможете справиться в промежуток между обедом и пятичасовым чаем?

— О, я уже набила на этом руку, — отвечала мисс Пьюрфой, — и если вы так уж торопитесь, то я порасспрошу кое-кого прямо сейчас, перед ленчем. Еще нет половины первого, да? Сейчас кончу гладить эти дудочки, а остальное может и подождать.

— Восхитительная преданность долгу, — похвалил Роджер, — и на этом основании можно подумать о вашем повышении по службе, детектив Пьюрфой. Знаете, даже в ваших теоретических построениях, как бы ни были они несообразны, возможно, таится рациональное зерно.

Ответ Шейлы был настолько сочен и выразителен, что мы не станем его публиковать.

Во второй половине дня доктор Пьюрфой отправился по вызовам, а Роджер его сопровождать, захватив с собой книжку и коврик, чтобы сидеть, читать и дышать свежим воздухом, пока доктор находится в доме больного. Алек позволил миссис Пьюрфой увлечь себя в поездку с визитами которые, по ее словам, совершенно непосильны без его участия, поэтому он провел всю вторую половину дня в полудюжине гостиных. Все это время он хранил суровое молчание, не отвечая на взывающие о помощи взгляды кузины.

Так получилось, что доктору Пьюрфою в половине пятого надо было давать больному наркоз в местном госпитале, а миссис Пьюрфой и ее жертва все еще томились в плену тяжких социальных обязательств, поэтому Роджер и Шейла пили чай вдвоем.

Шейла опоздала на пятнадцать минут и, влетев, сняла мех, перчатки и села за стол, лихо сдвинув на затылок коричневую велюровую шляпку с перышком; на ней были элегантные коричневые пальто и юбка. Щеки у нее раскраснелись от пребывания на свежем воздухе, и от этого она казалась особенно хорошенькой, чему Роджер мысленно отдал дань восхищения, на какое-то мгновение пожалев, что, во-первых, ему на семнадцать лет больше, чем ей, и, во-вторых, что он считает холостяцкое положение предпочтительным образом жизни.

— Ну, наверное, я не слишком много раздобыла для вас материала, Роджер, — налейте себе молока и возьмите сахар. Я прозондировала с десяток человек, а затем, выйдя за ворота и прислонившись к ним, записала все, что они мне сказали, пока не позабыла.

— Неужели? Хорошая девочка. Только так и надо. Ну что ж, поглядим. Хлеб с маслом?

— Спасибо. О, вы сами не разберетесь в моих каракулях. Лучше я дам вам краткий отчет. Вы писали в школе такие краткие резюме? Ужасная тягомотина. Подождите, я допью чай, потому что в горле пересохло, и затем брошусь в бой.

Шейла торопливо проглотила два куска хлеба с маслом и сдобную булочку, заглотнула остатки чая и налила себе еще чашку. Потом она вытащила из сумочки смятый и грязноватый листок бумаги и начала внимательно его изучать.

— Рональд Уиттакер Аллен, — громко прочла она, — родился в тысяча восемьсот девяностом году и все еще здоровый, даже очень здоровый человек. Занимается продажей автомобилей. Рабочий адрес: Орэндж-стрит, тридцать три, Западный округ, Лондон. Высокий, довольно громоздкий, блондин. Красное лицо. Небольшие, подстриженные усики. Весёлый, любит пошутить, добродушен, жизнерадостен. Немного шумен, немного грубоват. Для миссис Аллен не очень подходит. Гораздо человечнее, чем миссис Аллен. Не такой приятный, как миссис Аллен. Выпивает, но в меру. Носит кольцо с бриллиантом. Чрезвычайно добрый человек. Чрезвычайно дурное воображение. Очень напоминает образцового букмекера. Вот и все.

— Ужасно вам благодарен, Шейла, — сказал сердечно Роджер. — Вы очень хорошо поработали. Именно это я и хотел знать. У меня такое чувство, словно я с ним много лет знаком. Лучше и сделать нельзя. Замечательная работа!

Шейла покраснела от удовольствия.

— Ну, тогда все в порядке. А то я боялась, что этого маловато будет. Еще чаю? И поешьте как следует. Булочки совсем не плохи. Итак, что вы собираетесь предпринять? Роджер посмотрел на часы.

— Немедленно отправлюсь в город, чтобы поймать Аллена до конца работы. Думаю, так с ним будет лучше справиться. Если я верно понимаю тот тип людей, к которому он принадлежит, будет не слишком трудно заставить его разговориться. Если я расположу его к себе, то мне останется только сидеть, слушать и время от времени вставлять сочувственное замечание или задавать какой-нибудь нескромный вопрос.

— Хотелось бы мне поехать с вами, — заявила Шейла.

— Дорогая моя, этот интересный разговор будет протекать в укромном баре под названием "Зеленая свинья", "Кривые рога" или еще каким-нибудь, продиктованным фантазией его владельца. И хотя вы особа эмансипированная, все же вряд ли вам захочется нас туда сопровождать.

— А почему нет? — спросила запальчиво мисс Пьюрфой. — Я ничего не имела бы против.

— Да? Но я имею. Ну, а теперь будьте маленькой хорошей сыщицей и найдите мне по расписанию подходящий поезд. Я хочу приехать на Орэндж-стрит за несколько минут до шести вечера.

Глава 17 Мистер Аллен говорит

Контора фирмы "Обмен автомобилей и продажа, Лимитед, Р.У. Аллен & Г.С. Титеридж" занимала весь пространный первый этаж дома 33 на Орэндж-стрит. Скользящие двери почти во всю ширину фасада, днем постоянно открытые, позволяли видеть прохожим шесть-семь сверкающих лаком машин всех марок и размеров. В конце выставочною зала были расположены личные помещения: для машинистки, управляющего и самое большое — для господ Р.У. Аллена и Г.С. Титериджа. Последний был главным инженером фирмы и в качестве такового почти все время пропадал в подвале, куда на лифте доставлялись потрепанные жизнью и далеко не новые машины, чтобы они снова могли вернуться в высшие сферы, сверкая лаком излучая силу и мощь, словно после операции на какой-нибудь автомобильной железе, обеспечивающей молодость и долголетие. Р.У. Аллен ведал коммерческой частью автомобильного бизнеса.

За пять минут до конца делового дня именно в его кабинет вошел странный покупатель, который таинственно сообщил управляющему о намерении приобрести автомобиль, но сначала — переговорить с владельцами фирмы относительно цены, индивидуальных качеств и прочих важных свойств будущей покупки. Странный покупатель заявил также, что предпочел бы встретиться с мистером Алленом, с которым, как ему кажется, у него есть общие знакомые. Однако даже без этого упоминания о знакомых его все равно бы пропустили в кабинет.

Мистер Аллен, высокий, несколько грузноватый, краснолицый, с жизнерадостной улыбкой, только-только начинающий полнеть мужчина, встал и довольно сердечно пожал руку посетителю. Голос у мистера Аллена был звучный и раскатистый.

— Вы хотите купить автомобиль, мистер... — и он взглянул на визитную карточку, — мистер Шерингэм? Прекрасно. Садитесь и давайте все обговорим.

— Боюсь, что я, возможно, пришел слишком поздно? — спросил Роджер извиняющимся тоном, усевшись в большое кресло сбоку от стола Аллена.

— Совсем нет, совершенно не поздно. Время для меня значения не имеет. Я часто задерживаюсь на работе допоздна.

Он снова взглянул на карточку.

— Мистер Шерингэм, клуб "Воксхолл". А вы не тот самый Роджер Шерингэм, наш великий писатель, а?

— Вы очень добры, аттестуя меня таким образом, — проворковал Роджер.

— Замечательно, — с энтузиазмом отозвался мистер Аллен. — Моя жена прочла несколько ваших романов.

Роджер почувствовал, что ему, пожалуй, нравится этот большой краснолицый, чуть-чуть вульгарный человек. Что ни говори, а он был честен и не стал притворяться, будто сам прочитал эти романы, а, по своему опыту, Роджер знал, что в таких случаях притворяются девяносто девять человек из ста. Да, совершенно точно, Аллен производит благоприятное впечатление, окончательно решил Роджер.

— Рад слышать, что она их прочла, — ответил он. — Мне всегда приятно знать, что люди предпочитают иметь собственные экземпляры моих романов, а не заимствовать их из библиотек. Для автора, знаете ли, это гораздо полезнее.

Аллен громко расхохотался:

— Бойчее идет бизнес, да? Ну что ж, полагаю, вы правы, мистер Шерингэм. Писателям тоже надо жить, как торговцам автомобилями, а? Поэтому вот что я вам предлагаю: вы покупаете один из моих автомобилей, а я один из ваших романов. Выгодная сделка, правда?

И он снова расхохотался.

Роджер тоже рассмеялся, и они приступили к деловому разговору. Роджер точно знал, что ему нужно, так как предусмотрительно запасся некоторыми необходимыми сведениями по пути в Лондон. Ему требовался автомобиль со скоростью не меньше шестидесяти миль в час, но экономичный — по крайней мере делающий тридцать миль на один галлон бензина; не сильнее чем в двадцать лошадиных сил — чтобы меньше платить налога; четырехместный, но с вместительным салоном; способный преодолевать самые крутые подъемы (ну, разумеется, кроме горных вершин), но мистер Шерингэм очень не любит постоянно переключать скорости. Его автомобиль должен быть оснащен всеми новейшими приспособлениями, аксессуарами и усовершенствованиями, но стоить ни на пенс дороже двухсот пятидесяти, от силы — трехсот фунтов. Вот какие у Роджера были запросы, и мистер Аллен только терпеливо похмыкивал, давая понять, что ему приходится иногда выслушивать и подобные требования, и пытался внедрить в сознание Роджера реальное представление о их нереальности.

Разговор затянулся. Пробило половину седьмого. Потом семь. А они все еще говорили. В десять минут восьмого Роджер внезапно вскочил.

— Послушайте, но это ни к черту не годится. Не знаю, как вы, но я уже охрип. Давайте пойдем и выпьем.

Мистер Аллен совершенно не возражал, и они вышли. Аллен попытался было затащить Роджера в уютный маленький ресторанчик напротив, но Роджер, сославшись на то, что у него есть тут одно любимое местечко — всего ничего пройти: несколько улиц, — отказался. У него не было ни малейшего желания делить общество Аллена с полудюжиной его старинных дружков. Он хотел заполучить всего Аллена только для себя одного. В конце концов Роджер остановил выбор на маленьком заведеньице на тихой улочке в четверти мили ходьбы от конторы Аллена и убежденно заверил, что это и есть то самое, очень подходящее местечко. Они прошли в удобный и пустой отдельный бар, и Роджер заказал виски.

Через три минуты виски заказал Аллен, не дав себя переплюнуть; через три минуты виски снова заказал Роджер. Аллен снова не мог допустить, чтобы его переплюнули. Вдобавок он надеялся продать Роджеру автомобиль. Так постепенно шло время, а вместе с ним исчезало в стаканчиках и виски.

Наконец Роджер, которому удавалось потихоньку выплескивать содержимое своего стакана в ведерко с углем у камина, решил, что подходящий момент настал.

— Кстати, Аллен, — сказал он небрежно, — я недавно читал в газете о вашем тезке. Ну, знаете, это уичфордское дело с отравлением? Случайно, он вам не родственник?

Аллен посмотрел на Роджера мутным взглядом.

— Ро-ственник? Нет. А по-ч-чему вы спрашиваете?

— Да так, просто из любопытства. Я сам кое-кого в Уичфорде знаю. Например, доктора Пьюрфоя и миссис Сондерсон. Она-то как будто имеет отношение к этому делу.

— Вы знаете миссис Сондерс... миссис Сондерсон?

— Конечно! И довольно хорошо. Мы с ней, так сказать, друзья. Поэтому я и полюбопытствовал: вы, случаем, не родня тому бедняге Аллену, который попал в такой переплет?

Взгляд Аллена омрачился.

— Вы хороший че-авек, Шерингэм, — сказал он довольно прочувствованно.Чертовски хороший че-авек. Не буду вас омм-анывать. Не собираюсь ом-манывать такого чертовски хорошего че-авека, как старина Шерингэм. Нет!.. А кроме того, — добавил он искренне, хотя и несколько туманно, — на ходу камень мохом не обрастет, а? Никакого моха, а? На камне-то, что на ходу, а?

Роджер поспешил заверить его, что в обрастании мхом для Аллена нет никакой опасности.

— Эт-то верно, — умудренно кивнул Аллен. — Мохом не обрастает камень, если он катится. И я такой камень, я перекати-поле, старина, — но вот мохом оброс, будь здоров как! — добавил он почти удивленно. — Весь оброс!

Роджер попытался вернуть разговор в прежнюю колею.

— Ну, для любого правила есть свои исключения, добавил он веско. — Но в чем вы не хотите меня обмануть?

Аллен положил руку на плечо Роджера и посмотрел ему прямо в лицо с величайшей серьезностью. Он был на добрых три дюйма выше Роджера, рука у него была очень тяжелая, тем более что мистер Аллен перенес на плечо Роджера всю тяжесть своего тела, но Роджер выстоял, хотя по выражению его лица можно было понять, сколь велико бремя.

— Нет, ом-манывать вас я не собираюсь, — выдавил из себя мистер Аллен с некоторым усилием. — Вы чертовски хороший че-авек, Шерингэм, и я не собираюсь вас ом-манывать. Это я тот самый... Аллен.

— Вы Аллен, проходящий по делу отравления в Уичфорде? Не может этого быть!

— Нет, я тот самый Аллен! — возразил печально его собутыльник. — И я не собираюсь ом-манывать вас, Шерингэм. Вот оно как. Да, черт побери, я тот самый че-авек.

Роджер ухитрился встать, перенеся тем самым тяжесть алленовской длани со своего плеча на ноги, с трудом подвел Аллена к стулу в уголке бара и подвинул к нему другой.

— Так, значит, вы тот самый Аллен, по Уичфордскому делу! Ну и ну! — и Роджер помолчал, обдумывая следующий ход. — А знаете, я однажды встречался с миссис Бентли, по-моему, в доме миссис Сондерсон, — не моргнув глазом соврал он, — ни за что бы не подумал, что она способна на такое, никогда! А я, знаете ли, держусь довольно лестного мнения насчет своей способности разбираться в людях.

— И я бы ни за что не поверил, старина, — согласился удрученно Аллен. — Чес-сное слово, никогда бы не поверил. Это дело просто доконало меня, ну просто сбило с ног. Ничего, ровным счетом, не понимаю.

— Мне она показалась необыкновенно приятной женщиной, — ввернул Роджер.

— И она такая и есть. Превосходная женщина. Мухи не обидит, чес-сное слово. Никогда бы не подумал на нее. Ничего, то есть, ничего не могу понять.

— Да, на что женщина не пойдет ради любви, а?

— Но она меня не любила! Вот в чем загвоздка. Она меня не любила, и я ее тоже. И она об этом знала. Мы оба это знали.

Глаза у Роджера блеснули.

— Она вас не любила? Но ведь считается, что любовь была главным мотивом?..

— Да знаю я! Глупость одна. И я все время твердил в полиции об этом, но они ноль внимания. И репортерам то же самое говорил. Но они об этом не напечатали ни словечка. Все твердят о какой-то великой страсти, понимаешь, и прочей ерунде. "Крим пашшонель" {Искаженное "crime passionne" — преступная страсть (фр.)} и прочая чушь. Дураки чертовы, вся их шайка. Я и ее поверенному о том говорил, но даже он вроде не верит. Тоже дурак-дураком. Да все они дурни, черт бы их побрал! — добавил мистер Аллен с явным желанием воздать всем по справедливости.

— Но это же чрезвычайно интересно. И на все бросает совсем другой свет. Вы говорите, что никто из вас друг в друга не был влюблен? Так, значит, все-таки, и вы ее нисколько не любили?

— Конечно нет, — бесхитростно отвечал мистер Аллен, — я люблю свою жену.  Че-авек должен любить собственную жену, правда, а? Да, можно погуливать иногда, отчего и не погулять, но любить надо только собственную жену, вот оно что.

— Ну это не очень-то хорошо, погуливать, — мягко заметил Роджер.

— Ну а мне оно в самый раз. Даже не знаю, почему я тебе об этом рассказываю, но ты хороший парень, Шерингэм. Ты какой-то другой, непохожий на всех. Я ведь ни с кем об этом словечка не мог сказать. А мне очень хочется поговорить, это факт. Ужасно я беспокоюсь. Джэки, наверное, тогда просто с ума сошла. Совершенно помешалась. А я все думаю, чем бы ей помочь. Понимаете, тут и моя вина есть. Послушайте, Шерингэм. Вы в таких делах понимаете. Как по-вашему, я смогу чем-нибудь помочь ей, если сам пойду в полицию и скажу, что это я убил его, а? Все время думаю об этом. Я должен вытащить Джэки из всего этого, понимаете?

Роджер взглянул на своего собеседника с интересом и симпатией. Этот грубоватый и довольно вульгарный, нетрезвый и внешне ничем особенно не привлекательный человек предлагал искренне, без всякою натужного пафоса совершить ради другого человека героический поступок, принести величайшую жертву, на которую вообще способны люди. И Роджер внезапно решился:

— Послушайте, Аллен, я вам сейчас кое-что скажу. По моему убеждению, миссис Бентли не виновата. И я попытаюсь это доказать. Сейчас я вас попотчую чем-нибудь отрезвляющим, а затем задам чертовски много вопросов. Если вы хотите помочь миссис Бентли, вы на них ответите.

Аллен был не настолько пьян, чтобы не понять смысл этого заявления.

— Не виновата? — повторил он безнадежно. — Хотел бы и я так думать, черт побери. Но я все равно отвечу на ваши вопросы. Да, я немного перепил и мне бы чуток сейчас вустерширского соуса принять. Нет, не беспокойтесь. Я знаю что к чему и сам закажу.

Он с трудом поднялся со стула и постучал по стойке, следствием чего был интимный разговор с полной леди с другой стороны прилавка.

— А теперь давайте куда-нибудь зайдем пообедать, — предложил Роджер после того, как взбадривающая смесь была должным образом приготовлена и поглощена. — Давайте поищем какое-нибудь тихое местечко, где можно было бы поговорить.

— Я знаю одно такое место, — согласился Аллен, направляясь чуть-чуть нетвердым шагом к выходу. — Это на противоположной стороне Орэндж-стрит. Я иногда на ленч туда захожу. Сейчас там мало народу. Давайте прогуляемся. Свежий воздух мне только на пользу.

Он выбрался на улицу. Роджер последовал за ним. По мере продвижения речь Аллена становилась все более логична, а походка тверже. К тому времени как они достигли места назначения и уселись в конце большого полупустого зала в очень респектабельной ресторации, Аллен был уже почти трезв.

— А теперь, — начал Роджер, когда они сделали заказ, — я кое в чем вам сознаюсь. Я не имею ни малейшего намерения покупать автомобиль. Я приехал в город специально, чтобы повидать вас, и сознательно увлек вас в бар и немножко напоил, чтобы кое-что узнать в связи с делом миссис Бентли. Я действую исключительно на свой страх и риск. Меня абсолютно никто из властей на это не уполномочил, и занимаюсь этим делом я исключительно ради своего внутреннего удовлетворения и руководствуясь только своим интересом. Однако с самого начала у меня возникла мысль относительно возможной невиновности миссис Бентли, и, как уже сказано, я собираюсь это доказать, я не могу сообщить вам, что с этой целью предпринимаю или что обнаружил. Я могу только утверждать: сейчас я больше чем прежде уверен, что нахожусь на верном пути.

— Вы действительно так думаете? — с жаром переспросил Аллен. — Господи милосердный, я могу лишь надеяться, что вы не ошибаетесь, Шерингэм. Я бы все отдал только бы вытащить Джэки из этого грязного дела, ведь она очень хороший человечек. Валяйте спрашивайте обо всем, что пожелаете. Я только рад буду вам ответить на все ваши вопросы.

— Я предупреждаю, что некоторые из них будут чрезвычайно интимны и неприятны, если учесть, что вам придется отвечать совершенно незнакомому человеку.

— А какая разница? Давайте. Я чувствую, что вам можно доверять. Я сам тоже в людях неплохо разбираюсь (дело того требует, понимаете?), но ваше имя для меня — лучшее ручательство. Я уверен, что вы не из тех писак, на все готовых, лишь бы сварганить какую-нибудь криминальную повестушку. Так о чем вы хотите узнать?

— Во-первых, вот о чем, — решительно спросил Роджер. — Почему, раз вы любите свою жену, вы начали интрижку с миссис Бентли?

Аллен слегка покраснел.

— Ну, вы сами знаете, как это бывает. Мне понравилась эта женщина. И еще мне было ее жалко. Тяжело ей жилось с этим червяком. Он постоянно во все вмешивался и все время командовал, что делать, а что нет, и все время нудил о своих воображаемых болезнях. Да, это конечно было сумасшествием с моей стороны — приглашать ее туда-сюда, о чем нам обоим приходилось держать язык за зубами. А это, знаете, возбуждает. И мы с ней поладили. Она мне под стать, веселая, любит поразвлечься и все такое прочее. Ну а остальное случилось как бы само собой. Да ведь вы знаете, как это бывает с нами, мужчинами.

Роджер кивнул.

— Она вам была под стать? — переспросил он многозначительно.

Аллен понял, что тот имеет в виду.

— А вы с моей женой не встречались?

— Встречался.

Аллен покраснел еще больше.

— Ну тогда вы, наверное, поняли, что она для меня слишком хороша, говоря попросту. У нее другие интересы. Она единственная из всех, кого я люблю по-настоящему, но — понимаете, это, конечно, довольно низко с моей стороны, — но иногда хочется и отдохнуть от этих высоких достоинств и умения всегда себя сдерживать. Она по-настоящему хорошая женщина, моя жена, и скажу вам, Шерингэм, я как проклятый жалею теперь, что ей так досталось (а она все это очень достойно приняла), жалею почти так же, как из-за той, другой, но знаете, она, Эдит то есть, такая ледяная, прямо холодильник. Совсем нет в ней веселости, как во мне или Джэки.

Роджер слегка улыбнулся. "Веселость" было последнее слово во всем словаре, которое можно было бы отнести к превосходной во всех отношениях миссис Аллен.

— Да, понимаю. Грубо говоря, когда целый год питаешься одними куропатками, тянет на простую баранину.

— Клянусь Юпитером, да. Вы попали в яблочко. Да, это не очень-то прилично, однако, сдается мне, что такова природа человеческая. И ничего с этим не поделаешь, а?

Подали бифштексы, и на несколько минут воцарилось молчание. Когда официант ушел, Роджер опять вернулся к прежней теме.

— А почему вы так уверены, Аллен, что миссис Бентли не влюблена в вас? Мне очень неудобно выспрашивать вас, но это крайне важное обстоятельство.

— Ну знаете, я с молодости немало общаюсь с женщинами. Всегда можно сказать, когда девушка серьезно втюрится, разве не так? Ну, конечно, если при этом хорошо знаешь друг друга, я вот что хочу сказать.

— А вы не думаете, что она притворялась равнодушной из самолюбия, когда поняла, что вы в нее не влюблены?

— Да нет, конечно. Она точно была не влюблена.

— Но почему же она вела себя таким образом? Легкомысленное поведение со стороны мужчины прощается легко, но женщины за него расплачиваются иногда очень дорого. А в порядочном обществе единственное оправдание для такого поведения — любовь.

— Ну, понимаете, она же француженка, — неуверенно пояснил Аллен.

— А вы считаете, что французы аморальны? — улыбнулся Роджер. — Не верьте этому, пожалуйста. Так лишь в дешевых романах бывает. Это такое же глупое расхожее мнение, как и то, что французы питаются только устрицами и лягушками.

— О, я хорошо знаю, какие французы на самом деле. Перед войной я пару лет работал в Руане, на автомобильной фабрике. Между прочим, еще и поэтому Джэки сошлась со мною. Она могла говорить со мной на родном языке, и я так был не похож на Джона. Нет, я совсем не хочу сказать, что считаю их аморальными. Мне трудно выразить точно, что я думаю, но, наверное, можно сказать и так: нет, французы не аморальны, но они не так серьезно ко всему такому относятся, как мы здесь, в Англии. Вы только посмотрите их юмористические газеты и журналы. Они шутят только на эту тему. Ну а кроме того, Джэки женщина страстная и уже давно к мужу не питает никаких теплых чувств. Я думаю, она была благодарна мне за то. что я вытаскивал ее из дома, и, ну, как бы это сказать, ей не было противно мое общество, определенно, хотя оно и не значило для нее так много, как... ну, скажем, для Эдит. Я только так могу вам все объяснить. И, конечно, не надо забывать, что Джэки не считала, будто она долгу перед Джоном.

— Да? Но почему же?

— А вы о нем ничего не знаете? Ну, при всем при том, что Джон был довольно неказистый, он совсем не вел себя пуританином в отношении женского пола. Отнюдь!

— Вы хотите сказать, что он подавал жене повод для развода?

— И это еще очень вежливо сказано.

— Тогда почему же она с ним не развелась?

— Да ведь она католичка и разводов не признает.

— О! — и Роджер с задумчивым видом подложил себе еще жареной картошки.

Несколько минут они ели молча. Лишь когда перед ними поставили большие порции яблочного пирога со взбитыми сливками, Роджер снова возобновил разговор.

— Мне остается спросить вас еще об одном. Вы, наверное, помните, что в понедельник, перед тем как Бентли умер, вы провели с ним вечер. Не можете ли припомнить, вы не видели на прикроватном столике небольшой пакетик из белой бумаги?

Аллен быстро поднял взгляд.

— Пакетик с мышьяком? Нет, я уверен, что его там не было. На столике лежала только книжка и стояла ваза с цветами. Я в этом уверен.

— Уверены? Ну, спасибо. Ах да! А вы не заметили стакана с лимонадом на комоде?

— Не могу вспомнить. Нет, ответить на этот вопрос не могу.

— А вообще в комнате был лимонад? В кувшине, например, или еще в каком-нибудь сосуде?

Но Аллен отрицательно покачал толовой.

— Нет, ничего определенною сказать не могу. Ни да, ни нет. Но, послушайте, Шерингэм, мне бы хотелось все-таки знать, почему Джэки не могла, по-вашему, это сделав? Вы не можете мне сказать?

И Роджер пустился в перечисление всех тех причин, которые изложил перед Алеком при самом первом обсуждении дела, когда они сидели на берегу речушки и собирались ловить форель.

Глава 18 Мистер Шерингэм читает лекцию о прелюбодеянии

Роджер вернулся в Уичфорд последним поездом, который шел медленно, потому что останавливался на каждой станции. Роджер, однако, не замечал, как долго тянутся поезд и время. С того самою момента как он на станции Чаринг-Кросс вошел в купе первого класса и носильщик закрыл за ним дверь, он из купе не выходил, пока кто-то не разбудил его. По счастью, на этот раз Уичфорд был конечной остановкой, а то Роджер мог проснуться позже, через час или два в Дувре или в столь же неподходящем месте.

В дом на Хан-стрит он вернулся, как накануне, уже после часу ночи, и, как накануне, Алек его поджидал, но на этот раз не в одиночестве. Ожидание с ним делила Шейла, потихоньку спустившаяся вниз. На ней опять было черно-серебристое кимоно. На этот раз, однако, она была не в пижаме, вызвавшей со стороны Роджера несколько саркастических замечаний.

— Привет, Роджер! — весело сказала Шейла. — Нет, не надо смотреть на меня таким осуждающим взглядом. Сегодня я истинная леди и надела ночную рубашку, так что на этот раз вам не к чему будет придраться.

— То, что эта молодая особа продолжает знакомить нас с интимными предметами своего туалета, мне уже кажется почти неприличным, — удрученно заметил Роджер, обращаясь к кузену юной особы. — Нет, Алек, не смешивай мне виски с содовой, спасибо, я сегодня столько его принял, что хватит на много вечеров в обозримом будущем.

Он упал в кресло и обвел своих коллег снисходительным взглядом.

— У него есть новости! — вскричала Шейла. — Уверена, что есть!

— Да, Роберт, есть новости? — потребовал ответа и Алек.

— Да, дети, у меня они есть, — и Роджер лучезарно улыбнулся. — Ваш возвышенно мыслящий старший инспектор, всецело проникнутый чувством долга, опять ухитрился сорвать кокосовый орех и удрать вовремя. Человека по фамилии Аллен можно вычеркнуть из списка подозреваемых. Я с ним побеседовал.

— А я вам об этом говорила! — возбужденно заерзала на месте Шейла. — Ведь я говорила вам это за чаем, правда?

— Да, говорили, моя дорогая. И вам причитается некоторая доля моей добычи, а именно — молоко. Говорят, младенцам молоко очень полезно.

— Шейла, заткнись. Продолжай, Роджер. Почему ты вычеркиваешь Аллена? Мне казалось, что ты его подозревал довольно сильно. Неужели ты провел с ним весь вечер?

— Итак, рассказываю. Пустив в ход мое хорошо известное хитроумие, актерский талант и приняв к сведению также досье на Аллена, составленное для меня сыщиком Пьюрфой, я отправился знакомиться с ним, сказав, что хочу купить автомобиль. Из конторы я заманил его в местечко, где подкрепляют бренные силы (Александр, не забывай о присутствии здесь юных особ) и немного подпоил его.

— Ой, Роджер, как я жалею, что вы не взяли меня с собой!

— Тише, младенец, поправьте свой слюнявчик! Ну так вот, это была довольно патетическая сцена.

И Роджер, как было часто ему свойственно, переменил тон.

— Бедняга не возражал, чтобы его слегка напоили, совсем напротив. Мне кажется, ему этого даже хотелось. Вне всякого сомнения, это дело смертельно его беспокоит, и так же несомненно, что за пределами своей конторы, когда он не занимается бизнесом, это человек честный. Короче говоря, я выудил у него признание, что он и есть тот самый Аллен, имеющий отношение к уичфордскому делу, и через две минуты он меня совершенно серьезно спросил, не думаю ли я, что ему следует пойти в полицию и заявить, будто он убийца, и тем самым спасти миссис Бентли.

— Он настоящий спортсмен, — вскричала одобрительно Шейла.

— Гм! А он не втирал тебе очки, случайно? — вопросил более скептически настроенный кузен Шейлы.

— Нет, я совершенно уверен, что он предлагал это искренне, — возразил Роджер. — Аллен — это еще не ограненный алмаз, но алмаз неподдельный! А к тому же он был пьян, не забывай об этом, что нередко заставляет резать правду-матку. Нет, я совершенно уверен, что он был честен, и в этом своем желании, и в том, очень важном, что рассказал мне тогда же. Ни он, ни миссис Бентли не были влюблены, оба прекрасно об этом знали и не скрывали друг от друга этот факт.

— Ого! — сказал заинтересованно Алек. — Значит, отпадает один мотив убийства, убийства для освобождения от брачных уз?

— Вот именно. И могу еще добавить, что это интервью с Алленом не только, по моему скромному мнению, очищает его самого, но также двадцать раз подтверждает нашу главную теорию — о невиновности миссис Бентли. Я, например, не только совершенно готов принять на веру тот факт, что она не была влюблена в Аллена (и об этом, между прочим, свидетельствуют кое-какие мелочи, однако я не могу распространяться о них в данную минуту, помня о присутствии здесь представительниц молодого поколения), но...

— Ой, Роджер, ну не будьте вы таким идиотом, — негодующе прервала его представительница молодого поколения. — Я ведь не дитя!

— Но он также очень убедительно обрисовал ее характер и, между прочим, сказал, что она и мухи не обидит. Кстати, очень интересно узнать, почему именно мухи служат доказательством человечности человека? Почему не блохи, тля, сороконожки, осы? Наверное, потому, что в мухах есть нечто особенно неприятное, пробуждающее недобрые инстинкты. Заприте подозреваемого в комнате с одной-единственной мухой и снабдите его мухобойкой. Если по истечении определенного срока заточения муха останется невредимой, то можно с полным основанием говорить о невиновности подозреваемого. Если же, напротив, у мухи будет синяк под глазом или распухшее, словно цветная капуста, ушко, то...

— Что сам Аллен думает об этом деле? Он тоже считает, что миссис Бентли невиновна?

— Ладно, о мухах в следующий раз. Аллен? О нет, такое ему в голову не приходило, но его очень-очень мучила эта загадка. Он признался, что не смыслит в этом ни уха, ни рыла. А это, по-моему, тоже интересное замечание: почему "ухо" и "рыло" имеют такой обобщающий смысл? При чем тут они? При чем тут, например, вообще "уши"? В таких случаях, полагаю, надо...

— Роджер! Ради всего святого, не отвлекайся от темы. Ну что это с тобой!

— Боюсь, я немного сам на воздусях, Алек, — извиняющимся тоном пояснил Роджер. — День выдался очень удачный, и я — да, я, несомненно, немного воспарил.

— В таком случае возьми пример с Шейлы. Даже она сейчас посерьезнела.

Шейла сидела, свернувшись клубочком в кресле, подоткнув под себя ноги, подперев подбородок рукой и еле заметно улыбаясь. Роджер поглядел на нее и тоже улыбнулся.

— Ладно, попытаюсь, — пообещал он.

— Ну, давай соберись с мыслями и расскажи все до конца. Ты, наверное, не понимаешь, как нам ужасно хочется все узнать.

Роджер кивнул:

— Да, вас просто лихорадит от нетерпения, и это совершенно понятно. Итак, что же еще? Да больше и рассказывать-то вроде не о чем. Мы очень много с ним толковали о том о сем, но по-настоящему важного почти уже не было. О, должен сказать, что, сочтя его человеком искренним, честным и действительно обеспокоенным всем этим делом, я признался в своем намерении доказать невиновность миссис Бентли.

— Вот это да, черт побери!

— Я решил, что это нам пойдет на пользу, и так оно и оказалось. Я ему задал множество разных неприятных вопросов, и он ответил на них мужественно и честно, как настоящий спортсмен. Вот главное, что я от него узнал: что на самом деле он любит свою жену, которую считает высшим существом по сравнению с собой и которую он с сожалением уподобил "холодильнику"; что он просто развлекался с миссис Бентли, так как она не похожа в этом отношении на его жену, и что миссис Бентли тоже развлекалась с ним; что они оба люди веселые и жизнелюбивые и почувствовали друг в друге родственные души, однако не придавали своей связи сколько-нибудь серьезного значения; что Джон Бентли, несмотря на свои хилые достоинства, сам был не прочь поразвлечься на стороне и его жена об этом знала. Аллен совершенно уверен в том, что вечером в понедельник, когда он был у Бентли, пакетика с мышьяком на прикроватном столике не было; что он не помнит никакого сосуда с лимонадом... ни стакана, ни кувшина, хотя поклясться, что их не было, не может. И еще он сказал, что миссис Бентли не обидит и мухи. Таким образом, все им сказанное свидетельствует или в его пользу, или — в пользу миссис Бентли. Есть лишь один пункт, ей не благоприятствующий.

— Что такое?

— Ну, вряд ли его можно считать очень уж важным, но обвинение сделает все от него зависящее, чтобы раздуть его значение. Она католичка и не считает развод допустимым.

— О! Понимаю, что ты имеешь в виду.

— Я больше ничего не могу вам рассказать, так что, Шейла, отправляйтесь спать, дитя мое, а ваши дядюшки выкурят еще по одной, и последней, сигарете, в награду за свой зрелый возраст.

— Другими словами, — сказала Шейла, неохотно вставая с кресла, — чтобы я не мешала вам поговорить о всяких интересных подробностях. Ладно, полагаю, мне придется удалиться, хотя это все ужасно глупо. Я ведь не ребенок.

— А что скажет на этот счет ваша матушка?

— Ну конечно она раскудахчется, — хихикнула Шейла. — Но ведь все матери так ведут себя, когда их идиотки дочери уже умеют сложить два и два и получить четыре, а не три.

Роджер встал и открыл дверь.

— Вот это материнское свойство совершенно ускользнуло от моего внимания, — с интересом заметил он, — ведь главный авторитет по проблеме матерей, их причуд и привычек, американская киноиндустрия, хранит многозначительное молчание на этот счет. Покойной ночи, мисс Пьюрфой.

— Покойной ночи, глупый старичок. Ночи, Алек!

И Роджер закрыл за ней дверь.

— Интересно, данная молодая леди действительно так много знает о некоторых аспектах жизни, как старается нас в этом уверить? — заметил он, снова садясь в кресло.

— Думаю, что да, — спокойно отвечал Алек. — Современные девушки теперь мало о чем не знают. И я думаю. что это хорошо. Воспитывать девицу, надев ей шоры на глаза — от этого никто не выиграет, и меньше всего сама девица.

— Александр, я с тобой совершенно согласен, но ведь это может немного сбить девицу с панталыку, а? Ну ладно, теперь поговорим о миссис Бентли и Аллене. Хочу подчеркнуть следующее: заявление Аллена, что они с миссис Бентли не влюблены друг в друга, не произведет на судью или присяжных ни малейшего впечатления. Для нас с тобой это почти свидетельство ее невиновности, но они будут очень неприятно поражены. Аллен, между прочим то же самое сказал полицейским, и они рассмеялись ему в лицо. И дальше смеяться будут и другие.

— Но я не совсем улавливаю, о чем ты, — признался Алек. — Почему такое заявление не будет принято во внимание и судьей, и присяжными? Мне-то оно кажется чрезвычайно важным.

— Это потому, что ты здравомыслящий человек. Но искать здравомыслящих людей в судейском зале — дело безнадежное. Там на двери можно высечь надпись: "Всяк сюда входящий, оставь здравый смысл, коим, возможно, ты когда-либо обладал, в том числе и ты, кто сядет на скамью присяжных, и все, кто хоть в какой-то степени обладает способностью размышлять". Я уже говорил тебе об этом вчера или позавчера, когда рассуждал о нашем старом знакомце, человеке, обладающем юридическим умом? О законнике? И это лишь еще один пример в доказательство моей теории.

— Все же объясни, — ответил Алек, откидываясь на спинку кресла и с довольным видом попыхивая трубкой.

— Ну что ж, изволь. Дело тут в следующем. Понимаешь, связь с Алленом ужасно осложняет положение миссис Бентли. Для законника, как я уже говорил однажды, все на свете — та или другая крайность, белое или черное без малейшего оттенка серого. Верная жена это, конечно, чистейшее как первый снег создание. Неверная жена соответственно, исчадие тьмы. Любовь, благословленная законом, — непорочно чиста. Незаконная — черна, как преисподняя. Никакие посторонние обстоятельства, которые могли бы разрядить тьму, внести хоть малейший серый оттенок, никогда не допускаются к обсуждению. Иначе говоря, незаконная любовная связь не способна возжечь хотя бы искру симпатии в зале суда. Прокурор будет набожно говорить о святости брачных уз. Судья упомянет о "преступной страсти", а присяжные потупят взгляд в соответствии с доброй лицемерной традицией, как будто никто из них, ни судья, ни прокурор, ни присяжные — все вплоть до полицейского, стоящего у двери в зале, никогда в жизни не погрешали против безупречной чистоты поведения, о которой они все с таким жаром толкуют! А то, что они сами грешили, сделает их еще более нетерпимыми к чужим грехам. А кроме этого безнадежного, иррационального предрассудка есть еще и твердая уверенность, свойственная британскому образу мышления, что от прелюбодяния до убийства кратчайший шаг.

— Да, но если она не любила его!..

— Перехожу к данному обстоятельству. Значит, неверная жена имеет несчастье оказаться на скамье подсудимых. Мы уже знаем, что душа ее черным-черна, так как неверность исключает всякую возможность взглянуть на нее более благосклонным взглядом, исключает всякий, в данном случае, компромисс. Но предположим, что в довершение ко всей своей испорченности она еще не любит своего партнера во грехе! Да разве может быть что-нибудь более отвратительное? Нет, это просто чудовищно! Это дьявольщина! Такая женщина лишена всякого морального самосознания! Она очевидно законченное чудовище. Что значит для подобного существа — убить человека? Ну, разумеется, самое обычное, самое естественное и самое простое дело на свете! Джентльмены, мой ученый друг представил на ваше рассмотрение тот факт, что раз это потерянное для добра существо не имеет даже такого оправдания, как любовь (как будто данное чувство может быть названо любовью), то, значит, эта женщина не имела и мотива, чтобы отнять жизнь у своего мужа. Джентльмены! Мой ученый друг обладает превосходнейшей репутацией благодаря своему блестящему красноречию и гибкости мышления, но в этом своем предположении он превзошел самого себя. Подумайте только: отсутствие любви означает отсутствие мотива для убийства! Джентльмены! Когда мы обсуждаем такое невероятное — нет, я скажу больше! — такое отвратительное поведение, неужели мы должны ограничиваться поисками только лишь мотива? С вашего разрешения, я перефразирую старое изречение и тем самым отвечу на предположение моего ученого друга: "Дела говорят громче, нежели намерения". Или мотивы!

— Здорово! — воскликнул Алек.

— Значит, ты понял, что я имею в виду. Вот тебе схема, на которой будет основываться позиция обвинения, и я готов прозакладывать сотню фунтов против одного, что глупый сирый судья окажется на стороне прокурора. А ты знаешь, что судьи, как правило, — старые и глупые люди. Почти всегда. Здравый смысл на скамье присяжных тоже столь же редок, как желанен. Под здравым смыслом я разумею понимание того, что люди есть люди и они поступают соответственно своей природе, а не так, как должны бы поступать. А это дело как раз того сорта, когда судья спешит отделаться от остатков здравого смысла, которым природа, может быть, и наградила его от младых ногтей.

— Ты все это принимаешь довольно близко к сердцу Роджер.

— Да. Я прочел так много отчетов о судебных процессах, так много резюме по их поводу, что количество злонамеренной глупости в зале суда меня просто поражает. Некоторые судьи, по-видимому, прилагают невероятные усилия, чтобы сознательно лишить себя всякой способности понимать человеческую природу, а ведь знание психологии должно быть первейшим условием для каждого, желающего заняться юриспруденцией. Господи, я не в силах об этом говорить спокойно. И с удовольствием как следует выругался бы. Есть, конечно, немало судей, которые могут мыслить гуманно. Нет, я не собираюсь проклинать все судейское племя, однако, к сожалению, они решительно в меньшинстве.

— Понимаю. Да, в том, что ты говоришь, есть резон. Но, господи помилуй, неужели ты хочешь сказать, что юристы вывернут это дело наизнанку?

— Дорогой мой Алек, они даже не поймут, что выворачивают его. Закон базируется на аксиомах. Прелюбодеяние — всегда преступная страсть. Все верные жены — безупречны. Все неверные жены желают смерти своим мужьям. Каждый человек или ходячая добродетель, или вместилище всех пороков — вот в чем суть их неизменною взгляда на вещи. Предположить, что данные аксиомы, возможно, основаны на ложных предпосылках, — с их точки зрения, смехотворно. Бесполезно и даже хуже чем бесполезно утверждать, например, что добродетельная и верная супруга может быть гораздо более вредным членом общества, чем грешная и неверная, или что прелюбодеяние не синоним намерения превратить неудобного мужа в удобный труп. В частной жизни или беседе адвокат или судья еще могут зайти так далеко и помыслить, что не все так просто, но в залах судебных заседаний перед лицом британских присяжных, и руководствуясь своим умом законника, они просто не захотят тебя понимать.

— Надо будет как-нибудь устроить тебе диспут с таким вот законником,слегка усмехнулся Алек.

— Не стоит. В этом споре он об меня ноги вытрет, конечно, ведь это его работа. Но только подумай еще раз на что могла бы надеяться миссис Бентли и кто поверит оправданиям, если она появится в суде и скажет, что она в Аллена никогда не была влюблена? Что она совершила грех прелюбодеяния не из-за безумной любви, не из набившей оскомину "преступной страсти", а просто ей муж надоел до чертиков и она хотела немножко поразвлечься? Господи, какая уж тут надежда! Да они бы ей и не поверили, даже на секунду. А если бы поверили, то конечно сочли ее еще "более испорченной и распущенной женщиной, чем она есть". Но они бы ей не поверили. А между прочим, если вникать в причины прелюбодеяния, то в девяти случаях из десяти именно это желание "немного поразвлечься" и является поводом к неверности.

— А ты, по-видимому, чертовски много знаешь об этом предмете, Роджер. Изучал его специально?

— Прелюбодеяние? Разумеется, это мой бизнес. В наше время нельзя писать романы без очень глубокого знания этого феномена, его причин, средств к излечению от греха и всех его последствий, мой милый Александр. Не думай, что я защищаю прелюбодеяние, я совершенно не собираюсь этого делать. Всем нам известно, что это очень скверно и, что еще важнее, совершенно неразумно с экономической точки зрения. Но от того, что я осуждаю его в принципе, это не означает, будто я должен солидаризироваться с законом, отказываясь признавать, насколько легко и в силу каких весьма тривиальных причин мы, бедные, легкомысленные человеческие существа, можем быть втянуты в орбиту сего греха. А среди этих тривиальных причин самая сильная, самая частая и наиболее понятная (но только не в суде) — отсутствие чуткости и понимания в одном из супругов и наличие этих качеств в третьем участнике треугольника. Во всяком случае, мы это видим в данном деле. Но ни судья, ни присяжные просто не способны будут понять ничего в психологической ситуации, в которой оказались миссис Бентли и Аллен, что и привело без малейших намеков на любовь или безумное увлечение к неверности. Миссис Бентли и Аллен совершили прелюбодеяние из желания повеселиться, свойственного обоим жизнелюбия, тяге к приключениям, понимания друг друга и скуки. И для миссис Бентли, если бы данный аргумент был высказан в суде, или попытка Аллена в суде тем же объяснить свой грех, равносильно тому, чтобы эту женщину бросили на растерзание львам. Ты, я, другой здравомыслящий человек могут понять, что отсутствие любви со стороны миссис Бентли к Аллену и с его стороны к миссис Бентли выбивает почву из-под ног обвинения (разумеется, если нет другого мотива для убийства), но суд воспримет этот аргумент как свидетельство, абсолютно подтверждающее ее вину. Итак, я сказал все.

— Да, ты действительно сказанул, — восхищенно подтвердил Алек. — "Мистер Шерингэм прочитал нам краткую лекцию на тему о прелюбодеянии". Но, серьезно, Роджер, все это чрезвычайно интересно — то, что касается миссис Бентли. Никогда в жизни я не думал об этом в таком духе, но, мне кажется, ты совершенно прав. И мне еще больше хочется доказать ее невиновность. Какова наша программа на завтра?

— Еще не знаю, — задумчиво отвечал Роджер, — ведь мне надо повидаться еще с двумя персонажами, братьями Уильямсом и Альфредом. Первый, как я уже говорил, кажется мне довольно истеричным и неумным субъектом, и вряд ли я затрачу на него много времени. Однако братец Альфред...

— Да? — спросил Алек, выбивая пепел из трубки.

— Ну, братец Альфред меня тоже интересует. Весьма и весьма!

Глава 19 Которая знакомит нас с братьями Бентли

Следующее утро Роджер провел в Уичфорде. Он воспользовался возможностью после завтрака отвести миссис Пьюрфой в сторонку, чтобы дать ей более ясное представление о цели их с Алленом приезда в город. Не упомянув ни словом о своей уверенности в невиновности миссис Бентли, он просто сказал, что является специальным корреспондентом газеты "Дейли курьер" и что его задание — по возможности находить и представлять общему вниманию новые подробности дела. Он чувствовал себя обязанным объяснить свои частые отлучки и отношение к ее дому как гостинице. Миссис Пьюрфой, улыбаясь, просила его не беспокоиться ни о чем таком: приходить и уходить, когда ему заблагорассудится. То, что он гостит у них, — уже для всех большое удовольствие, а что касается Алека, то, в отсутствие ее других детей, он хороший компаньон для Шейлы.

Позже, когда выяснилось, что доктор Пьюрфой еще надолго задержится в местной больнице, где он делал операцию — впрочем, это случалось почти каждый день, — Шейла потребовала предоставить ей автомобиль, и все трое отправились в поездку по окрестностям. Усиленные попытки с ее стороны побольше узнать, о чем они говорили вчера ночью после ее ухода, получили суровый и жесткий отпор.

— Послушайте, — сказала внезапно Шейла, которая отчаялась добиться желаемого, — послушайте, Роджер, а что вы можете сказать насчет второй горничной, служившей у Бентли? Ведь они обе видели отравленную бумагу. Вчера мне сказали, что она уволилась, но ее легко отыскать. Не помню, как ее имя, но...

— Вы имеете в виду Нелли Грин? — подсказал Роджер, сидевший рядом с Шейлой на переднем сиденье. — Так что насчет нее?

— Ну, вы такую суматоху развели вокруг Мэри Блауэр. Не хотите ли увидеть и другую?

— А также и кухарку, — задумчиво подтвердил Роджер. — Что ж, строго говоря, наверное, не помешало бы, однако то, что они говорили в муниципальном суде, не показалось мне сколько-нибудь существенным. Ну, рассказали о том, как жили муж и жена Бентли, повторили рассказ Мэри Блауэр об отравленной бумаге для мух и всякое такое прочее. Нет, наверное, не стоит доставлять себе излишнее беспокойство.

— Ладно, если окажется, что кто-нибудь из них и есть убийца, — то не возмущайтесь, что я вам ничего не говорила. А что насчет этой Сондерсон? Такое впечатление, что, узнав от нее все нужное, вы ее выронили из руки, словно раскаленный уголек.

— Да, это именно так, — подтвердил весело Роджер, и ваши слова напомнили мне, что я приглашен сегодня к ней на чай. Вы не можете позвонить примерно часа в четыре и сказать, что я срочно вылетел в Сингапур на встречу с одной "кошечкой" в юбке или на Кэйп Код для чего-нибудь подобного?

— Позвоню, — очень охотно согласилась Шейла, — и прибавлю от себя, что поэтому вам нечего больше делать в Уичфорде, где тоже водятся подобные кошечки, так как ваша миссия, с которой вы сюда прибыли, в высшей степени успешно завершена. Вы позволите?

— Можете сказать что угодно, — великодушно разрешил Роджер.

За ленчем Роджер вдруг вспомнил, что ему надо кое о чем спросить доктора. Учитывая, что за последние двадцать четыре часа ход событий несколько изменился, этот вопрос в какой-то мере потерял прежнюю актуальность, но Роджер все любил доводить до логического конца.

— Между прочим, доктор, — заметил он, — мышьяк имеет какую-нибудь ценность с точки зрения косметики?

Во взгляде доктора мелькнула лукавинка.

— Вы предполагаете, что на этом будет базироваться защита миссис Бентли, Шерингэм?

— Да, отчасти. Полагаю, вы знакомы с делом Мэдилайн Смит? Именно косметическими целями объясняла защита наличие у нее мышьяка и то же наблюдалось и в других делах об отравлении. И я бы, знаете, нисколько не удивился, если бы миссис Бентли тоже использовала его с той же целью. Как вы думаете, в этом что-то есть?

— Несомненно. Мышьяк прописывают в некоторых случаях для приема внутрь, чтобы устранить дефекты кожи. Он делает ее мягче и уничтожает прыщи и прочие неприятности. Он также, по-моему, улучшает цвет лица, но только это не для ушей Шейлы, иначе она помчится покупать отравленную бумагу для мух.

— Спасибо, папа, но не стоит беспокоиться. Я совершенно удовлетворена моим цветом лица, он как у школьницы.

— И, надо сказать, твой цвет лица очень устойчив, критически заметил Алек, — если учесть, как сильно ты красишься.

Несмотря на возникшую перебранку, Роджер продолжал интервью:

— Но это, если принимать мышьяк внутрь. А будет от него польза при наружном применении?

— Да, наверное. Разумеется, его не так-то легко раздобыть ввиду того, что это опасный яд, но, полагаю, миссис Бентли будет не трудно объяснить наличие мышьяка в доме на законном основании использования его в косметических целях.

— Понимаю, — удовлетворенно заметил Роджер. — Я тоже так думаю.

Вскоре после ленча Роджер заявил, что ему надо бы пробежаться в город на часок-другой. Шейла предложила подвезти его. Поехал и Алек, который снова с трудом устроился на заднем сиденье.

— Это в последний раз, — сказал он жалобно, — я едва сижу — так у меня все болит. В следующий раз твоя очередь, Роджер.

— Я считаю, что одного инвалида в доме вполне достаточно, — возразил Роджер, — и не следует быть таким привередливым, Алек.

— Так вы, значит, хотите взять за бока братца Альфреда? — спросила Шейла, когда они выехали. — Думаю, это орешек потверже, чем мистер Аллен:

— Наверное, придется, но вот расколоть этот орешек практически нечем.

— Ну и какой же выход?

— Не вижу другого способа, как предварить приход визитной карточкой специального корреспондента "Курьер". Он уже дал два интервью другим газетам, так что, может быть, и мне повезет.

— Но что вы хотите от него узнать?

— Вряд ли что-нибудь определенное, никакой дополнительной информации, например. Мне просто надо получить впечатление о нем как человеке.

— И понять, способен ли он убить собственного брата?

— Ну, если вам угодно так прямолинейно выражать свои мысли, то да.

— А я бы нисколько не удивилась, если бы это он убил. Он очень похож на классического отравителя, как вы его описываете, — жесткий, холодный, расчетливый и так далее.

— Да, мне он тоже кажется таким.

— Лучше купите заблаговременно пару наручников, — посоветовала Шейла и широко развернула машину перед входом на станцию.

Альфред Бентли, как уже разузнал Роджер, был управляющим большой бумажной фабрикой в Южном округе Лондона. Он начал свою карьеру в восемнадцать лет с самой нижней ступени и постепенно к тридцати шести годам достиг теперешнего положения.

В двери было небольшое окошко с надписью "Справки". Роджер сообщил в него, что представляет "Дейли курьер" и хотел бы взять интервью.

Через три минуты девушка, которая выслушала его просьбу, вернулась с ответом: "Мистер Бентли очень сожалеет, но он больше не встречается с репортерами". Однако Роджер заранее предполагал возможность такого ответа.

— А вы не сообщите ему, что у меня есть очень важная информация, о которой еще не знают в полиции и которую мне хотелось бы с ним обсудить? — сказал он, широко улыбаясь.

Девушка исчезла снова, и на этот раз стратегический расчет Роджера увенчался успехом.

— Мистер Бентли может уделить вам две минуты, сэр. Не последуете ли за мной?

По небольшому коридору она подвела его к двери, в которую почтительно постучала. "Мистер Шерингэм, сэр", ответила она на отрывистое разрешение войти. Роджер прошел мимо нее в кабинет.

Мистер Альфред Бентли выглядел моложе своих лет. Лицо у него было худое, гладко выбритое, темные волосы коротко подстрижены, а светло-голубые глаза отличались каким-то необычным оттенком, напомнившим Роджеру об искрах, летящих при сварке металла. Мистер Альфред остался сидеть.

— Добрый день, мистер Шерингэм, — сказал он резковатым тоном, — не угодно ли присесть? Я решил больше не встречаться с репортерами, но вы говорите, что у вас есть особо важная информация, еще не известная полиции?

— Да, мистер Бентли, — беззаботно ответил Роджер, усаживаясь на стул возле большого рабочего стола. — У меня есть таковая.

— Не могу представить себе ничего важного, о чем полиция уже не знала бы. Могу я узнать, в чем заключается ваша информация? Однако, пожалуйста, помните, что я занятой человек и не могу уделить вам больше двух минут, как было сказано.

— Ну это нетрудно. Моя информация состоит в следующем: ваша невестка и Аллен не любили друг друга, в подлинном значении данного слова.

Говоря это, Роджер тщательно наблюдал за лицом собеседника, но выражение его не изменилось, если не считать еле заметного презрения.

— Ну, на этот предмет существуют разные мнения, кратко ответил тот, — и если это все, что вы имеете мне сообщить...

— Но моя информация заслуживает доверия.

Рот Бентли сжался в одну узкую, жесткую линию.

— Боюсь, я должен отклонить дискуссию на данную тему. Эта проблема носит чисто личный характер, и в любом случае ваша информация явно ошибочна.

— Не думаю, что вы вполне оценили важность этой информации, мистер Бентли. — И Роджер немного наклонился вперед. — Она интересна не только в личном плане. Данная проблема имеет отношение ко всему делу. Моя информация разрушает мотив убийства, приписываемый миссис Бентли, и... — он сделал паузу, — понуждает задаться вопросом, действительно ли она виновна, закончил он решительно.

Если Роджер рассчитывал увидеть смятение на лице Бентли после такого безусловно потрясающего вывода, то его ожидало разочарование. Он узрел на нем только легкое нетерпение.

— Ее ведь еще не судили, могу вам напомнить, — был краткий ответ. — Если в вашей информации есть нечто, заслуживающее внимания, — предоставьте ее тем, кто занимается делом по должности, и она будет рассмотрена во время судебного процесса. Но в любом случае я вынужден повторить, что не могу обсуждать с вами данный вопрос, извините. — Он встал и протянул руку. — Всего хорошего.

— Всего хорошего, — ответил Роджер и удалился. В коридоре он взглянул на часы и пробормотал: — Две минуты и три секунды, очень точный и методичный господин, этот братец Альфред, и, очевидно, человек слова.

Роджер вышел на улицу и с минуту постоял на тротуаре в раздумье. Почти половина пятого — сообщили ему часы. Молниеносно приняв решение, он взмахом руки остановил такси и назвал шоферу адрес.

Фирма "Томас Бентли и сыновья, Лимитед, Импорт и экспорт механического оборудования", как значилось на дверной дощечке, была расположена по соседству с Грейсчерч-стрит, где квадратный фут земли стоил бог знает сколько тысяч фунтов. Фирма "Томас Бентли и сыновья" занимала одно большое помещение и два поменьше на первом этаже и несомненно платила огромные деньги за эту привилегию. Через двадцать пять минут после того, как он распростился с братцем Альфредом, Роджер снова сообщил в окошко с надписью "Справки" о желании увидеться с братцем Уильямом. На этот раз его визитная карточка помогла выиграть в первом же раунде. Ну да если ему не отказал сам братец Альфред, то как бы это удалось братцу Уильяму?

— Мистер Бентли готов встретиться с вами, сэр, — сообщила очередная секретарша и повторила слово в слово за предшественницей: "Не последуете ли за мной?" — Роджер последовал.

Если братец Альфред был тощ почти как труп, то братец Уильям оказался человеком весьма пухлым, почти толстым. Волосы у него были пореже, чем у брата, и решительно седее. Глаза тоже голубые, водянистые, но еще бледнее, чем у брата, имели какой-то неопределенный, неприятный оттенок. Если внешность младшего брата отличала некая сухая, жесткая невозмутимость, то у среднего на лице было написано обиженное, сварливое выражение недовольства всем миром. Он смахивал на человека, у которого, по-видимому, на все был заранее готов ворчливый и отрицательный ответ.

Когда Роджер вошел в его маленький кабинет, он встал из-за стола, но с видимой неохотой.

— Здравствуйте, мистер Шерингэм, — произнес он неприязненным тоном, — а я вас ожидал.

"Вот так черт!" — удивленно подумал Роджер, а вслух, и тоже удивленно, ответил:

— Вы меня ожидали, мистер Бентли?

— Да, и должен сразу же заявить, что отказываюсь обсуждать эту... э... информацию, которую вы, по вашим словам, недавно получили.

— Но я еще даже не сказал вам, в чем она заключается!

— Это... э... несущественно. Мне уже кое-что... известно, но в любом случае я это не собираюсь обсуждать и мог бы отказать вам во встрече — у меня было сильное искушение так поступить, но я тоже хотел бы задать вам вопрос. Откуда... э... из какого источника вы почерпнули свою драгоценную информацию?

Роджер смотрел на него со все возрастающим удивлением. Уильям Бентли явно был не в своей тарелке. Руки, которые он положил на стол перед собой, дрожали, лицо сильно покраснело. Он тщательно выбирал слова, и, так во всяком случае показалось Роджеру, выражение лица явно свидетельствовало о едва скрываемом беспокойстве. Роджер быстро принял решение заставить его разговориться.

— Ну что ж, мистер Бентли, — медленно сказал он, если вы отказываетесь обсуждать со мной данное дело, я вряд ли смогу ответить на ваш вопрос, из какого источника проистекает моя информация.

Бентли явно напрягся еще больше.

— Должен вам заявить, мистер Шерингэм, — сказал он с усилием, — что мы... что я... имеем особые причины интересоваться этим вопросом. Я спрашиваю вас не из праздного любопытства. Я... имею... э... особые для этого причины.

— Сожалею, но мне придется вам отказать, мистер Бентли, — церемонно возразил Роджер. — Не представляю себе, как я могу ответить на ваш вопрос, не злоупотребив доверием другого человека, к чему я совсем не готов.

— Но, черт побери, вы! — вспыхнул Бентли. — Мы девери этой самой леди, не так ли? Нас это дело затрагивает больше, чем кого-нибудь еще. И если кто-то распространяет о ней слухи под видом некой важной информации, то мы имеем право знать, кто это, не так ли?

— Боюсь, на этот счет существуют разные мнения, очень серьезно ответил Роджер.

Бентли грузно осел в кресле.

— Садитесь, мистер Шерингэм, — пригласил он вкрадчиво, — садитесь. Давайте обсудим все как следует. Я прекрасно знаю, в чем заключается ваша информация, но я хотел бы знать ее источник, чтобы судить, достоверна она или нет. Однако если вы считаете, что имеете право не отвечать на мой вопрос, то, очевидно, нам нечего и обсуждать.

— Уж извините, — промурлыкал Роджер.

— Но как вы предполагаете ею распорядиться? Опубликовать?

— Этого я еще не решил.

— Потому что я сразу обязан вам заявить: в вашей информации нет ни грана истины. И не может быть! Конечно я бы желал думать иначе. Возможно, тогда бы моя невестка... э... действовала иначе. И при данном положении вещей такая информация заслуживала бы внимания. Но вы должны понимать, что я руководствуюсь только уважением к памяти моего несчастного брата. Это дело просто кошмар какой-то для нас, просто кошмар!

— Могу в это поверить, — сочувственно отозвался Роджер.

— И в данном случае я лишь озабочен тем, чтобы пресечь все скандальные слухи, которые могут нанести урон его доброму имени, и вы должны это понимать. Вот почему я задаю вам вопрос об источнике информации. Уже достаточно фактов, связанных со всем этим ужасным делом, предано гласности, но в результате возникли только всевозможные беспочвенные толки. Оба мы, брат и я, совершенно согласны друг с другом. Мы воспринимаем эти факты как... э... как они есть, но мы решительно настроены сделать все возможное, чтобы на дело нашей невестки не повлияли совершенно ложные... э... пересуды!

— Но разве моя информация может повлиять на дело таким образом?спросил изрядно удивленный Роджер.

— Задайте этот вопрос самому себе, мистер Шерингэм! Спросите... э... спросите самого себя! Ее положение и так достаточно тяжело. А что будет, если вы сообщите полиции свою информацию? Из... э... аморальной жены, имеющей, однако, в качестве объяснения своих действий преступную страсть, она становится просто... э... гм!.. совершенно обычной распутницей. А вот с этим мы с братом ни за что не согласимся и будем сопротивляться всеми силами такому суждению о члене нашей семьи, ибо, выйдя замуж за нашего брата, она тем самым вошла в нашу семью И независимо от того, повинна она или нет в том ужасном преступлении, за которое ее... э... должны судить, мы решительно выступим против всех попыток дополнительно очернить, так сказать в моральном плане, ее имя.

— То есть вы хотите этим сказать, что если будет устранен мотив убийства из-за преступной страсти к Аллену, то могут выясниться другие мотивы? — внезапно спросил Роджер.

Бентли разинул рот.

— Ну, разумеется, нет! — возразил он. — Но я вынужден отказаться от дальнейшего обсуждения с вами данной темы, сэр.

— А может быть, вы имели в виду, — небрежно спросил Роджер, привстав, — что подвергнется очернению не столько репутация вашей невестки, сколько некий мужской представитель вашего семейства?

Бентли отступил назад, ударился ногой о сиденье кресла и тяжело упал в него, дыша как рыба, вытащенная из воды Он вытаращил на Роджера водянистые глаза и сильно побледнел. Роджер воспользовался своим преимуществом. Да, это было все равно что ударить лежачего, но в интересах истины можно было пожертвовать этим лежачим.

— Думаю, вы опасаетесь, как бы при этом не выяснилось, что муж миссис Бентли затеял интрижку с кем-то гораздо ниже себя по своему положению под самым носом жены?

Его вопрос возымел странное действие. Несомненный страх, написанный на лице Бентли, уступил место сначала столь же несомненному облегчению, а затем гневу. Он снова покраснел и вскочил, указывая дрожащим пальцем на дверь.

— А теперь, теперь — убирайтесь, понятно? — пронзительно выкрикнул братец Уильям. — Убирайтесь вместе со своими грязными инсинуациями. А если вам хватит бесстыдства опубликовать хоть слово или намекнуть об этом в вашей дрянной газетенке, я... мы... подадим на вас в суд за клевету, понимаете? За преступную клевету! Убирайтесь и будьте прокляты!

И Роджер удалился, по возможности сохраняя достоинство.

— Да, я буду проклят, — заметил мистер Роджер Шерингэм, самоназначенный сыщик от защиты. И не ошибся, потому что мистер Уильям Бентли еще долго сыпал проклятьями ему вслед.

Через час или несколько позже Роджер, пребывая в большой задумчивости, снова возвращался в Уичфорд.

Глава 20 Мистер Шерингэм подводит итоги

Только вечером после обеда Роджер получил возможность познакомить своих коллег с новыми сведениями. Эту возможность предоставила ему Шейла.

— Я хочу пригласить Роджера и Алека к себе наверх, мам, — объявила она, когда после обеда все вернулись в гостиную. — Мы с часок покурим и поговорим о жизни. А потом я опять спущу их вниз, чтобы джентльмены насладились беседой с тобой и папой.

— Очень хорошо, — согласилась миссис Пьюрфой, улыбаясь Роджеру.

— Ну что? — потребовала ответа Шейла, как только они уселись около камина в ее уютной комнатке. — Что рассказал братец Альфред?

— А я думал, ты утаишь от него, что миссис Бентли и Аллен не были друг в друга влюблены, — заметил Алек.

— Понимаешь, я хотел именно так поступить, но мне надо было чем-то сразу огорошить его и понаблюдать за его реакцией, побледнеет он или нет, или произойдет еще что-нибудь интересное, а ничего кроме этой новости я придумать не смог. К сожалению, он не взволновался, не побледнел.

— Но какое он производит впечатление, Роджер? — полюбопытствовала Шейла.

— Думаю, — осторожно заметил тот, — что братец Альфред — натура чрезвычайно выдающаяся. Он даже глазом не моргнул. Почему? То ли потому, что ему нечего скрывать, а возможно — по причине своей чрезвычайной исключительности, и вот об этом нам надо поговорить. Могу только совершенно определенно сказать, что он остался совершенно равнодушен к новости, которая могла бы в какой-то мере оправдать его невестку, но из этого обстоятельства можно извлечь прямо противоположные выводы. Зато братец Уильям оказался гораздо разговорчивее.

— Так ты и с ним встречался? — удивился Алек.

— Да, хотя сначала я планировал навестить его сегодня вечером, когда он вернется в Уичфорд. По счастью, я вовремя вспомнил, как Мэри Блауэр сказала, что Альфред теперь тоже ночует здесь, поэтому я вскочил в такси и помчался знакомиться с Уильямом. А теперь я вам постараюсь как можно точнее описать это интервью, и, пожалуйста, не перебивайте меня, а потом мы все обсудим.

И Роджер пересказал разговор, состоявшийся в конторе братца Уильяма.

— Ну конечно Альфред ему позвонил, — сразу же поняла Шейла.

— Да, конечно. Однако — почему? Из праздного интереса или он предвидел, что я заеду и к Уильяму, и хотел предупредить о необходимости сохранять осторожность? Исходя из некоторых замечаний Уильяма, я весьма склонен заподозрить последнее.

— Да, я с тобой согласен, — кивнул Алек.

— И снова тот же вопрос — почему? Одно мне кажется весьма очевидным: это Альфред посоветовал Уильяму постараться выведать, откуда я получил новые сведения. Но только ли поэтому ему звонил Альфред? И не солгал ли Уильям, утверждая, что они с Альфредом желают сберечь то, что осталось от репутации миссис Бентли? А почему Уильям был сам не свой, говоря об этом? Только ли потому, что было неприятно обсуждать деликатные семейные проблемы с совершенно незнакомым человеком? И почему он так беспокоился, чтобы я не опубликовал полученные мною сведения и не сообщил их полиции? Мне сдается, его особенно беспокоило последнее. Он просто наседал на меня, требуя, чтобы я ни о чем не сообщил. И я таки не понимаю почему? Что-то здесь одно с другим не сходится.

— И понятно, что не сходится, — ввернула пренебрежительно Шейла. — Братцы что-то такое скрывают.

— О да! Нисколько не сомневаюсь. Уильям определенно что-то скрывает. Но я никак не могу понять: связано ли это с семейным прегрешением против морали или с чем-нибудь похуже. В конце нашего разговора я понял, что он чего-то опасается. Когда я сказал, что дальнейшие расследования могут выявить нечто связанное с мужским представителем семейства, он испугался до смерти, а когда я дал понять, что имею в виду под этим мужчиной Джона Бентли, он, по-видимому, почувствовал облегчение, но устроил мне истерику. Совершенно очевидно, что у нашего друга Уильяма есть какой-то скверный маленький секретец и он панически боится, вдруг кто-нибудь о нем узнает. А поведение братца Альфреда говорит о том, что этот секрет ему известен.

— Значит, — проницательно заявила Шейла, — вы думаете, что убил братец Уильям?

— А потом постарался взвалить вину на чужие плечи? Нет, Шейла, я так не думаю. Почему? А потому, что братец Уильям не относится по своему психологическому типу к людям, способным убивать. Вот братец Альфред — да. Способен убивать сотнями. Но Уильям — слабый, неуверенный в себе растяпа. Желание убить у него возникнуть может, но решительности — в этом я уверен ему не хватит. Во всяком случае он мне таким показался.

— Но они могли бы действовать сообща, — предположил Алек.

— Да, я и об этом подумал, но такой союз предполагает, что Альфред, как главное действующее лицо, должен довериться во всем Уильяму, а я этого не допускаю ни на минуту. Знаете, тут напрашивается сравнение с супругами Седдонами. Сам Седдон характером смахивает на Альфреда, а у миссис Седдон много общего с Уильямом. Не могу представить, чтобы Седдон всецело доверился жене в таком чрезвычайно важном вопросе, как намерение совершить убийство. Вот и братец Альфред на это не пошел бы.

— А если Альфред спланировал и совершил убийство, а Уильям об этом узнал?

— Замечательная мысль, Александр! Да, это вполне возможно и нам надо помнить о такой возможности.

Итак, мы узнали все, что смогли, о людях, числящихся в нашем списке подозреваемых, и теперь должны рассмотреть каждую фигуру с точки зрения способности совершения убийства, способности в психологическом плане, и руководствуясь фактами. Я в поезде, когда возвращался в Уичфорд, набросал относительно всех подозреваемых кое-какие заметки. Всего на подозрении семеро. Давайте рассмотрим каждого из них отдельно.

— Подождите, Роджер, — перебила Шейла, — а кто же седьмой? Перечислите их всех снова.

— Вы должны сами всех помнить, сыщик Пьюрфой, — сурово отчеканил Роджер. — Называю: Уильям, Альфред, Аллен, миссис Аллен, Мэри Блауэр, миссис Сондерсон и миссис Бентли.

— О, вы и ее считаете? Ладно, шпарьте дальше.

— Первый — Уильям. Поведение подозрительное, мотив убийства — самый убедительный (обогащение), полно возможностей осуществить желаемое. С другой стороны, наш психолог-эксперт сомневается в его способности быть потенциальным отравителем. И в-третьих: действительно ли он такой осел, каким кажется, или очень и очень умный человек? Думаю, это надо выяснить в процессе дальнейших наблюдений.

— Заслушано и одобрено, — подытожил Алек.

— Второй: Альфред. Очень подозрительный персонаж. Убедительный мотив желание поскорее реализовать новое завещание. Отсюда — мышьяк, найденный в термосе после его посещения семейной фирмы (хотя, между прочим, то же самое свидетельствует и против братца Уильяма). Он как раз тот самый человек, словам которого Джон Бентли поверил бы сразу относительно нового чудодейственного лекарства и который сделал все возможное, чтобы убедить окружающих в вине миссис Бентли. Самодостаточен, довольно мрачен, суров, скуп, бесчувствен как железо. Да, очень подозрительный тип. В его пользу не могу найти ни одного аргумента, кроме того, что у него честный вид, но этот довод абсолютно ничего не значит: у величайших преступников, как правило, честное выражение лица.

— Виновен! — провозгласила Шейла. — Уверена, что это он убил.

— Уверены? Хотел бы я то же самое сказать и о себе.

— Третий: Аллен. Действительно ли он искренен и прост или необычайно хитер? Правда ли то, что он рассказал о миссис Бентли и о себе? Мы должны при этом иметь в виду, что история, им рассказанная, не только сводит на нет мотив убийства для миссис Бентли. Исчезает одновременно и его собственный мотив — устранить Бентли со своего пути. Может быть, он ввел меня в заблуждение? И если да, то способен ли он оставаться в стороне и наблюдать, как неповинная женщина понесет наказание за совершенное им преступление? А с другой стороны: может быть, Аллен и миссис Бентли договорились убить Джона Бентли? Здесь много возникает вопросов, но лично я совершенно уверен, что он ни в чем не виноват.

— Аллена в отставку, — согласился Алек, — я того же мнения.

— И я, — вставила Шейла.

— Значит, Аллена из списка вычеркиваем. Четвертая: миссис Аллен. Она весьма подозрительна. Мотив несколько неоднозначный, но вполне понятный. Возможность самая что ни на есть превосходная. Мне кажется, что относительно нее все упирается в проблему: насколько она расположена прощать мужу его интрижки. Мое собственное впечатление таково, что она совершенно не склонна к компромиссу и должна руководствоваться переполняющими ее чувствами отвращения и ярости, так как, по всей вероятности, чувствует себя оскорбленной и униженной до предела. Я бы сказал также, что она может быть очень мстительной. Однако я понятия не имею, насколько далеко она может зайти по этому пути. А с другой стороны: Аллен говорил, что она перенесла удар стойко и мужественно. В подтексте звучало, как мне показалось, что она догадывалась и о прежних неверностях мужа, но ни словом об этом никогда не обмолвилась. Может быть, Аллен защищает ее? Предположим, это она убила (а он, не забывайте, любит эту женщину!) и миссис Бентли не виновата? Его положение в таком случае было бы крайне затруднительным. И еще одно: насколько ее манера вести себя как подобает настоящей леди, то есть всегда сохранять спокойствие и выдержку, соответствует ее истинной натуре? Она действительно настоящая, прирожденная леди или это лишь поза? Притворяется она или же действительно относится к числу самых утонченных и возвышенных натур? Вот несколько вопросов, которые у меня возникли в отношении миссис Аллен. В любом случае ее особа требует дальнейших размышлений.

Переходим к следующей по списку, Мэри Блауэр. Было ли у ее намерение умертвить Бентли с помощью лимонада, который она ему подала? Если мы удовлетворимся ответом, что это дело её рук и что она использовала для этого смесь мышьяка с лимонным соком, которую миссис Бентли приготовила в косметических целях, то тогда и делу конец (хотя надо было бы повнимательнее вникнуть в подробности и, между прочим, уточнить, сколько времени прошло от приготовления смеси до того момента, когда ее нашли в сундуке миссис Бентли). У Мэри Блауэр был мотив для убийства и самого Бентли, и его жены. Она ненавидела их обоих, а сама она представляет собой низменную натуру, насколько можно понять. Но — не знаю. Она произвела на меня впечатление, когда я зондировал ее на этот предмет, скорее испуганной, но неповинной жертвы обстоятельств, а не сознательной убийцы.

Не думаю также, что ей удалось бы скрыть свои истиные чувства в последнем случае. Однако вполне возможно, что я ошибаюсь. Если она и не стремилась сознательно убить Бентли, то могла бы все-таки убить его случайно, по ошибке дав выпить косметическую жидкость с мышьяком, приготовленную его женой. Это абсолютно возможно и все же мне представляется невероятным. И, как я уже говорил прежде, нужно быть потрясающе рассеянной и небрежной. чтобы держать в комнате больного и лимонад, и раствор мышьяка, но мы ведь договорились считать, что у миссис Бентли не было заранее обдуманного намерения убить мужа. И еще одно, последнее, насчет Мэри Блауэр. Мне это только что пришло в голову: не украла ли она мышьяковистый раствор, тот самый, в котором вымачивалась отравленная приманка для мух, с целью убить Бентли, для чего она разбавила раствор водой (а это было очень легко сделать) и потом спаивала эту жидкость хозяину, начав с маленькой дозы. а потом увеличивая ее, как, но утверждению обвиняющей стороны, поступала миссис Бентли?

— Да, это мысль! — воскликнул Алек.

— А почему это пришло мне в голову? Да потому, что сама Мэри Блауэр привлекла внимание окружающих к этим мокнувшим отравленным бумажкам, чтобы таким образом заранее и навсегда свалить вину на миссис Бентли. Такое поведение очень характерно для преступников самого низменного типа: привлечь внимание к орудию преступления, найденному в комнате, где живет другой человек, в надежде направить подозрение по ложному следу, отведя его от себя. Такие попытки очень редко заканчиваются успешно, но нельзя отрицать, что в данном случае она вполне могла иметь место. Правда, надо было бы обладать еще более низкопробным лукавством, чем обладает Мэри Блауэр, чтобы до этого додуматься. Как бы то ни было, это еще одно интересное предположение, о котором мы не должны забывать.

Наконец, номер седьмой и последний: миссис Бентли. Я могу сказать в данном случае только одно: разумеется, она остается под тягчайшим подозрением, хотя мы с вами прошли немалый путь с целью облегчить ее бремя вины. Вот и все.

— Да, — заметил Алек, — возможности порассуждать у нас большие.

— Вот уж действительно, — простонал Роджер, — возможности просто беспредельные, даже если брать только этих семерых. Я и не подозревал раньше, как велики эти возможности, и думал, что подведение итогов прояснит все дело. Но, видно, оно только сделало его еще запутаннее и непонятнее.

— Но скажи, хотя бы коротко, что ты сам думаешь? Кто, по-твоему, еще может быть на подозрении?

— Ну, во-первых, любой неизвестный конкурент по бизнесу, личный недруг и так далее. Во-вторых — кто-то из семерки, но связанный с кем-то неизвестным, или же убийцами могут оказаться двое из нам известных семерых, которые договорились между собой. И в-третьих — любые двое из семи, которые независимо друг от друга решили покончить с Бентли и оба использовали для этой цели мышьяк. Разумеется, возможна и элементарная случайность, как мы уже предполагали на примере Мэри Блауэр. Но что толку продолжать разговор о подобных возможностях? Мы всю ночь можем изобретать все новые и новые гипотезы и тем не менее не приблизиться ни на шаг к решению главной проблемы: почему Бентли убили?

— Не отчаивайтесь, Роджер! — воскликнула Шейла.

— Я не то чтобы отчаиваюсь, дитя мое, но я действительно не могу не думать: раз мы не можем разобраться в этом деле, решать его надо не любителям, а профессионалам. Иначе говоря, может быть, надо было предоставить дело защитникам миссис Бентли, рассказав им обо всех наших открытиях, о выводах, которые мы сделали, о наших сомнениях и подозрениях, и пусть бы они самостоятельно все решили. В конце концов, мы поставили себе только задачу доказать невиновность миссис Бентли. Но если нам оказалась не по силам эта задача, значит, пусть лучше кто-то другой займется её решением.

Было совершенно очевидно, что оптимизм, свойственный Роджеру, потерпел серьезный урон.

Однако его помощники были сделаны из более твердой породы.

— Старший инспектор Шерингэм! — возмущенно воскликнула мисс Пьюрфой. — Я вам удивляюсь. Разве такие слова ожидала я услышать от старшего по званию? Констебль Грирсон, призываю вас на помощь.

— Я остаюсь на корабле, адмирал, несмотря на то что с него бежали все крысы! Нет, Роджер, серьезно, еще нет причин сдаваться. У нас уйма времени, чтобы успеть отказаться от дела, если не сумеем продвинуться вперед, но необходимо еще попытаться.

— И вы так ужасно ловко справлялись с делом до сих пор, — проворковала Шейла.

— Да, это так, — признался Роджер и приободрился.

— Ну тогда все в порядке, — заявила Шейла. — Ну, самочувствие теперь получше? Не плачь, детка, мамочка поцелует и "бо-бо" пройдет. Вот он каков, наш старший инспектор! А теперь скажите, Роджер, кого вы подозреваете в самой-самой глубине души?

— Ну что ж, — улыбнулся Роджер. — Я скажу. В силу сугубо личного, индивидуального и совершенно определенного мнения я склонен делить вину между братцем Альфредом и миссис Аллен при возможном пособничестве братца Уильяма после того, как убийство свершилось.

— Ну тогда все в порядке, — быстро подхватил Алек, — и мы сосредоточимся на первых двух. А сначала, может быть, выработаем вчерне план действий?

— Я вот все думаю, не слишком ли мы много внимания уделяем персональному аспекту дела, в ущерб вещественным доказательствам,раздумчиво сказал Роджер и стал ворошить угли маленькой медной кочергой, чтобы огонь разгорелся поярче. — Но эти доказательства, хотя их много, все свидетельствуют против миссис Бентли. Если бы нащупать какое-нибудь новое звено в цепи, которое направило бы поиски в другом направлении!

И все с сознанием долга напрягли мозговые извилины.

— Послушайте! — внезапно воскликнул Алек. — Какие же мы идиоты! А тот пакетик с мышьяком — почему мы о нем забыли? Если бы можно было установить, кто его купил, мы бы узнали, кто убийца!

— Я уже думал об этом, — кивнул Роджер, — но узнать что-либо почти невозможно. Ведь он мог быть приобретен в любом уголке страны, или даже за ее пределами! Нет сигнатуры и сделан пакет из обыкновенной белой бумаги Может быть, Скотленд-Ярд и сумел бы проследить, откуда он взялся, но мы-то не сможем. Вряд ли его приобрели у какою-нибудь местного фармацевта, ведь тот бы обязательно заявил о такой покупке в полиции.

— О! — несколько обескураженно протянул Алек.

— Мы знаем только одно: что была наклейка и что на клочке, оставшемся от нее, сохранилась "закорючка", изображающая "С3" — вот и все, что осталось от какой-то химической формулы.

Роджер вытащил из кармана блокнот и, раскрыв его на странице, где Мэри Блауэр нарисовала значок, стал несколько рассеянно его рассматривать.

— Следует отметить, — сказала Шейла, — что полиция почему-то не придает этому большого значения, а? По крайней мере, никто в муниципальном суде не поинтересовался, откуда этот пакетик с мышьяком. Они удовольствовались тем, что нашли его у миссис Бентли.

— Да, по-видимому.

Две минуты царило молчание, а затем Роджер вдруг горестно воскликнул:

— Идиотство! Какое же непонимание, глупость, безмозглость!

— Это вы мне? — осторожно осведомилась Шейла.

— Нет, это я к самому себе. Возможно ли это? Вот уже тридцать шесть часов я ношу в кармане ключ к разгадке! Ну, разумеется, мы должны узнать, откуда он взялся, этот пакетик с мышьяком. О, тупоголовый чурбан!

— А мы это сможем? Каким образом? И что это за ключ? — воскликнул Алек.

— Вы что-нибудь снова открыли? — поинтересовалась Шейла.

— Вот это самое изображение "С3", которое я считал частью химической формулы, совершенно не имеет к ней никакою отношения. Это буква от названия лондонского округа, западного "W.C.3" или восточного "E.C.3" {West — запад, East — восток (англ.)}! Ну разумеется! Нет, небо к нам милосердно, и теперь все просто, как в детской угадайке!

Глава 21 Двойное виски

— Ну а теперь куда пойдем в первую очередь? — спросил Роджер Шерингэм у Алека, когда они миновали билетный контроль на станции Чаринг-Кросс.

— Куда тебе заблагорассудится, — великодушно отвечал Алек.

— Заметано! Тогда следуй за мной.

После того как накануне он сделал сногсшибательное открытие, Шейла бросилась вниз, чтобы навести необходимые справки у отца, и через несколько минут, торжествуя, вернулась с телефонным справочником. В результате через полчаса появился список всех аптек в Западном и Восточном округах Лондона, составленный по степени их важности, и, вооруженные этим списком, на следующее утро, сразу после завтрака Роджер и Алек отбыли в Лондон, чтобы заняться необходимыми поисками.

Описывать их утренние приключения было бы равносильно повторению одной и той же истории двадцать четыре раза подряд. Они переходили из одной аптеки в другую, и Роджер каждый раз показывал человеку за стойкой великолепную копию закорючки, нарисованной Мэри Блауэр, и спрашивал, есть ли у них сигнатуры с таким значком, и каждый раз очередной фармацевт отвечал, что таковых не имеется, и желал им всего хорошего. За ленчем оба спутника чувствовали себя усталыми, но нисколько не обескураженными.

— Меня уже тошнит от Восточного округа, — честно признался Роджер, поставив на стол пустую кофейную чашку и готовый пуститься снова в трудоемкий поход. — Давай заглянем в Западный для перемены обстановки.

— Ладно, — покладисто согласился Алек, — но первой в списке Западного округа значится аптека мистера Уортона.

— Именно, — ответил Роджер и потянулся за шляпой.

И странно, однако так нередко бывает с везеньем после полосы неудач, им вдруг повезло. Уортон использовал сигнатурки, на уголке которых, в самом низу обозначалось местонахождение аптеки. Счастливый Роджер с упоением созерцал образец: он приходился если не родным, то уж во всяком случае двоюродным братом тому, что почти отсутствовал на пакете с мышьяком, и на нем полностью красовалась "закорючка", так художественно воспроизведенная Мэри Блауэр.

— Я хотел бы поговорить с главным фармацевтом. сказал Роджер, дрожа от возбуждения.

Главный фармацевт был не словоохотлив. Когда Роджер представился ему как специальный корреспондент "Дейли курьер", он вежливо удивился; на требование Роджера немедленно сообщить, не был ли продан кому-нибудь пакет с мышьяком весом в две унции за последние две недели нюня или в начале июля, он отвечал почтительно, однако невразумительно. Роджер стал умолять позволить заглянуть в книгу отпуска ядовитых лекарств, но главный фармацевт с некоторой гордостью отвечал, что Уортоновская аптека солидное учреждение, которое занимается прежде всего оптовой закупкой и продажей лекарств, а не какая-нибудь лавчонка, торгующая мелочовкой. А затем главный фармацевт стал в высшей степени вежливо намекать, что он очень занятой человек и не пора ли посетителям удалиться.

— Пусть все главные менеджеры провалятся ко всем чертям, — безотносительно к кому-либо в частности заявил Роджер, выходя в коридор.

— Согласен. А что, если попробовать спросить у продавцов? — предложил Алек.

Фирма "Уортон" занимала на первом этаже большое пространство. Все здесь напоминало о магазине и все же это был как бы не совсем магазин. За широкими, низкими прилавками, опоясывающими стены, как длинные толстые змеи, стояли в тускло-желтых форменных халатах редкие продавцы, но в атмосфере было разлито довольно приятное ощущение порядка и спокойствия.

Роджер сразу взял в оборот одного из тускло-желтых служащих.

— Добрый день! — сказал он, лучезарно улыбаясь. — Мне нужно навести кое-какие справки относительно мышьяка.

— Вот туда обратитесь, сэр, — и служащий указал на прилавок в самом дальнем углу, — вон там, вправо от колонны... нет-нет, другой, влево от часов.

Не без некоторых усилий Роджер наконец нашел требуемый прилавок.

— Мышьяк, сэр? — спросил пожилой ассистент с определенно шотландским акцептом. Это был невысокий, очень тощий человечек с редкой седой бородкой и в очках с золотой оправой.

— Вам какой требуется — оптом или тот, что отпускается в небольших количествах?

— А вы ведете учет всем заказам на мышьяк?

— Да, сэр, я обслуживаю все заказы.

— И, наверное, продаете его, так сказать, ведрами?

— Да, мы иногда прродаем его в очень больших объемах, — несколько удивленным тоном констатировал ассистент.

— Ну а если кому-нибудь потребуется немного, скажем унции две, вы можете ему продать его здесь же, на месте?

— Я бы, конечно, но прросил предъявить деловое удостоверение. Понимаете, мы только поставляем товар в рразные торговые предприятия. Но, может быть, вам он нужен для каких-нибудь технических нужд?

— Мне он вообще не нужен, — доверительно сказал Роджер. — Понимаете, я представляю газету "Дейли курьер" и хотел бы задать вам несколько вопросов о небольшом пакетике с мышьяком, который был недавно куплен у вас.

Лицо продавца выразило сомнение.

— Думаю, вам лучше повидаться с мистером Грейвсом, сэр, — он наш менеджер, или, может, с кем-нибудь из директоров. Сомневаюсь, что могу отвечать на такие вопросы.

— Но мне хотелось бы поговорить именно с вами, так как вы и есть, конечно, тот человек, который продал мышьяк. К тому же, — прибавил Роджер,если вы предоставите мне нужную информацию, то "Дейли курьер" наверняка вам очень хорошо за нее заплатит.

Человечек просветлел лицом:

— Ну, возможно, и я смогу ответить на ваши вопросы, сэр. В чем заключается дело?

— Во вторую половину июня или первые две недели июля, и, скорее всего, именно тогда некто купил здесь две унции мышьяка. Вы ничего не припоминаете на этот счет?

Человечек с сожалением покачал головой.

— И это все, что вы можете сообщить мне о таком покупателе, сэр? Такое множество людей сюда прриходит за мелкими порциями, сэр.

— А если бы зашла, предположим, женщина, вы бы это запомнили? За это время вы не продавали какой-нибудь женщине две унции мышьяка?

— Но это была не женщина, сэр. Не думаю, что за последние двенадцать месяцев я хоть раз обслужил женщину или девушку.

Роджер и Алек переглянулись.

— Вы совершенно в этом уверены? — спросил он.

— Совершенно! Могу присягнуть, что это была не женщина.

— Прямо-таки поклясться? — весело переспросил Роджер. — Ладно, это уже кое-что. Но как же нам все-таки выяснить, кто это мог быть? Вы не ведете учет таким небольшим закупкам?

— Веду, веду. Я все их заношу в расходную книгу. Но не имена, понимаете ли.

— А вы не позволите мне заглянуть в вашу расходную книгу и узнать, сколько раз вы продавали мышьяк по две унции? Знаете, по всякому бывает. Может быть, так было только один-единственный раз и, посмотрев запись в книге, вы вдруг вспомните, при каких обстоятельствах произошла эта покупка.

— Вряд ли это возможно, должен вам сказать, — пробормотал человечек, но все-таки достал толстую тетрадь, начал водить пальцем по строчкам и колонкам цифр и делать выписки.

К прилавку подошел покупатель, и Роджер отодвинулся. Покупатель ушел, и поиски возобновились. Обслужив еще троих покупателей, коротышка-шотландец закрыл книгу и положил перед Роджером листок бумаги.

— Пять рраз покупали между пятнадцатым июня и пятнадцатым июля, сэр, помнится, две покупки были сделаны двадцать трретьего июня и пятого июля; я запомнил, потому что покупатели мне знакомые. Остальные трри раза не знаю, кто покупал.

Взгляд Роджера приковало одно число:

— Седьмое июля! Это и есть наш покупатель. Тринадцатое июля — это слишком поздно, а семнадцатое июня еще слишком рано.

Он вытащил бумажник и достал список дат и событий, составленный накануне их с Алеком отъезда в Уичфорд.

— Да, седьмое июля! Смотри, Алек, видишь? — и, ткнув пальцем в одну из нижних строк, Роджер сунул список Алеку. — Это было во вторник, — сказал он, снова повернувшись к прилавку. — Скажите, а вы не можете вспомнить, кто у вас купил две унции мышьяка во вторник седьмого июля? Как этот человек выглядел... и... был он в очках, и вообще, каков он из себя?

Коротышка услужливо поднял взгляд к потолку и задумался, а Роджер в большом волнении наблюдал за выражением его лица.

— Ах, ничего совсем не могу у пррипомнить.

Роджер и Алек переглянулись в отчаянии.

— Пожалуйста, сделайте еще усилие, — взмолился Роджер, и взгляд шотландца снова устремился в потолок, а Роджер от нетерпения едва мог стоять на месте.

— Да бесполезно это, — признал продавец, и его шотландский акцент все больше усиливался по мере того, как все дальше ускользало от него щедрое вознаграждение "Курьер". — Не могу ничего пррипомнить.

— Но это просто ужасно, — простонал Роджер, — мы ведь нащупали самую суть дела. Мы обязаны добыть информацию. Алек, попытайся поговорить с ним по-шотландски. Может, это подстегнет его память.

Алек и продавец обменялись свойским взглядом, а потом, очень спокойно, Алек сказал:

— Вы что-то такое говорили о деловых удостоверениях? А нельзя узнать, на чье имя оно было?

Роджер в изнеможении прислонился к прилавку.

— Я подаю в отставку, — уныло сказал он. — Старшего инспектора Шерингэма с вами больше нет. Передаю это дело в ваши руки, инспектор Грирсон.

— А тот джентльмен был фаррмацевт? — спросил продавец.

— Продолжай, Алек. Отвечай ему. Меня здесь больше нет.

— Нет, не думаю, — отвечал продавцу Алек. — Он, наверное... Роджер, кем он мог быть?

— А бог его знает!

Но маленький шотландец раскатисто заявил:

— А если он не фаррмацевт, значит, он должен был оставить свою визитную карточку — вот если бы он был фаррмацевт, то я только взглянул бы на его деловое удостоверение. А если покупатель не фаррмацевт, я оставляю у себя его каррточку, чтобы если он не офоррмит потом свой заказ как положено, мы могли бы запрросить деньги письменно. А я все врремя думал, что вы говоррите о фаррмацевте. Вот и каррточки.

И он поставил на прилавок картонную коробку, где стопками лежали перетянутые резинкой пачки визитных карточек.

Продавец перебирал пачки медленно, так медленно, что Роджер едва не сошел с ума, и наконец вытащил одну, стянул резинку и стал просматривать карточки. Роджер следил за его движениями, почти не дыша, и даже Алек явно заинтересовался процессом.

— А вот и мы, — очень удовлетворенно заявил продавец, поднес поближе к очкам одну из карточек и внимательно в нее вгляделся. — "Две унции лучшего самого белого мышьяка отпущено седьмого июля для хозяйственных надобностей ..." не могу ррассмотреть кому...

— П-позвольте, я взгляну! — дрожащим голосом перебил его Роджер, подавляя нездоровое желание напасть на пожилого о человечка и вырвать карточку у него из рук. Но этот индивидуум не напрасно был шотландским деловым человеком. Он с интуитивной осторожностью отступил назад и смерил Роджера взглядом поверх очков.

— А я получу вознагрраждение от "Курьер", если покажу вам каррточку? — опасливо спросил он.

— Получите, — задыхаясь от нетерпения, ответил Роджер, — клянусь всеми богами, получите. И я точно назову вам день и час, когда вы получите деньги, только ради Неба, дайте взглянуть!

— А сколько?

— О, сколько хотите!

— А пять фунтов?

— Пять фунтов? Господи, да конечно! Я позабочусь о том, чтобы вы получили свои пять фунтов. Честное слово! Алек, подскажи мне имя какого-нибудь шотландского святого, чтобы я мог им поклясться!

— Значит, я получу все пять фунтов, если дам вам взглянуть на каррточку? — повторил продавец, который явно предпочитал во всем точность и окончательность.

Роджер перегнулся через прилавок.

— Вы получите пять фунтов, если позволите нам взглянуть на карточку, но если вы ее не покажете сию минуту. они вам уже не понадобятся на этом свете.

— Тогда я отвечу "нет", — просто и с достоинством ответил продавец.

Дрожащими руками Роджер отсчитал пять фунтовых бумажек, и через мгновение драгоценная карточка оказалась в его руках. Он уставился на нее налитыми кровью глазами, Алек заглянул через его плечо. Ясно и четко на карточке было напечатано: "Томас Бентли и сыновья, Лимитед. Импорт и экспорт механических орудий".

— Черт меня побери! — сказал Роджер.

— Боже милостивый! — произнес Алек.

И молча они взглянули на продавца.

— Вы когда-нибудь читаете газеты? — уважительно спросил его Роджер.

— Да. Иногда читаю.

— Читаете, да?

— Да. Иногда. Дочь мне перресылает каждую неделю "Н'рродную газету". Я прравда не всегда ее дочитываю до конца. Не люблю трратить время на пустяки.

Молча Роджер и Алек переглянулись и молча же направились к выходу.

— Эй! Эй! — крикнул им вслед человечек, который после получения пяти фунтов уже совершенно перешел на почти неразборчивый шотландский. — Отдайте каррточку... обрратно!

Но они даже не обернулись. Сомнительно, что они вообще его слышали.

На тротуаре они остановились и посмотрели друг на друга.

— Загадка отравления в Уичфорде — решена, — почти шепотом сказал Роджер.

— Кто бы мог подумать на этого прохвоста? — проворчал Алек.

— Братец Уильям, — сказали вместе Роджер и Алек.

Глава 22 Вторжение романтики

— Но какой же он осел! — уже в десятый раз восклицал Роджер. — Купить яд с предъявлением своей визитной карточки! Я никак не могу этого постичь. Зачем тогда понадобилось срывать наклейку с пакетика, если он оставил у продавца визитную карточку, удостоверяющую личность покупателя? Ну да я же с самого начала говорил, что братец Уильям болван, и так оно и оказалось.

Они сидели в кондитерской за очень ранней по времени чашкой чаю и снова и снова обсуждали недавнее потрясающее открытие. Они еще не решили, что делать дальше. Алек высказывался за то, чтобы сразу сообщить новость поверенному миссис Бентли, так как они уже, можно считать, выполнили задачу, которую на себя возложили, но Роджер был склонен от этого воздержаться. Моральная убежденность, подчеркивал он, не то же самое, что судебное доказательство, и он был твердо намерен заполучить такое доказательство, прежде чем можно будет передать ведение дела в посторонние руки.

Поэтому Алек захотел узнать, что же можно сделать для получения такою доказательства.

— Так что же теперь? — спросил он. — Сегодня мы еще успеем что-нибудь предпринять в этом отношении?

— А сколько времени? — и Роджер взглянул на часы. — Пять минут пятого. Да, можно. Теперь мы должны с помощью твоего компатриота удостоверить личность Уильяма, а это можно сделать только с помощью фотографии. Поэтому, Александр, позволь мне проверить степень твоей наблюдательности. Где ты видел недавно фотографию братца Уильяма?

— Но я никогда ее не видел и поэтому не имею понятия, как сей прохвост выглядит, — возразил Алек.

— Для сыщика-констебля ты удивительно ненаблюдателен, — и Роджер неодобрительно покачал головой. — Есть фотография братца Уильяма, мой превосходный друг Александр, и находится она в гостиной миссис Сондерсон, как ты должен был сразу же заметить. Очко в мою пользу.

— Да подожди ты, — запротестовал Алек, — как я мог ее видеть или не видеть, если я, черт возьми, никогда не бывал в ее гостиной?

— О... — немного смутился Роджер, — я об этом совершенно забыл.

— Для старшего инспектора у тебя дрянная память, съязвил Алек.

— Ты меня подавил и поразил, — пробормотал Роджер, — и уже дважды за час. Это входит у тебя в привычку. Ну, если оставить в стороне проблему моей забывчивости, то вот что я предлагаю сделать: немедленно вернуться в Уичфорд, узнать по телефону, дома ли Сондерсон. Если нет, нагрянуть туда потихоньку, проникнуть в дом и незаконно конфисковать принадлежащий ей портрет братца Уильяма. Затем опять рвануть в город и, прежде чем "Уортон" закроется, провести идентификацию личности. И вот таким образом, заимев доказательство, значимое для суда, мы сможем вечером в приятной обстановке решить, что с ним делать.

— А если Сондерсон дома?

— Тогда, значит, надо будет выждать до завтрашнего утра. Но в любом случае возьми шляпу и в путь.

Они вышли на улицу и повернули к ближайшей станции подземки.

— Что меня сбивает с толку, — задумчиво сказал Роджер, — так это мотив.

— Но ты уже давным-давно выяснил, что у братца Уильяма такой мотив был!

— Да, конечно. Завладеть семейным имуществом. Но, черт побери, все же это не достаточно веский мотив, чтобы убивать родного брата? Даже если бы он нуждался? Но ведь у него вполне достаточно средств, чтобы вести очень благополучную холостяцкую жизнь.

— Но, может быть, у него есть какие-нибудь дорогостоящие причуды?

— Да, возможно, — согласился Роджер, но не слишком уверенно. — Но это должны быть уж очень роскошные причуды, а, должен признаться, Уильям не производит на меня впечатление человека, склонного к крайностям. Он может быть эксцентричен, очень неуравновешен, даже немного чокнутый, но, и это совершенно очевидно, он не безумец с преступными наклонностями, хотя, конечно, упускать из виду и этот мотив, при отсутствии более убедительного и вероятного, также не следует.

Им повезло: они прибыли на Чаринг-Кросс, когда поезд на Уичфорд вот-вот должен был тронуться. В пути Роджер много и пространно рассуждал. Как только они приехали в Уичфорд, он еще со станции позвонил миссис Сондерсон.

— Ее нет дома, — сказал он через минуту, присоединившись к Алеку, — и её ожидают в седьмом часу, значит все в порядке. Я, разумеется, своего имени не назвал, так что сразу нагряну туда, изображу отчаяние и ужас, услышав от горничной, что хозяйка отсутствует, и попрошу разрешения написать ей в гостиной записку. Ну а остальное, с моим криминологическим опытом, будет несложно.

— А что ты потом собираешься делать?

— Ты отправляйся домой и сообщи новости Шейле, это доставит тебе удовольствие. А я сразу же вернусь сюда и ближайшим поездом отправлюсь в Лондон. Сопровождать меня совершенно незачем. Там дело несложное. К обеду я вернусь, так что до свиданья!

И каждый отправился своим путем.

Через четверть часа горничная миссис Сондерсон уже почтительно закрыла за Роджером дверь гостиной. Роджер подождал, пока не затихнет звук её шагов, и кинулся к фотографии братца Уильяма, которая покоилась в серебряной рамке на пианино миссис Сондерсон. (Миссис Сондерсон принадлежала к числу тех людей, которые держат фотографии в серебряных рамках и вазы на крышках своих роялей и пианино.)

— Нет, я не настоящий вор, — пробормотал Роджер, изымая фотографию из рамки, — так как возвращу ее с посыльным, лишь только надобность в пей отпадет. И в конце концов важно зачем делаешь, а не что.

Он снова поставил рамку на пианино и с минуту разглядывал портрет. Сходство было значительное. Фотографу не только удалось схватить выражение обиженной неудовлетворенности, он не смягчил его даже ретушью. Прежде чем сунуть фотографию в карман и бежать, Роджер невольно взглянул на оборотную сторону и кое-что пробормотал под нос. На обороте значилось: "Моей возлюбленной Моне от ее Уильяма".

— Всеблагое небо, — воскликнул Роджер, заменив неудобосказуемое междометие на благочестивое воззвание.

Он рухнул в кресло, не сводя взгляда с надписи, и мозг его лихорадочно заработал. Как же теперь все понимать? Надпись меняет ситуацию — в этом Роджер был уверен не меньше, чем в том, что сегодня утром они с Алеком решили главную задачу. Братец Уильям и миссис Сондерсон! Не собираются ли они пожениться? Он и намека не слышал не то что об этом намерении, но вообще о существовании хоть какой-то связи между ними. Если бы на этот счет ходили слухи, они обязательно дошли бы до него за время его настойчивых расспросов и наведения справок, дошли бы прямо или косвенно и, скорее всего, через Шейлу. Но почему они так тщательно скрывают свои отношения?

Собираются ли они пожениться? Несомненно. Но если да, то как быть в таком случае с мотивом убийства из корысти? Ведь миссис Сондерсон — богатая женщина. Даже без дохода, который Уильям получает от дела, она сумела бы обеспечить полное благополучие для них обоих. Тогда почему, чтобы жениться на ней, Уильяму необходимо значительно увеличить собственные ресурсы? Вряд ли мысль жить на женины деньги может внушать ему отвращение. Не тот он человек, братец Уильям, но даже если ему было бы неприятно жениться на деньгах, то ведь не до такой же степени, чтобы убивать собственного брата! О нет, это исключено. Тогда в чем дело? Нет, должно существовать нечто такое, что связано и с его намерением жениться на миссис Сондерсон, и в то же время это нечто имеет отношение к деньгам. Как увязать одно с другим?

Уставив невидящий взгляд на ковер, Роджер погрузился в рассуждения.

Внезапно он оцепенел от мелькнувшей мысли. А если предположить, что?.. Звук открывшейся и вновь захлопнувшейся входной двери резко прервал его размышления. Он услышал легкие шаги в холле и затаил дыхание. Это, наверное, миссис Сондерсон. Она вернулась на час раньше обещанною. А Роджеру очень не хотелось сейчас с ней встречаться. Шаги миновали дверь гостиной, и Роджер с облегчением вздохнул. Наверное, она сразу же прошла наверх, и у него полно времени, чтобы убраться восвояси.

Но вдруг наступила тишина. Послышались другие, приближающиеся, шаги и тихий женский разговор.

— Проклятье, — пробормотал Роджер.

В следующее мгновение дверь гостиной отворилась, и с улыбкой на устах, простирая к нему руки, впорхнула миссис Сондерсон.

— Мистер Шерингэм, — пропела она, — а я решила, что вы насовсем меня покинули.

Но Роджер уже успел принять решение. Он двинулся навстречу и сжал ее маленькие ручки в своих.

— Миссис Сондерсон, — воскликнул он немного хрипло, — мне нужно задать вам один-единственный вопрос. Вы должны меня простить. Я просто не мог совладать с собой.

— О мистер Шерингэм, — промурлыкала маленькая леди, опуская глаза и замерев в ожидании.

— Скажите, в случае вашего вторичного замужества источник дохода, на который вы сейчас живете, иссякнет?

Миссис Сондерсон резко вздернула голову.

— Э... д-да! — сказала она, заикаясь от неожиданности.

Роджер уронил ее руки и встал в позу:

— Но тогда между нами все кончено! — горестно воскликнул он и бросился наутек.

На станции оказалось, что до поезда десять минут, а так как Роджер просто лопался от желания немедленно поделиться информацией, он бросился в телефонную будку, набрал номер дома доктора Пьюрфоя и велел горничной срочно подозвать Алека.

— Алек! — воскликнул он, когда сей джентльмен заявил о своем присутствии. — Потрясающая новость! Я установил главный мотив действий братца Уильяма. Очень романтический. Он хочет жениться на миссис "Эс", но ее доход исчезает в случае вторичного замужества. Что ты об этом думаешь?

— Вот это да! — послышалось взволнованное восклицание. — Неужели правда? Это меняет дело.

— Ты хочешь сказать — видоизменяет. Да, и довольно существенно. Я пляшу от возбуждения, как собака, у которой вдруг оказались два хвоста. Мне кажется, у нас уже достаточно материала (между прочим, одно из доказательств лежит сейчас в моем кармане), так что я, наверное, проведу вечер, сочиняя наше собственное заключение по делу, и один экземпляр мы можем завтра представить поверенному миссис Бентли, а другой отослать Бергойну, как я ему и обещал. Алек, это же победа, триумф!

— Сдается, что так!

— И, послушай, а что, если и она в этом деле замешана чуть-чуть больше, чем мы предполагали? Что, если и сама леди приложила к этому руку?

— Господи! Но ты же не думаешь, что... А?

— Да, ведь это же ясно! Совершенно ясно! Неужели ты полагаешь, что у него хватило бы духу все провернуть в одиночку? Я очень в этом сомневаюсь. Вот почему сегодня утром я все никак не мог уразуметь, в чем заключается его мотив. Но он бы один не решился.

— Но она? Она, по-твоему, на это способна?

— На подстрекательство — да, определенно. И вспомни, как эта леди настроена против миссис Бентли. Нет, я совсем не удивлюсь, если дело примет очень интересный оборот!

— Вот это да! Можно, я расскажу обо всем Шейле? Она уже здесь и просто исходит от любопытства.

В трубке послышались какие-то неясные булькающие звуки.

— Обязательно ей все расскажи и особенно подчеркни, какой гениальный человек дядюшка Роджер.

— Да, вы действительно гениальны, дядя Роджер, раздался в трубке восхищенный женский голос. — Расскажите, в чем дело. Я предпочитаю все услышать от вас лично. Алек ужасно тянет резину, когда говорит о чем-нибудь необыкновенном.

Под аккомпанемент восторженных восклицаний, но выбирая слова, Роджер рассказал Шейле о том, что произошло.

— Ах вы, скверный мальчишка! — весело крикнула Шейла. — Чуть-чуть не женились, а? Ну ладно, ладно, ладно! А о нас напечатают в газете? Поместят мою фотографию на последней странице? Завтра же побегу сниматься, разве можно упустить такой шанс. "Сыщик Пьюрфой в ее новом зеленом платье из шелкового крепа". "Сыщик Пьюрфой крадет автомобиль отца для увеселительной поездки". "Та же леди в длинных перчатках". О Роджер, а миссис Сондерсон...

— До свиданья, Шейла, — поспешно вскричал Роджер, — у телефонов есть уши, как вам известно.

Он повесил трубку и побежал на платформу.

В поезде, на пути в Лондон, Роджер старательно делал заметки в блокноте для будущей статьи в газете и очень был собой доволен. Он также испортил одну страницу блокнота следующим опусом:

Баллада Уичфордской тюрьмы {Роджер пародирует знаменитое стихотворение О. Уайльда "Баллада Редингской тюрьмы"}

"Уильям" — мне бренное имя, сэр,

И мышьяк я средством избрал,

Да, плохо я поступил, сэр,

Но я так ее обожал!

Да, все я в жертву леди принес,

И ныне мне брезжит конец,

Но пусть я мерзавец — ее любовь

Была мой земной венец.

А знаете вы, что такое любовь?

Сколь коварна бывает порой?

Сзади ко мне подкралась она

И столкнула в пропасть ногой!

(Разослать в журналы: "Спектейтор", "Черч-тайм" и "Образцовое домоводство" ?)

В тот вечер Роджер вернулся в дом Пьюрфоев в начале восьмого. С несколько рассеянным видом он повесил на вешалку шляпу и пальто и выслушал горничную, которая сообщила, что Шейла и Алек — наверху и просили его подняться к ним немедленно, как только приедет.

Не успел он открыть дверь, как Шейла вцепилась ему в рукав и втащила в комнату.

— Вот грядет герой-победитель! — воскликнула от. — А что? Еще есть новости?

— Да, — ответил Роджер. — Новости есть. И, опасаюсь, получилась неувязочка. Я показал фотографию братца Уильяма продавцу из "Уортона", и он клянется, что "пусть лопнут его глаза, но это не тот человек, который купил у него мышьяк"!

Глава 23 Последние открытия

— Не тот человек? — дружно вскричали Алек и Шейла.

Роджер упал в кресло у камина.

— Нет! Ну разве это не обидно? Братец Уильям сыграл над нами скверную шутку.

— А продавец совершенно уверен, что это не он?

— Совершенно. Он сказал, что не забывает лица и абсолютно убежден, что никогда в жизни не встречался с братцем Уильямом.

— Но, может быть, он тогда замаскировался? — воскликнула Шейла.

— Да, я тоже об этом подумал.

— Неужели? — разочарованно протянула Шейла. — До чего вы меня раздражаете, Роджер, всегда-то вы обо всем подумаете раньше всех.

— Не обо всем, — скромно заметил Роджер. — Вот не подумал же я тогда о визитных карточках. А о маскировке мы с продавцом поговорили; я так и этак закрывал лицо, подбородок, лоб, все остальное. Но бесполезно. Этот коротышка совершенно уверен, что к нему приходил не братец Уильям.

— Да, это, пожалуй, удар ниже пояса, — пробормотал Алек. — Что ты собираешься теперь делать?

— Ну, попытаюсь показать ему фото братца Альфреда, Аллена и всех, кто еще придет на ум, хотя все это чертовски запутывает дело. Оказывается, визитная карточка не совсем тот чудодейственный ключик, каким мы ее считали. Ведь любой мог завладеть карточкой, на которой указано только название фирмы, что, по-моему, очень хитроумная и сбивающая с толку уловка. Если бы полицейские тоже пошли по этому следу, то решили бы, что сам Бентли купил мышьяк для каких-то нужд, связанных с производством, и принес его домой, а жена украла мышьяк и отравила его. Таким образом, подозрение в отношении нее только усилилось бы, а настоящий убийца остался бы в стороне.

— Значит, опять подозрение упало бы на миссис Бентли?

— Да, так бы оно и случилось. Не хочу сказать, что это входило в расчеты убийцы. Мне кажется, все так произошло помимо его воли, и, значит, вам, Шейла, придется провернуть еще одно, маленькое дельце. Вы не можете достать фотографии Альфреда и Аллена? Завтра мне их снова надо будет показать в Лондоне. Шейла наморщила лоб:

— Это немного затруднительно. Не знаю, где бы я могла... о да! Знаю! И вполне хорошие фотографии! У меня осталось несколько экземпляров "Дэйли пикториал", я сохранила их именно из-за фотографий по делу. Сейчас посмотрим.

Она вытащила из комода с полдюжины старых газет и начала лихорадочно их перелистывать.

— Вот они, голубчики! "Мистер Альфред Бентли, брат погибшего". "Мистер Р.У. Аллен, чье имя было упомянуто в связи с делом". Вот, смотрите! Эти вам подойдут?

— Отлично, — одобрил снимки Роджер, — хотя Аллен вышел не слишком удачно, да все равно, сойдет прекрасно!

— Давайте я их вырежу для вас, — и Шейла углубилась в дело.

Роджер вытащил трубку и стал медленно ее набивать.

— И еще одно, Алек, насчет покупки мышьяка, — сказал он раздумчиво.Мышьяк, то есть эти две унции, был куплен седьмого июля. Ну а если ты заглянешь в тот замечательный список дат и событий, который я передал тебе в самом начале наших разысканий, то убедишься, что седьмое июля, вторник, это следующий день после пикника, то есть после первого приступа болезни у Бентли. Так что независимо от того, чем приступ был вызван, можно утверждать, что мышьяк из белого пакетика тут ни при чем.

— Да, — кивнул Алек, — понял.

— Но тогда в чем причина смерти? Полицейские утверждают, что это мышьяк, потому что при вскрытии он был обнаружен в волосах, коже и так далее, и, должен признаться, это звучит очень убедительно. Но был ли это тот самый мышьяк, из пакетика?

— Да, но его нашли еще в косметическом снадобье, и в термосе, и в лимонаде, насколько мне известно, — уточнил Алек.

— Да, черт побери, что очень неприятно. Просто ужасно. Я вот все думаю, неужели она действительно все это время пыталась его отравить, но кто-то еще вступил в дело и закончил его в ее интересах? Честное слово, это очень похоже на правду.

— Но, Роджер, Бентли мог принять мышьяк случайно, — сказала Шейла, глядя в окно. — Предположим, он решил, например, что косметическое средство это просто неразбавленный лимонный сок или еще что-нибудь в этом роде, а ему хотелось пить, и он смешал его с водой. Такое могло случиться.

— Да, это, конечно, возможно, — согласился Роджер. — А все же... Не знаю. Лимонад в медицинском сосуде? И опять же — как она могла оставить его в доступном месте? Зачем обманывать самих себя? Такое очень трудно объяснить.

— А ты случайно не переменил мнения насчет миссис Бентли? Ты все-таки решил, что она виновата? — удивился Алек.

— О нет! У нас уже есть доказательства, что это исключено, однако мы не должны упускать из виду того, что некоторое время она могла лелеять преступное намерение, но потом отказалась от него, а может быть, кто-то вмешался прежде, чем она могла его осуществить. Не считаю это возможным, но... мне очень трудно ответить на вопрос, каким образом мышьяк оказался в коже и ногтях покойного.

— А не мог он там оказаться без преступных действий со стороны? Каким-нибудь естественным путем?

— А забавно, что и ты об этом подумал, — и Роджер поднес спичку к трубке. — Сегодня после обеда я хочу расспросить об этом доктора.

— А вот, кстати, звонит гонг, — сказала Шейла. — Черт возьми, все руки испачкала об эти газеты! Вот ваши фото, Роджер, а я должна бежать.

После обеда, когда доктор Пьюрфой хотел было проследовать в гостиную, Роджер его остановил.

— Извините, доктор, на минутку задержитесь, я хотел бы задать вам еще пару вопросов насчет мышьяка.

Доктор Пьюрфой улыбнулся:

— Надо будет мне поставить замок даже на дверь операционной в больнице, если вы будете так наседать на меня, Шерингэм.

— Да, у меня просто наваждение, правда? — рассмеялся Роджер. — Но вам, полагаю, уже известно, для чего я здесь и чем занимаюсь. Я ведь поведал об этом миссис Пьюрфой под условием строжайшей секретности.

— Для человека, умеющего воплощать свои мысли в художественную форму,— мягко заметил доктор, — вы могли бы выразиться поизящнее.

— Да, это не слишком деликатно выражено, — признался Роджер, — но ведь жена не может утаить от мужа какие-нибудь новости. И это понятно. Надеюсь, я выпутался из затруднительной ситуации вполне элегантно? И все-таки хочу вас спросить о следующем: есть ли разумные основания предполагать, что в ногтях, волосах и коже человека, умершего от естественных причин, может быть обнаружен мышьяк?

— Это зависит от некоторых обстоятельств, — осторожно заметил доктор, — и неизбежно в таком случае возник бы вопрос, какие лекарства принимал покойный и какими предметами пользовался.

— Тогда позвольте задать этот же вопрос, но в другой форме. Доказывает ли наличие мышьяка в экстремальных дозах о попытке отравить человека?

— О нет, конечно! Для такого содержания мышьяка достаточно употреблять лекарства, его содержащие. Он накапливается очень медленно, так сказать, проходит в организме очень длинный путь.

— Так, значит, мышьяк может попасть в организм из лекарств? — упорствовал Роджер.

— Но если Джон Бентли не употреблял лекарств, содержащих мышьяк, то каким же образом он проник в его организм? Ведь вы это хотите знать?

— Я для вас как открытая книга, так легко вы читаете мои мысли, — пробормотал Роджер, и собеседники рассмеялись. — Но в данном случае я спросил о крайних дозах мышьяка, которые могут быть найдены в теле безотносительно от того, что обнаружили в желудке Бентли.

Доктор Пьюрфой откинулся на спинку островерхого с гула и задумчиво погладил челюсть.

— Я бы сказал, что это невозможно, если мы имели бы дело с обычным человеком. Однако в случае с Бентли ничего определенного сказать нельзя. Понимаете, ведь неизвестно, принимал ли он те лекарства, что ему прописывали врачи, или еще какие-нибудь. Он мог, например, принимать тонизирующие средства, содержащие мышьяк. о которых нам ничего не известно.

— Ах вот что! В тонизирующих средствах есть мышьяк?

— И очень часто. Почти все тонизирующие содержат или мышьяк, или стрихнин, а часто и то, и другое.

— Очень интересно! Мне кажется, вы подали мне мысль...

И через несколько минут в гостиной Роджер подошел к Шейле и, нагнувшись, тихо сказал:

— А вы не можете вырезать мне из ваших газет фотографию самого Бентли? Наверное, завтра она мне тоже понадобится.

И во весь остаток вечера дело об отравлении в Уичфорде мирно почивало на лаврах.

На следующее утро, сразу же после завтрака Шейла отвезла Роджера на станцию. Полагая, что день будет скучный, он поехал один, оставив Алека на попечение Шейлы и ее матушки. В половине седьмого вечера Роджер вернулся, усталый, но нисколько не разочарованный, и увидел, что Алек сидит в гостиной у камина с книгой в руке.

— Привет, Александр. В полном одиночестве? А где недостающий участник трио?

— А бог ее знает! Не видел ее с самого ленча. Какой-то парень в красном автомобиле решил предложить ей партию в гольф, и они уехали.

— Серьезная служебная провинность, — шутливо заметил Роджер. — Значит, она предоставила тебя твоему собственному обществу.

— Ну, — усмехнулся Алек, — она, конечно, предлагала мне тоже с ними поехать, но не очень на этом настаивала. А кроме того, ненавижу вытаскивать мячи из колючего кустарника. Ну как, есть новости?

— И да и нет. — И Роджер протянул ладони к огню. — Сегодня день располагает к прогулкам, правда? Твой компатриот-коротышка решительно отверг предположение, что в роли покупателя выступили братец Альфред или Аллен.

— Вот значит как! — присвистнул Алек. — И мы знаем, что то была не женщина. Но ведь на этом исчерпывается наш список подозреваемых?

— Да, и это очень неприятно, тем более что мы считали, будто находимся на верном пути. Но все же у меня есть и хорошая маленькая новость. Я узнал, почему в волосах Бентли был найден мышьяк, и виной тому не криминальное вмешательство.

— Но ведь это же замечательно! Таким образом, снимается вина с миссис Бентли. А как ты это узнал?

Роджер пододвинул к огню стул.

— Вчера вечером я получил от нашего хозяина-доктора ответы на кое-какие вопросы. Он упомянул о тонизирующих средствах, и я задумался. Бентли был хилого здоровья, да? Но, с другой стороны, любил поволочиться, и, естественно, в подобных обстоятельствах он прибегал время от времени к тонизирующим снадобьям, в частности и к таким, которые могли содержать мышьяк. Поэтому большую часть дня я потратил на то, чтобы побывать во всех аптеках по соседству с его конторой и всюду показывал его фотографию и спрашивал, не продавал ли кто вот этому человеку тоники, содержащие мышьяк. И, разумеется, в конце концов я такого нашел, в крошечной аптеке на грязной боковой улочке. Владелец, посмотрев на фотографию, сказал, что хорошо знает этого человека в лицо, хотя имя его ему неизвестно. (А я заранее позаботился отрезать подпись под фотографией.) Он рассказал далее, что этот человек довольно часто заглядывал в его аптеку, по крайней мере три-четыре раза в неделю, а иногда дважды в день, и всегда спрашивал укрепляющее средство, приготовленное по собственному, владельца аптеки, рецепту. И разумеется, этот тоник содержал, кроме всего прочего, и мышьяк. Таким образом, количество мышьяка, накопившееся в организме Бентли, вполне объясняет наличие яда в ногтях на больших пальцах ног и в бровях. Вот так-то!

— Но это замечательно! — воскликнул Алек. — А не мог тот накопившийся мышьяк стать причиной его смерти, как ты думаешь? Смерть как результат воздействия всех этих тоников?

— О нет, конечно! Ведь в каждом флаконе мышьяк содержался в крошечных дозах. Я это проверил, и это совершенно обычная вещь. Нет, тут никаких вопросов не возникает. Надо выпить сразу полсотни флаконов, чтобы заполучить смертельную дозу. Все это интересно лишь потому. что проясняет вопрос, каким образом мышьяк попадал в организм Бентли.

— Да, очень интересно. Ты, Роджер, просто маг и волшебник, как ты ухитрился все это разузнать?

— Да ничего особенного, — небрежно отмахнулся Роджер. — Немного здравого смысла, немного упорства и очень большое везенье. Однако мне не удалось выяснить личность прохвоста, который также покупал мышьяк, то есть настоящего отравителя, и теперь, когда всех наших подозреваемых приходится вычеркивать из списка, возникает необозримое поле для поисков. Ведь преступником может оказаться любой, с кем Бентли был знаком! Надо заставить Шейлу вырезать все фотографии, которые были напечатаны в газетах, и показать их продавцу из "Уортона" для опознания — всех до одного! Фотографии врачей, слуг, женщин...

— Но ведь он же сказал, что ни одна женщина не покупала у него мышьяк!

— А откуда нам знать, может, это была переодетая женщина? Миссис Аллен, например? Из миссис Аллен вышел бы замечательный молодой мужчина, если наклеить усики и нахлобучить котелок на стрижку...

— Эй вы, болтуны! — крикнула Шейла, врываясь без стука в комнату.

Роджер обернулся. Шейла сорвала шляпку, перчатки и бросила их на свободный стул. От холода она порозовела, и глаза у нее сияли.

— Где вы пропадали, скверная девчонка? — сурово осведомился Роджер.

— Играла в гольф, — последовал невинный ответ.

— С кем?

Мисс Пьюрфой порозовела еще больше.

— А вам какое дело? — последовал агрессивный вопрос.

— Имя джентльмена — Чарли Брэйтуэйт, — подсказал Алек.

— Почему вы оставили своего бедного гостя в тоске и печали, а сами развлекались с Чарли Брэйтуэйтом? — продолжал допрос Роджер, видимо получая от этого немалое удовольствие.

— Но я вовсе не оставляла его в одиночестве! Он мог беседовать с матерью. А кроме того, мы его звали с собой, но он не захотел.

Однако Роджер продолжал сверлить Шейлу притворно сердитым взглядом.

— А почему он отказался? А потому, что не любит доставать мячи из колючих кустарников. И правильно делает, что не любит. Ой, Шейла, я даже представить такого не мог. Я считал, что вы хорошая маленькая девочка!

— Роджер, не будьте дураком, я понятия не имею, о чем речь, — ответствовала мисс Пьюрфой с величайшим чувством собственного достоинства, но при этом щеки у нее совсем уж предательски вспыхнули.

— О Шейла, — зловеще ухмыльнулся Роджер. — О Шейла! А ведь я-то считал...

Но тут мисс Пьюрфой и след простыл.

В тот вечер разговор за обеденным столом то и дело переходил на личность отсутствующего мистера Чарльза Брэйтуэйта. В результате была разбита тарелка для пудинга, на платье Шейлы опрокинулся стакан сока, но когда на голову дотошного Алека был вылит целый графин воды, миссис Пьюрфой пришлось запретить дальнейшее упоминание роковою имени. Однако удивительно, сколько существует способов напомнить о нем, ни разу его больше не назвав.

На следующее утро, снабженный пачкой фотографий, Роджер снова отбыл в Лондон, однако на этот раз отсутствовал недолго. Через два часа он вошел в комнату Шейлы, где они с Алеком ожидали его возвращения: Алек — за чтением романа, Шейла — в трудах за гладильной доской.

Роджер закрыл плотно дверь и хмуро взглянул на помощников. Еще никогда Алек не видел своего беззаботного друга столь серьезным. Наконец, Шейла нарушила молчание.

— Вы не узнали, кто купил мышьяк? — воскликнула она, поставив утюг и глядя на Роджера сквозь тонкую кисею пара, поднимавшегося с доски.

— Совсем напротив, — сказал Роджер, — я узнал, и это черт-те что!

— Ты узнал, кто купил мышьяк? — и Алек резко повернулся на стуле. — Кто же это?

Роджер с минуту, молча, смотрел на него.

— Это сам Бентли, — ответил он торжественно и мрачно.

Глава 24 Злодейство без маски

С минуту в маленькой комнате царило молчание. Алек и Шейла пытались осознать все значение потрясающей информации. Наконец Алек сказал:

— Так, значит, отравила его все-таки миссис Бентли?

— Миссис Бентли? Ну конечно нет! — отрезал Роджер, подойдя к камину и став к нему спиной.

— Значит, это произошло случайно? — воскликнула Шейла.

— Нет, дитя мое, — более мягким тоном ответил Роджер. — Разумеется, это было не случайно. Это было так намеренно и сознательно, что вы и представить себе не можете.

— Ничего не понимаю, — признался Алек.

— И я тоже, — сказала Шейла.

Роджер посмотрел на одного, на другую, и настроение его немного улучшилось.

— Неужели не понимаете? Господи, а я-то думал, что тут все ясно как день.

— Послушайте, Роджер, — потребовала Шейла, — скажите честно — вы разгадали загадку убийства?

— Ну конечно! Я, разумеется, ее разгадал. Сразу же как поезд отошел от Чаринг-Кросса, если быть точным. Все пустое, наши усилия были ни к чему, но чертовски трудно будет доказать мою теорию... Более хитроумного дьявольского замысла мне встречать не приходилось.

— О Роджер, — простонала Шейла. — Ну расскажите же нам все!

— Что ж, пожалуй, расскажу, — усмехнулся Роджер, совершенно удовлетворенный. — Я ведь мучил вас несколько минут во спасение ваших душ. А теперь — извольте! Все это время мы рассматривали только две возможности: убийство или отравление в результате несчастного случая, да? Причем склонялись к первому варианту?

Алек и Шейла дружно кивнули.

— Но была и третья возможность. Она все время лезла нам в глаза, а мы ничего не замечали. А сейчас вы понимаете, в чем она заключалась?

Алек недоумевал, Шейла энергично затрясла головой.

— Да, вряд ли, конечно, можно этого от вас ожидать. Надо было бы обладать уж очень острым и подвижным умом, чтобы догадаться. Короче говоря, Бентли не был убит. И его смерть не была случайной. Он покончил самоубийством.

— Самоубийством? — поразились слушатели.

— Да, и это совершенно объяснимо. Понимаете, из того факта, что он сам купил мышьяк, можно сделать только два дедуктивных вывода. Первый: виновата все-таки миссис Бентли. Второй: Бентли совершил самоубийство. Но мы уже пришли к психологически обоснованному предположению, что первое невозможно. Таким образом, остается лишь второй.

— Пожалуй, это справедливо, — согласился Алек.

— Да, но это еще не все. Перед нами не обычный. банальный случай самоубийства. Мышьяк был и в тонизирующих средствах, и также в термосе.

— И что же из этого следует? — спросила Шейла. — Скорее, Роджер!

— Тише, тише, дитя, не подгоняйте. Суть разгадки заключается в том, что Бентли хотел отомстить жене. Об этом свидетельствует то, что он изменил завещание, практически лишив ее средств к жизни. Попытаюсь восстановить ситуацию, как я ее вижу. Итак, он узнает о том, что жена ему изменила.

— О! — выдохнула Шейла.

— Мы теперь знаем, что он собой представлял как человек: злой, очень нервный, себялюбивый, неуравновешенный, и, разумеется, такое открытие было для него страшным ударом. Ни о чем другом он больше не в состоянии был думать. Естественно, он ни на минуту не задумывался о каких-то извиняющих ее поведение обстоятельствах, о том, что сам находится не на высоте моральных требований, предъявляемых к человеку женатому. Сначала он, конечно, мучительно жалел самого себя и страдал, так как еще никогда не любил жену так сильно, как сейчас, потеряв ее, — полагаю, это обычное состояние дел в таких ситуациях. Однако постепенно его любовь, как это бывает и в мелодраме, и в реальной жизни, превратилась в ненависть, и то была сосредоточенная, мстительная ненависть. Он стал все чаще подумывать, как отомстить, может быть и Аллену, но обязательно жене. При этом он был не тот человек, чтобы действовать незамедлительно и открыто. Нет, он призван был осуществлять месть своим собственным тайным, ползучим, змеиным путем. И что же он придумал? Как поступил? Разумеется, избрал способ мести, к которому непременно обращаются неуравновешенные умы, — самоубийство. Жизнь все равно кончена! Продолжать ее — только все больше мучиться! Лучше со всем покончить одним махом. Это решение теперь подогревалось маниакальной, совершенно безумной ненавистью к жене. Так и должно было случиться с человеком, если у него такой скверный характер, вялый темперамент и огромное себялюбие. Вы согласны?

— Да, конечно, — отозвался Алек.

— Продолжайте, Роджер, — умоляющим тоном сказала Шейла, вытаращив от изумления глаза. — Это так волнительно!

— Итак, задумав и самоубийство, и месть, он, очевидно, должен был соединить эти два замысла в одном действии. Но как же их сочетать: уход из жизни и мщение, которого так жаждала его мелкая душонка? И вдруг его осеняет: сделать надо так, чтобы орудием мщения стала его смерть. Если повезет, то и Аллену, но обязательно — жене! Она должна быть обвинена в его смерти, арестована, судима и — повешена! Какая, право, соблазнительная, славная месть, одно наслаждение для обманутого мужа, не так ли? И он приступил к осуществлению замысла. Он открыто закупает мышьяк, зная, что личность его будет очень легко установить. Он всюду сыплет мышьяк — в лекарство, термос с едой, во все, к чему прикасается жена. О, мщение его было прекрасно спланировано.

— Но отравленная бумага для мух, Роджер, — возразил Алек, — что это было, чистое совпадение?

— Возможно. Но тогда как же он веселился про себя при мысли о таком потрясающем совпадении! Я бы, однако, не удивился, если бы узнал, что он каким-то образом сам подстроил это "совпадение". Было так легко как-нибудь вечерком завести с женой разговор о косметике и невзначай упомянуть о домашнем способе получения мышьяка, предложить его настолько мимоходом, что жена потом бы и не вспомнила, что это предложение исходило от него. Она ведь сама знала о косметических свойствах мышьяка. Ему принадлежала только мысль о бумаге для мух. Но в любом случае, его это было предложение или нет, результат должен был бы его порадовать. Первую порцию мышьяка он принял сам, после пикника. А потом... Нет, я, знаете ли, снимаю перед Бентли шляпу и думаю, что можно наградить его званием Магистра преступлений. Не знаю, заслуживал ли подобного титула кто-нибудь из литературных героев, но мистер Бентли, реальный человек, заслужил его вполне.

— Вряд ли можно назвать его настоящим преступником, — возразила Шейла, — самоубийство это не преступление.

— Нет, оно является именно преступлением, так как это — убийство. Вы, малышка, забыли о главном. Неужели непонятно, что самоубийство он замыслил с намерением лишить жизни жену? У-б-и-т-ь ее — убить! Сделав все для того, чтобы ее несправедливо обвинили и казнили за то, что это она якобы отняла у него жизнь!

— Бож-же мой!

— Вот именно, боже мой! Но это еще не все! — продолжал, все больше возбуждаясь, Роджер. — Каким образом он собирается осуществить самоубийство? Да черт побери! Фактически заставив свою жену его убить! Вот в чем потрясающее хитроумие плана! Он вовсе не собирается, так сказать, взойти на подмостки и лишить себя жизни собственноручно, выпив чашу с ядом. О нет! Он все подстраивает так, чтобы его убили! Да это же... Впервые в жизни мне изменяет дар слова.

— Ну и ну! — воскликнул Алек, не уточняя, однако, чему он больше удивляется, хитроумию плана Бентли или тому, что Роджеру на время изменило красноречие.

— Нет, вы только представьте, человек планирует и разыгрывает собственное самоубийство, — продолжал Роджер, немного помолчав. — Вы только представьте, какая для этого потребовалась выдержка, вообразите его душевное и психическое состояние. Разумеется, он был сумасшедший — самый явный, самый отъявленный, самый безумный сумасшедший, и в то же время он был дьявольски трезвомыслящ. Он вручает пакет с ядом жене и не только просит, он умоляет ее подсыпать ему ядовитый порошок в пищу. Он страдает от этого "лекарства", испытывает ужасающий дискомфорт, ему очень плохо, его тошнит, у него все внутренности чуть не выворачиваются наизнанку от рвоты, он едва не сходит с ума от болей и тем не менее просит, умоляет, чтобы ему постоянно давали его "лекарство". Нет, это просто невозможно описать!

— Ну и ну! — снова изумился Алек.

Шейла вдруг села, немного побледнев.

— Не надо, Роджер, — сказала она, запинаясь. — Не надо так... так достоверно...

— Господи, дорогая моя, простите, — виновато воскликнул Роджер, — меня слишком увлекло красноречие. Да, подробности довольно противные, я согласен.

— Я не столько подробности имела в виду, а реальность изображения. Я так наглядно себе представила, через что прошел этот ужасный человек.

— Что ж, давайте поговорим о чем-нибудь другом, поспешно предложил Роджер. — Я вовсе не желаю, чтобы вы бегали из дому всю ночь, мучаясь кошмарами. Алек, ну-ка придумай что-нибудь утешительное, давай вспоминать все слова на "б": букашки, белила, бандиты, Бирмингэм, браслеты, бутылки, ботинки, ботаника — останови меня, когда сам чего-нибудь вспомнишь,бульдозеры, библиографы, бабочки, бараны, бани, базилики, бодрость, багаж...

— Роджер, будьте благоразумны, — рассмеялась Шейла, — у вас "бе"-безумие.

— Вовсе нет, ну как, вам получше?

— Гораздо, благодарю вас.

— Можете продолжать обсуждение?

— Роджер! Хватит об меня ноги вытирать!

— Ну-у, леди пришла в чувство. Так, значит, вот на чем мы остановились: "Тайна Уичфордского отравления", как это дело называют в газетах, разгадана. Что вы на это скажете?

— Чертовски оригинальная разгадка! — соизволил признать Алек.

— Нет, не то ты говоришь, Александр. Я совершенно не претендую на оригинальность. С меня достаточно, если мое решение будет признано удовлетворительным, соответствующим фактам, не оставляющим сомнений в его правильности. Оно отвечает этим требованиям?

— Думаю, что да, оно должно быть таким.

— Конечно отвечает! — воскликнула Шейла.

— Ну что ж, раз так, то теперь нам предстоит решить весьма существенную проблему: как доказать правильность данною заключения. В том, что я вам сейчас рассказал, не содержится ни малейшего доказательства моей правоты. Все это — одно сплошное предположение, психологическая дедукция, если угодно. Каким образом мы сможем обосновать его в достаточной степени, чтобы представить вниманию суда и добиться оправдания миссис Бентли?

— А так, как есть, оно суд не убедит? — удивилась Шейла.

— В том-то и дело, что нет! Вы только представьте, как отнесется к нашему дедуктивному заключению обвиняющая сторона. Советник обвинения сразу назовет наши выводы сбивающей с толку путаницей безосновательных посылок и невероятных предположений (вы же помните, что Бентли для суда — обманутый и чистый как стеклышко муж, и просто невозможно, чтобы он способен был на какой-нибудь низкий поступок). И следующее, что сделает советник обвинения, так это укажет на тот простой факт: если мистер Бентли сам купил мышьяк, тогда, значит, отпадают всякие сомнения в вине его жены. Единственное, что ей оставалось сделать, так это ухитриться украсть две щепотки мышьяка, воспользовавшись отсутствием мужа, и что невозможно себе представить, будто Бентли просил ее сыпать этот порошок ему в пищу, как она о том заявляет. Это просто невероятно, ведь ему-то было известно, что это не какой-нибудь безвредный порошок, а мышьяк. Понимаете? И элементарная, сущая правда, что Бентли сам вынуждал жену, неведомо для нее самой, убивать его, вызовет у судейских только смех. А так как нет ни малейших доказательств правды, то, признаться, я в данном случае не могу, как всегда, осуждать своеобразие судейского ума.

— Но как же мы сможем это доказать? — растерянно спросил Алек.

— О, я благословил бы судьбу, если бы знал, но если мы не докажем, что это правда, миссис Бентли повесят, и в этом вы можете быть совершенно уверены.

— О Роджер! — воскликнула Шейла. — Какой ужас!

— Да, ужас! Я в поезде, когда ехал в Уичфорд, раскидывал умом и так, и этак, но нет даже проблеска надежны, что мы сумеем найти выход из положения. По-видимому, Бентли был умнее всех нас.

— А если все рассказать ее адвокату? — предложил Алек. — Разве не наступил такой момент, когда требуется специальное знание законов?

— Да, если мы не сможем сами что-нибудь придумать тогда придется обращаться к адвокатам, но мне хотелось бы, если возможно, этого избежать. Понимаете, неизвестно, как они воспримут наши выводы. У меня такое ощущение, что не слишком-то всерьез, и я не могу их за это винить, будь оно все проклято! Мы же приходили к нашим выводам постепенно, поэтому и воспринимали их более или менее естественно. Однако огорошить сразу неподготовленного человека нашими выводами и открытиями? Да им они покажутся фантастическими бреднями. Нет, не думаю, что мы должны передоверить дело адвокатам миссис Бентли, разве уж больше не останется никаких других средств, чтобы доказать ее невиновность. Но у нас есть еще для этого время.

Алек молча курил, Шейла приподняла остывший утюг и рассеянно рассматривала его низ, Роджер, глядя в потолок, продолжал поджаривать на огне свои икры.

— Ну, пожалуйста, скажите хоть что-нибудь, — взмолилась Шейла, когда молчание затянулось на три минуты. Три минуты тянутся очень долго, когда ум сбит с толку, а нервы взвинчены.

— Ладно, скажу, — улыбнулся Роджер. — Насколько я понимаю, существует одна лишь надежда, а именно: надо найти свидетельство психической неполноценности Бентли. Если у нас нет доказательств, чтобы подтвердить свою правду, мы должны попытаться найти доказательства несостоятельности его поступков с точки зрения здравою смысла.

— Хороший план, — одобрил Алек, и Шейла тоже кивнула в знак согласия.

— Не знаю, как далеко это нас заведет, но попытаться стоит, так как это единственное, что мы можем предпринять. Да! Я только что сказал, что времени у нас достаточно, и в определенном смысле это так. Ну а с другой точки зрения, времени остается очень мало. В целях его экономии предлагаю разделить наши силы и каждому работать с полной отдачей. Надо сделать сотни запросов, навести тысячу справок, так что давайте действовать сепаратно. В вашем ведении, Шейла, — Уичфорд, ты, Алек, сосредоточься на Лондоне. Это означает, что вам надо будет опросить как можно больше людей, знавших самою Бентли, или что-нибудь о нем, или знакомых с людьми, которые были знакомы с ним, или с двоюродными братьями тех, кто с ним когда-либо встречался, — и так далее, и расспросить всех этих людей, тактично или прямо в лоб, как вам угодно, не случалось ли им замечать в его поступках того, что называется "странным". Итак, вот приказ старшего инспектора. Он знает, что вы не подведете и выполните свой долг перед нашим дорогим старым флагом.

— А чем займется сам старший инспектор? — пожелала узнать Шейла.

— Он отправляется в Париж, — горделиво ответил Роджер. — и сегодня же днем.

— В Париж?

— Да. Бентли прожил гам двенадцать лет. Кто знает, что там может подвернуться под руку сыщику? В Париже англичане ведут себя более свободно и раскованно, чем в Лондоне.

— Честь и хвала нашему старшему инспектору! — восхищенно воскликнула Шейла. — Вот так энергия! Вам следовало бы родиться американцем, Роджер. Но хотелось бы знать, как вы найдете там старых друзей и знакомых Бентли?

— Но это ведь так просто, младенец мой прекрасный. Я направлюсь прямо в парижское отделение фирмы, поговорю с ее представителями как официальное лицо и через полчаса буду располагать всей нужной мне информацией.

— А ты знаешь, Роджер, — заметил с невольным восхищением Алек, — я не сомневаюсь, что ты ее получишь!

— Да, разумеется, получу. Итак, решено. После ленча я не торопясь, отъеду в Лондон, заскочу к себе домой за паспортом и сегодня же вечером пересеку Ла-Манш. Наверное, мне надо пойти уложить вещи, пока не позвонили к ленчу. Люблю принимать внезапные, потрясающие решения, они вселяют убежденность в важности собственной персоны. А вы, мисс Пьюрфой, отвезете меня после ленча на станцию?

— Доставим, конечно, — весьма неопределенно заметила мисс Пьюрфой. — Отец вас отвезет.

— Отец? — переспросил Роджер уже от двери и круто повернулся. — Я не ослышался? Вы действительно сказали "отец"? А почему не вы?

Мисс Пьюрфой зарделась.

— Ну... понимаете, я уже условилась на сегодня о другом... Но, разумеется, если вы хотите, чтобы именно я отвезла вас, я могу отменить это дело, но мне кажется, что отец...

— Прекратите мямлить, — сурово приказал Роджер. — Что вы собираетесь делать сегодня после ленча, женщина?

— Играть в гольф, черт бы вас побрал! — выпалила Шейла.

Роджер снова взялся за ручку двери.

— Увы мне, — грустно продекламировал он, — "прошли наши дни, отцвели и увяли..." "Лучше найти и потерять, чем..."

— Заткнитесь, Роджер! — пылая от смущения, воскликнула мисс Пьюрфой.

Глава 25 Ultima Thule {Предел земли (лит.). Здесь: конец повествования}

Итак, Роджер уехал в Париж. Через пару дней после его отъезда Алек получил письмо. В нем сообщалось, что Роджер уже вошел в контакт с парижским отделением фирмы, сотрудники которой оказались очень доброжелательными и желающими помочь людьми, а с главным управляющим он, наверное, подружился на всю жизнь. К письму была приложена записочка для Шейлы с немалым количеством цитат, в которых упоминалось имя "Чарльз" в весьма отрицательном смысле. Миссис Пьюрфой тоже получила письмо, в котором Роджер благодарил её за гостеприимство и намекал, что вскоре произойдут кое-какие интересные события.

Алек добросовестно приступил к исполнению порученной ему задачи. Он каждый день ездил в Лондон и наводил справки у деловых партнеров и знакомых Бентли. Авторитет "Курьер", которым он пользовался весьма широко, был для него пропуском, перед которым раскрывались двери и который развязывал языки, заставлял напрягать память и давал вполне удовлетворительные результаты. Дело в том, что наивные деловые люди надеялись получить известность, что было им очень кстати, если их имена появятся на страницах могущественной газеты "Дейли курьер". К сожалению, ни один из этих деловых знакомых Бентли не мог представить ни малейшего доказательств будто с ним было что-то не так, как следует быть.

Тем не менее была в предприятии и положительная сторона, даже очень положительная но это касалось самого Александра Грирсона. Никогда за всю жизнь ему еще не приходилось так много разговаривать с таким множеством незнакомых людей, и за очень короткий срок, и он научился поддерживать нужный разговор и, в определенной ситуации, забывая о своей природной молчаливости, становился иногда очень разговорчив.

Шейла тоже не могла похвастаться своими сыщицкими успехами в Уичфорде. Благородно подавив новообретенную страсть к гольфу, она всецело отдалась охоте за необходимой информацией. По правде сказать, ей не пришлось работать с таким напряжением всех сил, как Алеку, ей не приходилось обходить местных жителей пешком. Большой удобный красный автомобиль незамедлительно доставлял ее от одного дома к другому и терпеливо ждал у ворот, пока она брала интервью у обитателей дома. Друзья скончавшегося коммерсанта, торговцы, служащие фирмы, рабочие, одним словом все, кто когда-либо вступал с Бентли в деловые отношения, — всех она опрашивала неустанно и терпеливо, но никто из них не мог сообщить ничего действительно важного. Сыщикам-инспекторам становилось все очевиднее, что они зашли в тупик, о чем и было поведано Роджеру в общем письме.

Ответ Роджера принял форму телеграмм, посылаемых через краткие промежутки.

Первая сообщала:

Не беспокойтесь, я на верном пути больших открытий.

Через несколько часов Алек и Шейла получили вторую телеграмму:

Ожидаю потрясающих новостей.

На следующее утро:

Надежды подтвердились, события развиваются сокрушительно.

В тот же день:

О дети, ваш старший инспектор триумфатор.

И, наконец, на следующий день вечером им сообщили:

Дело закончено Алек может возвращаться домой. Остаюсь здесь еще некоторое время сугубо конфиденциально напишу позднее собираю письменные заявления сделанные под присягой привет Уильяму и Сондерсон.

А затем на целые две недели наступило сводящее с ума безмолвие. Алек уехал домой. Париж бомбардировали письма из Дорсетшира и Уичфорда с требованием сообщить новости. Сначала письма были вежливые, затем дерзкие, наконец — жалобные. Ни на одно из них Роджер не ответил ни единым словом. Дело в том, что он этих писем и не получал. Сменив гостиницу, он совершенно забыл оставить в прежней свой новый адрес, но все это выяснилось гораздо позже.

Наконец через три с лишним недели после отъезда Роджера в Париж и всего за десять дней до начала суда над миссис Бентли Алек получил пространное, отпечатанное на машинке "Заключение", а вскоре и письмо. Оно пришло с первой утренней почтой, и Алек весь завтрак потратил на то, чтобы его прочесть, время от времени прося Барбару передать ему мармелад и машинально поглощая пищу.

Вы помните, что наше повествование началось вот так же, со сцены завтрака, и мы заканчиваем его точно так же, сценой завтрака в доме Алека, представив на суд читателя письмо Роджера. Вот оно:

Дорогие Алек и Шейла (я посылаю, дети мои, это письмо вам обоим, чтобы не перепечатывать его дважды). Знаю, что вы оба проклинаете меня самыми последними словами за то, что я держал вас во мраке неизвестности все это время, но я не мог иначе, так как был занят в высшей степени деликатными и конфиденциальными переговорами с поверенными, адвокатами и прочими юристами, а также с такими важными людьми, как главный советник по уголовным делам и министр внутренних дел (представьте себе красочную картину, как Роджер вползает в кабинет последнего на четвереньках и целует министерские ботинки — то еще зрелище!). В связи с этим с меня было взято клятвенное обещание хранить переговоры в тайне, пока дело окончательно не прояснится. Теперь этот день настал, и я могу наконец отчитаться.

Прилагаю копию "Заключения", которое я написал в Париже. Другие копии я разослал: а) поверенному миссис Бентли, b) директору Бюро по расследованию уголовных преступлении и с) в соответствии с обещанием — Бергойну из "Дейли курьер".

В "Заключении" обо всем рассказано в логической, последовательной форме и о большей части событий вам известно. Поэтому данное письмо имеет целью показать, в назидательных целях, в чем мы были правы, в чем ошибались и что мне удалось под конец узнать в Париже.

Прежде всего должен отметить: мы были совершенно правы в главном предположении, что миссис Бентли не преступница. А ошибались мы с самого начала, в бездумном согласии со всеми окружающими, в том, что было совершено убийство. В конце концов мы отказались от этого мнения, но все равно ошиблись, решив потом, что имеем дело с самоубийством и попыткой Бентли затянуть тем самым петлю на шее жены. Констатирую эту ошибку с сожалением, так как очень убедительно обосновал такую мысль (не говоря уж о моем таланте все объяснять), да и сама идея была необыкновенно оригинальной. Однако необходимо честно признать: великолепное здание, воздвигнутое вашим старшим инспектором, не имело фактически никакого фундамента, точно так же, как и первоначальная теория, лелеемая полицией, над которой мы так плодотворно иронизировали.

Переходя прямо к сущности дела, скажу: существовало только одно вероятное объяснение причины смерти Бентли, которое ни разу не пришло никому из нас в голову, что, впрочем, вряд ли удивительно. Мы рассуждали о том, что его могли убить, мы заигрывали с мыслью о смерти из-за несчастного случая, мы воздвигали стройное, хорошенькое зданьице на предположении о самоубийстве, но мы ни разу, ни на минуту не предположили, что он мог умереть от естественных причин. А в этом и состоит разгадка этой таинственной истории. Мистер Джон Бентли, дети мои, почил естественной смертью.

Рассказывая об этом, я, как вы понимаете, поставил телегу впереди лошади, познакомив вас сразу со своими выводами, но не рассказав прежде о своих открытиях, позволивших прийти к данным выводам. А эти открытия, точнее открытие, так как к нему свелась вся информация, которую мне удалось раздобыть, заключаются в одном-единственном факте: Бентли был, так сказать, "наркоман" по части мышьяка! Вот где загвоздка! Вот в чем суть события. Этим объясняется то, что в его теле нашли количество мышьяка, превышающее смертельную дозу (другого человека такая доза убила бы на месте, ни для Бентли она была как бы закуской перед обедом), чему способствовало наличие мышьяка в лекарствах и так далее, и то, что он сам постоянно покупал мышьяк. Эту привычку, как я установил, укрепило и его постоянное употребление тонизирующих средств, содержащих мышьяк. Да, я огорчен тем, что разочаровал вас: тайна имеет такую обыкновенную разгадку, и нет здесь замешанного в деле бессердечного преступника, и не состоялось внушительное судебное заседание, которое вынесло бы смертный приговор, однако правда есть правда. Реальная жизнь часто преподносит нам подобные разочарования.

Кстати, на тот случай, если вы не знаете, что такое "наркоман" от мышьяка, объясняю: это такой господин, который обыкновенно поглощает мышьяк в удивительно больших дозах (например, в два раза превышающих смертельную) и делает это повседневно, будучи уверенным в том, что укрепляет тем самым жизненные силы. В некоторых случаях это действительно так. Постепенно дозы увеличиваются, привычка создает все больший иммунитет к яду. Классический пример "пожирателей" мышьяка — крестьяне Штирии {область в Австрии; административный центр город Грац}. Насколько я понимаю, они просто живут на мышьяке и с самыми благодетельными результатами. Нигде а мире нет людей более плотного и крепкого телосложения. Сам я в Штирии никогда не бывал и даже понятия не имею, где она находится, поэтому привожу данное свидетельство с чужих слов.

Нет необходимости рассказывать вам, как шаг за шагом я установил, что у Бентли есть такая удивительная причуда, об этом вы сможете прочитать в посылаемом мною документе. Скажу только, что с самого начала моих расследований во Франции мне все чаще и чаще приходилось слышать слово "мышьяк", и я решил проследить причину этого до логического конца. Почти все оставшееся время я посвятил сбору заверенных свидетельств на этот счет числом шестнадцать, которые прилагаются к "Заключению". Это свидетельства разных людей, которые или видели сами, как Бентли принимает большие дозы мышьяка, или тех, кому Бентли рассказывал, как у него сформировалась подобная привычка.

В Париже Бентли, по-видимому, почти не старался скрывать эту привычку, даже гордился ею, но это до женитьбы. После он уже был гораздо более осмотрителен, и, очевидно, ни жена, ни его братья не имели на этот счет ни малейших подозрений. Вернувшись в Англию, он уже ни единым словом не обмолвился о своем пристрастии. Лично я бы не удивился, узнав, что в течение нескольких последних лет он даже пытался отделаться от этой привычки. Возможно, в Лондоне ему сложнее было добывать мышьяк. Почувствовав себя очень плохо перед своей последней болезнью, он, очевидно в отчаянии, принял довольно большую дозу. Он уже открыто покупал мышьяк, предъявляя свою визитную карточку.

Как бы то ни было, дело сводится к следующему: Бентли умер от гастроэнтерита, вызванного или простудой, подхваченной на пикнике, или недоброкачественной пищей и, возможно (даже вполне вероятно), осложненного тем, что во время болезни он продолжал принимать мышьяк. По этой причине и от других бесчисленных снадобий, которыми он себя пичкал, его желудок находился в очень скверном состоянии, а ведь надо учесть, что он и от природы был предрасположен к гастроэнтериту.

Разумеется, это абсолютно очищает миссис Бентли от всех и всяческих подозрений. Она действительно говорила правду, объясняя, что и почему произошло, и мы, с самого начала считая ее невиновной, поступили очень умно. Конечно, если какому-нибудь субъекту очень захочется, то он может разразиться длинной тирадой против достоверности косвенных доказательств, но это было бы очень глупо со стороны данного субъекта. Да, косвенные доказательства могут быть несовершенны, могут привести к ложному обвинению как это и случилось бы в данном случае. Мы еще услышим в прессе негодующие вопли, а газетные колонки "Обратная связь" будут забиты в течение нескольких недель истерическими письмами разных чудаков, которые потребуют отмены системы косвенных доказательств во всех судебных процессах по делам об убийствах или, по крайней мере, забросают Апелляционный суд советами аннулировать все обвинительные вердикты, основанные только на косвенных доказательствах. С тем же успехом эти чудаки могут потребовать вообще отмены суда за убийство. Но на каждый случай убийства, где есть прямые доказательства, приходится по крайней мере пятьсот, где можно основываться только на косвенных. Вместе с тем на каждый ошибочный вердикт, вынесенный на этом основании, приходится по крайней мере с тысячу справедливых. Когда возникает эта старая дискуссия относительно косвенных свидетельств, я всегда вспоминаю о том, что сказал сэр Роберт Колльер, главный советник по уголовным делам, когда судили Франка Мюллера. Это было первое убийство на железной дороге, о котором вы наверняка не слышали. Убийца по ошибке взял шляпу убитого, а свою оставил. И сэр Роберт сказал: "Если вы найдете человека, кто а тот вечер был в этой шляпе, вы найдете убийцу и обвинение против него может считаться доказанным, как если бы его видели в момент совершения убийства". Я прекрасно знаю что этот ответ нельзя считать абсолютно исчерпывающим, однако далее я развивать эту тему не стану. Надо держать в узде своих любимых "коньков".

Итак, возвращаясь к миссис Бентли. Все доказательства, собранные мною, мистер Мэтьюз (адвокат миссис Бентли) и я представили на рассмотрение директору Бюро по расследованию уголовных преступлений, и он сразу же увидел, что наш материал в корне меняет дело. Защита представит его в суд, будет установлена невиновность миссис Бентли, и, таким образом, суда не будет. После долгого поглаживания подбородков, жевания губами, консультаций в министерстве внутренних дел и так далее и том) подобное, Коронный суд откажется от продолжения процесса. Другими словами, когда миссис Бентли доставят в зал суда, от имени обвинения будет внесено предложение nolle prosequi {Здесь: о прекращении преследования (лат.)}.

Вот и все. Это дело было интересно с психологической точки зрения. Удивительно, как мы сразу пришли к правильному выводу относительно миссис Бентли и то, как потом ошибались. Мне кажется, суждения по поводу каждого из семерки подозреваемых были совершенно справедливы, а в случаях с Алленом, братцем Уильямом и самой миссис Бентли мы были правы с самого начала. Мы возвели ужасную хулу на братца Альфреда, а миссис Аллен очернили еще больше. Но ведь дело само по себе удивительное: у всех семерых был самый убедительный мотив для убийства Бентли, а умер он естественной смертью! И вряд ли собирался запутать нас касательно причины своей смерти. Дело в том, что мы слишком много внимания уделили чисто психологическим возможностям и недостаточно — фактической стороне. Мы дали увлечь себя фантастическим, но совершенно беспочвенным гипотезам в отношении совершенно порядочных и уважаемых граждан.

Да, кое-какие мелочи еще остаются неясными, но так как они совсем не относятся к делу, не будем о них беспокоиться. Например, в отношении братца Уильяма. Тогда в своей конторе он действительно чрезвычайно испугался, когда я упомянул о некрасивых подробностях из жизни одного из мужских представителей семейного клана Бентли. Думаю, у него самого на совести было несколько интрижек, и он ужасно боялся, как бы об этом не узнала Сондерсон. Кстати, скоро, очевидно, будет объявлено о помолвке — если, конечно, братцу Уильяму не удастся ускользнуть, пока не поздно. Склонен думать также, что на счету миссис Бентли интрижка с Алленом была не первой, и оба, братец Уильям и братец Альфред, об этом знали. Но это исключительно из области догадок.

Все остальные, конечно, даже Мэри Блауэр, вышли из этой ситуации с незапятнанной репутацией или сравнительно незапятнанной, но лишь в одном случае я раскаиваюсь по поводу первоначального мнения, которое у меня сложилось, — в отношении миссис Аллен. В последнее время я нередко встречался с Алленом (судебные власти неоднократно вызывали его на ковер), и раз или два он приглашал меня в Уичфорд к себе на обед. Миссис Аллен — настоящая, мужественная женщина и чертовски проницательно судит о человеческой природе. В некоторых отношениях она, очевидно, действительно "холодильник", но в таком случае я всецело за "холодильники". Она принимает Аллена таким, какой он есть на самом деле, она совершенно простила ему его проступок и является замечательным человеком и прекрасной женой. Она одна из тех редких женщин, которые способны видеть мужчину таким, каким его создал Господь Бог, она не пытается переделать его на свою колодку. Это очень редкий и драгоценный дар, моя милая Шейла!

Ну что ж, au revoir, mes enfants {До свидания, мои дети (фр.)} (сказывается влияние моей недавней поездки). Шейла, скоро я приеду в Уичфорд засвидетельствовать свое почтение вашим прекрасным родителям и поблагодарить их за оказанную помощь. Поэтому рассчитываю, что вы отмените в тот день все вероятные свидания с красным автомобилем. Пожалуйста, покажите родителям прилагаемое "Заключение", чтобы они убедились в ненапрасности своего гостеприимства. Алек, будь добр, передай мой низкий поклон Барбаре и узнай, могу ли я в ближайшем будущем побывать в Дорсетшире и завершить мой прерванный визит, прежде чем прочно засяду за свою будущую книгу, черт бы ее побрал, а так как ответ твоей жены непременно будет положительным, то, пожалуйста, сразу и поблагодари ее от меня.

Итак, бывший инспектор, но все еще ваш старший,

Роджер Шерингэм.


БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА: "Отравление в Уичфорде"

Второй роман сериала, в котором смело реализованы намеки на оригинальность, присутствовавшие в первом деле Шерингэма. То, что ранее было иногда вставляемыми к месту замечаниями новоявленного детектива о его недоверии к судебной системе Великобритании и здравому смыслу простых граждан, в данном деле превратилось чуть ли не в литературный манифест. Текст "Отравления в Уичфорде" нашпигован мнениями героя на темы морали и общественного мнения. Роджер Шерингэм выступает здесь в облике жесткого нонконформиста, активного борца со знаменитым британским лицемерием и социального реформатора.

Вдохновленный успешным результатом дела в Лейтон-Корте, известный писатель ввязывается в расследование сенсационного преступления, не имеющего к нему лично никакого отношения. Вряд ли в истории детектива найдется второй подобный случай. Подвигает его на это не что иное, как желание выступить против общественного мнения и доказать ему, что оно опирается на ложные посылки. Как выясняется в конце романа, нонконформизм Шерингэма находится в полном соответствии с нонконформизмом автора.

В Уичфордском деле нарушен один из основополагающих законов детективного жанра. Причем сделано это не для того, чтобы поразить читателя непредсказуемым разрешением дела. Запретный ход демонстрирует, как сложившаяся ситуация будет оценена присяжными и публикой и каким образом произойдет неизбежная судебная ошибка. В сущности, роман является вывернутым наизнанку детективом. Поскольку допущенная вольность была литературно оправдана, она не вызвала столь бурные споры, как знаменитое "Убийство Роджера Экройда" Агаты Кристи.

Со времени своего первого расследования Шерингэм серьезно занялся изучением истории криминалистики, и во втором романе он цитирует известные дела не хуже карровского доктора Фелла, и даже предлагает — хотя и несколько скомканно свою версию дела миссис Томсон. Кроме того, здесь его претензии на психологический подход выглядят куда более обоснованными. Он комментирует различие в британском и французском подходе к расследованию, что впоследствии разовьется у него в устойчивую привычку.

Как бы компенсируя серьезность многих своих филиппик, Шерингэм сыплет шутками чаще обычного. Кроме того, роман содержит довольно смелые для своего времени сексуальные аллюзии, а глава 8 заканчивается попыткой впечатлить читателя ощущением ужаса, источаемого тайными человеческими страстями, приводящими к преступлению. Столь богатая эмоциональная палитра малохарактерная даже для более поздних детективов.

Вскользь читателю сообщается причина, по которой Шерингэм остался неженат в весьма солидном возрасте. Его неизменное заигрывание с девушками не мешает ему смутиться, когда объектом заигрываний становится он сам. Его отношения с Шейлой подходят ближе всего к тому, что можно было бы назвать серьезным увлечением, и по неожиданному перелому в их общении чувствуется, что автору пришлось искусственно внести нотку отчуждения в облике неизвестного молодого человека. Хотя на последних страницах читателю дают понять, что Роджер готов возобновить отношения, мы знаем, что этого не произойдет. Приличия в конце концов одерживают верх. Так и не представшая перед читателем миссис Бентли спасена, Роджер Шерингэм — нет, и нам еще долго предстоит гадать, как же он относится к женщинам на самом деле.

Вышел в Англии в 1926 году.

Перевод выполнен М. Тугушевой специально для настоящего издания и публикуется впервые.

А. Астапенков


Оглавление

  • Беркли Энтони Отравление в Уичфорде
  • Глава 1 Мармелад и убийство
  • Глава 2   Изложение сути дела
  • Глава 3 Мистер Шерингэм спрашивает: "Зачем?"
  • Глава 4   Прибытие в Уичфорд
  • Глава 5 Все касающееся мышьяка
  • Глава 6 Знакомящая нас с мисс Пьюрфой
  • Глава 7 Практически не имеющая отношения к главной теме повествования
  • Глава 8 Тройственный союз
  • Глава 9 Разговор с не настоящей леди
  • Глава 10 Ужасное обращение с женщиной
  • Глава 11 Исключительно о женщинах
  • Глава 12 Человеческий фактор
  • Глава 13 Что сказала миссис Бентли
  • Глава 14 Разговор с настоящей леди
  • Глава 15 Прием у мисс Блауэр
  • Глава 16 Совещание у гладильной доски
  • Глава 17 Мистер Аллен говорит
  • Глава 18 Мистер Шерингэм читает лекцию о прелюбодеянии
  • Глава 19 Которая знакомит нас с братьями Бентли
  • Глава 20 Мистер Шерингэм подводит итоги
  • Глава 21 Двойное виски
  • Глава 22 Вторжение романтики
  • Глава 23 Последние открытия
  • Глава 24 Злодейство без маски
  • Глава 25 Ultima Thule {Предел земли (лит.). Здесь: конец повествования}

  • загрузка...