КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 578388 томов
Объем библиотеки - 865 Гб.
Всего авторов - 231513
Пользователей - 106405

Последние комментарии

Впечатления

Serg55 про Вязовский: Властелин земли (Неотсортированное)

нормальные книги, жду продолжение...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Colourban про Абрамов: Большое Домино (Альтернативная история)

5-я книга в самиздате есть, а издательский файл будет только когда опубликуют в бумаге.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Абрамов: Большое Домино (Альтернативная история)

5 книга будет?

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Котова: Стальные небеса (Героическая фантастика)

Это не автор заблокировала. Это ЛитРес заблокировал - они эти книги продают.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Serg55 про Котова: Стальные небеса (Героическая фантастика)

Хорошие книги, но автор почему-то их заблокировала для чтения?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Винокуров: Начало (Космическая фантастика)

Читать о матерном дебиле не интересно, так как большая часть речи матерные связки и самоунижение личного достоинства ГГ. Я с автором и ГГ о его умственными способностями согласен и потому читать не интересно. Отстой.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
каркуша про жизнь-цитаты: Русская жизнь-цитаты 14-21.06.2022 (Публицистика)

Познавательно,но это "глас вопиющего в пустыне..."

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).

«Если», 2000 № 12 [Марина Дяченко] (fb2) читать онлайн

- «Если», 2000 № 12 (пер. Аркадий Юрьевич Кабалкин, ...) (и.с. Журнал «Если»-94) 4.77 Мб, 300с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Марина и Сергей Дяченко - Дэйв Крик - Кир Булычев - Пол Макоули - Орсон Скотт Кард

Настройки текста:



«ЕСЛИ», 2000 № 12


Дэйв Крик
ДИПЛОМАТ

В джунглях обреченной ледяной планеты…

«Хотя джунглей здесь как раз и немного», — подумала Чанда Касмира, посол Земного Содружества. Вместе с жительницей долин, Д’жирар, она приближалась к месту, где было совершено зверство. На эту планету она прибыла на борту космолета «Нивара», звездного корабля, принадлежащего дипломатической службе Содружества. В настоящий момент «Нивара» совершала орбитальный полет вокруг Сплендора. Большинство сплендорианских деревьев высотой едва превышали три метра: они пригибались к почве, стремясь вобрать в себя побольше ее тепла. Растительность между деревьями имела толстые и кожистые листья, что позволяло хорошо сохранять влагу. Яркая окраска этих растений, алая, желтая и оранжевая, должна была привлекать немногочисленных летучих насекомых Сплендора, единственных разносчиков семян.

— Мы приближаемся, — проговорила Д’жирар. — Я чувствую запах древесной гари.

Кожа жительницы долин, покрытая редкой чешуей, имела зеленоватый оттенок. Один из коллег Чанды заметил, что этот оттенок прекрасно сочетается с нежно-коричневым цветом землянки. «Вы составляете прекрасно подобранный ансамбль», — несколько ехидно прозвучала его похвала.

Вообще, в этом что-то было. Д’жирар оказалась первой из жителей долины, с кем восемь лет назад люди установили контакт, и с тех пор она помогла десяткам сплендорианских племен смириться с тем, что им придется покинуть родную планету во избежание гибели будущих поколений. Космолет Содружества «Эразмус» провел здесь последние восемь лет, разъясняя всем жителям последствия надвигающейся опасности и готовя их к переселению с гор и долин Сплендора в новые миры.

Собрениане были видом воинственным, и оружейное дело считалось у них высшей формой искусства. Когда их корабль не ответил на вызов, посланный капитаном «Эразмуса», Земное Содружество направило на Сплендор посла, Чанду, на корабле «Нивара». Впрочем, и на вызовы «Нивары» собрениане также отвечать не стали.

Хотя постоянное перескакивание с одной планеты на другую было утомительным, да и регулярное «тушение очагов пожара», как часто называли ее занятие в дипломатических кругах, надоедало, Чанда предпочитала такую жизнь тихому прозябанию. Нет, унылое сидение в посольских кабинетах не для нее!

Чанда и Д’жирар приземлились на поляне в полукилометре от места нападения. Теперь Чанде предстояло перелезть через нагромождение переплетенных лоз, слишком высокое — в полтора метра — и слишком широкое, чтобы его обойти. Стояла жара, 28 °C, к которой Чанда не привыкла. Да и тяготение планеты, превышавшее на треть земное, дела не облегчало.

Она оглянулась на Д’жирар, не нуждается ли та в помощи. Голова жительницы долин едва доходила Чанде до плеча. Однако Чанда, как оказалось, недостаточно изучила возможности аборигенов: мощные сильные ноги Д’жирар и когти на пальцах ног отлично помогали ей, а покачивающийся из стороны в сторону толстый хвост служил прекрасным балансиром.

Жители долин были одним из двух разумных видов обитателей планеты, которыми мог похвалиться Сплендор. Народ Д’жирар жил либо у подножия вулканов, либо у экватора. Аборигены славились изготовлением металлических орудий труда и оружия. Другой разумный вид обитателей Сплендора, горцы, могли проживать только в холодных областях и занимались охотой. Меха они обменивали у жителей долин на плоды их ремесел.

На взгляд Чанды, сосуществование двух рас было идеально уравновешено, если бы не одно обстоятельство, как оказалось, чрезвычайно важное. Выяснилось, что через 90 лет горячая газовая туманность, выброс сверхновой, вспыхнувшей десять тысяч лет назад, сделает Сплендор необитаемым.

А хуже всего было то, что никто не смог найти мира, который подошел бы обоим видам спледорианцев. Поэтому горцев депортировали на планету в системе Сократа, а жителей долин — в один из миров системы Кардашева.

Чанда говорила Д’жирар, что той необязательно лететь вместе с ней. Но ответ, который она услышала по даталинку, прозвучал решительно: «Я должна сама во всем разобраться».

Чанда пробиралась по лесу, едва освещенному лучами сплендорианского светила, Пинпойнта, с трудом проникавшими сквозь густую листву, и вдруг зажмурилась: яростный, ничем не смягченный блеск Пинпойнта ударил ей в глаза.

Перед ними на километр простиралось опустошенное пространство, края которого были словно обрезаны скальпелем хирурга. Кое-где виднелись обломки стволов деревьев, редкие пни, куски лиан, осколки то ли чашек, то ли плошек — напоминание о том, что местность была населена. И больше ничего.

Над головой подруг прожужжал записывающий зонд с «Нивары», похожий на серебристый бейсбольный мяч, и вновь наступила полная тишина. На Сплендоре существ, подобных птицам и насекомым, было меньше, чем на Земле. Но лишь теперь Чанда осознала, что их щебет и гомон, трепетание крылышек и легкое постукивание крохотных ножек составляли часть привычного шумового фона планеты. Ныне небо казалось пустым… очищенным от жизни.

Чанда с «Нивары» уже оценила размеры зоны бедствия и знала, что ее площадь протянулась еще на девять с половиной километров от точки их приземления.

Д’жирар сказала:

— Здесь обитало много дюжин жителей долин. За что собрениане их убили?

Чанда покачала головой:

— Возможно, им помешал сам факт присутствия аборигенов. А может, собрениане посчитали, что эта планета уже мертва.

Д’жирар посмотрела на небо, словно проплывающие в нем легкие облачка могли принести ответ.

— Но ведь она жива, — взгляд жительницы долин вновь обратился к Чанде. — Вы рассчитываете вскоре получить от собрениан какое-то объяснение?

— Они обычно не торопятся с ответом. По крайней мере, так было в течение всего периода их недолгого общения с человечеством.

— Тогда мне придется кое о чем вас попросить.

* * *

Вокруг простирался типичный сплендорианский пейзаж… насколько вообще отдельно взятая местность может оказаться типичной для целой планеты. Чанда знала, что образное выражение редко бывает точным, но здесь сравнение «раскаленный докрасна» приобретало первоначальный смысл: поток лавы, струившийся по краю деревни, служил тому примером. Потоки раскаленного воздуха, адского огня… Как аборигены могут такое выносить?!

За этим вулканическим потоком, за линией приземистых деревьев, обозначавших конец долины, начинался край, где жили горцы. Невероятно! Чанда знала, что на Земле встречались горы и более высокие. Но здешнее причудливое нагромождение скал всякий раз поражало ее своей грандиозностью. Ближайшие вздымались над деревней на высоту нескольких тысяч метров. Их длинные тени пересекали всю долину. Сами же отроги уходили вдаль ряд за рядом, причем возрастая по мере удаления.

Селяне побросали свои дела — ковку копий, раздувание мехов, — чтобы присутствовать при возвращении родича и гостя-человека. Они торопились навстречу, окружали прибывших, но Д’жирар, не обращая на них внимания, пробивалась через толпу, стремясь поскорее пройти вперед.

Чанда, по земной привычке, ожидала, что местные выкажут любопытство или страх. Однако толпа молча и бесстрастно наблюдала ее тяжкие шаги — все-таки на треть больше земного тяготения! Впрочем, выражение их глаз можно было истолковать как дружелюбное. «Вот дура! — мысленно обругала себя Чанда. — Аборигены впервые познакомились с землянами целых восемь лет назад. В конце концов, многие из них знали даже святого Майка Кристофера!»

Жители этой долины были следующими претендентами на эвакуацию в систему Кардашева, и Д’жирар попросила, чтобы Чанда попрощалась с ними сегодня.

А’доранон стояла перед своей хижиной. Она была старше Д’жирар и выше ростом. Это означало, что ее макушка доходила Чанде до подбородка. Д’жирар торопливо обняла ее и сразу ринулась в хижину, по-видимому, к своей племяннице.

А’доранон сказала:

— Я счастлива встретиться с новой подругой Д’жирар.

Чанда удивленно подняла брови:

— У вас есть даталинк?!

— Я попросила землян с «Эразмуса» имплантировать мне это устройство. У меня бывает много контактов с инопланетянами.

А’доранон пригласила Чанду в свою хижину. Для этого Чанде пришлось нагнуться. Д’жирар сидела, обняв за плечи юную жительницу долин. Она подняла глаза и представила девушку:

— Это У’тарна.

Девушка была покрыта блестящими ярко-зелеными чешуйками, у нее был кроткий взгляд и очень подвижный хвостик.

— Счастлива встретить вас, — промолвила Чанда.

Д’жирар перевела Чанде довольно пространный ответ У’тарны.

— Она также рада вас видеть. А еще она интересуется, когда мы сможем отправиться на Кардашев и когда она получит даталинк.

— Шустрая девчушка, — улыбнулась Чанда.

А’доранон заметила:

— Она вечно рассуждает о космосе и землянах. В ней кипит кровь путешественников, как и в Д’жирар.

— Что ж, «Эразмус» скоро будет здесь, — ответила Чанда. — И тогда ваша деревня наконец отправится в путь. А даталинк ей смогут встроить прямо на корабле.

Еще один вопрос через переводчика, еще один такой же замедленный ответ.

— У’тарна благодарит вас, — пояснила Д’жирар. — И я тоже вас благодарю за то, что позволили мне повидать близких перед разлукой…

— А каковы ваши планы? Что вы собираетесь делать после этих переговоров? — спросила Чанда.

— Я покину этот мир, чтобы какое-то время пожить со своим народом на Кардашеве. Моему народу трудно будет освоиться на новой планете, да еще без горцев. Я им помогу. Ну а потом я стану настоящим космонавтом, как земляне.

Чанда кивнула.

— Я постараюсь, чтобы вы последовали за ними. Но сначала мы должны остановить собрениан.

* * *

Чанда и Д’жирар вернулись на «Нивару». Экипаж корабля насчитывал двадцать человек и состоял в основном из дипломатов. Вооруженность корабля была минимальной, но его легкий шаттл идеально подходил для быстрых челночных рейсов к поверхности планет. Чанда побаивалась, что им вскоре понадобится гораздо больший челнок для экстренной эвакуации населения. Шестидесятиметровая «Нивара» в случае крайней необходимости могла сесть на планету, но для пассажирских перевозок была совершенно непригодна.

Чанда сразу отвела Д’жирар на капитанский мостик, чтобы познакомить с командиром «Нивары», Трентоном Брэмом. Представление оказалось кратким: у Брэма имелись важные новости.

— Только что ответил собренианский корабль. Командир Домерлан согласился встретиться с вами обеими.

— Вы готовитесь к его прибытию?

— Нет. Он ждет вас на борту своего корабля. Немедленно.

— Почему-то у меня создается впечатление, что нам приказывают явиться.

— Возможно, так оно и есть, — ответил капитан Брэм. — Будьте осторожны.

Хвост Д’жирар нервно застучал по полу.

— Он ведь не причинит вреда послу? Не так ли?

— Трудно сказать, — отозвалась Чанда. — Собрениане очень низкого мнения о большинстве других галактических видов. Да что это я…

Обо всех галактических видах!.. Вы готовы в путь?

— Готова, — отрапортовала жительница долин и последовала за Чандой на шаттл.

* * *

Командир Домерлан принял Чанду и Д’жирар в своей каюте на борту «Мелариона». Когда они представились, Домерлан внимательно оглядел их, причем его широко расставленные глаза вращались независимо друг от друга. Как ни старалась Чанда, ей не удалось уловить настроение собренианина — ни по выражению этих неприятно подвижных глаз, ни по посадке его тупорылой головы, ни по движениям мускулистых конечностей и мощного торса.

В каюте Домерлана было тепло и влажно, откуда-то сверху струился тусклый свет. Единственный стул и узкая кровать, напоминающая больничную койку, составляли всю обстановку. В комнате стоял затхлый запах, какой-то животный, непохожий на атмосферу кораблей землян. Одежда Домерлана представляла собой многослойную мантию из переливчатой зеленой ткани с красной и фиолетовой искрой. Никакого угощения посетителям не предложили.

Домерлан заговорил, и даталинк перевел. Чанда услышала следующее:

— Я поздравляю вас, посол Касмира, ваша настойчивость принесла плоды. Вас тоже, Д’жирар. Обычно проходит много дней, прежде чем я соглашаюсь принять представителей иных миров. Но моя добрая воля велела мне увидеть вас безотлагательно, как только я узнал о прискорбном инциденте.

Чанда скрыла свои чувства за дипломатической улыбкой, хотя не была уверена, что собренианин сможет ее оценить: неизвестно, умел ли он вообще читать выражение лица землян. Окинув взглядом скудную обстановку каюты, она сказала:

— Я ожидала, что лучшие образцы собренианского оружия украшают стены вашего кабинета, напоминая о родном доме.

— Я не слишком сентиментален, — коротко ответил Домерлан.

С прелюдией было покончено, настал черед лобовой атаки.

— Возможно, именно отсутствие сентиментальности объясняет поступок, который Земное Содружество, откровенно говоря, считает чудовищным.

— Это была ошибка. Испытание оружия. Мы не знали о наличии в джунглях каких-то обитателей.

«Простая сканирующая разведка местности позволила бы это выяснить», — подумала Чанда.

— Содружество желает знать, — продолжала Чанда, — по какому принципу для ваших испытаний был выбран именно Сплендор?

— Мы сочли, что, поскольку жизнь на данной планете все равно будет сметена, она идеально подходит для наших целей.

Чанда услышала легкий шорох: кончик хвоста Д’жирар нервно мел туда-сюда по жесткому черному полу.

— Но ведь жизнь на Сплендоре продолжается, — заметила Чанда.

— И эти испытания могут в корне нарушить экологический баланс планеты. Растущие на экваторе деревья обеспечивают большую долю всего кислорода.

— К сожалению.

— Содружество приняло на себя ответственность за эвакуацию обитателей этого мира.

— Так же, как я принимаю на себя ответственность за произошедший инцидент. Однако испытания будут продолжены.

— Не можем ли мы договориться о моратории на то время, пока не состоятся переговоры на высшем уровне и пока Содружество не осуществит депортацию последнего сплендорианца из зоны испытаний?

— Я получаю приказы высшего командования, и они изменению не подлежат.

Чанда сделала глубокий вдох, стараясь не взорваться.

— Но принести в этот тихий спокойный мир подобную жестокость…

— Населению Земли нечем перед нами гордиться. Мне стоит лишь упомянуть о Великой войне…

Это был меткий и сильный удар. Четырьмя десятилетиями ранее несколько дюжин миров, колонизированных землянами — К’Нандра, Аролс, даже Чордарли, — были вовлечены в глобальный конфликт. Погибли миллиарды представителей различных галактических рас.

— Вы ведь тогда были достаточно взрослой, чтобы помнить этот конфликт? — спросил Домерлан.

— Я была молода. И бодрствовала. Мне было четырнадцать субъективных лет.

— В бодрствующем состоянии? Не понимаю.

— Извините. Это личные подробности. Суть в том, что я до сих пор не считаю, будто поступки моего вида имеют отношение к этому делу.

Домерлан расправил складки своей переливчатой мантии.

— Давайте заглянем в будущее. Сплендор никакого стратегического значения не имеет. Содружество не обозначило здесь свое военное присутствие и не открыло посольство.

Чанда пожала плечами.

— В этом не было нужды…

— Разумеется. Обитатели Сплендора не путешествуют в космосе. Через два собренианских поколения этот мир превратится в необитаемый. Несколько поколений назад мой родной мир пережил массированный метеоритный удар. Но в результате этой катастрофы популяция улучшилась. Выжили сильнейшие и быстро возродили нашу цивилизацию. А что касается Сплендора, даже если жизнь здесь восстановится, это произойдет в таком далеком будущем, что к нам не будет иметь никакого отношения. Я ничем не могу вам помочь.

Ладно. Зайдем с другой стороны…

— Капитан Домерлан, — молвила Чанда. — Земное Содружество хотело бы поддерживать добрые отношения с собренианским народом. Однако будет трудно иметь дело с теми, кого мы считаем повинными в геноциде. Если однажды мы решим договориться о взаимной торговле…

Домерлан шумно выдохнул. Что это было? Собренианский смех?

— Наши технологии далеко превосходят ваши и позволяют создавать любые материальные ценности. Даже человечество переросло рыночную экономику. Не говоря уже о собренианах.

— Возможно, научное партнерство…

— Собренианская наука не идет ни в какое сравнение с земной.

Д’жирар сделала шаг к Домерлану.

— Вы объявили себя личностью доброй воли. Являлись ли эти слова ложью?

Чанда ошарашенно откашлялась, заслышав этот совершенно не дипломатический вопрос. В переговорах можно сколь угодно жестко давить на противную сторону, но категорически запрещено называть своего собеседника лжецом!

Однако Домерлан остался невозмутимым.

— Я ценю любую жизнь, — подтвердил он. — Но жизнь собрениан я ставлю выше всех прочих. И вам следует знать, что моему народу непонятно, почему другие галактические виды не придерживаются такой же точки зрения.

— Капитан Домерлан, сплендорианцы сейчас бедствуют. Не исключено, что многим все-таки придется погибнуть.

— Обсуждаемые испытания очень важны для моего народа. Они должны быть проведены в пределах пригодной для жизни атмосферы и все еще живой экологии. Для чистоты эксперимента они должны производиться при наличии обитателей, рассеянных по большой площади.

Только так будет достигнут оптимальный результат. Программа испытаний сложна в высшей степени, а изучаемое разрушительное устройство, дераптор, действует автоматически.

Д’жирар бросилась к Домерлану с недвусмысленными намерениями, и Чанда, понимая ее чувства, не винила подругу. Тем не менее она предостерегающе положила руку на плечо сплендорианке. Жители долин редко проявляли склонность к насилию, но кто бы удержался, услышав, как ваш народ называют «рассеянными по площади обитателями»? Что ж, коль не сработала морковка, попробуем погрозить палкой.

— Полагаю, — проговорила Чанда, — что и капитан «Нивары», и капитан «Эразмуса» охотно используют ваш автоматический агрегат в качестве мишени. В то же время, нам бы не хотелось брать на мушку «Меларион» как изначальный источник программы испытаний…

— Это было бы весьма неразумно, если иметь в виду нашу превосходящую огневую мощь, — откликнулся Домерлан, — особенно с учетом того, что «Меларион» не является источником программы испытаний.

Это была очень интересная информация, и возможно, некий дипломатический подарок Домерлана послу землян.

— Могу я полюбопытствовать, что же является их источником?

Домерлан не дрогнул.

— Вы спросили. Вопрос остается без ответа. Мы приносим извинения за причиненные неудобства. Присутствие жителей долин оказалось непредвиденным.

— И все же вы продолжаете утверждать, что для ваших испытаний необходима именно планета.

— Не могу оспаривать ваш вывод. Не могу и отложить испытания: приказ есть приказ. Имейте в виду: любая ваша попытка удалить оставшихся сплендорианцев до начала следующей атаки приведет лишь к тому, что час очередного эксперимента будет приближен. Мы должны сохранить плотность населения на прежнем уровне, чтобы получить достоверные результаты.

— Насколько ограничено отпущенное нам время?

— Не могу сказать.

— Какие области Сплендора стоят на очереди? Только экваториальные?

— Оставляю это без комментариев и не стану называть конкретные цели. Хотя, впрочем, будет разумно эвакуировать в первую очередь живущих на экваторе. Это позволит нам получить интересные результаты…

Чанда задумалась, в чем же состоит особый интерес: в том, что население поспешит из обстреливаемых областей или устремится в них.

Д’жирар сказала:

— Это будет трудно осуществить. Есть целые племена, которым ничего не известно об опасности сверхновой. Многие из них не ведают, что есть на свете другие разумные существа, кроме жителей соседних долин и горцев.

— Все равно, — заявила Чанда, — мы постараемся спасти столько, сколько сможем. — И, обратившись к Домерлану, спросила: — Могли бы вы сообщить нам примерное время следующего испытания? Сколько у нас осталось часов? Или дней?

— Вы узнаете об этом тогда, когда это произойдет. А сейчас можете удалиться.

Посол должен уметь понимать намеки. Но здесь намека не было. Чанда слегка кивнула Домерлану, взяла Д’жирар под локоть и поспешила убраться с этого чертова корабля.

* * *

Пересекая на шаттле сплендорианские небеса, Чандра разглядывала деревню. Посреди похожей на степь равнины открывалась зона хаоса, который земляне надеялись никогда не увидеть на этой планете.

Женщины метались в панике, стараясь собрать в кучу мужчин. Все, как один, низкорослые, растерянные, поведением больше напоминающие детей, а не будущих продолжателей рода, — они явно считали развлечением увертываться от женщин и разбегаться от них в разные стороны. Д’жирар тщетно призывала народ к спокойствию. Она стояла на большом валуне и размахивала руками, стараясь всех перекричать, но ее никто не слушал. Не помогало, а скорее вредило присутствие дюжины рослых землян, которые не могли объясниться с существами, не имеющими встроенных даталинков.

Эти земляне прибыли вместе с Д’жирар в больших эвакуационных шаттлах, одном с «Нивары» и двух других с «Эразмуса». Эвакуация родной деревни Д’жирар была отложена: той вроде бы ничего не грозило. Вместо нее решено было убрать от греха подальше жителей этого селения.

Прибытие землян потрясло обитателей деревни, которые, оказалось, понятия не имели, что на звездах живут разумные существа. Экипажи шаттлов пока стояли поодаль, но вскоре им предстояло вмешаться и начать посадку селян в челноки, хотят они того или нет.

Впрочем, Чанда не была уверена, что именно этим туземцам грозит нападение собрениан. Просто их поселение оказалось ближе других к месту недавнего удара. Землянка попросила пилота поскорее осуществить высадку, так как рев двигателей и облака пыли, взметнувшиеся при подлете, лишь добавляли общей паники и смятения.

Выпрыгнув из открытого воздушного шлюза на грунт, Чанда прищурилась от разъедавшей глаза пыли. Обмахнув лицо ладонью, она направилась к Д’жирар. Некоторые женщины при виде ее в страхе бросились прочь, другие, подхватив легкомысленных мужчин, скрылись в хижинах.

Крохотный ручеек лавы из соседнего вулкана питал деревенские плавильные печи. Чанда миновала брошенные очаги с их кузнечными мехами и кучами недоделанных ножей и копий. Она знала, что этим ремеслом занималась в юности и Д’жирар.

Теперь Д’жирар была неким подобием посла при землянах-космо-навтах, посредником между ними и жителями долин.

Когда Чанда приблизилась к ней, сплендорианка спрыгнула с валуна и зашагала навстречу подруге по утоптанной до каменной твердости земле.

— Мы пытаемся оторвать этих людей от их домов по причине, им совершенно не понятной. Один вид землян и их кораблей нагоняет на них ужас. Меня они никогда раньше не встречали и не знают, можно ли мне доверять.

Чанда взмахом руки обвела деревню.

— Ты предпочла бы оставить сплендориан здесь?

— Вы же знаете, что это не так. Просто я подумала… больше помощи из Содружества нам не пришлют?

— Я обратилась с такой просьбой, но пройдет несколько дней, прежде чем Содружество получит мое послание.

— Мы думали, что можем верить землянам. Майк сказал, что мы должны вам доверять.

Чанда нахмурилась. Майк Кристофер был старшим офицером по контактам на борту исследовательского корабля «Азаф Холл», который восемь лет назад установил первый контакт с жителями этой планеты. В его дерзкий план входило спасение обоих разумных видов Сплендора. Именно ему принадлежало решение переселить жителей долин и горцев в разные миры. Каждый вид научится жить отдельно в течение нескольких поколений, пока не минует опасность сверхновой. Затем разделенный народ сможет воссоединиться на родной планете. Если, конечно, к тому времени собрениане не уничтожат ее.

Майк и «Азаф Холл» отчалили, а «Эразмус» справиться со всем объемом работ не мог. Так что на долю Чанды выпала главная ответственность.

— Мне очень жаль, — ответила она Д’жирар, — но много времени прошло с той поры, когда Майк давал свои обещания. Теперь ситуация изменилась — собрениане ведут себя слишком нагло, и если мы не проявим гибкости, не избежать войны.

— Война… это такая очень большая драка, о которой вы говорили?

Чанда сообразила, что в словарный запас даталинка, встроенного сплендорианке, слово «война» не входило.

— Так и есть. Представь себе, что испытания собренианского оружия начнутся по всему Сплендору. Это война.

Хвост Д’жирар дважды дернулся, взметая пыль, затем свернулся в клубок.

— Так значит, человечество не станет драться с собренианами? Чтобы избежать «войны»?

Ветер переменился, и Чанда, ощутив едкий запах, идущий от потока лавы, закашлялась.

— Предполагается, что население в любом случае покинет планету. А сам Сплендор умрет по истечении столетия. Мне очень жаль, Д’жирар…

— Так значит землянам нельзя доверять?..

— Знаешь, Д’жирар, все, что мы можем сделать сейчас, это спасти население несчастной деревни. Ведь неизвестно, сколько у нас времени до нового удара. Селян надо как-то успокоить и погрузить в шаттлы.

* * *

Это оказалось делом нелегким. Земляне оставались на краю деревни, а Д’жирар изо всех сил старалась растолковать ее жителям, что собой представляют эти существа со звезд и почему им самим необходимо срочно покинуть насиженное место. Однако до большинства селян ее рассказ не доходил, и только десяток туземцев из ста построились у шлюзов шаттлов.

Примерно половина оставшихся, в основном молодые женщины, твердо обосновались возле своих хижин и явно приготовились к обороне. Некоторые схватились за копья, служившие предметом их гордости и средством пропитания. Чанда обратилась к лейтенанту Тирнану, офицеру, который возглавлял отряд Содружества:

— Мы попытаемся убедить местных сложить оружие. С ними поговорит Д’жирар. Если из этого ничего не получится, вам придется применить оглушающие станнеры. Поставьте их на самую малую мощность и постарайтесь, чтобы лучи не задевали детей и мужчин. Даже слабый удар может им серьезно повредить.

— Ладно, посол.

Чанда не могла не отметить, как тонко лейтенант принял к исполнению ее приказ, создав впечатление, что выслушивает рекомендацию, то есть сохраняет независимость, а не подчиняется какому-то штатскому лицу.

Чанда обернулась к Д’жирар:

— Готовы?

— Да, — отозвалась сплендорианка, делая шаг в сторону толпы. Чанда продолжала наблюдать за ней, но мысли ее вертелись вокруг Домерлана. Она была очень зла, что тот вынудил ее прибегнуть к отчаянным мерам. Когда остальные сплендорианцы, и горцы, и жители долин, узнают об этом инциденте, это разрушит их безоговорочную веру в Майка Кристофера, а затем и в команду «Эразмуса». Доверие, завоеванное за годы сотрудничества землян и сплендорианцев, окажется под угрозой.

Чанда была слишком далеко, чтобы разобрать слова, с которыми Д’жирар обращалась к жителям деревни, но очевидно было, что толку от них нет. Многие туземцы махали копьями, указывая на землян.

Чанда увидела, как лейтенант Тирнан поднял руку и положил на затвор своего станнера. Другие земляне последовали его примеру и стояли наготове. Зашуршала одежда, щелкнула застежка чьей-то кобуры, кто-то откашлялся.

В этот момент одна туземка ударила Д’жирар тупым концом копья. Д’жирар упала на бок, остальные женщины сгрудились над ней. Чанда испугалась, что подругу просто затопчут и крикнула: «Огонь»!

Разумеется, военные не стали выполнять этот приказ, пока лейтенант Тирнан не вытащил свой станнер и не выстрелил в толпу. Жители долин мгновенно попадали на твердую землю, большинство не успело издать ни стона, ни крика. Зато те, кто оказался вне зоны действий станнеров, завыли с невероятной силой.

Чанда подбежала к Д’жирар. Ей пришлось оттолкнуть в сторону парочку бесчувственных тел, чтобы добраться до напарницы. Она с радостью увидела, что Д’жирар уже сама пытается подняться, потирая левую половину широкого, покрытого зеленой чешуей лица.

— С тобой все в порядке? — спросила Чанда.

— Я заслонилась локтем от большинства ударов.

Лейтенант Тирнан шагнул вперед.

— Полагаю, посол, нам следует поскорее уложить оглушенных в шаттлы?

— Вы полагаете правильно, — отозвалась Чанда. — Но давайте в первую очередь поднимем на борт Д’жирар.

* * *

Девятью часами позже Чанда и Д’жирар стояли под звездами на краю пустой деревни. Маленький шаттл с «Нивары» ждал их неподалеку.

Чанда ощущала жар, исходивший от почвы — остатки дневного тепла. Стояла тишина. Не та, гнетущая, как на опустошенной собрени-анскими дерапторами территории, но все-таки достаточно тревожная. Не слышно было вечернего звяканья посуды, щебета детей, мужских разговоров.

Д’жирар промолвила:

— Трудный был день.

Чанда согласно кивнула.

— Боюсь, это лишь первый из многих. Еще по крайней мере три деревни в опасности.

Чанда запрокинула голову и посмотрела в небо, словно могла разглядеть в нем «Эразмус». На его борту сейчас теснились жители деревни, несомненно, растерянные и напуганные. Они уже узнали правду о том, что существуют в галактике другие разумные существа, о том, что планете грозит опасность. Д’жирар привлекла к работе других туземцев, жителей долин, ранее освоившихся с этими понятиями.

— Мы сейчас достаточно близко к югу, чтобы увидеть туманность? — спросила Д’жирар.

Чанда оглянулась вокруг.

Дай-ка подумать… Там у нас запад, — она указала на линию низеньких деревьев, за которые зашло солнце. Махнув затем рукой налево, она продолжила: — Значит, юг там. Ага, смотри, справа от высокого дерева… Видишь? Похоже на мазок!

— Что-то едва заметное? Оно напоминает ленту. Я вижу, от нее словно руки протянулись.

— Вот ты и увидела туманность.

— Майк никогда мне ее не показывал.

Чанда вздохнула. Ей до смерти надоели бесконечные ссылки на Майка, будто тот был мессией. А Майк, оставил после себя столько проблем! У него была типичная ментальность путешественника-первооткрывателя, как и у ее родителей. А ей приходилось расхлебывать всю эту кашу.

— Ты боишься?

— Не больше, чем раньше. И вообще, лучше посмотреть врагу в глаза. Чтобы узнать его, как следует, — Д’жирар замолчала. Чанда ждала, когда она продолжит. Наконец жительница долин заговорила вновь: — Сегодня мы предали этих людей.

— Так получилось…

— Возможно, они больше никогда не смогут доверять землянам.

У Чанды перехватило горло, и когда она ответила, голос прозвучал сдавленно:

— Я не виню их. Они имеют право на недоверие.

— Это имеет отношение к твоей «личной истории»?

— Да. Мне сорок три субъективных года, но родилась я шестьдесят девять лет назад. Мои родители были путешественниками-исследователями. Они не хотели рисковать моей жизнью во время своих экспедиций и поэтому с собой не брали. Они оставляли меня в одном из земных миров в анабиозе. А их не было по нескольку лет.

— Вы, земляне, такие удивительные!..

Чанда искоса посмотрела на Д’жирар и усмехнулась.

— Не так уж приятно просыпаться, словно на следующее утро, и видеть родителей, постаревших на годы. Друзья мои тоже оказывались на много лет старше, и я для них казалась ребенком. Понятно?

— Все молодые хотят стать старше. Пока сами не постареют.

— Вижу, что наши народы в этом сходны. Во время одного из своих путешествий мои родители погибли. Мне тогда исполнилось 14 лет, субъективно. Последний раз, когда они помещали меня в анабиоз, я отчаянно бунтовала, но это не помогло. А когда проснулась, их уже не было на свете. За это время они стали втрое старше, чем я. Это меня несколько «смущало». Мягко говоря.

«Смущало»! Чанда давно выбрала это определение, чтобы как-то обозначить свое отношение к поведению родителей, не раскрывая сути истинных чувств.

— Тогда ты должна понимать, что такое предательство.

Чанда тихонько кашлянула.

— Думаю, я это понимаю.

— А теперь ты путешествуешь, как когда-то они, для того чтобы помогать другим. Тем, кого тоже предали.

«Не так, как они», — мгновенно мелькнуло в голове Чанды. Однако она поняла, что имела в виду Д’жирар.

— Я путешествую из края в край и стараюсь понять.

— Тогда я надеюсь, ты оценишь страдания моего народа.

Чанда перестала ощущать тепло, исходящее от почвы.

— Нам лучше вернуться. Неизвестно, когда прибудут сюда собренианские дерапторы.

* * *

Чанда настояла, чтобы Д’жирар провела ночь на борту «Нивары». Спустя какие-то полтора часа после старта с поверхности Сплендора она заботливо устроила жительницу долин в гостевой каюте и сама отправилась в постель. Уснула она мгновенно. Через два часа ее разбудил разнесшийся по кораблю трезвон срочного вызова.

Коснувшись левого уха, она активировала даталинк.

— Это капитан Брэм. Собренианцы вновь нанесли удар.

Чанда наскоро оделась и отправилась в каюту Д’жирар. Сплендорианку она встретила уже в коридоре. Подруга казалась очень встревоженной.

— Оставайся со мной, — велела Чанда. — Мы можем понадобиться в любой момент.

К тому времени как они добрались до капитанского мостика «Нивары», капитан Брэм напряженно вглядывался в изображение, вызванное на экран дисплея. Мигающие красные точки пунктиром окаймляли зоны разрушения. «Как же их много! — с ужасом подумала Чанда. — И охватывают такую большую площадь!»

— Первый удар был нанесен в девяти километрах от деревни, которую мы только что эвакуировали, — сообщил капитан Брэм. Он часто скрывал свои чувства за буйной черной бородой, но Чанда работала с ним давно и по тому, как опустил он веки, как нервно бегали его пальцы по клавиатуре управления, поняла, что он подавлен.

— Домерлан не лгал, утверждая, что не «Меларион» является источником действий дерапторов. Они совершают звездный прыжок и возникают в непосредственной близости от атмосферной оболочки. Снаружи.

Научная идея, осуществленная собренианами, потрясла Чанду.

— Неудивительно, что они стремятся поскорее опробовать и развить эту технологию. Можем ли мы им противостоять?

Брэм покачал головой.

— Теперь, когда мы знаем, откуда исходит угроза, наш компьютер, возможно, рассчитает точку, из которой они проникают в атмосферу планеты. Но что мы будем делать, оказавшись там?

— У «Нивары» нет оружия, способного их уничтожить?

— Нет даже ничего похожего. Действительно, их технология эффективно действует на больших площадях. Посмотрите на разброс ударов! Полоса разрушения протянулась примерно на сто километров, хотя и прерывисто.

Д’жирар придвинулась ближе к экрану.

— Многие из моих сограждан… мертвы?

Брэм обменялся взглядом с Чандой и ответил:

— Да. Десятки. В трех деревнях.

— Есть раненые? — спросила Чанда.

Взгляд капитана Брэма был суров.

— Нет.

Чанда сообразила: залп дераптора поражал безошибочно.

Брэм продолжал:

— В течение часа команда будет готова к высадке в зоне бедствия.

Д’жирар обратилась к Чанде.

— Вы должны это остановить. Мой народ беспомощен. У нас нет ваших кораблей, чтобы улететь в космос, нет такого оружия, чтобы остановить собрениан!

Реакция Д’жирар напомнила Чанде, что жители Сплендора всего восемь лет назад знали один-единственный мир и лишь два вида разумных существ.

— Дело обстоит еще хуже, продолжил капитан Брэм. — Чанда, я получил ответное послание Содружества на ваш запрос.

Чанда внимательно посмотрела на командира.

— Они отказали в дополнительной помощи. Не так ли?

Брэм угрюмо кивнул.

— Никаких добавочных кораблей для эвакуации. И никаких военных отрядов.

Чанда покачала головой.

— Они не хотят ввязываться в конфликт с собренианами. Это доказывает, что самые трудные переговоры приходится вести со своими согражданами.

— Не судите сгоряча, коллега, — заметил Брэм. — Военная технология собрениан на данный момент не имеет равных, и противостоять ей способен разве что безумец. А если к тому же источник силы возникает из пустоты прямо рядом с атмосферной оболочкой планет… времени на ответную реакцию не остается.

— Что заставляет меня задуматься: почему они используют это оружие здесь, где Земное Содружество сразу узнает об их новой игрушке?

— Возможно, — вставила свое слово Д’жирар, — они хотят вас запугать. Что, по всей видимости, у них получилось.

Чанда положила руку на плечо Д’жирар; на удивление, оно было теплым на ощупь. Жители долин внешне очень напоминали рептилий, и приходилось себе напоминать, что на самом деле они были гораздо ближе к земным млекопитающим.

— Ты видела, на что способны эти чудовища. Они могут направить свое оружие на этот корабль или на «Эразмус», и все мы погибнем. Твоему народу это пользы не принесет.

Кончик хвоста Д’жирар свернулся в тугую спираль.

— Чанда, я смотрела в глаза голодному квикслипу. Я выжила во время перехода через пролив Предков, когда моя сестра провалилась под лед и утонула. Я помогла воспитать ее дочь. Я провела страшные часы, раскапывая нору ройщика, когда во время одного торгового путешествия чуть не умерла с голоду. Если женщина отважно сражается с невзгодами, она достигает цели. Я должна добиться успеха. И вы обязаны мне помочь.

— Если бы все оказалось так просто! Чтобы помочь вам, мне необходимо иметь больше космолетов и больше людей. А где я их возьму? С моим мнением никто не считается! Я сообщаю Содружеству: самым важным является спасение жителей долин. А они отвечают мне: нет, самым важным является сохранение мира с собренианами. Я не обязана одобрять их решение, но я должна с ним считаться. И кроме того, как и капитан Брэм, я не могу утверждать, что мои сограждане абсолютно не правы.

— Тогда, пожалуйста, спустите меня на мою планету. В любую деревню, которой грозит опасность. Возможно, там я принесу вам больше пользы.

— Каким образом?

— Пока не знаю… Но сейчас я не могу думать об этом. Я и так слишком многим пожертвовала. Я рассказала вам, как погибла моя сестра и как я взяла в свой дом мою племянницу, У’тарну. Я трудилась на благо всего моего народа, но почти не занималась племянницей. Вскоре она отправится на Кардашев вместе с А’доранон, вы ее видели. Если мне суждено с ней расстаться, то по очень веской причине.

— Хочешь, я поеду с тобой, буду помогать тебе?

Д’жирар застыла, обдумывая ответ. Это было характерной чертой жителей долин: погружаться в глубокие размышления, не замечая ничего вокруг. Затем она сказала:

— Лучше мне сделать все самой. Может быть, пройдут дни до того, как собрениане вновь пошлют на нас дерапторы, а может, это случится через несколько мгновений. Мой народ не может терять ни секунды.

Чанда кивнула капитану Брэму, он произнес:

— Я все время держу наготове шаттл. Можете отправляться в путь прямо сейчас.

— Спасибо, капитан… Посол… надеюсь скоро увидеть вас, — с этими словами Д’жирар покинула рубку.

Чанда проводила ее взглядом и после того, как дверь за сплендори-анкой закрылась, сказала:

— Надеюсь, она не задумала какую-нибудь глупость.

Брэм кивнул, соглашаясь. Он коснулся кнопки, и голограмма с изображением места последнего удара растаяла.

* * *

В течение нескольких следующих дней Чанда неоднократно связывалась с Д’жирар по даталинку. Подруга ничего не говорила о том, чем занимается, лишь сообщала, что нанесла визиты вождям трех деревень.

Капитан «Эразмуса» хотел поскорее отправиться в полет к системе Кардашева. Его корабль был переполнен жителями долин, и он не видел причины медлить. Вооружение «Эразмуса» было столь же жалким, что и у «Нивары», так что Чанда не могла не согласиться с мнением его командира. Спустя несколько часов она стояла в рубке капитана Брэма и наблюдала отлет. «Эразмус» рванулся к краю планетной системы с тем, чтобы оттуда перейти в звездный прыжок. Обернувшись к капитану Брэму, Чанда невесело промолвила:

— Теперь мы остались здесь абсолютно одни.

— У нас есть еще Д’жирар, — откликнулся капитан Брэм.

— Кстати, как там, внизу, все спокойно?

— Заметно некоторое оживление в деревнях, наверное, тех, что посещала Д’жирар. Возможно, они организовали что-то вроде охотничьей экспедиции. Или мы видим начало миграции из этого района.

Чанда скрестила руки на груди.

— Не наделала бы она глупостей!

— Не беспокойся. Это ведь ее дом, она знает здесь все порядки. Возможно, она что-то придумала.

Чанда в упор посмотрела на Брэма.

— Вот это что-то меня и волнует больше всего.

* * *

На следующее утро Чанда проснулась и отправила капитану Домерлану стандартную ежедневную просьбу о повторной встрече. Получив не менее стандартный ответ — то есть никакого, — она отправилась на капитанский мостик, чтобы до завтрака узнать последние новости. Увидев, что капитан и двое его помощников склонились к сенсорной панели, Чанда окликнула их.

При звуке ее голоса Брэм обернулся.

— У нас, кажется, проблема.

Чанда подошла поближе к панели и нагнулась к экрану. Наблюдения Брэма подтверждались: население всех трех деревень и впрямь ку-да-то двинулось.

— Что у них там происходит? — взволнованно проговорила Чанда. Она коснулась сенсора у себя за ухом, активируя даталинк: — Д’жирар, это говорит посол Касмира. Что у вас происходит?

Никакого ответа. Брэм круто повернулся к панели компьютера и тронул какую-то клавишу.

— Мы продолжаем получать сигнал. То есть ее даталинк исправен и находится на живом теле.

— Д’жирар, ты должна мне ответить. Мы знаем, что ты собираешь жителей долин в одно место. Если ты думаешь, что это помешает Домерлану убить всех разом, ты ошибаешься.

Наконец даталинк Чанды донес до них голос Д’жирар:

— Я понимаю, что наша безопасность ему безразлична. Но не безразличны результаты его исследований. Помнишь, он цинично заявил, что для испытаний ему нужно «население, рассеянное по большой площади». Я постаралась, чтобы «население» больше не было «рассеянным».

Когда Чанда передала услышанное Брэму, он только головой покачал.

— Кто знает, послужит ли это препятствием?

Чанда передала эти сомнения Д’жирар, на что та ответила:

— Я пошла на большой риск. Теперь ваша очередь. Готовы ли вы рисковать?

Прежде чем Чанда успела ей ответить, вмешался капитан Брэм:

— Сплендорианке удалось привлечь внимание Домерлана. Он пытается войти с нами в контакт.

— Что ж, послушаем его, — отозвалась Чанда.

Широко расставленные глаза Домерлана, казалось, готовы были выскочить за пределы экрана.

Чанда набрала побольше воздуха в грудь.

— Могу ли я поинтересоваться, что послужило причиной вашего вызова?

— Вы вернете этих сплендорианцев на место, в соответствующие деревни!

Периферийным зрением Чанда видела, что капитан Брэм закатил глаза. Однако ей надлежало соблюдать спокойствие.

— Капитан Домерлан, Земное Содружество выражает протест против второго инцидента, произошедшего несколько дней назад, во время которого погибло много местных жителей. Предлагаю вместе спуститься на поверхность планеты. Если вы убедитесь, что сотворило ваше оружие с целыми деревнями, увидите горе их обитателей, потерявших родных и близких…

— Это меня не касается. Меня заботит только мой народ. Я знаю, что вы не станете впутываться в войну только ради того, чтобы остановить наши испытания. Явное нежелание Содружества считать себя обязанным защищать планету свидетельствует об этом. Велите вашей сплендорианской марионетке восстановить прежнюю плотность населения на поверхности планеты. Если она этого не сделает, частота наносимых испытательных ударов возрастет. Как я и предупреждал. Мне нет нужды повторять…

На этом связь оборвалась. Брэм не скрывал охвативших его чувств.

— Ничего иного я и не ждал. Он нас вообще считает какими-то призраками.

— И не только нас…

Брэм широко раскинул руки.

— Мы не способны ускорить эвакуацию. На этом корабле места недостаточно. «Эразмус» ушел. Дипломатия, то бишь мольбы — прошу прощения — успеха не возымели.

— Пока не возымели. Домерлан прав. Мы столь беспомощны, потому что Содружество не стало брать на себя ответственность за судьбу этой планеты. И мы не можем рассчитывать на поддержку.

— Значит, все зависит от нас.

— Но что-то… Домерлан что-то такое сказал… — спасительная идея, еще неуклюжая, слабенькая, забрезжила в ее мозгу. Затем стала проясняться, когда слова Домерлана всплыли в ее памяти. Что-то насчет свидетельства безразличия Содружества…

Теперь она знала, как справиться с угрозой. Она была приучена к этому с детства, когда просыпалась на три-четыре года из десяти и оказывалась в чуждом будущем. В четырнадцать лет у нее не хватило настойчивости, чтобы настоять на своем… и родители погибли, когда она безмятежно почивала, спала год за годом. Из этого она извлекла урок: не колеблись! Поступай в согласии со своими принципами, своей совестью!

Вот когда все стало на свои места! Брэм, наверное, понял что-то по выражению ее лица, и глаза его расширились.

— В чем дело? — настороженно спросил капитан «Нивары».

— Мы садимся на поверхность.

— Сейчас я передам приказ шаттлу.

— Мне не нужен шаттл. А «мы» включает и вас, капитан Брэм. Мы сядем на Сплендор.

* * *

Два часа спустя, когда последние приготовления закончились, капитан Брэм откинулся в кресле и яростно сверкнул глазами на Чанду.

— Вы уверены, что другого способа нет?

Чанда пожала плечами.

— Я приму любые предложения.

Она прекрасно понимала тревогу Брэма. То, что «Нивара» была способна совершить посадку на поверхность планеты, еще не означало, что это легко сделать.

Чанда мягко попыталась его успокоить:

— Вы заметили, что собрениане ни разу не отозвались на сигнал «Эразмуса», но ответили нам, после того как я назвалась послом Содружества.

Капитан Брэм шумно втянул в себя воздух и поглядел на своего помощника по связи, рядового Лиану Сантос.

— Введите прошлый протокол. Доступ посла на посадочную площадку.

Сантос, внимание которой разрывалось между панелью контроля и передним экраном, ввела запрос.

— Доступ, — приказала она.

— Принят.

Сантос тронула клавишу «выполнено».

На главном экране Сплендор вырастал гораздо быстрее, чем рассчитывала Чанда. Она дважды перепроверила по голограмме место посадки. Плоское и голое — лучше не придумать, — оно находилось неподалеку от назначенной Д’жирар точки сбора жителей трех деревень. И одновременно в предполагаемой «опасной зоне».

Полет и приземление «Нивары» заняли около сорока минут. Всего сорок минут потребовалось рядовой Сантос, чтобы аккуратно провести к поверхности шестидесятиметровый корабль без крыльев, используя редко применяемые гравитационные поля для смягчения тряски.

Гравитационные поля обеспечили ровный и гладкий перелет, но напряженность не покидала Чанду: она контролировала по мониторам аэродинамические нагрузки на корпус «Нивары» и отслеживала приближение корабля к месту посадки.

Наконец приземление! Момент слишком ответственный, чтобы обращать внимание на реакцию жителей долин, собравшихся в полукилометре от места посадки. «Нивара» опустилась на голой равнине. Чанда услышала скрежет уплотняемого грунта и камней, раскрошенных под тяжестью причальных стоек «Нивары».

— Вот мы и на месте, — произнесла Чанда. — Первое мое посольское назначение. До сих пор я специализировалась главным образом на отдельных поручениях.

Капитан Брэм криво усмехнулся и заметил:

— А мне такая честь ни к чему.

Чанда не могла не улыбнуться в ответ. Затем началась посадочная суета, и она с интересом наблюдала, как экипаж мгновенно произвел внутреннее сканирование корабля, чтобы убедиться в отсутствии повреждений корпуса и утечки охладителя, а также в том, что генераторы гравитации работают нормально. Спустя пятнадцать минут капитан Брэм объявил, что «Нивара» в полном порядке. Чанде он сообщил:

— Если понадобится, мы готовы взлететь в пять минут.

— Будем надеяться, что этого не потребуется, — ответила Чанда и по даталинку обратилась к Д’жирар: — Вы уже на подходе? — она рассказала сплендорианке о своих намерениях и попросила явиться на «Нивару».

— Приближаюсь к воздушному шлюзу космолета, — последовал спокойный ответ.

Брэм приказал выдвинуть входной рукав, и через несколько мгновений Д’жирар была уже на капитанском мостике.

Именно тогда Чанда сообщила сплендорианке:

— Мне необходимо совершить некоторые формальности.

Хвост Д’жирар чуть заметно дрогнул.

— Все, что вам угодно.

— Это очень просто. Обратитесь ко мне с просьбой осуществить наше присутствие на поверхности Сплендора в качестве официального посольства Земного Содружества.

— Хорошо. Я прошу вас осуществить свое полномочное присутствие.

— Ладно. Полагаю, что это сделает наше пребывание здесь законным в глазах Содружества.

Капитан Брэм, подняв брови, осведомился:

— Вы полагаете?..

— Тише, — остановила его Чанда и обратилась к Д’жирар: — А теперь вам следует согласиться стать послом Сплендора на Земле.

Широкое чешуйчатое лицо Д’жирар застыло.

— Я хотела присоединиться к жителям моей деревни, когда они отправятся в систему Кардашева. Если я соглашусь на ваше предложение…

Чанда перебила ее.

— Если вы согласитесь на это предложение, вы спасете их жизни. Вы же мечтали когда-нибудь работать в космосе на благо своего народа, не так ли? Это «когда-нибудь» настало раньше, чем вы рассчитывали. Только и всего.

Я согласна.

— Благодарю вас. Я посылаю срочное сообщение в Главное дипломатическое управление Земного Содружества, — она нажала клавишу контроля субпространственных коммуникаций. — Я довожу до их сведения, что теперь «Нивара» является посольством Земного Содружества у народов Сплендора. И в настоящий момент осуществляется процедура преобразования его в постоянную базу на поверхности планеты.

Брэм, заглянув ей через плечо, тихо ахнул:

— Открытым текстом! Вы хотите, чтобы Домерлан тоже смог прочитать ваше послание? А что означает «преобразование в постоянную базу»? Я еще не убрал причальные стойки и не собираюсь этого делать. Если мы так поступим, то не сможем быстро подняться с поверхности.

— Моя мама говорила, что всегда легче просить прощения, нежели разрешения. Я только что заявила, что мы преобразуемся. Я не сказала, как скоро произойдет процесс преобразования. И не изменим ли мы свое решение в связи с обстоятельствами.

— Ладно. Мне не хотелось бы оставаться на грунте дольше необходимого. Тем более становиться мишенью. Так что теперь?

— Займемся делом, привычным для дипломатов и военных, — будем ждать.

Долго ждать не потребовалось. Двадцать минут спустя после своего эпохального заявления Чанда тихо подремывала в кресле на капитанском мостике «Нивары». Или теперь его следовало считать посольским залом? Внезапно раздался голос рядового Сантос:

— Дерапторы на подходе.

Чанда подскочила.

— Не может быть!

Брэм подошел к Сантос и проверил показания приборов.

— Она права. Дерапторы уже близко.

Сантос доложила:

— Отслеживаемый объект — на расстоянии полутора километров к юго-востоку от нашей позиции, — она посмотрела на Чанду. — На этом участке находится множество жителей долин.

Чанда проверила это по своему дублирующему экрану.

— Дерапторы сейчас на расстоянии двенадцати тысяч километров. Приближаются со скоростью 27 километров в секунду.

Брэм произвел расчет:

— Они будут здесь через семь с половиной минут.

Сантос добавила:

— Сообщение с «Мелариона».

Чанда поглядела на капитана Брэма, который задумчиво почесал черную бороду.

— Вам лучше отозваться. Теперь мы посольство.

Чанда безропотно пожала плечами:

— Послушаем, что он хочет нам сообщить.

Изображение собренианина возникло рядом с креслом Брэма. Руки его были сложены под мантией и совершенно скрыты многоцветной тканью.

— Почему вы поставили себя на пути наших дерапторов? — начал он без прелюдий.

— Здесь находится наше посольство на Сплендоре. Мы сильно запоздали с его организацией, так что пришлось это делать в срочном порядке. И теперь в качестве посла я обращаюсь к вам с убедительной просьбой изменить траекторию полета и конечную цель вашего вооружения.

— Управление дерапторами осуществляется из нашего мира. «Меларион» всего лишь корабль-наблюдатель.

Проклятие! Если Домерлан говорит правду, то через семь минут новейшее земное посольство станет и самым краткосрочным по времени существования.

— Капитан Домерлан, — обратилась к нему Чанда, — понимаете ли вы последствия подобного обстрела территории суверенной планеты?

— Мне достаточно сознавать, что если вы немедленно не поднимете ваш корабль, то погибнете.

Чанда стукнула кулаком по сенсорной панели.

— Это приведет к войне с Земным Содружеством!

— Мне безразлична реакция Содружества. Испытания начались до того, как ваше посольство было создано. Вы хотите умереть за этих существ? Предупреждаю: у вас еще есть время на взлет.

За ее спиной капитан Брэм произнес:

— Он прав. Шесть с половиной минут. Как раз столько, чтобы набрать мощность и убраться отсюда восвояси.

Чанда бросила Брэму через плечо:

— Туземцы не могут убраться восвояси. — И продолжила свой диалог: — Домерлан, у вас должен быть какой-то способ отвернуть эти устройства.

— У нас нет нужды их отводить.

Что вновь поставило вопрос: может ли капитан «Мелариона» их отвести?

— Капитан Брэм, уберите причальные стойки!

Никогда раньше Чанда не видела, чтобы у капитана буквально отпала челюсть. Он понимал, что значит подчиниться ее приказу. Корма «Нивары» опустится на грунт, и шанс взлететь будет равен нулю.

— Я не могу…

— Можете и сделаете это! Как вы сказали: теперь здесь посольство. И командую теперь я. Убрать причальные стойки!

Какой-то миг Чанда боялась, что капитан ей не подчинится. Однако Брэм кивнул рядовому Сантос, и та приступила к выполнению необходимой процедуры. Осталось пять минут сорок секунд. Изображение Домерлана застыло в неподвижности.

Никакие внутренние гравитационные поля теперь не сдерживали движения «Нивары». Космолет содрогнулся. Пол тряхнуло, и Чанда схватилась за панель сенсоров, чтобы не упасть. Корабль прочно водрузился на грунт.

Изображение Домерлана исчезло.

Чанда обратилась к Сантос:

— Верните его.

Сантос поиграла клавишами коммуникатора и покачала головой:

— Контакт прерван в одностороннем порядке.

Брэм сообщил:

— Осталось четыре с половиной минуты.

Сантос доложила:

— Дерапторы в шестистах пятидесяти километрах.

Д’жирар промолвила:

— Мне очень жаль, что вы погибнете ради моего народа.

Четыре минуты двадцать секунд.

Капитан Брэм скомандовал:

— Отключить гравитаты. Совсем. Я хочу, чтобы они полностью остыли. Домерлан должен убедиться: мы не имеем возможности подняться.

— Исполняю, — ответила Сантос.

Чанда обратилась к Брэму:

— Не можем ли мы запустить записывающий спутник? Пусть он зависнет над нами и транслирует происходящее по всем каналам Содружества.

Брэм кивнул и тронул клавиши панели управления. Через несколько мгновений все было сделано.

Оставалось меньше трех минут. Есть ли вообще у дерапторов кнопка отзыва? Наименьшее предельное расстояние, с которого их еще можно отозвать? Или они уже перешли этот предел?

— Что ж, Чанда, — сказал капитан Брэм. — Полагаю, сейчас мы узнаем, кто вы? Гений или психопатка.

— Ну, пожалуйста, — протянула Чанда, — позвольте мне быть по крайней мере мученицей. — И добавила уже совершенно серьезно: — Простите, что втянула вас в эту историю. Вас и вашу команду. Вы такие храбрые…

Брэм потер подбородок и долго молчал, видимо, подбирая слова для ответа.

— Мы последовали бы не за всяким.

Заговорила Сантос, и Чанда услышала, как дрогнул ее голос:

— Дерапторы поднимаются. Они направляются из атмосферы. — Все напряженно молчали, ожидая следующего доклада Сантос. — Они совершили звездный прыжок. Они исчезли. «Меларион» также поднимается с орбиты.

— Постарайтесь связаться с ним вновь, — произнесла Чанда. Она не хотела, чтобы Домерлан исчез так просто. Сантос быстро перебирала клавиши.

— Ага, что-то появилось, — сказала Сантос. Но тут же ее оживление сменилось разочарованием: — В контакте отказано.

— Что ж, — вздохнула Чанда, — полагаю, это тоже ответ.

— Радуйтесь, что они покидают нас, — откликнулся Брэм.

— Я радуюсь. Но хочу понять, не сделала ли я Домерлана нашим врагом?

— Чанда, — сказала ей Д’жирар, — у вас нет времени предаваться раздумьям по этому поводу. Содружество теперь имеет на Сплендоре посольство, и у вас появилось множество обязанностей.

Вы правы, — кивнула Чанда. — Начнем, пожалуй.


Перевела с английского Елена ЛЕВИНА

Пол Дж. Макоули
ДЕНЬ, КОГДА МЫ ПОТЕРЯЛИ ЛУНУ

Вы, наверное, уверены, что все про это знаете. Недаром нынче, во второй четверти первого века третьего тысячелетия, это событие рекламируется как самое грандиозное во всей истории человечества. Предположим… Вообще-то, даже если отбросить совсем уж нелепые преувеличения, событие и впрямь из запоминающихся. В Интернет уже закачаны миллионы байтов россказней (через два года после самого происшествия одних официальных сайтов насчитывается больше двух сотен, не говоря о тысячах неофициальных, где усердно доказывается, что всему причиной Господь Бог, инопланетяне или святой Элвис), телевидение посвятило этому десятки тысяч часов вещания, киношники уже сняли добрую сотню сногсшибательных боевиков, даже сам Джеймс Камерон расщедрился на семичасовой шедевр. Научные статьи исчисляются тысячами, толстенные технические отчеты впору грузить краном. Один доклад Конгресса на десяток миллионов страниц чего стоит! Не говоря о накрапанных неведомо кем биографиях ученых, свалявших дурака.

Вы уже решили, что я собрался изложить собственную версию происшествия, потому что мне во всей этой шумихе не нашлось места. Вовсе нет! Я первым готов признать, что сыграл в тех событиях совсем незначительную роль, хоть и присутствовал с самого начала. Так что хотите — считайте мой рассказ заметками на полях, хотите — отнеситесь к нему как к небылице или вообще забудьте. Единственная просьба: не вносите поправок.

Все началось во время штатного запуска на термоядерной установке «Экзауотт». Сработала сигнализация, дежурный оператор все повырубал, но никакой опасности приборы не зафиксировали. Роботы не обнаружили физических повреждений, но сигнал, предупреждающий о нарушении герметичности и утечке радиации, продолжал звучать. Были выявлены огромные колебания в уровнях энергии сразу после запуска реакции синтеза. Вот ученые и отправили нас с Майком Догерти выяснить, что там и как.

Вы небось уже устали от этих кадров: низкий квадратный бетонный блок, наполовину вкопанный в рыхлую поверхность кратера Менделеева на обратной стороне Луны, вокруг — проложенные бульдозерами дороги, траншеи для кабелей, два ядерных реактора, питавшие установку. При пиковой загрузке «Экзауотт» потреблял в миллионы раз больше энергии, чем все Соединенные Штаты. Ну и шесть квантовых лазеров, нацеленных на мишень в какие-то десять микрометров в поперечнике. Все это — чтобы воспроизвести первые пикосекунды[1] Большого Взрыва, когда еще не нарушилась вселенская симметрия.

Проект возбуждал ученую братию не меньше, чем атомная бомба столетием раньше. Ученые, ответственные за запуск первой термоядерной установки, считали, что существует небольшой, но все же реальный шанс, что она приведет к возгоранию земной атмосферы; ученые, причастные к проекту «Экзауотт», побаивались, как бы их детище не рвануло и не превратило в туман все живое и неживое на площади в несколько сотен квадратных километров вокруг. Потому объект и загнали на обратную сторону Луны, да еще выбрали кратер поглубже. А управление поручили роботам. Лаборатории разместили в бункере, откуда саму установку даже не было видно.

Когда клюнул жареный петух, пришлось, конечно, выслать на место двоих молодцов.

Мы сели в открытый луноход и покатили по служебной дорожке. На нас были ярко-оранжевые антирадиационные облачения поверх обычных скафандров, на плечах — камеры, чтобы ученые любовались видами. Сооружение выглядело неповрежденным — белело себе, как солью присыпанное, на солнышке и отбрасывало в нашу сторону длинную черную тень. По углам горели красные и зеленые сигнальные огни. Охлаждающая скважина глубиной в три километра выглядела мирно.

Сначала мы объехали здание, потом вошли внутрь.

Перед нами раскинулся огромный зал со всякой мудреной всячиной для накачки лазеров, переплетением разноцветных труб, каждая толщиной с ракету, пучками тяжелых кабелей и снующей взад-вперед неодушевленной обслугой. Чтобы нас не раздавило, мы с Майком поползли по полу, словно две оранжевые мышки, направляя в разные стороны камеры, как наставляли ученые. Я попросил по переговорному устройству выключить аварийное мигание, но специалисты еще минут пять обсуждали, не опасно ли что-нибудь трогать, прежде чем выполнили мою просьбу.

Шесть лазерных фокусирующих труб по два метра в диаметре сходились в экспериментальной камере размером с автобус. Поражаюсь, как удалось изолировать эту камеру: она была набита мощными магнитными тороидами, генерирующими поля, в которых мишень, гранула сверхспрессованного металлического водорода, нагревалась при помощи импульсного усиления до десяти миллиардов градусов Цельсия.

Вокруг высились рабочие помосты, сверкали раструба фокусирующих трубок, вилась капиллярная система жидкостно-натриевой охлаждающей системы, стояли сотни различных мониторов. Мы провели диагностику систем и выяснили, что отказали считанные детекторы с внутренней стороны. Потом, подгоняемые учеными, ретиво поползли дальше, обильно потея в проклятых костюмах и стирая себе колени и локти.

Разгадку обнаружил Майк. Он попытался заползти в узкую щель под камерой — почти невозможная затея в таком скафандре. Чтобы ее осуществить, он избавился от своей камеры. Я уж думал, что он никогда не заговорит, как вдруг услышал голос:

— Вижу поврежденный кабель и дырку в каком-то ящике над ним. Сейчас, только устроюсь поудобнее… Так, в полу тоже дыра, сантиметра два в поперечнике. Засуну-ка я туда отвертку… Глубоко, дно не прощупывается… Подай-ка проволоку, Фрэнк.

Рядом лежал моток медной проволоки. Я отрезал кусок и сунул ему.

— Выбирайтесь-ка вы оттуда, ребята, — посоветовал один из ученых.

— Еще минуту, — откликнулся Майк и немузыкально замурлыкал — признак, что он крепко задумался.

Зная, что сам он ничего не станет объяснять, я спросил:

— Что там?

— Такое впечатление, будто сюда всадили снаряд, — пробурчал Майк. — Черт, какая же глубина у этого фундамента?

— Толщина цементной подушки — три метра, — ответил кто-то из ученых.

Тот, кто нам советовал уносить ноги, гнул свое:

— Лучше ничего не трогать!

— В общем, дыра сквозная, — заключил Майк. — На кончике проволоки, которую я туда засовывал, пыль.

— На связи Ридпаф, — раздался новый голос.

Этот Ридпаф, если помните, возглавлял научный коллектив. Вряд ли его и впрямь следует винить в случившемся, но вспомним: он заработал миллионы, излагая всему миру свою версию последующих событий, а потом взял и повесился…

— Давайте назад, оба, — приказал Ридпаф. — Попробуем обойтись роботами.

Когда мы двинулись обратно, мимо нас пронеслись на полной скорости пять роллигонов — здоровенных пузатых вездеходов.

— Кажется, дело плохо, — сказал я притихшему Майку.

— Наверное, утечка, — согласился он.

— Отклонение лазерного луча?

— А где следы плавления? — возразил Майк задумчиво. — И потом, такая энергия все бы там уничтожила, а мы нашли всего-навсего аккуратную дырочку. Непонятно…

После этих слов он умолк на целую неделю и открыл рот всего за час до телевизионного выступления президента, взявшегося наконец объяснить, что стряслось.

В те времена на Луне было неплохо работать. Заправляли, в основном, ученые, как в Антарктиде до прихода буровиков и шахтеров. Одновременно здесь обитали не больше двух тысяч человек, занятых на различных проектах: «Экзауотт», «Большой Луч», картирование ресурсов. Мы с Майком принадлежали к универсальному контингенту, готовому помочь всякому, кому понадобится помощь. В свое время мы оба занимались наукой, но я не захотел посвящать всю жизнь этакой скукотище. Мне подавай конкретное дело, я не боюсь испачкать руки… Почему из науки ушел Майк, не знаю, не спрашивал. Между прочим, он доктор теоретической физики и кибернетики, а заодно спец в электронике, а я — геолог, каких поискать, и пилот со стажем. Так что мы с ним были парочкой на все руки, предпочитали работать вдвоем и излазили чуть ли не всю Луну.

Когда президент выступил со своим обращением, мы как раз покинули «Экзауотт» и взяли несколько дней отдыха. Я пронюхал о завидных вакантных местечках на строительстве железной дороги между Южным полюсом и стационарной базой «Клавий», но Майк отказался туда наниматься, не пожелав объяснять причины. Только и обмолвился, что это как-то связано с аварией на «Экзауотте».

Мы, конечно, получили там небольшую дозу облучения (Майк чуть больше, чем я) и целый день проходили медицинское обследование. К этому времени ученых на объект слетелось, что саранчи. Роботы разобрали экспериментальную камеру, а мы затащили туда уйму приборов — не только датчики радиации, но и устройство для измерения гравитации и детектор нейтрино. Рядом с дырой в полу была пробурена шахта глубиной в полкилометра, в которую затолкали прорву разных щупов, датчиков и камер слежения.

Майк твердил, что все смекнул, стоило ему засунуть проволоку в дыру в полу, но сверх этого ничего не говорил. «Видишь, какие измерения они пытаются проделать? Вот и догадайся!» — все его слова. Я назвал его сукиным сыном, а он только усмехнулся. Он — умник, каких мало, только характером подкачал: нелюдимый, совсем не заботится о своем внешнем виде, страшно неопрятный… Но он был моим партнером, и я ему доверял. Раз он решил, что не стоит заключать новый контракт, я его поддержал, хоть перед этим битый час пытал, почему он артачится. Но он молчал, словно воды в рот набрал. Все свое свободное время, даже на Южном полюсе, он занимался какими-то вычислениями.

Когда сообщили о предстоящем обращении президента, я снова к нему прицепился.

— Лучше объясни, что произошло. Через час я сам все узнаю и тогда уж тебе не поверю.

На Южном полюсе была возведена прозрачная полусфера, под которой росли настоящие растения, папоротники, бананы, стрекотали цикады, пахло всамделишной землей, светило низкое солнышко. Колпак накрывал кратер диаметром метров триста на гряде по краю впадины «Южный Полюс — Эткен», где никогда не заходит солнце, чей путь по линии горизонта — 28 дней. Под колпаком было жарко и душно, люди плескались в озере и страшно шумели. Почти всю площадь под колпаком занимало озеро с рассыпанными по нему атоллами, окруженное навесами, кафе и хижинами вдоль пляжа. Вода озера прилетела на Луну миллиард лет назад с кометой, а теперь была добыта из кратеров, в которые никогда не заглядывает солнце. Раньше базу «Клавий» забрасывали кусками добытого льда с помощью рельсовой пушки, а потом база разрослась, и администрация решила, что ей не пристало выдерживать ледяную бомбардировку, и постановила проложить железную дорогу. При низкой лунной гравитации волны на озере достигали высоты в пять-шесть метров, и большие капли, отрываясь от волн, улетали далеко, меняя на лету форму, как амебы. Люди скользили по волнам на пятках или на животе, без помощи лыж; в одной из бухт уже несколько дней продолжался матч по водному поло.

Я тоже отыграл несколько часов, пребывал в добром расположении и потому не придушил Майка, когда он в ответ на очередную мою просьбу расколоться опять таинственно улыбнулся и продолжал чиркать на пластинке. Я попросту вырвал у него из рук пластинку с записями, занес ее над оградой беседки и сообщил:

— Выкладывай, не то всей твоей арифметике конец!

Майк почесал грудь, поросшую черным волосом.

— Ну давай, язык проглотил, что ли?

Я размахнулся, словно собрался отправить пластинку по воде рикошетом, и спросил:

— Сколько раз подскочит, прежде чем утонуть?

— Мне хотелось, чтобы ты сам догадался, — вздохнул Майк. — К тому же мы ничего не в силах изменить. Тебе что, не нравится отдыхать?

— Какое это имеет отношение к твоему отказу от контракта?

— Простое: всякое строительство на Луне теперь бессмысленно. Неужели ты и сейчас не догадываешься?

Я швырнул ему пластинку.

— Пожалуй, эта штуковина ни при чем. В озере нужно утопить тебя самого.

Я был настроен серьезно (между прочим, я по сравнению с ним великан).

— Ладно. Это черная дыра.

— Черная дыра?..

— Она самая. Я предполагаю, что эксперимент привел к квантовой флюктуации, создавшей черную дыру. Она, наверное, гораздо крупнее атома водорода, раз легко затягивает другие атомы. Получается десять в двадцатитрехтысячной степени килограммов, а это масса большой горы, вроде Эвереста. Магнитные поля сдерживания не смогли, конечно, ее заарканить, вот она и выскользнула из камеры и ушла прямо в пол.

— Дыра, которую мы видели, чуть побольше, чем атом водорода.

— Ясное дело. Черная дыра разрушила материю приливной силой на большем расстоянии, чем ее радиус Шварцшильда, и часть ее втянула внутрь. Поэтому мы не увидели следов расплавления, несмотря на высокую температуру дыры, вырывающиеся из нее рентгеновские лучи и, возможно, разогнавшиеся протоны — космические лучи.

Я ему, конечно, не поверил, но положительно отнесся ко всей этой абракадабре как к гимнастике для ума.

— Откуда же взялась масса? — спрашиваю. — Не из топлива же камеры сгорания.

— Нет. Это была квантовая флюктуация, как и сама Вселенная, возникшая, как известно, ниоткуда. А Вселенная весит, между прочим, несколько больше…

— Ладно, — быстро прервал я Майка, прежде чем он погрузится в эзотерические подсчеты. — Где же эта дыра сейчас?

— Прошла насквозь.

— Через всю Луну? В таком случае, она вышла наружу — дай-ка прикинуть… — Я представил себе лунную сферу. — Где-то в Море Изобилия.

— Не совсем так. Она ускорилась при свободном падении к коре, прошла ее и стала падать обратно. Так и мотается взад-вперед, набирая массу и теряя с каждым заходом амплитуду. Об этом и собирается объявить на весь мир президент.

Я задумался. Нечто чуть больше атома, зато весом с колоссальную гору, пробивает двадцатипятикилометровый внешний слой, оставляя туннель диаметром в один сантиметр в базальтовой корке и в мантии, проходит сквозь крохотное металлическое ядро, набирает массу, замедляет скорость и не вырывается наружу, а вместо этого устремляется в обратный путь сквозь лунную толщу…

— Тебе повезло, что она не вылетела из туннеля и не угодила тебе в глаз, — пошутил я.

— С каждым проходом амплитуда уменьшается. Рано или поздно черная дыра стабилизируется в гравитационном центре Луны. Теперь смекнул, почему я отказался подписывать контракт? Стоит президенту повторить граду и миру то, что я тут тебе втолковывал, как действие всех контрактов будет приостановлено. Надо позаботиться о другом — чтобы мы стояли в первых строчках списка привлеченных к эвакуационным работам.

— Эвакуационным?..

Черную дыру не поймаешь. Так что Луне настал конец, Фрэнк. Но мы еще успеем повеселиться.

На следующий день, лишь только президент признал, что в результате эксперимента в толще Луны каким-то образом завелась черная дыра и что это создает проблему, разрешение которой требует международных усилий, нас обоих спешно вызвали на слушание в комиссию Конгресса.

Все это оказалось профанацией. Мы прилетели в Вашингтон и провели неделю взаперти в отеле «Уотергейт», просматривая от скуки дурацкие фильмы по кабельным сетям и бесконечные ток-шоу, да еще разучивая с юристами НАСА ответы на всевозможные каверзные вопросы. Потом мы с полчаса поотвечали на детские вопросики членов комиссии и были с миром отпущены. Юристы пожали нам руки на ступеньках Капитолия, немного оживив заскучавших было телевизионщиков, и мы вернулись на мыс Канаверал, а оттуда — обратно на Луну. А что? Майк уже успел меня убедить, как будут развиваться события. Получалось, что работы у нас — хоть лопатой греби.

Мы записались в мобильный сейсмологический отряд, устанавливавший станции слежения в различных точках вдоль лунного экватора. Комплекс «Экзауотт» был демонтирован, а на его месте появилась станция мониторинга, с помощью которой пытались определить период черной дыры, окрещенной невесть кем «Менделеев Х-1». Майк ходил таким счастливым, каким я его никогда прежде не видел; он получал необработанную информацию и занимался самостоятельными подсчетами по скорости аккреции черной дыры и траектории ее перемещения внутри Луны. После завершения рабочего дня он долго просиживал с пластинкой в руках в водительском кресле нашего роллиго-на, освещенный солнцем, льющимся сквозь прозрачную крышу. Я тем временем пытался уснуть в гамаке, висящем тут же, в кабине, стараясь не чесаться от вездесущей лунной пыли. Скафандры на стене походили на немых свидетелей наших с Майком перебранок. По самой его оценке, Луне оставалось существовать самую малость.

— Но потеха начнется гораздо раньше, — предупреждал он.

— Сдалась мне твоя потеха! Что ты, кстати, имеешь в виду?

— Хочешь синоним? Развлечение.

— Опять взялся темнить, сукин сын?

— Ты же геолог, Фрэнк! — удивлялся Майк. — Ну пораскинь мозгами! Тут простая…

— Понял, элементарная физика. Ты просто скажи: нам будет угрожать опасность? Да или нет?

— Не будет. До поры до времени.

Сейсмографы уже фиксировали регулярные лунотрясения. Внутри Луны болталась взад-вперед, как язык колокола, огромная масса, и твердое ядро Луны звенело так, что чертям было тошно. Были и иные признаки, следы эха, словно в мантии открывались пустоты, как ни трудно в это поверить — ведь давление там такое, что пустотам не жить. Уверен, что у Майка имелись объяснения всем этим аномалиям, но расспрашивать его было бесполезно. В конце концов, кто из нас геолог? Геологу должно быть виднее.

Тем временем мы смещались на запад — сначала через Море Ясности с его разливами застывшей лавы и выбросами вулкана Коперник, потом через Океан Бурь, выставляя через каждые две сотни километров по сейсмометру. Такая жизнь мне по душе: катишь себе по довольно-таки гладкой поверхности, виляя среди кратеров и объезжая большие трещины. День на Луне длинный, ночь светлая — свет Земли не дает наступить темноте. У Луны своеобразная красота — суровая, но при этом безмятежная. Ее пейзажи сформированы всего двумя стихиями: вулканической деятельностью и метеоритами. С погодой Луна незнакома, поэтому эрозия поверхности происходит здесь долго (в геологическом масштабе времени). Любой здешней складке не меньше трех миллиардов лет, а за этот срок гравитация и непрерывная микрометеоритная бомбардировка сгладит любую неровность, уберет любую резкость. Когда солнце светит под правильным углом, нетрудно вообразить, будто едешь по бескрайней равнине, засыпанной глубоким снегом. Дважды мы устраивали привалы под сооруженными людьми навесами, а один раз позволили себе целых два дня безделья на шведской селенологической станции, похожей издали на разбросанные по поверхности консервные банки. Спустя неделю, едва мы успели забрать свежие припасы из ракеты, посланной из «Клавия», случилось первое серьезное лунотрясение.

Ощущение было такое, словно роллигон перелетел через ухаб, только никакого ухаба нам не встретилось. Я сидел в кресле водителя, Майк спал в гамаке. Я велел бортовому компьютеру остановить роллигон и стал озирать сквозь прозрачный люк панораму. Горизонт был совсем близко, но еще ближе, с северной стороны, располагался древний кратер, изрытый оспинами от трех миллиардов лет микрометеоритного обстрела. Еще я увидел несколько рябых валунов, один размером с дом. Потом я обнаружил непорядок — камень, медленно катящийся вниз по склону в пять градусов, по которому мы поднимались. За камнем тянулась извилистая борозда. Роллигон слегка раскачивало. Я инстинктивно вцепился в ручки кресла, да так сильно, что побелели костяшки пальцев. Майк заворочался в гамаке и спросил спросонья, что происходит. В следующее мгновение я увидел газовую струю.

Струя была слабая: заметил я ее только потому, что поднятая ею пыль заискрилась на солнце. Такие струи — обычное явление на Луне. Их вызывают скопления радона и других продуктов распада нестабильных изотопов, создающие избыточное давление. Астрономы замечали их даже с Земли, когда они ненадолго загораживали элементы поверхности, прежде чем рассеяться в вакууме. Однако струя, которую увидел я, была своеобразная, больше похожая на тепловой гейзер, непрерывно бьющий из невидимой точки за горизонтом.

Я приказал компьютеру ехать в том направлении. Майк насторожился. Я слышал, как он пытается почесаться сквозь термобелье. От него сильно пахло застарелым потом: мы толком не мылись с той встречи со шведами. Меня внезапно осенило:

— Черная дыра небось горячая?

— Чем меньше, тем горячее. Обратно пропорциональная зависимость. Сначала была страшно горячей, но с набором массы остыла. Хм…

Но ей хватит температуры, чтобы расплавить камень?

Майк сосредоточился.

— Знаешь, она с самого начала была больше, чем я думал. Все, что оказывается достаточно близко к ней, чтобы расплавиться, начинает падение к горизонту событий. Поэтому рядом с экспериментальной камерой не было следов расплавления и пожара. Но тепло выделяется также из-за трения, когда вещество стекает в его гравитационный колодец.

— Значит, происходит вторичное внутреннее плавление. Аномалии в сейсмологических сигналах — это расплавленные каверны, полные лавы.

— Уверен, скоро мы начнем фиксировать слабое магнитное поле, — сказал Майк задумчиво. — Железное ядро станет жидким и начнет вращение. После этого наступит конец… Здорова же дыра!

Роллигон преодолевал пологий подъем, приближаясь к вершине километровой стены, окружающей кратер, почти до краев заполненный лавой, которая образовала лунный «океан». Увидев источник газа, я остановил роллигон. Это была широкая и свежая на вид трещина, отходящая от вулканического купола. Газ вырывался из одной ее точки, как пар из носика кипящего чайника. Пыль оседала пластами километровой длины. На почве позади струи образовывался заметный яркий слой.

— Давай поближе, — предложил Майк, покинувший гамак и раскачивавшийся в кресле, как обрадованный ребенок.

— Лучше не надо. Как бы нас не обстреляло камнями.

Мы передали несколько изображений, потом надели скафандры и вылезли наружу, чтобы установить сейсмологическое оборудование. Солнце светило с востока, на поверхности лежали длинные тени, грунт слегка подрагивал у меня под ногами. При отсутствии атмосферы, рассеивающей свет, тени остры, как бритвенные лезвия, цвета меняются при каждом шаге. Пыльный реголит[2], темно-бурый в моей тени, становился ослепительно белым, когда я смотрел в сторону солнца, а по бокам имел пепельно-серый оттенок. Газовая струя сверкала на фоне черного неба. Я сказал Майку, что она бьет, наверное, откуда-то из глубины реголита: давление в газовых карманах растет с глубиной. Толчок, происшедший, наверное, на стыке реголита и твердой коры, открыл газу путь к поверхности.

— То ли еще будет, — предрек Майк.

— Скоро весь газ выйдет наружу, — сказал я.

Но мы уже закончили свою работу, а он все выходил в прежнем темпе. Мы объехали трещину с севера. Майк снова навис над своей пластинкой, добавляя к вычислениям новые параметры.

Мы работали еще две недели и завершили задание на станции «Королев» в кратере Большой Луч — одном из крупнейших на обратной стороне, с покатыми стенами и волнистой, словно всхолмленной поверхностью. Здесь хватало и относительно свежих кратеров, включая темный лавовый кратер у южной оконечности, в котором теперь не прекращались толчки, раз от раза все более мощные. Станция «Королев», расположенная на кромке кратера, уже эвакуировалась; радиотелескопы проекта «Большой Луч», густо расставленные вдоль противоположного края кратера, было решено оставить, чтобы управлять ими по радио. Большая часть персонала уже отбыла; на станции еще оставалось немало оборудования, подлежащего вывозу, однако железную дорогу, связывающую «Королев» с «Клавием», перерезало оползнем. Пробездельничав пару дней на обезлюдевшей, но продолжающей действовать станции, мы отправились на место оползня — проконтролировать, как работают на расчистке роботы.

Приятная получилась поездка: в герметичном вагоне был большой наблюдательный экран, и я не отходил от него, любуясь усеянной кратерами равниной на скорости двести километров в час. В западной части Луны доминирует Восточный Бассейн, исчерченный трещинами, усеянный валунами, частично залитый затвердевшей лавой, окруженный тремя каньонами и одним кольцевым уступом. Инженеры проложили дорогу сквозь горы, и оползень перерезал пути вблизи огромного, в десять километров высотой, скального нагромождения под названием Монтес Рок. Судя по масштабам катастрофы, толчок был очень сильным.

Дорога лишилась целого километра путей, и мы провели на месте аварии больше недели, помогая роботам устранять последствия. На станции «Клавий» мы оказались через день после извержения вулкана и перед началом тотальной лунной эвакуации.

Вся внутренняя поверхность кратера Менделеева превратилась в каменное месиво: таким мощным было сотрясение — сильнейшее из всех, когда-либо регистрировавшихся на Луне. Среди камней растеклась лава. Выплеснувшись за пределы кратера, она образовала новое море. На этом недра не успокоились: лунотрясения продолжились, меняя лик небесного тела, очнувшегося после долгого сна.

Были образованы маленькие отряды, которым поручили собрать с поверхности Луны старые аппараты «Рейнджер», «Луна», «Сервейор», все луноходы и спускаемые аппараты «Аполлонов», реликты первого этапа освоения Луны. Наша с Майком последняя вылазка была в Море Спокойствия, к месту первой высадки людей на Луну.

После создания на Луне постоянных научных баз развернулись дебаты о том, как быть с местами посадок «Аполлонов», автоматическими станциями и прочим ломом, усеивающим поверхность. Прозвучало даже предложение накрыть место прилунения «Аполлона-11» колпаком, чтобы уберечь его от метеоритов и положить конец растаскиванию мемориального объекта на сувениры. Впрочем, даже без такой защиты объект сохранился бы не один миллион лет. К тому же все перемещения людей по Луне отслеживались специальными датчиками, и любители сувениров не могли рассчитывать на безнаказанность.

Мы достигли заданной точки через несколько часов после рассвета. Место было заброшенное: при всей его исторической значимости его нечасто посещали. Ракета с роботами села в двух километрах к северу, и роботы уже стояли наготове. Мы прибыли вчетвером: историк из вашингтонского Музея авиации и космонавтики, фотограф и мы с Майком. Объект был окольцован лазерными сторожами. Стоило нам нарушить охраняемый периметр, как автомат предупредил, что мы вторглись на мемориальную территорию Объединенных Наций, и принялся перечислять кары, которые могут на нас посыпаться. Угрозы звучали до тех пор, пока историк не разобрался, как отключить эту балаболку. Угловая платформа лунного посадочного модуля была обожжена ракетой возвратной ступени. Золотая фольга оказалась вся в дырах, белая краска под фольгой потемнела от ультрафиолетовых лучей. Одна из опор модуля подломилась после очередного толчка, приведшего к появлению на юго-востоке новых вулканических конусов. Мы все подобрали: сейсмометр, лазерный ретрорефлектор, выгоревший флаг с тканью на проволочных растяжках, геологические инструменты, разнообразный мусор в пакетах, пищевые контейнеры, пластинку с посланием давно почившего президента. Перед самой эвакуацией посадочного модуля робот выпилил из грунта рядом с лестницей кусок, на который впервые ступила нога человека. Поскольку возникли разногласия насчет того, какой отпечаток считать первым, было решено забрать целых два квадратных метра. Затем посадочный модуль подтащили к грузовой ракете. На историческом пятачке остались только многочисленные следы — наши поверх следов Армстронга и Олдрина.

Пора было сматываться.

Извержения происходили все чаще, поэтому началась эвакуация последнего персонала лунных станций. Остались только автоматические орбитальные станции и роботы на поверхности, фиксирующие этапы разворачивающейся катастрофы. Мы с Майком покинули Луну с одной из последних партий и приникли вместе с нашими спутниками к иллюминатору, когда шаттл описывал последний круг на низкой орбите, прежде чем устремиться к Земле.

С момента инцидента «Менделеев Х-1» минуло полгода. Тепло, генерируемое процессом аккреции черной дыры, и приливные силы растопили твердое ядро, карманы расплавленного базальта в мантии раздулись и соединились. В Океане Бурь образовалась широкая трещина, рядом вознеслись новые острые скалы, как на старой картине Чесли Бонестелла. Восточный Бассейн, залитый лавой, и монолиты системы Маундера утонули в лаве, как утлые баркасы в штормящем море. На обратной стороне вулканическая активность была слабее благодаря более толстой коре, но Море Изобилия снова затопило. Образовался новый бассейн, поглотивший кратеры Жюля Верна и Гагарина.

Прошло еще два месяца. Конец неумолимо надвигался. Поверхность Луны расщепилась на недолговечные платформы, плывущие на расплавленной мантии, на краях которых разверзались и снова рубцевались заполненные лавой бездны. Над жителями Южного полушария Земли нависла опасность: к моменту окончательного распада Луна должна была оказаться над Тихим океаном. Несчастливцы и упрямцы, оказавшиеся в этот момент вне укрытий, видели последний восход половинки Луны. Темную часть лунного диска покрывали трещины, разбегавшиеся на глазах, по мере того как черная дыра набирала по экспоненте массу. Потом была ослепительная вспышка интенсивностью в тысячи солнц. Наблюдатели, которым посчастливилось не ослепнуть, видели, как Луна прекратила существование, оставив после себя светящийся газ и гаснущий призрак, задержавшийся на краю горизонта событий черной дыры. Аккреционный диск прожил совсем недолго: выброшенная порода была сразу засосана в черную дыру, которая при массе, равной проглоченной ею Луне, имела горизонт событий окружностью менее миллиметра…

Излучение было нейтрализовано земной атмосферой; орбиту космической станции изменили так, чтобы в момент гибели Луны она находилась с противоположной стороны Земли. Я в это время находился как раз на этой станции и еще полгода потом помогал ремонтировать спутники, у которых полетела вся электроника.

Приливы никуда не делись, потому что вокруг Земли продолжает вращаться та же масса. Морские организмы, чье размножение было синхронизировано с фазами Луны — различные крабы, кораллы и черви, — оказались под угрозой уничтожения, но совместная экспедиция НАСА, России и Европейского Космического агентства развернула на орбите зеркало, посылающее столько же света, сколько давала Луна, и повторяющее ее фазы.

Серьезная проблема возникнет через 5x1043 лет, когда в результате потери массы из-за излучения Хокинса черная дыра станет столь мала, что начнет испаряться. Но задолго до этого превратится в белого карлика и потухнет наше Солнце; сами его протоны успеют разложиться. Черная дыра окажется последним реликтом Солнечной системы в остывающей и неумолимо расширяющейся Вселенной.

Предложениям, какое применение найти черной дыре, несть числа — от превращения ее в универсальную свалку отходов (если этот проект будет претворен в жизнь, я смотаюсь куда подальше) до использования в качестве межзвездного маяка: ее можно было бы заставить подпрыгивать на орбите (для этого вокруг нее пришлось бы запустить другую черную дыру) и испускать сфокусированные гравитационные волны колоссальной амплитуды. В общем, физикам будет чем заниматься еще не одну тысячу лет.

Майк трудится на одной из станций, вращающейся за горизонтом событий дыры. Я поддерживаю с ним контакт по e-mail, но связь все больше утрачивает регулярность, так как Майк пропадает в своем собственном горизонте событий.

Что касается меня самого, то меня тянет в дальний космос. Цели космической программы пересмотрены, потому что, как выяснилось, черная дыра сохранила вращательную энергию Луны и способна сообщать могучие толчки для свободного ускорения. Между прочим, в Солнечной системе полно других лун, и большинство не в пример интереснее той, которую мы потеряли.


Перевел с английского Аркадий КАБАЛКИН

ФАКТЫ

Залог успеха — разумный консерватизм

Британский физик Нейл Джонсон из Оксфорда решил исследовать… поведение человека! Отчет о его любопытном эксперименте, обильно оснащенный символами высшей математики и опубликованный в специальном журнале Physisal Review Letters, произвел неизгладимое впечатление на биологов, антропологов, психологов, бихейвиористов и экономистов.

Сам эксперимент был прост донельзя: физик сажал за компьютеры группу подопытных и объяснял, что каждый по его команде должен «зайти» в одну из двух комнат — черную или белую, нажав соответствующую клавишу. Проигравшими в отдельном раунде считались те, кто присоединился к большинству группы, а выигравшими те, кто оказался в другой комнате в меньшинстве. В конце каждого раунда Джонсон сообщал, в черной или белой комнате обретаются победители, дабы участники игры могли оценить и — при желании — скорректировать свое поведение.

Собственно говоря, это все. Перед человеком стоит несложная задача: сделать правильный выбор из двух вариантов, опираясь при этом на результаты предшествующего опыта.

По сумме множества раундов выяснилось, что хуже всего обстоят дела у людей, приноравливающихся к действиям других игроков: услышав, что выиграла «чужая» комната, такой субъект в следующем раунде перебегает в нее, рассчитывая на победу. Но не тут-то было: ту же самую тактику обычно избирает большинство действующих лиц, а значит, перебежчики снова ошибаются. Действуя от противного, они крайне редко оказываются в малонаселенной комнате. Побеждали в этой игре обычно те, кто делал ставку на одну и ту же комнату, хотя их далеко не всегда ожидал успех. Однако упорство, с которым эти люди придерживались своего выбора, в конечном итоге приносило им победу.

Джонсон убежден, что такая тактика выручает и в повседневной жизни. Скажем, автомобилист может доехать до работы по двум маршрутам, причем в обоих случаях есть вероятность попасть в пробку. И он думает так: «Сегодня на этой улице полно машин, и завтра будет то же самое». А может быть, так: «Вчера здесь была грандиозная пробка, и сегодня все будут избегать этой дороги». В действительности же оба вывода… одинаково ложны! Но если застрявший в заторе водитель в итоге изо дня в день станет действовать «от противного», то просто не будет вылезать из заторов.

У лазера появляются
преемники…

Во многих лабораториях мира сейчас пытаются использовать принцип устройства лазера для усиления звуковых волн. ЗАЗЕР (звуковой лазер) дает луч не света, а сфокусированных акустических волн, которые не рассеиваются и заставляют колебаться атомы, находящиеся на большом расстоянии от источника звука. В зависимости от силы звука таким лучом можно ощупывать и опознавать предметы… а можно также деформировать их и даже разрушать!

Ведущая роль в разработке зазера принадлежит физикам Утрехтского университета (Нидерланды). Здесь основным элементом устройства является крошечный кристалл рубина, длиной всего 5 мм, на который направляется луч лазера. Световой луч выбивает электроны в атомах кристалла на более высокие орбиты, а возвращаясь на прежнее место, они излучают поглощенную энергию в виде вспышки света. Однако физики ухитрились замедлить этот процесс, используя мощное магнитное поле: электроны возвращаются назад крохотными «шажками», вызывая при этом сильные — звуковые! — вибрации.

В каком бы направлении ни двигались звуковые волны, они вновь и вновь отскакивают от зеркально-гладкой поверхности рубина: так накачивается мощность зазера. И в конце концов, звук вырывается из «рубиновой тюрьмы» в виде тонкого, остросфокусированного луча.

Орсон Скотт Кард, Джей Парри
НА ЧУЖБИНЕ

После очередного продолжительного периода сна Мкликлулн очнулся в столь же подавленном расположении духа, в каком и заснул девяносто семь лет назад. Хотя он отлично знал, что от этого душевная боль только усилится, но все же не удержался — просканировал звездное небо за кормой. Новой или сверхновой там не обнаружилось, но из этого следовало только то, что звездолет опять обогнал свет от взрыва звезды, служившей некогда Мкликлулну и всем представителям его расы солнцем. Тем не менее Мкликлулн словно воочию увидел, как от нестерпимого жара плавятся прекрасные ледяные утесы, как бескрайние снежные равнины превращаются в моря с горячей мутной водой, как затем эти моря вскипают и пар вместе с клочьями раскаленной атмосферы рвется в космос — прочь от его родной, разлетевшейся на части планеты…

И все же сородичи Мкликлулна уцелели. Вернее, уцелели лишь их души, разум, которые теперь где-то в глубинах космоса ждут от Мкликлулна весточки о том, что наконец-то найдена планета с пригодными для заселения телами. Но чуда не произойдет — ему во веки вечные не отыскать такие же прекрасные, симметричные, шестиугольные тела, какие сгорели в огне разбушевавшегося светила.

Разумеется, сам Мкликлулн сохранил свое прежнее тело, но лишь на время миссии.

Но пора было приниматься за дело, и Мкликлулн с тяжелым сердцем приступил к изучению очередной звездной системы.

Интерес представляли лишь две планеты — третья и четвертая от желтой звезды. После беглого изучения оказалось, что четвертая, красная, планета безжизненна, но зато третья, зелено-голубая, сулит немалые надежды, поскольку на ней явно присутствует жизнь. И не просто жизнь, а разум! Об этом красноречиво свидетельствовало сильнейшее излучение, идущее от планеты в инфракрасном, ультрафиолетовом — и даже радио — диапазонах.

* * *

После долгих, изнурительных маневров в пределах неизвестной звездной системы Мкликлулн наконец вывел свой космический корабль на стационарную орбиту вокруг зелено-голубой планеты и приступил к изучению радиосообщений. Сразу же выяснилось: здесь используют более сотни языков, что, конечно же, было крайне удивительно, поскольку значительно затрудняло общение между представителями разума. Сам Мкликлулн без особого труда выучил несколько наиболее распространенных языков, хотя, разумеется, произносить слова он не мог.

Мкликлулн подумал было поселить своих сородичей в тела доминирующей на планете двуногой расы, но вовремя опомнился. Такое решение привело бы к массовым самоубийствам сразу же после того, как сородичи поняли бы, что обрели новую жизнь, истребив целую расу разумных существ.

На планете обитали похожие на людей двуногие, обладающие лишь зачатками мыслительной деятельности, но популяция их была невелика, да к тому же многие из них оказались запуганы. Другие виды животных хотя и были достаточно многочисленны, но их тела явно не подходили для разума: некоторые не сумели бы выжить без помощи человека, у других был слишком короткий жизненный цикл либо тела их имели слишком низкую организацию для разумной жизнедеятельности.

В конце концов Мкликлулн оказался перед выбором двух видов четвероногих млекопитающих: оба жили в непосредственной близости от людей, оба обладали подходящими для поддержания разума телами, оба располагали вполне приемлемым потенциалом для общения, как между себе подобными, так и с людьми, оба насчитывали почти достаточное количество особей для переселения в их тела всех сородичей Мкликлулна.

Окончательное решение Мкликлулн возложил на волю случая — совершил действие, эквивалентное подбрасыванию монетки у людей, хотя, разумеется, в его распоряжении не было ни монетки, ни даже рук, чтобы ее подбросить.

В итоге выбор пал на животное, пользующееся наибольшей любовью среди представителей господствующей расы на зелено-голубой планете, или, как они сами ее называли, Земле, и для Мкликлулна настало время переходить к решительным действиям.

* * *

Жить Абу оставалось лишь двадцать минут, но он об этом не ведал, и потому мысли его текли совсем в другом русле.

— Почему мне платят меньше, чем Фазилю? — бурчал он себе под нос. — Ведь он дни напролет сидит у ворот, а мне приходится вышагивать взад-вперед перед камерами. Разве я менее ревностный мусульманин? Или я глупее его? Или кто-то сомневается в моей преданности Партии?

Вдруг затерянную в пустыне тюрьму сотряс чудовищный грохот, а по коридорам пронесся порыв обжигающе горячего, сухого ветра. Абу вскрикнул, но закрыть глаза догадался лишь после того, как в них набился песок. Именно поэтому он не заметил дыры в стене двадцать третьей камеры, где в ожидании утренней казни томился политзаключенный. Не видел Абу и того, как к нему подбежал старший надзиратель и, обнаружив, что двадцать третья камера пуста, вскинул автомат. И даже умирая, Абу так и не понял, что же случилось.

* * *

Мкликлулн с удовольствием потянулся и обошел крошечную кабину звездолета. Ощущать себя внутри нового тела с четырьмя конечностями было и ново, и интересно. Но в то же время было жаль свое прежнее тело, обреченное расплавиться снаружи, как только температура воздуха там под утро поднимется выше точки плавления льда.

Мкликлулн понимал, что нарушил закон и непременно будет обвинен соплеменниками и приговорен к казни. Не важно, что иного пути для достижения цели не оставалось, да и тело Мкликлулн украл у человека, обреченного на смерть через считанные часы, все равно за столь серьезное преступление, как лишение жизни разумного существа, полагалась смерть.

Но это потом, после выполнения миссии, а пока Мкликлулн смаковал свежие ощущения. Обживаясь в новом теле, он провел языком по зубам. Затем издал несколько звуков. Попробовал произнести отдельные слова, но прежний владелец тела при жизни пользовался лишь арабской речью, и потому внятно заговорить на английском, доминирующем на планете языке, Мкликлулну удалось лишь после почти целого часа напряженных упражнений.

Звездолет был прозрачен почти во всем диапазоне электромагнитных волн, но существовала вероятность, пусть и незначительная, что на корабль кто-нибудь случайно наткнется, и потому Мкликлулн принял меры предосторожности. Выйдя наружу, он подождал, пока послужившее ему верой и правдой транспортное средство расплылось бесформенной лужей среди травы, и только после этого, тяжело вздохнув, зашагал к ближайшему городу.

* * *

Английский Мкликлулна оказался сносным. Настолько, что, изъясняясь на нем, Мкликлулн сумел продать пригоршню бриллиантов, подписать контракт с компанией «Канзас Сити Дивелопмент Корпорэйшн» на производство изобретенной им машины (воспользовавшись для этого фамилией и именем, выбранными наугад из тысяч упомянутых в радионовостях), поручил посреднической фирме «Фабер, Фабер и Мейнард» запатентовать все сколько-нибудь значимые узлы и детали своего изобретения, разместил заказ на деревообрабатывающем предприятии «Сидней» на две тысячи собачьих будок и, наконец, зарегистрировал на свое новое имя торгово-производственную фирму. И все это — за один день!

К вечеру, напевая услышанный по радио рок-н-ролл, Мкликлулн направился прочь из города и к закату добрался до непримечательного мотеля на окраине городишка Манхэттен, штат Канзас.

— Номер на одного? — спросил его клерк за стойкой.

— Да.

— Ваше имя?

— Роберт, — уже не задумываясь ни секунды, назвался Мкликлулн.

— Роберт Редфорд[3].

— Вам, поди, с таким-то имечком скучать не приходится, — предположил клерк.

— Да уж, — согласился Мкликлулн. — Но зато мое имя помогает мне быстро знакомиться с людьми.

Клерк рассмеялся. Мкликлулн улыбнулся. Разговаривать с людьми было забавно. И все благодаря их удивительной способности лгать. Этому искусству Мкликлулн уже успел научиться, хотя среди его сородичей о лжи никто прежде даже и не слыхивал.

— Ваша профессия? — задал следующий вопрос клерк.

— Коммивояжер.

— Правда, мистер Редфорд? — удивился клерк. — И что же вы продаете?

— Собачьи будки.

* * *

Ройс Джекобсен рывком распахнул входную дверь и вздохнул, ибо на пороге стоял коммивояжер.

— Мне ничего не нужно, — твердо заявил Ройс.

— Нет, нужно, — с улыбкой возразил гость.

Ройс удивился. Обычно коммивояжеры не спорят с потенциальными покупателями, а если и спорят, то делают это неназойливо. Оторопевший Ройс бросил взгляд на чемоданчик с образцами: на нем было крупно выведено: «Компания Собачьи Будки».

— У меня даже собаки нет! — возмутился Ройс.

— Зато у вас в доме очень жарко, — невпопад заметил коммивояжер.

— Да уж, жара неимоверная, — согласился Ройс. И опомнился: — А какое это имеет отношение…

— Но у вас же есть кондиционер, — не дал закончить коммивояжер.

— А что толку! — взъярился Ройс. — Проклятая энергокомпания установила лимит: электроэнергия — лишь на сто баксов в месяц и ни цента больше. И если я включу кондиционер более чем на сутки за месяц, то останусь без холодильника или электроплиты.

Коммивояжер придал лицу выражение, красноречиво свидетельствующее о том, что он тронут до глубины души.

— Ребятам вроде меня всегда достается пустой лотерейный билет, — продолжал ободренный Ройс. — Можете биться об заклад на свои последние башмаки, что наш мэр пользуется кондиционером, когда ему вздумается, и столько, сколько ему вздумается. А президент чертовой энергокомпании наверняка принимает горячий душ не меньше трех раз в день и к тому же оставляет зимой открытыми окна. Да, можете смело держать пари с кем угодно.

— Я и не спорю, — немедленно согласился коммивояжер. — Каждому известно, что энергетические компании владеют всей нашей страной. Да что там страной — всем миром! Думаете, в Англии дела обстоят иначе? Или в Японии? Держи карман шире! Компании распоряжаются газом, и следовательно, им принадлежит самая твердая валюта на свете.

— Вот именно! — подтвердил Ройс. — А вы, как я погляжу, парень с понятием.

Они сели на знававший лучшие времена диван, и Ройс в деталях описал, что он думает о чертовых энергокомпаниях и в какие именно части своих тел их директорам и управляющим следует запихнуть их проклятые квоты на электроэнергию, раздутые счета и поганые периоды максимального и минимального потребления энергии.

— Я вынужден принимать душ в два часа ночи, и сыт этим уже по горло! — заявил под конец своей пламенной речи Ройс.

— Так измените свою жизнь к лучшему, — предложил коммивояжер.

— Я бы не возражал… Да только как?

— Купите у меня собачью конуру.

Шутка показалась Ройсу столь забавной, что он хохотал над ней не меньше минуты, но как только наступила тишина, вновь заговорил коммивояжер, подкрепляя свои слова рисунками, диаграммами и листочками с заранее произведенными расчетами.

— Вмонтированный в собачью конуру утилизатор солнечной энергии способен обеспечивать весь ваш дом электричеством день и ночь круглый год. Электричества хватит на все включенные одновременно электроприборы. И это не будет стоить вам ни цента после того, как вы заплатите за собачью конуру.

Ройс печально покачал головой.

— Нет. Это незаконно. Ведь вы наверняка знаете, что еще в восемьдесят пятом или восемьдесят шестом году было принято решение, запрещающее использовать источники солнечной энергии без специальной лицензии, а ее, насколько мне известно, еще не удалось выбить никому.

— Закон протолкнули энергетические компании. И что, вы готовы с этим мириться?

— Но счетчик… если я перестану использовать их электроэнергию, то это очень скоро выяснится, компания проведет расследование, и…

— Мы подсоединим к конуре не все электроприборы в вашем доме, а лишь самые мощные. Кроме того, мы сделаем это постепенно, один за другим, с тем, чтобы в итоге к концу месяца вам приходил счет долларов, скажем, на пятьдесят. Только вместо того, чтобы за пятьдесят долларов готовить пищу на костре и изнывать от жары в доме, вы будете круглые сутки использовать кондиционер летом и обогревательную систему зимой; принимать душ, когда вам только заблагорассудится; открывать холодильник так часто, как это необходимо.

Ройс все еще сомневался. Коммивояжер укоризненно покачал головой:

— Чем, в конце концов, вы рискуете?

— Да, в общем-то, ничем, — признался Ройс.

— Кроме того, мы специально вмонтировали утилизатор солнечной энергии в собачью конуру, так что, будьте уверены, никто ничего не заподозрит.

— Что ж, по рукам, — сдался Ройс. — В конце концов, я даже не голосовал за того чертового конгрессмена, который поддержал этот глупый законопроект.

* * *

Ройс и его жена Джуни пригласили друзей в гостиную. Там работали кондиционер и телевизор, а из кухни доносилось урчание включенного холодильника. В довершении к этому Ройс зажег свет. Одна из женщин охнула, но ее тотчас шепотом урезонил муж. Ройс и его жена беззаботно ворковали… но входная дверь была распахнута настежь! Заметивший это мистер Дитвелер воскликнул «Эй!», вскочил с кресла, но был остановлен словами Ройса:

— Угощайтесь орешками. И не забывайте про выпивку.

Все гости с перекошенными лицами смотрели только на дверь, пока Ройс разносил им блюдечки с орешками и бокалы. Наконец он (слава Богу!) подошел к злосчастной двери.

— Отличный выдался денек, — заметил Ройс, любуясь закатом.

Кто-то охарактеризовал ситуацию единственным, но зато весьма крепким словцом. Ройс счел, что поставленная цель достигнута, и неспешно затворил дверь.

— Кстати, — сказал он. — Представлю вам своего друга. Его зовут Роберт Редфорд.

Реакция гостей была именно такой, какая и предполагалась: «Ха-ха!», «Да ты шутишь!», «Подумать только, среди нас сам Роберт Редфорд!», «Вот смеху-то!», «Да уж, насмешил!».

— Моего друга действительно зовут Роберт Редфорд, но он, конечно же, не величайшая звезда сценических подмостков, голубого экрана и воскресного кино, как вы привыкли слышать. Короче говоря, он — продавец будок для собак.

В комнату вошел Мкликлулн и пожал руки всем гостям.

— Он похож на араба, — прошептала пухленькая женщина лет сорока.

Ройс, похлопав Мкликлулна по плечу, уверенно заявил:

— Редфорд — лучший торговец из всех, кого я встречал.

— Еще бы! — изрек мистер Дитвелер — единственный из всех игроков местной лиги по боулингу, умеющий прилично бросать шары, и потому считающий себя докой во всех вопросах. — Ведь он умудрился продать тебе свой товар, хотя собак у тебя от роду не водилось.

— Тем не менее, как любила говаривать одна моя знакомая, прежде чем дать кавалеру от ворот поворот, не худо бы хотя бы мельком взглянуть на него.

И Ройс повел гостей через кухню, где горел свет, где стоял открытым работающий холодильник («Ройс, холодильник открыт!», «Наверно, кто-то из твоих детей забыл захлопнуть дверцу», «Если бы мой сын сделал такое, убить бы я его, пожалуй, не убил, но выпорол бы по первое число!»), где работали одновременно микроволновая печь и электродуховка и где из крана текла горячая вода. От увиденного одна женщина побледнела и едва не хлопнулась в обморок.

Стремясь по привычке сберечь прохладу в доме, а следовательно, и электроэнергию, гости попытались побыстрее проскочить наружу, и у двери, естественно, возникла сутолока.

— Спокойнее. Без паники. Дом не горит, — сказал Ройс, но впечатления его слова ни на кого не произвели.

По пути к заднему дворику, где стояла конура, Дитвелер, заговорщически подмигнув, тихо спросил у Ройса:

— Признавайся, приятель. С кем из боссов проклятой энергокомпании ты так крепко сошелся, что тебе подняли квоты на электричество?

Улыбнувшись, Ройс покачал головой.

— Мои квоты какими были, такими и остались. — Возвысив голос, чтобы слышали все, он добавил: — За электричество я теперь плачу только пятьдесят баксов в месяц и ни цента больше!

— Гав, гав, — пролаял из будки щенок на цепи.

— Откуда взялась собака? — шепотом спросил Ройс у Мкликлулна.

— Это для конспирации, — ответил тот. — Если конура пуста, то энергокомпания рано или поздно заподозрит неладное. А тут как раз подвернулся случай — твой сосед хотел избавиться от щенка.

— Отличная идея, Редфорд. Только вот я опасаюсь, что кто-нибудь из моих друзей проговорится.

— Не проговорится, — уверил Ройса Мкликлулн, а затем в подробностях разъяснил гостям достоинства конуры.

В итоге к концу вечера он обзавелся двадцатью тремя заказами на продукцию своей фирмы, чеками на общую сумму в 2210 доллар 23 цента и кучей новых друзей. Все остались довольны и распрощались с улыбками, включая мистера Дитвелера, которому щенок обмочил ботинок.

— Вот ваши комиссионные, — Мкликлулн протянул Ройсу чек на триста долларов. — Сумма несколько больше, чем мы договаривались, но вы заслужили эти деньги.

— Забавно, — проговорил Ройс, — я чувствую себя заговорщиком.

— Ерунда, — отмахнулся Мкликлулн. — Вы ведь не агент нашей фирмы.

— В общем-то, действительно, — согласился Ройс после минутного размышления. — Ведь на самом деле я ничего никому не продал.

— Вот именно, — поддержал его Мкликлулн.

* * *

Тем не менее всего лишь через неделю Ройс, Дитвелер и еще четверо жителей городишка Манхэттен, штат Канзас, разъехались по городам и весям Соединенных Штатов с фирменными чемоданчиками «Компания Собачьи Будки» в руках.

Еще через месяц штат этой компании насчитывал уже триста человек в семи штатах; каждый служащий занимался либо производством собачьих будок, либо их продажей, и к каждой конуре непременно прилагался щенок. По прикидкам Мкликлулна выходило, что если не произойдет ничего из ряда вон выходящего, то вызвать на Землю свой народ он сможет приблизительно через год.

* * *

— Что случилось в Манхэттене? — спросил Билл Уилсон, молодой напористый шеф отдела анализа и статистики Канзасской центральной электрической компании, называемой в простонародье не иначе как «чертова энергокомпания».

— Потребление электричества снизилось, — ответила Кей Блок.

Билл фыркнул, как бы желая сказать: «Это мне известно и без тебя!», на что Кей ухмыльнулась, будто говоря: «Уж не полагаешь ли ты, паренек, что обзавелся извилиной в мозгах?»

Все же им удалось вполне плодотворно поработать вместе, и через час они пришли к выводу, что потребление электроэнергии в Манхэттене, штат Канзас, снизилось в общей сложности на 40 процентов.

— Каковы были показатели в предыдущем квартале?

Оказалось, нормальные. Совершенно.

— Сорок процентов — это не шутка. Это вызывает подозрение, — прорычал Билл.

— Не орите на меня! — рассердилась Кей. — Кричите лучше на тех, кто вздумал вдруг посреди лета отключить свои холодильники от сети.

— Нет, кричать на них я не стану, а с этим делом разберетесь вы. И сдается мне, что виноваты тут вовсе не отключенные от сети холодильники. Скорее всего, клиенты приноровились скручивать счетчики в свою пользу. А может быть, наши служащие в Манхэттенском филиале прикарманивают деньги компании.

* * *

Двумя неделями позже Кей Блок сидела в офисе административного здания Университета штата Канзас. Расследование не выявило ничего. Абсолютно ничего. Доскональное обследование тридцати восьми взятых наугад счетчиков показало, что работают они исправно; аудиторская проверка местного отделения компании не выявила никаких нарушений. Комплексная инспекция Университета штата Канзас не пролила свет на происходящее: здесь не было заметных изменений в использовании электроприборов, как не было подчисток и в учете потребления электричества. Но тем не менее показания счетчиков упрямо свидетельствовали об обратном.

— Должно быть, уменьшение потребления электроэнергии носит локальный характер, — предположила Кей. — Ну, скажем, стадиону нужно не меньше света, чем обычно, следовательно, искать следует где-то в другом месте. Может, посмотрим в исследовательских лабораториях?

— Это противоречит фактам, — возразила седовласая администраторша университета, которую откомандировали к Кей на время изысканий.

Вздохнув, Кей взглянула в окно. Ничего путного, кроме крыши нового здания комплексных исследований факультета естественных наук, она не увидела…

На крыше стояла собачья будка.

— Откуда там конура? — удивилась Кей.

— Полагаю, в ней живет собака, — чопорно ответила администраторша.

— На крыше?

— Конечно, там больше свежего воздуха.

Кей вгляделась в конуру. Резкое снижение потребления электроэнергии в городе Манхэттен, штат Канзас, было явлением необычным, собачья будка на крыше выглядела еще более странно. Но какая между этим связь?

— Давайте пойдем и посмотрим, — предложила Кей.

— Зачем? — удивилась администраторша. — Неужели вы подозреваете, что в крошечной будке спрятан электрогенератор? Или источник солнечной энергии? Огромная конструкция величиной с целый корпус.

Кей, пристально оглядев администраторшу, решила, что протестует та ненатурально и чересчур горячо.

— Я требую осмотра, — произнесла Кей нетерпящим возражений тоном.

Администраторша улыбнулась.

— Как сочтете нужным, мисс Блок. Сейчас свяжусь со сторожем, и он проводит нас на крышу.

После телефонного звонка они спустились к центральному входу административного здания, пересекли лужайку и затем зашагали по лестнице здания комплексных исследований к верхнему этажу.

— У вас нет лифта? — спросила Кей, слегка задыхаясь от долгого подъема.

— К сожалению, теперь дома строят без лифтов, — промолвила седовласая. — Лифты потребляют слишком много энергии, и потому позволить себе такую роскошь в наши дни могут только энергетические компании.

Сторож на верхнем этаже сразу же принялся извиняться.

— Простите, мадам, если старина Ровер причинил вам неудобства. Я поселил его на крыше прошлой весной сразу после того, как сюда через чердачную дверь пытались влезть взломщики. С тех пор, слава Богу, ни единый непрошеный гость к нам не сунулся.

— Гав! — воскликнула помесь слона с лабрадором, прыгая на посетителей.

— Ровер! — закричал сторож. — Это же наши гости.

— Гав! — отозвалось чудовище, пытаясь выскочить из собственной шкуры, и вид у него был такой, будто вот-вот ему это удастся. — Гр-рав!

После осмотра двери Кей изрекла:

— Не вижу следов взлома.

— Оно и немудрено, — изрек сторож. — Ведь взломщиков приметили из административного здания, так что повредить дверь они не успели.

— Да? — промолвила Кей. — Тогда зачем же вам здесь собака?

— А что если в следующий раз злодеи проскочат незамеченными? — сказал сторож таким тоном, будто его вынудили общаться с идиоткой.

Кей подвергла конуру тщательному обследованию. Ящик, как ящик, ничего особенного: дырка полуаркой, пропитанная смолой крыша, стенки… Для завершения картины не хватало разве что обглоданных костей, миски с водой и собачьего дерьма.

— Талантливая у вас собака, — отметила Кей. — Даже в туалет не ходит.

— Да, замечательный пес, — похвастал сторож. — Всегда терпеливо ждет минуты, когда я отведу его вниз на прогулку. Правда, Ровер?

— Он даже не оставляет царапин…

— Я же вам об этом и толкую. Необыкновенный пес.

— Гав! — радостно воскликнула собака и, задрав заднюю лапу, обмочила дверь, а затем положила аккуратную кучку у самых ног Кей. — Га-а-ав, га-а-ав! — добавил Ровер, явно гордясь собой.

— В жизни всякое случается, — философски заметила Кей.

Итак, собака здесь все-таки есть. Но коли так, то почему конура торчит на крыше здания комплексных исследований факультета естественных наук Университета штата Канзас?

* * *

Чертова энергокомпания выдвинула официальное обвинение против города Манхэттен, штат Канзас, и суд постановил, что все собачьи будки должны быть незамедлительно отключены от источников энергии, то есть от бытовых электросетей. Город немедленно выдвинул встречное обвинение и подал апелляционную жалобу в высшую судебную инстанцию. Конфликт грозил затянуться на годы.

Тогда чертова энергокомпания прекратила электроснабжение города Манхэттен, штат Канзас.

Почти никто в городе Манхэттен, штат Канзас, этого не заметил, если не считать служащих самой чертовой энергокомпании, здание которой оказалось единственным лишенным света во всем городе и пригородах.

Так началась акция, названная впоследствии «Войной против собачьих будок». На страницах многих газет замелькали статьи о «Компании Собачьи Будки» и ее неуловимом основателе Роберте Редфорде. Все пять общенациональных телеканалов, стремясь опередить друг друга, выпустили в эфир специальные репортажи о доступном каждому источнике дармовой электроэнергии. Вскоре был собран обширный статистический материал, показавший, что почти семь процентов американцев уже обзавелись собачьими будками, а из оставшихся девяносто девять и восемь десятых процента желают приобрести этот товар (две десятых процента нежелающих являлись либо крупными держателями акций энергетических компаний, либо администраторами высшего звена тех же самых компаний).

Большинство политиков способны сделать простейшие умозаключения, а у тех, кто неспособен, обычно в распоряжении имеется целый штат одаренных помощников, а поскольку близились очередные выборы, то неудивительно, что вскоре было принято судьбоносное решение аннулировать закон, запрещающий нелицензированное использование источников солнечной энергии.

В тот же день на бирже обвалились акции всех энергетических компаний.

Разразился самый незаметный мировой экономический кризис.

Первыми пошли прахом отрасли экономики, базирующиеся на потреблении дорогостоящей энергии; следом развалился казавшийся многие годы незыблемым монолитом ОПЕК, и, поскольку единственными потребителями нефти оказались лишь немногочисленные химические предприятия, ее биржевая цена за пять месяцев упала до беспрецедентно низкой отметки в тридцать восемь центов за баррель.

Мировой экономический кризис оказался почти незаметным по той простой причине, что «Компания Собачьи Будки» полностью удовлетворяла непрерывно растущий спрос на свою продукцию. Почуяв, откуда дует ветер, правительство США ввело непомерно высокие таможенные пошлины на импорт собачьих будок. Тогда «Компания Собачьи Будки» разместила в ряде общедоступных печатных изданий подробные чертежи своей продукции и дала добро любым зарубежным фирмам на их производство.

Чиновники из госдепартамента вскорости пошли на попятную, отменив импортные пошлины, и «Компания Собачьи Будки» публично принесла извинения за то, что опубликованные чертежи были неполными, и, открывая один зарубежный филиал за другим, продолжила свое победоносное шествие по миру, а Роберт Редфорд стал более знаменит, чем его тезка.

В общем, не прошло после основания «Компании Собачьи Будки» и года, как каждый желающий во всем мире обзавелся источником дешевой электроэнергии. Люди были счастливы. Настолько счастливы, что стремились поделиться своим счастьем со всеми тварями Божьими: повсюду стало принято зимой подкармливать птиц, выставлять у порога миску с молоком для бездомных кошек и, конечно же, селить в конуре возле дома собаку.

* * *

Сидя в главном офисе «Компании Собачьи Будки» в Сан-Диего, служившим ему в последние дни убежищем от назойливых журналистов, Мкликлулн разговаривал со своими соплеменниками, хотя услышать его, конечно же, никто из них не мог.

— После вашего прихода человечество столкнется с расой, намного превосходящей его в умственном развитии. Не станет ли это причиной гибели людей? Не будут ли люди страдать от унижения, узнав, насколько мы опередили их? Еще бы, ведь мы способны: пересекать галактику на сверхсветовых скоростях, общаться между собой телепатически и даже вселяться в тела совершенно чуждых нам животных, предварительно отделив наши души от умирающих тел и поместив их среди звезд в капсулах разума!

Мкликлулн волновался за судьбу человечества, но прежде всего им двигал долг перед собственным народом. Если раса двуногих окажется настолько гордой, что не справится с открывшимися перед ней фактами, что ж, вины Мкликлулна в том нет.

Приняв окончательное решение, Мкликлулн открыл верхний ящик письменного стола, извлек оттуда крошечный прибор и нажал единственную кнопку.

Из приборчика вырвался мощный поток электромагнитного излучения и вмиг достиг всех восьмидесяти миллионов собачьих будок в Калифорнии. Каждая из будок в свою очередь ретранслировала сигнал, и тот от будки к будке разнесся по всем уголкам мира. Затем все разом испустили идентичный сигнал, который, почти мгновенно преодолев расстояние в сотни и сотни световых лет, разбудил души сородичей Мкликлулна, которые со скоростью, многократно превосходящей световую, понеслись к источнику сигнала. Собравшись вскоре в непосредственной близости от третьей планеты в системе желтого светила, они заслушали подробный доклад Мкликлулна. Его работа была высоко оценена. Он был обвинен в уничтожении разумного существа и получил приказ покончить с собой.

Очень гордый похвалой Мкликлулн прострелил себе голову, а души его соплеменников устремились к посылающим призывный сигнал собачьим будкам.

* * *

— Гр-ру-двор-рвував! — голосил пес Ройса, носясь по заднему двору. — Рвув-уфр!

— Он рехнулся, — сказал Ройс, но оба его сына со смехом бросились за псом. Тот, нарезав не меньше дюжины кругов, в изнеможении остановился рядом с конурой.

— Грифф-вагрров-вав! — пробасил пес и, подбежав к Ройсу, ткнулся мордой ему в руку.

— Ну-ну, шельмец! — заметил Ройс.

Пес подошел к столу, где лежала пачка газет, стащил на землю зубами верхнюю и принялся ее рассматривать.

— Будь я проклят, — с улыбкой обратился Ройс к жене, вынесшей из дома продукты для пикника на открытом воздухе. — Пес делает вид, будто читает.

— Эй, Робби! — закричал старший сын Ройса, Джимми. — Сюда! Палка, Робби! Принеси палку!

Пес, научившийся уже с помощью газеты читать и писать, сбегал за палкой, принес ее в зубах обратно, но вместо того, чтобы отдать Джимми, принялся водить ею по земле.

«Приветствую тебя, человек, — неровными буквами вывел пес. — Полагаю, ты удивлен».

— Эй, Джуни! — закричал Ройс жене. — Ты только погляди, что он вытворяет! — Ройс потрепал пса по голове, уселся за стол и придвинул к себе бокал с мартини. — Жаль, что больше никто не видит, до чего умен наш Робби.

«Мы не причиним вреда вашей планете», — накарябал пес.

— Джимми, присмотри, чтобы собака не помяла петунии на клумбе, — велела Джуни, раскладывая по бумажным тарелкам салат с молодым картофелем.

— Ко мне, Робби! — приказал Джимми. — Пора на цепь.

— Ргав-в! — ответил слегка обеспокоенный пес и затрусил прочь от конуры.

— Па! — закричал Джимми. — Я его зову-зову, а он ни в какую.

Дожевывая сэндвич с цыпленком, Ройс неохотно поднялся с шезлонга.

— Робби твой пес, Джим, но если ты с ним не справляешься, то придется от него избавиться.

Ройс схватил пса за ошейник и силком подтащил к конуре, где наготове с цепочкой в руке стоял Джимми. Щелкнул карабин, и дело было сделано.

— Научись подчиняться, пес, — велел Ройс. — А иначе я продам тебя, и тогда уж тебе не помогут все твои мудреные трюки.

— Гав!

Вот именно. Заруби это на своем собачьем носу.

Пес с такой неподдельной печалью неотрывно глядел на обедающее семейство, что после пикника Ройс сжалился над ним и отдал все оставшееся на столе мясо.

* * *

Вечером Ройс и Джуни обсудили между собой, стоит ли говорить кому-либо о необычной способности их пса к письму, и сочли, что не стоит. В конце концов, пес — любимец сыновей, и делать из него цирковую собаку негоже.

Но на следующее утро выяснилось, что подобными трюками овладели чуть ли не все собаки в округе.

— Мой пес — самый талантливый на свете! — Бас Дитвелера перекрыл голоса всех игроков команды по боулингу, наперебой хвастающихся тем, что их собаки вдруг научились писать или отворачивать садовый шланг.

— А мой пес теперь ходит исключительно в туалет и даже смывает за собой воду! — воскликнул кто-то.

— А мой не только моет лапы в раковине, но и вытирает их полотенцем!

И так далее в том же духе.

Все газеты мира трубили о необычайных способностях четвероногих друзей человека. Большинство жителей Земли были рады переменам, произошедшим с их любимцами, за исключением, пожалуй, суеверных жителей Новой Гвинеи, которые, сочтя, что в их домашних животных вселились злые демоны, сожгли бедняг; да корейцев, предпочитавших видеть собак исключительно в тарелках у себя на столе.

— Я теперь стал вдвое счастливее, — похвалился Билл Уилсон, бывший некогда молодым и напористым шефом отдела анализа и статистики одной из чертовых энергокомпаний. — Мой пес теперь не только достает из воды подстреленную мною дичь, но ощипывает ее, потрошит и даже засовывает в духовку.

На это Кей Блок лишь улыбнулась и поспешила домой к своему мастиффу, в котором души не чаяла, хоть тот частенько обыгрывал ее в шахматы.

* * *

— За пять лет, прошедшие после внезапного повышения умственных способностей собак, мы накопили множество новых фактов, касающихся интеллектуального развития животных вообще и, конечно же, собак в частности, что позволило нам иначе взглянуть на эволюционные процессы, — начал свою лекцию перед студентами выпускного курса профессор Вилрайт. — Очевидно, что мутации в процессе развития живых организмов представляют собой явление более сложное, более комплексное, чем это считалось прежде. Особенно это касается мутаций, связанных с деятельностью высшей нервной системы. Разумеется, детальному изучению интеллекта собак мы посвятим еще почти целый семестр, но для начала мне бы хотелось обрисовать вам в общих чертах суть вопроса. Итак, в настоящее время ни у кого не вызывает сомнений, что интеллектом собаки превосходят дельфинов, но вместе с тем до человека им далеко. Кроме того, дельфины почти бесполезны для нас, в то время как собак после непродолжительной дрессуры несложно превратить в незаменимых слуг и помощников по хозяйству. Но это еще не все. Самое главное, человек наконец-то не одинок на планете!

— А с чего вдруг собаки поумнели? — задал вопрос один из студентов.

— Вынужден сразу огорчить вас: современная наука не выработала единой общепринятой теории на этот счет. Вообще же, изучение внезапного повышения интеллекта у собак во многом сродни разработке теории Большого Взрыва. В обоих случаях мы можем лишь строить догадки по поводу причин возникновения феномена, однако повторить событие в лабораторных условиях пока не представляется возможным, и потому доказать или полностью опровергнуть любую из огромного числа рабочих гипотез крайне затруднительно. Тем не менее теория, с которой согласно наибольшее количество ученых, гласит: популяция собак достигла какого-то критического уровня, после чего произошел качественный скачок. Тот факт, что изменения коснулись не всех собак, а в основном лишь тех, которые жили в цивилизованных районах мира, приводит нас сразу к двум неоспоримым выводам. Первый: свою лепту в процесс повышения интеллекта у собак, безусловно, внесло их каждодневное общение с человеком. Второй напрочь отметает саму возможность того, что это был результат влияния космической радиации или иного внепланетарного воздействия.

— А могут ли умственные способности собак со временем достичь уровня людей или даже превзойти его? — раздался следующий вопрос.

— Современная наука категорически отрицает даже вероятность такого события, и виной тому отсутствие у собак самого необходимого для дальнейшего развития разума. Я говорю, конечно же, об артикуляционном аппарате, необходимом для оперативного, сиюминутного общения, и, естественно, о руках, без которых невозможно полноценное использование орудий труда. Нет, к сожалению, в настоящем собаки достигли пика в своей эволюции, и, следовательно, встретить расу, превосходящую или хотя бы равную нам по интеллекту, мы сможем лишь в глубинах космоса. — Профессор Вилрайт потрепал ухо своему псу и спросил: — Правильно я говорю, Скиннер?

— Рвавв! — пролаял Скиннер, хотя ответить ему хотелось приблизительно следующее: «Не беспокойтесь, профессор, никого умнее себя вам никогда не встретить, ибо люди настолько слепы в своей гордыне, что, случись это хоть сотни, хоть тысячи раз, вы и бровью не поведете».

Студенты громко рассмеялись, пес раздраженно подошел к миске в углу, сделал несколько глотков воды и угрюмо растянулся на полу, а профессор Вилрайт продолжил свою лекцию о развитии интеллекта у животных.

* * *

Сентябрь в штате Канзас выдался необычайно холодным.

Подросший и оттого активно протестующий против того, чтобы его звали Джимми, а не Джим, мальчишка играл со своим псом во дворе. Робби корчевал зубами и лапами сорняки, что всегда одобрялось его хозяевами, Ройсом и Джуни.

— Смотрите, первый снег! — вдруг закричал Джим.

Перед псом на траву опустилась снежинка. Пораженный Робби замер. Снежинка почти немедленно растаяла, но вслед за ней посыпались еще и еще. Робби, глядя на безукоризненно белые, шестигранные снежинки, вдруг заплакал.

— Ма, погляди! — позвал Джим. — Робби плачет!

— Ему просто попала вода в глаза, — отозвалась Джуни из кухни, где она мыла у раскрытого окна редис. — Собаки не плачут.

Этим вечером снег шел по всему городу, и повсюду собаки с тоской в глазах наблюдали за его падением с небес.

«Неужели ничего нельзя поделать?» — снова и снова звучала в их мозгах одна и та же мысль.

«Нет, нет, нет, — приходил безнадежный ответ. — Без рук, без пальцев нам вновь не построить машины, которые отделили бы наши души от тел и, заключив их в энергетическое поле, вознесли бы над планетой и поселили бы в привычные шестигранные тела».

И в миллионный раз они прокляли дурня Мкликлулна, обрекшего их на прозябание здесь.

«Смерть была слишком легким наказанием для негодяя», — согласились они и затем разошлись по своим будкам, где их с нетерпением поджидали щенки.

Щенкам на Земле было много легче: об отчем доме они знали только понаслышке, и потому снежинки представлялись им не более чем забавой, а зима — просто морозной порой.

Перевел с английского Александр ЖАВОРОНКОВ

Михаил Назаренко
ДВУЛИКИЙ АВТОР

Нет, вовсе не коварству писателей посвящена статья киевского критика.

Автор вознамерился исследовать такое любопытное явление, как соавторство в литературе, и прежде всего в фантастической. В наше время это увлечение становится повальным. Итак, традиционный вопрос: «Как же они пишут вдвоем?..»


В 1922 году увидела свет брошюра В. И. Богданова «Опыты коллективного литературного творчества» с трогательным посвящением «пролетарскому клубу». Содержание ее весьма любопытно. Автор претендует на провозглашение эстетической революции, столь же глобальной, как политическая и экономическая. «Будем учиться работать и творить коллективно с таким же старанием, с каким нас учили раньше работать и творить уединенно!» Необходимо доказать, что «ив области творчества залогом больших достижений является привлечение к делу широких масс. «Поднять массы» против божественного «наития», психопатического «пророческого вдохновения», старушиного «озарения и просветления», против «паразитической интуиции»; показать, что и здесь «первенство принадлежит трудящимся».

В чем же, согласно Богданову, преимущества коллективного творчества — помимо идеологической выдержанности? Коллективные достижения «получаются гораздо скорее, чем индивидуальные; они богаче образами; образы ярче; язык богатый и точный». Почему этого не может достичь писатель-индивидуалист — не ясно, но вот выводы: «Так всегда коллектив может щедро швыряться образами… тогда как у одного человека не так быстро возникают представления… Не всякий человек способен писать художественно, но всякий коллектив это может… Чем больше участников, тем лучше получается произведение».

Богданов был, конечно же, практиком, а не теоретиком. Именно с этой позиции он выделил основные типы коллективного творчества, и его классификация довольно любопытна. Но, пожалуй, наиболее интересен его подход к самому феномену соавторства: а как же можно писать НЕ в соавторстве?

Вопрос правильнее поставить иначе: а в чем смысл соавторства? В чем его, если угодно, оправдание? И, наконец, в чем разница между привычным для нас значением слова «соавторство» и тем, который в это слово вкладывал Богданов: собирается толпа пролетариев — и творит…

Очевидно, что со-авторство может появиться только тогда, когда возникает и утверждается категория собственно авторства. До этого — и в фольклоре, и в письменных памятниках — текст существует как некое поле, в котором возможны разного рода отклонения и варианты. Классический пример — гомеровские поэмы. Конкретные психологические и вещные детали, композиция поэм, несомненно, созданы одним человеком. Но столь же несомненно, что по крайней мере одна из песен «Илиады» — «Долония» — не принадлежит Гомеру и включена в состав поэмы гораздо позже. Фольклористы Пэрри и Лорд выделили базовые схемы разных уровней, которые сохраняются во всех вариантах эпического произведения практически без изменений. Кто в данном случае автор, а кто соавтор: тот, кто написал, вернее, исполнил текст впервые, или тот, кто исполняет его сейчас? Кому принадлежит сократовская философия (в том виде, в каком она нам известна) — самому Сократу, Платону или Ксенофонту? Письмо запорожцев турецкому султану — своего рода эмблема: нет индивидуума, есть коллектив.

Интересно, что единственная творческая рукопись Шекспира, дошедшая до нашего времени, — это страницы из пьесы «Сэр Томас Мор», написанной несколькими авторами. Еще три шекспировские пьесы созданы им в соавторстве с другими драматургами, не говоря уже о страсти Барда к переработке чужих сюжетов.

Когда утверждение индивидуального авторства в новой европейской культуре окончательно завершается, возникает странное явление соавторства. Первоначально речь должна идти, видимо, о доработках чужих произведений, о подготовке к изданию сборников, объединенных общей концепцией («Письма темных людей», знаменитый немецкий памфлет XVI в.). Драматурги средней руки в соавторстве нападали на Мольера, — о них известно потому, что комедиограф увековечил их в одной из пьес («на своих плечах вынес в вечность», по словам Булгакова). Мы видим, что постоянного, регулярного соавторства по крайней мере до XIX века не было. Существовали «боевые союзы» — против цензуры, литературных и политических врагов. Символическими фигурами в истории соавторства стали братья Гонкуры — недаром Ильф и Петров, рассказывая о своей творческой практике, ссылались именно на них. Случай Эдмона и Жюля Гонкуров уникален. Они не были близнецами, но их характеры, вкусы, взгляды, мнения — стиль, наконец! — практически совпадали. Литературоведы предполагают, что Эдмон отвечал за сюжет, а Жюль — за детали, но это не более чем гипотеза, Фактически, Гонкуры были одним человеком (недаром и дневник они вели один на двоих). Писать в одиночку для них было просто бессмысленным: все равно получилось бы одинаково.

В XX веке сосуществуют два типа соавторства: «шекспировский» и «гонкуровский» — то есть соавторство временное и постоянное. При этом не следует забывать, что в обоих случаях механизм творчества может иметь самые разные формы.

Феномен постоянного соавторства наиболее интересен. Если речь идет о русской литературе, то вспоминаются прежде всего имена Ильфа и Петрова, братьев Стругацких, братьев Вайнеров. О писательской технике Ильфа и Петрова написано немало, поэтому напомним лишь некоторые факты. Предложил соавторство Ильф, причем Петров сначала даже не понял, что имеется в виду («А может быть, будем писать вместе?» — «Как это?» — «Ну, просто вместе будем писать один роман…» — «Как же вместе? По главам, что ли?» — «Да нет. Попробуем писать вместе, одновременно каждую строчку вместе»). Это было в 1927 г.; следовательно, такой вид совместного творчества был в то время не только почти неизвестен, но и странен. Несмотря на усилия пролеткультовцев, коллективное творчество в русской литературе того времени не прижилось. Пожалуй, кроме малоудачного фантастического романа В. Иванова и В. Шкловского «Иприт», с ходу и назвать ничего нельзя. Поэтому именно Ильф и Петров стали «парадигмой», каноническим образцом соавторства.

Случай этот показателен еще и потому, что до «Двенадцати стульев» творческие манеры сатириков были принципиально различными. Эволюция «Ильфа-и-Петрова» — это прежде всего эволюция их стиля. Уже в середине 30-х годов каждый из них писал так, как они писали бы вместе. «Ильф-и-Петров» — не среднее арифметическое, а сумма индивидуальных талантов плюс синергия — то самое, что создает одного писателя из двух.

Что же заставляет писать в соавторстве? Мне кажется, что братья Гонкуры — скорее исключение, чем правило. Соавторство плодотворно, когда между писателями существует разность потенциалов и каждый из них может в каком-то отношении дополнить другого. А что получится в результате, предсказать невозможно.

Но почему именно в фантастике соавторство настолько распространено? Тут можно подметить некоторые закономерности. Во-первых, соавторство распространяется эпидемически, в определенные периоды. В отечественной фантастике было по меньшей мере три волны: конец 1950-х — начало 1960-х (Стругацкие, Войскунский и Лукодьянов, Емцев и Парнов, Громова и Комаров), середина 1980-х (Лукины, Брайдер и Чадович, Тюрин и Щеголев) и 1990-е, когда соавторство стало едва ли не пандемией. Во-вторых, в западной фантастике таких прочных и «долгоживущих» творческих союзов гораздо меньше. В Европе их можно сосчитать по пальцам (Эннеберги во Франции, Брауны в ГДР), а в Америке, кроме Каттнера и Мур, пожалуй, назвать нельзя никого. Зато там распространено то, что я раньше назвал «боевыми союзами»: писатели объединяются для того, чтобы написать одну книгу (у нас аналогами являются роман Лукьяненко и Перумова, книга Перумова и Логинова, а также упомянутый выше «Рубеж», о котором речь пойдет ниже).

Такие союзы заключают или на основе сходства (крепкие профессионалы Пол и Уильямсон), или по контрасту (Желязны — Дик и Желязны — Шекли). В нашей фантастике существуют едва ли не все теоретически возможные формы соавторства. Есть «коллективные авторы»: несколько человек, объединившиеся в одного писателя; собственно со-авторы: уже состоявшиеся писатели (минимум двое), которые могут написать вместе одну книгу или более.

При этом следует различать совместное написание книги и ее создание по типу буриме. Первым образцом буриме в СССР стала повесть «Летающие кочевники», известная благодаря первой главе, написанной Стругацкими. Появились «межав-торские серии», или shared worlds (особенно часто они встречаются в электронных сетях). Сюда же относятся многочисленные вариации на темы Говарда и Лавкрафта. Книги пишут вместе, строка за строкой; или делят между собой эпизоды, а потом сводят текст; или «перебрасывают» один и тот же фрагмент друг другу, доводя его до блеска… О мнимом соавторстве (Гаррисон — Скаландис) говорить не имеет смысла, ибо оно по сути своей соавторством не является. Известны, наконец, и своеобразные рекорды: Сергей Лукьяненко уже трижды входил в творческий альянс — и каждый раз с новым коллегой, хотя «сольные» произведения, на мой взгляд, ему удаются куда лучше.

Соавторство может иметь два результата, которые столь же сходны, сколь и противоположны. В первом случае окончательный текст — результат компромисса; индивидуальность авторов если и не стирается полностью, то заметно нивелируется. Во втором — удается создать новое качество. В идеале соавторы овладевают новым стилем в равной мере. В большинстве случаев стиль вырабатывается как результат постоянных совместных усилий.

Итак: почему соавторство процветает в фантастике?

Небольшое отступление. В 1999 году в Киеве состоялся фестиваль совместного творчества под условным названием «Кентавр», приуроченный к выходу самого «соавторского» романа постсоветской словесности — «Рубеж» А. Валентинова, М. и С. Дяченко и Г. Л. Олди. В преддверии праздника М. и С. Дяченко разослали ряду писателей и издателей анкету — вопросник по проблемам соавторства — и получили содержательные ответы, на которые я буду ссылаться в дальнейшем. Интересный ответ (а заодно и классификацию) предложил Э. Геворкян: «1. Кентавр — творческий симбиоз этически и эстетически «притертых» друг к другу людей, объединенных творческой интенцией. 2. Химера — противоестественный союз (долговременный или краткосрочный) некоторого количества лиц, объединенных коммерческими интересами. Что характерно, кентавр не исключает коммерческий интерес, тогда как для химеры — он и есть единственная причина возникновения».

Для Б. Стругацкого причинами соавторства в фантастике являются «дух соревновательности, склонность к безудержной выдумке». Вместе с тем оно — знак «известной поверхностности, нежелания (неумения?) погружаться в психологические бездны». По мнению других экспертов, соавторство способствует постоянному обновлению внутреннего мира писателя, а также помогает находить в тексте несоответствия и погрешности. Трудно сказать, где в соавторстве заканчивается спортивный интерес и начинается реальная творческая потребность.

В той или иной степени любой фантаст, даже самый «реалистический», творит Вторичный Mиp. Сама природа этого мира такова, что один человек исчерпать его не может. Пример тому — и многолетняя работа Толкина над сотворением Средиземья, и опыт антологий «Время учеников». Писатель, в принципе, знает о своем мире все, но велика вероятность того, что привычному взгляду мешает «слепое пятно». Другой — даже принципиально иной — взгляд на тот же мир может придать ему новое измерение, но может и возвратить в первоначальный хаос.

Почему именно в отечественной фантастике так распространено соавторство? Наша фантастика во многом, а иногда даже слишком, определяется духом игры. Соавторство — еще один способ проверить возможности творчества в самых разнообразных комбинациях. Наконец, у всех перед глазами пример братьев Стругацких, отсюда естественное стремление сравниться с классиками и превзойти их.

Частично правы и те, кто говорит о соборности-тусовочности-коллективизме, свойственных нашей литературе вообще. «Разность соавторских потенциалов» как раз и должна компенсировать пресловутую «тусовочность», создать стереоскопичность видения. В конце концов, перед нами — одно из основных противоречий русской, да и не только русской культуры: как могут одновременно существовать соборность, Церковь, единый организм — и личность, «я», эго. Соавторство оказывается практикумом, даже полигоном, на котором проходят испытание различные модели, происходит отбор вариантов. Впрочем, Достоевский, который упорно размышлял над проблемой Голоса-Из-Хора, в соавторстве написал только один фельетон, да и тот малоудачный.

Одни фантасты свято хранят тайны совместного творчества, другие рассказывают о нем охотно, но главное — тайна синергии — остается сокрытым и непознанным. Как раз о «технических» деталях известно довольно много из интервью и мемуаров. Основной проблемой, насколько можно судить, всякий раз оказывается проблема взаимодействия, «распределения труда», выбора одного из двух, трех, четырех возможных вариантов. Общеизвестно, что Ильф и Петров решили судьбу Остапа жребием, а братья Стругацкие при обсуждении финала «Жука в муравейнике» воспользовались мнением третьего лица. В конце концов, не так уж важно, кем именно написан конкретный фрагмент (иногда это не могут вспомнить и сами писатели, предоставляя гадать читателям).

Так и не утихли споры о том, каков вклад каждого из братьев Стругацких в совместное творчество, хотя, как не раз заявляли в интервью сами писатели, каждая фраза написана ими обоими. Тем не менее сочинения С. Ярославцева и С. Витицкого неизбежно провоцируют подобные дискуссии.

Но если у «двуединых» писателей на «притирку» друг к другу могут уходить годы, то этой роскоши лишены те, кто объединяет усилия для того, чтобы написать один или два романа. Ю. Буркин и С. Лукьяненко с удовольствием включили в состав трилогии «Остров Русь» историю ее создания (пусть и на правах «Необязательного эпилога»). При этом не без удивления отметили, что, хотя «сама манера работы у Сергея и Юлия абсолютно разная», «конечный результат (в смысле качества и количества текста, выдаваемого в определенный срок), как ни странно, у них примерно равный». Самое странное, что и «швы» в тексте незаметны. Та же проблема стояла и перед создателями «Черной крови» С. Логиновым и Н. Перумовым: первый из них, по собственному признанию, пишет чрезвычайно медленно, а второй — чрезвычайно быстро.

Для «спонтанных» соавторов, пожалуй, различие творческих манер оказывается более значимым и продуктивным, чем их сходство (у постоянных соавторов, как нас учит история, все же происходит ассимиляция). Наиболее известный и показательный пример такого рода в постсоветской фантастике — «Посмотри в глаза чудовищ» А. Лазарчука и М. Успенского. Критики и читатели дружно решили, что сюжет романа разрабатывал первый, а все шутки и пародии принадлежат второму; это, как утверждают знающие, преувеличение, но, вероятно, не чрезмерное.

Различие можно подчеркнуть и иным способом: столкнуть в книге полярные точки зрения, ответственность за каждую из которых берет на себя один из соавторов. В романе Г. Л. Олди и А. Валентинова «Нам здесь жить» этот прием стал средством развития сюжета, а в «Рубеже» обрел едва ли не онтологическое значение. Впрочем, можно поспорить о том, создают ли в последнем романе единую картину мира взгляды восьми главных героев, а следовательно, и авторские индивидуальности.

«Спонтанное» соавторство подарило нам несколько экспериментальных книг (в самом деле, стоит ли начинать такое предприятие, чтобы писать банальности!). Но у книг этих есть, как правило, еще одна, куда менее симпатичная черта: дух капустника, который, впрочем, зачастую проникает и в «сольные» романы. Если такова природа таланта одного из соавторов или же если книга и задумывалась как пародия — откровенно капустнические интонации вполне допустимы. Но, к сожалению, иногда и в серьезных книгах появляются интонации «междусобойчика». Искусство — это, конечно, игра, но бывает и переигрывание.

«Не представляю, как можно вдвоем описать все нюансы и перипетии несчастной любви — ведь это обязательно означает: обнажить перед соавтором что-то очень личное, тайное, воспаленное, больное. Реалистическая литература требует (в идеале), чтобы человек раскрывался нараспашку, весь, без оглядки — это возможно (по-моему) только, когда ты сам с собой наедине. Невозможно представить себе Достоевского, пишущего (в полную силу) с соавтором. А Алексея Толстого, который пишет с соавтором «Гиперболоид», я могу себе представить без всякого труда».

Эти слова Бориса Стругацкого — конечно же, не только критика, но и самокритика. И в них, наверное, немало правды. Но неужели соавторы обречены создавать бесконечные «Гиперболоиды», не надеясь подняться до высот «Братьев Карамазовых»? Вряд ли. Юрий Тынянов не зря сравнивал литературу с Колумбом: ей заказывают Индию, а она открывает Америку. Предсказать ничего нельзя. Можно надеяться.



— Ну, Мишка, — говорю, — ты специалист. Что варить будем? Только такое, чтоб побыстрей. Есть очень хочется.

— Давай кашу, — говорит Мишка. — Нашу проще всего.

— Ну что ж у кашу так кашу.


И. Носов. «Мишкина каша».

Марина и Сергей Дяченко
ВОЛЧЬЯ СЫТЬ

ПРОЛОГ

Высокая трава ходила волнами — тяжелая от сока, темная, густая. От терпкого травяного запаха мутилось в голове.

Кими-Полевой вел свой маленький дозор сотни раз исхоженной тропкой, вдоль границы, вдоль линии маячков. После ночной грозы следовало проявить бдительность — и возвратиться на заставу в твердой уверенности, что ни один маячок не пострадал.

Кими должны были отпустить домой еще месяц назад. Срок его службы закончился и того раньше — весной; Кими готовился поступить в инженерную школу, носившую имя его деда, Арти-Полевого. Но приемные экзамены закончились, а служба продолжалась, никто не собирался демобилизовывать Кимин призыв, хотя на заставе полным-полно было первогодков, неумелых, но старательных, вот как те двое, что шли сейчас за Кими, будто за поводырем — след в след.

Ото всех троих разило дегтем. Все трое парились в пропитанных спецсоставом комбинезонах; едкая вонь должна была скрывать их собственный запах — на случай, если линия маячков все-таки повреждена. Правда, Кими знал, что пропитка помогает лишь в трех случаях из десяти. Волки без труда связывают вонь комбинезонов и запах жертвы.

Волки.

Для тех двоих, что шли за ним след в след, это было просто страшное слово. Волков они видели только на учебке, издали — в подзорную трубу.

Кими тоже никогда в жизни не видел вблизи настоящего волка — но три сезона на заставе давали ему право думать о первогодках снисходительно, свысока.

Трава ходила ходуном справа и слева от тропинки. По левую руку, на расстоянии трех волчьих бросков (теперь я долго еще буду мерить расстояния волчьими бросками, подумал Кими), тянулся осыпавшийся ров, обозначавший границу. И через каждые сто шагов — изобретение великого Киминого деда, отпугивающий маячок, поставивший точку в извечной борьбе с волками.

Кими ничего не стоило отвертеться от призыва. Но мать сказала, что их семья на виду. Что внук великого Арти-Полевого должен служить.

Ветер носился над полем, теплый мирный ветер, и в потоках его сливались тысячи запахов — и запах пыльцы, и запах комбинезона, и специфический запах маячков. Казалось, по верхушкам травы можно проплыть на лодке, только вода опасна, а зеленая стихия не утопит, не предаст.

Кими оглянулся на первогодков; тот, что пониже ростом, жадно раздувал ноздри. Тот, что повыше, нагло жевал травинку, и, судя по зеленому соку в уголках рта, далеко не первую. Не положено, хотел сказать Кими, но не сказал; сегодняшнее утро настраивало на исключительно мирный лад. Роса, ветер, запахи трав… А первогодков к тому же плохо кормят.

Туда, где Кими вырос, зеленую траву привозили в брикетах. Сестры не поверят, когда он расскажет им о бушующем сочном…

Кими вздрогнул и замедлил шаг.

Остановился, пытаясь сообразить, что именно его насторожило.

Поколения его предков — давно, сотни лет назад — вот так же замирали посреди пастбища, не умея объяснить себе, что случилось. И мгновение спустя, так и не получив объяснения, бросались бежать, и некоторые из них оставались в живых.

Стиснув зубы, Кими подавил позыв к немедленному бегству. Жестом велел первогодкам замереть — и прислушался, вскинув к плечу самострел.

Наверное, новобранцы решили, что он тренирует их, или хочет испытать, или просто форсит; краем глаза Кими увидел, что долговязый не спешит выпустить изо рта недожеванную травинку. Все маячки, сколько мог видеть глаз, были в исправности, вращались флюгерами на остриях мачт, а значит, ни заставе, ни дозору ничего не угрожало…

Никакие рвы, никакие частоколы, никакие пушки не удержат волков так надежно, как способны удержать их круглые жестяные воронки, испускающие понятный волкам сигнал тревоги. Так говорил дед. Так объясняли детям в школе. Это самое вдалбливали новобранцам в учебке.

Волновалась под ветром трава. Кими буквально физически ощущал, как из-под защитной вони комбинезона вытекает наружу его собственный запах. Вытекает и расплывается над полем.

— Уходим, — сказал он кончиками губ. — Кругом… марш.

Травинка выпала изо рта долговязого; первогодки сперва попятились, потом одновременно развернулись и припустили по тропинке назад. На мгновение Кими представил, как они возвращаются на заставу, перепуганные, в потных комбинезонах, и докладывают, что их командир испугался собственной тени, и как полчаса спустя возвращается Кими — желая провалиться сквозь землю, но все еще цепляясь за остатки гордости.

Долговязый вырвался вперед. Тот, что пониже, отстал, споткнулся, закинул за спину мешающий на бегу самострел.

Ветер взметнул две волны — справа и слева от тропинки. Через мгновение в небо взмыли серые тени.

Долговязый успел вскрикнуть. Тот, что пониже, ничего не успел — голова его легко отделилась от туловища, которое все еще бежало, закинув за спину самострел. Мгновение спустя до уха Кими долетел негромкий хруст.

Через секунду на месте Киминых подчиненных лежало два окровавленных мешка; серые звери споро и, кажется, чуть брезгливо обдирали с тел смердящие комбинезоны.

Ни один самострел так и не успел выстрелить.

Кими стоял, выставив перед собой оружие. В полной тишине — стих даже ветер — поскрипывали на мачтах маячки да трещала раздираемая ткань.

«Нам не страшен серый волк! — пел когда-то дедушка, подбрасывая маленького Кими к потолку. — Нам не страшен серый волк, мы границу на защелк…»

Дедушка умер два года назад.

Не сводя глаз с занятых своим делом волков, Кими отступил на шаг. Губы его тряслись — от обиды.

Он так верил в изобретение своего деда.

Дед предал его. Волки должны бояться маячков; ЭТИ — не боятся.

Они высились перед ним — серые туши маячили над верхушками травы. Кими казалось, что под брюхом самого высокого волка он мог бы пройти, не пригибаясь; круглые мускулистые лапы вызывали в памяти деревянные сваи, на которых стоял дом Киминой бабушки. Волки жрали его товарищей, они, кажется, вовсе не замечали Кими; он сделал еще один шаг назад, и тогда зверь, что был ближе, поднял морду.

У него были внимательные, совсем не злые глаза. Ты куда, говорил укоризненный взгляд. Погоди, мы еще не закончили…

Кими обмер; волк вернулся к трапезе. Ветер гонял над полем запахи пыльцы и крови; Кими снова отступил — и снова встретился с волком глазами.

Древний страх, первобытный ужас сладкой жертвы перед лицом голодного хищника нахлынул — и до обидного легко вымыл из тренированного тела навыки воина. Кими швырнул в волка самострелом и бросился прочь.

Ему казалось, что он уходит. Что он все еще продолжает бежать — даже когда тяжелые лапы по-дружески легли ему на плечи, а на горле сомкнулись…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Этого еще не хватало, — сказал сквозь зубы Дым-Луговой и отступил в подворотню.

Мимо него протопотала, пихаясь локтями, выкрикивая темпераментные призывы, воняя пылью и потом, толпа поклонников Дивы Донны — протопала, как водится, на концерт. Вразнобой подпрыгивали линялые кепки с одинаковым изображением некоего смазливого улыбающегося существа:

— Не будь равнодушным! Не будь рав-но-душ-ным! Не стой в стороне! Это касается и тебя! Это каса…

Дым обождал, пока толпа скроется за углом, и только тогда отделился от прохладной беленой стенки.

Дива Донна была находкой сезона, смазливой и небесталанной барышней, самим своим видом провоцирующей у Дыма-Лугового приступы раздражения. Ему было страшно и противно признаваться себе, что больше всего на свете ему хочется сейчас бросить все и отправиться вслед за толпой — чтобы стоять на площади, ощущая чье-то дыхание в затылок, слушать музыку и купаться в том чувстве покоя и безопасности, которое нигде, кроме как в тесной компании соплеменников, не приходит. Вместо этого Дыму предстоит сейчас тяжелый разговор, а потом не менее безрадостный вечер, бессонная ночь.

На афишной тумбе, рядом с улыбающимся портретом Дивы Донны, желтел прямоугольный листок уличной газеты. Редкие прохожие скользили глазами по плохо пропечатанным строкам: вырезаны восемь застав, разорены пять поселков, погибли предположительно несколько сотен человек, в основном мирные жители. Прохожие шли дальше: вероятно, теперь границу укрепят. Может быть, на некоторое время подорожают овощи.

Чтобы осознать реальное положение дел, не надо было обладать секретной информацией. Стоило просто прочитать сводку — внимательно! — и вспомнить скудные школьные познания из географии. Сейчас Дым был даже рад, что никто из его соотечественников не удосужился сложить два и два, потому что лучше слушать Диву Донну на площади, нежели метаться по городу в панике…

Границы больше не существовало. По зеленым кормным степям сплошной волной шли звери; конечно, до столицы они доберутся не завтра и не послезавтра, а может быть, и вовсе не доберутся, им хватит поживы и в лугах… Но через два дня в город вместо караванов с продовольствием повалят перепуганные беженцы, стратегических запасов зерна хватит ненадолго, и вот тогда начнется самое интересное.

Дым поднял голову в ответ на чей-то взгляд.

Целая компания детишек, в основном девчонок, притаилась на плоской крыше дома напротив, среди зеленых стеблей маленького верхнего огорода. Дым заставил себя улыбнуться; малышей его улыбка почему-то испугала. Компания переглянулась и сгинула, будто провалившись сквозь крышу, только стебли качнулись.


Лидер был первым среди равных; Лидер первым спросил себя, откуда взялись его соплеменники и зачем они существуют. Лидер не нашел ответа и пошел за ним к Хозяевам; те ответили на первую половину вопроса, но не смогли ответить на вторую. Тогда Лидер понял, что и Хозяева несведущи; тогда Лидер понял, что ему и его стаду самим придется искать ответ…


Сказание о Лидере.

— Не стоит так переживать. Ничего особенного не случится; признай, Дымка, за последние десятилетия мы слишком много о себе возомнили. Мы расплодились, мы учим наших детей медицине и инженерному делу, в то время как приспособления, превосходящие по сложности колодезный ворот, нужны нам, прости, как пятая нога… А роль докторов-санитаров в нашем мире всегда выполняли сам знаешь кто.

Хозяин дома расхаживал по комнате босиком, и его жесткие ступни постукивали о влажное дерево — влажное, потому что Дым застал старика за уборкой. Дом был огромный — на сто человек; обладатель жестких пяток организовал себе относительное уединение при помощи двух полотняных ширм. Сейчас за ширмами гоняли, развлекаясь, оставленные без присмотра дети.

Хозяин уронил тряпку в деревянное ведро, сполоснул руки под рукомойником, вытер о густую шерсть на груди — вьющуюся, снежнобелую, седую.

— Одному умнику пришла в голову идея этих самых маячков, а десяток других умников сумели реализовать эту идею. Что с того? Согласись, Дым, это всего лишь выверт судьбы, хитрый финт. За эти пятьдесят лет мы разленились и поглупели, а волки — наоборот. Среди волков выжили сильнейшие, а среди нас выжили кто попало… Вот я, например, старый козел, — хозяин усмехнулся. — Тем не менее конец света отменяется, Дым. Наоборот — все вернется на круги своя. Мы будем по-прежнему радоваться жизни, разве что жизнь эта станет несколько короче. В итоге выиграют не те, кто сбежит от волков в пустыню и сдохнет там от голода, а те, кто сбежит на контролируемые волками территории — и будет гулять под солнцем ограниченный, конечно, но совсем не малый срок. Совсем не малый, потому что после первого прорыва волки еще долго будут сыты. Вот так, Дымка; а если ты пришел затем, чтобы расспросить меня про рвы, яды, самострелы и всякую прочую белиберду — ты пришел не по адресу.

Дым тронул пальцем тяжелое украшение, висящее над квадратным окошком. Украшение ответило низким мелодичным звоном — это свободно болтающаяся металлическая капля ударилась о круглый узорчатый обод.

— Я хотел спросить, — медленно начал Дым, — хотел спросить, почему перестали работать маячки.

— Ерунда, ты хотел спросить, чем волки питались все эти годы, раз их естественная пища вдруг сделалась недоступна… Во-первых, даже в самые спокойные времена на заставах полно было несчастных случаев. То молнией мачту собьет, то ветром снесет, то просто дурачок молоденький собьется с пути и выйдет на неконтролируемую маячками территорию… Извини.

Дым помолчал.

Нет, не надо извиняться. Он привык. Он на память знает статистику этих глупых жертв. Без случайностей на границе нельзя, значит, без жертв нельзя тоже. Взяв в пригоршню уголь, надо быть готовым к ожогу; пусть обгорит перчатка, чтобы рука осталась целой. Вы — наши пограничники, вы — перчатка цивилизации…

Он сделал над собой усилие. Снова тронул пальцем украшение из желтого металла:

— Я хотел спросить, почему перестали работать…

— …А во-вторых, думаю, волки своих тоже жрали. И сожрали постепенно всех, кто слишком уж боялся маячков. А те, кто не боялся — ничтожный поначалу процент, — расплодились и пришли к нам. Салата хочешь?

И старик поставил перед Дымом корзину, доверху полную влажных зеленых листьев.

Дым отрицательно покачал головой. Его собеседник смачно захрустел зеленью; Дым терпеливо смотрел, как он ест.

— Что говорят в Высоком доме? — спросил старик, не переставая жевать.

— Мобилизация. Все на борьбу с волками. Подновят частоколы вокруг поселков, понаделают новых самострелов…

Старик фыркнул. Выудил из корзины новый пучок листьев:

— Сражаться с волками — что может быть глупее? Ну, запрутся за частоколом. Ну, досидятся до голодных спазмов, ну, выйдут в поле с факелами. Ну, подожгут пару раз степь… Все дело в том, что мы естественные жертвы для волков, мы полноправные участники этой пищевой цепочки, а против природы не попрешь. Ты когда-нибудь стоял перед волком? Я стоял… Неудивительно, что парень, натренированный попадать в мишень десять раз из десяти, при виде волка обязательно промахивается. Или роняет факел. Это выше нас. Это в крови.

Дым молчал.

— Но не все так плохо, — сказал старик, не переставая двигать челюстями. — Волки не убивают просто так — только ради покушать. А скушать всех у них просто физически не получится — желудок-то не резиновый. И вот, казалось бы, живи в согласии с природой, гуляй спокойно и не думай о будущем — умирать-то рано или поздно придется… Но нет. Цивилизация в опасности, давайте наделаем еще самострелов, — старик фыркнул снова, изо рта у него вылетело несколько маленьких зеленых ошметков.

— Если бы наши предки рассуждали так — никогда не додумались бы до маячков, — сказал Дым, сощелкивая с рукава недожеванный салатный лист.

— А толку-то? — старик совершенно не смутился, ни на секунду не перестал жевать. — Что за цена им теперь, маячкам, сказать — или сам понимаешь?

Дым молчал. Под окнами нарастал галдеж — поклонники Дивы Донны возвращались с концерта. Удары бубна и ритмичный вой дуделок перемежались речевками:

Если с нами не гуляешь — даром время ты теряешь.
Если с нами не поешь, то напрасно ты живешь

— Мы остаемся стадом, — брезгливо сообщил старик.

— Мы река, — медленно сказал Дым. — Река течет по руслу, не прислушиваясь к писку отдельных капелек… По-моему, это правильно.

Старик хихикнул:

— Странные слова. Думал ли я, беря на поруки антиобщественного сопляка, которого собирались изгнать куда подальше за провоцирующее поведение… Думал ли я, что через двадцать с лишним лет этот сопляк станет говорить красивости в защиту родного стада.

Дым пожал плечами. В третий раз легонько тронул звонкую безделушку.

— Вижу, — сказал старик неожиданно холодно и жестко. — Настоящий вопрос, с которым ты пришел. И ты верно ставишь вопрос, и это делает честь твоей сообразительности.

— Это настоящая вещь, — сказал Дым, разглядывая медные узоры на круглом украшении.

— Это колокольчик, — сообщил старик со странным выражением.

— Колокольчик. Да, это настоящая вещь. Это ИХ вещь.

— Скажи, — Дым решился, и голос у него сразу сел. — Ты знаешь кого-то, кто встречался… кто ходил на ИХ территорию и вернулся?

Старик помолчал. Облизнул губы:

— В Высоком доме знают, что ты пошел ко мне?

— Меня никто не подсылал, — отозвался Дым тихо. — Я пришел потому, что мне так захотелось.

— Тебе захотелось жить, — сварливо проворчал старик. — Жить — и не меняться. Ради этого ты готов просить помощи у Хозяев, — голос его дрогнул. — Волки… честны, волки просто хотят кушать — так же, как и мы. Если бы шпинат, который мы жрем, умел говорить — он бы тоже взмолился.

— Ты знаешь кого-то, кто ходил на ИХ территорию и вернулся? — терпеливо повторил Дым.

— Что может быть хуже, чем жить, как животные? — рявкнул старик, и детская возня за ширмами сменилась гробовой тишиной. — Что может быть хуже, сказать тебе?

Он замолчал. Выждал паузу, уставившись на Дыма круглыми карими глазами из-под кустистых бровей.

— Хуже, — сказал почти шепотом, — хуже, Дымка, — жить, как домашние животные. Помни.

Оба посмотрели на колокольчик, немо покачивающийся над окном.

— Каждый выбирает для себя, — сказал старик сухо. — Ты молодец уже потому, что первым понял — прежняя жизнь кончилась, предстоят перемены. В Высоком доме, думаю, это поймут не скоро. Какое счастье, что я давно уже не имею отношения к Высокому дому! Да. Сперва будут всеобщий героизм и мобилизация, потом паника и неразбериха, голод и холодная зима… А ты умный, Дымка.

Дым промолчал.

— Поселок Свояки, — сказал старик одними губами. — Для начала найди там отставного старосту, его зовут Сот-Озерный-второй. И на правах чиновника из столицы поинтересуйся относительно трупа, который они выловили в реке шесть лет назад, осенью. Дурак бы спросил, при чем тут какой-то труп. Ты молчишь… Хорошо. Возьми салата. Сладкий салат.

Дым положил в рот широкий лист с бахромой по краям.

Вкуса не было никакого. Будто у брикетной травы.

— Жрать брикетную траву вдалеке от волчьих зубов или хрумкать свежее, но у самой границы! А у них такого выбора нет — у них, в столице, и кормятся сладко, и до волков три дня скакать…

Женщина на крыльце наконец-то замолкла. Отдышалась, еще раз с презрением глянула в развернутое удостоверение Дыма-Лугового:

— Начальство… Еще год назад пуганые были: любому сопляку из города теплую ванну готовили. А теперь — на пенсии он! На содержании у поселка! В управу иди, старосту спроси, расскажут тебе.

Дым молчал. Ждал, пока тетка иссякнет сама собой; она иссякала по капле, неохотно. Наконец, сморщив нос, ругнулась едва слышно и скрылась в доме; долгую минуту спустя на крыльце объявился седоватый, пегий какой-то, маленький и щуплый Сот-Озерный-второй.

Дым поводил по воздуху удостоверением. Сот-Озерный близоруко сощурился, хрипло вздохнул:

— Уже год как в отставке я, милейший Дым-Луговой. Поселок наш тихий, все, считайте, ближние родичи, парни в армию идут охотно…

Он запнулся. Глаза у него были тоже карие, тоже круглые, в обрамлении бледно-красных век.

— Насчет того дела? — спросил нерешительно.

Дым кивнул.

— На огород пойдем, — сказал Сот-Озерный, принимая, по-видимому, про себя какое-то важное решение. — А то в доме — на головах сидят, дети, внуки…

Дым кивнул снова, соглашаясь.

Попытку угощения он отмел сразу, да Сот-Озерный и не настаивал; неудобно устроившись за врытым в землю столом, поковырял в зубах сорванной по дороге веточкой:

— Земля здесь такая — по пять раз в день поливать приходится. Но от брикетного с души воротит — хочется хоть немножко, но своего, сочного, живого… Внуки маленькие еще…

Дым покивал, соглашаясь; под его взглядом Сот запнулся. Тоскливо вздохнул:

— Насчет того дела… Материалы вы поднимали?

Дым полуприкрыл глаза:

— Тело без признаков насильственной смерти, вероятно, несчастный случай. Некто сорвался с обрыва в реку и утонул. Личность не была установлена… поначалу. Так?

— Так, — Сот-Озерный кивнул. — Поначалу. А потом его нашли. Братья приехали и опознали. Они же и забрали его. Лес-Лановой, из тех Лановых, что на юге… Имя есть в материалах дела. Лес-Лановой.

Во влажной ботве стрекотали сверчки. На краю поля желтели, бессильно угрожая палящему солнцу, умирающие от зноя колючки.

— Его никто не убивал, — сказал, будто оправдываясь, Сот-Озерный. — Никаких следов насильственной смерти.

Дым кивнул:

— Я не ищу его убийцу. Меня интересуют подробности, которых нет в материалах дела.

Сот-Озерный нахмурился. Заерзал на жесткой скамье:

— Но почему вы думаете…

— Я знаю, — отрезал Дым. — Вас никто ни в чем не обвинит. Разумеется, если я услышу все, что мне нужно услышать.

Веки бывшего старосты покраснели сильнее, карие глаза ушли глубоко под брови; несколько минут паузу заполняли поющие сверчки.

— Чиновник из города, который расследовал это дело, — сказал Сот-Озерный, — запретил мне кому-либо давать объяснения.

— Это он навел меня. Мне можете сказать.

Сверчки.

— Он был… — начал староста и запнулся. — Этот… был…

— Что? — тихо спросил Дым.

— Он был… стриженый, — выговорил Сот-Озерный. — Я сначала не понял, что это. Мои парни решили, что это какая-то кожная болезнь. Я ничего им не сказал. А тот чиновник из города понял, что я догадался. Он… его очень испугало… не то, что я понял, нет, а сам этот… противно, вы понимаете. Я не боюсь мертвых. А этот…

— А братья? — быстро спросил Дым. — Братья, когда его забирали, заметили что-то неладное?

Сот-Озерный проглотил слюну. Покачал тяжелой головой:

— Мы ведь его в мешке просмоленном… во льду держали. Братьям показали лицо. И все. Потом запаяли. Он ведь долго в речке плавал… Так и отправили.

— Это все?

Сот-Озерный усилием воли заставил себя заткнуться. Молча кивнул.


И еще завещал Лидер: никогда не стригите волос на голове и на теле. Кто острижен — тот проклят, тот животное. Давший однажды шерсть обречен отдать и мясо. Кто острижен — тот попадет на бойню. Помните об этом всегда.


Сказание о Лидере.

Улицы поселка подернуты были зависшей в воздухе пылью. Мельчайшая взвесь раздражала глаза и ноздри, а ветра не было — ни вздоха, ни дуновения. Не так давно по этим улицам топтались, поднимая неоседающую пыль, а теперь поселок казался вымершим, и пыльная пелена придавала пустым улицам бредовый, нереальный вид.

Дым не без труда отыскал нужный двор. Постучал, почти не надеясь на ответ; тем не менее спустя долгих пять минут к нему вышла угрюмая особа лет девяти.

— Лановых ищу, — сказал Дым. — По важному делу.

— Все на площади, — недовольно сообщила девчонка. На груди у нее был круглый значок с мордочкой Дивы Донны, и, глядя на Дыма, она вертела его пальцами, с каждой секундой все более нервно. — Там призыв — в армию забирают.

— Я в доме подожду, можно? — спросил он терпеливо.

Девчонка сказала:

— А почему бы вам на площадь…

Дыму действительно хотелось на площадь. Вот уже несколько дней он был один, совершенно один во всех отношениях, и для поддержания бодрости духа следовало влиться в толпу, постоять, слушая, как кто-то сопит над плечом, проникнуться ощущением если не безопасности, то во всяком случае решимости: пока мы вместе, нам ничего не страшно. Все напасти временны, наши внуки забудут это страшное слово — «волки».

— Я подожду в доме, — сказал Дым мягко, но так, что девчонка сразу отступила, давая ему проход.

Он вошел. Дом как дом, человек на двадцать, и ни одной ширмы. Запах свежего сена. Тишина.

Здесь родился Лес-Лановой. Здесь он жил. Отсюда ушел в странствие, завершившееся на дне реки. «Кто острижен — тот проклят». Сам бросился с обрыва? Или столкнули?

— Газеты читаете? — спросил у девчонки, чтобы что-то спросить.

— Читаем, — отозвалась девчонка после паузы. — Говорят, на границе волки озорничают — страх.

«На границе»… Дым удержался, чтобы не хмыкнуть.

Где-то совсем неподалеку затюкал топор. Да, правильно. Частокол вокруг поселка давно нуждался в починке.

— А… — Дым задумался, чего бы еще сказать. — Ты Диву Донну любишь?

Девчонкины глаза, прежде тусклые, мгновенно оживились:

— Да! Еще как! А вы любите?

— И я люблю, — соврал Дым.

Следующие пятнадцать минут девчонкин рот не закрывался. Жестикулируя, как мельница, она рассказывала о концерте, который был совсем недавно и совсем неподалеку, в Лесках. О том, как она с сестрами и двоюродными братьями продавала на базаре свеклу, чтобы купить билет, и как они все вместе пошли в Лески — «целая толпа по дороге, как будто праздник!», — и как Дива Донна улыбалась лично ей, Риске-Лановой, и махала рукой.

Дым рассматривал комнату. В углу побелка облупилась, из-под нее выглядывал нарисованный на стене цветок. Ромашка. Дым пригляделся; девчонка проследила за его взглядом:

— А, это дядька разрисовывал, я еще совсем малая была.

Дым подошел поближе.

Старая краска во многом утратила первоначальный цвет. Половина лепестков исчезла, съеденная побелкой — но чем дальше Дым смотрел, тем сильнее ему казалось, что если коснуться пальцем горячей сердцевины цветка — на коже останется желтый след от пыльцы.

В тусклом рисунке заключалось нечто, не позволявшее Дыму так просто отвести глаза. Это было как тень чьей-то радости — давней, забытой; носитель радости давно был мертв, но тень ее под слоем мела — жила.

Девчонка за его спиной все не могла остановиться, все болтала про Диву Донну и запнулась только тогда, когда Дым встретился с ней взглядом.

Тогда она смутилась. И, борясь со смущением, предложила:

— Я вам значок подарю, хотите? У меня еще такой есть.

Она сняла и протянула Дыму круглый портрет улыбающейся красотки, и он, чуть поколебавшись, взял.

И приколол на грудь.

— …Да. Похоронили мы его. Шебутной был парень, земля ему мхом, но славный, хороший… Вот, цветами все стены расписал. Но столько лет прошло, цветы пооблупились, забелить заново пришлось… Шесть лет уже тому… Небесный Хозяин дал, он же и забрать может. А вам-то что?

Обитатели дома вернулись с площади слегка угрюмые, но настроенные по-боевому: половина взрослого мужского населения завтра же с утра отправлялась на призывной пункт, и все были уверены, что теперь-то уж волкам несдобровать. Дымов теперешний собеседник, Лом-Лановой, завтра призывался тоже и теперь нервничал — беседа была ему явно ни к чему.

— Когда вы его в последний раз видели живым? — спросил Дым.

Лом-Лановой нахмурился:

— Да где-то за месяц… А может, за полгода… Он дома не жил, где-то подрабатывал с малым, с Альком. Слушайте, расспросите-ка Алька. Его завтра еще не берут, а мне на рассвете в поход, — Лом-Лановой выпятил грудь и задрал подбородок, всем своим видом демонстрируя презрение к лентяям и трусам, которые ведут пустопорожние разговоры в тот самый момент, когда надлежит с самострелом в руках выступить на защиту страны и цивилизации.

Альк оказался вторым братом погибшего Леса-Ланового. Альк был слегка хром, и мобилизация ему в ближайшее время не грозила. Альк просиял, заметив на груди у Дыма значок с Дивой Донной. Правда, уже через секунду, — когда Дым объяснил цель своего визита — его улыбка растаяла, как мыло.

— Н-ну… — пробормотал он, скашивая глаза куда-то Дыму за плечо, — Лес, это… Мы с ним… ну, на заработки ходили. Как и чего с ним приключилось — не знаю, я его недели за две до… этого самого… видел в последний раз. А ты, вообще-то, кто такой?

Дым объяснил, кто он такой; узкая физиономия Алька вытянулась еще сильнее:

— Я… это. Ничего не знаю. Я его недели за две видел, и все. Кто его столкнул в реку, или сам прыгнул… Или вброд переходил, пьяной вишни нализавшись.

— Он пил? — спросил Дым.

Альк мигнул. Сказал, будто сам себе удивляясь:

— Нет.

— Ты говоришь — сам прыгнул. Он что, собирался с жизнью счеты свести? Похоже это на него?

— Нет, — снова сказал Альк, еще удивленнее и тише.

Вокруг сновали двоюродные братья, сестры, свояченицы, прочие родичи Алька; совсем неподалеку вертелась девчонка, подарившая Дыму значок — пыталась подслушивать.

— Когда вы виделись в последний раз — он сказал тебе, куда идет и зачем? — спросил Дым, вплотную приблизив лицо к бледной рожице собеседника.

— Нет, — сказал Альк в третий раз, и кончик носа у него покраснел.

— Не ври, — сказал Дым ласково. — Кто соврет официальному лицу, тому до изгнания — полстебелька, ты же знаешь… Когда вы с ним расстались — его шерсть была еще при нем?

Альк отпрянул.

Вот оно что. Братец знал; Дым невольно скосил глаза на рыжевато-бурую грудь собеседника. Нет, Алька не стригли. Тем не менее Альк трясется.

— Ты ни в чем не виноват, — сказал Дым терпеливо. — Так куда он собирался идти?

— Он, — Альк перевел дыхание, — он вредный был такой. То ему не так, это не так… То кормят плохо, то платят мало… То волки сына задрали на границе…

Привереда какой, подумал Дым.

Посмотрел на собственную руку — под его взглядом пальцы, непроизвольно стиснувшиеся в кулак, нехотя разжались.

— Я расскажу, — жалобно пообещал Альк. — Только… я ведь и вправду не виноват?

— Лес-Лановой был, вероятно, незаурядной личностью. Все, с кем я говорил, вспоминают его по-разному — кто ворчуном и отшельником, кто весельчаком и заводилой. Кто лентяем, кто первоклассным работником. Кроме того, он неплохо рисовал… — Дым запнулся, вспомнив тень чужой радости, заключенную в простеньком рисунке. — Так вот, самым близким ему человеком был младший брат, Альк. На заработках братья познакомились с компанией молодых людей, которые и предложили им попробовать лучшей жизни — без забот и опасностей, без никаких волков. Когда братья поняли, что это за лучшая жизнь и у кого она — оба струсили, но Лес переборол страх, а Альк — нет. Лес отправился вместе с новыми знакомыми; из первого похода он вернулся примерно через месяц — был очень возбужден, уверен в себе, сманивал Алька с собой и уверял, что скоро все, кто хоть чуть-чуть себя уважает, променяют это скотское существование… да, именно в таких выражениях… это скотское существование на нормальную жизнь. Альк всерьез собирался уйти с ним, но в последний момент по каким-то причинам передумал. На этот раз Лес отсутствовал около полугода. Альк врал знакомым и родственникам, что брат на заработках где-то в глухом поселке, а для себя решил: новая жизнь, видать, так понравилась Лесу, что он больше не вернется. Но он ошибся — Лес вернулся, был он чем-то напуган и подавлен. Однако в ужас Алька привело не душевное состояние брата, а то, что брат был острижен, полностью и варварски, хотя и, по-видимому, достаточно давно. Лес несколько дней прожил на сенохранилище, где Альк прятал его от посторонних глаз, а затем пропал… и обнаружился много позже уже трупом с большим стажем, тем самым трупом, который выловили из реки подчиненные Сота-Озерного… Никого из тех молодых людей, что в свое время соблазнили Леса новой жизнью, Альк больше никогда не видел и никому ничего не сказал, из понятных опасений быть осужденным и изгнанным.

Дым перевел дыхание. Посмотрел на медный колокольчик; перевел взгляд на сидящего напротив старика.

Под окном галдели прохожие. Кто-то рыдал в голос; в последние дни город наполнился беженцами, и страх перед волками сомкнулся со страхом перед наступающим голодом. Зеленые крыши в несколько часов сделались черными — все, что росло, подобрали до травинки и хозяева, и непрошеные гости.

— Правильно, — сказал старик задумчиво. — Во все времена находились охотники перейти черту… Ради сытой спокойной жизни. По глупости. Из любопытства, — и он как-то странно, сдавленно хихикнул.

— И ты переходил тоже, — сказал Дым.

Старик молчал. Дым и не ждал от него ответа.

Наконец старик тронул пальцем колокольчик:

— Дымка, если ты думаешь, что Хозяева станут с тобой разговаривать, как с равным или хотя бы как с младшим, ты ошибаешься. Такие, как мы есть, мы им не нужны. Они едят таких, как мы. В этом отношении они ничем не лучше волков.

Дон-н, глухо сказал колокольчик. И снова: дон-дон-н…

Будто вторя ему, неразборчиво и резко крикнула женщина под окном. Не то кого-то звала, не то прогоняла, не то проклинала.

— Теперь у меня остался к тебе только один вопрос, — сказал Дым.

— Какой же? — старик поднял белые лохматые брови.

— Правда, что они нас создали?


Лидер и его стадо жили у Хозяев, ни в нем не нуждаясь, удовлетворяя тягу к знаниям, развлекаясь и плодя потомство. Так и должно было продолжаться вечно, но Лидер рассудил иначе. Он сказал всем, кто его слушал, — а слушало его больше половины стада, — что разумному существу не пристало жить затем только, чтобы тешить самолюбие своих Создателей. Что пришло время самим строить свою жизнь и самим решать, для чего она. И позвал всех, кто верил ему, бежать вместе с ним. Они нашли летательные аппараты, они взяли с собой все необходимое, а больше всего — правды о природе вещей, записанной в книгах… Но побег их был раскрыт


Сказание о Лидере.

Первую часть пути он сплавлялся по реке — на узкой лодке с двумя поплавками по бортам. Это была самая легкая и самая страшная часть пути, потому что по берегам тянулась волчья земля, ничья земля, несколько дней назад бывшая мирным процветающим краем.

За три дня пути Дым не слышал ничего, кроме плеска воды, шелеста веток и собственного дыхания. Пахло травой — а из-под этого терпкого, одуряющего духа проступал сладковатый запах мертвечины.

Он видел — издали — несколько поселков, безлюдных, пустых. Колыхались на веревках развешенные для просушки тряпки. Дым сидел, скорчившись в своей лодке, и глядел на воду — игра солнечных бликов на время вытесняла из головы все мысли и все несвоевременные воспоминания. Например, как они с сыновьями собирали на озере камыш для летней хижины.

Первую ночь он спал неспокойно — и на рассвете проснулся оттого, что средний сын его, Мири, трогал его за плечо. Дым вскочил, протянул руки, желая схватить, обнять и никогда больше не выпускать — но это просто дерево, низко склонившееся над водой, накрыло ветвями сбившуюся со стремнины лодку.

Дым оттолкнулся веслом от берега и снова выгреб на середину реки.

Мири стоял перед глазами. Или это Рос? Они ведь близнецы…

Все трое сыновей Дыма были где-то рядом; точно так же пахла река, когда они с мальчишками лежали на дощатом настиле у лодочной станции, Рос хвалился, что прыгнет с кручи, а Мири и Кит…

Дым взялся грести. Толку от неумелых манипуляций с коротким веслом было немного, зато руки скоро устали до боли, до судорог, и эта боль, и мерное движение помогали не думать о сыновьях.

На крутых берегах росли ромашки, точно такие, как та, что проглядывала из-под побелки в доме погибшего Леса-Ланового. Нет, не такие… Та ромашка была одушевлена. Эти существовали сами по себе, на них некому было смотреть и некому было радоваться…

Выбившись из сил, Дым опустил весло.

Избавившись от его услуг, лодка побежала, кажется, даже скорее.

Через три дня, на рассвете, лодка подобралась к излучине и не без помощи Дыма уселась на мель. На карте, которую Дым расстелил на влажных досках, в этом месте красная штриховка сменялась желтой. Отсюда рукой подать было до бывшей границы; теперь это были глубокие тылы волчьей армии, и появление здесь одинокого путешественника было предприятием дерзким настолько, что вполне могло окончиться благополучно.

Дым шел налегке — он не взял с собой самострела, а еда в этих местах росла буквально под ногами. Самым тяжелым предметом из его снаряжения были сапоги, пропитанные отбивающим запах составом; впрочем, Дым не обольщался относительно их эффективности.

На второй день путешествия он вышел к границе. Мачты стояли в ряд, одна за другой, и, целые и неповрежденные, вертелись на их верхушках пресловутые маячки.

Дым двинулся вдоль границы по едва заметной, почти полностью заросшей тропке — совсем недавно здесь ходили дозорные — и очень скоро наткнулся на остатки волчьей трапезы, теперь уже давней. Возможно, здесь лежали первые жертвы нашествия, самые первые, которых некому было хоронить.

Дым задержался ненадолго, чтобы проговорить слова Последней Речи, завещанной Лидером для погребения. За длинный день, — а он шел, не останавливаясь, до самого вечера — ему пришлось проговорить эту Речь несколько десятков раз. Его губы растрескались, но он повторял ритуальные слова полностью, без сокращений.

Вечером он не смог есть. Напился из бочки с дождевой водой, которая больше никому не понадобится. И заснул в какой-то роще, справедливо рассудив, что если его выследили волки — толку от ночного бодрствования все равно не будет.

Он проснулся оттого, что кто-то дышал над его лицом. И, открыв глаза, почти не удивился, увидев прямо перед собой серую морду.

Волчонок отступил на шаг. Он был, вероятно, совсем еще мал — ростом меньше Дыма. Живот волчонка подобен был тугому мячу: щенка недавно накормили, и накормили пресытно.

Дым огляделся. Если взрослые родичи волчонка и обретались где-то поблизости — они пока ничем не давали о себе знать.

Дым понял, что ему почти не страшно. Противно — да. А страха не было.

Он встал в полный рост; волчонок неуверенно шевельнул хвостом. Возможно, он впервые в жизни видел пищу целиком — и самостоятельно передвигающуюся. Возможно, он был удивлен. Возможно, он хотел поиграть.

— Пожиратель мяса, — сказал Дым. В его представлении это было самое изощренное, самое грязное ругательство.

Волчонок удивился еще больше. Он никогда не слышал, чтобы мясо издавало упорядоченные звуки.

— Пшел вон! — Дым шагнул вперед. При нем не было ни камня, ни палки, но волчонок натолкнулся на его взгляд — и отчего-то струсил. Качнулись ветки, посыпалась роса — и снова тихо, только сердце Дыма колотилось, и прыгал на груди круглый значок с изображением Дивы Донны, который Дым перед походом решил не снимать.

Прошло десять минут, а Дым все еще был жив.

Прошел час, и прошел день. Пропитанные спецсоставом сапоги порвались, Дым сбросил их и дальше пошел как придется — где на двух ногах, а где и по-простому. Но он был жив, граница осталась позади и сбоку, лиственный лес сменился хвойным, и все говорило о том, что цель близка…

Только на закате Дым понял, что за ним идут.

Непонятно, каким образом ему это открылось — однако уже через минуту после первого подозрения пришла уверенность, и такая, что холод прошел по коже и сам собой подобрался живот.

Не оглядываясь, он побежал. Откуда только силы взялись; он шел весь день, он смертельно устал — но теперь несся, как молоденький, перепрыгивая через камни и кочки, и через несколько минут сумасшедшего бега редкий лес остался за спиной, а впереди раскинулась каменистая неровная степь, и Дым ринулся вперед — по склону вверх.

Его преследователи тоже вынырнули из леса. Дым не видел их, но спиной ощущал, как сокращается расстояние. И уже понимая, что обречен, бежал из последних сил, падал на четвереньки, рвался вперед и вверх, пытался спасти свою жизнь, как спасали ее с разной степенью успеха поколения его предков.

А потом — погоня уже была в нескольких мгновениях от его горла — взвизгнул воздух над головой, и долетел до ушей негромкий хлопок. И сразу же — Дым все еще бежал — преследования не стало. Он пробежал еще несколько шагов и упал на траву, и лежал, обмирая, воображая круглый значок «Дива Донна» в куче окровавленных костей, но ничего не происходило, опасности не было. Тогда Дым поднял голову и осмотрелся.

Поблизости — никого. А далеко, уже у самого леса, скользили по траве одна большая волна и две небольших — уходили, не оглядываясь, волки.

Совсем рядом трава была примята и пахла кровью. Дым поднялся на трясущиеся от усталости ноги, приблизился, глянул…

Волк был чудовищен.

И волк был мертв; в груди его зияла дыра, в которую Дым мог бы просунуть кулак.

Если бы ему удалось преодолеть ужас перед мертвым, но оттого не менее страшным пожирателем мяса.

На другой день он увидел местных обитателей. Следы их пребывания попадались ему уже давно, от самого пригорка с мертвым волком, но их самих воочию видеть не пришлось до самого полудня.

Сперва в шелест травы и дыхание ветра вплелся далекий звук. Мелодично, с неравными промежутками звякали колокольчики. Один, другой, третий…

А потом, поднявшись на очередной холм, Дым увидел внизу спокойно бредущую толпу. Издалека идущих не отличить было от прохожих на площади или от поклонников Дивы Донны, по-простому идущих на концерт из поселка в поселок. Разве что поклонники Донны не носили колокольчиков…

Дым стоял, почему-то не решаясь тронуться с места. Толпа, не замечая его или не обращая на него внимания, обтекала холм…

Дым преодолел себя. Понемногу, по шагу, приблизился.

Первое, что поразило его — запах. Похоже, что люди… существа, составлявшие толпу, никогда не мылись.

— Эй, — сказал он хрипло. Несколько голов повернулось в его сторону, остальные продолжали рвать траву, росшую прямо под ногами.

Дым остановился снова. Взгляды; на него смотрели безмятежные, ничего не выражающие, сонные глаза.

— Эй, — повторил Дым просто от страха. Потому что в этот момент он испытал ужас, какого не испытывал даже во время погони. Даже за минуту до неминуемой, казалось, смерти…

Из толпы выбрел один, покрупнее прочих, в космах нечистой свалявшейся шерсти. Вожак; на шее его болтался медный колокольчик, чуть поменьше того, что украшал собой жилище Дымового советчика.

Вожак остановился перед Дымом, смерил его с головы до ног мутным взглядом, в котором, как показалось Дыму, все-таки мелькнул проблеск мысли. Наклонил голову, расправил плечи, как бы демонстрируя силу и предлагая новоприбывшему, если он того желает, оспорить звание вожака в немедленном поединке…

— Нет, — Дым отшатнулся.

Вожак, удовлетворенный его отступлением, побрел дальше. Низко, мелодично звякал колокольчик.

Они были целиком и полностью счастливы. За несколько дней пребывания в их обществе Дым освоил нехитрый язык жестов, запахов, прикосновений и звуков, с помощью которого эти существа общались между собой.

Самки иногда проявляли к Дыму интерес, самцы, опять-таки иногда, — враждебность; большая часть новых соседей не испытывала по отношению к Дыму никаких чувств. Почти всем нравилось, когда Дым с ними разговаривал — но два-три самца страшно раздражались при звуке речи.

Никто не понимал ни слова.

Стадо (а сообщество странных существ было именно стадом) медленно двигалось по степи, никем не направляемое и никем не сдерживаемое — так, во всяком случае, казалось на первый взгляд. Никто никому не указывал, что делать и как себя вести; травы было вдоволь, у травы был отменный, богатый оттенками вкус, и Дым, как бы он ни был удручен и озабочен, не мог не оценить его.

Детей в стаде не было, однако многие самки явно готовились к появлению потомства. Несколько раз Дым видел в небе хищных птиц — но они кружили недолго и вскоре куда-то исчезали. Ни намека на существование волков Дым не встретил за все время, проведенное в стаде.

Не раз и не два он собирался отстать от общей толпы и двинуться дальше в поисках Хозяев, однако всякий раз что-то удерживало его. Дым боялся себе признаться — но пребывание в стаде, пусть тупом и смрадном, давало ему давно позабытое чувство покоя и безопасности.

Спустя несколько дней они встретились посреди степи с другим стадом. То было поменьше и двигалось, кажется, побыстрее. Недолго думая, Дым оставил старых товарищей ради новых, которые, впрочем, ничем почти не отличались, разве только цветом шерсти…

Сперва последовал знакомый уже ритуал знакомства с вожаком. А потом неожиданно девушка, тонконогая, совсем молоденькая, заняла место справа от Дыма и пошла рядом, время от времени кося темнокарим глазом.

«Самка», — говорил Дым про себя.

Девушка.

— Послушай, — сказал он шепотом.

Она встревожилась.

— Хорошая… Хо-ро-ша-я, — сказал он одними губами. — Ты слышишь?

Она чуть улыбнулась. Чуть-чуть. А возможно, Дыму померещилась ее улыбка.

Так, бок о бок, они брели весь следующий день. Дыму было приятно срывать для нее самые душистые, самые сладкие соцветия. Ему казалось, что всякий раз, принимая подарки, она улыбается уголками рта. Чуть-чуть.

— …Пойми, я никого не обвиняю. Ни ее… жену. Я просто не хочу ее никогда больше видеть, слышать о ней. В последние дни, когда мы еще были вместе… это такой взгляд на мир, ничего не изменить. У нее один взгляд, у меня — другой. Она говорила, что она не вещь моя и не собственность, и не только я имею на нее право. Считала меня жадным, нетерпимым — потому что я не хотел ее ни с кем делить. В древние времена, когда жив был Лидер, семья считалась нормальной, когда друг друга любили двое. А потом оказалось, что это против природы. И мы пошли на поводу у природы… и потеряли что-то важное… я так говорил, но она не соглашалась. То, что связывало нас когда-то, эта приязнь… вся истончилась, как ниточка. А потом случилось… потеря сломала ее окончательно. Я думаю, если встречу ее — не узнаю. Я не помню ее лица, забыл. Может, я и дурак, я готов, чтобы меня называли дураком. Но я-то ее… понимаешь, не готов был дарить ее кому-то, хоть и на время. Казалось бы, что такого — особенно если я далеко или занят… А кто-то рядом и свободен… Она говорила, что «это жизнь». Но по мне — это не жизнь как раз, это… Послушай. Может, я и дурак, но ни в чем не раскаиваюсь ни на стебель.

Она жевала траву.

— А мальчишек наших звали Рос, Мири и Кит. Тройняшки. У Роса шрамик был на носу… Представляешь, я до мельчайшей подробности помню, как их провожали на службу. На границу. Кто где сидел, кто что говорил, кто как смеялся. Кит со своей девушкой почему-то поссорился, а потом помирился. Вкус пьяной вишни помню. Красный полумесяц на скатерти — отпечаток от стакана. Вот. До сих пор. Сезон они прослужили — вместе. Слышишь?

Она жевала.

— И… их всех наградили чем-то посмертно, жена ездила за орденами, а я не стал. Мне не хотелось этих орденов. Слушай, ты в состоянии понять то, о чем я тебе рассказываю?

Запах травы.

— Мальчишки, мои мальчишки. Ты поймешь. Даже ты поймешь, когда у тебя будут дети.

Она смотрела ясно и преданно. А через некоторое время просто подошла поближе, жестами недвусмысленно предлагая здесь и сейчас сделать все, чтобы дети у нее появились как можно скорее; в ноздри ударил резкий провоцирующий запах.

Дыму стало противно. Он отошел в сторону.

— Что ж ты… брезгуешь? — послышалось за спиной.

Дым содрогнулся.

Бурого цвета самец смотрел на него без той сонной безмятежности, к которой Дым за последние дни почти притерпелся. Обыкновенно смотрел. Даже насмешливо.

— Т-ты… — выговорил Дым.

Незнакомец криво усмехнулся:

— Да. Как там… жизнь?

Дым заметил, что он говорит с трудом. Запинаясь, как бы подбирая слова.

— Плохо, — сказал Дым. — Волки прорвались.

— Да, — сказал незнакомец. — Волки… Здесь нет волков. Ты заметил?

— Заметил, — Дым кивнул. — Ты здесь давно?

Незнакомец задумался, как будто вникнуть в смысл вопроса было очень и очень непросто.

— Давно, — сказал наконец. — Много… много. Нас было… была своя… свое стадо. Думали… Не… Здесь нет волков. Только надо держаться… подальше. Не ходи на запад. К ним. Не ходи.

— На западе Хозяева? — спросил Дым.

— Не надо на запад, — почти попросил его собеседник.

— Как тебя зовут? — спросил Дым.

Тот мотнул головой:

— Не… важно. Звали. Теперь… некому звать, — и он рассмеялся, запрокинув голову.

За спиной послышалось ритмичное сопение. Дым обернулся.

Девушка, весь день выслушивавшая его откровения, сосредоточенно спаривалась с молодым некрупным самцом. Остальные не глядели в их сторону — подбирали траву; самец старался. Девушка, придавленная к земле, бессмысленно улыбалась — теперь уже точно улыбалась, и в глазах ее было свежее и крепенькое, совершенно животное наслаждение.

Он уже потерял счет дням, когда в движении стада наметилась перемена. Вожак забирал все круче к западу; земля сделалась каменистой и твердой, травы здесь было немного, больше колючки. Безымянный собеседник Дыма нервничал все сильнее — и наконец ночью исчез. Ушел в степь.

Дым остался.

Миновало еще несколько дней, прежде чем однажды на закате стадо поднялось на пригорок и Дым увидел внизу поселение.

Что-то неуловимо знакомое. Плоские прямоугольные крыши, только без огородов. Большие одноэтажные дома.

Стадо покатилось с пригорка вниз. И Дым поспешил вниз вместе со всеми, забившись в самую гущу, будто желая спрятаться среди лохматых спин — потому что стадо встречали, и встречающий был чудовищнее волка.

Огромного роста. С неправильными пропорциями тела, с движениями завораживающе точными, с парализующим взглядом широко расставленных, непривычно светлых глаз.

— Пошли-пошли-пошли… Харрашо, давай-давай… Куда?! А ну сюда, сворачивай!

Слова были знакомые, но произносились по-чудному, Дым понимал их не без труда — но всего страшнее был голос. Голос пробирал до костей, нечто подобное слышалось Дыму только в детских кошмарных снах. От Хозяина исходила волна властного подавления, и несомый стадом мимо ног в высоких черных сапогах, Дым едва не потерял сознание.

Всех их загнали — теперь именно загнали! — в полутемный барак, сухой и теплый, со свежей соломой на полу. Товарищи Дыма преспокойно устроились кто где и заснули до утра, а Дым всю ночь не мог сомкнуть глаз, потому что планы его, вынашиваемые с того самого дня, как в Большом доме постановили объявить всеобщую мобилизацию… нет, с того дня, когда пришло первое сообщение о прорыве на границе и падении маячков… эти планы вдруг оказались домиком из пены, рисунком на песке, потому что переговоры с Хозяевами… Переговоры с Хозяевами! Это значит — выйти из стада и обратиться с речью к великану с пугающим орудием в руках и предложить сесть за стол переговоров — как равный, стало быть, с равным.

От его хриплого смеха задергали во сне ушами преспокойно сопящие товарищи.

Утром неясное предчувствие катастрофы реализовалось. Двери барака приоткрылись, но только чуть-чуть, выпуская узников небольшими группками; снаружи доносились крики. В них не чувствовалось ни боли, ни ужаса, но они были до странности громкими, Дым не мог представить себе обстоятельств, при которых его безмятежные товарищи могли бы так рвать себе глотки. Сам он хотел оставаться в бараке до последнего, но это оказалось невозможным, его вытолкнули наружу, он зажмурился, ослепленный солнечным утром.

Его группу — трех самцов, двух самок и ту самую девушку — втолкнули в узенький загончик. Хозяина не было видно, но его присутствие угадывалось. Товарищи Дыма смотрели либо в землю, либо прямо перед собой, а он — он поднял голову и увидел.

Хозяин выхватил из загона одну из самок. Привычным движением, почти не прилагая усилий, зажал ее между колен; не обращая внимания на вопли, споро связал руки и ноги. Послышалось негромкое стрекотание, во все стороны полетели ошметки шерсти; Хозяин водил и водил стрекочущим устройством, пока самка не сделалась голой и розовой, будто кишка, тогда Хозяин развязал ее и перебросил в соседний загон. И потянулся за следующим, и выхватил самца, стоящего рядом с Дымом.

Он почти ничего не помнил.

Голых и дрожащих, их затолкнули в барак. Кажется, в длинных ящиках горами лежала прекрасная пища, и кажется, его товарищи, забыв о шоке, принялись за еду. Дым лежал в углу, не в силах подняться на ноги.

…Когда Хозяин зажал его между коленями и включил свою адскую машинку, Дым закричал. Он хотел обратить на себя внимание Хозяина, воззвать к его совести, остановить его, наконец. Хозяин рявкнул; Дым встретился глазами с его взглядом и обмяк. И не вздрогнул даже тогда, когда его начали стричь.

Дальше все помнилось обрывками.

И вот теперь он видел тонкие ноги, переступающие по несвежему уже сену, слышал хруст поедаемых травинок — и одновременно несся вверх по склону, уходя от преследовавших его волков. Глядел на сухое соцветие перед глазами, кусочек корма, вывалившийся из переполненной кормушки — и видел ромашку, нарисованную на белой стене. Бежать… вернуться… волки. Что может быть хуже, чем жить, как животное? Как животное домашнее.

На пол легла полоса света. Приоткрылась низкая дверь. Дым напрягся — и снова обмяк. Даже если все стадо пойдет прямиком на бойню — ему не сделать ни шага. Во всяком случае, ни шага в сторону.

В дверном проеме стоял согнувшийся вдвое Хозяин. Смотрел на едящих, а те не обращали на него никакого внимания. А Дым лежал в темном углу.

— Дива Донна, — сказал Хозяин, и Дыму показалось, что у него заложило уши. — Дива… Донна.

Никто не повернул головы. Все продолжали жевать.

— Дива… Донна, — повторил Хозяин, будто сам себе удивляясь. — Кто тут… Дива Донна? Встань и подойди.

Никакого движения; стадо утоляло голод, и на лице Хозяина обозначилось разочарование пополам с облегчением. И дверь стала закрываться.

И в последнюю секунду — луч света на полу уже совсем истаял — взгляд человека в дверях упал на другого человека, в углу, который пытался — и не мог — подняться.


Но побег раскрылся. Хозяева, недовольные Лидером, хотели остричь его и отправить на бойню — но вмешался самый главный Хозяин. Он сказал: Лидер прав. Пусть идут, может быть, у них что-то получится. И дал им с собой еды и питья, технологий и материалов достаточно, чтобы основать свою цивилизацию. Только оружия, чтобы убивать других, Хозяева не дали, а Лидер не взял с собой.

Лидер и те, кто ушел с ним, стали жить на границе кормных степей и каменистых предгорий. Они основали цивилизацию, установили законы и начали жить в согласии с ними… Они плодили детей, тех, кто не знал, кто такие Хозяева. Они учили их наукам, чтобы дети умели строить дома, и делать предметы, и использовать технологии…

Но пришли волки, привлеченные легкой добычей. Тогда те, что пришли с Лидером, пожалели о своем решении. Но не все. У них был огонь, было оружие, и у них была решимость обороняться. Добыча не была легкой, и волки отступили. Но не навсегда.


Сказание о Лидере.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

После зыбкого пространства, в котором обитали Хозяева, мир под солнцем показался Дыму очень маленьким, зато надежным и ярким.

Он вышел рано утром и до заката брел по зеленому, сытному пастбищу. Шел, не подобрав с земли ни травинки, только изредка задерживаясь возле круглых рукотворных озер, чтобы утолить жажду. Несколько раз на горизонте показывались стада — те стада, спокойно пасущиеся и радующиеся жизни; Дыму приходилось преодолевать почти физиологическое стремление оказаться среди себе подобных. Он понимал, что, затерявшись среди жующих, отдыхающих, спаривающихся, сможет наконец вздохнуть с облегчением, расслабиться, забыться ненадолго — и хотя Дым прекрасно знал цену такому отдыху, искушение все-таки было велико.

Вот как рыбу выбросили на берег, думал Дым, бредя между метелочками цветущих трав. Чешуя сохнет, рыба не может без воды… она согласна на любую лужу — лишь бы плыть. Мы в своем стаде, как рыба в воде…

А Хозяева либо родились на суше, либо давно вышли из воды, думал Дым. Нам никогда не понять друг друга.

То, что называлось миром Хозяев, сперва представлялось ему чем-то вроде огромной, окутанной туманом кухни, где почти ничего не видно, только слышен стук ножа о разделочную доску, треск огня в печи, да время от времени вынырнет из-за мутной завесы чье-то плечо, чей-то одинокий глаз или полуголый, покрытый редкими волосками подбородок.

Тогда он горько пожалел, что пустился в путешествие. Он пожалел, что решился на встречу с Хозяевами; он понял, как прав был безымянный сородич с его паническим шепотом: «Не ходи на запад!»

При встрече с волком человека порабощает страх неминуемой смерти. Долгое время Дым считал, что хуже ничего не может быть.

Но при встрече с Хозяином приходит ватная, пробирающая до костей покорность. Желание вытянуть шею — чтобы длинной, с очень подвижными пальцами хозяйской руке было удобнее полоснуть мясницким ножом.

И это оказалось хуже любого страха.

Теперь Дым шел по степи. На разной высоте покачивались соцветия — белые зонтики, пахнущие медом, желтые метелочки, пахнущие медом, синие шарики, пахнущие так, что хоть с ума сойди. Он шел туда, где живут его соплеменники — его непостижимые родичи, решившиеся поставить поселок под самым боком у Хозяев. Принимающие от Хозяев защиту и корма.

Он шел туда, куда шел в свое время Лес-Лановой. И куда он так и не добрался.

Он шел под солнцем; теперь ему казалось, что в обиталище Хозяев всегда стоит полумрак. Так ли это? Или виной тому шок, лишивший его способности трезво оценивать окружающее? Действительно ли Хозяева отличаются от людей до предела, за которым наступает полное непонимание?

Но ведь что-то он все-таки понял. Потому-то и идет сейчас по степи, идет к тем, к соплеменникам… К тем, что нашли с Хозяевами общий язык.

Наступил полдень. Дым лег в траву — передохнуть. На минуточку. Только послушать, как звенит полуденное поле. Только посмотреть, как колышутся стебли. После всего, что довелось увидеть у Хозяев… надо почаще смотреть на облака. Чтобы убедиться наконец — это не рукотворный голубой купол, это не еще один фокус прирученного пространства, это просто небо…

Хозяин, остригший Дыма, передал его другому Хозяину.

А тот — следующему.

Ни с кем из них Дым не мог обменяться более чем парой связных реплик.

Первый Хозяин, с которым у Дыма получился наконец разговор, был высок и узок в плечах. Голая кожа на его лице была белой, как седина, а глаза прикрывались специальными темными щитками — и слава Лидеру, потому что прямой взгляд Хозяина оставался для Дыма непереносимым испытанием.

— Волки, — твердил Дым. — Волки, помощь… Мы гибнем, потому что не можем противостоять волкам. Помогите нам. Защитите.

Хозяин не понимал. Жест непонимания у него был странный — казалось, тонкая шея вот-вот переломится под грузом огромной головы.

— Они убивают, — твердил Дым. — Существует же ответственность? Вы же создали нас, вы создали Лидера и его стадо… Помогите нам! Дайте оружие против волков или придите сами и прогоните их!

Хозяин долго думал. Потом заговорил, в голосе не было приказа, но сам звук его пронимал Дыма до костей.

— Мы не ходим стадом, — сказал Хозяин. Ты оперируешь понятными тебе категориями. Мы не можем быть «мы». Мы каждый — вне других. Мы отдельные. Мы постигаем.

— Я думал, что мы можем договориться, — сказал Дым. — Как разумные с разумными. Как цивилизация с цивилизацией.

Хозяин отбросил голову назад — она почти повисла за его спиной, а к Дыму обратилась большая белая шея. И эта шея дергалась, издавая странные звуки — Хозяину было смешно, Хозяин смеялся.

Наверное, Дым переменился в лице. Наверное, он что-то сказал или что-то сделал — но Хозяин оборвал смех, снял свои щитки, и от его взгляда Дыму сделалось тоскливо и сладко — почти как от далекого волчьего воя.

— Когда несколько людей объединяют усилия для достижения цели, выходит скверно. Разумное стадо — самый невинный из таких вот прорывов в неведомое. Самый легкий. Да, эти люди добились успеха… Они добились. Не вы. Я разочарую тебя. Они, те, кто выпускал твоих предков за стены, на волю, были совершенно уверены, что уже в третьем поколении это будет обыкновенное, не мыслящее, не производящее орудия стадо. Вы оказались хорошими учениками, вы, потомки маленькой Молли, но природа все равно сильнее. Нормальное состояние для стада — ходить по пастбищу. Под взглядом пастуха, если это домашнее стадо. Под взглядом волка, если это стадо одичавшее. Я понятно выразился?

— Совершенно понятно. Скажи, почему вы едите нас?

— Мы не едим разумных, — ответил Хозяин.

— Эти, похожие на нас — чем они хуже? — спросил Дым. — Вы можете все… Почему вы стрижете стада? Почему вы режете их на мясо? Разве нет другого пути, разве вам больше негде добыть еду и одежду?

Хозяин снова рассмеялся.

— На моих землях живет мыслящее стадо, — сказал он наконец. — Стадо из ваших, из перебежчиков. Им хорошо. Хочешь к ним присоединиться?

Дым шел весь день.

Уже на закате он поднялся на холм — и внизу увидел ровные ряды домов с привычными огородами на плоских крышах.

Молодежь смеялась. Молодежь слушала девушку, поющую на опрокинутой бочке. Девушка притоптывала, и толпа прихлопывала в такт; девушка выдавала чередующиеся «ля-ля-ля», «ша-бу-да» и «ти-ри-ра», и толпа подпевала.

Дым стоял в самой гуще толпы, смотрел в звездное небо поверх девушкиной головы и ни о чем не думал. В его сторону старались не смотреть — из деликатности; несмотря на то, что Дым с ног до головы был завернут в темный полотняный балахон, несмотря на то, что шерсть успела немного отрасти, — его увечье не осталось тайной ни для кого.

Они сталкивались с таким увечьем не раз и не два. Наверное, они сочувствовали Дыму, наверное, они не совсем безуспешно боролись с отвращением.

Дым разглядывал их из-под капюшона. Внешне они ничем не отличались от молодежи, которую он встречал каждый день — в столице, в поселках…

Кажется, ничем не отличались.

Или все-таки?..

Некое общее выражение. Тень пугающей безмятежности, которую он когда-то (когда? сто лет назад?) видел в глазах девушки-самки, той самой, которая внимательно выслушала его историю, но не поняла ни слова.

Или показалось? Показалось, нормальные ребята…

— А теперь, — звонкий девушкин голос накрыл площадь без видимого напряжения, — песня в честь нашего гостя! В честь новоприбывшего человека со старой родины, Дыма-Лугового, песня о покинутом доме!

На площади стало тихо. Вокруг Дыма образовался целый лес обнявшихся парочек, троиц и даже четверок; вероятно, нравы здесь царили простые и незамысловатые. Как говорила когда-то его бывшая жена — против биологии не попрешь; вот пятеро — две девушки и три парня — замысловато сплелись, покачиваются в такт песне, мелодичной и трогательной. Ритмично покачивалась вся площадь, и только Дым стоял неподвижно, да еще сын старосты по имени Жель-Мостовой, угрюмый парнишка, приставленный к гостю сопровождающим.

Девушка пела.

— Я оставил свой дом и нашел другой, песню о доме спой ты мне, спой…

Слова были незамысловаты, как капустный лист, но в голосе звучала настоящая грусть. Вряд ли девушку так волновала судьба оставленного дома — она, скорее всего, не помнила его. Но музыка была печальна, а девушка обладала врожденным чувством гармонии. И не сфальшивила ни разу.

Концерт закончился неожиданно. Певица слезла с бочки, все вдруг распрощались и разошлись. Дым догнал провожатого, тронул за рукав:

— Жель…

Парень отшатнулся. Дым, смутившись, отдернул руку:

— Жель, ты, это… читать умеешь?

Парень посмотрел непонимающе. Пожал плечами.

В доме старосты Дыма ждали ужин, постель из чистой соломы — и, разумеется, продолжение разговора.

— Ну как, повеселимся? Наша Лика вашей Диве Донне сто очков вперед даст.

— Не сомневаюсь, — сказал Дым.

Дом был совсем небольшой и не очень опрятный. Вся семья старосты — две жены, шестеро сыновей и две беременные невестки — обитала под одной крышей; Дыму выделили почетный угол, хотя и жены и невестки — он заметил — были против. Они старались не прикасаться к предметам, которые трогал Дым, как будто тот был заразным больным.

Сейчас все в доме спали — или притворялись спящими; мерно вздымались бока, тихо посапывали носы. Староста сидел напротив Дыма, маленький светильник подсвечивал половину его лица, отчего оно походило на печальную немолодую луну.

— Так и что ты собираешься делать? — спросил он наконец. — Вернешься? Если захочешь остаться, наши заволнуются. У нас с Хозяином уговор — никого лишнего.

— Сколько детей рожать — тоже с Хозяином договариваетесь?

Староста насупился:

— Ты язык придержи! Легко говорить, легко обвинять.

— Легко, — согласился Дым. — Ты знаешь, что сейчас… там? Что такое волки?

— Знаю ли я, — ворчливо отозвался староста. — Я, считай, из-за волков сюда и попал. Детей спасал. Вон, — махнул рукой в сторону спящих. — Шестеро родились, шестеро выжили, выросли, целы.

— Мне повезло меньше, — сухо признался Дым.

Староста долго, испытующе смотрел ему в глаза.

— Сперва страшно было, — наконец признался староста. — Теперь — легче. Волков нет. Жратвы навалом. Летом — подножная, зимой Хозяин брикетную дает, да не такую, как мы привыкли, а куда как посочнее. Правда, ты, наверное, брикетной не пробовал? Ты же чиновник.

— Пробовал, — сказал Дым.

Староста, кажется, слегка смутился:

— Ну вот… Вот так. Живем понемножку.

— Не скучно? — спросил Дым.

Староста хмыкнул:

— С волками оно, конечно, веселее.

— Детей учите?

Староста неопределенно развел руками:

— Которые хотят, тех учим. Но многие не хотят. Не все молодые читать умеют. А что делать? Такая жизнь… Не надо им читать. Не нравится.

Дым прикрыл глаза:

— Представь себе, что ты в Высоком доме. Что тебя пригласили как консультанта, что говорят о переселении к Хозяевам. И что некто, противник такого переселения, говорит: там мы выродимся, превратимся в обыкновенное стадо. Окончательно растратим знания и опыт, которыми владели предки. Ты сможешь возразить?

— Сроду я не был в Высоком доме, — с неприязнью сказал староста. — Я и в столице всего раз был.

— Что ты возразишь?

Что им милее власть, — староста насупился. — Пока они сидят в Высоком доме, пока решают, кому сколько брикетов на зиму, — вроде как при власти. А когда окажутся под Хозяевами — тогда и Высокий дом не нужен. Никто не нужен. А кто хочет учиться — пусть учится, пожалуйста. Я и своим говорю: учитесь.

— А книг много? — спросил Дым.

Староста пожал плечами:

— Штук шесть. Учебники по математике, по инженерному делу…

Дым помолчал. Староста смотрел настороженно — ждал подвоха.

— Ты доволен жизнью? — спросил наконец Дым.

— Въедливый ты, — проворчал староста. — Чувствуется, что чиновник. А простой человек не спрашивает себя, доволен он жизнью или нет. Он просто живет. Детей растит…

— Тех, которые не лишние, — заметил Дым.

— Идиот! — рявкнул хозяин так, что сопение в комнате разом оборвалось. — Язык укороти, надзиратель стриженый! Я же вижу, как ты смотришь, мы-де свободу предали, под Хозяином живем, как скоты. А вот и нет! Свободные мы, посвободней некоторых. Живем мирно, никому не мешаем, всем довольны!

Дым молчал.

На другой день он вернулся к Хозяевам. Тот, с темными щитками на глазах, удивился его возвращению.

— Ты войдешь, — спросил Хозяин, — или останешься снаружи?

— Войду, — сказал Дым.

Ему до странности хотелось простора и пустоты хозяйского жилища. Наверное, давали о себе знать двое суток в тесном доме старосты.

Странно. Прежде Дыму никогда бы не пришло в голову называть такой дом — тесным.

— Я думал, ты останешься с ними, — сказал Хозяин. — Все ваши, те, кто приходит, хотят такой жизни. Хотят туда.

Дым молчал.

Он порывался сказать, что Лес-Лановой расписывал стены своего дома цветами, а Дива Донна замечательно поет. Что цивилизация — не сборище разумных животных, что не все, живущие стадом, видят смысл жизни в одной только жвачке. Жить вместе — не обязательно быть безмозглой скотиной. Ему хотелось говорить и говорить, изливать свою обиду, непонимание и злость — но он молчал, потому что Хозяин все равно не понял бы его.

Да и он, Дым, никак не мог понять Хозяина.

И ведь были волки. Время шло, а волки никуда не девались.

— Арти-Полевой изобрел специальные маячки, чтобы отпугивать волков, — сказал Дым, когда молчание затянулось. — Но волки смогли адаптироваться.

— Вряд ли он придумал их сам, — сказал Хозяин. — Похожие технологии когда-то существовали у нас, вероятно, он вычитал в каком-нибудь старом источнике.

— Нет, он их изобрел, — упрямо повторил Дым.

Хозяин не поверил ему. Высокие острые плечи поднялись и опустились: этот жест означал, что Дым может сколько угодно тешить себя иллюзиями, мнение же Хозяина не переменится ни на стебель.

— Я хочу спросить тебя, — сказал Дым. — Первое. Ты согласился бы принять на своих землях еще несколько общин: много, очень много, миллион… людей? Таких, как я.

Хозяин понял, и Хозяин умел считать.

— А второе? — спросил он.

Дым огляделся; на стене напротив — для удобства Дым определил эту плоскость как стену — лежала проекция огромного пастбища. Медленно, по широкому кругу двигались стада — неправильной формы, светлые, и видом своим, и манерой передвигаться похожие на белые облака в полуденном небе. Справа ровной линией стояли хлева; слева красными огоньками подмигивали «огневые точки» — автоматические убийцы волков.

(Дым вспомнил: свист над головой. Волк с дырой в груди, такой огромной, что Дым мог бы просунуть туда кулак, если осмелился бы.)

И в стороне, неподалеку от огневых точек — стоящие рядышком дома. Осколок цивилизации, разумная община; целую степь можно было бы заставить такими вот маленькими поселками.

— Второе… — проговорил он медленно. — Что ты за это попросишь? На каких условиях?

Хозяин смотрел на Дыма без щитков, прямо. И Дым впервые выдержал этот взгляд.

— Я буду говорить с тобой откровенно, — сказал Хозяин.

И Дым обрадовался.


Лидер говорил: мы получили в готовом виде то, на что цивилизация Хозяев потратила тысячелетия своей истории. Если мы не сделаем своими хотя бы толику этих умений и знаний — мы обречены. Мы растратим богатое наследство и вернемся туда, откуда вышли — к полю, к хлеву, к траве. Мы снова станем беспомощными перед волками; цивилизация погибнет. Но если каждый из нас ежечасно будет бороться за цивилизацию в себе — мы выживем, мы выиграем и преумножим наследство Хозяев. И настанет день, когда наши собственные умения и добытые нами знания превзойдут умения и знания Хозяев.


Сказание о Лидере.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Поселение было обнесено частоколом, и на заостренных верхушках высоких кольев сидело послеполуденное солнце. Вместо одной стены стоял погрязший в земле, облепленный грязью тяжелый тягач. На дне ковша поблескивала дождевая вода.

Дым постучал. Ему долго не отпирали — разглядывали пришельца в щель и шептались. Потом скрипнули петли, и тяжелая дверь отворилась; за частоколом было темно и душно.

— Тю, — сказал молодой парень с самострелом на плече. — Ты кто такой, дядя?

— Дым-Луговой, — отозвался Дым. — Отбился от стада.

— Все мы тут отбились, — сказал парень. — Хочешь остаться? Давай, места хватит, двоих с утра волки задрали…

Дым огляделся. Глаза его привыкали к полумраку.

Пространство внутри частокола было укрыто огромным куском брезента. Ни на что не обращая внимания, возились в соломе дети. Поодаль стояли женщины — изможденные, тощие, усталые. Настороженно смотрели на Дыма.

Мужчин не было видно.

— Все в поле, — сказал парень. — Тут у нас просто: успел сжать — твое счастье. Не успел — голодай. С факелами ходим — одной рукой огонь держишь, другой траву загребаешь. Только им наши факелы не больно-то страшны.

— При волках живете? — спросил Дым.

Женщины переглянулись.

— Высокий дом, — Кари-Гаевой выругался, как плюнул. — Высокий дом, чтоб его… собрали людей — укрепления строить. Голодуха… Беженцев набралось на каждую крышу по лишних пять десятков. Ни травинки… Какие укрепления? Для чего? Кого укреплять, когда жратва вся под волком осталась? Огни палили… К северу отсюда один умник полстепи выжег. Волков пугал. Великий Лидер! Дети оголодали — ребра торчат. Ну я и послал к черту Высокий дом, всю эту хреновую цивилизацию… Три семьи собрал — и сюда. На тягаче бревна подтягивали, за день частокол поставили, детей спрятали…

— Тягач на ходу? — спросил Дым.

— Где там! — Кари махнул рукой. — Топливо вышло. Откуда топливо? Масла нет. Вот, вместо стенки поставили. Хоть какая буря, а устоит. Все польза.

— Как же тут жить? — спросил Дым.

— Молча, — сказал Кари. — Детей кормим. На зиму запасли уже кой-чего. Вода есть. Перезимуем. Зимой волки голодные будут, но частокола им не взять.

— Тут еще кто-то живет? — поинтересовался Дым.

— На бывшей заставе, — помолчав, сообщил Кари. — Тоже три семьи. Это сегодня день плохой — волки двоих завалили. А так — дежурных ставим на вышке, детей выпускаем попастись, размяться. Волка, его ведь издали видать, если глаз тренированный.

Дым посмотрел на небо; серый треугольник его помещался прямо над головой. В прорехе брезентовой крыши.

— Вот, — Дым стянул с плеч свой видавший виды балахон.

Кари сперва прищурился, потом отшатнулся:

— Где это тебя? Чего это, не заразно, а?!

— Это стрижка, — объяснил Дым. — Я был у Хозяев.

Неожиданностей не предвиделось.

То, что еще недавно было страной, цивилизацией, распалось теперь на очаги, островки. На кормных полях хозяйничали волки. Там же, защищаясь по мере возможности или просто положившись на судьбу, маленькими стадами жили переселенцы, которые предпочли полную опасностей жизнь медленной смерти от голода.

Старая линия укреплений еще держалась — во многом благодаря тому, что волкам хватало поживы в степи.

Дым пробрался за укрепления на рассвете — ополоумевший от недосыпа молодой солдат долго глядел на него, будто на привидение, потом вяло махнул рукой в сторону города:

— Если талонов на брикет у тебя нету, так лучше и не соваться…

Дым не внял предупреждению.

Спустя два дня он сидел в знакомом доме с колокольчиком над окном. В доме было пусто; ширмы, аккуратно сложенные, стояли у стены.

— Извини, — пробормотал старик. — Угостить тебя нечем. Вот, пригоршня трухи из брикета…

— Дай воды, — сказал Дым.

Старик сидел напротив; Дым отхлебывал из железной кружки глоток за глотком; старик глядел на него, и в этом взгляде был ужас.

— Ничего страшного, — сказал Дым, поставив на стол пустую кружку. — Ты видишь — я не попал на бойню. И шерсть почти полностью отросла.

— Расскажи, — жадно попросил старик, и Дым начал рассказывать.

Старик слушал.

— Они живут… как тебе объяснить? У них такое пространство, как… как малина. Много отдельных пупырышек… но ягода одна. Каждый живет в своем круге пространства. Каждый занят собой. Никто никого ни в чем не убеждает. Я видел одну женщину, Хозяйку, которая не ест мяса из принципа. Представляешь? Но ей не приходит в голову сказать еще кому-то, что мясо есть нельзя, что оно живое. Они продолжают стричь шерсть и резать стада. Я не понимаю, почему. Они могли бы избежать этого. Но они не понимают. Им не приходит в голову задуматься, что чувствует не то что стадо — сородич, сосед. Их это устраивает. Они свободны, совершенно. Космически. Им не страшно в одиночестве, им не бывает скучно, они творят, самореализуются. Рисуют — ни для кого, для себя. Сочиняют музыку, которую никто не услышит… Изобретают…

— А власть? — спросил старик.

— Насколько я понял, нет никакой власти. Никто никому не нужен. Каждый имеет все, что пожелает, сам по себе. Такая светящаяся стена, они пальцем указывают предметы, которые нужны, и через минуту уже получают все, что хотят.

— Откуда?

— Не знаю, — в голосе Дыма проскользнуло раздражение. — Не важно.

— Еще как важно, — возразил старик.

— Нам не дотянуться, — безнадежно бросил Дым. — До той бездонной корзинки, из которой они берут свои блага. Они, наверное, заслужили это. Они их сами сделали, изобрели, как изобрели нас, например. Только мы для них бесполезны. Нас неудобно резать, нас неприятно есть.

— Но ты сказал, что остается надежда, — сказал старик после паузы.

— Да, — отозвался Дым.

И надолго замолчал.

— А дети? — снова спросил старик. — У них есть дети? Как они размножаются?

— Не знаю, — ответил Дым. — Не бывает такого, чтобы мужчина и женщина жили вместе. Кажется, детей им привозят… оттуда же, откуда и все остальное.

— Из бездонной корзинки? — усмехнулся старик.

— Да.

— А мои все убежали в степь, — помедлив, произнес старик, и в голосе его обнаружились остатки горечи. — Говорят, лучше волки, чем голод.

Дым посмотрел на бурые крошки. Высыпал на ладонь, аккуратно слизнул.

— Есть надежда — для жизни. Для цивилизации — нет надежды.

— Что? — одними губами спросил старик.

— Ты оказался прав, ты, а не я. Лидер был властолюбцем и дураком. Вся эта затея изначально обречена… Ты не знаешь, Дива Донна жива еще?

— Лана-Гаевая зовут ее, — помедлив, сказал старик. — Дива Донна — кличка, псевдоним. Она еще в городе, кажется… но почему нет надежды?

Дым опустил глаза:

— Что в Высоком доме?

— Ничего, — отозвался старик. — Если не считать персональных пайков, очень тощих. Мне вот выдали, по старой памяти. После того, как ты ушел, тебя сперва лишили должности. Потом представили к награде. Посмертно. Впрочем, уже все равно. Но почему нет надежды?

— Все равно, повторил Дым. — Видишь ли…

— Слушай и не перебивай, — сказал тогда Хозяин. — Дым, твои предки — домашние животные. Разумное стадо — нонсенс, ошибка. Ваша цивилизация неправильна, недееспособна. Закат ее может быть более или менее трагичным. Более болезненный выход — волки и одичавшие, понемногу вырождающиеся стада. Менее болезненный выход — договор между нами… между мной и тобой. Пусть они приходят — хоть миллион, хоть два, хоть десять, пространство для них я сумею организовать. Корма… еду — нет. Значит, стада, желающие не знать ничего о волках, должны подвергаться стрижке… молчи и слушай. Стрижка приводит к шоку, только если взрослую сформировавшуюся особь остричь впервые. Если второй раз — шок будет меньше, на третий его не будет совсем. А если начинать стричь молодых — они перенесут это без малейшего напряжения. Это войдет в привычку, из трагедии превратится в обыденность. Только на таких условиях я могу принимать у себя разумные стада. Это своего рода договор — или шерсть, или безопасность. Никакого принуждения. Справедливо?

— Справедливо, — сказал тогда Дым. — А мясо?

Хозяин долго смотрел на него, и Дым выдерживал его взгляд — на равных.

Вообрази, Дым, сколько в степи появится полукровок. Четвертькровок. Дальних потомков. Сменится несколько поколений, и все. От этого чуда, разума, зародившегося в результате чьей-то гениальной насмешки, шутки, ничего не останется. Тогда придет очередь мяса. Но ты не доживешь, Дым. Ты не успеешь этим огорчиться.

— Спасибо, — сказал Дым после паузы. — Спасибо, что ты говоришь со мной откровенно.

— Не за что, — помедлив, сказал Хозяин. — Наверное, ты этого заслуживаешь.

— Проклятие Лидера! — в ужасе воскликнул старик. — Кто будет острижен…

— Я острижен, и ничего не случилось, — отозвался Дым с кривой усмешкой. — Я жив, как видишь. Я даже вернулся обратно — через территорию волков, которые никого не стригут, зато едят разумных безо всякой рефлексии. И у меня есть главное дело. Оно противно мне, как гнилая трава, но это мое дело.

— Ты думаешь, кто-то согласится на это?

— Все, — сказал Дым. — У всех дети, все хотят жить.

Это было все, что они могли сделать.

Отряды солдат, с факелами и при самострелах, конвоировали колонны беженцев. Они шли по дороге, уже проторенной для них, по картам, размноженным на печатных станках; они шли почти налегке — еды в степи хватало, и всю поклажу уходящих составляли немногочисленные книги.

Они шли — инженеры и учителя, строители, рабочие, их дети и внуки. Те из них, кто ради спокойной сытой жизни — не своей, а их, малышей! Потомков! — решился на неслыханное унижение.

На стрижку.

Впрочем, среди уходящих активно жили слухи о том, что ничего страшного в стрижке нет. Что шерсть отрастает снова. А если стричь сызмальства — дети вообще ничего не заметят.

Во всяком случае, не поймут.

Когда беженцы ушли почти все и город опустел, Дым почувствовал странную пустоту. Его миссия была выполнена, но если имя авантюриста-Лидера пережило века и надолго застряло в человеческой памяти, о Дыме-Луговом люди постараются поскорее забыть.

Во всяком случае, он надеялся, что забудут. Имя и ту роль, которую он сыграл, возможно, против своей воли.

Каждое утро Дым смотрел на себя в круглое металлическое зеркальце — и видел длинное, немолодое, в седых волосах лицо.

Однажды утром, часов в десять, он вышел на улицу — безлюдную, как в мире Хозяев, но куда более узкую и кривую — и отправился по адресу, записанному на клочке прошлогодней газеты.

Крыши чернели, выщипанные, вытоптанные до последней травинки. Ветер развевал чьи-то белые занавески — окно было, будто старуха с растрепанными длинными космами.

Дым остановился. Сверился с адресом. Постучал, готовый к тому, что никто не ответит.

Через несколько минут дверь открылась. На пороге стояла немолодая истощенная женщина.

— Здесь еще живет Лана-Гаевая? — спросил Дым.

— Лана, — слабо крикнула женщина в недра дома. И кивнула Дыму: — Входите.

Он вошел.

Дом был маленький, когда-то удобный, но сейчас заброшенный, запущенный. Грязная солома на полу; из дальнего угла, из-за ширмы, вышла девушка.

Дым не сразу узнал ее. Все-таки портрет на круглом значке не мог передать черт живого лица, одновременно приукрасив и исказив его.

— Меня зовут Дым-Луговой, — сказал Дым.

Она вздрогнула. В последние недели имя его стало более чем знаменитым.

— Вот, — он протянул ей круглый значок с почти стершимся изображением.

Она посмотрела — опасливо, не касаясь значка. Подняла на Дыма карие, круглые, очень растерянные глаза:

— Да… Но почему…

— Он спас мне жизнь, — объяснил Дым. — Жизнь, рассудок.

— Я рада, — пробормотала она. — Но в этом нет моей заслуги.

Некоторое время они молчали. Он разглядывал ее, а она откровенно маялась. Не знала, что ему сказать, и стеснялась выгнать его.

— Почему вы не уходите со всеми? — спросил наконец Дым.

— Потому что я не хочу, — шепотом ответила девушка.

Помолчали снова.

— Вы, наверное, хорошая певица, — сказал Дым. — Жаль, что я никогда не слышал, как вы поете.

— Теперь уже и не услышите, — произнесла девушка, отводя глаза. — Я больше не пою.

— Записок Арти-Полевого не сохранилось, — сказала сухонькая старушка, вдова великого изобретателя. — То, что говорите вы, с моей точки зрения — великое кощунство. Арти был честнейшим человеком и замечательным ученым. Теперь таких нет. Я уверена, что Арти сам изобрел маячки, а не откопал идею в старых источниках. Но у меня нет доказательств.

— Спасибо, — кивнул Дым. — Прошу прощения.

Старушка осталась одна в огромном, на сто человек, доме. Некогда семейство Полевых было многочисленным и славным; теперь старушка осталась одна. Кто погиб, кто бежал в степи, кто ушел с караваном к Хозяевам.

Дым вышел на улицу и долго смотрел в желтоватое, затянутое гарью небо. Где-то горела степь: не то случайно оброненный факел, не то жест отчаяния — погибать, так всем…

Он ушел, незаметно оставив на старушкином столе полпайка брикетной травы.

Глубокой осенью на крышах, в палисадниках и под заборами поднялась бледная, удивленная, сильно опоздавшая трава. Каждый стебель срывали губами и долго катали на языке.

На ободранных афишных тумбах кое-где сохранились плакаты с географическими картами. Дорога через степь, дорога через лес, трижды рассекреченная дорога к Хозяевам.

Дым пережил два покушения — один раз ему на голову бросили кирпич. Другой раз подсыпали яду в бочку с дождевой водой. Хранимый не то чертом, не то призраком проклятого Лидера, Дым оба раза успешно выжил.

В том, что оба покушения уходят корнями в опустевший теперь Высокий дом, Дым не сомневался ни на стебель. «Им милее власть» — так, кажется, говорил некто Гаевой, староста свободного поселка.

Волки иногда забредали на улицы, но скоро уходили прочь. Пока не время. Придет зима — вот тогда за упрямцев, не пожелавших встать на путь спасения, возьмутся и стужа, и голод, и волки…

Умерла вдова Арти-Полевого. Дым помогал ее хоронить.

Несколько раз он наведывался к Лане-Гаевой, бывшей Диве Донне, носил еду ей и ее матери. Ему все больше казалось, что Лана радуется его приходу, и вовсе не из-за гостинцев. Шерсть его отросла полностью — совершенно белая, без дымчатого оттенка, за который он получил свое имя. Он завел привычку ежедневно расчесываться, отыскал в шкафу комок ароматической смолы и подолгу жевал ее перед каждым визитом к Лане.

Однажды, нажевавшись смолы, он пришел без предупреждения и застал в доме Гаевых молодого парня, почти подростка — тощего, угрюмого, смущенного и настороженного одновременно.

— Познакомьтесь, — пробормотала Лана, — это Люк.

Дым извинился и почти сразу ушел.

Теперь у него было занятие — он искал клады. Оказалось, многие жители еще в первые дни нашествия припрятали кое-что про запас, а потом в суматохе бегства позабыли.

Дым наведывался в брошенные дворы и очень внимательно, шаг за шагом, изучал землю и пол в поисках тайников. Попадались ящики с консервами, засыпанные погреба с овощами, мешки с зерном и мукой. Всякий раз Дым делил добычу на равные части и методично, дом за домом, навещал новых и старых знакомых.

К его стуку в дверь — два медленных, два быстрых — привыкли. Заслышав его шаги, вскакивали среди ночи. У Дыма завелось множество закадычных друзей, больше, чем за всю его жизнь. Он не обольщался относительно этой дружбы. Многие, последовав его примеру, занялись кладоискательством, и скоро Дым стал натыкаться на следы кем-то разграбленных тайников.

Запасы опустевшего города подходили к концу. Теперь ели солому из матрасов.

С каждым днем холодало. Вечерами Дым разжигал на площади костер, благо топлива — деревянного хлама — хватало. И они тянулись к костру, как ночные бабочки — последние горожане, не пожелавшие жить свободным стадом в степи, не захотевшие перебраться под защиту Хозяев.

— Первый грех наших предков, — говорил старик, кутаясь в холстину. — Мы не просто потомки стадных животных. Мы потомки тех, кто пошли за Лидером. И, стало быть, Лидеру доверили свою жизнь и судьбу. Передали ему ответственность…

Старика никто не слушал. Они сидели плечом к плечу — убежавшие от одиночества в своих пустых и просторных домах. Они не нуждались в ораторе, они не собирались похлопывать в такт чьей-то песне. Дым смотрел сквозь костер на Лану-Гаевую, державшую руку тощего мрачного Люка, и пытался представить, что бы ответили эти ребята его бывшей жене, если бы она (великий Лидер, он забыл ее имя!) вздумала рассказать им о любви и свободе. О дружных больших семьях, где любовь крепнет пропорционально числу супругов.

И еще он думал о том, что стадным животным не нужен, противопоказан разум. Потому что носитель разума — одинок. Потому что стадо обязательно вступит в поединок с желанием мыслить.

И еще он радовался, что наконец-то не должен ежедневно, ежечасно выдергивать себя из стада, противопоставлять себя стаду; что наконец-то можно просто сидеть вместе со всеми и делать то же, что делают все.

Смотреть в огонь.

Однажды утром он пошел побродить по промышленным районам — ему пришлось принудить себя. Он говорил себе, что там, среди высоких мертвых корпусов может найтись новый резерв продовольствия — но путешествие по заводским улочкам было для него сродни тягостной прогулке по кладбищу.

Он так и не дошел до фабричного комплекса, до леса давно не дымивших труб. Бесцельно забрел в инженерную школу, заглянул последовательно в библиотеку, спортзал, классы, нигде не обнаружил ничего, кроме паутины и пыли запустения. Уже собравшись уходить, приоткрыл дверь большой лаборатории — и за ближайшим столиком увидел согбенную фигуру тощего угрюмого Люка.

— Привет, — сказал просто затем, что молча прикрыть дверь было бы глупо и невежливо.

Люк глянул так, будто его застали за взломом сейфа.

— Я тебе не помешаю, — не то спросил, не то заверил Дым.

— А выглядишь ты гораздо моложе, — заметил Дым.

— Да, я раньше пошел в армию, чтобы поскорее поступить в инженерную школу, — сказал Люк. — Когда служил на границе, был техником маячков. Поэтому сразу и приняли на защитные технологии. Жаль, не успел получить диплом, впрочем, тему мне еще перед нашествием зарубили.

В лаборатории пахло едко и неприятно, но почему-то этот скверный запах напоминал о жизни. О настоящей жизни. Которая кажется бесконечной.

— А я все о вас знаю, — сказал Люк, и Дым улыбнулся его самонадеянности:

— Так уж и все?

— Я знаю, что вы были у Хозяев, — прошептал Люк. — Что вас… остригли, и'вы спаслись только случайно, из-за того значка. Я их ненавидел, эти значки. Когда замечал их на ком-то, прямо срывать готов был.

— Ревновал?

— Наверное, — сказал, подумав, Люк. — Все говорили, что я поклонник Ланы. А я ее уже тогда любил.

Люк ходил вдоль стеллажей с тряпкой. Тщательно вытирал пыль, которой здесь и без того было не так уж много.

— Я бы побоялся идти к Хозяевам, — сказал Люк, споласкивая тряпку в жестяном ведерке.

— Они вовсе не так страшны, — сказал Дым.

— Откуда вы знаете, страшны ли они? Вы ведь так и не сумели их понять?

— Да, — согласился Дым. — Мы говорим почти на одном языке и даже пользуемся одинаковыми буквами. Но понять друг друга мы не сможем. Никогда.

— Почему же вы велели всем идти туда, к ним? — спросил Люк с подозрением.

— Я никому ничего не велел. Я рассказал все, что знал. Они выбрали сами. Как когда-то выбрал Лидер.

— Вы верите этой истории о Лидере?

— Верю, — серьезно отозвался Дым. — Мне кажется, все было именно так.

Люк закончил уборку на рабочем столе. Вытер руки тряпочкой — обрывком когда-то белого халата:

— А почему вы не остались у Хозяев? Ведь там можно жить, и жить неплохо?

— Я не могу без стада, — произнес Дым с отвращением.

— Может быть, это не всегда плохо, — шепотом проговорил Люк.

Руки его давно были сухие, но он все еще мял и мучил несчастную тряпочку. Летели белые ошметки.

— А что за тему диплома тебе зарубили? — спросил Дым.

Тряпочка треснула; Люк опомнился. Осторожно положил в ведро обе лохматые половинки:

— Да так… Я разрабатывал альтернативу… маячкам.

— Разработал? — быстро спросил Дым.

Люк помолчал. Отвел глаза:

— Нет. Когда стало ясно, что это нашествие… Я целыми днями сидел, думал: сейчас найду панацею — и прославлюсь. Я буду знаменитее, чем Дива Донна, — он невесело усмехнулся. — И она меня полюбит.

— Не получилось? — спросил Дым, заранее зная ответ.

Люк мотнул опущенной головой:

— Не получилось. Знаете, среди исследователей ходила такая байка: Арти-Полевой не выдумал маячки. Будто бы он спер идею в какой-то старой книге, а источник потом уничтожил. Ведь с нашим уровнем технологии невозможно додуматься до такого, о физиологии волка надо знать в десять раз больше, чем мог знать Арти. И тому подобное… И вот когда я сидел и была паника, полные улицы беженцев, еды ни травинки… А я сидел в лаборатории, и с каждой секундой все яснее понимал, что попытки мои смешны и правильно мне зарубили тему. Я отчаивался, и тогда мне казалось, что эти сплетни имели под собой основание.

Дым огляделся.

Стены лаборатории вдруг нависли над ним, как нависали некогда безразмерные пространства Хозяев. Плотно завинченные сосуды с реактивами, громоздкие приборы с тусклыми дисплеями, переплетение проводов и горы лабораторной посуды — все это казалось фальшивым, муляжным, мертвым.

— Значит, не было никакой науки, — услышал Дым собственный голос. — Было подражание, робкое повторение давно сделанного, давно пройденного, игра в науку… Да?

— Нет, — яростно сказал Люк и отвернулся. — Идемте, я кое-что вам покажу.

— Эй, — негромко позвал Дым.

Те трое, что лежали на куче тряпок, вяло шевельнули ушами. К Дыму обратились три пары равнодушных глаз — стеклянные пуговицы, блестящие и бессмысленные.

Дым едва удержался, чтобы не попятиться.

— Это…

— Да, — сказа Люк за его спиной. — Это те, которых стригут и едят Хозяева. Это наши предки, вернее, наши неудачливые двоюродные братья. Их сюда привезли еще детьми. Много лет назад. Было двадцать два. Остались трое…

— Зачем? — после паузы спросил Дым.

— А как иначе? Биология, медицина…

— Они здесь были все это время? Когда нечего есть…

— Я потрошил матрасы, — сказал Люк, с трудом выдерживая его взгляд. — Старая солома… И я свое отдавал.

— Им?

Люк помолчал, будто решаясь. Наконец нервно потер руки:

— Это еще не все… Идемте.

Они долго шли узким, скверно пахнущим коридором; поднялись по крутой винтовой лестнице, и Дым увидел обнесенное железной сеткой сооружение.

За сеткой, в ремнях, в переплетении шлангов…

Дым на поверил своим глазам.

В станке помещался плотно спеленатый трубками, прикованный к железной стойке плешивый волк.

— Была наука, — сказал Люк, как будто нездоровое животное в станке могло подтвердить или опровергнуть эту истину. — Материала накопили предостаточно. Вот только распорядиться…

Волк открыл желтые глаза. Дым невольно отшатнулся.

— Ей недолго осталось, — тихо сказал Люк. — Волчице… Она умирает.

На площадь они пришли позже всех. Кто-то уже разжег костер вместо Дыма. Лана, увидев Дыма и Люка вместе, удивилась и, кажется, повеселела.

— Может, ты споешь? — попросил ее Дым.

Она покачала головой:

— Нет. Теперь не надо.

Они уселись рядом, и Лана, прежде немногословная в присутствии Дыма, начала вдруг рассказывать, подробно и откровенно, хотя ее никто об этом не просил. Она рассказывала, как на нее внезапно упала слава, как огромные толпы аплодировали и подпевали и как она теряла голову от мгновенной власти над ними. Как значки с ее портретом носил каждый второй, а плакаты пестрели на всех афишных тумбах, и ради того, чтобы только коснуться ее, люди толкались чуть ли не насмерть.

И как потом случилось нашествие, и слава ее растаяла, словно кусочек масла.

И как ей приходилось драться в очереди за пайком.

Как ее перестали узнавать и помнить, все о ней забыли, и как появился Люк.

— Все-таки зря ты перестала петь, — сказал Дым, когда Лана наконец охрипла и замолчала.

— Нет, все правильно, — вмешался молчавший до сих пор старик.

— Разумные существа не должны ходить стадом, в том-то и дело.

И Дым почувствовал, как внутри его закипает непонятное раздражение и протест против этой старой, неоспоримой, банальной истины.

Волки появились на окраинах. Собираться по вечерам на площади стало небезопасно; каждое утро и каждый вечер — в сумерках — Дым зажигал факел и поднимался на крышу.

Сосед справа — их с Дымом разделяли три покинутых двора — подавал своим факелом сигнал «все в порядке». Приняв сигнал, Дым то же самое сообщал соседям слева, а те отвечали, передавая сигнал дальше.

Однажды холодным утром — на белой шерсти Дыма лежал толстый слой инея — соседи слева не ответили.

С рассветом Дым вышел на улицу — и сразу же увидел волчьи следы.

Перед домом уже стояли двое парней из двора напротив. Топтались, втянув головы в плечи, не решались войти. Снег перед домом был утоптан волчьими лапами, и входить, собственно, было уже не нужно.

Дым вошел.

— Я ничего не оставил после себя, — сказал старик. — Слышишь, Дымка, я мог бы написать что-то вроде мемуаров. Теперь мне кажется, я много знал, еще больше понимал и мог объяснить бы…

— Да, — сказал Дым.

Старик умирал, в этом не было сомнения. Дыму казалось, что надо помолчать, о чем-то подумать, но старик не замолкал ни на минуту.

— Дымка… Ты предал дело Лидера. И это правильно, ты молодчина. А может быть, никакого Лидера и не было? Теперь никто никогда не узнает…

Он вдруг притих. Глаза его странно изменились.

— Я понимаю тебя, мальчик, — не своим, дребезжащим, а низким и глубоким голосом сказал вдруг старик. — Тебе не хочется быть таким, как все. Но подумай, кроме того, что тебя исключат из школы, изгонят из города… кроме того, кем были бы мы, если бы каждый…

Это были его последние слова.

Притаившись на крыше, Дым смотрел на волков.

Волков было пять, и они давно не ели. Легкая добыча кончилась; волки протоптали круглую тропинку вокруг Дымового дома, но проникнуть внутрь не могли.

Дым смотрел, подавляя дрожь. Ощущение было скверное — в последний раз Дыма знобило накануне стрижки.

Он видел, как на пятки старому, с рваным ухом вожаку наступает молодой самоуверенный самец. Дым видел, что конфликт созрел; так получилось, что именно ему довелось стать свидетелем развязки.

Они сцепились на старой клумбе, там, где давно — тысячу лет назад! — мама Дыма высаживала горькие душистые цветы. На городской улице, в палисаднике, дрались насмерть серые людоеды. Старый вожак знал, что шансов у него немного, а молодой самец был силен, но слишком самонадеян.

Три волчицы сидели на хвостах и смотрели, не подавая признаков волнения.

Молодой самец издох с гримасой удивления на морде — ему, наверное, казалось, что так несправедливо. Что старость должна безропотно уступить место агрессивной молодости. Слюнявые желтые клыки, сомкнувшиеся у молодого на шее, наглядно доказывали превосходство мудрости и опыта.

Вожак отступил на шаг от поверженного противника — и упал на снег, истекая кровью из рваного бока.

Вероятно, они были голодны — сожрали обоих, не делая особых предпочтений ни молодому, ни опытному мясу.

— Дым! Дым!

Он проснулся оттого, что кто-то колотил снаружи в дверь. Глянул в щель — темно. Неужели он проспал утро? Неужели кто-то осмелился пройтись по улицам в темноте?

— Дым! Отворите… Скорее…

Он отодвинул засов. Дверь открылась из темноты в темноту; в застоявшийся воздух комнаты хлынула ледяная и свежая ночь.

Ворвавшись в дом, гость едва не сбил хозяина на землю. Дым догадался, что это был Люк, только по голосу и по запаху.

— Что-то с Ланой?!

— Нет, — выдохнул Люк. — Все в порядке… Дым, — и Люк заплакал.

Дым взял его за шиворот, встряхнул так, что в темноте щелкнули зубы.

— Что случилось, говори!

— Я понял, — прошептал Люк сквозь слезы. — Я знаю… Я знаю, как надо. Я догадался. Сам.

— Потом мы все восстановим, — пообещал Люк, будто извиняясь за разгром, царивший в лаборатории. — Потом… У нас будет много времени. Много времени, много еды… И ни одного волка. Представляешь, как мы заживем?

Лана улыбалась под многослойной марлевой повязкой.

Дым одну за другой вскрывал темные ампулы, запачканные изнутри бледной зеленоватой пудрой. Осторожно высыпал содержимое в медный сосуд, похожий на колокольчик.

— Что это будет за жизнь! — упоенно говорил Люк, разминая желатиновые лепешки. — Я, наверное, буду профессором. Представляешь? Представляешь, что они запоют, когда узнают…

И он засмеялся сквозь марлю.

— А для нас… это точно безопасно? — негромко спросила Лана.

— Великий Лидер! Да я же тебе объяснял! Кроме того, я на себе сто раз проверил.

— Ты проверял на себе? — еще тише спросила Лана, и в ее голосе был такой ужас, что Люк смутился.

— Ну, на себе я окончательный состав проверил. А перед тем пробовал на этих, лабораторных…

Лана стояла, будто перед волком — такой ужас, такая тоска стояли в ее глазах.

— И как? — спросил после паузы Дым.

Люк вздохнул:

— Так ведь совсем без ошибок не получается. Путь познания — путь ошибок.

Он виновато обнял Лану, а та, грубо вырвавшись, сорвав с лица повязку, бросилась прочь. Люк опрометью кинулся за ней, а Дым, аккуратно подобрав с пола белый комочек ткани, понял, что улыбается, что в этой улыбке нет радости, но нет. и злобы, и что чувство, владеющее им в эту минуту, можно назвать острой печальной завистью.

— Все, — крикнула с крыши Лана. — Уходите!

— Прости, — сказал Дым, глядя в растоптанный мокрый снег.

Он не мог заставить себя посмотреть заложнику в глаза — своему неудачливому двоюродному брату, стадному животному, способному, однако, в полной мере ощутить ужас смерти.

К чугунной ограде был привязан единственный оставшийся в живых узник лаборатории. Впервые за много недель наевшийся до отвала брикетной травы вперемешку с лишенными запаха гранулами.

— Уходите! — торопила Лана. — Уже время.

По ржавой железной лестнице они поднялись на крышу.

Сумерки сгустились окончательно. Тот, привязанный, казался смутным белым пятном на темном снегу.

Дым обернулся к Лане:

— Иди в дом! Люк, уходите оба. Быстро.

Лана не стала возражать. Люк помог ей пробраться по скользкой крыше к слуховому окошку. Дым слышал их дыхание да хлюпанье жидкой грязи под ногами того, кто пытался освободиться от спутавшей его веревки. Волки были близко, их присутствие ощущали и Дым, и тот. Определенный на роль приманки.

Дым приносил в жертву живое существо. Существо, похожее на него с точностью до волоска, до узора вен и сосудов, существо, чувствующее боль и приближение конца.

Лучше всего сейчас было уйти с крыши вслед за Люком и Ланой, но Дым остался.

Далеко, в стороне промышленной зоны, завыли тонко и жалостливо, и от этой печали Дым сжался в дрожащий комок, а тот, привязанный, забился и закричал.

Дым оглянулся — никого, кроме него, не было на крыше.

Дым посмотрел вниз — улицы казались заполненными черной стоячей водой. В какой-то момент ему показалось, что темнота шевелится, живет. Нет, только показалось.

Идите сюда, беззвучно сказал Дым. Идите. Мы ждем вас. И несчастная приманка, чья судьба предопределена. И я… И все мы, потомки Лидера. Идите, все готово.

И снова послышался вой — на этот раз гораздо ближе; оголодавшие охотники не ошиблись в выборе маршрута.

— Идите, — сказал Дым шепотом. — Идите… Мы не звали вас в наш город. Но теперь чего уж там, идите. Здесь ждет сюрприз, который должен вам понравиться. Ну же…

Тот, назначенный на роль приманки, совсем обезумел.

Он рвался и метался на привязи, он орал. Дым знал, что эти крики слышны и в доме. Скорее, взмолился Дым, обращаясь к волкам. Не тяните, давайте же…

Крик вдруг сменился хрипом.

Дым перегнулся через край крыши, но ничего не мог разглядеть. Он готов был поклясться, что волки еще не пришли на площадь — но приманка уже молчала. Неподвижное белое пятно. Слабо хлюпнул талый снег. Тишина.

Дым чиркнул спичкой. Руки тряслись.

Он разжигал фонарь только в экстренных случаях — экономил масло. Но сейчас был именно экстренный.

Под чугунной оградой лежало обмякшее, грязное, маленькое тело.

Обвитое веревкой, как мертвый плод пуповиной.

— Это очень важно — понять. Они не стали есть его, потому что их отпугнул препарат?

— Они не могли почуять препарат, — убежденно сказала Лана. — Они… побрезговали трупом, вот что!

— Тихо, — сказал Люк, серый, растрепанный и смертельно усталый. — Это я виноват. Надо было вторую очистку… Я спешил… Я идиот, волчья сыть!

— Успокойся, — сказала Лана. — Мы все равно это сделаем. Мы придумаем, как… Ты только успокойся. Может быть, поспишь?

— А если провести вторую очистку — они, ты думаешь, не почуют? — спросил Дым.

Люк помотал головой:

— Вторую… Если бы… Эх…

Свет едва пробивался сквозь занавешенные окна. Пол был гладким и чистым — ни единой пылинки, ни единой соломинки. Солому давно съели, а пыль и песок ежечасно выметает Ланина мать. У нее прямо психоз какой-то — водит и водит тряпкой по чистому полу.

— Надо поспать, — повторила Лана. — Всем нам.

Все мы, подумал Дым. Мы — все…

Чья-то ошибка. Чудесный дар — разум, — доставшийся жвачному стаду.

Подпевающие на площади, копирующие одежду и прически, тупо ходящие друг за другом. Дорожащие мнением Лидера, одинаковые, обреченные…

Они сидели у самодельного очага — плечом к плечу.

Дым положил правую руку на плечи Люка, а левую — на плечи Ланы. Лана обняла мать, мать обняла сидящего рядом парня, и вот уже плотный круг молчаливых, полузнакомых, обнявшихся сидел перед самодельным очагом и смотрел в огонь.


Лидер говорил: так сложилось, что мы не можем выжить друг без друга; это не проклятье и не благословение.

Лидер говорил: мы можем презирать друг друга. Мы не равны по отношению друг к другу и никогда не были равными. Нас привязывают друг к другу наш страх, наш голод, наша глупость и наша любовь.

Мы — это то, что нас объединяет.


Сказание о Лидере.

Близилась весна.

Кое-где на поле снег уже сошел, из проталин выползла, как солома из матраса, прошлогодняя бурая трава.

А под ней, если разворошить — зеленые побеги. Бледно-изумрудная новорожденная травка.

Дым шел через поле. Отвыкший от неба над головой, притерпевшийся к низким закопченным потолкам, он шел, преодолевая головокружение, и дышал полной грудью.

Ветер пропах волками. Дым мечтательно улыбался.

Он вспоминал Хозяина, с его непроницаемыми щитками поверх пристальных глаз. «Ты не поймешь», — говорил Хозяин и сочувственно качал тяжелой головой.

Я-то все прекрасно понимаю, молча отвечал Дым, продавливая пяткой оседающий серый снег. Я все понимаю, а если не умею сформулировать — что же… Может быть, я просто не считаю нужным. Зато ты-то, Хозяин, не поймешь меня наверняка.

Вы не ходите стадом? Ваше счастье. Но зато вам никогда не понять одной вещи. Впрочем, я уже зарекся объяснять. Все равно вокруг никого нет, кроме сырой равнины, сладкой травы в проталинах и приближающегося волчьего запаха.

А мне-то казалось — как только я выйду в поле, волки посыплются горохом. Их не так много, волков, им требуется время, чтобы найти добычу. Воистину — у страха глаза велики.

Облака были такие же серые, как снег. И в облаках тоже были проталины, только вместо робкой зелени из них проглядывала синь, а из одной дыры, разъехавшейся прямо посреди неба, вдруг брызнуло солнце. Дым зажмурился.

Вот так, Хозяин. Паси свои стада, стриги, собирай шерсть; через несколько поколений ты вполне можешь отправить их на бойню, они нисколько не огорчатся. Они пойдут покорно, чередой, как ходили всегда, и только за мгновение до смерти позволят себе испугаться.

Нет! Дым тряхнул головой, отгоняя лишние мысли.

Стадо обязано пастись? Под взглядом пастуха либо под взглядом волка? А это вы видели?

И Дым, рассмеявшись, как подросток, показал серо-синему небу широкий непристойный жест.

Небо не смутилось.

Может, мы и скоты, думал Дым, по щиколотку проваливаясь в талую воду. Может быть… Но нашу судьбу не тебе решать, Хозяин. И не волкам. Я понимаю, что тебе плевать на эти мои рассуждения, ты даже никогда о них не узнаешь. Я надеюсь только, что ты удивишься, узнав о возрождении цивилизации. Нашей цивилизации, потому что она возродится, Хозяин, ого, еще как…

Дым прищурился; показалось ему или нет, что на близком и лысом, не прикрытом травой горизонте показались серые тени?

Даже если сейчас показалось — волчий запах все ближе. Ветер северный, и Дым идет на север…

Он остановился. Перевел дух; все-таки он отвык от долгих прогулок, от быстрого шага. Все-таки он постарел, как-то сразу, рывком, это тем более удивительно, что еще несколько месяцев назад ему приходило в голову ухаживать за девушкой.

Сердце колотилось так, что прыгала грудь.

— Идите сюда, — сказал Дым. Набрал побольше воздуха и крикнул так громко, как только мог:

— Эй, вы! Сюда!

Тишина. Шум ветра в ушах, да еще стук сердца.

— Эгей! Все сюда!

От напряжения перед глазами поплыли хвостатые искорки. Дым снова перевел дыхание. Опустился прямо на снег.

Сердце колотилось, разнося по крови изобретение Люка. Его дипломную работу — трижды очищенный, недоступный самому тонкому чутью препарат.

С каждой секундой кровь Дыма все больше превращалась в смертоносный коктейль. Сытые волки, ничего не подозревая, вернутся в свои логова и принесут смерть с собой; уже через три дня появятся первые трупы. Болезнь пройдет по степи, невидимым пожаром ворвется в леса, и только те из серых зверей, кто завтра же кинется бежать со всех ног, — только те, возможно, сумеют спастись.

Если они догадаются.

Проклятие стада на голову волка. Вот что это такое; проклятие смирных и мягких, не сумевших защитить себя ни самострелом, ни факелом.

— Так будет, — сказал Дым.

Потому что он мог только верить. Верить дипломной работе Люка, верить тому, что Арти-Полевой не украл свое гениальное изобретение, ведь тот, кто расписывает стены дома цветами, способен и на собственную идею.

И верить, что Лана и Люк останутся вместе. Не деталями простого механизма под названием «продолжение рода», не случайными знакомыми, не просто бредущими бок о бок…

Он прищурился.

С пологого холма навстречу ему неслись…

Он разглядел их сразу — и в мельчайших подробностях. Казалось, под брюхом самого крупного волка Дым мог бы пройти, не пригибаясь. Ноги, из-под которых взлетали лохмотья талого снега, похожи были на покрытые шерстью колонны.

Смерть на смерть.

Смерть неслась на Дыма, не подозревая, как близок ее собственный конец.

В последний момент он все-таки побежал — животный ужас взял свое. Он бежал, проваливаясь и спотыкаясь, и ему казалось, что он уходит.

Что он все еще продолжает бежать. □

РОМАНТИКИ ПЕЧАЛЬНОГО ОБРАЗА

Супружеские дуэты в истории мировой фантастики (да и в литературе вообще) — явление не частое и по-своему уникальное. Это особый вид соавторства, основанный на вековечном единстве-соперничестве Инь и Ян. Много ли мы обнаружим семейных пар, оставивших заметный след в фантастической прозе?


С ходу вспоминаются только три стабильных семейно-творческих союза: Генри Каттнер и Кэтрин Мур, Гюнтер и Йоханна Браун, Генрих Альтов и Валентина Журавлева… На рубеже веков на литературном небосклоне зажглась еще одна двойная звезда, имя которой — Марина и Сергей Дяченко. С самого начала было понятно, что эта пара не без оснований претендует на место в истории русскоязычной НФ и фэнтези.

Сказать: «Супруги Дяченко пришли в литературу» — не совсем точный оборот. Они туда буквально ворвались в середине 90-х, с небывалой легкостью завоевав статус ведущих прозаиков. Уже первая их книга получила приз «Хрустальный стол» — за лучшее произведение украинской фантастики, а год спустя киевский дуэт получил премию «Еврокон» — как лучшие европейские фантасты года (впоследствии их произведения собрали почти полный букет жанровых наград, существующих на территории СНГ).

Трудно было представить, что это новички в фантастике. Напротив: зрелые, независимые, со своим миром, интонацией и стилем. «Кажется, что они пришли в наши девяностые годы прямиком из времен романтизма — настолько ясно ощущается в их прозе тот мятежный дух, который двигал пером лорда Байрона, рисовал нервные изломы в сюжетах Мэри Шелли и творил прекрасные черты героев Теофиля Готье», — писал в послесловии к сборнику М. и С. Дяченко «Корни камня» петербургский критик С. Бережной.

Произведения М. и С. Дяченко влились в фантастику на гребне «украинской волны». Вряд ли погрешу против истины, если предположу, что такого талантливого соцветия, каковое явили в 1990-е фантасты Малороссии, украинская литература XX века не знала. И творчество супругов Дяченко без сомнения одно из самых ярких явлений современной украинской русскоязычной словесности.

4^ моменту образования творческого союза Сергей Дяченко (р. 1945) уже успел стать авторитетной фигурой в кинематографе. Это удивительно многогранная натура: профессиональный врач-психиатр и спортсмен-подводник, избороздивший едва ли не все моря, кандидат биологических наук, участник многих научных экспедиций — а к тому же еще и выпускник сценарного факультета ВГИКа. Ему принадлежат сценарии многих документальных и научно-художественных картин (самая известная — «Звезда Вавилова»). Но настоящее признание пришло к нему после работы над сценариями известной телеэпопеи «Николай Вавилов» и фильма «Голод-33».

Биография Марины Ширшовой (р. 1968) также тесно связана с театрально-кинематографическим миром. Она профессиональная актриса театра и кино (окончила актерское отделение и аспирантуру Киевского театрального института, где и по сей день преподает искусство сценической речи).

Случайно или нет, но в один прекрасный день киносценарист Сергей Дяченко увидел актрису театра-студии «Дзвин» («Колокол») Марину Ширшову и влюбился без памяти. Сами супруги вспоминают об этом в более сдержанных интонациях: «Киев, вообще-то, небольшой город, так что люди, которые занимаются театром и кино, рано или поздно пересекаются».

Удивительно цельная и дружная пара, проникнутая искренней нежностью и бережностью друг к другу, единомыслием и подлинностью любви. Они очень похожи на свои книги. Ну, а что до разницы в возрасте… ей-ей! — не здесь ли берет начало одна из ключевых сюжетных линий, проходящих сквозь все творчество Дяченко: любовь юной героини к зрелому мужчине?..

Совместное творчество началось отнюдь не с фантастики. Они написали сценарий художественного фильма, который, однако, так и не был поставлен (но с драматургией супруги не разрывают отношений до сих пор). Фантастика пришла в их жизнь в начале 1990-х. По собственному признанию супругов, это случилось исключительно благодаря появлению в их доме черного кота с забавным именем Дюшес и магическими задатками.

Кстати, профессиональная привязанность к зрелищным видам искусства наложила свой отпечаток и на прозаическое творчество. В фантастике М. и С. Дяченко явственно проявляется множество «внешних эффектов»: кинематографическая выпуклость, вещность рисуемых сцен, их миры богато «костюмированы», зрелищны. Эмоциональную динамику они предпочитают выражать не через изображение активного действия («экшн»), а обильным введением в текст диалогической и монологической речи. Иногда трудно отделаться от ощущения, что многие из произведений дуэта написаны словно бы с прицелом на возможное сценическое воплощение. Заметим, что не всегда, однако, «драматургический» подход играет на руку ФАНТАСТИЧЕСКОМУ произведению, затормаживая динамику собственно сюжета.

Сразу оговоримся: наш обзор не подразумевает подробного анализа произведений киевских фантастов — о них уже немало написано (в том числе и в журнале «Если»). Задача автора — лишь наметить ключевые моменты их творческой биографии.

Знакомясь с творчеством М. и С. Дяченко, нельзя не заметить отличие их произведений от книг многих других авторов фэнтези. Киевский дуэт часто пренебрегает сотворением «вторичных миров-симулякров». Внимание писателей концентрируется на поступках героев, их внутреннем мире, так что фэнтезийная атрибутика, как правило, представляется лишь сценической декорацией. Но даже не это главное. М. и С. Дяченко на всем протяжении творческого пути, от романа к роману, преодолевают границы жанра. Все-таки фэнтези — жанр крайне консервативный: шаг вправо, шаг влево — уже попытка к бегству. Дяченко постоянно нарушают фэнтези-канон. Вероятно, им, как никому другому в российской фантастической словесности, удалось вознести эскапистский жанр до небывалых высот философской притчи, «загрузить» его вопросами и проблематикой, действительно волнующими современного читателя; они максимально приблизили фэнтези к горизонтам Большой Литературы. Авторы смело и легко перемещаются в пространстве мировой культуры (чего стоит, например, изящная интерпретация пушкинского сюжета в «Сказе о золотом петушке»), щедро задействуя мифологические и фольклорные сюжеты, и в первую очередь малоросского происхождения, что лишний раз подчеркивает самобытность их прозы.

Фантастическим дебютом Марины и Сергея Дяченко стал «волшебный роман» (авторское определение) «Привратник», появившийся в 1994 году и явивший образец изящной, но в общем традиционной фэнтези, повествующий о странствиях и злоключениях мага-изгоя Руала Ильмарранена.

Традиционной? Не совсем. Обычно мир фэнтези — это мир героический. У Дяченко в «Привратнике» герои (в смысле героические, положительные личности) напрочь отсутствуют. Населяющие мир маги и колдуны психологически мало чем отличаются от людей — они трусоваты, злопамятны, не блещут умом. Даже главный герой, в наказание за неудачную шутку лишенный магической силы, не такая уж положительная личность.

«Привратник» положил начало фэнтезийной серии под общим названием «Скитальцы», в которую вошли также романы «Шрам» (1997), «Преемник» (1997) и «Авантюрист» (2000), представляющие собой яркие образы «высокой фэнтези».

Буквально во всех произведениях супруги Дяченко устраивают жесткие этические эксперименты над своими героями. Иногда этические ситуации, в которые помещают их фантасты, просто запредельны. Им приходится совершать нелегкий выбор между любовью и долгом, жаждой мести и состраданием. Нередко Дяченко, в силу имманентно присущего им романтического максимализма, просто не оставляют своим героям шанса на компромисс. В связи с этим справедливым кажется замечание, прозвучавшее в адрес М. и С. Дяченко в биографическом справочнике «Русская фантастика XX века в именах и лицах»: «Временами соавторы слишком увлекаются описаниями тягостных сторон жизни, «пережимают» настолько, что в финальное счастье, победу добра над злом уже не слишком веришь…» В романе «Скрут» (1997) перед Игаром стоит нравственно неразрешимый выбор. Его невеста Илаза стала заложницей беспощадного чудовища Скрута. Игар может спасти невесту, если отыщет женщину, с которой Скрут стремится свести счеты. Может ли он пожертвовать жизнью невинного человека ради спасения любимой?

Вообще, страдания героев — отличительная черта прозы Дяченко. Можно смело утверждать, что их фантастика — продолжение «страдательных» традиций русской литературы.

Роман «Ведьмин век» (1997) открыл качественно новый этап в творчестве киевской пары. Наметился уход от «чистой» фэнтези в сторону социально-философской фантастики с незначительными элементами фэнтези. «Ведьмин век» по жанру близок «science fantasy». Здесь изображен мир, максимально приближенный к современности. Единственное фантастическое допущение: в этом мире сосуществуют новые технологии и нечисть — нетопыри, ведьмы и т. п. В «Ведьмином веке», «Пещере», «Казни» заметно усложнилась стилистика, изменилась и языковая среда. Их проза приблизилась к тому, что называется «магическим реализмом»; красочный, «костюмный» мир фэнтези рухнул, раздавленный жестким незашоренным декадансом объективно существующего мира.

При обилии трагедийных ситуаций ранние тексты Дяченко все-таки несли в целом оптимистический пафос. В «новой» прозе уже иные интонации: с «волшебными сказками» покончено, романтический максимализм уступил место откровенно трезвому взгляду на мир. Если в «Ведьмином веке» или «Пещере» апокалиптические мотивы лишь намечены, то в недавнем романе под «лобовым» названием «Армагед-дом» (2000) с бесподобной психологической достоверностью выписан мир, так сильно смахивающий на наш, в котором каждые 20 лет наступает конец света. Это мощное, психологически и стилистически густое реалистическое полотно с разветвленной системой глубинной символики.

Впрочем, об окончательном уходе соавторов в «махровую социальщину» говорить преждевременно. Марина и Сергей Дяченко — авторы непредсказуемые, смело идущие на эксперимент. Автор этих строк не сомневается, что киевские фантасты еще не раз удивят читателей. Марина и Сергей Дяченко принадлежат к той редкой породе современных фантастов, которые всегда находятся в пути.

Как писали сами авторы: «Не беда, если душа выжжена солнцем, — страшнее, если ее опустошило пожарище. Не беда, если не знаешь, куда идешь, — хуже, когда идти уже некуда. Вставший на путь испытаний не сойдет с него, даже пройдя до конца…

Ибо путь бесконечен».


Евгений ХАРИТОНОВ
________________________________________________________________________

БИБЛИОГРАФИЯ МАРИНЫ И СЕРГЕЯ ДЯЧЕНКО

(Книжные издания)


1. Привратник. — Киев: Полиграфкнига, 1994.

2. Ритуал: Сб. — Киев: КРАНГ; Харьков: Фолио, 1996.

3. Скрут. — М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 1997.

4. Ведьмин век. — СПб.: Азбука, 1997.

5. Привратник. Шрам. — М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 1997.

6. Преемник. — М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 1997.

7. Пещера. — СПб.: Азбука, 1997.

8. Казнь. — М.: ACT, 1999.

9. Корни камня: Сб. — М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 1999.

10. Армагед-дом. — М.: ОЛМА-Пресс, 2000.

11. Авантюрист. — СПб.: Северо-Запад Пресс; М.: ACT, 2000.

Ян Ларс Йенсен
ТАЙНАЯ ИСТОРИЯ ОРНИТОПТЕРА

Кроха Реджи топал по лужайкам поместья Фростов, а его нянька тащилась рядом, пуская мыльные пузыри. В этот день ей выдали в стирку двойную порцию грязного белья и велели приглядывать за мальчонкой, пока господин занят важными делами, научным прогрессом, славой Британии и военным превосходством армии Ее Величества. Няньке надоело стирать. И она оставила эту докуку — якобы для того, чтобы Реджи подышал воздухом, — прихватив в ковшике мыльной воды. Она пускала пузыри, чтобы мальчонка ловил их. Радужные шарики летели в сторону толпы джентльменов, производящих невероятный шум.

И какое же зрелище открылось обоим, когда они одолели подъем на вершину холма: на зеленых ухоженных лужайках, как столбы, торчали облаченные в строгие костюмы мужчины, между коих находился и ее господин, Эдвард Фрост. Пребывая в невозмутимом спокойствии, они умножали собой число древесных вертикалей пейзажа — вязов, осин, кедров, — над которыми главенствовал огромный дуб, служивший центром всеобщего сосредоточения. И в какой же век вступало тогда человечество, какое же было время, что почтенные мужи могли застыть на месте, покоряясь видению не более реальному, нежели детские мечты.

На лужайке грохотала паровая машина; отходившие от нее шатуны тянулись ко второй хитроумной штуковине — подвешенному к дубу аппарату, распростершему огромные, покрытые перьями черные крылья, машущие и громадные, вполне похожие на птичьи, только величина их и размах скорее свидетельствовали о дерзновенности мечтаний людей, изготовивших эти предметы — да, изготовивших, — потому что даже совершенно не обученная девица смогла заметить: биение крыльев связано с толчками, производимыми паром.

Неужели это и есть сердцевина механической птицы? И люди соорудили все это? Уж не спят ли они?

Завороженный хитроумной штуковиной крошка Реджи качнулся на месте; они оказались так близко, что могли даже ощутить движение воздуха от взмахов крыльев.

Ну а джентльмены в парадных костюмах лишь взирали на крылатый механизм, воздерживаясь от комментариев.

Все вокруг погрузились в раздумья. Наступил век высоких надежд, и мечты отца Реджи, Эдварда, имели полное основание воплотиться в жизнь.

1902 г.

Человек обязан летать. Королевское аэронавтическое общество (КАО) проголосовало «за». Споры шли о способе полета.

Мнения менялись в зависимости от результатов, показанных очередной моделью, созданной в Англии или на континенте. Впрочем, в конце концов, КАО склонилось к идее жесткого крыла. Сэр Джордж Кейли начал и завершил свои пионерские исследования полета аппарата с фиксированными крыльями, приводимого в движение от постороннего источника энергии. Такую машину назвали аэропланом, и впечатляющие результаты, полученные в последнее время на планерах с жестким крылом, заставили членов КАО обратить свои симпатии к подобного рода устройствам.

Однако Эдвард Фрост придерживался иного мнения.

Человек должен летать — несомненно. Но неужели при этом люди проявят глупость и отвернутся от самим Богом дарованного образца? Птицы, прекрасные птицы… Общество непременно воспользуется столь превосходным примером, и, поняв это, Эдвард соорудил орнитоптер с приводом на крылья.

— Эдвард?

— Да, конечно, дорогая.

— Я еще не спрашивала тебя ни о чем.

— Нет, дорогая, конечно, не спрашивала.

— Сегодня утром продавец льда нагло глядел на меня.

— Я поговорю с ним.

— Входя в дом, он не снял сапог; он даже не попытался сперва счистить грязь.

— Сукин сын! Я с ним крепко поговорю.

— Эдвард, я была просто потрясена. И я так яростно смотрела на него. И ты знаешь, как он отреагировал? Он сам поглядел на меня! Он посмотрел на меня самым нескромным образом!

— Он забыл свое место. Бедняжка моя!

— Почему он осмелился вести себя подобным образом, Эдвард? Какое право имеет он так глядеть на меня?

— Мерзавец! Придется как следует переговорить. Я разберусь с ним завтра же.

— Но с чего это вдруг разносчику льда может прийти в голову подобная наглость? Почему он позволил себе такой взгляд?

— Потому что ты француженка, cherie, он полагает, что с француженкой можно позволить себе вольности.

— Ох…

Шантель опустила глаза и разгладила страницу «Басен» Эзопа, которые вслух читала Реджи. Эдвард надеялся, что в оконном стекле не видно, как он покраснел. Ложь приемлема лишь тогда, когда с ее помощью можно сберечь чьи-либо чувства, а он солгал неудачно, просто унизив жену упоминанием о ее происхождении, и оправдать себя мог лишь тем, что таким образом, как он прекрасно знал, ограждал ее от куда горших неприятностей — реальных угроз, бедствий, более ощутимых, чем наглые взгляды.

— Реджи, — сказал Эдвард. — Подойди к папе.

Ребенок, изогнув спину, соскользнул на пол с коленей матери. Реджи едва дорос до подоконника, и поэтому Эдвард поднял его и поставил на стол, предоставляя мальчику возможность ясно видеть небо и силуэты, ныряющие в фиолетовых сумерках. Подняв руку, мальчонка указал на них; воздушная суета вернула улыбку на его лицо.

— Да, — негромко проговорил Эдвард. — Это птицы. Их свобода — самое дорогое, верно? Умение летать ни за какие деньги не купишь.

1903 г.

Члены Королевского аэронавтического общества возвратились в поместье Фростов. Заложив руки за спину, они встали на склоне холма, молча наблюдая за происходящим.

Вниз по склону сбегала железнодорожная колея, ничем не отличавшаяся от подобных же, однако на вершине не было локомотива, готового устремиться вниз. На маковке холма восседала куда более причудливая машина, Орнитоптер номер три, результат внушительных капиталовложений — духовных, физических и, наконец, финансовых, — кульминация многолетних трудов и несчетных мечтаний об избавлении от земных тягот. И, подумать только, реализации всего этого препятствует теперь никчемная нерешительность пилота. Пытаясь говорить ровным тоном, Эдвард обратился к человеку, сидевшему в кресле орнитоптера.

— Гарри, веди себя разумно.

— Но, сэр…

— Правда, Гарри, я настаиваю.

— Сэр, но вы платите мне за то, что я правлю лошадьми, а не летаю на машинах.

— Гарри, мы уже говорили об этом. От тебя ничего не требуется. Сиди в этих стропах и обеспечивай собой балласт — я думаю на это ты вполне способен. Ну давай же, не будем больше томить ожиданием добрых людей.

Гарри глянул через плечо своего работодателя на достойных господ, расположившихся на склоне. Среди многих рыцарей нашелся даже один Виндзор, представитель правящей династии. Пилот судорожно сглотнул. И кивнул. Мистер Фрост прав. Предстоящее событие куда важнее всех его предчувствий; и мысль о том, что своей трусостью он, Гарри, заставляет ждать почтенную публику, была для него непереносима.

Нагнувшись, Эдвард застегнул брезентовый пояс на груди Гарри.

Орнитоптер номер три казался видением, впрочем, достаточно материальным, чтобы заставить умолкнуть самых говорливых скептиков — пусть и ненадолго. Шасси представляло собой простую прямоугольную конструкцию из труб, которая вот-вот скользнет на колесах вниз по склону. За спиной нервного кучера на опорном каркасе располагался пороховой двигатель системы Труво, но не он был самой впечатляющей частью машины.

Крылья, достигавшие в размахе почти двенадцати футов, казались принесенными из какого-то мифа. Фрост и сочувствовавшие ему члены общества потратили несчетные часы, прикрепляя утиные перья к гнутым рамам, оснащенным шарнирами посередине и соединенным с двигателем витыми трубками Бурдона. Двигатель выстреливал холостые ружейные патроны в трубки, заставляя их удлиняться, а крылья — взмахивать. После недолгого взрыва трубки расслаблялись, позволяя новому толчку вновь поднять крылья вверх — когда на месте оказывался новый патрон. Фрост раздал по куску ваты своим ассистентам и Гарри, неуверенной рукой заткнувшему уши и вновь вцепившемуся в раму, словно узник в решетку.

Ассистенты сняли и сложили пиджаки. Эдвард удалился на место, обеспечивавшее хороший обзор. Он намеревался делать там свои заметки относительно полета орнитоптера, однако вдруг понял, что ему не потребуется даже предложения, ибо итоги дня можно будет описать единым словом.

Успех или неудача.

Он дал знак ассистентам.

Те повлекли орнитоптер вниз по рельсам, придав ему начальную скорость. Когда они покрыли примерно треть дистанции, один из ассистентов включил двигатель и, словно картечница Гатлинга, тот разразился дробью, заставившей Гарри дернуться. Однако общее внимание быстро переключилось на крылья, огромные крылья, вздымавшиеся и опускавшиеся, зачерпывавшие часть невидимого воздушного океана, плещущие, плещущие, плещущие…

Люди толкали вперед Орнитоптер номер три. Наконец вырвавшийся из их хватки аппарат рванулся вперед, и Эдвард Фрост ощутил, как создание его сражается с тяготением, приобретает «плавучесть», стремится оторваться от земли. Помощь ожидала орнитоптер в конце рельсов: наклонная рампа должна была подбросить его ввысь. В небе уже кружили чайки, и ум Эдварда воспарил, представляя, как, удивляя птиц, присоединится к их числу его собственное творение.

Аппарат оторвался от рампы, но птиц ему удивлять было нечем.

Огромные крылья взмахивали по-прежнему. Однако, ни на йоту не отклонившись от инерциальной дуги, орнитоптер крепко ударился о землю и отскочил, в лучшем случае подпрыгнул, продлив свою хаотичную перебежку на некоторое расстояние. Люди бросились врассыпную. Оставаясь еще на ногах, Эдвард ощущал, как оседает на землю. Карандаш и тетрадь вдруг стали такими тяжелыми — чересчур тяжелыми, словно чрезмерно отягощенными гравитацией, а он все смотрел, как ковыляет его великое изобретение — действительно напоминавшее птицу, но птицу, завязшую в грязи.

Ассистенты отыскали свои пиджаки, однако оставались на своих местах. Прочие почтенные господа не обнаруживали никаких эмоций, как если бы не ожидали увидеть ничего иного. Перед ними, тщетно разбазаривая порох барабанными очередями, суетилась неудача Эдварда Паркиса Фроста. Его разорение. Не все собравшиеся на склонах именовали себя знатоками аэронавтики. Некоторые были банкирами. Точнее заимодавцами. Людьми, подводящими финансовый итог в конце каждого дня.

Были и другие. Не приглашенные. Они держались подальше от толпы — чтобы не привлекать внимания. Еще не известные Эдварду, эти джентльмены также повлияют на его будущее. Однако в тот миг они молча смотрели, как Орнитоптер номер три скачет по окрестностям, разбрасывая перья и наглядно демонстрируя глубину падения Эдварда. Тем временем Гарри, все еще привязанный стропами к сиденью, с трудом выкрикивал:

— Сэр… я… почтительным… образом… увольняюсь!

Прошли месяцы.

Прилипшее к взгляду Эдварда видение Орнитоптера номер три, скачущего к своей кончине, испортило ему целый мир, не говоря уже о его отношении к птицам. Стоя возле окна гостиной, он поежился, заметив голубя, возвращавшегося домой.

После короткой прогулки по снегу он обнаружил прилетевшую птицу в голубятне. Глубоко запустив руку внутрь домика, Эдвард поймал посланца и отвязал небольшой листок бумаги, обмотанный вокруг голубиной ноги. Записка была из Лондона, от друга Артура Хойта. Последнее время хорошие новости не прилетали, и полученный листок стал, наверное, худшей вестью из всех.

Американцы сообщили о совершении двенадцатисекундного полета. Впервые в истории самодвижущаяся машина поднялась вместе с человеком в воздух и опустилась там, где взлетела. Уилбур и Орвил Райты, летчики № 1. Жесткое крыло.

Жесткое крыло.

Величина записки не допускала других подробностей. Но и этого было довольно: триумф пришел к тем, кто поставил на жесткое крыло. И орнитоптер, понял Эдвард, окажется не более чем примечанием в книге об истории авиации, крохотной статейкой, годящейся лишь для того, чтобы обернуть ее вокруг голубиной лапки.

1906 г.

Эдвард почти возненавидел голубей. Домой вернулась новая птица, и он узнал, что потерял место президента Общества. Следующий голубь принес предупреждение о том, что кредиторы лишили его права легального маневра. Третий голубь — и Корона освободила его от обязанностей магистрата.

Могла ли ситуация сложиться еще хуже? Ему уже не хватало воображения, но, наконец, однажды октябрьским днем в поместье появились два незнакомца, и Эдвард истолковал их появление как дурное предзнаменование.

Это случилось в тот самый день, когда бейлифы явились за движимым имуществом; пара крепких тупиц потащила крыло орнитоптера в свой фургон. Провожая его глазами, Эдвард заметил, как подъехал другой экипаж, из которого высадились двое мужчин. В отличие от бейлифов они казались худощавыми и застенчивыми. Лица новоприбывших были обращены к земле: их явно смущала сценка, которую им пришлось наблюдать. Гости были в английских костюмах, одежда сидела на них неловко, потому что, — как понял Эдвард, — перед ним оказались люди с Востока.

В смущении он направился навстречу им через лужайку, ожидая поклонов, однако восточные люди одновременно протянули ему руки.

— Очень довольны встретиться с вашим знакомством, мистер Эдвард Фрост. — Звали их Тору и Хирото; однако на случай, если произношение покажется ему слишком сложным, Эдварду было предложено называть их Томми и Генри. Мистер Фрост мог различить гостей только по цвету костюмов и еще потому, что один из новоприбывших говорил, выкатив грудь: — Мы очень крупные энтузиасты вашей работы, по поручению нашего хозяина и нанимателя Акира-сан.

— Моей работы?

— Орнитоптеры. Наш хозяин очень заинтересован в вашем успехе.

— В отношении моего «успеха»… должно быть, вы неправильно перевели слово, которое хотели сказать.

Оба гостя покраснели:

— Мы присутствовали для первого полета.

— Так вы были здесь? И видели фиаско?

— Мы полагаем, Эдвард Фрост, что для нас это не фиаско.

Эдвард более не мог удерживаться:

— Зачем вы здесь?

— Наш хозяин, Акира-сан, он очень заинтересован в машинный полет. В полет, повторяющий движения птиц.

Простите меня за улыбку, только я не думаю, что китайцам повезет больше, чем мне. Боюсь, ваша нация слишком отстала в технике и производстве, чтобы овладеть активным полетом.

Вновь залившись краской, пара помедлила, прежде чем произнести:

— Сэр, мы японцы.

— Японцы, китайцы — это ведь безразлично, не правда ли? Вы же не владеете достижениями современной науки. Я могу лишь оказать услугу вашему хозяину и посоветовать ему избежать тех расходов и унижения, которые я претерпел в наказание за честолюбие… До свидания, джентльмены, вы внесли светлую нотку в довольно скучный день.

Эдвард протянул руку. Выпятив грудь, один из мужчин произнес:

— По-моему, царь Николай с вами не согласится.

— Царь Николай?

— На мой взгляд, он не станет объявлять японцев отсталыми. И в технике. И в промышленности.

Здравая мысль. Конечно, сейчас по всему русскому флоту над морским дном гуляют рыбьи стаи. Япошки решительным образом выиграли войну с Россией, и Эдвард обнаружил, что начинает менять свое мнение о стоящей перед ним паре. Говоривший Томми, в конце концов, обнаружил известную твердость за всей почтительностью и румянцем. Эдвард еще раз поглядел на обоих и отметил, что хотя европейские костюмы и казались неуместными на столь хрупких фигурах, однако были роскошными, купленными в универмаге на Хайд-стрит. Иначе говоря, весьма дорогими.

— А не хотите ли чаю?

Гости покраснели.

Оказавшись внутри дома, Хирото и Тору резко остановились. Прежде чем подойти к двери, они ненадолго возвратились к своему экипажу и захватили нечто вроде сундучка, изготовленного из дерева.

— И не думайте разуваться, — предупредил Эдвард, заметив, что гости замерли на месте.

Впрочем, остановила их линия, проведенная мелом по холлу, комнатам и всему дому, и тот факт, что Эдвард держался по одну сторону этого барьера.

Они старались не глядеть на меловую черту.

— Гм, мы с женой решили обойтись таким образом — пока не будет достигнуто более постоянное решение.

Невзирая на заверения в том, что гости совсем не заметили белую полоску, оба они тем не менее держались стороны Эдварда.

— Прошу простить за беспорядок, — заметил он. — Слабость изобретателя.

На деле он уже несколько месяцев не приступал ни к каким научным занятиям, и истинная причина присутствия в гостиной груды черновиков крылась в желании утаить самое ценное от бейлифов.

— Если вы найдете, где сесть, я велю домоправительнице приготовить нам чаю.

Гости поставили свой сундучок на пол и принялись щелкать пряжками. С няней, домоправительницей и шофером пришлось расстаться давным-давно, и Эдвард сам приготовил чай, нашел бисквиты и чистые чашки. Однако, возвратившись в гостиную с плодом своих стараний, он едва не выронил поднос из рук.

Японцы уже сняли упаковку и осторожно достали из сундучка пару крыльев — безупречных, присоединенных к бамбуковому корпусу. Модель, великолепная модель… хватило бы ее одной, но когда он заметил, что Тору закручивает резинку внутри корпуса, сердце Эдварда забилось быстрее. Хирото вопросительно взглянул на Эдварда — можно?

Тот все-таки сумел кивнуть.

С каждым оборотом все более и более наполнявшее модель напряжение, как в зеркале, отражало крепнущее волнение Эдварда. Да и дышал ли он в самом деле? Тогда японец выпустил модель, послав ее в воздух легким движением, и она осталась парить: крылья отмеривали точные движения, модель поднималась все выше, и, следуя по комнате за орнитоптером, поднимавшимся все выше над столами, лампами, стремившимся к потолку в своем восхождении по спирали, Эдвард ощущал прикосновение воздуха к собственному лицу.

— Боже милостивый…

— Нам хотелось бы сотрудничать с вами, мистер Фрост. Партнерство.

Однако он смог прислушаться к восточным голосам, лишь когда энергия полета исчерпала себя, а один из японцев быстрым движением подхватил на лету модель. Эдварду хотелось еще раз увидеть этот полет, исследовать крепление крыльев, принцип их действия. Японцы вновь повторили свое предложение.

— Жаль, что мы не встретились раньше. Боюсь, вами выбран не самый удачный момент. Мое предшествующее поражение помешает любым новым попыткам. Поглядите в окно! Видите: повсюду одни кредиторы. Со стыдом вынужден признать, что не имею теперь условий для проведения аэронавтических исследований.

Гости переглянулись.

— Мы знаем о ваших сложностях и приглашаем вас в Мебосо.

— Мебосо…

— Это небольшая деревня, находится на Хонсю. Нам кажется, что вы сочтете приемлемыми условия, которые предоставляет наш господин.

— Хонсю… Япония?

— Мы охотно оплатим, если вы не против, проезд на двоих.

— Я… Моя жена никуда со мной не поедет. А в особенности на Дальний Восток.

Японцы порозовели:

— А мальчик?

Повернувшись, Эдвард заметил застывшего в дверях юного Реджи. Должно быть, ребенок тоже видел демонстрационный полет, потому что на лице его были написаны все чувства Эдварда, все заново возродившиеся детские надежды.

1908 г.

Эдвард сидел на кедровой скамье, в сумерках пели цикады. Он с удивлением отметил, что ладони его вспотели.

Почему он нервничает перед встречей с этим человеком?

До переезда в Японию сама мысль о том, что на Востоке могут быть богатые люди, просто не приходила ему в голову. Однако время, проведенное в Мебосо, заставило его оценить эту идею и вырастить в себе уважение к богатству, которым распоряжался Акира-сан. Мебосо располагался в долине, по бокам которой возвышались четыре холма примерно одинаковой высоты, и симметрия их положения явно тешила местных жителей, не однажды обращавших на нее внимание Эдварда. Долину в основном занимали рисовые поля и кучка домов, между которыми иногда пробегали рикши или громыхали фургоны. На одном из склонов располагалась огромная печь, куда горшечники из Мебосо и прочих деревень приходили обжигать глиняную посуду. Лучше всего печь видна была после заката, когда пламенное сердце ее время от времени открывалось, чтобы принять новую порцию горшков или питавшие огонь дрова. В таинственный Мебосо поступало все необходимое; это случалось редко, но появлялось все, невзирая на цену. Когда понадобился автомобиль «даймлер-бенц», машину доставили через четыре дня, а крестьяне таскали плуг, разравнивая колею, по которой можно было бы ездить на автомобиле. Поместье, в котором он жил, принадлежало Акира-сан, и вся деревня подчинялась этому человеку не вполне понятным Эдварду образом, поддерживая отношения одновременно и феодальные, и коммерческие.

Другой причиной для удивления было то, как владели английским многие местные жители. Он-то волновался по поводу образования Реджи; однако страхи немедленно улеглись, когда обнаружилось, что люди, назначенные ребенку в учителя, владеют языком лучше иных англичан.

Хирото и Тору были племянниками хозяина. Задумчивый Хирото часто стоял на склоне холма, наблюдая полет журавля. Тору — тот, что говорил, выпятив грудь, — иногда едко высказывался о мировой политике, о предприимчивости японцев, о пущенных на дно русских кораблях. Оба боролись за влияние на Эдварда и ход создания орнитоптера — и хотя кузены явно соперничали, ни один из них ни разу не сказал о другом плохого слова. Какое воспитание! Впрочем, чего можно ожидать от людей, которые живут за бумажными стенками.

Эдвард сидел в одном из садов поместья, вдыхая запахи цветущей сливы и молодой листвы. И удивлялся тому, что нервничает. Почему? Все вокруг относились к нему с уважением. Он вытер ладони и попытался успокоиться, разглядывая выложенные гравием узоры.

По дорожке стукнула трость.

Когда из тьмы возник невысокий человечек, Эдвард еще раз вытер ладони о брюки. Каким бы крохотным он ни казался, Акира-сан мог единственным словом начать или закончить любое дело в Мебосо.

Человек этот не был похож на магната. Жесткие волоски торчали из подбородка и ушей. Один его глаз прикрывало бельмо, другой, похоже, косил. Напоминал он, скорее, больного ребенка.

— Я так часто слышал ваше имя, — начал Эдвард. — И теперь рад знакомству.

— Я тоже много слышал о вас.

Они сели. К песне цикад присоединили свои голоса летучие мыши, и Акира обратил к небу здоровый глаз.

— Мне сообщили, — проговорил он, — что вы с Хирото хотите соорудить модель в натуральную величину?

— Да. Конечно, основываясь на ваших идеях. Ваша концепция кажется мне вполне осуществимой.

Акира кивнул, мелькнув ясным глазом.

— Приспособим двигатель «даймлер-бенц», — продолжил Эдвард.

— Мысль принадлежит не мне. Мне пришлось только присоединить трубки Бурдона к двигателю внутреннего сгорания без дифференциального редуктора. Вы уже видели, как нам с Хирото удалось сочетать трубки Бурдона с вашей конструкцией крыла. Коленчатый вал двигателя то сжимает, то растягивает их, они, в свою очередь, приводят в движение крылья — в соответствии с вашими представлениями о динамике крыла. Если мы сумеем изготовить работающую модель, это станет огромным достижением. И я считаю, что современная мастерская вполне позволяет достичь этого.

— Вы получите ее, — пообещал старик.

Эдвард вздохнул, осознав теперь причину своего волнения.

— Великолепно! Воистину это будет выдающимся успехом техники пилотируемого полета. Мы не разочаруем вас.

— Но она издает такой шум!

Эдвард примолк.

— Прошу прощения?

— Слишком шумит. Ваша машина.

— Почему вы так полагаете? Мы еще и не начинали…

— Я видел автомобиль. Я слышал его. И никак не могу перестать слышать. — Он скривился, как будто откусил кусочек лимона.

— При всем моем почтении, — сказал Эдвард, — прошу вас понять, что подъемная сила, необходимая для того, чтобы оторвать от земли одного человека, просто огромна. В Кембридже я опробовал все имеющиеся в наличии виды топлива; порох, сжатый воздух, паровой котел на спирту, карболовую кислоту — но с бензином ничто не сравнится! Таких возможностей не предоставляет ни один из известных источников энергии.

— А какой звук производит птичка, вспархивая с ветки? — Не получив ответа, Акира заметил: — Правильно. Никакого. На что станет похож лес, если в нем зарычит ваш «даймлер-бенц»? По-моему, он перестанет быть лесом.

— Но ничто не может сравниться с бензином…

Хрупкий старик поднялся, опираясь на трость, и направился назад по дорожке.

— Твою модель изготовят, — сказал он. — Но успех придет, только когда мы избавимся от шума двигателя.

Акира-сан оставил Эдварда во тьме, в истинном мраке. Разочарование сменялось негодованием. Они были уже на грани успеха; вот-вот исполнится мечта Эдварда, вот-вот свершится историческое событие, а Акира обеспокоен тем, что машина слишком шумит! Должно быть, он тронулся. Эдвард укрепился в решимости не позволить безумцу помешать человеку взлететь в небо.

1909 г.

Реджи надел кимоно. Сегодняшний день был, наверное, самым важным в карьере Эдварда, и двенадцатилетний сын решил облачиться в желтый, расшитый лилиями, шелковый халат. Эдвард потоптался в соседней комнате, но мальчишка так и не снял кимоно. Эдвард захлопнул дверь буфета, яростно глянул и фыркнул, и все же кимоно не исчезло. Мальчишка преднамеренно пытается досадить ему, крутясь в кимоно. Раздражало уже само это слово.

Вопрос возникал не раз: Реджи то отвечал Эдварду по-японски, то занимался каллиграфией вместо Священного писания, то подхватывал палочками жареную баранину, то проводил свободное время в саду камней, вооружившись граблями и отнюдь не христианскими учениями. Однажды с досады Эдвард объявил, что мальчишка должен начисто забыть японский язык, однако воплотить в жизнь сей декрет было не легче, чем предыдущий, запрещавший Реджи есть рис. Эдвард смотрел, как в соседней комнате сын, одетый в этот желтый халат, опускается на колени перед чаем. И не знал, что предпринять. Его собственный сын, его дитя!

За окном вдруг послышались крики. Эдварду давно уже не приводилось слышать громкого сердитого голоса — кроме собственного, — так что любопытство немедленно притянуло его к окну. Удивительнее всего было то, что ссорились два прекрасно знакомых ему молодых человека: внизу, во дворе, толкались кузены Тору и Хирото, и лица их настолько побагровели от гнева, что отличить одного от другого было и вовсе невозможно. Движения становились все резче, начали собираться зеваки, из мастерской появились мужчины в кожаных фартуках. Тору схватил бамбуковый тренировочный меч и, замахнувшись, обрушил на кузена увесистый удар, смачно шлепнувший по обнаженной плоти. Хирото нырнул в толпу и несколько мгновений спустя показался из нее примерно с таким же куском медной трубы. Кузены поклонились друг другу и сошлись в схватке. Эдвард опустил шторы и отвернулся от окна.

В комнате стоял Реджи. Все еще в кимоно.

Эдвард твердо сказал:

— Переоденься.

— Отец!

— Ты не выйдешь к обеду в этой одежде.

— Ведь все будут одеты официально.

— Да, но мы с тобой принадлежим к другой расе и не должны забывать об этом. Реджи, мы обязаны напоминать японцам, кто мы такие.

— Но я хочу надеть именно это, — Реджи редко ныл или капризничал, он был слишком рассудительным. — Кимоно мне нравится. В нем удобно.

— К счастью, корсет носить неудобно, а то ты и его бы пристроил под свой балахон! Нет. Переоденься в подобающую английскую одежду, и без возражений, или ты не пойдешь с нами, совсем не пойдешь. Я скажу Симбо, чтобы вместо этого сводил тебя к океану. Потратишь день на чтение Писания, почитаешь «Исход»[4] волнам прибоя.

Мальчик стоял, чуточку порозовев. Эдвард видел, как он лихорадочно ищет выход из положения. Мальчишка кивнул в сторону окна, за которым не утихали крики и грохот ударов.

— Отец, а не следовало ли тебе самому пилотировать орнитоптер?

— Какое это имеет отношение к происходящему?

— Разве не ты всегда говорил: орнитоптер — это моя мечта?

— У парней больше практического опыта…

— Но почему ты не желаешь полететь на собственной машине?

— Ага, понимаю. Ты хочешь перевести разговор на меня.

— Отец, это потому, что ты боишься.

— Боюсь?!

Эдвард остановил себя прежде, чем успел ответить, что иногда куда важнее — и отважнее — наблюдать за происходящим со стороны. Подобное объяснение, скорее, походило бы на извинение.

— Иди переоденься, — сказал он вместо того. Реджи повернулся и невозмутимо направился к себе в комнату.

Боюсь… Что знает этот мальчишка о страхе? Эдвард проводил сына взглядом.

А потом они стояли на летном поле вместе со всеми. Члены семьи Акира-сан собрались из дальних мест, и они прекрасно понимали, что происходит. Каждый обнаруживал сдержанное волнение. Не было видно самого Акира, впрочем, тот, наверное, наблюдал за происходящим с одной из недавно возведенных башен. Синтоист-священник исполнил обряд, отгоняя демонов от летного поля.

Появился Хирото. После драки лицо его было покрыто синяками, а сам он сохранял смирение. Почему он не хочет стать с нами? Должно быть, это унизительно, решил Эдвард. Очевидно, Хирото потерпел поражение в драке.

Взревел двигатель, и все лица обратились к Орнитоптеру номер четыре.

Машина состояла в основном из бамбука — легкого материала, которому японцы умели придавать почти немыслимую прочность; кабина напоминала плетеную корзину или птичье гнездо. Одетый в алый летный костюм Тору, отвесив поклоны во все стороны, забрался в кабину. Эдвард поглядел на Хирото, осознавая, что кузены подрались за право совершить испытательный полет. Право это так много значило для них, что дело дошло до оружия.

Эдвард сухо сглотнул.

Фыркнул двигатель, хлопнули крылья.

Все домашние модели Эдварда махали крыльями просто вверх-вниз; здесь это простое движение сменила подмеченная Акира-сан динамика. Каждый взмах соединял в себе несколько птичьих движений: маховые перья поворачивались при подъеме, вся рама сжималась и расширялась. Любое прежнее создание Эдварда показалось бы рядом с этим творением грубым чудовищем; сие же сооружение могло бы послужить образцом даже птицам. Величественные крылья без какой-либо посторонней помощи уже увлекали небесную лодку вперед. Орно поднялся в воздух, он летел, как птица, и взмахи крыльев уверенно уносили вверх и аппарат, и Тору, находившегося в его кабине.

Тору летел. Он был уже в двадцати или тридцати метрах над головами собравшихся и поднимался все выше и выше.

Эдвард ощущал восторг, охвативший толпу. Не мне ли нужно было сейчас занимать место этого японца? Быть может, именно это и стало причиной победы братьев Райт; быть может, именно поэтому двое американцев, велосипедные мастера, победили Королевское аэронавтическое общество. Ведь они сами подняли в воздух свое творение!

Должно быть, человек просто не способен победить, если не ценит свою мечту больше жизни.

Эдвард вновь взглянул на орнитоптер, который под гул толпы летел вдоль долины к горам; наконец, взявшись за рычаги, Тору развернул аппарат. Под новый взрыв возгласов орнитоптер, четко взмахивая крыльями, возвращался назад. Триумф! Летательный аппарат пронесся над толпой, вычерчивая крыльями каллиграфические линии в небе, затем над домами, над пагодами, над башнями крепости, а толпа все ликовала, даже когда заметила, как сражается Тору, — наверное, он кричал, но за ревом мотора этого невозможно было услышать, — как сражается Тору с органами управления, одновременно пытаясь сбить огонь, вдруг вырвавшийся неведомо откуда и охвативший фюзеляж. Толпа ликовала и тогда, когда полет утратил упорядоченность, а орнитоптер опускался над крепостью, сужая круги. Одно крыло машины горело, другое хлопало. Так, с горящим крылом, раненая птица врезалась в башню, завершив безумную спираль.

Шум толпы изменился. Люди бросились к месту крушения.

Застыв на мгновение, Эдвард поглядел на Реджи, такого стройного в своем парадном английском костюме и обратившего к своему отцу взгляд, красноречиво говоривший: вот почему ты должен сам оседлать свою мечту.

Эдвард бросился бежать.

1910 — 1918 гг.

Он более не боялся проблем — ни технических, ни личных.

Дебют японского орнитоптера — с такой славой взлетевшего и рухнувшего столь картинно — придал новые силы и ему, и Хирото, навсегда запомнившему удары, которые он обрушил на кузена за почетное право опробовать орнитоптер. Тору отвезли выздоравливать на северный остров, а Эдвард с Хирото погрузились в проекты, которые должны были надежно защитить пилота от демонической силы бензина. Заодно они точнее согласовали движения коленчатого вала со взмахами крыла и добавили хвостовых перьев, повторяя крестовидный хвост, помогавший стабилизировать полет жесткокрылых самолетов Запада. Эдвард и его команда успели собрать еще шесть орнитоптеров, прежде чем возникла первая существенная задержка.

Близилась Великая Война, и магнат перенес финансовую поддержку на морские исследования. Эдвард, однако, обнаружил, что ситуация, складывающаяся в Европе, может пойти на пользу его изысканиям. И ему самому. Разве не послужит машина Королевским ВВС, и если британских союзников Японии продают прямо с машинами, не будет ли подобная ситуация выгодна для Акира?

Пока он занимался стратегическими раздумьями, мощеные дороги в Мебосо пришли на смену предшествовавшим грунтовым. Летное поле расширили и усовершенствовали, построили ангар, и принцип сборочной линии нашел применение в сооружении орнитоптеров. В свободное время Эдвард строчил письма в Королевские ВВС и своим бывшим коллегам по Аэронавтическому обществу, уговаривая их устроить демонстрацию первой машины, способной на настоящий полет.

К его раздражению, первые письма остались попросту незамеченными.

Но Эдвард стремился вернуть домой не только орнитоптер.

Реджи становился юношей. Он никогда не бывал непочтительным или дерзким, но теперь бунтовал спокойно, изящно, с подтекстом: к огорчению отца, сын все более и более походил на идеального молодого японца. Последней каплей стала романтическая история с одной из внучек магната, и Эдвард принял твердое решение: он отвезет Реджи обратно в Англию и оставит его под опекой дяди-профессора, обещавшего обеспечить поступление отпрыска в Хьюз-Холл и воспитать его в мужественном кембриджском стиле.

— Ты поедешь с нами в Англию? Для меня это многое значит.

Реджи поднял взгляд от каллиграфических строк.

— В Англию?

— Королевские ВВС попросили провести демонстрационный полет орнитоптера. С военными целями. Мы с Хирото отправляемся. Для тебя это будет и путешествие, и наука. Увидишь свою родину, неужели не любопытно?

— Сколько продлится поездка?

— Несколько месяцев. Может быть, и дольше.

Спустя какое-то мгновение все эмоции исчезли с лица сына.

Путешествие казалось бесконечным. Экипаж опасался немецких подводных лодок, способных в любую минуту всплыть из глубины. Тем временем Эдвард ломал голову, как подготовить сына к тому, что ему придется остаться в Англии навсегда. На последнем отрезке пути их фрегат присоединился к возвращавшемуся из Дарданелл конвою, и Эдвард решил подождать высадки: сказать мальчику правду будет проще, стоя на твердой земле. Когда Реджи увидит величие Англии, он сам захочет остаться.

С другого берега канала доносилось бу-ум, бу-ум, бу-ум: голоса пушек, мортир — песни войны, сразу же бросившие его в холод. Высадились они в Фолкстоне третьего февраля 1916 года. Эдвард подумал о своих соотечественниках, ожидающих их на летном поле в Лимпне. Здесь люди приносили жертвы, а он пребывал в безмятежном покое на другом конце света. Эдвард извлек из багажа безукоризненно сшитый костюм, который приберегал для сегодняшнего дня. В гордом облачении он направился в каюту, где находились японцы.

Члены семьи и механики поглядели на него, ошеломленно притихли, а потом враз заговорили. Громче всех протестовал летчик, которому предстояло пилотировать орнитоптер, однако вмешался Хирото.

— Это родина Эдварда, и он имеет право вкусить славу здесь.

Хирото улыбался и кивал. Он все понял. И был способен объяснить остальным. Присутствующие согласились на том, что после встречи с представителями Королевских ВВС здесь, в Фолкстоне, Эдвард стартует прямо с палубы и достигнет летного поля. Весьма впечатляющий дебют!

Все вместе они отправились в последний раз проверить орнитоптер, и тут мечта вновь разбилась о землю, потому что под утренним солнцем и светлым туманом, среди знакомых морских запахов аппарата на месте не обнаружилось — один лишь укрывавший его брезент.

Орнитоптер исчез.

— Немцы… — выдохнул Эдвард. — Это диверсия!

Однако вахтенный отрицательно качнул головой:

— Ваш сын. Такой хороший юноша.

— Реджи?

— Ваш сын. Он сказал мне, что пришел опробовать двигатель.

— Это немыслимо! — Эдвард поглядел на пустое пространство, на стропы, удерживающие орнитоптер на месте. — Что он сделал?

— Он улетел. И не сообщил куда.

— Эдвард, мы должны известить командование в Лимпне, — заторопился с советом Хирото.

Однако ужасная правда уже забрезжила перед Эдвардом. Сдавленным голосом он произнес:

— Реджи улетел не в Лимпне. Так?

Вахтенный затряс головой:

— На восток.

— На восток? — удивился Хирото. — Над водой?

— Зачем? — спросил кто-то другой. — Во Францию?

Эдвард глядел в небо и чувствовал, как мир плывет перед его глазами; даже солнце рассыпалось на части.

Реджи летел. Он смог! Он летел над Ла-Маншем!

Ему уже приходилось пилотировать орнитоптер, однако сегодня впервые человек пересекал это водное пространство на крылатой машине. И он совершит этот подвиг! Обязательно. Кабина была столь тесна, что прилегала к самим ребрам орно, и каркас передавал юноше каждое движение крыльев. Его то сжимало, то отпускало, словно крылья были его собственными. Оба предплечья пилота охватывали кожаные браслеты, связанные с тросами, которые управляли крыльями. Протянув руку или повернув ее — или объединив оба движения, — он мог изменить скорость взмахов или наклон любого из крыльев.

Он парил в воздухе. Внизу зеленел океан. Разглядывая тикавшие, как часы, механизмы орно, Реджи принял неожиданное решение. Он должен повидаться с матерью. Она поймет его. Он, Реджи, найдет свою мать, и они станут поддержкой друг для друга, а после войны он вернется в Японию — один.

Он не писал матери уже десять лет. Пустяк! Ничтожная деталь. А в сравнении со свободным полетом над водами Ла-Манша и вовсе мельчайшая из мелочей жизни… Впереди показался берег, внизу открылась земля — мрачная пустошь, изборожденная ранами и язвами, оставленными войной.

Чего же он ожидал? Только не того, что видел сейчас внизу — не этих дробящих туман обгорелых деревьев, не этих луж, заполнивших воронки или колеи от тяжелой артиллерии. Внизу не было никаких признаков жизни — только несколько ферм и сараев, да и те казались серыми и заброшенными. Хлопая крыльями, Реджи ощущал себя гигантским стервятником, собирателем кошмаров.

А потом раздался незнакомый звук.

Позади деловито жужжал мотор.

Пилот попытался оглянуться, но кабина орно ограничивала видимость. Звук уже превращался в пронзительный визг: Реджи заметил два устремившихся к нему жесткокрылых биплана. Они приближались с немыслимой скоростью, одна из машин вдруг стремительно вырвалась вперед, и сердце Реджи затрепетало в груди. Юноше никогда не приходилось видеть в полете аппараты с жестким крылом — к тому же и сам он находился в воздухе! Машины проскочили вперед, и страх перед встречей с немцами сменился облегчением: на хвостах самолетов он заметил британские — синие, белые и красные — кресты. Перед ним были «Сопвич Кэмел». В порыве движения Реджи успел заметить, что летчики в явном удивлении крутят головами, пытаясь разглядеть его пернатую машину.

Им еще не приводилось видеть орнитоптер.

Пока самолеты удалялись, Реджи успел подумать о том, каким образом его отец и Акира-сан собирались конкурировать с этими аппаратами: орно просто не в состоянии достичь такой скорости, такой концентрации мощи. Юноша глядел, как завороженный.

А потом… что?

Далеко впереди аэропланы легли на крыло.

Повернулись носами к нему.

И помчались навстречу.

Пилоты их никогда не видели орнитоптера. На машине не было никаких опознавательных знаков, ничего, указывающего на происхождение, — так захотел его отец.

Сквозь рокот мотора прорвался другой звук: брапп, брапп.

Стреляют!

Реджи потянул управляющие тросы, уменьшив подъемную силу правого крыла, и орнитоптер нырком ушел в нужную сторону. Машина скользила вниз по крутой спирали, кровь прихлынула к голове пилота. Обстреляв пустоту, «сопвичи» проскочили мимо. Поглядев вверх, он увидел, как они опять набирают высоту, разворачиваются. Заходят на новый удар. У Реджи оставалось еще несколько мгновений, прежде чем они спустятся на его уровень.

Прибавив махового усилия, Реджи круто взлетел к зениту, поднявшись почти по вертикали: столь быстрый подъем спутал планы пилотов. Потерпев неудачу, они вновь разлетелись, совершая новый далекий заход. Сердце Реджи колотилось столь же быстро, как и крылья. Как дать им знать, что он свой? Как спасти себя? Если бы только пилоты могли услышать его отца. Он-то — спаси Боже — британец!

Но связи между ними не могло быть, мешал рокот моторов. Если ему суждено уцелеть в этой переделке, он, не сходя с места, сделается пионером боя между машущими и жесткокрылыми летательными аппаратами. Орно недоставало вооружения, однако долгие развороты бипланов, похоже, давали основание для надежды. Реджи мог противопоставить способность орно к быстрым взлетам и падениям, оставляя «сопвичи» лететь дальше, когда сам он или взлетал выше, или нырял ниже. Метод этот сработал еще три раза, прежде чем британские пилоты выработали контрмеры: один из них оставался высоко, другой жался к земле, дожидаясь пока орно выйдет на линию огня. Новая пулеметная очередь рассыпала в воздухе перья, и тросы управления дали ему понять, что крылья дрогнули.

Во рту Реджи мгновенно пересохло, он уже предчувствовал близкую смерть.

Однако усилием воли юноша заставил себя думать о жизни.

Что есть у него такого, чего нет у них? Какие преимущества у орно перед жесткокрылым неприятелем?

Реджи спускался, стараясь послабее взмахивать крыльями, а бипланы чертили над ним зигзаги с назойливостью москитов. У них была скорость, у орнитоптера — осторожность. Спустившись еще ниже, он полетел над землей так медленно, как только мог, тщательно следуя рельефу. Заметив чудище, одинокая корова пустилась наутек.

Бипланы суетились наверху, коротко плюясь свинцом. Реджи направлялся к деревьям. Орнитоптер летел медленно, очень медленно; огромные, едва шевелившиеся крылья несли гигантскую птицу в лес. Разлетелась стайка скворцов. Реджи нырнул под ветви, отскочил от земли, положил набок машину, чтобы не столкнуться со стволом, и вновь поднялся на крыло среди ветвей и сучьев. Он летел сквозь чащобу. Ветви цепляли за фюзеляж, стучали по бамбуковой кабине.

Бипланы не отставали. Они делали все новые и новые заходы на цель, осыпая орно боеприпасами: листьями, ветвями и желудями. Получив второй сильный удар по крылу, Реджи понял, что полет закончился. Орнитоптеру более не хватало подъемной силы: он ударился о землю, отскочил, ударился еще раз. Третий прыжок остановило дерево.

Реджи вывалился из кабины; разбитый аппарат еще вяло шевелил крыльями. Пилот упал, поднялся на ноги. Моторы истребителей пели голосом механизированной смерти. С колотящимся сердцем он, спотыкаясь, побрел прочь от орно. Вверху сновали «сопвичи», обстреливая место падения: англичане явно полагали, что неприятель остался внутри. Реджи побежал, осыпаемый ветвями, листьями; он петлял из стороны в сторону, запутавшийся, ошеломленный, а пулеметы все тянули к нему свои длинные пальцы…

1920 — 1930 гг.

Эдвард с удивлением увидел в дверях молодую японку.

— Какой сюрприз! — сказал он. — Не зайдете ли?

Звали ее Аса Токугава, и она была родственницей Акира-сан; похоже, все в Мебосо приходились родственниками этому господину, хотя бы косвенно. Эдварду и Асе еще не доводилось потолковать с глазу на глаз, хотя эта девушка занимала его мысли.

Эдвард предложил ей чаю, она отказалась.

— Должно быть, вы заняты… приготовлениями? — наконец выдавил он.

— Почти все готово. Я должна только поговорить с вами.

— Ради Бога.

— Ваш сын… очень дорог мне. Вы верите мне?

— Я решил посетить вашу завтрашнюю свадьбу, можете не уговаривать меня.

— Я счастлива, что вы будете на нашей свадьбе, мистер Фрост, очень счастлива. Но я надеюсь на большее: что вы будете рады за нас с Реджи. И, может быть, благословите нас, пожелаете добра.

Он вздохнул:

— О, моя дорогая девочка.

— Вам не нравится наш народ?

— Вы заблуждаетесь! Я считаю ваш народ великим и горжусь всем, чего мы достигли вместе с твоими родственниками. Тем не менее есть вещи непререкаемые. Дело в том, что британец не должен жениться на японке.

Глаза Асы вспыхнули.

— Все дело в происхождении, — попытался объяснить Эдвард. — Реджи обязан гордиться им. А он хватается за любую возможность пренебречь им. Боюсь, и ваша женитьба представляет собой еще одну попытку в этом направлении. Понимаю, что звучит это некрасиво. Но национальность — серьезная вещь, и шутить с нею нельзя.

Аса казалась оскорбленной.

— Полагаю, — продолжил Эдвард, — ваша семья испытывает сходные чувства.

Тут глаза девушки обратились к собеседнику.

На самом деле аргументы Эдварда бледнели в сравнении с бурей, разыгравшейся в доме Токугава. Из своего катастрофического путешествия в Англию Реджи вернулся в Японию совершенно другим человеком — уже не мальчишкой, в этом не оставалось сомнений, — и пережитое при нападении бипланов вселило в него страстную и иррациональную ненависть не только к Британии, но и ко всей Европе, всему Западу. Мысль о том, что его можно пристроить в Кембридж, сразу сделалась нелепой. Реджи более не скрывал своих симпатий к Японии, и когда он объявил, что хочет жениться на Асе Токугава, дочери кузена самого Акира, Эдвард понял, что возражения его бесполезны.

Однако семейство Асы противодействовало молодым еще более открыто. Семья разумно считала межрасовые браки ошибочными, и ей удалось бы расстроить свадьбу, если б не один фактор.

Флот — точнее, стайка — из двадцати готовых орнитоптеров уже располагался на летном поле Акира-сан. Несколько аппаратов продали другим магнатам — самым состоятельным членам японского общества, и крылатая машина уже запорхала от острова к острову, символизируя лучшее будущее, воплощаемое японским изобретательством. Почти все в Японии видели орнитоптеры или слыхали о них и были взбудоражены. Орнитоптер романтизировал японскую технику, и повесть о Реджи Фросте и его рискованном полете во Франции приобретала известность. Японцы толковали ситуацию как пример враждебности Запада, чьи жесткокрылые ястребы набросились на беззащитную птицу. Реджи делался некоторым подобием народного героя, отвергнувшего собственные корни и возвратившегося, чтобы стать пилотом. Когда пошли слухи о том, что Акира-сан стремится предотвратить их свадьбу с Асой, общество вознегодовало. Пресса начала критиковать магната. В конце концов семья Асы решила, что лучше пожертвовать дочерью, чем рисковать ослаблением власти.

— Моя семья берет на себя ответственность за то, — сказала Аса, — что наш союз будет основан на разумных принципах.

Эдвард заставил себя улыбнуться: с этим он согласиться не мог. Но вместо всего, что просилось на язык, сказал:

— Желаю вам обоим счастья. Всех успехов и благополучия.

Слова эти, похоже, обрадовали Асу. На следующий день, стоя на свадьбе с приколотым к лацкану эмалевым английским флажком, Эдвард совершенно не ощущал себя несчастным. Возможно, он куда резче протестовал бы против этого брака, если бы встретил в Англии более теплый прием. Он надеялся остаться там в качестве представителя орнитоптерного завода Акира-сан. Однако даже успешные испытания аппарата не смогли заинтересовать его соотечественников, не способных в своей надменности увидеть в орно нечто большее, чем нелепое ответвление от магистрального пути развития самолетов с жестким крылом.

Поэтому он тоже вернулся в Японию. В Мебосо. На месте рисовых полей выросли современные дома, появилось уличное движение. Расширились и соседние селения: люди перебирались сюда, привлеченные работой, участием в строительстве орнитоптеров. В долине сохранили одну только ферму, производившую гусей — на перья. Город рос, военные все чаще посещали его, и Эдвард нередко ощущал укол волнения, замечая инспектировавших фабрики людей в мундирах.

На меня они не в состоянии повлиять, твердил он себе. Настроения японцев не способны повредить орно.

1935 г.

Оно вполне походило на перо. Оно было мягким. Оно опускалось на землю парящим движением настоящего перышка — если выпустить его из рук. Только когда Эдвард подносил его к носу, становилось заметным, что от этого пера пахнет… нефтью.

«Перо» было рукотворным, однородным изделием, не имеющим ни стебля, ни лопасти, и хотя Эдвард не сомневался в том, что до гусиного ему далековато, главное тем не менее уже было ясно: перо это подлежит усовершенствованию, и раз его смогли изготовить однажды, значит, этот процесс нетрудно повторить и тысячу, и миллион раз.

Положив искусственное перо в карман, он отправился разыскивать Хирото.

Никто из них не заказывал искусственных перьев; дела гусиной фермы шли хорошо, а реклама только подстегивала пристрастие населения к гусятине. Просто как-то утром руководитель материаловедческой группы вручил это перо Эдварду.

По чьей же инициативе его разработали?

Эдвард не мог определить точного момента, когда исследовательская работа вышла из-под его контроля. Материалы, техника, газодинамика машущего полета — работы в этих отраслях по необходимости были переданы в другие руки. Он не мог более уследить за достижениями в каждой отрасли, и успел заметить, что, хотя совместные совещания отделов начинались с участием английского переводчика, разговор быстро переходил на японский язык. Никто не протестовал и даже не замечал, если Эдвард выскальзывал из зала до окончания заседания.

Перо было лишь одним из миновавших его новшеств. Контроль за эволюцией технологии производства орнитоптеров находился теперь в его руках не более, чем руководство развитием Мебосо. Рикши исчезли. Печь на склоне южного холма погасла, выдохнув из своего чрева последний пламенный язык. Кварталы дешевой застройки закрывали собой конец долины, вблизи них вырос новый технологический институт. Начала развиваться даже соседняя долина, чего Эдвард не замечал, пока из-за гребня не показались башни, растущие стараниями неведомого промышленного концерна.

Наверное, он слишком редко отрывался от собственной работы.

На летном поле, выстроившись рядами, сидело уже больше сотни орно. Прикрыв крыльями кабины, они дожидались покупателей. Взлетная полоса принимала орнитоптеры или отправляла их в Киото. Колоссальное увеличение подъемной силы крыльев позволило машинам перевозить грузы или пассажиров. Или войска. Или оружие. Эдвард видел проект орно, загруженного в основном боезапасом и пушкой устрашающего калибра, хотя и не принимал участия в создании такого аппарата. Национальный энтузиазм развивался в нечто большее, чем сам Эдвард, большее, чем Акира. Ешьте гусей в целях национальной безопасности. Мальчишки с островов старались питаться гусятиной, но все-таки не набирать лишнего веса, способного помешать стать пилотом. Современная японская архитектура потребовала создания насестов на крышах зданий. Орно перепархивали с одного токийского здания на другое, вызволяя элиту города из тенет наземного транспорта. И все это составляло часть общего растущего энтузиазма, заставлявшего Эдварда нервничать, потому что массовый пыл увязывался с крепчавшим национализмом, требующим превосходства над азиатскими соседями, риторики и демагогии.

Он застал Хирото плачущим.

Эдвард подумывал, не пройти ли мимо, оставив того наедине с горем. Разве не этого требовала вежливость?

Возможно. Однако вместо этого он уселся на противоположную скамью.

— Мои руки… — начал Эдвард.

Хирото поглядел вверх.

— Я никогда не испытывал склонности обозревать свое лицо в зеркале, — продолжил Эдвард. — Но на руки я не могу не смотреть! Когда же они успели сделаться такими старыми? Морщинистыми, костлявыми, скрюченными. Они похожи…

— На орлиные когти, — подсказал Хирото.

Они расхохотались. Эдвард указал на уголки глаз:

— А тут наследила ворона.

Оба снова усмехнулись.

Чтобы не нарушить наступившую дружескую тишину, Эдвард не стал показывать пластмассовое перо.

Он спросил:

— Вас расстроили кузены?

Хирото кивнул.

— Значит, они идут своим путем… военные то есть.

— Теперь все стали военными. Кроме вас и меня.

— И даже Акира-сан?

— Он… стар. И у него нет сил сопротивляться.

Вздохнув, Эдвард откинулся назад. Закрыв глаза, он ощутил давно уже приближавшееся чувство поражения.

— Итак, мы остались не у дел. Армия, конечно, загрузит заводы заказами на танки и боеприпасы.

Хирото бросил на него резкий взгляд.

— О нет, — сказал он. — Нет, нет!

1940 — 1948 гг.

Хирото и Эдвард стояли в стороне от толпы. Люди кричали и даже Эдвард был возбужден этим хореографическим спектаклем. Распростершиеся верфи Акира-сан бурлили кипением колоссальной промышленной мощи. Тридцать девять орнитоптеров восседали на палубе авианосца; на их крыльях были изображены красные круги. Символ этот был виден повсюду. Когда, хлопая крыльями, в поле зрения появился сороковой аппарат, днище его оказалось совершенно белым, а от находившегося в центре красного круга лучами разбегались красные полосы[5]. Толпа взревела и замахала маленькими флажками с таким же знаком.

— «Восходящий сын»[6], — проговорил Хирото.

Эдвард ухмыльнулся. Их дружба уже достигла такой степени, когда нетрудно было понять игру слов.

— Реджи умеет показать товар лицом, — продолжил Хирото.

— Он учился не у меня.

На мгновение причалив к посадочной башне, орно расправил крылья и продемонстрировал свои цвета, а потом соскочил вниз, скользнув на последнее, еще остающееся свободным место. Кабина открылась. Из нее возник Реджи в полном летном снаряжении, чтобы принять шумные приветствия толпы. На соседней платформе появилась Аса с двумя дочерьми, и все трое поклонились герою, отцу и мужу, прежде чем отступить назад. Стрелок Реджи, молодой уроженец Окинавы, заслуживший некоторую известность благодаря совместным полетам, вынырнул на мгновение из заднего отделения.

— В самых своих безумных снах… — начал Эдвард.

— Что в самых твоих безумных снах?

— Я не видел, что моя плоть и кровь станет идолом японской военной промышленности.

— Тебе бы хотелось, чтобы все сложилось иначе.

Тон Хирото допускал целый спектр разнообразных вариантов ответа, но Эдвард отбросил их все, ограничившись тремя словами:

— Я ненавижу войну.

— Азиатские войны не затягиваются надолго.

Утверждение было сомнительным. Война с Китаем тянулась, не зная конца. В начале второй мировой войны японцы в основном праздновали победы; вырвавшиеся из кошмаров Эдварда тучи орнитоптеров затмевали небеса над Филиппинами и Голландской Ост-Индией. Взмахи огромных крыльев, сам вид их терроризировал сельских жителей; тем временем флот блокировал моря, доставляя войска и снаряжение на сушу. Японцы разрабатывали и истребитель с фиксированным крылом — вариант «зеро», — однако вторжения осуществлялись орнитоптерами, способными летать над любым коварным рельефом и перепархивать буквально с крыши на крышу в наземных боях. Они нападали на самолеты с жестким крылом, а после ныряли под покров джунглей, медленно, словно цапли, скользя между деревьев, в случае необходимости опускаясь на ветви. Или же орнитоптеры парили в небесных высотах, недоступные для зенитчиков, пока стрелки их выискивали цели на земле. Просматривая хронику в местном кинотеатре, Эдвард страдал. Однажды в новостях показали орно, хлопавший крыльями перед благосклонным золоченым лицом гигантского Будды. Орно доставляли японскую императорскую армию из восточного Китая во все стороны, в такие места, куда не дотягивались еще дороги, где не было никаких летных полей. Картины, являвшиеся Эдварду по ночам, заставляли его пробуждаться, задыхаясь, в холодном поту.

Все это станет историей. Образ профильтруется в памяти поколений, в новостях, устной передаче, современном мифотворчестве: люди запомнят, как Восходящее Солнце вставало над Азией на распростертых оперенных крыльях.

Сны вырвались из-под его власти.

Он пытался доказать себе, что сама идея не находилась под чьим-либо контролем, но не сумел ни в чем себя убедить. На ранней стадии конфликта, когда джингоизм[7] и гипернационализм относились еще только к области разговоров, Эдвард предпринял отчаянную попытку избежать того, чего он боялся более всего.

Идея осенила его, когда в Мебосо вернулся Тору, все еще прихрамывавший после того неудачного испытательного полета. Он вернулся не для того, чтобы продолжить изучение орно и связанных с ним наук, но в полном мундире и с церемониальным мечом.

— Эй, Томми! — приветливо окликнул его Эдвард. Однако Тору упорно смотрел в другую сторону.

Члены клана Акира проникли во все коридоры японской власти — политической, государственной, военной. Эти люди приезжали в Мебосо в роскошных автомобилях, чтобы обсудить политические вопросы и скоординировать собственные действия в интересах магната. В самом начале конфликта с Китаем Эдвард увидел Тору в группе подобной элиты и попросил аудиенции.

Кроме него самого на обеде присутствовали семь политиков и генералов, включая Тору. Хирото представил Эдварда собравшимся, и тот услышал несколько известных имен. Люди сидели на полу (Эдвард на подушке) и угощались произведениями искусства: рисовыми пирожками, завернутыми в вишневый лист, дикорастущими горными овощами, поданными на салфетках, сложенных в форме журавля. Разговор шел по-японски, и Эдвард, единственный за столом, ковырял вилкой поданного персонально ему запеченного карпа. Он ждал, когда разговор прервется. И едва лишь возникла пауза, обнаружил, что обладатели власти смотрят на него с любопытством.

— Они, э… — Хирото казался смущенным. — Они хотят услышать вашу… твою точку зрения. Как будет выглядеть Япония в грядущих конфликтах… Прости, Эдвард. Я скажу, что ты не заинтересован в политике, только в летной технике.

— Нет, — ответил Эдвард, — я сам с удовольствием сделаю это.

Он бросил на собравшихся твердый взгляд.

— Скажи им, пусть захватывают все, что хотят, в Азии, но только не вовлекают в конфликт Британию.

Сделав паузу, Хирото приступил к переводу.

— Запад не будет искать неприятностей на Дальневосточном фронте, — продолжил Эдвард. — И вы должны предоставить Британии наилучшие условия. Договоритесь с ними — за закрытыми дверями. Разрешите концессии и торговлю. И со Штатами тоже. Не дразните Запад. Идите на уступки, и пусть противник забудет о ваших истинных целях.

Эдвард говорил быстро, резким голосом, но мнение его, отредактированное Хирото, обретало звучание на ровном и бесстрастном японском языке. Слушая Хирото, собравшиеся наклонялись ближе. Насколько понимал Эдвард, Хирото мог фильтровать, разжижать его мнение, преподавая собравшимся нечто совершенно иное. Он отдался на милость переводчика.

Когда Эдвард закончил, Тору что-то проговорил, пренебрежительно фыркнув. Хирото перевел:

— Тору полагает, что ты говоришь это лишь для того, чтобы избежать войны со своим отечеством.

Эдвард кивнул:

— Да, по личным причинам я страшусь войны между Японией и Британией. Но вы горько пожалеете, если вынесете военные действия за пределы Азии. И Реджи… Реджи не одобрит военных действий против Англии. Он не станет поддерживать ваши устремления ценой измены отечеству, уверяю вас.

Хирото переводил, слегка покраснев. Быть может, генералы понимали, что он говорит неправду. Быть может, они ценили пропагандистские действия Реджи куда ниже, чем предполагал Эдвард. Или же они искренне верили в национализм; полагали, что он въедается в плоть и кровь настолько, что Реджи непременно изменит их идеям, если дело дойдет до войны с собственным народом.

Забавно. Эдвард вновь понял, что говорит о вымышленном Реджи-патриоте; сыне, которого он представлял себе, но которого у него в действительности не было. Он следил за поведением присутствующих, пытался прочитать их мысли за невозмутимыми лицами.

Через несколько лет все это будет бессмысленно. Через несколько лет все его усилия покажутся смешными — когда сбудутся худшие опасения.

В 1943 году Соединенные Штаты вступили в войну. Заручившись их помощью, западные союзники использовали ситуацию, и вскоре стало известно, что боевые корабли Европы оставили Атлантический океан, направляясь к берегам Азии.

Союзники внесли в список врагов и Японию, чей экспансионизм сделался безудержным после Маньчжурии. Американский флот блокировал острова, пытаясь добиться капитуляции методом экономического удушения, однако японцы окопались на захваченных ими землях, а линии тайного снабжения, налаженного с помощью орнитоптеров, сложно было прервать. Орно — иногда стаями свыше сотни машин — хлопали крыльями вдоль побережий, охраняя их от ожидаемых сухопутных вторжений союзников. Война сделалась для Эдварда истинным наваждением; он требовал новостей на английском языке и просил, чтобы Хирото переводил ему длинные статьи и передовицы. В жестоких сражениях орно защищали свои владения, перья густым слоем устилали воду, среди них в исковерканных корпусах из бамбука и бумаги плавали человеческие тела.

А народный герой все отказывался от повышений. Эдвард читал, что Реджи неоднократно выдвигался на командирские должности, и каждый раз отклонял предложения, предпочитая сражаться с ненавистными ему западными врагами на переднем крае.

Ну как можно быть таким дураком? Как?

Эдвард говаривал Хирото:

— Он зашел чересчур далеко. Убивать соотечественников! Убивать преднамеренно, когда можно было бы просто занять позиции в тылу боевых линий! Какая холодная кровь…

Японец на это кивал, не обязательно соглашаясь с подобными вспышками, но понимая причину их.

Ну как ты можешь быть таким дураком? — думал про себя Эдвард.

Он мечтал о том, что война закончится — любым образом, победой, поражением: ему было все равно — лишь бы призвать к себе Реджи и потребовать ответа за все нелепые поступки.

Потери росли. Поползли слухи об американском вторжении в Японию.

Оно так и не состоялось. Очевидно, союзники рассчитывали сломить сопротивление каким-то секретным оружием беспрецедентной мощи, но патрульные орно неуклонно заворачивали его назад. Однажды летом 1945 года Хонсю тряхнуло так, что разлетелись все стекла, однако японское правительство и финансовые круги не стали связывать эти сейсмические явления с падением в море В-52, сбитого над просторами Тихого океана.

Война выдыхалась. Через четыре года Япония и союзники ощутили усталость и решили положить конец конфликту. Америка предпочла видеть в оккупации Китая Японией меру, желательную для отвлечения внимания России, в которой усматривала теперь самую большую опасность для себя. В 1948 году линейный корабль флота США «Миссури» пришвартовался к причалам верфи, принадлежащей Акира, чтобы подписать перемирие, долженствующее положить конец вражде. Лицезреть историческое событие явилось изрядное число японцев, однако толпа вела себя весьма сдержанно. Сегодня люди взорвались криками лишь один только раз: когда в воздухе появились орнитоптеры премьер-министра Фумимаро и генерала Хидеки.

Эдвард мог бы присоединиться к ликованию толпы, если бы не причины, которыми японские военные объяснили отсутствие Реджи на этой церемонии, как и на предыдущих.

1953 г.

Эдвард постучал в дверь. Аса открыла ее.

— Эдвард, — проговорила она. — Как мы рады вас видеть.

Ее английский стал много лучше. Где-то внутри дома слышались радостные голоса девочек: «Оджисан»[8], — и топоток торопливых ножек опередил появление Фумио и Дзунко. Налетев на Эдварда, они обвились вокруг его ног с таким пылом, что едва не повалили его. Он рассмеялся. Аса ужаснулась, но Эдвард упредил ее укоры:

— Не надо ругать девчушек. Лучше мы погуляем с ними в саду.

Внучки запрыгали, как мячики.

— Да, оджисан, — проверещала Фумио. — Гулять! Гулять!

Прежде чем они вышли, Аса сказала девочкам что-то по-японски, и слова ее Эдвард истолковал примерно таким образом: «Будьте внимательны к дедушке. Он очень стар и нуждается в поддержке».

Уже у дверей он сказал Асе:

— Надеюсь, еще не поздно принести извинения. Я не проявил особой радости в тот день, когда ты пришла ко мне. Но ты оказалась права. Вы с Реджи были прекрасной парой.

Аса улыбнулась и коротко кивнула. Внучки повели его по саду. Девочки казались здоровыми и веселыми. Когда Аса перебралась в Мебосо, ему стало немного полегче. Жена и дочери Реджи сумели жить без его сына.

Реджи погиб во время войны 6 ноября 1946 года, где-то возле Окинавы. Его орно, подбитый в воздушном бою, упал в воду. Японские военные не дали хода дурной вести. Им нужны были духоподъемные героические легенды, им нужен был живой Реджи, остающийся на передовой воздушного боя. После его гибели военные получили того Реджи, каким он был им нужен.

— Расскажи нам об Англии, — спросила Фумио во время прогулки. — А еще о Нью-Гарденз[9]. И о Королеве.

— Еще раз?

— Англия ведь тоже наша родина, правда? И мы — немного английские девочки?

Фумио смотрела на него блестящими миндалевидными глазами. Эдвард улыбнулся и погладил ее черные волосы. Головка сестренки немедленно оказалась под другой рукой. Шервудский лес, утесы Дувра, Мерсия… Девчонки доводили свою мать вопросами об Англии едва ли не до слез.

— А хорошо бы нам всем вместе съездить в Англию, — объявила Фумио.

— И я тоже поеду! — вставила Дзунко.

— У вас впереди целая жизнь…

— А ты поедешь с нами, оджисан?

Он ответил одной улыбкой, и девчонки немедленно притихли.

— Я хочу вам кое-что показать, — молвил Эдвард.

Им предстоял долгий путь за пределы Мебосо. Было так здорово оказаться за городом! По пути Эдвард задерживался у руин старой печи, превратившейся в кирпичную стенку вокруг прямоугольника прокаленной земли. Они поднимались все выше по пологому склону, и вот улицы Мебосо наконец остались внизу. Новые городские высотки строили с овальным отверстием наверху: орно опускались в леток, высаживая или принимая пассажиров, прежде чем продолжать свой полет. Эдвард насчитал с дюжину таких строений.

Наконец они оказались на гребне, оттуда простирался вид на другую долину, еще более индустриализованную, чем Мебосо. Центром ее служила громадная энергостанция, однако Эдвард не увидел в окрестностях ни одного источника энергии — ни реки, ни угольных шахт, ни дровяных складов. Вся троица устроилась отдохнуть на камнях. На какой же энергии работает станция?

— Какая уродина, — сморщилась Фумио.

— Правильно, — согласился дед. — Однако немного терпения, и вы увидите нечто иное.

Они ждали долго, и вот наконец он появился. Где? Где? Эдвард указал внучкам на странного вида летательный аппарат. Наверное, он был изготовлен целиком из пластмассы, и крылья его не походили на обычные: отходящие от корпуса прозрачные листы выписывали плавную синусоиду. Но поражало другое: отсутствие шума двигателя. Эдвард не разглядел двигателя вообще — на тонком стрекозином теле орно не находилось места для топливного бака. Оставалось только предположить, что летательный аппарат получает энергию не от внутреннего источника, а от станции, каким-то образом связанной с прозрачной птицей.

Орно поднялся повыше, порхнул вперед, крылья его вычертили клубок математических кривых, — без каких-либо механических звуков, только под мягкий шелест рассекаемого воздуха.

— Когда-то я встретил человека, умевшего мечтать, — задумчиво проговорил Эдвард.

— Какого человека?

— Акира-сан. Он мечтал об орнитоптере, который совсем не будет шуметь.

— Он еще жив, да, дедушка?

— Не в обычном смысле слова.

Они посмотрели, как безмолвный орно, одновременно и архаичный, и устремленный в будущее, еще раз обогнул энергостанцию, а потом направился к летку одной из башен. Эдвард смотрел на своих девочек, слушая, как Фумио стрекочет об Англии, о том, как они полетят над Кембриджем и утесами Дувра. Здесь, в Японии, присев на скалистый гребень, он мог бы поведать внучкам нечто такое, что открылось ему далеко не сразу. Важно не то, чтобы твои мечты воплотились с точностью до мельчайших штрихов, главнее, чтобы они у тебя были. А счастье придет потом, когда надежды обретут плоть, недоступную воображению любого мечтателя.


Перевел с английского Юрий СОКОЛОВ

Кингсли Эмис
ЖИЗНЬ МЕЙСОНА

Простите, вы не позволите к вам присоединиться? Неприметно одетый человек среднего роста и сложения, с невыразительными, совершенно заурядными чертами, сидевший за маленьким столиком в углу, поднял глаза на Петтигрю, который стоял над ним, держа в руке пивную кружку. На точеном лице Петтигрю — высокого статного красавца — выражалось нервическое, близкое к восторгу волнение, что, несомненно, не располагало незнакомых людей в его пользу; однако сидящий за столиком приветливо сказал:

— Ну конечно же. Милости прошу.

— Разрешите вас чем-нибудь угостить?

— Нет-нет, все в порядке, спасибо, — ответил неприметный, указывая на почти полную кружку перед собой. На дальнем плане виднелось то, что можно лицезреть в любом баре: бармен за стойкой, посетители, сидящие поодиночке и по двое. Не на чем было задержать взгляд.

— Мы с вами никогда в жизни не встречались, верно?

— Насколько я помню — ни разу.

— Хорошо, хорошо. Я — Петтигрю, Дэниэл Р. Петтигрю. А вы?

— Мейсон. Джордж Герберт Мейсон, если вам нужно мое полное имя.

— Что ж, по-моему, так будет лучше, согласны? Джордж… Герберт… Мейсон… — повторил Петтигрю, точно стараясь запомнить эти три слова. — А теперь позвольте ваш номер телефона.

Подобное нахальство просто напрашивается на подобающий ответ, но Мейсон всего лишь промолвил:

— Меня легко найти в телефонной книге.

— Да, но вдруг там несколько… Нам нельзя терять время. Ну пожалуйста!

— Хорошо, это, в конце концов, вовсе не секрет. Два-три-два, пять…

— Погодите, вы диктуете слишком быстро. Два… три… два…

— Пять-четыре-пять-четыре.

— Вот это удача. Не так уж сложно запомнить.

— А что же вы не записываете, если вам это так важно?

На это Петтигрю улыбнулся с видом бывалого человека — и тут же разочарованно понурил голову.

— Разве вы не знаете, что записывать бесполезно? Ну да ладно: два-три-два, пять-четыре-пять-четыре. Давайте-ка и я вам свой оставлю, на всякий случай. Семь…

— Мне не нужен ваш номер, мистер Петтигрю, — прервал его Мейсон с легким нетерпением в голосе, — должен сказать, я уже несколько сожалею, что дал вам свой.

— Но вам обязательно нужно запомнить мой телефон.

— Глупости; или вы меня силком хотите заставить?

— Хорошо, тогда пусть будет фраза — давайте договоримся, какими фразами мы обменяемся утром.

— Вам не затруднит объяснить, к чему все это?

— Прошу вас, время истекает!

— Что это вы заладили: время, время!..

— Все может измениться в любой момент, и я окажусь совсем в другом месте, и то же самое может случиться с вами, хотя меня уже мучит сомнение, что….

— Мистер Петтигрю, объясните немедленно, о чем вы толкуете, или я прикажу вас вывести.

— Ну ладно, — ответил Петтигрю, на глазах поникнув, — но, боюсь, толку от этого не будет. Видите ли, вначале я счел вас настоящим из-за вашей манеры…

— Ради бога, избавьте меня от этих инфантильных оскорблений. Значит, я не настоящий человек, — оскорбленно пробурчал Мейсон.

— Я в другом смысле. Я выразился в самом буквальном смысле, какой только возможен.

— О Боже. Вы с ума спятили или пьяны? Или и то, и другое вместе?

— Нет, поверьте. Я в данный момент сплю.

— Спите? — на заурядном лице Мейсона выразилось недоверчивое изумление.

— Да. Как я уже упомянул, вначале я принял вас за такого же настоящего человека, который находится в том же положении, что и я: крепко спит и видит сон, отлично осознавая этот факт. Я предположил, что вам не терпится обменяться именами, телефонами и так далее, чтобы наутро связаться и увериться в том, что сон был общим. Так мы удостоверимся в существовании удивительных свойств сознания, верно. Вот только ужасная досада — так редко осознаешь, что спишь. За последние двадцать лет мне удалось предпринять этот эксперимент всего четыре-пять раз, и пока он не увенчался успехом. Либо я забываю подробности, либо оказывается, что такого человека не существует. Но я продолжу…

— Вы больны.

— О нет. Конечно, вы вполне способны вообразить, будто существуете на самом деле. Но это маловероятно, иначе, мне кажется, вы бы не спорили — а по одному моему намеку догадались об истинной природе мира. И все же вполне возможно, что я не прав.

— Значит, для вас еще не все потеряно, — успокоившись, Мейсон неторопливо закурил сигарету. — Я в этих делах не мастак, но раз уж вы сами признаетесь, что можете ошибаться, значит, вы еще не совсем того… А теперь позвольте вас уверить, что я возник не пять минут назад и не в вашей голове. Меня зовут, как я уже сказал, Джордж Герберт Мейсон. Сорок шесть лет, женат, трое детей, служу по мебельной части… о черт, описывать свою жизнь хотя бы в самых общих чертах я мог бы всю ночь, как и любой нормальный человек. Давайте же допьем пиво и пойдем ко мне домой, а уж там…

— Вы всего лишь персонаж моего сна. Мне снится, что вы мне это говорите, — почти вскричал Петтигрю. — Два-три-два, пять-четыре-пять-четыре. Я наберу этот номер, если он вообще существует, но трубку поднимете не вы. Два-три-два…

— Да что вы так разволновались, мистер Петтигрю?

— Да ведь в любой момент с вами может случиться нечто непредсказуемое.

— Нечто непред… Вы мне угрожаете?

Петтигрю часто задышал. Его тонкие черты исказились, на глазах окарикатуриваясь, рубчатая поверхность твидового пиджака начала смазываться.

— Телефон! — завопил он.

— Телефон? — переспросил Мейсон, хлопая глазами: по телу Петтигрю бежала самая натуральная рябь.

— Телефон на тумбочке! У моей кровати! Я просыпаюсь!

Мейсон схватил своего собеседника за руку, но эта рука постепенно утратила очертания, превратившись в смутный, быстро угасающий солнечный зайчик; когда же Мейсон поглядел на руку, которой только что пытался удержать Петтигрю, на свою собственную руку, то увидел полуослепшими глазами, что эта рука также лишилась пальцев, ладони, кожи… словом, перестала быть.


Перевела с английского Светлана СИЛАКОВА

Майклин Пендлтон
СОРИАНСКИЙ ОБРАЗ ДЕЙСТВИЙ

Я с первого взгляда распознала в нем правительственного чиновника. Строгий комбинезон из серой кожи, короткие темные, зачесанные назад волосы, зеркальные ультрафиолетовые очки, сдвинутые на макушку. Сначала я было приняла его за налоговика, поэтому ужасно удивилась, увидев серебряные головы бизонов, символ министерства промышленности, сверкающие на его узком воротничке. Он вышел из-за угла конюшни, высоко поднимая ноги, словно боялся запачкать начищенные до блеска ботфорты. И, к моему удивлению, жадно пожирал глазами мою упряжку, словно она была из чистого золота и каждую минуту грозила растаять.

Я только сейчас облила соршей водой. Пар поднимался от усеянных зелеными пятнами шкур. Сорши деловито расправляли мускулистые конечности и что-то щебетали в приступе возбуждения, сходившего за прилив адреналина в их ксенозаврской породе. Все трое еще не успели прийти в себя от радости победы: ноздри-щелочки раздувались, мембраны, как печные заслонки, скользили вверх-вниз над оранжевыми глазами, пасти полуоткрыты в сорианском варианте торжествующей улыбки, так что можно было увидеть ряды загибающихся назад острых зубов.

— Привет. Меня зовут Ник О’Каллан. Эта ваша команда соршей?

Приветливая улыбка и протянутая для рукопожатия рука предназначались мне, взгляд же по-прежнему не отрывался от соршей.

Вопрос показался мне риторическим, поэтому я ловко свистнула через щель в передних зубах, чтобы привлечь внимание соршей.

— Это Харк, Сен и Йхсс. С гордостью представляю команду соршей «Уайт Эдж», только что выигравшую на скачках первый этап тридцать второго Триатлона на приз Айрон Тинг, — отрапортовала я, незаметно подав знак моей троице.

— Жирный кролик, из тех, кто контролирует земельные участки, облизывается на вас. Возможно, полиция.

Их желание вечно находиться в центре внимания просто неприлично. Тщеславные петухи, готовые кичливо надувать грудь и красоваться перед восхищенной публикой.

Харк выпрямился во весь двухметровый рост, явно похваляясь гребнем цвета индиго, идущим от носа клиновидной головы до гибкого хвоста. Длинные мышцы посылали переливающиеся всеми цветами радуги волны по бородавчатой коже. Сен и Йхсс приняли воинственные позы. Алые языки с шипением мелькали в воздухе, передавая слова, но происходило это слишком быстро, чтобы я уловила что-то, кроме общего смысла. Если не ошибаюсь, речь шла о вкусе славы.

О’Каллан, почти не колеблясь, протянул соршам руку ладонью вверх, как полагалось по обычаю. Харк взглядом попросил у меня одобрения, прежде чем осторожно коснуться когтями кончиков пальцев О’Каллана. Йхсс последовал примеру Харка. Зато Сен дернул когтем. На большом пальце человека выросла яркая капелька, но тот не обратил на нее внимания.

— Прекрасная команда! Поздравляю!

И тут же включил на всю мощь обаятельную белозубую улыбку.

— А вы Соня Васильева, тренер. Регистрационный номер СВ004.

В отличие от соршей, мне становится не по себе, когда кто-то вдруг называет меня по имени. Слава частенько доводит до беды. Гораздо чаще, чем нам кажется.

— И что?

Сорши, чутко уловив мое настроение, внезапно замерли и потянулись клыкастыми рылами к О’Каллану. Но тот, казалось, ничего не заметил и, засучив рукав, показал на предплечье татуировку-идентификацию с голограммой Департамента внутренней печати и символом Специального бюро безопасности.

— Вы нужны Департаменту. Речь идет об охоте.

Я давно привыкла управлять своими эмоциями в присутствии соршей. Иначе грош цена мне как тренеру. Подавив удушливую пелену гнева, я жестом велела соршам идти к грязевому бассейну и отдохнуть перед следующим этапом. Харк на мгновение задержался, приглядываясь к нам, прежде чем последовать за остальными.

Солнце сияло над краем кратера Метеоров, отражаясь в тысячах ультрафиолетовых стекол, вставленных в трибуны, идущие по стенкам огромной чаши. Оглушительный рев несся над ареной, скорее звериный, чем человеческий. Но ведь сорок лет назад люди были уверены, что ксенозавры, заполнившие до отказа трибуны, всего-на-всего животные. Но эти теории в два счета из нас выбили. Осознание того неприятного факта, что единственная причина, по которой галактической Диархии вздумалось контактировать с нами — необходимость создать очередной приграничный мир, нечто вроде помойки, куда можно вышвырнуть всякий сброд, — мгновенно сбивает всякую спесь.

Но жизнь продолжается, есть как-никак нужно. По какому-то необъяснимому капризу фортуны я обладаю нужной комбинацией феромонов и достаточной эмоциональной стабильностью, чтобы справляться с сортами. Их первейшая забота — мое благополучие. У них в генах заложена потребность защищать любую женщину, которая пахнет, как я. Мы стали идеальной командой. Я мозговой центр: составляю планы, веду документацию, а сорши — смертельно опасная и преданная до последнего дыхания мускульная сила, обладающая в придачу весьма сомнительным чувством юмора.

У себя на родине сорши — чувственные, похотливые самцы, пираты и разбойники, головорезы, сумасброды, готовые переступить все границы и правила, идти напролом, завороженные мечтами о славе, гонимые собственным любопытством и готовые ввязаться в самые невероятные авантюры. Во владениях Диархии — это преступники, чье наименование в классификации рас переводится как «пожиратели родственников».

О’Каллан терпеливо выжидал, пока я притворялась, что наблюдаю за соршами. Пришлось напомнить себе, что в коридорах власти я даже не уборщица. Все эти вежливые, улыбающиеся, общительные мужчины только на первый взгляд обаяшки. С ними нужно держать ухо востро.

Я вытерла руки о полотенце, висевшее на шее, и откинула со лба пропотевшие волосы.

— Мы оставили бизнес. Ушли на покой.

Ах, черт, его неотразимая улыбка грела почище любой печки!

— В Вашингтоне предупреждали, что вы пустите в ход эту отговорку. Дайте мне шанс убедить вас.

— Мы отслужили срок контракта и теперь свободны как ветер.

Он покорно наклонил голову.

— Послушайте, я вовсе не собираюсь запугивать или принуждать вас. Просто позвольте мне изложить суть дела.

— Нет уж, увольте!

— Неплохие деньги и идеальная охота для соршей…

— Мистер О’Каллан…

— Ник.

— Мистер О’Каллан, мы ловили убийц, насильников, террористов, похитителей детей и двух женщин, разыскиваемых за государственную измену. Жизни охотников не позавидуешь, но мы внесли свою долю в обеспечение безопасности Диархии и сделали все, что могли. Теперь с этим покончено. Что же касается денег… моя команда может выиграть в этом чемпионате около четырехсот тысяч долларов. Вы мне таких денег все равно не дадите.

— Да, они, скорее всего, победят, — кивнул он. — Я наблюдал первый этап. Ни одной команде за ними не угнаться. Вероятно, они возьмут первое место и в соревнованиях на ловкость, но что касается испытания силы… весьма сомнительно. Команда «Ферровен Блю» в два раза тяжелее ваших соршей, а латы — хорошая защита от когтей.

Он здраво оценивал возможности команд. Я сама волновалась по поводу силового турнира.

— Важно накопить побольше очков. Если мы победим на следующем этапе, то на последнем нам хватит и третьего места.

— Вы готовы пойти на то, что соршей серьезно покалечат в схватке? Болельщики жаждут крови, и «Ферровен Блю» будет рада исполнить их желание. Они выиграли в прошлом году только потому, что у других финалистов не осталось на поле достаточно участников, чтобы закончить испытание.

Он обладал той же, что и сорши, способностью полностью сосредоточиться на своей цели и идти к ней напролом. Я чувствовала себя бабочкой, пригвожденной булавкой к доске.

— А если вы все-таки выиграете, что тогда? — продолжал допытываться он.

— Купим участок земли, где много дичи для соршей, а для меня — мир и покой.

— Если ваша команда станет новым чемпионом кубка Айрон Тинг, о мире и покое можно только мечтать, — усмехнулся он. Каждый производитель спортивных товаров, каждый мошенник, пройдохи со всех планет будут донимать вас, требуя пожертвований, интервью, съемок в рекламных роликах… Именно этого вы хотите?

— Ничего, переживем. В следующем году появятся новые чемпионы.

О’Каллан пожал плечами.

— Возможно. Оглянитесь вокруг: повсюду камеры операторов, цветы, шум, волнение, огромные деньги — верные спутники славы. Я слышал, что против такого соблазна устоять невозможно.

Он прав, разумеется. Сорши это обожают. И на следующий год снова захотят ввязаться в соревнования, а потом еще раз… Так будет продолжаться, пока их не убьют.

О’Каллан, все еще ухмыляясь, подался вперед.

— Соня, позвольте быть откровенным. Я уполномочен предложить вам шестьсот тысяч долларов за успешную охоту, независимо от того, доставите вы добычу живой или мертвой, и триста тысяч в том случае, если доставить не сумеете. Цель — всего один мужчина. Вооружен и очень опасен. Наемник, террорист, занимается контрабандой оружия. Находится в области Темного каньона. Нужно сделать это без лишнего шума и огласки, чтобы не тревожить туристов. Неделя максимум, полная правительственная компенсация за всех раненых или убитых, снабжение по первому классу. А когда все кончится, вы получите деньги и полную свободу. Можете делать все, что хотите, идти, куда пожелаете.

Голос понизился до интимного шепота:

— Сорши выполнят любой ваш приказ. Уходите прямо сейчас, до следующего этапа. Собирайте команду. Нас ждет «прыгун». Через три часа будете на месте.

Будь проклят этот сладкоречивый лгун!

Все оказалось не так-то легко. Впрочем, как всегда. Я свистком вызвала соршей из бассейна, собрала вокруг О’Каллана и принялась жестикулировать:

— Этому человеку вы нужны для охоты. Сейчас. Большие деньги, плохая работа.

Особенности нашей физиологии препятствуют словесному общению, а сорши решительно отказываются учиться читать и писать на любом языке. Это ниже их статуса воинов. Они реагируют на мои попытки произнести их имена, но пришлось изучать их охотничий язык жестов. Это сводит наши беседы к самым необходимым фразам.

Сорши шипели и чирикали между собой примерно с полминуты, потом Харк просигналил:

— Да. После того, как выиграем.

— Нет. Сейчас. Выходим из соревнований.

Когти Харка разрезали воздух:

— Сначала выигрыш!

Я покачала головой, кожей ощущая волны нетерпения, исходившие от О’Каллана.

Сен громко зашипел, чтобы привлечь внимание:

— Выиграть здесь, получить большую металлическую штуку и деньги? Идти на тропу Обглоданной Кости, убить и получить деньги? Не все сразу?

— Не все.

Улыбка О’Каллана стала натянутой.

— Что они говорят?

— Решают, в чем больше чести: выиграть приз или убить человека.

Пятиминутный вой сирены, возвещающий о начале следующего

раунда, разорвал уши. Шум толпы усилился. Харк поднял длинную голову. Язык зашевелился, словно пробуя воздух:

— Женщина, что думаешь? Да, нет?

Как я устала охотиться за людьми и, возможно, убивать…

Но я прикусила язык и вздохнула.

— Выбирай сам, воин.

Харк защебетал, а Сен и Йхсс надули зобы, соглашаясь с ним:

— Поторгуйся, женщина. Выступаем на следующем этапе, бьем слизняков из команды «Уосаш Ред», опозорим их. Потом охотиться. Попробуй, ладно?

Иногда их безграничная вера в меня действует на нервы.

Я опустила голову, покусала губы и принялась водить сапожком по пыли.

— Они не хотят.

Голос О’Каллана стал на удивление спокойным. И не нужно было встроенных датчиков соршей, чтобы понять, как он старается меня умаслить.

— Но вы можете заставить их передумать, Соня. Это выгодное предложение и хорошие деньги.

— Им плевать. Они хотят выиграть Триатлон.

Если прогнать через компьютер мои соматотипические предпочтения, машина выдала бы имя О’Каллана. Может быть, потому, что он без зазрения совести пользовался высоким напряжением своей открытой улыбки и гальваническим взглядом синих глаз, чтобы уломать меня.

— Вы мне нужны, Соня! Вы и ваша команда. Киллер безнаказанно болтается где-то на территории в миллион квадратных акров. Я не могу достать его с сатскана, потому что там же слоняется около миллиона туристов из Диархии, и каждому из них грозит беда. Нам нужно действовать тихо и быстро.

Прозвучало двухминутное предупреждение. Сорши громко шипели от нетерпения. Я взглянула на О’Каллана.

— Мы участвуем в соревновании. Этот этап — последний. Потом отправляемся на охоту. Но за это хотим сверх оговоренной суммы еще четыреста тысяч, которые могли бы получить здесь, а кроме того, паспорта Свободного космоса Диархии. Паспорта сразу же. — Я проговорила весь текст с такой же сладенькой улыбкой. — И тогда, возможно, я сумею их уговорить.

О’Каллан присоединился ко мне у барьера. Очки прикрывают глаза, руки сжимают перила. Взгляд устремлен на котлован, где проходят испытания.

— Министерство промышленности разрешило дать все, что желаете, но, думаю, новое продвижение по службе мне теперь не грозит. По крайней мере, в ближайшие два года.

Он протянул четыре новеньких паспортных чипа и снова сверкнул белозубой улыбкой.

— А если в благодарность за это вы хотя бы сделаете вид, что я живой человек, а не жалкий винтик правительственного механизма?

Я сунула чипы в сумку.

— Попробую.

Команды переминались на исходных кругах, исподтишка обмениваясь оскорблениями, но не смея зайти далеко под зоркими глазами и датчиками судей. Они не имели права калечить друг друга до начала соревнований, но поливать соперника грязью не возбранялось.

На этом этапе соревнований люди не допускаются. Мы не слишком ловки. Не так уж сильны, не имеем ни клыков, ни когтей, ни шипов, ни панцирей, ни яда. Одна только агрессивность, но за четверть века это качество не позволило людям продвинуться дальше предварительных состязаний. Зато тренеры из нас хоть куда.

Прошлогодние чемпионы, «Ферровен Блю», прибыли с высокогравитационной планеты, удаленной на пятьдесят световых лет от центра галактики. Они походили на безволосых медведей, обросших регбистскими доспехами. Самый короткий на голову выше Харка и тяжелее в три раза.

«Уосаш Ред», еще одна раса рептилий, и, вероятно, именно поэтому мои сорши так их презирают. Все, чего я добилась, допытываясь об истинной причине ненависти, это невнятного объяснения, что, мол, уосаши кладут яйца на высоких деревьях. Смысл подобного оскорбления мне до сих пор неясен.

«Хьюров Грин» не имеют аналогов во всей Вселенной. Частью они насекомые, частью — головоногие, частью — млекопитающие. И выглядят донельзя странно. Когда пытаешься рассмотреть их, глаза сами собой ведет в сторону. Выглядят они неясными пятнами. В драке не усердствуют, но ни за что не понять, как они передвигаются.

Ноздри О’Каллана раздувались, вдыхая смешанные запахи арены, грязи, пота, крови и вожделения разбушевавшейся толпы.

На такие состязания ходят два рода зрителей: инвесторы, не рискующие ничем, кроме денег, и те, кто жаждет сильных ощущений.

Последние представляют себя на месте участников. Выигрывают и проигрывают. Я была готова побиться об заклад, что О’Каллан относится к первой категории, но ошиблась. Он тоже рвался в бой.

Строб-импульсы табло ослепительно засверкали, указывая диапазон видимого света для каждой команды. Участники заняли исходные позиции. Я забыла про О’Каллана.

Мы вновь и вновь шлифовали стратегию и тактику, пока Сен не впал в истерику. Поднятый гребень и громкое шипение указывали на то, что он на грани срыва. Ловкостью мы превосходили любую команду, но приходилось пробираться мимо ферровенов, чтобы достичь первого препятствия, провисшей амортизирующей пружинной сетки, круто посоленной ультразвуковыми гранатами мощностью 125 децибел.

Нам досталась не такая уж хорошая исходная позиция: вторая, рядом с ферровенами, разместившимися на третьей. Осмотрительности и расчетливости им явно не хватало. Как только прозвучал сигнал к старту, они даже не сделали вид, что следуют курсу. Все трое ринулись на моих соршей.

Сен, благослови его Бог, придерживался намеченного плана и с головокружительной скоростью бросился к сетке, тяпнув по пути когтем одного из уосашей. Харк и Йхсс расправились с самым большим ферровеном, сбив его на землю (их чешуя переливалась всеми цветами радуги). Затем они разделились, чтобы заняться остальными двумя.

Ферровены медлительны, но, черт их возьми, уж слишком велики. Один небрежным ударом послал Йхсса в полет на тридцать футов по песку. Йхсс остался лежать, а ферровен неуклюже топал к нему. Харку повезло больше: он умудрился сделать так, что ферровен запутался в собственных лапах и теперь обходил его, время от времени пуская в ход когти задних лап, ловко находя прорехи в армированной шкуре. Бледно-розовые капли крови плюхались на песок.

Сен проскользнул мимо резво катившейся лавины «Хьюров Грин» и, взобравшись на сеть, потянулся за гранатой. Схватил, рванул чеку и метнул в двух уосашей, барахтавшихся чуть пониже. Взрыв швырнул их на землю. Они повалились, увлекая за собой хьюров. Сен вильнул вбок, выискивая другую гранату.

Йхсс приподнялся, тряся головой, пока ферровен маячил над ним, потрясая кулаком размером со штат Канзас, зато Харк ухитрился улизнуть от противника и вложить всю силу своих стальных мышц в мощную подножку, которая живо опрокинула ферровена. Йхсс беспомощно покатился по песку. Харк, не теряя времени, помог Йххсу подняться, и они ринулись к сетке. Ферровены мчались по пятам. Уосаш и два грина оказались между ними и Сеном.

Они разделились у сетки. Йхсс взлетел над двумя контуженными уосашами, карабкаясь к беспризорной связке гранат. Харк трудился над гринами, действуя когтями задних лап, замедляя движение беспорядочной массы, но не останавливая ее. Рептилия — уосаш — стиснула челюстями мятущийся хвост Сена, оттаскивая моего сорша назад, в щупальца грина, после чего все на миг превратилось в один огромный шипящий, рычащий клубок лап, хвостов и клыков.

Харк рванулся влево, вскарабкался на пружинящую сеть со скоростью света и потряс ее, стряхнув одного ферровена, который упал с высоты десяти метров, приземлился с тошнотворным грохотом и остался лежать на арене.

Сориане — мастера сохранения энергии. Один среди рассыпанных гранат Йхсс замер на месте, только бока вздымались. Он брезгливо не замечал ползущих к нему контуженных уосашей и смотрел только на Харка.

Харк свисал с сети на задних ногах, время от времени полосуя когтями противников Сена. Должно быть, он задел какой-то важный орган одного из гринов, потому что все его щупальца внезапно втянулись, и противник рухнул на залитый кровью песок.

Харк схватил Сена за лапу и попытался втянуть его на сеть. Тот почти выбрался из свалки, но потерял равновесие и плюхнулся назад. Теперь в бой вступил ферровен, а его напарник нацелился на Харка, протягивая массивные лапы и готовясь схватить моего стройного сорша в свои сокрушительные объятия.

Харк полез наверх, уматывая со всей возможной скоростью от дерущихся.

Я слышала, как О’Каллан недовольно ворчит, раздосадованный бегством Харка.

Но тот, заняв позицию наверху, огляделся, вцепился в сеть всеми четырьмя лапами и издал сорианский боевой клич, от которого кровь застыла в жилах у зрителей.

Йхсс подхватил клич и швырнул ультразвуковую гранату в массу, клубившуюся вокруг Сена. Взрыв разбросал в разные стороны всех, если не считать Сена, который, как оказалось, висел без сознания под сеткой, крепко вцепившись в нее четырьмя лапами. Харк пополз к Сену, пока Йхсс охаживал хвостом двух уосашей под ним, наскоро полоснул когтем уосаша и, подхватив Сена, взвился на самый верх сетки.

Перекинув через плечо обмякшее тело Сена, Харк присоединился к Йхссу, прошипел напоследок оскорбление и приступил к другим испытаниям. Сорши проползли по полуметровой трубе с тефлоновым покрытием, перекинутой через ров, усеянный вбитыми кольями, спустились по отвесной стене, сложенной из шаров, усаженных острыми, как бритва, пластинками, и развалистой надменной походочкой прошествовали через финишную черту. Сен опирался о плечи друзей — зрачки оранжевых глаз пьяно блуждали.

Соршам совсем не хотелось терять верный выигрыш. Они мечтали сняться со своим призом, причем по возможности попирая ногами тела поверженных уосашей. Но они понимали, что шестьсот тысяч больше, чем четыреста. Тем более что их амбиции были‘удовлетворены победой над гнусными уосашами. Я еще не рассказала им о паспортах. Ах, снова увидеть космос, другие планеты, буянить и предаваться разгулу… но не стоит отвлекать их от дела раньше времени.

Теперь О’Каллан смотрел на них иными глазами. Он никогда раньше не видел, как взрывчато высвобождается сохраненная сорианами энергия. И теперь непрерывно покачивал головой и ухмылялся, повторяя, что прежде не представлял, как они работают.

Поездка от кратера Метеоров в область Темного каньона, в юго-западной части бывшего штата Юта, оказалась не слишком приятной. Даже лишенные обоняния люди ощущали вонь жидкости, сочившейся из бедренных пор соршей. В их мире это знаменовало сигнал всем свободным самкам, что здесь находятся победоносные воины, достойные подруг, которые произведут на свет сильных отпрысков. По мнению человека, смердело протухшим беконом.

Под нами простиралась земля, словно раскрашенная широкими мазками — красно-коричневыми, желтыми и серыми, — усеянная зелеными оазисами, где собиралось достаточно воды, чтобы питать корни жалких топольков и тамарисков в этой выжженной пустыне. Немногочисленные города были расположены на значительном расстоянии друг от друга. Полное бездорожье республики НаваХопиЮта, на всей территории которой паслись овцы, немного разбавляли деревеньки, состоящие из трех-четырех убогих, обмазанных глиной хижин. Чем дальше на север мы углублялись, тем более изломанным становился ландшафт. К небу поднимались причудливые шпили древних вулканических образований, гребней из песчаника и плоских холмов-останцев. Землю, словно огромный хлебный нож, рассекала река Колорадо, со всеми притоками, вымывавшими в скалах суровые каньоны. Сухо, жарко, словно в привычном мире соршей. Они чувствовали себя как дома.

Когда мы пролетали над каким-то каньоном, Йхсс попытался открыть иллюминатор, чтобы плюнуть вниз, но пилот, к счастью, запретил. Одной заботой меньше, иначе Харк и Сен пожелали бы сделать то же самое, а потом пошли бы по второму кругу, чтобы определить, кто лучше плюется. Подобные турниры могут длиться часами.

Мы приземлились на базе Кагалия, что на Элк Ридж. Прохладный ветер шевелил ветки сосен, немного смягчая жару. Сорши опустили гребни и растянулись на солнце, пока мы с О’Калланом разгружали багаж. Местный рейнджер — старуха, обветренная и морщинистая, как ветхий мешок — не сводил с нас прищуренных глазок: судя по всему, агенты Специального бюро безопасности особых симпатий в здешних местах не вызывали, как, впрочем, и наша охотничья команда. Мы — кость в горле для ветеранов, которые вечно ноют, мусоля навязшие в зубах жалобы на новые времена, и поют дифирамбы прежним. Можно подумать, это имеет какое-то значение в теперешней реальности.

Нас осчастливили транспортным средством в образе дряхлого микроавтобуса (ржавая колымага без крыши и бамперов). Интересно, далеко можно уехать на такой развалюхе? Когда охранник неохотно ткнул пальцем в разбитую дорогу, ведущую на запад через лес, и сообщил, что добыча направилась в ту сторону, Йхсс моментально просигналил мне:

— Сейчас? Мы идти, да? Убить, да?

— Охотиться, да. Но взять живым. Не убивать.

О’Каллану, похоже, было плевать, каким именно образом он доставит пленника обратно, но я всегда старалась предостеречь соршей от убийства. К тому же я читала досье жертвы: некий Себастьян Джонс, индеец-навахо, обвиняемый в поставках оружия республиканцам. Террорист или патриот — это уж как посмотреть. В досье не оказалось никаких существенных сведений: обычная трепотня, сплошная дезинформация, которую можно без опаски скормить любому назойливому репортеришке. Да какого черта ломать над этим голову! Виновен или нет — дело не мое. Я давным-давно усвоила, что подобного рода сомнения чаще всего доводят до беды… К счастью, сортам колебания неведомы. Плати и получай товар.

О’Каллан отвел нас в барак охранников и показал место, где Джонс, угрожая оружием, отнял запасы еды. Сорши в два счета уловили его запах. Гибкий язык Харка тут же донес информацию до назально-сошниковых желез.

— Ах, хорошо…

— Легко, — согласился Сен.

— Что они говорят? — поинтересовался О’Каллан.

— След совсем свежий. Они без труда найдут Джонса.

Он поднял очки на лоб.

— Не могли бы вы объяснить, как общаться с ними? Пригодится, если мы попадем в беду.

Я пожала плечами.

— Могу научить вас охотничьим жестам, но сорши не обратят на вас внимания.

— А если с вами что-то случится? Как я смогу управлять ими?

— Не сможете. Не тот запах. Им неважно, что я женщина и принадлежу к людской расе. Их собственные самки — яйцекладущие. Внешность не имеет значения, важны только феромоны. У вас они совершенно другие.

Он медленно кивнул.

— Пожалуй, мне лучше с ними просто подружиться.

— Попытайтесь.

Он так ничего и не понял.

Сорши побежали вперед. Мы с О’Калланом погрузились в микроавтобус и углубились в лес. Я оглянулась на старуху, смотревшую нам вслед. Как раз перед тем, как мы исчезли за поворотом, она подняла средний палец в непристойном жесте.

В яме потрескивал хворост. Просто так. Без особой необходимости. Правительство снабдило нас первоклассными пайками с само-подогревом, но с костром в темноте куда уютнее. Жизнь в городах заставляет забыть, какая огромная часть Земли, по существу, находится в первобытном состоянии, особенно теперь, когда началась всеобщая миграция с планеты. Говорят, что с приходом диархийских технологий воздух стал чище. Не могу сказать, так ли это на самом деле. Но тот, которым мы дышали этой ночью, был холодным и свежим. Его можно было пить, как воду, предчувствуя головокружительные приключения.

Мы нашли старый, потрепанный пикап Джонса чуть повыше каньона. Харк показал, куда ведет запах индейца. По краю каньона вилась старая скотопрогонная тропа, местами шириной меньше шести футов, льнущая к отвесной скале. Во мраке по такой не погуляешь.

О’Каллан не походил на человека, чья задница способна долго выдерживать соприкосновение с твердой глиной, и все же на лице его по-прежнему сияла улыбка, достаточно ослепительная, чтобы осветить небольшой город. Он пристроился у костра, время от времени подбрасывая в огонь шишки. Сорши лежали чуть подальше, на границе света и тьмы, превратившись в беспорядочную, свившуюся в клубок массу, из которой в разные стороны торчали конечности. Со стороны казалось, что их чересчур много.

— А я думал, ящерицы — из тех тварей, которые любят уединение.

Я вытянулась, устраиваясь поудобнее в песчаной впадине.

— Это земные ящерицы.

Клубок неожиданно распался, и возникла голова Харка. Он издал довольное шипение, широко открыл пасть и вывалил алый язык.

О’Каллан скормил ненасытному пламени последнюю шишку и, откинувшись на одеяло, уставился в темное небо с искрами звезд.

— Интересно, что чувствовали наши предки, глядя на звезды и воображая, что там никого нет?

— Мать говорила: тогда мы совершенно справедливо ощущали собственную исключительность.

Он закинул руки за голову.

— Ваша мать была уроженкой Гаваны?

— А отец жил в Киеве. И что с того?

— Да просто я никогда раньше не видел рыжеволосых женщин со смуглой кожей… Кстати, я читал ваше досье. Никаких родственников, прочных связей. Вся ваша жизнь связана с соршами.

— А какая, по-вашему, жизнь мне необходима?

— Как у всех девушек. Дружеское общение, развлечения…

— Мои друзья — Харк, Сен и Йхсс.

— Но они не люди.

Приплыли. Рано или поздно всегда кончается этим…

— Ну, и…

— Что вы, например, делаете, когда…

Он неопределенно помахал рукой.

— Когда хочется потанцевать и выпить? А почему вы считаете, что мне это необходимо?

— Большинству людей — необходимо.

— Большинство людей не имеет дело с соршами.

О’Каллан повернулся на бок. В его глазах плясали отблески огня.

— Вы уклоняетесь от ответа, Соня. Ведь вы человек. В отличие от соршей. Они не могут дать вам то, что способно принести общение с соплеменниками.

Что именно? Неприятности? Я могла бы ночь напролет перечислять, сколько гадостей сделали мне «соплеменники».

Я села и бросила в костер палку. Головы соршей поднялись. В глазах-щелочках сияло неподдельное довольство любовью, исходившей от меня — к ним.

— Вы никогда не имели дела с соршами. И представить не в силах, каково это — жить среди трех наделенных сознанием существ, чья единственная цель в жизни — сделать тебя счастливой. Нет, они не могут обсуждать нашу классическую литературу, но частенько беседуют у костра на темы, которые ставили в тупик наших философов. Просто мы выражаемся несколько более сложно. Однако если хорошенько подумать, вполне возможно вести дискуссии о проблемах человечества на языке воинов и охотников.

— Ладно-ладно, сдаюсь, — рассмеялся он. — Но если вы не можете выражать мысли словами, как же вы понимаете их знаки?

— В моем рюкзаке есть словарь жестов. Иногда мне все-таки приходится им пользоваться, но основной язык воинов небогат: один знак может иметь множество значений. В зависимости от положения тела, глаз, гребня, зоба, положения лапы, смены цветов… приходится все постигать на собственном опыте.

— Но как вы заставили их подчиняться?

Этот вопрос неизменно мучит всех людей, не понимающих сути отношений между мной и соршами.

— Сорши не повинуются мне. Они выполняют мои указания, потому что доверяют и хотят сделать мне приятное. Если они решительно возражают, я тут же отступаю и пытаюсь понять их точку зрения.

— Но бывает, вы все же настаиваете, не так ли?

— Так.

— И что тогда?

— Они соглашаются.

— И в чем же разница?

— Они знают, что я никогда не потребую от них бесчестных поступков.

Я увидела в его глазах тысячу новых вопросов, но он предпочел удержать их при себе. У меня самой их было немало. Почему министерство промышленности готово вручить в шесть раз больше нашей обычной награды и снабдить нас диархическими паспортами? Либо этот парень, Джонс, последняя сволочь, либо О’Каллан утаил от меня часть правды. Я лично склонялась к последнему.

Я всегда сплю крепко, когда на страже сорши. Судя по физиономии О’Каллана, ночью он глаз не сомкнул. К тому времени как он сподобился вылезти из спального мешка, я уже развела костер и сообщила, что кофе готов. Он что-то пробурчал и устремился в кусты.

Харк устроился подле меня и протянул сухую ветку.

— Он не боится добычи. Почему? — просигналил он, откинув голову и озадаченно взирая на меня.

Верно. О’Каллан совершенно спокоен. Тело расслаблено, ни малейшего напряжения. Не вздрагивает, заслышав шум, не оглядывается опасливо через плечо. Кобуры пистолетов застегнуты. Может, надеется, что сорши вовремя предупредят об опасности?

— Хороший вопрос, — просигналила я.

Никакие диархические технологии не в силах изменить вкус яичного порошка, более всего напоминающий разжеванный картон. Зато мой кофе способен и мертвого на ноги поднять. Когда солнце встало над пиками Абахо, мы уже собрались и были готовы выступить. Рюкзак О’Каллана, выданный из закромов правительства, был снабжен магнитной подвеской, так что большую часть груза нес он, что было вполне справедливо, поскольку я выкинула почти половину того дерьма, которое он мне вручил. Содержимое багажа еще больше укрепило мои подозрения в том, что он штабист, а не полевой агент.

Впрочем, вооружен он был, как надо. На плече висела новейшая импульсно-реактивная винтовка. По сравнению с его не дающим отдачи револьвером двенадцатого калибра, мой автоматический «Зиг-зауэр» выглядел просто водяным пистолетом.

Обычно я не беру с собой много оружия. К чему? Ведь у меня есть сорши.

Старая пастушья тропа вилась по краю каньона, среди песка и камней, постепенно уходя вниз, на самое дно. Я рассматривала ее, пока сорши, обернувшись на восток, славили восходящее солнца.

— Что они говорят? — полюбопытствовал О’Каллан.

— Не знаю. Я не принадлежу к касте воинов, и религия их мне не известна.

— А какая у вас каста?

— Никакая. Я вполне довольна тем, что никому еще не пришло в голову стереть меня с лица земли.

— Вижу, вы не комплексуете по этому поводу.

Он сказал это так серьезно, что я не сразу уловила промелькнувшую на лице тень улыбки. Черт возьми, у него даже имеется чувство юмора!

Этот человек нравился мне все больше. И черт с ним, с этим Специальным бюро безопасности.

Мы добрались до дна каньона к двум часам. О’Каллан не привык к ходьбе по пересеченной местности и передвигался, как человек, всю жизнь разгуливавший по бетону и коврам. Только часа через два он нашел нужный ритм и зашагал упругой походкой.

Хорошо еще, что не ныл, хотя время от времени чертыхался себе под нос.

Сорши ждали нас, растянувшись в скудной тени валуна. Мы спустились из прохлады соснового бора в иссушенную бесплодную каменистую впадину, выжженную солнцем: зелени не было даже по берегам скудных ручьев, бегущих по Темному каньону в реку Колорадо. Юкка с истрепанными ветром острыми листьями боролась за жизнь с полынью на этой щелочной почве. Грязно-желтые утесы, усеянные галькой, поднимались над нами.

Сен выполз из тени и приблизился ко мне, протягивая сжатый кулак.

— Смотри.

Он разжал когти. На ладони оказалась рыжевато-желтая ящерица. Раздувая зоб, она угрожающе притоптывала передними лапами.

— Когда-нибудь станет соршем.

— Довольно злая, может, что-то и выйдет, — согласилась я. Сен встал на колени и опустил ладонь на песок. Ящерица метнулась вбок и скрылась из глаз.

Солнце окрашивает темные пятна на чешуе соршей в лаймово-зеленый цвет, и я, каждый раз глядя на них, заново поражаюсь своеобразной красоте. Сен уловил мои эмоции и гордо надул зоб, а потом расплылся в улыбке. О’Каллан сделал два глотка из фляжки-холодильника, сбрызнул красную косынку, которой повязал голову, и с сомнением воззрился на подсыхающую лужу.

— Думаете, мой водоочиститель справится с этим?

— Если поднапрячься, мы сумеем дойти до каньона Янг. Там вода лучше.

— До Джонса сегодня не доберемся?

Я спросила Сена, который тут же просигналил:

— Слишком медленно. Добыча быстрее. Опережает на день.

— Возможно, завтра, если сумеем наверстать время. Сен считает, что мы слишком медленно двигаемся.

Я ни в чем его не обвиняла, но О’Каллан все понял.

— Тогда в путь. Я не отстану.

Он не отстал, хотя дорога оказалась нелегкой, и агент буквально ноги волочил, когда мы увидели бирюзово-зеленое озеро, питаемое весенними ручьями. Озеро служило границей соединения каньона Янг с основным разломом Темного каньона. Говоря по правде, я сама едва не падала. Давно мы не охотились на таких огромных пространствах!

Мы разбили лагерь в каньоне, в пятидесяти ярдах от озера, достаточно высоко — над верхней отметкой ливневых паводков. Солнце ушло за отроги, и сильно похолодало. Пока О’Каллан собирал хворост для костра, Харк спросил:

— Мы добывать мясо, х-х-хорошо?

Когда они употребляют немногие известные им человеческие слова, чтобы подольститься, я обычно сдаюсь. Йхсс благодарно махнул мне, и они вырвались из каньона, как три зеленые молнии. На юго-западе собирались грозовые облака, обещая грандиозный по красоте закат и слабую надежду на дождь. Серые прядки стремились вниз, но испарялись, не долетая до земли.

О’Каллан швырнул небольшую охапку сухих веток в сооруженный мной каменный круг.

— Все, что удалось найти. А куда девались сорши?

— Добывают еду.

Он стер со лба смешанные с пылью капли пота.

— Они принесут что-нибудь? Неплохо бы для разнообразия пожевать мяса.

— Нет, они все пожирают прямо на месте. Но это к лучшему. Никому не советую наблюдать за приемом пищи у соршей.

Он вопросительно поднял брови.

— Феромоны, высвобождаемые испуганной добычей, жизненно необходимы для их биологических функций. И, нужно сознаться, это не слишком приятный процесс.

— А если они не получают теплого мяса, что происходит?

— Не умирают, но впадают в апатию.

Я так и видела, как в его мозгу крутятся шестеренки, переваривая информацию.

Перед тем как окончательно потемнело, вернулись сорши со вздутыми животами. Их шкуры были залиты кровью. О’Каллан неожиданно сделал знак:

— Хорошая охота.

Они не обратили на него ни малейшего внимания и принялись вылизывать друг друга под громовые раскаты.

Когда от солнца остался только оранжевый ломтик между иззубренными скалами, огромная капля воды зашипела в костре. За ней последовала другая, третья — и тут разверзлись хляби небесные.

— Черт! — взвыл О’Каллан и ринулся к рюкзаку, успев промокнуть, прежде чем накинул на голову дождевик.

Я осталась на месте и подняла лицо навстречу дождевым струям

— настоящему благословению в иссохшей пустыне. О’Каллан в прорезиненном пластиковом пончо, прилипшем к плечам, подошел ко мне, увидел воду, потоками льющуюся с моих волос, безумную улыбку и, сбросив пончо, буркнул:

— Думаю, я тоже не растаю.

Молния расколола небо, оставив отпечаток огненной змеи на наших сетчатках. Оглушительный удар грома влил в соршей свою буйную энергию. Растопырив гребни, вытянув когти, шипя от удовольствия, они обняли друг друга за плечи огромными лапами и стали высоко подпрыгивать, припадая к самой земле в животворящем танце жителей пустыни. В огнях электрических разрядов они казались настоящими демонами: сплошные зубы, клыки и извивающиеся языки.

О’Каллан таращился на них, как ребенок, обнаруживший чудовищ под кроватью. Когда Сен разорвал круг и протянул лапу, я потянула О’Каллана за собой.

— Пойдем потанцуем.

Широко раскрыв глаза и тяжело дыша, О’Каллан присоединился к соршам. Харк послал ему улыбку и развернулся в боевой стойке, сделав несколько угрожающих жестов в такт неслышной мелодии танца. Но О’Каллан не отступил, хотя когти Харка полосовали воздух в нескольких дюймах от его лица. Харк обратил ко мне улыбающуюся морду.

— Стоп, — просигналила я. — Мой.

— Так и думал.

Харк шипением выразил свое изумление. Смеясь, как последние идиоты, мы танцевали под дождем: сорши гибко переливались, словно жидкий металл, а мы неуклюже спотыкались на неровной поверхности.

Я не сорш, но тоже беззащитна перед феромонами. Как и О’Каллан. Его волосы прилипли к черепу, глаза дико сверкали, мокрая одежда льнула к телу. Совсем неплохому телу. Он взял меня за руку, притянул к себе — то ли танго, то ли танец совсем иного рода. Он хотел меня. Я хотела его. Соршам повезло. Как обычно. Они не хотели смотреть, но желали обонять. Оставаться в пределах распространения запаха. Обожают феромоны, которые я выделяю. Я не возражала. Черт возьми, почему бы нет? Для них это единственное подобие секса на нашей планете.

Всегда можно отыскать извинение тому, что собираешься совершить. У множества людей феромоны берут верх над здравым смыслом. Бедро к бедру, губы к губам, касаясь всеми местами, где изгибы наших тел вписывались друг в друга, мы добрели до мокрого спального мешка О’Каллана, повалились на него и оторвали последние пуговицы, спеша добраться до обнаженной плоти. Исступленную потребность усиливало отраженное желание соршей.

Это, конечно, была не любовь. Просто животное насыщение.

Дождь смыл запахи Джонса. Пока солнце вытягивало сырость из нашей одежды, Харк послал Йхсса в каньон, проверить, нельзя ли взять след. К тому времени как тот вернулся, мы уже собрались, причем О’Каллан просто лучился довольством, как и я сама.

Йхсс покачал длинной головой: вполне человеческий жест, который по какой-то причине обожают сорши.

— Ничего нет. Идти дальше?

О’Каллан уже распознавал язык знаков.

— Есть ли место, где Джонс может выбраться из каньона?

— Несколько, — ответила я, выслушав сорша. — Зависит от того, насколько хорошо он знает местность.

Он задумчиво оглядел стены каньона.

— А какой самый легкий маршрут для того, кто не знает местность?

— Следовать по каньону до озера Пауэлл, а потом нанять лодку.

О’Каллан положил руку на кобуру.

— Далеко до озера?

— Мы можем добраться туда во второй половине дня, но предупреждаю, задача не из легких.

— Это далеко?

Я спросила Харка. О’Каллан понял ответ.

— Если всего полдня, тогда идем. Мне нужен этот парень.

Он погладил ствол винтовки.

Харк протянул морду к О’Каллану.

— Теперь в нем есть страх.

Вода журчала в русле ручья, воздух был пропитан запахом мокрой полыни, когда мы направились вниз по каньону. Харк двигался впереди, а Йхсс и Сен то и дело взлетали на стенки каньона, пытаясь уловить запах.

Судя по развороту плеч, О’Каллан был предельно напряжен. До сих пор он вел себя так, словно террорист, за которым мы охотились, не имел оружия. Теперь сам охотник не снимал руку с револьвера. Свет играл на стволе винтовки. И это меня нервировало. Почему сейчас? Почему не с самого начала? Джонс мог сделать круг, вернуться и устроить засаду, а О’Каллан не настолько хорошо знал соршей, чтобы надеяться на их реакцию.

Мои разыгравшиеся гормоны подстрекали меня поверить ему. Стоит сблизиться с мужчиной, и невольно думаешь о нем лучше. Но я по-прежнему не могла понять своего спутника. Почему Безопасность посылает штабиста охотиться за каким-то преступником? Почему не вооруженный отряд? Почему одного? Объяснения О’Каллана, что нужно действовать тихо, чтобы не волновать туристов, не выдерживали никакой критики. Если в этой истерзанной солнцем глуши и бродили какие-то кретины, то они здорово умели прятаться.

Допустим, Джонс действительно контрабандист. Значит, должен иметь базы, сообщников, доступ к спутниковой связи и средства передвижения. Может, кровь навахо тянула его в это захолустье, но О’Каллан почему-то считает, что Джонс не знает местности… Вопросы накапливались, и мне становилось все более неуютно. Зато нравилось иметь паспорта Диархии.

Мы поели на ходу. Кое-как прожевали высококалорийные галеты и запили водой из фляжек. Цвет стенок каньона из грязно-желтого стал грязно-серым, но, несмотря на попадавшиеся ручьи, растительность по-прежнему была скудной. Жара испаряла пот, прежде чем он успевал охладить кожу. Сорши перепрыгивали из одного клочка тени в другой. Вороны взлетали на восходящих потоках теплого воздуха, ерошившего перья. Хриплое карканье тревожило тишину.

Трудно постоянно оставаться настороже, когда идешь по земле, где всего на два градуса прохладнее, чем в аду. Когда Харк внезапно вынырнул передо мной, я подскочила, словно испуганный кролик.

— Добыча близко.

Я несколько раз глубоко вздохнула, чтобы утихомирить тревожно бьющееся сердце.

— Где?

— Что случилось? — вмешался О’Каллан.

Поскольку то, что близко для соршей, может означать день ходьбы для меня, я настояла, чтобы они выучили наши меры длины.

— Меныие/болыие три мили, — сообщил Харк. В руке О’Каллана блеснуло стекло.

— Около трех миль? — переспросил он.

В его ладони лежал мой словарь жестов. Я напряглась. Он положил руку мне на плечо и заглянул в глаза.

— Мне это нужно, Соня. Если мы хотим достать Джонса, я должен уметь говорить с твоими друзьями.

Я смотрела на него, пока он не убрал руку.

— Ты мог бы спросить у меня разрешения.

— Да. Извини.

Чертовски скупой ответ… Но у меня не было времени докапываться до истины, спорить и что-то доказывать. Если верить Харку, Джонс скрывался в природной нише на северном берегу, как раз в том месте, где озеро Пауэлл питала болотная вода. Он не заметит нас, пока мы не окажемся на расстоянии выстрела. Но стоит нам очутиться на линии огня, как Джонс легко разглядит нас: на этих ста ярдах каменистой бесплодной почвы не было ни одной травинки, ни единого кустика.

— Не хочу, чтобы сорши пострадали, — сказал О’Каллан.

Если сорш решит прыгнуть, он покроет эту сотню ярдов в кратчайшую долю мгновения, но странная охота О’Каллана казалась мне все более загадочной. Впрочем, я не протестовала. Пусть делает, что хочет.

Харк наблюдал за мной. В оранжевых глазах переливалось сомнение. Гребень чуть приподнят.

— Ты веришь, женщина?

— Не слишком, воин. Держись начеку.

Пауэлл — мертвое озеро. Вонь едва не сбивала с ног. Вздутые трупы коров и оленей болтались в затхлой воде, обтекавшей Темный каньон в двух милях от самого озера. Ни тростника, ни лягушек, ни тамариска, даже вороны отказывались от падали, забившей берег. Я слышала, что когда-то озеро Пауэлл было красивым, но теперь превратилось в сточную канаву, смрадную и грязную. Впрочем, это не отпугивало желающих покататься на лодке.

Сдерживая рвотные спазмы, мы с О’Калланом приблизились к соршам, собравшимся под большим валуном на изгибе каньона. Сен растянулся на песке.

— Смотри.

Проследив за направлением когтя Сена, я увидела вход в пещерку, где прятался Джонс.

— Глупый. Нет второго выхода.

На полу пещеры было достаточно камней, чтобы скрыть Джонса, но если сорши утверждали, что он там, значит, так оно и есть. Я взглянула на О’Каллана.

— Ну? Как вы хотите это сделать?

О’Каллан больше не улыбался. Всякое подобие обаяния или дружелюбия сползло с него, как вторая кожа. Уловив запах исходящих от него феромонов, Харк резко повернул голову, встопорщил гребень и издал долгое тихое шипение, обнажив смертоносные клыки.

— Я дам ему один шанс, — решил О’Каллан. Он снял винтовку, пристроил ее на валуне и выпалил три раза, отбивая осколки от каменного края каньона.

— Джонс! Это служба безопасности. Бросай оружие и выходи!

В ответ — тишина.

О’Каллан выстрелил еще раз.

— Вылезай, сукин сын! Если мне придется выкурить тебя оттуда, считай себя мертвецом!

Ничего правдивее я от него не слышала.

У входа появилась темная фигура. Руки высоко подняты.

— Я безоружен.

Но О’Каллан не подумал расслабиться.

— Шагай медленно. И держи руки так, чтобы я их видел.

Он обернулся ко мне.

— Пошли за ним соршей.

Сорши не спускали глаз с О’Каллана. Я щелкнула языком, чтобы привлечь их внимание, и просигналила:

— Идите. Брать живым.

— Что-то не так, — ответил Харк.

Джонс, ковыляя и спотыкаясь, брел по камням. Жаркое марево превращало его в некое подобие чучела, по недоразумению научившееся ходить.

— Вперед. Сейчас!

Они заструились по скалам, словно зеленоватая вода. При виде соршей Джонс застыл. Сдавленный крик пронзил раскаленный воздух. Йхсс и Сен схватили его за руки, словно распяв между собой тело Джонса. Харк коснулся лапой его груди. На грязной голубой рубашке показались пять ярких капелек крови. Воин заклеймил свою добычу. Харк издал пронзительный победный клич, скорее для порядка, чем торжествуя… Сен и Йхсс молчали.

И были правы. Все прошло слишком легко. Теперь, когда между нами осталось не более пятидесяти ярдов, в поле зрения оказался испуганный, помятый, сломленный человечек. Городские кожаные туфли протерты до дыр, ремень туго затянут на впалом от голода животе. Изнеженное тело. Тело человека, привыкшего целыми днями просиживать в кресле. Он явно зарабатывал на жизнь не торговлей оружием. Вместо лица — побелевшая маска страха, глаза перебегают с одного сорша на другого. Он издавал негромкий унылый вой, очевидно, потеряв всякое представление о происходящем.

Если это террорист, то я Мэрилин Монро.

— Какого черта тут творится? — набросилась я на О’Каллана.

О’Каллан наконец расслабился. Но винтовки не опустил.

— Я выполнил свою миссию. С вашей помощью.

— Вот это все — миссия?!

Я сделала соршам знак оставаться на месте.

— Может, перестанешь наконец врать? Кто такой Джонс? Почему мы охотимся на него? Никакой он не террорист.

О’Каллан чуть наклонил голову. Губы раздвинулись в беззвучном смехе.

— Тут ты права. Небольшие неприятности с налоговой службой, и у него появился выбор: тюрьма или согласие сотрудничать. Он идеально подходит для опыта. Настоящая лабораторная крыса, если угодно. Что ж, свою роль он сыграл.

И О’Каллан, подняв винтовку, хладнокровно послал Джонсу пулю в сердце. Едва тело несчастного обмякло в лапах соршей, те мгновенно оцепенели. Совсем как ящерицы. Харк, находившийся как раз посредине между нами и соршами, тоже замер. Гребень опущен, язык подрагивает.

— Ублюдок! Поганый кусок дерьма!

О’Каллан по-прежнему целился в соршей. Торжествующая улыбка превратилась в кривую.

— Просто выполняю свою работу, Соня. Ты этого еще не поняла?

Поняла, и дьявол бы побрал меня, идиотку, за то, что не сообразила раньше.

— Тебе нужны сорши.

Он кивнул.

— Вы, тренеры этих тварей, просто мины замедленного действия. Министерство нуждается в охотничьих способностях соршей, но мы сами желаем их контролировать. Создадим феромоны в лабораториях. А я уже научился управлять соршами!

Сосредоточенность соршей казалась зловещей. Их словно окружала насыщенная электричеством аура, всегда предшествующая насилию. Кончик длинного хвоста Харка выжидающе дернулся.

— Ты никогда не доставишь их обратно без меня. Попробуй отвернуться, и они прикончат тебя так быстро, что не успеешь и глазом моргнуть.

— Ты, похоже, считаешь меня дураком?

Кривая улыбка исчезла.

— «Прыгун» будет здесь через час после моего сигнала. Клетки, транквилизаторы. Думаю, мы вполне справимся.

— Но зачем весь это спектакль? Почему бы просто не спросить меня? На этой планете десятки подобных существ! Почему именно моя команда?

— Министерство должно было видеть их в действии. Понять, как ты это проделываешь.

Не выпуская из руки винтовки, он вытащил из рюкзака прибор спутниковой связи.

— Прости, но ты, милая, должна смириться с мыслью, что это больше не твоя команда.

— Черта с два!

Я бросилась на него, но он прицелился. Я застыла. Черная дырочка ствола казалась огромной, как сама смерть.

Он так ничего и не понял. Харк был в десяти ярдах, а Сен и Йхсс — еще дальше. О’Каллан чувствовал себя в полной безопасности. Оружие при нем. Палец на курке.

Едва запах моего страха достиг его ноздрей-щелочек, Харк пришел в движение.

Знаменитый сорианский прыжок, сбивший с ног О’Каллана. Огромная зеленая пружина, вырвавшаяся на волю. Винтовка покатилась по песку, из разорванной сонной артерии хлынула кровь. Харк придавил О’Каллана к земле чешуйчатым коленом, подоспевшие Сен и Йхсс вцепились в раскинутые руки. Лицо О’Каллана побелело, как простыня. Губы шевелились, но язык уже не слушался. Ярко-красная кровь пульсировала и пузырилась. Тонкий язык Харка мелькнул в дюйме от растущего алого озерка в ямке между ключицами. Все трое выжидающе смотрели на меня, дрожа от нетерпения.

— Х-х-хорошо? — прошипел Харк.

Может, мне не стоило позволять им убивать и есть О’Каллана. Потом я часто думала, что подала соршам дурной пример, хотя, по правде говоря, они и без того считали всех людей, кроме меня, законной добычей. Но в тот момент это казалось единственно правильным. Мне хотелось бы жалеть о содеянном. Я не смотрела и пыталась не слышать того, что происходит за спиной. Молча вырыла неглубокую ямку в песке и похоронила тело Джонса, если его действительно так звали. У бедняги не было ни удостоверения личности, ни бумажника, полного кредитных чипов, ни друзей, ни семьи. Несчастная лабораторная крыса… понимал ли он сам, почему умирает?

Мы взяли снаряжение и оружие О’Каллана, а то, что осталось от его скелета, выбросили в узкий каньон и вернулись на базу Кагалия. Старуха-рейнджер не спросила, что случилось с О’Калланом, только с мрачной улыбкой наблюдала, как я топчу ногами его прибор спутниковой связи и таскаю в микроавтобус небогатые припасы.

Но на прощание она пожала мне руку.

Полагаю, у нас осталось дня два, пока в министерстве промышленности не всполошатся я не начнут искать О’Каллана. Когда они найдут его останки, увидят следы зубов на костях, то поймут, что им полакомился не кугуар и не койот. Кроме паспортов Диархии у нас осталось достаточно денег, чтобы исчезнуть с этой планеты, прежде чем кто-то начнет задавать неуместные вопросы. Думаю, пора снова брать контракты на охотничьи экспедиции. Это то, что мы делаем лучше всего, то, что жизненно необходимо соршам. Ну а мне не помешает увидеть кое-какие укромные уголки нашей галактики.


Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА


ВИДЕОДРОМ


ПРАВИЛА ДОЛГОЙ ИГРЫ

Зрителям еще неясно, что это за игра, каковы ее ставки и правила. На экране изможденный худощавый человек в длинном плаще, совсем не похожий на героя боевика, торопливо идет по подземной автостоянке. Его ждет враг. Обнажаются лезвия мечей, и игра под названием «Сруби голову Бессмертному» начинается. Фильм Рассела Малкехи «Горец» (1986) стал своеобразной вводной инструкцией по правилам этой игры. Их всего шесть:

1. Среди простых людей с давних времен живут Бессмертные, способные чувствовать друг друга.

2. Убить Бессмертного можно лишь отсечением головы.

3. Если Бессмертного убивает другой Бессмертный, личность и сила побежденного переходят к победителю и процесс этот сопровождается большим выделением энергии.

4. Нельзя драться в «святых местах».

5. Бессмертные не могут иметь детей.

6. Когда-нибудь останется только один — и это главная цель всех Бессмертных, стать тем самым последним.

Последний пункт изначально поставил под угрозу все дальнейшее существование игры. Фильм 1986 года заканчивался как раз тем, что главный герой, шотландский горец Коннор Маклауд (его роль исполнил европейский актер Кристофер Ламберт) побеждал последнего врага и оставался единственным Бессмертным на Земле.

Но картина имела оглушительный успех. Зрителю понравилась оригинальная (на ту пору) идея создателей фильма совместить современность и смертельные поединки на мечах. Кроме того, успеху в немалой доле способствовали великолепная музыка группы «Queen» и прекрасная игра актеров — Ламберта и экс-Бонда Шона Коннери. А законы Голливуда просты — если фильм понравился зрителям, надо снимать сиквел. Однако съемки продолжений спотыкаются о последний пункт правил…

Выход был найден — надо сказать, весьма замысловатый. Спустя пять лет, в 1991 году, Рассел Малкехи снял фильм «Горец 2: ускорение», в котором действие отнесено в 2025 год. Происхождение Бессмертных, никак не затронутое в первом фильме, находит научно-фантастическое объяснение. Оказывается, в стародавние времена они были сосланы на Землю с планеты Зьест, и когда их убивают, погибает только телесная оболочка…

Эта за уши притянутая ситуация была придумана лишь для того, чтобы оживить так полюбившегося зрителям импозантного Рамиреса, героя Шона Коннери, и потянуть повествование дальше.

Фильм откровенно провалился. Зрителю не нужно было мрачное и невнятное будущее с озоновыми щитами и прочими технелепостями, зрителю нравилась звенящая сталь на улицах современных городов. Кинопродюсеры это учли. И начиная с 1992 года запустили высокобюджетный сериал все с тем же названием «Горец». Коннор Маклауд появляется в пилотном фильме сериала и знакомит телезрителя со своим родственником, Дунканом Маклаудом. Эдриан Пол, исполнитель роли Дункана, гораздо больше похож на героя боевика — он симпатичен, хорошо сложен, владеет всевозможными видами единоборств, претендует на некоторую интеллектуальность, совмещенную с гедонизмом. Шестой пункт правил, так препятствовавший продолжениям, тут был не то чтобы забыт, а просто отодвинут в неопределенное будущее. Принцип «Останется только один» стал всего лишь слоганом, а Бессмертных, обитающих бок о бок с нами, оказалось несметное количество. Каждая серия первых сезонов сериала была построена по одной и той же схеме: титры под песню Фредди Меркури, встреча Дункана с очередным Бессмертным, исторический экскурс в какую-нибудь эпоху и страну, затем поединок, сверкающие мечи, летящие головы и эффектные кадры высвобождения энергии. Все это на фоне любовной интриги, переходящей из серии в серию.

Иногда, правда, встреченные Маклаудом Бессмертные, друзья или враги, оставались в живых, чтобы появиться в последующих сериях. Например, симпатичная Аманда (Элизабет Грэйсен), вороватая Бессмертная подружка Дункана, впоследствии исправилась и даже получила собственный небольшой сериал-клон «Горец: бессмертный ворон» (1998), где бывшая грабительница помогает полицейскому расследовать сложные преступления.

Сериалы эти неоднократно показывались по разным каналам отечественного ТВ, и наш зритель сам может судить, насколько удачными оказались оба проекта. Создатели сериала «Горец» довольно быстро поняли, что предложенная схема серий примитивна и быстро выдыхается. Попытки разнообразить бесконечные батальные приключения Дункана неоднозначными этическими ситуациями к особому успеху не привели, но сериал несколько оживили. Кроме того, появилась еще одна каста — Наблюдателей за Бессмертными. Один из Наблюдателей, Джо Доусон (Джим Бирнс), вопреки клановым законам стал другом Маклауда, что опять-таки разнообразило игру.

Однако голливудские продюсеры не унимались, стараясь выкачать из модного сюжета максимум прибыли. В 1994 году мультипликационным фильмом «Горец: приключения начинаются» (режиссер Фредерик Дубовски) был запущен цикл анимационных похождений Бессмертных меченосцев. Как отрубленные головы согласуются с воспитанием детишек, на которых был ориентирован сериал, мало кто задумывался… В том же 1994 году режиссер Эндрю Морахан опять явил миру Коннора Маклауда, сняв третий кинофильм о Бессмертном шотландце: «Горец 3: волшебник». На этот раз Горец номер один из научно-фантастического будущего перенесся в фэнтезийное настоящее: ему предстоял смертельный поединок со злобным японским магом…

Но не дано было герою Ламберта прожить дальше четвертого фильма… Создатели киноленты «Горец 4: конец игры» (2000) в попытках выжать последние капли из набившего оскомину квеста попытались оживить сюжет, вновь сведя вместе двух родственников из клана Маклаудов и соединив несоединимые линии двух сериалов: кино и телевизионного. Какая-то из этих линий должна была победить. Победила телевизионная. Ведь вслед за Дунканом из сериала в фильм просочились и Наблюдатели, и Джо Доусон, и самый старый из Бессмертных пятитысячелетний Метос. Сам фильм сильно напоминает пусть более продолжительную и дорогую (бюджет 15 миллионов долларов), но очередную часть сериала.

Оказывается, когда-то давно Коннор Маклауд убил священника, который отправил на костер его мать. Священник ожил, стал Бессмертным и начал мстить. Когда-то давно Дункан Маклауд женился на будущей Бессмертной и, чтобы сделать любовь воистину вечной, зарезал жену. Та ожила, стала Бессмертной и тоже мстит, объединившись с бывшим священником, который представляет собой совсем обнаглевшее воплощение мирового зла. Правила ему не писаны, он убивает Бессмертных даже в «святых местах». И попутно доказывает, что не только «хорошие» Бессмертные могут объединяться — он сам создает послушный прайд из неумирающих «отморозков». Тогда братья Маклауды решают, что не смогут каждый в одиночку справиться со злом и один из них должен убить другого, чтобы личная мощь объединилась в одном человеке. Угадайте, кто победит в братоубийственной схватке?

Это первая самостоятельная работа в кино режиссера Дугласа Арникоски. До сей поры он поучаствовал во многих известных фильмах («Факультет», «От заката до рассвета», «Страх и ненависть в Лас-Вегасе», «Четыре комнаты») в качестве первого помощника режиссера. Однако, похоже, даже работа с такими грандами, как Терри Гиллиам, Роберт Родригес, Квентин Тарантино, не очень многому его научила. Он пытается экспериментировать в духе своих бывших учителей, но попытки эти только вносят сумбур в видеоряд. Подобные эксперименты — единственное, что отличает фильм от сериала. Остается только надеяться, что название «Конец игры» окажется пророческим и головы наконец перестанут падать с плеч несчастных Бессмертных.


Дмитрий БАЙКАЛОВ


ЗАПОЗДАВШИЙ СТАРТ

Продолжаем знакомить наших читателей с историей европейского фантастического кинематографа. Сегодня — горизонты болгарской кинофантастики.


В европейскую фантастическую семью Болгария, вопреки богатейшей фольклорно-сказочной истории, вошла едва ли не последней — в 1920-е годы. Упущенное, однако, было наверстано довольно быстро: именно в Болгарии еще в 1922 году Светослав Минков создал самое первое в мире издательство фантастики «Аргус», затеявшее опять-таки первую в жанре книжную серию — «Галерея фантастики».

Но то — фантастика литературная. Другое дело — кинематограф. Болгарское кино всегда славилось своими реалистическими притчами и документалистикой. Фантастические же сюжеты здесь не получили должного развития даже в 60-е, когда началось повальное увлечение кинокосмосом и кинороботами на территории всего соцлагеря. Конечно, элементы фантастического допущения, художественной условности болгарское реалистическое кино использовало и использует довольно часто, как, например, в «Иллюзии», «Последнем лете» или «Ветре путешествий», но минимальность и несамоценность этих элементов не позволяет зачислить эти фильмы в раздел кинофантастики.

Впрочем, «недоразвитость» НФ-кинематографа Болгарии — следствие не столько «неразумения» кинодеятелями специфики жанра, сколько недостаточной (даже в «лучшие» коммунистические годы) материально-технической базы. Кроме того, в болгарском киномире просто не нашлось таких отчаянных популяризаторов жанра (каковыми в советском кино были, например, П. Клушанцев, Р. Викторов или В. Та-расов), которые обладали бы изрядной пробивной силой, ставшей важнейшим фактором при создании НФ-кино в условиях тотальности соцреалистической идеологии.

Конечно, много говорить о явлении под названием «болгарская кинофантастика» невозможно, ибо такое явление почти неразличимо на фоне европейского и тем более мирового кино. Так же довольно сложно рассуждать здесь о каких-либо четких тенденциях. Однако это не означает, что болгары совсем уж не предпринимали попыток поднять национальный НФ-кинема-тограф на заметный уровень.

«Болгарское присутствие» (пока еще в качестве стажеров, практикантов) в мире кинофантастики началось только в 1967 году с совместной с советскими кинематографистами работы над экранизацией романтической фантасмагории Александра Грина «Бегущая по волнам» (реж. Павел Любимов). Впрочем, привязанность киновоплощения гриновского романа к фантастике весьма относительна.

Первой же болгарской картиной, созданной в жанре НФ, стал двухсерийный фильм «Третья от Солнца» (1972), в основу которого легли рассказы Павла Вежинова из его сборника «Синие бабочки».

Эту философско-фантастическую ленту, посвященную популярной теме Контакта, болгарские критики поспешили окрестить самым амбициозным проектом отечественного кинематографа. В известной степени так оно и есть: к созданию фильма «были привлечены лучшие силы всех кинопрофессий» (А. Александров), а сложные комбинированные съемки и технические «примочки» осуществили умельцы с чешской киностудии «Барандов». Наконец, режиссером картины стал обласканный критикой и кинофестивалями Георги Стоянов, а сценарий написал сам Павел Вежинов.

Спустя несколько лет кинематографисты снова обратились к творчеству Павла Вежинова. В 1979 году на киностудии «Баян» была экранизирована известнейшая фантастическая повесть писателя «Барьер» (реж. Христо Христов) — красивая аллегорическая история о девушке Доротее (эдакой болгарской «сестрице» беляевского Ариэля), наделенной множеством удивительных способностей, в том числе умением летать и даже вовлекать в свои полеты других. Режиссер точно уловил и отобразил на экране трагический пафос повести: неизбежность столкновения полета творческой души и приземленности обывательского рационализма.

«Барьер», кажется, единственный болгарский фантастический фильм, известный российским зрителям — в 1981 году лента шла в нашем прокате.

Упомянув об отсутствии тенденций в болгарской кинофантастике, автор этих заметок упустил следующее. По крайней мере одна тенденция прослеживается отчетливо: в основе большинства болгарских Нф-фильмов лежат литературные произведения.

Вышедший в 1974 году фильм «Ламия» по одноименной повести Николая Хайтова поставил опять-таки «мэйнстримовский» режиссер — Тодор Динов. По жанру — это историко-героическая фэнтези, повествующая о событиях дохристианской эпохи. Герой этой красочной картины вступает в смертельное противоборство с власть предержащими и силами Зла, уничтожив главный «символ страха и покорности» Ламию — мифическое животное с собачьей головой и змеиным хвостом. И все это, конечно, густо сдобрено пафосом народной освободительной борьбы.

Ну, а что же Космос?

Космос молчал…

После «экспериментального» размаха «Третьей от Солнца» болгарское кино долго не решалось продолжить освоение космической темы — не по карману. Наконец, в 1981 году на экранах появилась новая киноверсия Контакта — фильм-размышление «Пришествие» (реж. Иван Грабчев) по мотивам одноименного романа известного журналиста Петра Деляна. Собственно пришествия братьев по разуму так и не показали. Научная фантастика смещена на второй план, почти низведена до художественной условности. Она скорее подразумевается, чем присутствует явно. Камерный сюжет ленты неторопливо развивается в небольшом провинциальном городке, где молодой ученый, всю сознательную жизнь занимающийся поиском следов инопланетных цивилизаций, пытается убедить население в том, что имел контакт с пришельцами. Зритель, правда, так и не узнает, «а был ли мальчик»? Сюжет и идея фильма сводятся к размышлениям о готовно-сти-неготовности человечества к реальному Контакту, авторы довольно удачно моделируют человеческое поведение, реакцию разных людей на возможность такого «пришествия», однако при этом полностью пренебрегают динамикой, не говоря уже о зрелищности. Не всякий зритель выдержит полтора часа экранного времени в томительном ожидании несостоявшегося Контакта.

Вышедшая в 1985-м экранизация популярной детской фантастической дилогии классика болгарской литературы Елина Пелина «Ян Бибиян» привела в замешательство критиков. Во-первых, постановщиком фильма выступил известнейший режиссер кукольного театра Васил Апостолов, а во-вторых, жанр картины — кукольно-игровой фантастический мюзикл — для болгарского кинематографа был неожиданным и новаторским. Фильм получил неоднозначные отклики в прессе, упрекали режиссера в излишне вольной трактовке классической повести, в модернизме. Между тем «Ян Бибиян» стал одной из редких удач болгарской кинофантастики именно в силу своей экспериментальности, смелого синтеза жанров кукольного и игрового кино, фантастики приключений и музыкальной комедии.

Одновременно «Ян Бибиян» оказался последним фантастическим фильмом социалистической Болгарии. Фантастика надолго ушла из кино, если не считать советско-болгарского приключенческого сериала Станислава Говорухина «В поисках капитана Гранта» (1985) по роману Жюля Верна.

Затянувшаяся пауза была прервана лишь в 1990-е, когда на экраны вышел очень неплохой фильм Владимира Штерянова «Стреляющие ангелы» (1993), снятый по мотивам рассказов самого режиссера и А. Еленкова. Сказочно-аллегорическая фантастика с элементами «комедии ужасов», поставленная при участии российских и швейцарских кинематографистов, рассказывает о сумасшедшем скульпторе, который всю жизнь ваял статую Бога. Но она оставалась мертвой и безмолвной, пока по ходу сюжета невесть откуда не появился загадочный и страшный «магический глаз»…

И совсем уже недавно, в 1999 году, небогатую коллекцию болгарской кинофантастики пополнил еще один образчик кинофэнтези — «Маги» (реж. Иван Георгиев и Николай Лазаров).

В последние годы время от времени появляются фильмы пограничных жанров (гротеск, аллегория). Увы, современное болгарское кино переживает до боли знакомые проблемы. Главная национальная киностудия «Баян» сегодня занимается не столько кинематографией, сколько зарабатыванием денег: «сдает в аренду» болгарскую природу для натурных съемок западным студиям.


Евгений ХАРИТОНОВ
________________________________________________________________________

Избранная фильмография

1967 — «Бегущая по волнам» (СССР — Болгария; реж. П. Любимов) 1972 — «Третья от Солнца» (реж. Г. Стоянов)

1974 — «Ламия» (реж. Т. Динов)

1976 — «Русалочка» (СССР — Болгария; реж. В. Бычков)

1979 —«Барьер» (реж. Х. Христов)

1981 — «Пришествие» (реж. И. Грабчев)

1985 — «Ян Бибиян» (реж. В. Апостолов)

1985 — «В поисках капитана Гоанта» (СССР — Болгария; реж. С. Говорухин)

1993 — «Стреляющие ангелы» (Болгария — Россия — Швейцария; реж. В. Штерянов)

1999 — «Маги» (реж. И. Георгиев и Н. Лазаров)



РЕЦЕНЗИИ

БОЙЦОВСКИЙ КЛУБ (FIGHT CLUB)

Производство компаний Art Linson Productions и Fox 2000 Pictures, 1999.

Режиссер Дэвид Финчер.

В ролях: Эдвард Нортон, Брэд Пип, Хелена Картер, Мет Лоаф.

2 ч. 13 мин.

________________________________________________________________________

Многие поспорят, можно ли назвать этот фильм строго фантастическим. Но постмодернистская антиутопия о восстании неолуддитов, корнями уходящая еще в «Механический апельсин» Берджеса — Кубрика и заканчивающаяся воистину апокалиптическим финалом, который означает фактическую гибель западной цивилизации, вполне может быть отнесена к жанру фантастики. К тому же этот фильм о том, как доктор Джекиль наконец встретился и подружился с мистером Хайдом.

Дэвид Финчер начинал свою карьеру в кино как ассистент фотографа и оператора. В этой ипостаси он умудрился поработать в таких знаменитых фантастических картинах, как «Индиана Джонс и Храм судьбы», «Бесконечная история» и «Звездные войны: возвращение джедая», что сулило ему впоследствии блестящую карьеру. Однако режиссерская стезя показалась ему более заманчивой, и в начале девяностых он уже серьезно заявил о себе как о постановщике, сняв «Чужого-3» (1992). Но по-настоящему талант Финчера раскрылся в жутковатом полумистическом триллере «Семь» (1995). Именно тогда сформировались его жесткая натуралистическая манера съемок и страсть к неожиданным сюжетным ходам. Там же, в фильме «Семь», началось его сотрудничество с восходящей звездой Голливуда Брэдом Пипом.

Мелкий клерк Джек (Эдвард Нортон) начинает совершать странные поступки, несколько отдающие мазохизмом. Однажды он встречает Тайлера (Брэд Пип), нигилиста и инсургента со странной философией о пользе разрушения и саморазрушения. Они создают «Бойцовский клуб», где уставшие от жизни служащие могут вволю помахать кулаками, выплескивая наружу свои дикие инстинкты. Сеть таких клубов вскоре становится огромной, охватив почти всю страну. Но «Бойцовский клуб» — это только начало, первая попытка сконцентрировать деструктивную энергию сотен тысяч людей. Что-то будет дальше…

Тем, кто решит посмотреть этот фильм, не советую нажимать кнопку «пауза» на последнем кадре перед титрами. Этим кадром Финчер пытается доказать, что он отнюдь не меньший хулиган и нигилист, чем его персонажи.


Тимофей ОЗЕРОВ

ТОМАС И ВОЛШЕБНАЯ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА (THOMAS AND THE MAGIC RAILROAD)

Производство компаний Destination Films и Guiiane Pictures, 2000.

Режиссер Бритт Оллкрофт.

В ролях: Алек Болдуин, Питер Фонда, Мара Уилсон, Коди Макмэйнс.

1 ч. 25 мин.

________________________________________________________________________

Этот фильм — очередная попытка составить конкуренцию студиям Диснея на ниве производства добротной и доброй семейной фэнтези. Впрочем, не вполне удачная, даже несмотря на участие звезд изрядной величины. Не помогло и то, что полнометражная лента снята по мотивам популярного сериала середины восьмидесятых «Паровоз Томас и его друзья». Кстати, режиссером фильма выступила Бритт Оллкрофт, когда-то продюсировавшая оригинальный сериал. Это ее первая режиссерская работа в кино.

Мир, очень похожий на наш. Отличие только в том, что по рельсам ездят разумные паровозы. Может быть, сказывается влияние расположенной неподалеку волшебной страны, в которой все средства транспорта разумны. Попасть в эту страну можно либо по секретной железнодорожной ветке, либо при помощи золотой пыли.

Не все с этим согласны. Возникает главный отрицательный персонаж — злобный Дизель, мечтающий погубить симпатичных обитателей волшебной страны и стать царем рельсов. Тут-то и должна прийти помощь из нашего мира в лице дедушки, его внучки и соседского мальчика.

Не знаю, по какому принципу велся кастинг (подбор актеров для фильма), но не могу не отметить один забавный факт — главные роли сыграли представители крупнейших актерских династий Голливуда. Роль дедушки исполнил Питер Фонда (сын Генри Фонды, брат Джейн Фонды, отец Бриджит Фонды), а роль Кондуктора, проводника между мирами — Алек Болдуин, старший из знаменитой актерской четверки братьев Болдуин. Совпадение? Не знаю. Одно могу сказать: при таком маленьком бюджете (двадцать миллионов) и низком уровне постановки спецэффектов даже звезды не сделают фильм конкурентоспособным. Что и показал прокат. Хотя любые фильмы такого рода, интересные и детям, и взрослым, крайне полезны. Должно же хоть что-то объединять поколения. Словом, есть возможность спокойным вечером сесть в мягкое кресло и вместе с детьми посмотреть кассету.


Ярослав ВОДЯНОЙ


ДОМ ДЛЯ ИДИОТА

Передается ли любовь к фантастике по наследству? Наверное, об этом задумались кинозрители, когда в 1993 году на экраны вышел фильм «Урод». В его титрах значился режиссер Роман Качанов-младший, сын и тезка знаменитого мультипликатора, автора трилогии о Чебурашке, очаровательной лирической ленты «Варежка» и гордости «Союзмультфильма» полнометражной «Тайны Третьей планеты», снятой по повести Кира Булычева.


Герой фильма «Урод», исполненный Никитой Высоцким, родился уже взрослым, вполне сформировавшимся мужчиной, да еще с уникальным даром перевоплощаться во всех, кого он встречал, с кем говорил, о ком читал. Увидав фильм с Арнольдом Шварценеггером в главной роли, он становился непобедимым бойцом, прочитав «Кама сутру» — гениальным любовником… Этот сюжет придумал Иван Охлобыстин, к тому времени уже известный как актер, исполнитель главной роли в замечательном фантастическом фильме режиссера Никиты Тягунова «Нога» (1991). Персонаж Охлобыстина потерял в Афганистане ногу, и она превратилась в «двойника», забравшего у своего бывшего хозяина все самые плохие черты и ставшего злодеем и насильником. В основе сценария, написанного покойной Надеждой Кожушаной, лежит сюжет одноименного рассказа Уильяма Фолкнера, однако внимательный зритель явно заметит здесь следы гоголевского «Носа» и стивенсоновского «Доктора Джекила…»

После выхода фильма «Урод» прошло несколько невеселых лет. Скончались мультипликатор Роман Качанов-старший и режиссер Никита Тягунов. Изменилась экономическая ситуация, российское кино впало в глубокую апатию, из которой так и не выбралось по сей день. Роман Качанов-младший успел эмигрировать, а потом снова вернуться. Иван Охлобыстин за это же время сыграл несколько интересных ролей («Над темной водой», «Мания Жизели», «Приют комедиантов», «Старые песни о главном — 2» и др.). И два года назад на видеокассетах появился фильм «Максимилиан», режиссером которого снова значился Роман Качанов, а автором сценария — Иван Охлобыстин.

Герой фильма — гений земли Русской. Он дает всем точные советы и вообще творит невероятные чудеса, однако в финале оказывается самым обыкновенным человеком, а вот другой персонаж, поверивший в него, возносится на небо…

Годом спустя вышла картина «ДМБ», снятая тем же дуэтом.


Корр.: Вы задумывались о жанре своих фильмов?

И. Охлобыстин: Если заняться самоопределениями, то «Урод» — это такая бытовая фэнтези. Ее герой — максималист, человек, который абсолютно верит во все увиденное. Настолько, что оказывается способен к перевоплощению. Если человек во что-то верит по-настоящему, то непременно происходит чудо, а этот человек верит во все…

Корр.: Значит, «Максимилиан» в чем-то продолжает тему, начатую «Уродом»?

И.О.: Можно сказать и так. Хотя он сначала был пьесой, назывался «Максимилиан-столпник» и шел во МХАТе… Ну а «ДМБ» — это уже совсем другая стилистика.


Фильм «ДМБ» — комедия о современной российской армии. По мнению авторов, этот мир сам по себе настолько фантастичен, что тот, кто побывал в нем, уже не удивится, увидев летающую тарелку или двухголового милиционера, зато вполне может прогуляться по улице вместе с «Чебурашкой, который ищет друзей»… Вот еще одно возвращение назад, в детство, аллюзия творчества великого мультипликатора…


Корр.: Расскажите, как вы вообще начали работать вместе с Качановым-младшим?

И.О.: Вначале было все наоборот. Мы вместе учились во ВГИКе: но Роман — на сценарном факультете, а я на режиссерском. Он написал сценарий для моей первой учебной киноработы, мне очень не понравилось, как он это сделал, и следующий сценарий я писал уже сам. Так я стал сценаристом. А через какое-то время я написал сценарий фильма «Урод», и Роману он настолько понравился, что сценарист сам взялся за съемки. Так он стал режиссером… Сценарий, кстати, я написал дня за три, но сам фильмы по своим сценариям снимать не люблю. Сначала сценарий хотел купить Федор Бондарчук, но, по обыкновению, долго обещал и не покупал, а потом пришел Роман и решил все довольно быстро…


Еще в 1988 году была снята трехчастевка «Чушь, или Рассказ ни о чем». Ее поставил студент мастерской И. Таланкина Иван Охлобыстин, а сценарий написал учащийся мастерской К. Парамоновой Роман Качанов. Сейчас эта работа почти забыта, но именно она дала начало этому замечательному тандему…


Корр.: Вы сами оцениваете свои фильмы как фантастику?

Р. Качанов: Фантастика — это то, что мы все не хотим видеть. Потому что где-то обязательно есть летающие тарелки, есть какие-то невероятные вещи, а у меня в фильмах они просто проявляются, как на фотобумаге. Причем я стараюсь, чтобы эта фантастика была максимально органично вплетена в реальность фильма. Ведь каждое кино — маленькая новая реальность, которую нам дают с экрана и в которую мы верим как в абсолютную реальность… или почти абсолютную. И если в нее привносятся элементы, знакомые по фантастической литературе, то мы все равно стараемся это сделать так, чтобы она воспринималась как некая иная действительность. Рано или поздно мы обязательно придем к настоящему фантастическому фильму, но это будет позже…

Корр.: И кто же для вас «настоящий фантаст»?

Р.К.: Мой авторитет в фантастике, а может быть, и не только в фантастике, — это Кир Булычев. Потому что я столкнулся с ним на каком-то очень важном этапе своего взросления и рос с его книгами. Кир Булычев однажды просто перевернул мою жизнь и внес фантастику в мое мировосприятие. Все его произведения сделаны на такой правде жизни, добре и улыбке, что в них веришь без оглядки.

Мне хотелось бы, так или иначе, вернуться к «Тайне Третьей планеты» и, может быть, создать римейк. Или сделать эту вещь как радиопостановку или театральное шоу, мюзикл или рок-оперу… Представьте себе, скажем, Гарика Сукачева в роли одного из капитанов. Наверное, всех людей тянет к истокам, а это мои истоки…

И.О.: Один из любимых моих писателей — это Роджер Желязны. Больше всего нравится «Мастер снов». Очень люблю Толкина. Такая классическая фэнтези… Мой любимый фильм «Дракула Брэма Стокера», снятый Фрэнсисом Фордом Копполой, и «Битл Джус» Тима Бэртона.


Сейчас Роман Качанов снимает новый фильм по сценарию Ивана Охлобыстина. Картина называется «Даун Хаус», в ее основе лежит сюжет романа Федора Достоевского «Идиот». Герои классика одеты в яркие костюмы, странным образом совмещающие элементы народного кича и современной высокой моды, действие романа перенесено не то в наши дни, не то в некое гротескное карнавальное вневременье… По жанру эта картина ближе всего к фантасмагории.


Корр.: Как возник этот странный замысел: снять фантасмагорию по Достоевскому?

И.О.: Идея фильма принадлежит Роману, он и попросил меня написать сценарий. В принципе, все осталось, изменена только речь персонажей — она отчасти стилизована под язык Достоевского, но только смешно стилизована, а отчасти «осовременена». Сюжетная линия осталась прежней. Даже если что-то мы опускаем, то непременно даем некий аналог. Действие протекает в современных декорациях, и то, что у Достоевского длится месяцы, у нас проходит за несколько дней.

Корр.: Как вы думаете, Достоевский не обиделся бы на такую трактовку его произведения?

И.О.: Я думаю, что живи он в наши дни, поступил бы так же. Только более талантливо, более круто, что ли… Впрочем, надо признаться, я не люблю Достоевского, считаю его великим автором, но не люблю. Он для меня слишком печален…

Корр.: Я слышал, что в работе над фильмом активно применяются компьютерные эффекты.

И.О.: Да, всевозможные иллюзии, сны и так далее.

Корр.: Кто придумал название?

И.О.: Название «Даун Хаус» придумал я. «Даун» — это потому, что он идиот, сумасшедший. А «Хаус» — это и музыка, и дом в переводе. У нас в фильме будет много музыки в стиле «хаус», главный герой танцует под эту музыку, под нее он в свое время сошел с ума, лег в клинику… Это музыка его отчуждения от социума.


Андрей ЩЕРБАК-ЖУКОВ

ПОЛЮБИТЕ МИСТЕРА ХАЙДА

Р. Л. Стивенсон умер в 1895 году — как раз в год первого киносеанса братьев Люмьер. Сложись его судьба более счастливо, он, как и Герберт Уэллс, мог бы писать сценарии по сюжетам собственных романов. Во всяком случае, эмоциональный шотландец наверняка не преминул бы высказаться по поводу экранизации своего самого знаменитого фантастического романа.


Еще до первой мировой войны роман Стивенсона «Странная история доктора Джекидя и мистера Хайда» был экранизирован четыре раза! Своим первым появлением на киноэкране легендарные Джекиль и Хайд обязаны американской фирме «Зелиг Полископ», в 1908 году заснявшей на пленку популярный спектакль театра Салливана. Это произошло определенно раньше экранного рождения других культовых героев кинофантастики, включая таких «патриархов», как Голем, Мумия и Франкенштейн. В 1910 году «Странная история…» была экранизирована в Дании, в 1912–1913 годах — снова в Америке. Все рекорды побил 1920 год, когда роман экранизировали трижды (!), причем одна из версий (режиссера Д. Робертсона, с Джоном Барримором) прочно утвердилась в истории кино.

Чем объяснить такую популярность? Знатокам творчества Стивенсона известно, что в основу художественной «идеологии» романа был положен кальвинистский догмат о беспрестанном противоборстве Добра и Зла в душе человека. Однако к моменту появления первых экранизаций истории о Джекиле и Хайде смятение в умы вносило уже не учение отцов церкви, а теория венского профессора психиатрии доктора Фрейда, разъяснившего каждому обывателю, что под покровом его добропорядочного сознания дремлют мрачные, зверские комплексы и инстинкты. Не будем, конечно, излишне горячиться, настаивая, что главный импульс к постановке «Зелига» дала «Психопатология обыденной жизни», а три экранизации 1920 года стали ответом «киношников» на работу «По ту сторону принципа удовольствия» (кстати, тоже 1920 год), но некое рациональное зерно здесь, без сомнения, есть.

Были, впрочем, резоны и чисто кинематографические. Перед первой мировой войной немое кино в полной мере стало актерским искусством. Показать в одном фильме, как один и тот же актер играет двух контрастных персонажей, попеременно появляясь то в маске добродетели (доктор Джекиль), то в личине зла (мистер Хайд), было заманчивой целью и для продюсеров, и для актеров.

Не удивительно, что именно после такой роли Джон Барримор «проснулся» настоящей голливудской кинозвездой. Ипостасями его героя стали любознательный энтузиаст-ученый с открытым, мужественным лицом и почти карикатурный злодей, чей мрачный взгляд словно гипнотизировал вас из-под полей низко надвинутой шляпы.

Однако в фильме режиссера Робертсона как бы за кадром остался сам магический процесс превращения Джекиля в Хайда — и обратно, то есть та самая научная (или квазинаучная) «пружина», благодаря которой любая сказка превращается в «сайнс фикшн». В романе Стивенсона все объясняется действием некоего эликсира, принимая который, герой радикальным образом меняет свойства своей натуры и внешности, причем к концу романа Хайду все труднее возвращаться в состояние Джекиля (здесь явно проглядывает еще один слой «идеологии» авторского замысла — под эликсиром, скорее всего, следует понимать алкоголь или наркотик). Но то, что легко изобразить на бумаге, куда как труднее заснять на кинопленку, особенно в эпоху, когда не только компьютерных эффектов, но и самого понятия «компьютер» еще не существует.

Головоломную для своего времени задачу решил режиссер Рубен Мамулян в голливудской постановке 1931 года. Его экранизация «Джекиля и Хайда» и по сей день остается самой глубокой по смыслу и самой яркой по актерскому исполнению. Джекиля-Хайда сыграл Фредерик Марч, получивший за эту роль «Оскара». На славу поработали художники-гримеры: «неандертальский» облик Хайда (грива жестких волос, выдающиеся надбровные дуги, огромные зубы, волосатые кисти рук) не только раскрыл идею о пробуждении звериного начала в homo sapiens, но и стал одной из «эмблем» Голливуда. Зрителям надолго запомнился пещерный дикарь в черном смокинге. Заметно усложнились и сюжетные мотивировки. На смену абстрактному злодейству пришла животная похоть с оттенком садистской жестокости, прекрасно обыгранная в эпизодах с проституткой Айви (Мириам Хопкинс). Уличная «жрица любви» испытывает своеобразное патологическое притяжение к звероподобному Хайду и становится его жертвой.

Но по-настоящему не раскрытым и по сей день достижением фильма стал процесс трансформации Джекиля-Хайда. Анализируя эти превращения, особенно в финальной сцене, когда на глазах полицейских умирающее звероподобное существо превращается в благородного джентльмена, современные исследователи приходят к выводу, что такого эффекта нельзя было добиться ни применением специальных фильтров, ни покадровым монтажом.

На фоне этого шедевра довольно бледной выглядела следующая голливудская экранизация. Снимавший в 1941 году для студии «Метро Голдуин Майер» Виктор Флеминг уже находился под пятой небезызвестного «кодекса Хейса», и, возможно, поэтому ни сам Джекиль-Хайд в исполнении знаменитого Спенсера Трейси, ни стивенсоновский сюжет не произвели особого впечатления на зрителя. Основные комплименты снискала актриса Ингрид Бергман, сыгравшая Айви (на этот раз не проститутку, а барменшу) в духе загадочных «роковых женщин».

Все же, надо отдать должное, и этот фильм был полноценной и уважительной экранизацией романа Стивенсона. В 50-е годы роман становится благодатной почвой для пародий и «модернизированных» версий. Строго говоря, начало этому было положено еще до второй мировой войны («Когда Квэкель создал Хайда», 1920, «Доктор Пикель и мистер Прайд», 1925), но тогда на фоне серьезных интерпретаций Робертсона и Мамуляна пародии остались практически незамеченными. Начиная же с 50-х к первозданному варианту стивенсоновского сюжета кинематограф больше не возвращался.

В 1953 году пара известных американских комиков Эббот и Костелло предстала в виде американских полисменов, направленных на стажировку в Лондон. Там друзья встречали доктора Джекиля (его играл известный по «Франкенштейну» Борис Карлофф), и после инъекции его эликсира один из друзей-«копов» превращался в монстра. Ценным в этой пародии было, пожалуй, только то, что герои Стивенсона даже здесь оказались в первом ряду культовых персонажей мирового кино — позднее Эббот и Костелло пародировали «Франкенштейна», «Мумию», «Человека-невидимку»… В 1951 году в Голливуде на свет появился «Сын доктора Джекиля», в 1957-м — «Дочь доктора Джекиля», но, увы, оба ребенка не умножили славы своего родителя.

Несколько большего успеха в новой интерпретации романа добились соотечественники Стивенсона — британцы. В 1960 году известный мастер готического «хоррора» Теренс Фишер поставил фильм «Два лица доктора Джекиля». Его примечательной особенностью стал невзрачный, хиреющий ученый Джекиль (П. Мэсси) и обольстительный, элегантный злодей Хайд (К. Ли). К числу других пикантных находок следует отнести не только нарочито «тлетворную» атмосферу действия (в кадре постоянно присутствуют образы сексуальных извращений и жестокости — проститутки, лесбиянки, трансвеститы, собачьи бои, мертвецы, ампутированные конечности и т. д.), но и то, что переродившийся Джекиль становился… любовником своей собственной жены. В 1972-м свою новаторскую версию предложил режиссер Рой Уорд Бейкер: в его фильме «Доктор Джекиль и сестра Хайд» вторым «я» ученого стала красивая женщина с порочными наклонностями. В числе достоинств фильма критики отметили поразительное внешнее сходство актера Ральфа Бейтса и актрисы Мартин Безвик. По более традиционному сценарию развивались события в фильме Стивена Уикса «Я, монстр» (также 1972 год). Здесь доктор Джекиль был последователем Фрейда и изобретал препарат, способный выпускать на волю подавленные комплексы и желания. Главные роли здесь сыграл знаменитый дуэт британского фильма ужасов — Крис Ли и Питер Кушинг. Последней искрой затухающего интереса британского кино к этому «вечному сюжету» стал фильм Джерарда Кикойна «На грани здравого смысла» (1989), где почти не изменившийся внешне Джекиль превращался в легендарного убийцу-маньяка Джека Потрошителя.

Если вернуться к Голливуду, то здесь история Джекиля и Хайда могла стать оболочкой даже для сюжета о расовых противоречиях. В фильме «Доктор Блэк и мистер Хайд» (1976, режиссер Уильям Крейн) чернокожий ученый так усердствовал в своих экспериментах, что превращался в белого негодяя. Интересно, что обе роли в этой антирасистской комедии сыграл негритянский актер Берни Кейси. В 1980 году гротескноуродливый герой Оливера Рида («Доктор Хекиль и мистер Хайп» Ч. Гриффита) в отчаянии принимал ядовитое зелье, но не погибал, а становился красивым мерзавцем…

После этого комедийного «хор-рора» голливудские продюсеры не вспоминали о Джекиле и Хайде целых пятнадцать лет — чтобы затем, почти одновременно, выпустить на экран фантастическую комедию Дэвида Прайса («Доктор Джекиль и мисс Хайд») и фантастико-историческую драму Стивена Фрирза («Мери Рейли»).

О примерах «сексуальной трансвестии» Джекиля-Хайда уже упоминалось. Можно добавить, что начало этой традиции было положено еще в 1917 году немой американской комедией «Мисс Джекиль и мадам Хайд». Сценаристы Т. Джон, О. Батчер, У. Дэвис и У. Ос-борн не привнесли в нее ничего принципиально нового. Некий потомок доктора Джекиля — живущий в Нью-Йорке сотрудник парфюмерной компании Ричард Джек (Тим Дейли) — решает продолжить эксперименты своего предка и, внеся в его формулу «смягчающее» начало, превращается в агрессивную авантюристку Хелен (Шон Янг). Хелен соблазняет коллег Ричарда, терроризирует его невесту и, задумав прибрать к рукам всю фирму, намеревается до конца дней сохранить свою порочную натуру и обольстительную внешность. В финале спасительный укол чудодейственного препарата по-голливудски просто разрешает угрожающую ситуацию, выставив на смех героев и зрителей актера Тима Дейли в женском платье.

Фильм, позаимствовавший идею Стивенсона для обыгрывания весьма популярной в середине 90-х идеи транссексуальности — смены пола, не имел особого успеха ни у публики, ни у критиков. Возможно, он был бы смешнее и динамичнее, если бы в главной мужской роли появился Джим Кэрри («Маска»), на которого первоначально делали ставку продюсеры.

В художественном плане более любопытной попыткой нового обращения к Стивенсону стала «Мери Рейли» Фрирза. Здесь своеобразным посредником между романом и сценарием стала еще одна книга — роман писательницы Валери Мартин («Мери Рейли», 1990), по произволу которой роль главной героини в классическом сюжете о Джекиле-Хайде перешла к женщине, служанке в доме доктора. Мери (Джулия Робертс), чье детство прошло под знаком сексуальных домогательств и изощренных издевательств отца (он запирал ее в шкафу с живой крысой), надеется, что в доме Генри Джекиля ей удастся забыть о прошлом, однако появление странного пациента в лаборатории доктора явно предвещает новые кошмары, Вместе с тем Хайд (и его, и Джекиля сыграл Джон Малкович), каким мы видим его в фильме Фрирза, далек от канонического образа «питекантропа в смокинге». При всех негативных проявлениях его агрессивной, жестокой натуры, это, скорее, разочарованный в людях мизантроп, чем необузданное в своих страстях и пороках чудовище. Неудивительно, что в Хайде Мери находит те черты подлинно мужского характера, которых ей недостает в Джекиле. Смерть Хайда вызывает сострадание героини и вместе с тем освобождает ее от мучительного комплекса страха-отвращения по отношению к отцу. В идейной канве фильма четко угадывается психоаналитическая доктрина Фрейда вкупе с конкретной социальной проблемой — аморальным преследованием родителями своих детей (весьма болезненная для Америки 90-х и ставшая темой многих фильмов). Своеобразная режиссура Фрирза, хорошие компьютерные эффекты в эпизодах трансформации героев, сильный актерский дуэт Робертс— Малкович выделили картину из потока фильмов-«середнячков», снимаемых по специфическому «социальному заказу».

Если не иметь в виду телевизионные версии романа Стивенсона (а их было не меньше дюжины, в том числе фильм классика французского кино Жана Ренуара «Завещание доктора Корде-лье» с Жаном-Луи Барро в главной роли), то фильм Фрирза является последним на сегодня экранным воплощением истории доктора Джекиля и мистера Хайда. Монополия этих героев на фантастические сюжеты о процессе перерождения личностей, трансформации Добра в Зло и vice versa была решительно и бесповоротно подорвана появлением на экране клонов, андроидов, виртуальных копий и т. д. И не только их: в сегодняшних боевиках герои меняют свою внешность и манеру поведения так же легко, как надевают новый галстук или перчатки («Без лица», «Миссия невыполнима-2»). Не кажется ли вам, что если бы Роберт Льюис Стивенсон посмотрел эти последние фильмы Джона By, на его лице появилась бы скептически разочарованная улыбка?


Дмитрий КАРАВАЕВ

Кир Булычёв
ПРОПАВШИЙ БЕЗ ВЕСТИ

Когда собрание пенсионеров, посвященное плачевной судьбе северных рек и реки Гусь в частности, закончилось, Удалов одним из первых вышел на улицу и замер, глубоко вдыхая морозный воздух, чтобы очистить легкие от табачной скверны. Удалов сам не курил, но когда дымили вокруг, отравлялся не хуже курильщиков.

Постояв минут пять и попрощавшись со знакомыми, что вышли следом, Удалов не спеша побрел к дому, любуясь блеском чистого молодого снега, четкостью зимних красок и ощущая щеками благодать декабрьского морозца. Удалову стало грустно, потому что человек предназначен ежедневно наслаждаться природой, которая дарит столько чувств и картин, а ведь в сутолоке жизни ты этой природы не замечаешь, торопишь, гонишь месяц за месяцем, квартал за кварталом, словно впереди вечность. А впереди лишь пенсия за декабрь. Сказал же японский поэт:

Как жизнь несется!
Завтра уж четверг.

— Корнелий Иванович, — послышался сзади ласковый голос.

Удалов резко обернулся, недовольный вмешательством в мир его личных мыслей.

Его догнали мужчина в дубленке и шляпе и женщина в дубленке и без головного убора. Лица у них были приятные, но какие-то стертые, как у агентов внешнего наблюдения.

— Я вас слушаю, — сухо произнес Удалов.

— Уделите нам три минуты, — сказал мужчина, а женщина улыбнулась, но ее большие карие глаза остались печальными.

Удалов посмотрел на часы.

— Может, присядем? — предложил мужчина, указывая на пустую скамеечку у церкви Параскевы Пятницы.

Скамейка была очищена от снега.

— Корнелий Иванович, — сказал мужчина, когда они уселись, разрешите обратиться к вам с необычной просьбой почти детективного свойства.

— Ошиблись адресом! — отрезал Удалов, глядя на женщину. Ее высокая изысканная прическа, как у королевы Марии Антуанетты, кончившей жизнь под ножом гильотины, не гармонировала с простым, грустным обликом.

— Это парик, — усмехнулась женщина, угадав мысли Удалова. — Не обращайте внимания.

— Не буду, — пообещал Удалов. — Ну ладно, что у вас, граждане?

События последних лет поставили Удалова, как и многих иных немолодых жителей Великого Гусляра, в сложное положение. Обращение к посторонним со словом «товарищ» указывало на твой леворадикальный консерватизм, слово «господин» далеко не всем нравилось, южане смело именовали всех «мужчинами» и «женщинами»… Удалов предпочитал нейтральное — «гражданин».

— Мы родом не с Земли, — сказал мужчина.

— Пришельцы из космоса?

— Вы очень прозорливый человек, Корнелий Иванович, — похвалила его женщина в парике.

— А мы никого в городе не знаем, — добавил мужчина.

— Вы, Корнелий Иванович, — продолжала женщина, — известны далеко за пределами Земли своими деяниями и выступлениями в пользу галактического сотрудничества.

— На моем месте…

— Ах, оставьте, Корнелий Иванович! — рассердилась женщина.

— На вашем месте почти каждый убежал бы от нас за десять кварталов.

— Мы вам заранее благодарны, — сказал мужчина. — За то, что вы забыли о своих делах и заботах ради галактической дружбы.

Удалову было приятно слушать такие слова.

Солнце искрилось в снежинках. На снегу лежали синие тени.

— Не будем терять время, — строго сказал Удалов.

Пришельцы переглянулись, мужчина едва заметно кивнул. Женщина опустила веки.

— Несколько месяцев назад, — начал мужчина, — в районе Великого Гусляра потерпел аварию космический корабль. На борту этого корабля находился один человек — исследователь, ученый, большой талант…

— И близкий мне мужчина, — добавила грустная женщина.

Удалову захотелось сказать женщине что-нибудь сочувственное.

— Зачем в парике ходите? — спросил он. — Вам без парика значительно больше идет.

— Вы уж нас извините, — вздохнула женщина, — но у нас волосы не растут.

Мужчина приподнял шляпу и показал Удалову голый череп. По сравнению с мужчиной Удалов мог считаться кудрявым молодцем.

Удалов ничего не сказал — у каждого народа свои проблемы. Не исключено, что у них это считается красивым.

— Сапион пропал без вести, — сказал мужчина.

— Но не погиб! — добавила женщина.

— Нет, не погиб. Он успел дать сигнал, что опустился в лесу, сообщил координаты посадки, законсервировал корабль и принял решение укрыться в ожидании помощи. Затем связь прервалась.

— Это произошло в марте, — пояснила женщина. — По нашим расчетам, здесь стояла минусовая температура, а Сапион был практически раздет. Ведь мы живем в тропическом климате.

— Может, замерз? — предположил Удалов.

Женщина нервно всхлипнула. Мужчина возразил:

— Вы ошибаетесь, землянин! Сапион в одиночку прошел метановые болота Арктура, опускался без скафандра в жерло вулкана, победил в рукопашной схватке бродячего дракона Цао…

— Бывает, — сказал Удалов. — У нас был водолаз, Семенов Павел Порфирьевич. Все моря прошел, в Тускароре побывал, «Черного принца» поднял. А вот полез в пьяном виде в реку Гусь купаться и потонул, честное слово.

Женщина снова всхлипнула.

— Откачали, — добавил Удалов. — Он потом своей смертью помер.

— Сапион в жизни не выпил ни глотка, — сказала женщина.

— Погоди, — перебил мужчина. — Гражданин Удалов не понимает, о чем речь. А речь о том, что лишь Сапион знает универсальную формулу подогрева нашей атмосферы, которую сам и вывел.

— Он не довел до конца формулу общей теории относительности, не подстриг газон перед нашей виллой, — сказала женщина.

— Если он такой редкий и бесценный специалист, зачем вы его одного в космос отпустили?

— А как же свобода личности? — спросил мужчина.

Но женщина объяснила понятнее:

— Мы повздорили. Нельзя так безответственно относиться к семье. И он улетел успокоить нервы. Это уже не в первый раз.

— Сесилия, гражданину Удалову совсем ни к чему знать о мелочах твоего быта.

— Я лучше знаю, что надо и чего не надо знать Удалову!

Надвигалась ссора между пришельцами. Удалову не хотелось быть ее свидетелем. Нежелательных свидетелей иногда ликвидируют. Это зависит от нравов на той или иной планете.

— Что же будем делать? — спросил Удалов.

— Мы в свободном поиске, — пояснил мужчина. — Столько времени прошло…

— Времени прошло немало, — согласился Удалов. — Даже непонятно, чего вы так долго собирались.

— С финансированием плохо, — ответил мужчина. — На науку всегда деньги находят в последнюю очередь.

Удалов с ним согласился. Всеобщая беда!

— Давно в наших краях? — спросил он.

— Третий день, — сказала Сесилия.

— И результатов никаких?

— Отыскали закопанный и законсервированный корабль, — ответил мужчина.

Он вынул из кармана дубленки крупный, с грушу, синий кристалл.

— Это корабль? Быть не может!

— Не старайтесь казаться глупее, чем вы есть на самом деле, — упрекнул Удалова пришелец. — Корабль спрессован до предела.

Пришелец дал Удалову посмотреть сквозь кристалл на солнце — зрелище было незабываемым.

Затем мужчина вытащил из другого кармана еще один кристалл.

— Мы и наш корабль с собой носим, — заметил он.

Он легонько стукнул кристаллом о кристалл, и над сквером разнесся тонкий хрустальный звон.

— И что же вы теперь делаете?

— Ходим, — сказал мужчина. — Присматриваемся. Вот вас отыскали.

— Следы Сапиона привели нас к городу и оборвались, — сказала Сесилия. — Слишком много тут чужих следов.

— Он где-то здесь, — сказал мужчина. — У нас теперь только одна надежда — на вас, Корнелий Иванович. Вы же в городе всех знаете, как собак облупленных.

— За расходами мы не постоим, — вмешалась женщина.

— В разумных пределах, — поправил ее мужчина, и Удалов понял: лучше и не надеяться, тогда не будет поводов для разочарования.

— Если вашей супруге что-нибудь из косметики надо, — застенчиво произнесла женщина. — Можем достать.

— Лишнее, — улыбнулся Удалов. — Материальные блага — это все суета.

Мужчина кивнул. Продвинутая цивилизация была согласна с Удаловым.

— А мысли читать умеете? — спросил Удалов.

— Только у близких людей, с их разрешения, — быстро ответила женщина, словно вопрос был ей не очень приятен.

— Разрешение — дело десятое, — признался мужчина. — Но расстояние должно быть короткое. Голова к голове.

Да, подумал Удалов. Цивилизация у них передовая, мысли читают, превращают корабли в кристаллы, а вот женские страдания остаются.

— А вы…

— Мы совершенно не отличаемся от вас, — понял его мужчина.

— Что вы перед собой видите, то мы собой и представляем. Молекула в молекулу. Панспермия.

— А бывают пришельцы другого вида, — сообщил Удалов.

Никто не стал ему возражать. Бывают так бывают.

— Значит, поможете? — женщина дотронулась до его рукава тонкими пальцами без маникюра.

— Ради галактических отношений и просто по-человечески, — ответил Удалов, — не пожалеем усилий.

— Ах, как нам вас благодарить!

— Не спешите, — отрезал Удалов. Он хотел быть объективным. — Не исключено, что ваш друг лежит на дне реки в соседнем районе, простите за откровенность.

— О нет! — ахнула женщина.

— Ну, Удалов, не ожидал я от вас, — вздохнул мужчина, а женщине он пояснил: — Он имеет в виду худший вариант.

Женщина потянулась к Удалову, словно хотела поцеловать его в щеку, но Удалов смутился, отодвинулся и сказал:

— Значит, встречаемся завтра на этом месте в шестнадцать ноль-ноль.

Он чуть было не предложил пароль, но потом сообразил, что знает пришельцев в лицо.

Мужчина и женщина долго смотрели вслед пожилому человеку с круглым невыразительным лицом; в его руках находилась судьба их друга и большого ученого, возвращения которого с нетерпением ожидала вся планета.

* * *

Сначала Удалов пошел к себе в стройконтору. Несмотря на пенсионный возраст, он часто заходил сюда, помогал советом, а то и делом. Даже имел должность — консультант. На общественных началах, конечно. Стол Удалову поставили в бухгалтерии.

Именно отсюда, со своей стройконторы Удалов решил начать поиски. А что, не хуже любого другого начала.

Правда, в конторе спрятать пришельца нелегко, потому что Удалов там со всеми знаком, многим давал путевку в жизнь. Но следует искать то, чего раньше не было, а теперь есть, и весьма странное…

Удалов вошел в дверь, которую открывал много тысяч раз. Только теперь она была покрашена и сбоку висела новая вывеска: АКЦИОНЕРНОЕ ОБЩЕСТВО ОО «ГУСЛЯРКИРПИЧ»

Два нуля относились не к сантехнике, как полагали шутники, а указывали на ограниченную ответственность нового директора Баламутяна. Но об этом — особый разговор, в другое время и в другом месте.

— Корнелий Иванович, — сказала Даша из планового отдела. — Новый год на носу.

Даша была женщина сочная, упругая, многие из молодых сотрудников и прорабов пытались ее щипать, да пальцы обламывали. Ее упругость была сродни резиновой дубинке.

Удалов согласился.

— Тогда я вас, Корнелий Иванович, немного отвлеку от мыслей.

Может ли она скрывать в себе пришельца, задал себе вопрос Удалов. И сам себе ответил отказом, потому что учился с ее отцом в одном классе.

Даша постучала в стенку, оттуда послышалось шевеление и голоса.

Затем дверь распахнулась, и вошел Дед Мороз в синем сатиновом халате, ватной бороде до пояса и в зимней шапке с красным верхом, под цвет картонного носа. Под его рукой в комнату проскользнула Снегурочка в маске, в серебристом платье, отороченном ватой, и с гитарой. Сняв варежки, Снегурочка стала играть и петь песню про Арлекино. Дед Мороз сунул руку в мешок, пошуровал там и вытащил два пакета.

— Дорогой вы наш человек, Корнелий Иванович, — произнес он знакомым, но искаженным ватными усами голосом. — Общественность и лично все сотрудники родной вам и даже созданной вами стройконторы, а ныне организации «Гусляркирпич» горячо поздравляют вас и ваше семейство с наступающим Новым годом, Рождеством, а заодно новым веком и даже тысячелетием. Примите подарки для вашей супруги Ксении и внука Максимки.

Оказывается, в бухгалтерию уже набилось человек двадцать — весь состав ОО. Все стали хлопать в ладоши.

Потом замолчали, потому что Корнелию Ивановичу было положено принять подарки и ответить краткой речью.

Хоть до Нового года оставалось еще две недели, но сотрудники понимали, что Удалов — пенсионер: захочет — придет, а захочет — отправится на Канары или на Сатурн. Как-никак — городская знаменитость.

Но Удалов молчал, тянул время.

Его одолевали подозрения.

Чем дольше он смотрел на ряженых, тем больше екало сердце и сосало под ложечкой.

Кто она, эта Снегурочка? Кто этот Дед Мороз? Зачем они пришли в масках?

Подавшись вперед, словно для того, чтобы взять подарки, Удалов быстрым движением рванул на себя маску Снегурочки. Завязки лопнули, маска оказалась в руке Корнелия Ивановича. Снегурочка воскликнула:

— Ах, тебя!

Удалов узнал плановика Сикоморскую, которая в будущем году должна уйти на пенсию. Смутившись, но не в силах остановить движение, Удалов потянул за нос Деда Мороза. Нос хрустнул и сплющился. Под ним обнаружился другой нос, поменьше и покраснее. Веденеевский нос, Александра Семеновича, зама по кадрам.

Сослуживцы смешались, церемония была скомкана. Удалов сердился на себя за невыдержанность. Вместо того, чтобы думать головой, он обратился к физическим действиям. Так пришельца не найдешь…

Потом, когда все помирились и обратили инцидент в недоразумение, Удалов вышел в коридор, где курили Веденеев с Тёмой.

— Жаль, я тебе нос сломал, — сказал Удалов.

А Тёма между тем продолжал свой рассказ:

— Работает этот мастер у моего тестя. Утром пришел, бутылку кефира принял, днем булочку и пакет ряженки. Вечером — стакан молока.

Веденеев посмеялся и спросил:

— Беженец?

— Нет, воронежский. А как красит! Будто иностранец. Качество

— Южная Корея или даже Австрия!

Тик-так! — щелкнуло в удаловской голове. Странный маляр, из Воронежа, не пьет ничего, кроме молочных продуктов.

— Какой он из себя? — спросил Удалов. — В парике?

— Лысый, — согласился Тёма. — Вроде вас, Корнелий Иванович.

— Как его увидеть?

— Легче легкого. Завтра у него с моей сестрой свадьба. Три года ухаживал…

— Три года?

И Корнелий ушел. А вслед ему донеслось:

— Стареет наш Удалов. Заговариваться начал, руки распускает.

* * *

Корнелий Иванович брел по улице. Стемнело рано, в синих сумерках окна желтыми квадратами лежали на снегу.

У входа в гастроном приезжий из южных краев нищий в ватнике просил денег для срочной операции на сердце.

Подавали редко, в основном молодежь.

Удалов зашел в магазин, купил две бутылки кефира по указанию Ксении, а когда выходил, его осенило: вот так может скрываться пришелец!

Он остановился и стал смотреть на нищего.

Нищий тоже смотрел на Удалова, даже перестал просить на сердце.

— Чего тебе, папаша? — спросил он.

— Сними парик! — приказал Удалов.

Тут пришелец и попался.

— Не сниму, — сказал он.

Свободной рукой Удалов схватил мужичка за шапку.

Но ничего не вышло. Хоть шапка и слетела, волосы не поддались. Зато нищий как следует врезал Удалову. Так, что тот отлетел в сугроб. И, как назло, не было свидетелей.

Удалов лежал в сугробе.

Кто-то вышел из гастронома, и нищий принялся громко просить денег на срочную операцию.

Удалов поднялся и собрал со снега бутылки, которые не разбились.

Ему не везло.

Пришельцы ускользали. Но ведь где-то таится тот самый, единственный, такой необходимый родной планете и родной супруге.

Удалов шел по улице медленно, снежок поскрипывал под сапогами фирмы «Саламандер». На стене дома была приклеена бумажка: ЦЕЛИТЕЛЬ БЕЛОЙ И ЧЕРНОЙ МАГИИ ШАХ-АББАС ПЕТРЕНКО.

ПРИВОРОТЫ И ОТВОРОТЫ НА ДВЕСТИ ПРОЦЕНТОВ.

Вот он! — сказал себе Удалов. Он прибыл в наш город, встретил женщину, влюбился в нее, а так как без документов не может устроиться на работу, то занимается всякой ерундой, а домой не хочет.

Удалов пошел по указанному адресу.

Загадка разрешилась проще простого.

Приемная целителя находилась на первом этаже барачного типа двухэтажки.

— Кто последний? — спросил Удалов.

В коридоре стояло три стула. Два пустых, на третьем сидела заплаканная девушка подросткового возраста.

Она ничего не ответила Удалову.

— Я без очереди, — сказал Удалов. — Мне по личному вопросу.

— У вас приворот или отворот? — спросила девушка.

— А в чем дело?

— Привороты до двух часов, а сейчас остались только отвороты. Там моя мама папу от алкоголизма отвращает.

Удалов распахнул дверь.

По одну сторону школьного письменного стола сидела миловидная женщина в пуховом платке, по другую — старый знакомый Удалова провизор Савич.

— Это ты! — воскликнул Удалов.

— А ты мог бы прожить на мою зарплату? — агрессивно откликнулся Савич.

— Не отвлекайтесь, мужчина, — потребовала женщина. — А то опять не подействует.

За Удаловым захлопнулась дверь.

Не везет.

* * *

На площади возле гостиницы переминались с ноги на ногу знакомые Удалову пришельцы.

Он развел руками.

Они поняли и пригорюнились.

Удалов предложил им бутылку кефира, может, с валютой плохо?

Нет, с валютой у них оказалось хорошо, но кефир они взяли, побаловаться перед сном.

— Вы не печальтесь, — сказал Удалов. — Не сегодня — завтра мы его выследим. Если он в Гусляре, то выследим.

— Он здесь, — сказал мужчина. — Приборы показывают, что здесь. Только конкретнее определить не могут.

Они зашли в вестибюль гостиницы. Там стоял столик, за которым желающие могли выпить пива. Удалов угостил пришельцев. Пришельцы дали ему описание пропавшего без вести гения. А то трудно без примет. И даже жалко, что раньше не дали.

Итак, изобретатель был лысым мужчиной средних лет, с карими глазами и рыжими усами. На правой руке у него большая черная родинка, как раз выше локтя. На ноге шрам в виде полумесяца, полученный при катании на горных лыжах. Бровь рассечена во время ответственного эксперимента.

Удалов стал расспрашивать пришельцев об их политической жизни, выпили еще по пиву…

Домой Удалов пришел в двенадцатом часу, навеселе и очень обиженный на пришельцев. Пить-то они пили, но ни в одном глазу и даже не улыбнулись ни разу. Все их мысли были заняты выполнением задачи. Даже жена пропавшего ученого все больше рассуждала о дисциплине.

Когда Ксения стала помогать пьяненькому мужу раздеться, он жаловался:

— Ты представляешь, они мне сказали, что этого самого пришельца тут же отправят в лабораторию, потому что только работа может обрадовать человека. А пиво за мои деньги пили.

— Тебе бы только выпить, — отвечала злая Ксения. — За свои, за чужие, пусть мы с голоду все подохнем, только бы полялякать.

— Они считают, что смысл жизни в труде на благо родины, — сказал Удалов, не сопротивляясь. — А лучший отдых — это перемена занятия. Сами они, понимаешь, переживают, что недостаточно трудятся. Вот я спать пошел, а они сейчас будут очередные теоремы разгадывать. А она, понимаешь, такая привлекательная женщина, но совершенно не думает о себе, даже губы не красит.

— Так я и знала! — Ксения всплеснула руками. — Никакие это не пришельцы, а одна пришелка! А ну, дай мне номер ее апартаментов, я ей глаза инопланетные выцарапаю.

— Этого не рекомендуется… — вяло произнес Удалов и задремал.

* * *

Когда Удалов проснулся на следующий день, было уже ближе к полудню, чем к рассвету. Но низкие сизые тучи мчались с Северного полюса к Южному, и потому сумерки сохранялись.

В голове шумело и позвякивало.

Удалов побрел на кухню.

На столе стояла тарелка с остывшей кашей и записка от Ксении:

Питайся по ристоранам, туда тебе и дорога.

И как ты с такой грамотностью восемь классов закончила? — вздохнул Удалов и попытался припомнить события прошедшего дня.

Вспомнил и поморщился.

Так вот, помогаешь космической дружбе, ведешь себя бескорыстно, а дома сердятся.

Ну что ж, пора идти на поиски пришельца.

* * *

На улице сыпал сухой снежок, ветер забирался внутрь дубленки.

Куда идти? Где искать?

Ноги привели Удалова в парк.

В парке, конечно, никого не было. Только вороны делили старый ботинок, таская его за шнурки, где-то гавкали собаки, да бомж тащил сумку с пустыми бутылками.

Удалов пригляделся было к бомжу, но узнал его — он уж лет десять бутылки собирает, дачу построил.

Серый помоечный кот промчался по дорожке, за ним пробежал пес, тоже бездомный, но веселый. Рыжий, кареглазый, на передней лапе черное пятно, на задней — длинный шрам в виде полумесяца.

О чем это говорило?

Ни о чем.

Нет, говорило!

Удалов пошел за собакой.

— Песик! — закричал он. — Пойди сюда!

Но пес уже умчался.

Удалов свистнул ему вслед.

Да ну, просто глупое совпадение.

Собаку Удалов догнал у реки. Пес сидел на берегу и смотрел на заснеженные дали.

— Любуетесь? — спросил Удалов.

Не оборачиваясь, пес кивнул.

— Чего ж вы так, — сказал Удалов. — Люди из-за вас оторвались от созидательных дел, на вас рассчитывают, родина ждет. Разве можно так деградировать? Даже не понимаю, как вам удалось? Неужели вы и это изобрели?

Пес смотрел на Удалова, склонив направо голову, и улыбался.

— Будем возвращаться, или как? — спросил Удалов.

Пес не ответил.

— Супруга ваша беспокоится, через всю галактику примчалась, чтобы вас вернуть в лоно.

Пес подошел к Удалову, запрокинул голову и тявкнул. Так весело и просто, что Удалов все понял.

А пес увидел кота и с заливистым лаем помчался вслед.

Удалов не стал рассказывать пришельцам о встрече в парке. □

А. Дж. Остин
ОТКРЫТКА

— Открыточку, мистер?

Он постарался сделать вид, что не слышит эту крошечную старушку. Ветер усилился, стал еще более сырым и холодным. В левой руке был портфель, правой он плотнее запахнул воротник пальто, защищаясь от пронизывающего ветра необычно сурового декабря.

— Открыточку? Прелестные виды, мистер. Всего десять центов.

«Господи, отстала бы уж, — подумал он. — Неужели непонятно: я не обращаю на нее ни малейшего внимания. Черт, ну почему именно в дождь такси не дозовешься?»

— Всего десять центов, мистер, — она нерешительно потянулась к рукаву его дорогого пальто, и он резко отдернул руку.

— Не трогайте… — начал было он и посмотрел на старушку — впервые. Как он и ожидал, вида она была жалкого, но при этом старалась сохранить достоинство, что заставило его запнуться и заговорить с ней иначе.

— Открыточку? — снова спросила она, протягивая пачку сувениров, чуть ли не в дюйм толщиной. Хотя карточки были завернуты в газету, от непогоды это их явно не спасло.

— Э… да, — сказал он наконец, рассудив, что если купит один из этих идиотских сувениров, то старуха, быть может, отстанет и привяжется к кому-нибудь другому. Зажав портфель под мышкой, он осторожно взял пачку, стараясь не дотронуться до старушки, дабы не входить в соприкосновение с этими людьми. Торопливо скользнув по открыткам глазами, почти не глядя, он вытащил одну из середины.

— Вот эту, — он сунул карточку во внутренний карман пальто и полез за мелочью. Руки были влажные, что затрудняло задачу; дело шло медленнее, чем хотелось бы. Наконец он нашел монету в двадцать пять центов и протянул ей.

— Такси! — Он метнулся к краю тротуара, сознавая, что для него важнее оказаться подальше от старушки, нежели действительно остановить такси, показавшееся из-за угла. Неважно, увидел его водитель или услышал, но заиндевелая машина резко затормозила.

— Юнион-сквер, — буркнул он, плюхнувшись на сиденье. Но, закрывая дверцу, обескураженно увидел, что старушка опять оказалась рядом.

— Они по десять центов, мистер, — сказала она. — Возьмите сдачу.

— Все в порядке, оставьте себе. Пожалуйста, я спешу.

— Но, мистер, я…

— Оставьте, в самом деле. — Он лучезарно улыбнулся, глядя, как грязные пальцы крепко сжали монетку. Старушка отступила, на ее лице тоже появилась улыбка.

— Спасибо, сэр. Благослови вас Бог.

Он захлопнул дверцу и велел шоферу ехать, а она все стояла на краю тротуара. А когда он оглянулся, то сквозь залитое дождем заднее стекло ему показалось, что старушка помахала рукой. Но он не был уверен, все расплывалось.

«Как трогательно», — подумал он, не чертыхнулся, а просто подумал: буквальная констатация факта.

* * *

«Привет с Ниагарского водопада!» — ярко-красными буквами было написано на кусочке картона. Обыкновенная открытка, такие продаются в любой сувенирной лавочке для туристов. На обратной стороне, предназначенной для адреса и сообщений, он прочел подпись: «Вид с Гоат Айленд. Самая высокая точка острова, лучшее место для обозрения чудесного великолепия обоих водопадов — и американского, и канадского».

Если уж здесь так гнусно, то на водопадах в эту пору должно быть совсем отвратительно. Воздух постоянно насыщен водяной пылью, пронизывающий холод, — но в то же время не настолько морозно, чтобы вода застыла красивыми ледяными каскадами. Тому, кто сейчас рядом с водопадом, не позавидуешь.

«Не представляю, как Дуг живет там все эти годы, — подумал он.

— Интересно, как у него дела? — Он взглянул на часы и взял телефон.

— Почему бы и нет? До половины десятого еще есть время».

— Кара, соедини меня, будь добра.

— Да, мистер Маккей. — Легкая пауза. — Давайте.

— Загляни в мой «Ролодекс» и посмотри, сохранилась ли у нас карточка Дугласа Харпера. Если нет на «X», то ищи Карри и Глассмана в Буффало.

— Да, сэр. Одну минутку.

Он отложил телефон и повернулся на плюшевом сиденье. Изморось перешла в сильный хлещущий дождь, вдоль Парк-авеню теснились автомобили — сорока этажами ниже его кабинета. Их фары мерцали, словно рождественская гирлянда.

Сзади тихо запищал телефон.

— Мистер Маккей? Мистер Харпер на пятой линии.

— Спасибо, Кара. — Он быстро нажал мигающую кнопку. — Дуг? Привет. Эд Маккей из Нью-Йорка.

— Эдди? Господи, сколько лет, сколько зим! Не меньше пяти. Как живешь, черт возьми?

— В данный момент мерзну, а вообще-то грех жаловаться. А ты как?

— Дела идут отлично. Если твоя секретарша не сказала, она сюда дозвонилась по телефону «Карри, Глассман и Харпер». Мы снова расширили фирму — только в этом году прибавилось полдюжины филиалов… Ну, а как Бонни, как детишки?

— Отлично, у них все хорошо. Джимми стал выше меня, играет в баскетбол в университетской сборной. А Донна — пока за юниоров, круглая отличница, тоже уже студентка.

— Прими поздравления. Похоже, они и впрямь молодцы. Я слышу в твоем голосе законную гордость.

Телефон пискнул.

— Черт! Можешь минутку подождать?

— Конечно, какой вопрос.

Он быстро нажал кнопку, отвечая на внутренний вызов.

— Да?

— Прошу прощения, мистер Маккей, но мистер Нокс сказал, что ему необходимо видеть вас наверху еще до девяти тридцати.

— Хорошо, спасибо, Кара. — Он снова обратился к приятелю. — Дуг? Послушай, мне стыдно вот так убегать, но…

— Все тот же Эдди-торопыга, — засмеялся Харпер. — Вечно спешишь. Что же удивляться спортивным успехам Джимми?.. Позволь спросить тебя, пока ты не слинял: ты по-прежнему большая шишка в этой своей страховой компании?

— Да. А что?

— Ну, я уже сказал, что мы здесь довольно быстро расширяемся, и со старой клиентурой работать чертовски невыгодно. Надо что-то менять, я должен принять какое-то решение. Вы заинтересованы работать с нами?

— Конечно.

— Отлично! Не буду тебя задерживать, позже обсудим без спешки. Переключи на секретаршу, попрошу ее записать меня на такое время, когда мы сможем поговорить немножко дольше двух минут.

— Переключаю, Дуг. Я тебе звякну.

— Счастливо. Рад, что ты позвонил, Эдди.

Маккей отсутствующим взглядом посмотрел на открытку. «Привет с Ниагарского водопада!»

— Я тоже рад.

* * *

— Открыточку, мистер?

Она как будто ждала, когда он выйдет из лифта. Эд Маккей окинул взглядом вестибюль в поисках охранника, но тот куда-то исчез. После шести всегдашний поток народа, выходящего из здания, превратился в ручеек.

Она, как и утром, протянула ему пачку открыток, и Маккей отметил, что пачка стала толще и в газету не завернута — под крышей заворачивать ее не было надобности.

— Прекрасные виды, всего десять… — она замолчала на полуслове, узнав его. — О, сэр, это вы. Я так и знала, что еще раз вас увижу. Сейчас у меня гораздо больше открыток, утром они в основном были в пальто, чтоб не намокли. Смотрите, вот они все, теперь вам есть из чего выбрать. Постойте-постойте. Кажется, у меня есть и еще… — Она стала рыться в громадном пластиковом пакете, возбужденно бормоча что-то насчет того, что не может ничего найти и как добр он к ней был.

Объяснялось ли ее хорошее настроение надеждой продать еще одну открытку или просто пребыванием в теплом сухом помещении, Маккей не знал, но не мог удержаться от улыбки, глядя, как она шарит в своем бездонном пакете. Конечно, он с некоторой брезгливостью относился к бродягам и бездомным, но в старушке было что-то трогательное.

— Да, пожалуй, возьму еще одну.

Ее глаза расширились от восторга, она быстро выпрямилась, уронив пакет на мрамор пола, вручила ему пачку и застыла, ожидая, когда он выберет.

— Например, вот эту, — сказал он наконец, показывая ей то, что отобрал.

Она внимательно всмотрелась и покачала головой.

— Нет, не эту. Она слишком пострадала от сырости. Позвольте, я дам вам получше. — Она взяла пачку, пролистала ее и нашла то, что хотела. — Вот, пожалуйста, — сказала она, протягивая карточку.

— Эта гораздо лучше.

На открытке была рождественская сцена: великолепная елка, украшенная огнями, с кучей красиво упакованных подарков под ней. В центре большой плюшевый медведь склонялся на переднее колесо трехколесного велосипеда. Кукольные глазки почему-то казались сонными. Внизу староанглийскими буквами шла надпись: «Все живые существа спали…»

— Вы правы, очень хороша, — сказал он, роясь в поисках мелочи. Вспомнил, что последнюю монету опустил в автомат с газировкой, и вытащил бумажник. — Послушайте, сделайте одолжение. Не знаю, как вам удалось пройти мимо охранников, но, понимаете, здесь нельзя находиться. Они порой действуют несколько грубо, когда кто-то из вас… Ну, они порой бывают грубы, вот и все.

Она кивнула, ни на секунду не отрывая глаз от бумажника.

— Вот. — Он протянул ей новенькую хрустящую пятидолларовую банкноту, и ее лицо расплылось в широкой улыбке.

— Спасибо, но нет, сэр. Я так рада, что нашла вам эту открытку. Она будет специально для вас, бесплатно. Мисс Лэйси благодарит вас. Счастливого Рождества, сэр. — Быстренько собрав открытки, она натянула на пачку резинку и бросила в пакет, устремляясь к выходу. Маккей чуть не рассмеялся в голос, глядя, как она нырнула за огромную колонну — в тот самый миг, когда из-за угла показался охранник.

— Добрый вечер, мистер Маккей. Опять заработались? — Охранник, высокий мускулистый мужчина лет двадцати восьми, прикоснулся к козырьку. Даже в голубой форменной рубашке на размер больше, чем надо, была великолепно видна мощь его плеч.

— Боюсь, что так, Брэд. Свалился, как снег на голову, большой контракт, пополнил список предпраздничных дел.

— Понимаю, сэр. Ну, спокойной вам ночи. Смотрите под ноги, на улице скользко.

— Конечно-конечно, спасибо. — Он сделал вид, что застегивает пальто, убедился, что шаги охранника затихли с другой стороны лифта, и только после этого позвал: — Эй! Путь свободен.

Без единого слова крошка-старушка проскользнула к входным дверям. Уже выйдя, на миг обернулась, помахала рукой — и затерялась в толпе.

Выйдя из здания, он понял, что охранник был прав. Температура резко упала, и сильный дождь превратился в снег. Однако, несмотря на мороз, тротуары, истоптанные толпой, покрывала скорее слякоть, чем лед. Если же не обращать на это внимания, то под снегопадом улицы даже стали красивы. Было тихо; то есть транспорт шумел так же, покупатели и просто прохожие переговаривались столь же громко, но плавные, тяжелые хлопья словно скрадывали шум. В центре города стало почти тихо.

«Вот и славно, — подумал он, бросая быстрый взгляд на часы. — Время еще есть. Полюбуюсь снегопадом». И Маккей миновал стоянку такси.

* * *

Почти в семь он наконец подошел к следующей стоянке. Разумеется, там не было ни одной машины, и он приготовился к долгому ожиданию в густой толпе нагруженных покупками людей. Стоя под просторным навесом, тянувшимся во всю ширь фасада громадного универсального магазина, он, чтобы скоротать время, разглядывал покупателей и витрины.

Вдруг его внимание привлекла одна из витрин — прелестная сценка рождественского утра. Он не сразу понял, где уже видел все это. Поставив на землю портфель, он полез в карман пальто за открыткой. Та же сценка — или почти та же. Разнятся лишь детали: елка чуть пониже, оберточная бумага другого цвета — но медвежонок, трехколесный велосипед и даже надпись «Все живые существа спали…» совершенно идентичны.

Удивляясь такому сходству, он направился ко входу в магазин, чтобы рассмотреть витрину изнутри. Там теснилась плотная толпа, он пристроился в очередь к вертящимся дверям. Стоило ему войти, как раздался рев автомобильных гудков. Отступить назад было невозможно, и он пытался понять, что произошло.

Машины, едва выехав на перекресток, резко сворачивали в разные стороны. Сквозь мокрое толстое стекло Маккей не мог разглядеть, что же там случилось, но как только дверь совершила оборот и распахнулась, он все понял. Какой-то автомобиль, потеряв управление, врезался во встречный поток, и все машины, автобусы и фургончики старались убраться с его пути.

Какая-то женщина, вскрикнув, уронила на тротуар пакет с покупками и быстро потащила прочь двух своих детей. Все вокруг кричали, бежали, толкались — а автомобиль надвигался. Маккей застыл, стоя между дверями, вся эта сцена разворачивалась перед ним, как в замедленной съемке.

Правое переднее колесо автомобиля врезалось в бордюрный камень, ограждение взлетело вверх. Словно имитируя трюк «горящая земля», он на двух колесах въехал на тротуар — под головокружительным углом наклона, почти вертикально врезался бампером в столб, на котором был укреплен светящийся стеклянный глобус, и снес его. Ехавший следом фургон с газетами, свернувший было на тротуар, отлетел в противоположном направлении и опрокинулся, завалив весь этот кошмар сотнями газет. Когда столб рухнул — меньше чем в тридцати футах от дверей магазина — и глобус разлетелся вдребезги, электрические провода оголились, полетели искры. Все так же, на двух колесах, автомобиль врезался в гранитный фасад универмага точно по центру между двух витрин, на мгновение застыл под немыслимым углом и тихо сполз вниз.

Все это заняло лишь несколько секунд — толпа затихла и оцепенела. Машины остановились. В тишине раздавалось только шипение смятого радиатора автомобиля и прерывистый треск искр от оборванных проводов.

Вой приближающихся сирен разбудил толпу — все одновременно заговорили, задвигались, закричали, заплакали, зажестикулировали. Два подростка, пользуясь суматохой, выгребли несколько горстей монет из разбитого торгового автомата и исчезли в глубине улицы. Наблюдая столь очевидное воровство, Маккей вдруг вспомнил о портфеле. Он стал оглядываться в поисках, но отвлекся, когда дверца искореженного автомобиля открылась и вылез шофер; на лбу у него была лишь царапина…

Слава Богу, никто серьезно не пострадал. Несколько зевак поранились осколками разбитого стекла, одна покупательница сломала запястье, упав в толкотне на тротуар, но в общем и целом полиция назвала все это чудом.

Маккей не верил в чудеса. Но когда машина аварийной помощи, резко повернув, отъехала от тротуара, то, что он увидел, заставило его серьезно задуматься.

В радиатор разбитого автомобиля был впечатан его портфель.

* * *

У восьмого газетного киоска ему повезло.

— Да, я знаю Лэйси, — сказал продавец, с подозрением глядя на Маккея. — Я отдаю ей устаревшие газеты, всякие открытки, поврежденные или подмоченные. Просто так отдаю. Зачем она вам?

— Мне нужно ее найти.

— Зачем?

— Я… Я хочу ей кое-что дать, — ответил Маккей.

Продавец еще раз подозрительно оглядел его.

— Вы что-то против нее имеете? Может, она ошивалась вокруг вашей бесценной конторы? Откуда я знаю, может, вы начнете ей угрожать?

Больше спрашивать было не у кого, и Маккей попробовал другой подход: он просунул голову в окошечко и понизил голос, время от времени оглядываясь, не слышит ли кто.

— Послушайте, вы ведь отдаете ей старые открытки, да? И так же в десятках других киосков по всему городу. Ну, она позавчера подошла ко мне на улице, и я у нее купил одну, просто, чтобы отвязалась. Но понимаете… — Маккей еще приблизился, стараясь врать как можно доверительнее. — Некоторые из этих устаревших, как вы выразились, открыток являются коллекционными. Та, которую я у нее купил, стоит больше сотни долларов.

Продавец тихо присвистнул.

— Ну вот, и я теперь хочу посмотреть все, что у нее есть, понимаете?

Продавец думал долго и напряженно. Взяв с витрины конфету и медленно ее развернув, он наконец ответил тихим шепотом:

— Ну а если я скажу, где она живет?..

Маккей полез в карман за бумажником, вытащил оттуда две купюры и одну вручил продавцу.

— Вот. Пусть это будет аванс. А это, — сказал он, передавая вторую, — аванс за следующий коллекционный предмет, любой, который мне удастся найти. Что скажете, э-э…

— Майк.

— Майк? Заключаем сделку?

Майк обдумывал это целых три секунды.

— Вы ее не обидите, правда?

— Разумеется, нет. Я страховой агент. Я что, по-вашему, похож на костолома?

— Нет. Ладно, заключаем сделку. — Он протянул руку, и Маккей пожал ее, отметив, что рука липкая от конфеты, и гадливо подумав, как долго потом придется ее отмывать.

* * *

Эта улица оказалась всего в нескольких минутах ходьбы от киоска, Маккей легко нашел ее. Он вряд ли смог бы сказать, что ожидал увидеть, но то, что увидел, его потрясло. Он сотни раз наблюдал эти места по телевизору — их часто показывали в программе новостей, а «Таймс» и «Ньюсуик» регулярно печатали сенсационные материалы с фотографиями об условиях жизни бездомных. Однако действительность его потрясла.

«Слава Богу, что прошел снег», — подумал он. Снег скрыл почти всю грязь. Белое одеяло в несколько дюймов толщиной укрыло мусорные баки и пожарные лестницы. Повсюду лепились картонные и фанерные пристройки, в которых он никого не видел, но непонятно было, брошены они совсем или пусты временно. Опять же с погодой повезло: он с трудом представлял себе, на что похоже — и чем пахнет — это место летом.

Он прокладывал себе путь по темному переулку, постоянно поскальзываясь на скрытом снегом мусоре. Чем дальше он заходил, тем отдаленнее звучал голос оживленной улицы, и это начинало его нервировать.

Оказавшись на некоем подобии перекрестка, он увидел в аллее справа костерок и повернул к нему. С бьющимся сердцем подошел к небольшой группе людей, которые сидели вокруг скромного пламени. Удивительно, но, похоже, этим четверым было тепло сидеть у огня, завернувшись в одеяла, хотя одежда их была грязная и изорванная.

— Простите, — дрожащим голосом произнес он. — Нет ли здесь Лэйси, или мисс Лэйси?

Он переводил взгляд с одного лица на другое; казалось, никто из них его не заметил. Может, они не расслышали?

— Я ищу женщину, которая называет себя Лэйси, — повторил он уже громче. — Кто-нибудь из вас ее видел, кто-нибудь знает, как ее найти? — На сей раз к нему повернулись, но по-прежнему молча.

Наконец один из бродяг (Маккей дал бы ему лет пятьдесят) выпростал из-под одеяла тонкую руку и махнул в сторону переулка.

— Спасибо. — Маккей пошел в указанном направлении.

Переулок несколько раз повернул, он старался запомнить каждый изгиб. Оглянувшись назад, он с облегчением увидел свои следы, ясно различимые на снегу. Было темно, но белый снег под ногами прекрасно отражал ночное сияние города. Найти дорогу назад не составит труда. Немного успокоившись, он хотел продолжить путь, но тут в нескольких шагах от него в снег упала сигарета, и он застыл, тупо глядя, как под ней с тихим шипением тает снег.

Откуда-то сзади и сверху раздался грохот. Маккей повернулся и побежал назад, но загрохотало снова — на сей раз перед ним и тоже сверху. Он замер.

Из тьмы подворотни справа от него быстро выступил юный бандит; в нескольких дюймах от лица Маккея блеснул нож. Парень глумливо ухмылялся, вращая нож у него перед носом.

— Дэнни! Джексон! Спускайтесь! — Впереди и сзади снова раздался грохот, и еще два юнца спрыгнули с пожарной лестницы слева от него.

Маккей слышал, как один из парней заходит сзади; ему хотелось резко развернуться, расчищая путь портфелем, и бежать, как можно быстрее, но он понял, что не сделает и десятка шагов.

— Отличное пальтишко, мистер, — сказал тот, что сзади, щупая ткань воротника. — Здесь, что ли, прикупили? — Все трое загоготали.

— Дэнни, в здешних магазинах такие пальтишки не продаются, — сказал Джексон, тот, который спрыгнул с лестницы впереди него. Парень из подворотни, отступив, убрал нож, зажег другую сигарету и прислонился к стенке.

«Должно быть, вожак, — подумал Маккей. — Взвешивает шансы».

— Как ты думаешь, Блэйд? — спросил тот, что откликался на имя Дэнни, своего товарища из подворотни. — Может, и нам приодеться? Такие пальтишки нам бы чертовски пошли.

— А вот это что, Блэйд? — сказал Джексон, выдергивая портфель у Маккея и поднося к лицу, чтобы рассмотреть в темноте. Ощупывая неровности кожи, он воскликнул: — Ха, похоже, натуральный аллигатор! Да, мужик, это аллигатор? Ты бы его поберег!

Маккей хотел что-то сказать, хоть что-нибудь, но оцепенел от страха. По лицу его катился пот, мешаясь с редкими снежинками, которые падали и тут же таяли.

— Ха, Дэнни, знаешь, что это такое? Это летающий аллигатор!

— С этими словами Джексон запустил портфелем в стену дома. Портфель с грохотом отлетел от стены и упал в снег в нескольких футах от нее, а двое юнцов снова расхохотались. Они еще несколько минут всячески издевались над оторопевшим Маккеем, пока Блэйд не докурил сигарету и не отбросил ее в снег.

— Хватит, — сказал он, подходя, чтобы неспешно рассмотреть Маккея.

— У меня есть деньги…

Внезапно Блэйд ударил Маккея тыльной стороной ладони. Двое других больно заломили ему руки назад.

— Не дергайся, мужик! Ты что думаешь, мы тут за тобой ходим, потому что нам хочется прогуляться?

Маккей почувствовал вкус крови и нащупал языком рану на губе.

— Пожалуйста, возьмите деньги. Я не стану о вас сообщать…

Блэйд рассмеялся и вытащил нож из кармана.

— Да, слышу. Оставьте его. — Дэнни и Джексон отпустили свою жертву и отошли на несколько шагов. По-прежнему держа в правой руке нож, Блэйд простер левую. — Ладно, мистер Центр, давайте.

Онемевшими от холода и страха, трясущимися руками Маккей полез в карман пальто, которое послужило источником столь буйного веселья для его мучителей.

— Какого дьявола ты сюда пришел, мужик? — спросил Блэйд. — Заблудился, что ли?

— Ищу одного человека, — Маккей вытащил бумажник.

Щелчком закрыв нож, Блэйд расстегнул бумажник, заглянул в него, просиял и щелкнул пальцами остальным.

— Ну ладно, — сказал кто-то из них, Маккей не понял, кто именно.

— Что ж, тот, кого ты искал, оказал мне любезность, — сообщил Блэйд, помахав бумажником, и все трое отвернулись от Маккея. — Если его найдешь, передай мое «спасибо».

— Подождите, пожалуйста. Вы взяли мои деньги. Так скажите хотя бы: вы знаете особу по имени Лэйси?

Блэйд замер и вновь повернулся к нему — с его лица исчезли даже следы ухмылки. Дэнни и Джексон продолжали удаляться по проулку.

— Чего тебе от нее надо? — спросил бандит с угрозой и придвинулся.

— Блэйд! Ты идешь? — окликнули его приятели.

— Через секунду; ступайте пока без меня, ребята. Я вас найду у Карлоса. Давайте! — Он подождал, пока они не исчезли в хлопьях падающего снега. И тогда резко повернулся и схватил Маккея за воротник. — Я тебя спрашиваю, зачем ты ищешь мисс Лэйси?

— Я… Мне нужно ее увидеть.

— Тебе нужны ее открытки, так ведь, мистер Центр? — Закашлявшись, он отпустил Маккея и полез за сигаретой. Прикурил и после некоторого раздумья протянул Маккею пачку.

Маккей взял предложенную сигарету. Он все еще дрожал, но уже не от страха за свою жизнь. Несколько раз глубоко затянувшись теплым дымом, он заставил себя успокоиться.

— Плохие новости для тебя, — наконец сказал Блэйд. — Напрасно тратишь время. Если ты за открытками мисс Лэйси, то, стало быть, знаешь, что они делают. А если ты это знаешь, тогда уже все.

Несмотря на то, что Маккей боялся этого молодого человека, он начинал подпадать под его своеобразное обаяние.

— Ты знаешь об этих открытках?

— Да.

— Тогда какого черта вы шляетесь по этим закоулкам?

— Оглох, что ли? — грубо оборвал его Блэйд, швыряя сигарету в снег. — Повторяю еще раз: как только все понял — это больше не работает.

— Что значит — «как только все понял»? — Маккей не верил своим ушам.

— Послушай, в мисс Лэйси есть что-то особенное. Иногда, когда она продает открытку, она… Ну, что-то чувствует «насчет того человека, который покупает», понимаешь? И тогда в этой открытке для человека есть что-то особенное. Он что-то в ней видит и поэтому что-то делает, и что бы это ни было, оно оборачивается ему на пользу. Понятно?

Маккей взглянул на разбитый портфель, валявшийся в снегу в нескольких футах от него.

— Да, кажется, понятно.

Снег повалил сильнее, и эти двое, разговаривая, приблизились к пожарной лестнице.

— Кто она, Блэйд?

— Не знаю. Просто сумасшедшая старуха. У всех, кто здесь живет, с головой не в порядке. Она даже не понимает, что ее открытки творят с людьми. А когда кто-нибудь пытается ей рассказать, просто не слушает. — Блэйд потер руки, пытаясь согреть их, затем засунул в карманы куртки. — Так что мы за ней присматриваем, и за другими тоже, следим, чтобы у них была какая-то еда, одеяло, когда нужно. Кто, как ты думаешь, развел этот костер?

— Вы за мной следили еще оттуда?

Блэйд засмеялся, вытащил сигареты и закурил, пустив облако дыма в направлении пожарной лестницы.

— Ну ты, мужик, даешь! Да мы тебя повели, как только ты сошел с тротуара! — Он выбросил пачку и потянулся к кармашку на бедре, Маккей отшатнулся. — Спокойно, мистер Центр, — с ухмылкой сказал Блэйд, вытащил краденый бумажник, пошелестел купюрами и взял одну-единственную двадцатку. Положив ее в карман, вернул бумажник Маккею.

— Спасибо.

Блэйд очень серьезно посмотрел на него.

— Оставь старуху в покое, понял?

Маккей кивнул. Блэйд пошел прочь, приостановился у портфеля, почти занесенного снегом, поднял его, стряхнул снег и подтолкнул назад, к Маккею, который так и стоял, прислонившись к стене под пожарной лестницей. Без единого слова молодой человек исчез в темноте.

* * *

На следующий вечер Маккей не удивился, обнаружив, что трущобы в городе Нью-Йорке никуда не делись — по крайней мере в конце Четырнадцатой улицы. Снегу нападало почти восемь дюймов, но пешеходы и фургончики за день утрамбовали его, так что ходить было легко. Прогноз погоды опять обещал снегопад, но пока небо было просто затянуто тучами, и редкие хлопья не заслоняли света нескольких высоких голых окон.

Он довольно легко нашел дорогу — по приметам, которые запомнил вчера. Некоторые фанерные пристройки ночью явно не пустовали. Он помедлил на пересечении двух узких улиц, оглянулся, но никого не увидел. «Еще рано», — подумал он, минуя кострище, где накануне горел огонь; головешки до сих пор дымились.

Дойдя до того места, где вчера столкнулся с бандой, он увидел сидящего в подворотне старика. Тот накинул на плечи грязное красное одеяло и поедал самый дешевый гамбургер из Макдоналдса. Завидя незнакомца, старик поднялся и заныл:

— Не трогайте меня. Уходите.

— Не бойтесь, я вас не трону. Все в порядке.

Старик перестал скулить, но остался стоять в подворотне.

— Вы знаете мисс Лэйси? Скажите, где ее можно найти?

— Уйдите от меня, пожалуйста. — Старик испугался, задрожал и прислонился к дверям, уронив остаток гамбургера в снег. Внезапно по его лицу разлилось облегчение — он что-то увидел за плечом Маккея.

— Слышал, что он сказал, мужик?

Одним плавным, спокойным движением Маккей вытащил из кармана маленький пистолет, развернулся и направил его прямо в лоб Блэйду. Молодой человек был не дурак: он замер, прижав руки к бедрам.

— Блэйд, с такого расстояния я не промахнусь.

— Спокойно, мужик. Это мы еще посмотрим. — Блэйд медленно полез в карман и вытащил нож.

— Даже и не пытайся его раскрыть. Брось в снег, вон туда, к стене. Так. А теперь веди меня к ней.

— Зачем, мужик? Я же сказал, у нее больше для тебя ничего нет.

Маккей угрожающе пошевелил пистолетом.

— Может, и нет. Но у меня найдется кое-что для тебя, если ты меня к ней не отведешь. Шевелись.

— Ну ты даешь, мужик. А я еще думал, что все психи — здесь, — пробормотал Блэйд.

Парень двинулся по проулку, а в нескольких футах позади шел Маккей, и пистолет в его руке не дрогнул ни разу.

— И если увидишь где-то за углом своих друзей, Блэйд, вели им исчезнуть. У тебя будет дырка в затылке раньше, чем они ко мне подойдут. — Маккей старался говорить так, словно выполнит свое обещание, не задумываясь. Лучше надеяться, что Дэнни с Джексоном не встретятся на их пути.

Они прошли совсем немного, но Маккей совсем запутался в лабиринте узких проулков. Впереди он увидел отблеск костра, кто-то там сидел и грелся, а еще у костра стояли Дэнни и Джексон, которые оживленно разговаривали с третьим юным бандитом. Они тоже увидели или услышали их приближение и приветственно замахали.

— Привет, Блэйд! Где ты… — Паренек смолк, увидев Маккея. Все трое полезли в карманы.

— Клянусь, Блэйд, — сказал он как можно спокойнее, — отгони их или получишь пулю в голову.

— Дэнни, Карлос, Джексон! У этого психа пистолет. Не надо.

— Слышали? Вынимайте ножи и бросайте. На землю. Быстро!

Парни повиновались. У каждого был нож, и все ножи полетели в снег — а фигура у костра по-прежнему сидела, не двигаясь и не произнося ни слова.

Маккей успокоился, решив, что теперь он в безопасности, и подтолкнул молодого человека к огню. Приблизившись, он понял, что фигура у костра — мисс Лэйси. Она сидела спиной, но он узнал ее по шарфу и пластиковому пакету, с которым она, видно, не расставалась.

— Ступай к друзьям, Блэйд. Вот так. Теперь все четверо отойдите от костра по крайней мере на тридцать футов, ясно?

Чертыхаясь и тихо переговариваясь, они хотя и медленно, но отошли; и встали у стены.

— Мисс Лэйси? — Маккей присел перед ней на корточки, и она в первый раз с тех пор, как он здесь появился, обратила к нему лицо. Снова пошел снег, легкие снежинки падали на ее яркий шарф и не таяли. «Боже мой, какая же она старая, — подумал он. — Она ведь действительно не может позаботиться о себе сама». Теперь он понял, как много Блэйд с друзьями делают для нее и для других таких же бедолаг.

— Да? Кто это?

— Меня зовут Маккей, мисс Лэйси. Вчера вы показывали мне открытки.

Минуту она смотрела удивленно, потом глаза ее заблестели — узнала.

— Да-да, я вас вспомнила. Вы тот человек из административного здания, который помог мне, когда пришел охранник. Вы были так добры ко мне, что я решила вам подарить особенную открытку.

— Все верно. Та открытка, что вы мне вчера подарили, оказалась и вовсе особенной. Вы знаете, что она спасла мне жизнь?

Она недоверчиво заморгала и чуть улыбнулась.

— Ну что вы… Это просто очень красивая открытка.

— Мужик, я же говорил, — воззвал Блэйд от дальней стены. — Она даже не понимает.

Маккей посмотрел на юнцов. Удовлетворенный тем, что они стоят, где велено, он положил пистолет на утоптанный снег рядом с собой и вытащил из кармана пальто маленький сверточек.

— Я тут кое-что принес вам, мисс Лэйси, вот посмотрите. — Он быстро снял резинку с пачки открыток и стал одну за другой показывать ей. — Смотрите, какая, мисс Лэйси, — говорил он, держа карточку с роскошным закатом на тропическом острове. — Правда, хороша? А эта? — Мирная деревенька над тихим озером. — А эта? Посмотрите внимательней: правда, как хорошо было бы здесь жить?

— Он продолжал листать открытки, и каждый раз, видя новую, она издавала тихое «О-о», брала ее в руки, крутила, вертела, снова и снова перебирала все увеличивавшуюся пачку у себя на коленях.

— Они все такие красивые, — вздохнула она. — Не могу выбрать.

— Нет, вы не поняли. Это все вам. Вам от меня.

Она явно не понимала. Слезы показались у нее на глазах, она начала всхлипывать.

— Но у меня не хватит денег. Так не честно.

Услышав ее плач, Блэйд с друзьями зашевелились, и Маккей схватил пистолет.

— Даже и не пытайтесь, ребята, — сказал он как мог сурово. Они отступили, и он снова положил пистолет.

— Так не честно, — повторила она, — у меня не хватит денег. — И стала складывать открытки, чтобы вернуть хозяину.

— Ладно, — смирившись, сказал он, так и не сумев объяснить ей, что это подарок. — Тогда выберите одну. Выберите самую лучшую, и я позволю вам ее купить. На одну-то вам хватит?

Глаза у нее заблестели. Она взволнованно кивнула и потянулась за открытками, что еще остались у него, при этом слегка его толкнув, и он потерял равновесие.

Блэйд только этого и ждал. Маккей не успел подняться — все четверо кинулись на него, заломили руки, оттащили от костра и от мисс Лэйси. Блэйд схватил пистолет и грубо ткнул Маккея в подбородок.

— Тихо, мистер Центр! Дэнни, Карлос, пойдите принесите ножи. Джексон, держи его.

Маккей не двигался, лишь тяжело дышал. Юнец держал крепко. Целиком уйдя в открытки, мисс Лэйси ни на что не обращала внимания.

— Черт, мы их теперь не найдем до весны, — сказал Дэнни, подходя.

— Я же говорил: сюда не возвращаться, — сказал Блэйд и, по-прежнему прижимая пистолет к подбородку Маккея, двинул его в солнечное сплетение. Маккей упал, хватая воздух ртом. — Вставай!

— Слышишь? — Джексон схватил его за воротник, поднял на ноги, и Маккей, покачиваясь, встал.

— Пойдем прогуляемся. — Блэйд направил на него пистолет, а остальные, толкаясь и улюлюкая, пинками погнали по улице.

Маккей гадал, то ли они хотят забить его до смерти, то ли просто пристрелят и бросят в грязь в каком-нибудь проулке.

Юнцы остановились, услышав, как старушка бежит за ними. Когда она приблизилась, Блэйд спрятал пистолет под куртку, а остальные, засунув руки в карманы, молча отступили. Маккей, прерывисто дыша, упал на колени, измученный побоями. Сквозь облако собственного дыхания он смутно видел лицо старушки. Из носа у него шла кровь, он утерся рукавом пальто. Мисс Лэйси ничего не замечала. Она присела на корточки и сказала:

— Мне нравится эта. — Она протянула ему пачку открыток и постучала по верхней грязным ногтем.

Улыбаясь, она ждала, когда Маккей посмотрит.

«Привет с солнечного побережья!» — было написано на открытке. Там был пляж, но вместо неизменных полуголых юных красоток, играющих в мяч, на этой оказалась пожилая пара, бредущая по песку у самой кромки ласковой волны. Супруги были в одинаковых удобных рубашках и соломенных шляпах ручного плетения. Подпись на обороте гласила: «Рождество во Флориде. Желаем вам здесь оказаться!»

— Очень красивая, — сказал он, возвращая ей верхнюю открытку.

Она взяла ее и показала Блэйду и остальным. Те нервно кивнули и пробормотали слова одобрения. С выражением гордости на лице она встала и полезла в карман шерстяного пальто, явно с чужого плеча.

— Вот. Десять центов, да?

Маккей кивнул и протянул руку. Она осторожно вложила монетку ему в ладонь, согнула его пальцы, словно опасаясь, что он ее потеряет, и медленно пошла назад к костру.

«Сейчас, — подумал он, — пока она отвлекает их внимание. Если рвану сейчас, то, может быть, убегу. Они знают эти трущобы, но положение у меня более выигрышное; надо попробовать». Но, когда она оглянулась и помахала рукой, как обычно делала, внимание юнцов снова сосредоточилось на жертве. Маккею показалось, что они занервничали. Парни растерянно переводили глаза со старушки на избитого мужчину, который скорчился у них под ногами.

«Нет, — сказал он себе, — надо довести это дело до конца». Он попробовал встать, упал на колено, попытался еще раз, и наконец ему это удалось. Кто-то из юнцов схватил его за руку — он почувствовал сильные пальцы.

— Смотрите на открытку, мисс Лэйси, смотрите… — Джексон снова ударил его, Маккей упал; карточки разлетелись по снегу. Парни подняли его, и одна из открыток, на мгновение прилипшая к щеке и выпачканная кровью, тоже упала на снег.

— Что вы видите на этой открытке? — сипел он, не зная даже, слышит ли она его. — Смотрите на нее! Представьте, что…

Блэйд ударил его об стену.

— Брось эти штучки, мужик! — Он швырнул Маккея на мусорный контейнер, контейнер упал, его содержимое с грохотом раскатилось по улице. — Карлос! Дэнни!

Эти двое снова подняли несчастного на ноги и прислонили к кирпичной стене. Его голова упала, каждый вдох отдавался в легких взрывом боли, глаза с трудом фокусировались на мучителях. Блэйд полез в карман куртки.

— Мисс… мисс Лэйси. Смотрите на нее! Смотрите, как там тепло, как хорошо… — Блэйд прицелился ему в голову.

— Боже! Блэйд! — взвизгнул Дэнни, глядя ему за спину, и потянул его за куртку, с ужасом показывая на старушку. Блэйд взглянул, и рука с пистолетом бессильно повисла.

Она стояла на полпути к костру. В круге яркого света сверкал снег. Оранжевый круг становился все ярче и шире, достигнув стен домов по обеим сторонам улицы. Откинув голову назад, закрыв глаза, она замерла в центре. Снежинки, попав в область света, становились похожи на крошечные драгоценные камни, мерцающие изнутри.

Снежинки все быстрее и быстрее кружились вокруг старушки — в полной тишине, такой, что были слышны отголоски шума с далеких улиц. Оранжевое сияние перешло в желтое, потом в ярко-белое — белее снега. Наконец оно стало столь ослепительным, что всем пришлось прикрыть глаза, защищаясь от этой слепящей белизны. И белизна эта была безмолвна, как ночь.

Они с трудом видели мисс Лэйси в центре этого сверкающего водоворота. Нет, не в центре — она была его частью, ярчайшей частью самого света. Подняв голову, она обернулась к ним и улыбнулась.

— Счастливого Рождества, — тихо промолвила она. — И хорошего Нового года.

Ее образ стал бледнеть, закручиваемый легким вихрем, и наконец исчез. Снежное кружение замедлялось, сияние постепенно меркло — от слепяще-белого к белому, потом желтому, потом оранжевому, потом тускло-красному — и исчезло совсем. На это место тихо падал снег, и улица была такой же, как прежде, словно ничего не произошло.

Блэйд подошел к этому месту. Маккей оторвался от стены, устремляясь за ним, кто-то из троицы дернулся было, но Блэйд прошипел: «Оставь его».

— Господи Боже, — прошептал Блейд, наклонился, чтобы поднять открытку, мгновение смотрел на нее и протянул подошедшему Маккею. — Господи Боже, — повторил он.

Снег повалил сильнее, Маккей вытер открытку о пальто, взглянул на изображение, кивнул и вернул Блэйду.

— Держи.

Блэйд окинул взглядом пистолет, забытый в руке, и, размахнувшись, со стоном забросил подальше.

— Спасибо, — сказал он. Посмотрел на открытку и чему-то тихонько усмехнулся, читая подпись на обороте: «Рождество во Флориде. Желаем вам здесь оказаться!»

— Ты прав, Блэйд, — тихо сказал Маккей. — Чудо получается, когда не ждешь его.

Несколько долгих секунд они рассматривали друг друга. Блэйд обернулся к друзьям и мотнул головой в сторону дальнего переулка; те молча удалились, оставив их одних. Маккей достал носовой платок, взял в него пригоршню снега, приложил к лицу. Кровь перестала течь из носа, боль в ссадинах поутихла.

— Мужик, ты извини. Я на самом деле…

— Да ладно, Блэйд. Забудь. — Маккей скатал платок в шарик и бросил в одну из куч мусора, раскатившегося по улице.

Они еще мгновение смотрели друг на друга, потом — почти одновременно — повернулись и пошли каждый своей дорогой сквозь бесшумно падающий снег.


Перевела с английского Галина ШУЛЬГА

Рецензии

САКРАЛЬНАЯ ФАНТАСТИКА

(Сборник фантастических повестей)

Москва: Мануфактура, 2000. — 521 с.

3500 экз.

________________________________________________________________________

Вопреки расхожему мнению, литературные ярлыки придумывают отнюдь не критики, а как раз наоборот — писатели сами подыскивают себе удобную полочку (уж потом они все сваливают на критиков). Это они придумали киберпанк, турбореализм, инфоромантизм… А теперь вот — «сакральную фантастику». Оно, конечно, понятно: любому литератору льстит мысль, будто он новатор в словесности: придумал новую манеру повествования или открыл совершенно новый взгляд на мир («Вся наша жизнь — лишь чей-то сон»). Что происходит дальше? Для начала сочинитель придумывает своим новациям определение — какое-нибудь словечко позаковыристей — и объявляет, что «свято место» занято. Затем начинается процесс вербовки соратников, часто методом притягивания за уши коллег по перу. Все, готово! Можно смело заявлять о рождении нового литературного явления: «Мы не такие, как вы. Мы другие». А еще лучше: «Мы — не фантасты. И даже не реалисты. Мы — постреалисты».

Авторы сборника «Сакральная фантастика» тоже декларируют жанровый индивидуализм: «Это общее название объединяет произведения НФ и фэнтези, описывающие вмешательство потусторонних сил в нашу реальность. И это вмешательство воспринимается авторами как естественное и неизбежное… Авторы… спокойно признают существование мира сверхчеловеческого. Для них он — реальность, данность и неизбежность». По правде говоря, ознакомившись с текстами, составившими содержание сборника, рецензент растерялся: а в чем, собственно, принципиальная новизна? Сакральная фантастика существует с незапамятных времен. Не станем апеллировать к мифологии, вспомним хотя бы русских и европейских романтиков XIX века, а из века ХХ-го… «Мастер и Маргарита» М. Булгакова, болгарские диаболисты во главе с Ч. Мутафовым и С. Минковым, «Альтист Данилов» В. Орлова…

В книгу вошли четыре повести московских литераторов. Добротная проза, местами даже изысканная. Чистая фантастика представлена двумя произведениями — «твердая» НФ о параллельных мирах со смазанным финалом — «Совсем другая сторона» Марии Галиной, а также лихая героико-милитаристская фэнтези Ольги Елисеевой «Пожиратели крови». Что касается «Омерзения» Дмитрия Володихина (прозаика, а с недавних пор еще и активного критика-фантастоведа) и «Скрипичного ключа» Натальи Иртениной, то отнести эти повести к фантастике можно с изрядной натяжкой. Фантастическое здесь присутствует даже не на втором, а на третьем плане — как интуитивное ощущение ирреальности, экзистенциальной искаженности объективного мира. Собственно, тексты Д. Володихина и Н. Иртениной укладываются в формат современной прозы, можно представить их появление где-нибудь на страницах «Нового мира» или «Знамени».

По большому счету, единственное, что объединяет все эти произведения, — проблема экзистенциального Выбора, Противостояния. Герои обречены делать бесконечный выбор между сакральными сущностями Мироздания. Наиболее достоверно, эмоционально насыщено это проявилось в повестях Д. Володихина и Н. Иртениной.

Кстати, из четырех авторов сборника всего лишь один мужчина. Молчу-молчу…


Даниил Измайловский

Андрей ПЛЕХАНОВ

СВЕРХДЕРЖАВА

Москва: Центрполиграф, 2000. — 490 с.

(Серия «Перекресток миров»).

12 000 экз.

________________________________________________________________________

В 1999 году Андрей Плеханов получил премию «Старт» за дебютный роман «Бессмертный», повествующий о поединках непобедимого воина и ясновидца Димида Коробова с различной нечистью. К моменту вручения награды успело выйти продолжение — «Мятежник», а за ним с небольшим интервалом последовали еще два романа из того же цикла. Казалось бы, судьба молодого автора предрешена — штамповать один за другим непритязательные квесты для непритязательной публики. Однако некоторые особенности текстов А. Плеханова позволяли надеяться на иной исход. Уж очень плотное и емкое описание событий, точная мотивация поступков и психология героев. И неизбежное случилось: в новой серии «Перекресток миров» издательства «Центрполиграф» увидела свет новая книга нижегородского фантаста «Сверхдержава», написанная в жанре политического триллера. Россия 2008 года — единственная сверхдержава в мире. Круто, не правда ли? А как греет душу. Автор подробно, если не сказать скрупулезно, описывает процесс возникновения и становления нового государства. Сюжет строится вокруг взаимоотношений друзей-антиподов — прагматика Ильи Жукова и идеалиста Николая Краева. Гениальный «пиарщик» Краев приводит в середине 2000 года к власти нового президента. Стоящий за его спиной Жуков начинает претворять в жизнь свою программу оздоровления нации. Практически вспыхивает гражданская война. Краев, ужасаясь содеянным, уезжает из России в Германию. Вернувшись на родину спустя восемь лет, он застает могучую державу, населенную абсолютно неагрессивными людьми.

Каким образом Жуков смог за столь короткий срок провести страну от разрухи к процветанию? В чем секрет успеха? Краев начинает частное расследование… Погони, перестрелки, но главное в романе заключается отнюдь не в этом. А. Плеханов со всей очевидностью ставит жирные вопросительные знаки: много ли толку в индивидуальности и свободе, если они ведут к уничтожению? Насколько хорош мир, где счастье заменено спокойным довольством? Мир без кипящей ненависти и сжигающей любви — стабильный, как бетонный фундамент.


Андрей Синицын

Гарри ГАРРИСОН

ВРАГ У ПОРОГА

Москва: Эксмо-пресс, 2000. — 416 с.

Пер. с англ. Л. Филонова

(Серия «Стальная крыса»).

20 100 экз.

________________________________________________________________________

Попробуйте назвать жанр в фантастике, который в последние годы медленно, но верно набирает популярность, привлекая под свои знамена самых различных авторов — от мастеров «твердой» НФ до отчаянных «заклинателей», прежде замеченных только в фэнтези. Не обошел его и один из самых разносторонних современных фантастов.

Естественно, этот жанр предпочитает серьезную интонацию. И Гаррисон (вопреки обыкновению) весьма серьезен. Жанр требует знания исторических реалий, персонажей, атрибутики. И Гаррисон их предъявляет. Жанр предполагает некий допуск, после чего история изменит свое течение. И Гаррисон…

Но тут, пожалуй, стоит задержаться. Не в том дело, что допуска нет, а в том, что допущений слишком много. Гражданской войны в Америке между Севером и Югом, по сути, не было, потому что англичане имели неосторожность напасть на свободолюбивую республику, тем самым объединив нацию. Да и позже не прекратили попытки вернуть непокорные территории в лоно империи. Понятно, что в данной ситуации выход один — наказать чванливых британцев. И здесь писатель совершенно не способен бороться с патриотом: автор начинает громоздить все новые допущения, заботливо вооружая свою армию самыми совершенными новинками. В ход идут пулеметы, безоткатные орудия, бронебойные снаряды. Желание одержать победу вполне понятно, но интрига теряется, едва завязавшись: с таким оружием военную кампанию способен выиграть даже лейтенант Джон Смит. Легендарным генералам Шерману и Ли здесь делать явно нечего. Победа неизбежна, хотя до финала еще три сотни страниц…

Ах да, рецензент забыл упомянуть, о каком жанре идет речь… Но читатели, конечно, догадались сами.


Сергей Питиримов

Павел КРУСАНОВ

УКУС АНГЕЛА

СПб.: Амфора, 2000. — 351 с.

(Серия «Новый век»).

5000 экз.

________________________________________________________________________

Ангелы кусаются, подчиняясь неведомой логике сновидений, действующей в мире, где люди превращаются в деревья и пускают корни, врастая в землю, а души умерших в обличии рыб наблюдают за делами живых из безопасных пристанищ озер и аквариумов.

Роман являет собой образец славянского магического реализма.

В отличие от литературы европейских стран, которая обращается к проблемам личности, по мере продвижения на восток все большую значимость приобретает вторая, общественная, составляющая человеческого бытия. Для России же, географически, исторически и культурно занимающей место посередине оси Восток-Запад, в литературе характерен некий синтез — исследование в равной степени и человека, и общества. Одной из самых животрепещущих тем во взаимоотношениях общества и личности всегда была проблема власти и подчинения. Если один из отцов-основателей жанра «магического реализма» Гарсиа Маркес в своем романе «Осень патриарха» рассматривал восхождение человека к власти в ретроспективе, то у Крусанова, напротив, предстает своеобразный онтогенез власти, причем власти подчеркнуто русской — редко бессмысленной, но всегда беспощадной. Герой (точнее, антигерой) романа Иван Некитаев, приобретший впоследствии прозвище Чума, ведомый своим предназначением, не останавливается ни перед Божьими заповедями, ни перед людской моралью на своем пути к обретению власти. В духе маккиавелиевских советов будущий государь использует все средства, чтобы достичь своего: магические заклятия, искусственно созданную идеологию и маленькие победоносные вооруженные конфликты. В борьбе за власть он даже готов погубить весь мир, впустив в него Псов Гекаты.

Открытый финал романа еще больше подчеркивает аналогии с известными событиями, происходящими на политической арене. В этом свете представляется особенно знаменательным то, что в российской фантастической словесности последнего времени вообще наблюдается тенденция к изображению авторитарной власти в позитивном свете. Чем не повод задуматься о реальности?


Сергей Шикарев

Татьяна СУВОРОВА

СЕРДЦЕ БЕЗДНЫ

ЧЕРНЫЙ ТАЛИСМАН

Москва: ACT, 2000. — 384 с.

(Серия «Звездный лабиринт»).

11 000 экз.

________________________________________________________________________

Женское начало Ян консервативно. Когда мужчины самоутверждаются, женщины сохраняют традицию. Когда мужчины заняты саморазрушительной игрой в слова, женщины дают начало новой жизни. Женская проза за последние десятилетия превратилась в самостоятельный материк, обустроенный лучше и интересней, чем остальное пространство литературы. Никто не удивится, если именно из женских рук «твердая» научная фантастика вскоре получит право на новое рождение. Дебют молодой писательницы производит очень неплохое впечатление. Сильные образы, собственный стиль, оригинальное видение будущего. И все это сочетается с неподдельной любовью к классике жанра.

Сюжет нельзя отнести к числу наиболее сильных моментов в произведениях Т. Суворовой. Он вторичен по отношению к художественным образам — ярким и многослойным. Мать, отравляющая наркотиками собственного ребенка; десантник-киборг, намного переживший свою цивилизацию; старпом, шпионящая за капитаном по заданию спецслужб и готовая без обсуждения уничтожить свой звездолет; лоскутная планета, где любой шаг может привести в иное измерение… По контрасту с образами и идеями сюжетная интрига выглядит чем-то предельно абстрактным. Сперва никто ничего не подозревает, потом некоторые начинают чего-то опасаться, потом все быстро-быстро происходит — и где-то через две страницы читателю становится понятно, что Добро вновь победило Зло за счет вмешательства трансцендентных сил.

Сочные образы и отсутствие круто завернутого сюжета — родовые признаки женской прозы. И повествование о том, как экипаж звездолета «Дальний» по случайности оказался свидетелем битвы космических сверхсил, можно было бы принять за новую ласточку женской «твердой» НФ. Особенно трогают душу знатока комментарии к специальным терминам (помните у Ефремова: «анамезон (фант.) — горючее для звездолетов»), милые и непосредственные.

Однако текст, поначалу притворявшийся научной фантастикой, быстро скатывается к фантастике мистической (в заглавном романе это происходит со второй половины, в «Черном талисмане» — со второй главы). Наукообразные объяснения и правдивые описания вытесняются все более частыми вмешательствами высших сил. Яркие образы и переживания разрушают структуру здравого смысла, чтобы на опустевшем месте зафиксировать новые знаки и значения.

Все это ничуть не хуже того, что Головачев с Гуляковским писали лет двадцать назад. У Т. Суворовой к тому же продемонстрированы методы манипуляции психикой и сознанием. Но зато советским фантастам никогда не приходило в голову создавать собственные религии.


Сергей Некрасов

Андрей ДАШКОВ

УМРИ ИЛИ ИСЧЕЗНИ

СПб.: Северо-Запад Пресс, 2000. — 576 с.

(Серия «Перекресток миров»).

10 100 экз.

________________________________________________________________________

«Мимо проходят годы, люди, ненависть, красота. Все проходит мимо. Остается только вопиющий, непередаваемый ужас жизни…» — вот ключевая фраза нового романа Андрея Дашкова.

Его творческий стиль называют экзотическим словечком «некроромантизм», но точнее было бы сказать «хоррор-романтизм». Романы Дашкова представляют собой нескончаемые каскады холодного ужаса. Наш мир предстает как случайный и зыбкий островок уютной упорядоченности в океане мрака и хаоса. Да и упорядоченность-то раз за разом оказывается мнимой. Прямо сейчас сюда может войти оживший кошмар, увешанный пыточным арсеналом с головы до пят, поиграть с любым из нас, как кошка с пойманной мышью, а затем прикончить максимально болезненным образом. Почти все пришельцы извне — сильнее ординарного «двуного бесперого» и способны распотрошить любого из нас быстро и эффективно. Что им войти в квартиру из вашего собственного сна или из лабиринта компьютерной игры! Война и убийство — их плоть и кровь, они погружены в это на протяжении тысяч и тысяч лет. Единственный способ уцелеть, не найти смысл жизни и смерти, а просто отсрочить финал, пожить подольше — бегство. Если вы научились уходить от безжалостных загонщиков, огрызаясь, вырывая при случае куски плоти из их тел, стреляя первым, превращаясь понемногу в одного из них, не щадя себя и не доверяя никому ни при каких обстоятельствах, у вас появляется призрачный шанс…

Возможно, существует Бог или какие-нибудь высшие законы бытия: кое-где у Дашкова встречаются слабые намеки на это. Зато существование дьявола и преобладание хаоса вычитывается из его книг совершенно ясно, без подсказок. Каждый его новый текст мерцает аурой темного таланта. Каждая строка овеяна ночным кошмаром. В последнем романе с необыкновенной силой звучит реквием добру, вере и разуму. Преисподняя ласково улыбается во все сто тридцать два зуба в шестьсот шестьдесят шесть рядов.


Екатерина Кристинина

Лоис Макмастер БУДЖОЛД

ГРАЖДАНСКАЯ КАМПАНИЯ

Москва: ACT, 2000. — 544 с.

Пер. с англ. О. Косовой

(Серия «Координаты чудес»).

10 000 экз.

________________________________________________________________________

Наконец-то ACT выпустило перевод очередной — и пока последней — книги из Форкосигановской саги Лоис Макмастер Буджолд.

Обозначить суть романа в двух словах очень просто: роман о том, как все женятся. Но на самом деле книга не столько о любви — хотя весь сюжет и строится вокруг любовных отношений, — сколько о барраярском обществе в целом.

В семнадцать лет отказавшись от типичной судьбы графского наследника, в тридцать Майлз Форкосиган снова возвращается к ней. Но его прошлый армейский опыт дает о себе знать — слишком на многое он глядит с «военной» точки зрения, и если для политика это может оказаться полезным, то для влюбленного — вряд ли. Майлзу на собственном опыте предстоит уяснить, что «военный» подход в любви равносилен полному разгрому и лишь в полной сдаче на милость своей прекрасной противницы он может обрести победу.

Легкий, насыщенный юмором стиль комедии — а именно так определяет жанр сама автор — позволяет читателю расслабиться после напряженной атмосферы «Танца отражений» и «Памяти».

Большинству героев «Гражданской кампании» нет и сорока, ведь книга — о новом поколении барраярцев. О людях, чья юность не была омрачена войной; о молодых мужчинах и женщинах, для которых маточные репликаторы — естественный шаг на пути к истинному равноправию полов;, о прогрессивных политиках во главе с самим императором. И еще это книга об окончательном примирении: Комарры с Барраяром, барраярских традиций с галактическими нравами, Форкосиганов с Форратьерами. Цикл о Форкосиганах начался свадьбами, и ими же он заканчивается.

Но не все та