КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 604630 томов
Объем библиотеки - 922 Гб.
Всего авторов - 239645
Пользователей - 109529

Впечатления

iron_man888 про Смирнова (II): Дикий Огонь (Эпическая фантастика)

Думал, очередная графомания, но это офигенно! Автор далеко пойдет. Любителям фэнтези с неоднозначными героями и крутыми сюжетными поворотами зайдет однозначно

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Да, никто не сделал большего для развития украинского самосознания и воспитания ненависти ко всему российскому даже в самых пророссийских регионах Украины, как ВВП в феврале...

Именно он - по делам, а не по словам - лучший друг бандеровцев :(

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
pva2408 про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Конечно не существовало. Если конечно не читать украинских учебников))
«Украинский народ – самый древний народ в мире. Ему уже 140 тысяч лет»©
В них древние укры изобрели колесо, выкопали Черное море а , а землю использовали для создания Кавказских гор, били др. греков и римлян которые захватывали южноукраинские города, А еще Ной говорил на украинском языке, галлы родом из украинской же Галиции, украинцем был легендарный Спартак, а

подробнее ...

Рейтинг: +5 ( 7 за, 2 против).
Дед Марго про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Просто этот народ с 9 века, когда во главе их стали норманы-русы, назывался русским, а уже потом московиты, его неблагодарные потомки, присвоили себе это название, и в 17 веке появились малороссы украинцы))

Рейтинг: -7 ( 2 за, 9 против).
fangorner про Алый: Большой босс (Космическая фантастика)

полная хня!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Тарасов: Руководство по программированию на Форте (Руководства)

В книге ошибка. Слово UNLOOP спутано со словом LEAVE. Имейте в виду.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Дед Марго про Дроздов: Революция (Альтернативная история)

Плохо. Ни уму, ни сердцу. Картонные персонажи и незамысловатый сюжет. Хороший писатель превратившийся в бюрократа от литературы. Если Военлета, Интенданта и Реваншиста хотелось серез время перечитывать, то этот опус еле домучил.

Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).

Третье откровение [Ральф Макинерни] (fb2) читать онлайн

- Третье откровение (пер. Сергей Михайлович Саксин) (и.с. Мастера детектива) 1.33 Мб, 337с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Ральф Макинерни

Настройки текста:



Ральф Макинерни ТРЕТЬЕ ОТКРОВЕНИЕ

Преклоняясь перед Робертом Хью Бенсоном

Потому мы любим Тебя, потому воспеваем Тебя,
Мы, все мы, на протяжении дней наших,
Возносим Тебе хвалу устами и сердцами,
Тебе, о Дева, достойнейшая похвалы;
Ибо губы и сердца принадлежат Тебе,
Что подобна росе на травах и деревьях.
Ибо падшие восстают и сраженные бегут к Тебе,
К Тебе, озаряющей надеждой наш мрачный путь!
Джерард Мэнли Хопкинс.
Посвящение Деве Марии

ПРОЛОГ Ты ли тот, которому должно прийти, или другого ожидать нам?[1]

Он сунул нож в рюкзачок хорошенькой девушке, стоявшей перед ним в очереди к контрольно-пропускному пункту собора Святого Петра. Волосы у нее были коротко острижены, а бесформенная футболка не скрывала соблазнительных обводов созревшего тела. Анатолий рассчитывал, что охранник, отвлеченный пышной грудью, на него даже не взглянет.

Так и вышло.

Широко улыбаясь, досмотрщик пропустил красавицу, не проверив ее вещи, после чего махнул Анатолию, уже без улыбки.

Анатолий догнал девушку. Та встревоженно обернулась, когда за спиной взвизгнула молния.

— Служба безопасности, — пояснил Анатолий, доставая из рюкзачка нож. — Вот это я у вас заберу.

— Откуда у меня эта штука?

— Вы можете идти, — сказал Анатолий и добавил, убирая оружие в карман: — Спасибо за помощь.

Девушка двинулась дальше, сбитая с толку.

Анатолию больше не было до нее дела.

Переплыв людское море, он отстоял в другой очереди и наконец поднялся на крышу. Он быстро прошел вдоль фронтона собора за огромными скульптурами, смотрящими на площадь и раскинувшийся впереди Рим. Дойдя до арки, соединяющей собор и Апостольский дворец, Анатолий остановился. Дорогу преградили железные копьевидные прутья в два дюйма толщиной.

Он взглянул сквозь решетку, затем посмотрел на часы. Ему нужно было попасть во дворец в течение часа. От этого зависело все.

— Signore![2]

Охранник. Анатолий жестом подозвал его к себе.

— Può aiutarne? — попросил он о помощи на ломаном итальянском, притворяясь заплутавшим туристом.

Не двинувшись с места, страж уткнул подбородок в грудь и сверкнул глазами. Анатолий указал на ограду.

— Che cos'è?[3] — спросил мужчина, медленно приблизившись.

Когда Анатолий вонзил нож в грудь охраннику, тот возвел очи горе, словно мученик. Расстегнув форменный китель, Анатолий осторожно опустил умирающего на крышу и забрал его оружие.

В одежде сотрудника службы безопасности он пройдет в Апостольский дворец быстрее, чем предполагал.

«Кое-что, — подумал Анатолий, — получилось просто отлично».

Такое начало сулило успех его предприятию.


«Неужели сегодня так и не случится ничего хорошего?» — сокрушался кардинал Магуайр, поднимаясь на крышу Ватиканской библиотеки.

Бросив взгляд на выстроенную здесь виллу, своеобразный пентхаус, в котором ему как префекту отвели жилье, он прошел во внутренний дворик, где лимоны в кадках и обилие цветов и зелени живо напоминали ему о родине. Сев, кардинал закрыл глаза и тотчас снова недовольно их раскрыл. Он бежал сюда от очередной бесконечной беседы с российским послом.

Бежал, но только после того, как подверг испытанию и свое дипломатическое мастерство, и благожелательность. Посол был очень настойчив, он все говорил и говорил.

Вздохнув и собрав в кулак все оставшееся терпение, Магуайр в который раз повторил:

— Ваше превосходительство, не в моих полномочиях удовлетворить вашу просьбу.

Плоское славянское лицо дипломата оставалось бесстрастным, однако он словно читал глубоко запавшими глазами по губам кардинала, вместо того чтобы его слушать.

— Из чего вытекает, разумеется, что искомое находится в архивах, ваше преосвященство, — заключил посол.

Они чуть ли не с издевкой обменивались почтительными обращениями, которые свидетельствовали скорее о недоверии, чем об уважении.

— Я этого не говорил, — поправил кардинал.

— Это следует из вашего молчания. Только представьте себе, какие неприятности может доставить такая информация, попади она не в те руки.

— Этого можно не опасаться.

«Особенно если русскому не удастся получить доступ к архивам».

— Ах, вы словно живете в другом мире. — В устах дипломата фраза прозвучала вовсе не комплиментом.

— Сейчас нет, хотя в свое время надеюсь туда перебраться. — Губы кардинала чуть растянулись, и на щеках появилось подобие ямочек.

— Кто уполномочен разрешить вам ответить на мой запрос?

Посол не желал слушать. Или, возможно, просто не привык к отказам.

— Государственный секретарь? — предположил кардинал.

— Он направил меня к вам.

Кардинал Магуайр усмехнулся. Ну да. В Ватикане так принято.

— А вы отсылаете меня обратно к нему, — расстроенно продолжал русский.

— Тогда, возможно, его святейшество на личной аудиенции? — подсказал Магуайр.

Молчание.

На этом беседа должна была завершиться. Они уже дважды обсуждали этот вопрос — с тем же результатом. Однако Чековский словно прирос к креслу. При предыдущей встрече кардинал-префект передал посла Брендану Кроу. Молодой священник, соотечественник Магуайра, обучался нравственному богословию. То есть он мог обмануть, фактически не обманывая.

Почему посол зациклился на материалах давнишнего покушения на Иоанна Павла II? Папа умер своей смертью после тяжелой, продолжительной болезни. Папская власть перешла к его преемнику в полном соответствии с установленным порядком, с подобающей торжественностью. Многими годами ранее вместо СССР появилась Россия. Для советских народов мир изменился.

Что нужно этому русскому? Заверение в том, что все тела погребены? Разумеется, за покушением турка Али Агджи на жизнь Папы стоял КГБ. Это явствовало из воспоминаний Иоанна Павла II о беседе с несостоявшимся убийцей, которого он навестил в тюрьме. Однако к настоящему времени правительство, стоявшее за нападением, пало под натиском политических событий и времени. Но посол все равно упорствовал. Что столь, на его взгляд, важное могло содержаться в этих документах?

И почему русский так отчаянно стремится заполучить их?


— Агджа упоминал о сообщниках? — осведомился отец Кроу, когда Магуайр вызвал его к себе.

— Почему тебя это интересует?

— Потому что Агджа все еще жив. Сказанное им Папе он может повторить кому угодно. Но если Агджа говорил с другими…

— А ты сам-то видел эти материалы?

Похоже, вопрос удивил Кроу. Разве может сотрудник архива не быть любопытным? ЦРУ и британская разведка представили Ватикану пространные доклады, посвященные покушению. Когда-то Магуайр находил расследование захватывающим, однако общение с Чековским породило в нем отвращение к теме в целом.

— Значит, были и другие? — спросил Кроу.

— Я до смерти устал от всего этого! — вскинул руки Магуайр.

Он не врал. Расставшись с отцом Кроу, кардинал медленно поднялся в садик на крыше, в свой Эдем. Что ж, Данте разместил его на вершине горы-чистилища. Устроившись поудобнее в кресле. Магуайр снова закрыл глаза и наконец обрел спокойствие, которого так жаждал. Скоро он уже дремал, окруженный пышной зеленью.


Неприметный в форме убитого охранника, с его пистолетом на поясе, Анатолий стоял у колоннады Бернини, словно неся службу. Он дожидался подходящего момента. Как только швейцарского гвардейца обступила с вопросами кучка туристов и его молодой напарник остался у двери один, Анатолий не спеша прошел к входу, козырнул и двинулся дальше. Его лицо выражало равнодушие и спокойствие человека, занятого рутинным делом, — так же как и лицо часового. Спина Анатолия словно превратилась в сверхчувствительную спутниковую антенну. Но швейцарский гвардеец, даже не ответив на приветствие, лишь махнул рукой. Анатолий прошел, мысленно прокручивая заученный наизусть план здания.

Он был внутри. И знал, куда именно идти.

Вверх по роскошной лестнице, достойной царей, затем по коридору, украшенному гобеленами фламандских мастеров, — наконец Анатолий добрался до кабинета государственного секретаря Ватикана. В приемной, сидя за столом, совсем крошечным в этом огромном помещении, молодой священник быстро стучал по клавиатуре компьютера. При появлении Анатолия он оторвался от экрана. В вопросительном взгляде не было тревоги.

Странно, как форменный мундир рассеивает опасения. Молодой священник даже не подумал, что незнакомцу здесь не место.

Но Анатолий проник туда, куда доступ был закрыт, не просто так.

Он замыслил нечто гораздо более опасное.

— У меня приказ осмотреть кабинет кардинала, — отрапортовал Анатолий.

Священник приподнялся.

— Не беспокойтесь, — остановил его «охранник». — Скорее всего, просто чья-то дурная шутка. Я управлюсь за минуту.

Он управился за три.

Государственный секретарь Ватикана сидел за письменным столом, облаченный в роскошную кардинальскую мантию. Кресло было повернуто так, чтобы свет из раскрытого окна падал на лежащий на столе требник. Кардинал словно сошел с полотна Гойи — если только не считать современного кожаного офисного кресла. Губы государственного секретаря шевелились в беззвучных молитвах. Подобно Гамлету у коленопреклоненного дяди, Анатолий застыл в нерешительности.

Кресло двинулось, и государственный секретарь посмотрел на вошедшего. И снова форменный мундир, судя по всему, сработал превосходно.

— Да?

«Пистолет или нож?»

Анатолий колебался всего на долю секунды дольше допустимого. Нерешительность. Очень плохо.

В глазах кардинала появилось сомнение.

«Пора действовать», — подумал Анатолий.

— Меня попросили осмотреть ваш кабинет на предмет соблюдения правил безопасности.

Вздохнув, кардинал разрешительно махнул рукой и снова переключил внимание на книгу.

Анатолий быстро обогнул стол, схватился за спинку и резко толкнул кресло к окну.

Каким же немощным оказался старик!

Застигнутый врасплох, он тщетно пытался сопротивляться. Анатолий легко поднял кардинала и, не обращая внимания на полный негодования взгляд, выбросил в окно. Ошеломленный государственный секретарь не успел даже вскрикнуть. Барахтаясь, он полетел вниз и распустился пурпурным цветком на мостовой.

— Где кардинал? — спросил молодой священник, заходя в кабинет.

— Он вышел, — обернулся Анатолий.

— Вышел? Это невозможно. Я не отлучался из приемной, а мимо меня никто не проходил.

Сбитый с толку священник озирался по сторонам.

— Клянусь, его нет в здании. Подойдите, я вам кое-что покажу.

Священник, все еще сомневаясь, приблизился к окну, и Анатолий указал вниз, на мостовую. Затем схватил остолбеневшего секретаря за рясу и оторвал от пола. Через мгновение тот очутился рядом со своим начальником.

Теперь нужно было действовать очень быстро.

В гардеробе в углу Анатолий нашел простую черную сутану и маленькую круглую коробку с белыми воротничками. Сутана оказалась коротка, поэтому пришлось подвернуть брюки. Решив не брать пистолет, он повесил форму охранника и кобуру в шкаф и поспешил к выходу, сверяясь с часами.

«С опережением графика», — с улыбкой отметил Анатолий.


«Определенно, сегодня и на крыше покоя мне не будет», — подумал Магуайр, хотя Чековский обиделся не так сильно, как в последний раз, когда кардинал спровадил его Брендану Кроу.

— Отец Кроу знает по этому вопросу не меньше моего, ваше превосходительство, — сказал тогда Магуайр, расставаясь с послом.

— То есть почти ничего, — пробормотал Чековский.

Русский цепкими глазками оглядел кардинала с головы до ног, несомненно мысленно представляя, как тот смотрелся бы в концлагере Треблинка. Магуайра передернуло от отвращения.

— Благодарю вас, ваше преосвященство, — наконец сказал Чековский.

Магуайр удалился, зная, что на Кроу можно положиться: он найдет способ избавиться от русского.

Проводив кардинала взглядом, Чековский повернулся к Кроу. Посол целую минуту изучал лицо молодого священника. Брендана его глаза жалили яростью.

— Отец, а из архивов никогда ничего не похищали?

Вопрос показался Брендану странным, но он был слишком хорошо вышколен, чтобы дать это понять. Он мог ответить на тысячу подобных, и с его губ не слетело бы ни крупицы важной информации, ни лжи.

— Разве мы признались бы в этом? — улыбнулся Брендан.

— Полагаю, подкуп может оказаться действенным средством даже здесь.

— Я бы не советовал.

— А что бы вы посоветовали?

— Не будите спящую собаку.

— Похожая пословица есть и в русском языке.

— Знаю. Не буди лихо, пока оно тихо, — бодро выпалил Кроу по-русски.

У посла зажглись глаза. Он внимательно посмотрел на священника.

— «Ты ли тот, которому должно прийти, или другого ожидать нам?»

— Другого дьявола, цитирующего Священное Писание?

Русский медленно улыбнулся.

— Не сомневался, что вы хорошо знаете Новый Завет.

— А вы кого-нибудь ждете?

Плоское лицо посла снова стало непроницаемым. Он встал.

— Вижу, преподобный, я напрасно отнимаю у вас время.

Кроу проводил Чековского до лифта. Когда двери раскрылись, из кабины вышел незнакомый священник и поспешно проскользнул мимо. Убедившись, что русский посол покинул этаж, Кроу обернулся, ища взглядом подозрительного посетителя, — удивительно, что он его не узнал. Но незнакомца и след простыл.

Вернувшись за стол, Брендан снова приступил к работе, от которой его оторвал Магуайр, однако вскоре поймал себя на том, что никак не может сосредоточиться. Кроу откинулся назад, мечтая о покое и завидуя кардиналу, который, как правило, находил утешение в своем садике на крыше.

Но когда, как показалось Брендану, сосредоточенность наконец возвратилась, в кабинет ворвался высоченный швейцарский гвардеец. Его обыкновенно спокойное и невозмутимое лицо искажало отчаяние.

— Чем могу помочь? — вежливо осведомился Брендан.

— Убийца!

— Что?

— Говорю вам, здесь разгуливает опасный преступник. Государственный секретарь и его помощник мертвы. Советую вам немедленно покинуть кабинет и укрыться где-нибудь в безопасном месте.

С этими словами гвардеец убежал.

Кроу вскочил и бросился к лестнице.

Распахнув дверь на крышу, он замер и огляделся. На какое-то мгновение мирная картина его успокоила: Магуайр сидел в кресле посреди цветущего внутреннего дворика. Кроу осторожно приблизился к начальнику.

— Ваше высокопреосвященство, нужно спрятаться в безопасном месте. Мне только что сообщили, что здесь разгуливает убийца.

Брендану не хотелось будить кардинала, однако ситуация была чрезвычайной. Он положил руку на плечо Магуайру, собираясь его растормошить… И только тут увидел нож, по самую рукоятку вонзенный в грудь.

Крови видно не было, она угадывалась лишь во влажном пятне на алой мантии.

Но дыхание смерти теперь ощущалось явно.

Первым в Брендане проснулся священник — Кроу прочитал заупокойную молитву над телом кардинала Магуайра и лишь затем тщательно осмотрел место преступления.

На полу рядом с креслом валялся чемоданчик, его содержимое рассыпалось по прекрасной мраморной плитке. Вдруг рядом хлопнула дверь.

Убийца?

Брендан побежал на звук, сам точно не зная, как быть, если кого-то обнаружит. Дверь на лестницу оказалась заперта.

За ней кто-то топал, сбегая по лестнице.

Брендан бросился обратно к телу кардинала, на ходу нажимая кнопки сотового телефона.

ЧАСТЬ I

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I «Прежде всего я поговорю с ним»

Бывший агент ЦРУ Винсент Трэгер, прилетев в Рим, даже не заглянул в посольство на виа Венето, а направился прямиком в один ресторан в Трастевере. Ему не нравился вызов сюда, не нравилось, что его оторвали от мирного отдыха, и очень не нравилась причина всего этого.

Трэгер получил инструкцию состыковаться с представителем Ватикана. Один из лучших оперативных сотрудников управления на протяжении десятилетий, Трэгер давно привык к конспиративным встречам, однако до сих пор терпеть не мог отправляться на место, не зная связника. Вот и теперь ему не сообщили имя посланника Святого престола. С другой стороны, важнее не человек, а дело. Трэгер устроился за столиком на улице и стал осматриваться, похлопывая себя по колену свернутой газетой «Фигаро». Через минуту к нему подсел мужчина.

— Ça va?[4]

— Comme vous voulez.[5]

— О, вы говорите по-французски.

— Без всякого удовольствия.

— Я обратил внимание на вашу газету.

Трэгер осмотрел собеседника: среднего роста, волосы тронуты сединой, мясистый нос.

Тихо присвистнув, мужчина спросил:

— Что останется от итальянского «привет», если убрать одну гласную?

— ЦРУ.[6]

Мужчина кивнул.

— Я заказал столик в зале.

— У вас есть имя?

Вместо ответа незнакомец достал бумажник и приоткрыл его так, чтобы стала видна идентификационная карта жителя Ватикана.

— Льяно?

— Родригес. Льяно — фамилия моей матери.

Они прошли внутрь и сели в углу.

— Мы очень признательны вашему правительству за то, что оно предоставило вас в наше распоряжение.

Трэгер пожал плечами. В Вашингтоне лишь горстка людей знала о его местонахождении. С другой стороны, лишь горстка людей знала, кто он такой на самом деле. Большую часть взрослой жизни Трэгер проработал тайным агентом.

— Итак, господин Родригес, что будем делать? — спросил он.

— Искать коварного преступника, — пролепетал Родригес. — Нужно его остановить.

— И что вы сделали к настоящему моменту?

— Все, что смогли.

И они обсудили четыре жестоких убийства, жертвами которых пали два кардинала, священник и охранник, несший службу в соборе Святого Петра.

— Почему Ватикан не гудит, как растревоженный улей?

Трэгер провел в Ватикане достаточно времени и знал, что четыре смерти в один день должны были поставить Святой престол на уши. И журналисты слетелись бы со всех сторон, как воронье на падаль.

— Достоянием гласности стала только гибель охранника, — ответил Родригес. — Остальные три приписали естественным причинам, а похороны разнесли во времени.

— Я что-то читал о похоронах государственного секретаря, — заметил Трэгер. — Пышная церемония по высшему разряду.

— Да. Похороны кардинала сопровождала большая шумиха. Облака благовоний даже убийство скрыли. По официальной версии, кардинал Магуайр мирно скончался от остановки сердца, что в определенном смысле правда, ведь оно, пронзенное ножом, действительно замерло мгновенно. Тело отправили для погребения на родину, в Эннис. Скромные похороны помощника государственного секретаря, состоявшиеся через несколько дней в Ирландии, не привлекли особого внимания. Охранник из собора был объявлен жертвой психически больного туриста — достаточно распространенный вид преступления. Полиция ведет розыск виновного.

— Вы действительно считаете, что это дело рук фанатика? — спросил Трэгер.

— Такое возможно. И если бы был убит один человек, это, вероятно, соответствовало бы действительности. Государственный секретарь играл роль своеобразного громоотвода, оттягивающего на себя гнев всех тех, кто не хотел прямо критиковать его святейшество. Гибель охранника — случайность, лишь средство пробраться в закрытую для широкой публики часть Ватикана. Но вот из-за остальных смертей трагедия кажется гораздо более зловещей.

— Убийца был один?

— Определенно. Он зарезал охранника и, переодевшись в его мундир, прошел мимо швейцарских гвардейцев в папский дворец. Далее преступник выбросил в окно государственного секретаря, а затем и его помощника, молодого священника. После оставил форму в гардеробе, сменив на рясу и воротничок. Именно в таком виде он появился в Ватиканской библиотеке.

— Похоже, преступник хорошо ориентировался.

— Совершенно верно, очень хорошо. Единственный, кто видел его и остался в живых, — помощник главы Ватиканской библиотеки и архивов.

— Кардинала Магуайра.

Трэгер проанализировал цепочку убийств. Все преступления совершались быстро, четко и безжалостно. В духе самого Трэгера. Но вот нетронутый свидетель казался большой ошибкой.

— Они оба из графства Клэр, я имею в виду кардинала и Кроу. Как мне сказали, они были близки между собой.

— Прежде всего я поговорю с ним, — сказал Трэгер.

Родригес отвел взгляд, потер переносицу и снова тихо присвистнул.

— Он не горит желанием сотрудничать.

— Вот как?

— Сначала Кроу жаждал помочь, но одни и те же вопросы слишком долго испытывали его терпение.

— Понимаю. Мне нужно кое-что узнать. Несомненно, вы провели тщательное расследование. Изучили все улики. Почему же пригласили меня?

Это было очень важно. Трэгер приехал в такую даль не для того, чтобы выслушать отчет о закрытом деле. Что стоит за этими преступлениями? Почему в Ватикане решили, что Трэгер способен помочь?

Родригес глубоко вздохнул.

— Судя по всему, к случившемуся имеет некое отношение российский посол. Он настойчиво просил кардинала Магуайра передать правительству его страны кое-какие материалы из ватиканских архивов.

— Насколько я понимаю, он интересовался моим старым знакомым Али Агджой?

— Да, — мрачно усмехнулся Родригес. — Непрестанно.

— Тогда все ясно. Я подчищал то дело. Вам ведь переслали мой отчет о покушении?

— Да, как и материалы англичан.

— Убийство четырех людей — не лучший способ добраться до бумаг.

Родригес пожал плечами.

— Кроме отчетов о покушении, есть зацепки? С тех пор прошло столько времени. Слишком старые новости.

— Мы подозреваем, что убийства связаны кое с чем еще более древним, чем покушение на Иоанна Павла Второго.

Трэгер молчал.

— Что вам известно о Фатиме? — спросил Родригес.

— О дочери пророка Мохаммеда?

Родригес улыбнулся.

— Не о той Фатиме. Я имел в виду Португалию.

— Тысяча девятьсот семнадцатый год? — удивился Трэгер.

На Родригеса это произвело впечатление.

— У вас память, как у компьютера. Да, именно тогда троим крестьянским детям явилась Богородица.

— Вы уверены? Все это маловероятно. Я тут несведущ.

Родригес пожал плечами.

— Немногие улики, которыми мы располагаем, указывают именно на это.

Трэгер ждал разъяснений, молчание затягивалось. Родригес решил больше не распространяться.

Трэгер и не настаивал. Последняя версия не оправдывала его привлечение к делу.

Итак, они молча ели. Трэгер с удовольствием расправился с супом и с телятиной, а расторопный официант постоянно подливал вино.

— Вы оплатите счет? — Улыбка Родригеса вовсе не означала, что он шутит. — О командировочных в ЦРУ ходят легенды.

Вздохнув, Трэгер достал кредитку, выданную на подставную фамилию.

— Только запомните, в следующий раз платить придется вам.

Трэгеру приходилось жить в Риме, он неплохо владел итальянским. В конце семидесятых и в восьмидесятых, в самый разгар холодной войны и позже, во время краха Советского Союза, Трэгер напряженно работал в Ватикане. Именно он составил секретный доклад Центрального разведывательного управления о покушении на Папу Иоанна Павла II. Будучи представителем ЦРУ в Риме, Трэгер возглавил группу, расследовавшую обстоятельства дела. И ему совсем не понравилось то, что удалось раскопать. По мнению Трэгера, за веревочки дергали русские из КГБ.

Улики убедили Трэгера в том, что организовал покушение Зило Василев, болгарский военный атташе в Риме. В числе ниточек, сплетавшихся в доказательство того, что Али Агджа не являлся террористом-одиночкой, выделялся тот факт, что покушение на Папу было не единственным политическим преступлением Агджи. Первого февраля 1979 года Агджа убил Абди Ипекчи, редактора умеренной стамбульской газеты «Миллиет». В тот раз Агджа действовал по заказу радикальной группировки под названием «Серые волки», стремившейся дестабилизировать ситуацию в Турции.

Несмотря на то что Агджа нажимал на спусковой крючок в одиночку, от покушения сильно веяло террором, спонсируемым на государственном уровне. Еще тогда Трэгер догадался, что русских беспокоит популярный и деятельный Папа, уроженец Польши, непримиримый борец с коммунизмом. Как выяснилось впоследствии, беспокойство было ненапрасным.

Но все это осталось в далеком прошлом. СССР развалился, на его обломках расцвела демократия, а Папа Иоанн Павел II, несмотря на серьезное ранение, дожил до глубокой старости и умер своей смертью.

Трэгер уволился из управления пару лет назад. Он полностью посвятил себя деятельности консультанта по вопросам компьютерной безопасности, что было его прикрытием все годы службы, а в свободное время — это понятие в его графике появилось впервые — регулярно играл в теннис и гольф для поддержания формы. В конце концов, когда Трэгер уходил из ЦРУ, ему только-только стукнуло пятьдесят. Он надеялся, что впереди его ждут десятки лет нормальной жизни.

Все окружающие ощутили произошедшую с ним перемену.

— Вы теперь меньше разъезжаете по свету, — заметила Беа, секретарша, когда Трэгер попросил заказать билеты в Италию. — По делам или просто прогуляться?

— И то и другое, — ответил Трэгер, надеясь, что так и окажется.

Беа проработала у него столько, что называть точный срок было уже неприлично. Он частенько задумывался, что известно Беа о его тайной связи с правительством, но, разумеется, ее не расспрашивал.

Если Беа и знала что-то о теневой стороне жизни своего босса, то хранила это в секрете.

«Откуда, — гадал Трэгер, — берутся такие преданные женщины?»

В Вашингтоне и его окрестностях наблюдается заметный избыток женщин. Они попадают сюда молодыми, свежими и честолюбивыми, но из-за недостатка мужчин часто остаются одиноки. Беа теперь была в опасной близости к пятидесяти, но она, вероятно, уже много лет назад рассталась с мыслями о замужестве. А жаль. Впрочем, сам Трэгер вел монашескую жизнь. Многие агенты ЦРУ в богатых дичью вашингтонских угодьях обзаводились семьями, но Трэгера пугала сама мысль о возложении тяжкого бремени своей работы на плечи невинной супруги. Однако в последнее время… Трэгер тряхнул головой, прогоняя эту идею.

— Путешествую меньше, зато удовольствия получаю больше, — ответил он секретарше, стараясь представить все так, будто отправляется в Рим развлекаться.

— Вот бы взглянуть на этот город… — вздохнула Беа.

«Почему не пригласить ее с собой?» — мелькнуло в голове у Трэгера.

Подумал он так скорее в шутку, уже полностью сосредоточившись на предстоящей задаче.

С Трэгером связались по обычным каналам. Дортмунд пригласил его пообедать в скромном ресторане в Александрии. Коротко остриженные волосы сотрудника управления совсем побелели, глаза загадочно блестели. Дортмунд был непосредственным начальником Трэгера до самого выхода в отставку.

— Ты видел газеты? — спросил Дортмунд.

— Убийство охранника в Ватикане?

Дортмунд наградил его улыбкой. Они читали мысли друг друга чуть ли не с первой встречи.

— Убийства в Ватикане.

— Убийства?

Тогда Трэгер и услышат всю правду — то, что кроме охранника в соборе погибли два кардинала и священник. Несомненно, Дортмунд почувствовал связь этих смертей с делом Али Агджи и покушением на Папу. Ни самого агента, ни его шефа не удовлетворил доклад, подготовленный Трэгером. С другой стороны, они не нашли достаточно серьезного повода для начала военных действий против истинных вдохновителей заговора.

— Мы что-то упускаем. Очевидно, за всем этим кто-то стоит.

— Али Агджа настаивал, что действовал в одиночку, — напомнил Трэгер.

— Ха!

— Знаю, знаю. Наверняка всю эту кашу заварили русские.

Однако тогда, много лет назад, Трэгеру не оставалось ничего другого, кроме как молча перекипеть.

Дортмунд не стал делиться с Трэгером новыми опасениями. По миру по-прежнему бродят десятки разочарованных сотрудников спецслужб. Российский президент в свое время работал в КГБ, но далеко не все его бывшие коллеги смогли перестроиться. Не так-то просто отказаться от интриг и насилия, столько лет определявших жизнь. И не стоит забывать о тлеющем недовольстве бесславным развалом империи, которой они служили. Дортмунд подозревал, что именно один из этих людей причастен к убийствам в Ватикане.

За обедом в Александрии он сказал Трэгеру о желании иметь в Риме своего человека — чтобы помочь Ватикану предотвратить новую беду и надежно прикрыть информацию.

Трэгер согласился отправиться в Италию.


Однако связь между убийствами и давешним покушением действительно представлялась очень хрупкой. Единственной причиной, по которой Ватикан соотносил четыре смерти с преступлением против Иоанна Павла II, были настойчивые требования российского посла передать его правительству все документы, имеющие отношение к делу Али Агджи.


Новый кусочек мозаики Трэгер получил от Родригеса за ужином в Трастевере.

— В тот самый день Чековский встречался с Магуайром, — сказал Родригес. — Меньше чем за час до убийства.

— Русские могли знать о вилле на крыше?

— Конечно. Магуайр не скрывал ее, напротив, гордился ею и всем показывал.

— Вы уверены, что российский посол покинул библиотеку?

— Отец Кроу проводил его до лифта. Именно тогда он мельком увидел убийцу. Тот вышел из открывшейся кабины.

— Как я уже говорил, мне бы хотелось сначала побеседовать с Кроу.

Подавшись вперед, Родригес понизил голос:

— Убийца действовал быстро и дерзко. — Пауза. — Он мог бы пробраться к самому Папе.

Трэгер кивнул.

— Разумеется, меры безопасности повышены экспоненциально, — добавил Родригес.

— Когда уже грянул гром, — заметил Трэгер.

— Что? — Родригес не знал эту пословицу.

Трэгер пояснил.

— А. Несомненно, вы захотите встретиться с начальником охраны.

— После Кроу. Почему вы упомянули о Фатиме?

— Третья тайна.

— Понятно.

Святая Дева Мария предупредила крестьянских детей в Фатиме о покушении на Папу. Разве она ошиблась?

— Иоанн Павел II всегда превозносил Богородицу за то, что Она спасла ему жизнь, — сказал Родригес, после чего оба умолкли.

II «Это уже давно не игра»

Отец Брендан Кроу сопровождал тело кардинала Магуайра в Ирландию, где его должны были предать земле. На мессе в кафедральном соборе Энниса у алтаря столпилась половина ирландских епископов, панихиду отслужил примас из Армы. Бывшие одноклассники, преподаватели из Мейнутского университета и обилие родственников встретили Кроу с тем многословным почтением, которым так отличаются ирландцы.

— Брендан, ты вернешься в Рим? — спрашивали они. Да, он вернется. Кроу сказал это, словно вынес самому себе приговор, но правда заключалась в том, что Ирландия показалась ему чужой. Даже западные графства, когда-то отсталые, теперь процветали. Сколько же ему было лет, когда его отправили учиться в Рим? Кажется, с тех пор прошла целая вечность.

— Ужасное дело, Брендан, — тихо промолвил примас. Из всех скорбящих он единственный знал, как умер Магуайр.

— Ибо не имеем здесь постоянного града,[7] ваше высокопреосвященство, — ответил Кроу.

Эти вкрадчивые слова слетели с его уст сами собой.

Примас склонил голову.

— Да, верно. По крайней мере, вы. Когда возвращаетесь в Рим?

Неужели кардинал пророчил ему будущее человека, тело которого только что предали земле?

— Практически сразу.

— Ваша мать жива?

— Ее забрал Господь, ваше высокопреосвященство.

Как легко сходят с языка такие фразы. Обоих родителей Кроу уже похоронил и теперь не горел желанием оставаться со своими родственниками.

— Держите меня в курсе, — снова понизил голос примас.

Брендан кивнул, а уже на следующий день сел на самолет «Эр лингус» до Рима, гадая, что его там ждет. Отец Джон Бёрк встретил его в аэропорту Фьюмичино, и по дороге в город Кроу рассказал молодому священнику о похоронах Магуайра. Джон Берк, как и те, кто присутствовал на траурной церемонии в Эннисе, считал, что кардинал умер своей смертью. Когда они приехали к дому Святой Марфы, Берк забрал у Кроу чемодан, и они молча поднялись на лифте.

— Брендан, вы, наверное, с ног валитесь.

— Садись, садись. Я привез замечательное ирландское виски.

Плеснув в два стакана, Кроу упал в кресло. Только сейчас он с удивлением осознал, как же он вымотался.

— Брендан, кардинала раньше беспокоило сердце?

Кроу внимательно смотрел на Джона Берка. Разумеется, у Джона тоже были ирландские корни, но Кроу он казался истинным американцем. В современном мире большинство ирландцев живут где угодно, только не в Ирландии, однако Кроу никак не мог заставить себя считать их своими соотечественниками.

— Его убили, Джон.

— Что?

— Ударили ножом в грудь.

Берк, воспринявший слова Кроу как зловещую шутку, вгляделся ему в лицо.

— Но ведь в «Оссерваторе романо» писали… — Он осекся. — О господи.

— Всего в тот день было совершено четыре убийства.

— Я не верю!

— Ну, это не вопрос веры. А просто факт.

Кроу чувствовал, что портит юношу, делясь с ним такой информацией, однако находил что-то смутно неприятное и одновременно притягательное в наивности американского священника. Берк был молод, но провел в Риме достаточно времени, чтобы расстаться с иллюзиями. В Ирландии Кроу упорно скрывал жуткую правду и теперь, затронув эту тему, уже не мог остановиться. Кроу рассказал младшему другу практически все, что стало известно ему самому.

— Но ведь надо же что-то делать!

— И что ты предлагаешь?

— Я просто не могу взять в толк, почему и как подобные вещи держатся в тайне!

— Возможно, она скоро откроется. В конце концов, я же сказал тебе правду.


Кроу не упомянул о разговоре с Трэгером, состоявшемся перед отъездом в Ирландию. Юридическая подготовка снова помогла ему, когда Джон Берк воскликнул, что надо действовать. Расследование, разумеется секретное, шло полным ходом. И Кроу не мог ждать его завершения. Он пришел к выводу, что большая часть современной истории творилась втайне. Уж если истинные обстоятельства покушения на Папу Римского не были открыты сразу после выстрелов, сомнительно, чтобы это случилось сейчас, после недавних убийств.

— Вы в тот момент работали в Ватикане? — спросил Трэгер, когда в разговоре о череде смертей впервые было упомянуто покушение на Иоанна Павла II.

— Нет. Я тогда еще был студентом.

«Неужели Трэгер считает его таким старым?»

— Где?

— В Риме.

— Понятно. Теперь насчет подозрительного священника, которого вы встретили, провожая российского посла. Как отреагировал на него Чековский?

— Не думаю, что он вообще его заметил.

— Какой он был национальности?

— Кто? Чековский?

Трэгер даже не улыбнулся. Он молча ждал.

— Ну, точно не турок.

— Почему вы так думаете?

— Разумеется, к такому заключению я пришел уже потом. В тот момент священник просто показался мне странным.

— Потому что вы его не знали?

— И поэтому тоже.

— Полагаю, вы почувствовали, что он вовсе не священник.

— Может быть, — согласился Кроу.

— Вы его никогда прежде не видели?

— Я же сказал, это был незнакомый человек.

Казалось, Трэгер хотел поправить его и здесь, но затем решил не спорить. Он указал на то, что действия убийцы, точно восстановленные и расписанные по минутам, свидетельствовали об отличном знании Ватикана.

— Вопрос в том, кто здесь «крот»? — задумчиво промолвил Трэгер.

— Крот?

— Сообщник. Преступника предварительно проинструктировал свой человек в Ватикане. Он знал, куда идти, и знал, что жертвы будут на своих местах.

Предположение Трэгера было не совсем верным. В любом приличном туристическом справочнике, который продается на римских улицах, есть план дворцов Ватикана, так что изучить устройство города можно и без сообщников. Однако то, что жертвы действительно находились там, куда за ними приходил преступник, подтверждало логическое заключение Трэгера.

— Из личных дел особой информации не вытянешь.

— Я их не видел, — сказал Трэгер. — А как вы стали работать в Ватикане?

— Меня пригласил кардинал Магуайр.

— Вы оба родом из графства Клэр.

— Да.

— Вы были с ним знакомы до приезда в Рим?

— Нет. Я жил в Ирландском колледже, когда его в очередной раз посетил Магуайр.

— Где это?

— Рядом с собором Святого Иоанна Латеранского.

— Не там ли останавливался Тони Блэр, когда приезжал в Рим?

— В коттедже на территории колледжа, — подтвердил Кроу. — Их там несколько.

Достав из чемоданчика бумаги, Трэгер прислонил кейс к стулу.

— Давайте пройдемся по вашим коллегам из библиотеки.

Занятие оказалось не из приятных. Пока Трэгер зачитывал фамилии и задавал вопросы, Брендан гадал, мог ли кто-то из священников и служащих помочь убийце. Затем он представил, как Трэгер наводил справки о нем. И вспомнил фразу Чековского: «Ты ли тот, которому должно прийти, или другого ожидать нам?» Надо было рассказать об этом, однако он промолчал. Почему? В надежде, что разбор наконец закончится, а интерес к нему умрет. Что Трэгер получит новое задание и улетит из Рима. Но Брендан понимал: в обозримом будущем этого не случится.


Допрос возобновился на следующий день после возвращения Брендана в Рим.

— Нужно составить фоторобот подозрительного священника, — объявил Трэгер.

Сначала он выбрал грубый метод, комбинируя десяток листов с различными частями лица. Трэгер внимательно следил за Бренданом, проверяя, видит ли тот что-либо знакомое. Физиономия, на которой они в конце концов остановились, лишь очень отдаленно напоминала незнакомца, вышедшего из лифта. Лицо, созданное затем с помощью сложной программы на компьютере Трэгера, оказалось немногим лучше.

— А разве не было отпечатков пальцев? — спросил Брендан. — На ноже, на пистолете, обнаруженном в шкафу, на подоконнике?

— Были, — подтвердил Трэгер.

— Ну и?

— Нам не спешат помогать в их идентификации.

— Русские? — предположил Брендан. — Отгородились глухой стеной?

У него перед глазами мелькнул образ Чековского.

— Да.

Резкий тон дал понять, что Трэгер предпочитает задавать вопросы сам. Какая странная у него задача. Брендану даже стало любопытно, что толкает человека к такому роду деятельности. Почему возникает желание стать тайным агентом? Определенно, Трэгер умен и образован. И начитан. Он знает, что Сомерсет Моэм написал шпионский роман.

Наконец Брендан не выдержал.

— Почему вы стали шпионом? — спросил он.

— Тогда все было проще, — после долгой паузы ответил Трэгер. — Мы играли в игры для джентльменов.

— Ну а сейчас?

— Это уже давно не игра.


Вопреки смутной надежде Брендан не испытал облегчения, поделившись кое-чем с Джоном Берком. Когда молодой священник начал увязывать недавние убийства с явлениями в Фатиме, Брендан предложил выпить пива в баре на первом этаже. В Штатах есть фанаты Гражданской войны, в Ирландии — страстно увлеченные Тревожными годами,[8] но интерес к событиям в Фатиме выходил за пределы национальных границ.

«Гиннес» в банках Брендан воспринял как святотатство и заявил, что лучше уж пить итальянское пиво.

— Моя сестра прилетела в Рим, — проговорил Джон. — Мы встречаемся завтра. Я рассказывал вам об Игнатии Ханнане.

— С удовольствием снова послушаю о твоем земляке-плутократе, — усмехнулся Кроу.

III «Чем-то напоминает Пентагон»

«Есть ли на свете место прекраснее?..» — спросила себя Лора Берк, выйдя из внутреннего дворика гостиницы «Колумбус» на оживленную виа делла Кончилияционе.

Только она сошла с тротуара, ее едва не сбила машина.

«…и водители безумнее?»

Лора с трудом подавила сильное и совершенно не свойственное ей желание показать вслед умчавшемуся автомобилю непристойный жест. Ей, возможно, и стало бы от этого легче, но что толку? И это было бы совершенно не в ее стиле.

Они с Реем сидели во внутреннем дворике гостиницы у фонтана, читая «Геральд трибьюн», когда Лора посмотрела на часы и встала.

— Знаешь, Рей, пожалуй, мне пора.

— Точно не захватишь меня с собой?

Она положила руку ему на плечо.

— Лучше не надо.

Подумав, Рей кивнул.

— Не забудь спросить его.

Лора не сразу поняла, что он имеет в виду.

— О картинах, — уточнил Рей.

— Конечно.

Суета оживленной улицы и жара резко контрастировали с прохладой и спокойствием гостиничного патио. Такси, туристические автобусы и сотни пешеходов спешили к площади Святого Петра и обратно. Пилигримы стекались со всех концов света, чтобы посетить церкви и помолиться, приблизившись к Богу здесь, где наместник Христа на земле жил в крохотном городе-государстве, знакомом каждому телезрителю мира.

Лора направилась к площади, заключенной в объятия массивной колоннадой Бернини и огромным собором. При виде его колоссального купола Лора невольно остановилась, ощутив, как ее словно отрывает от земли. Ее толкали паломники, и она вдруг почувствовала себя среди них лицемеркой. Она только что рассталась со своим любовником и теперь спешила на встречу с братом, Джоном Берком. Они условились пообедать в доме Святой Марфы, расположенном в стенах Ватикана. Что бы подумал Джон, католический священник от пяток до макушки, о жизни, которую ведет его сестра?

Гадать незачем. В минуты раздумья Лора сама судила себя строго.

И нисколько не помогало то, что она называла это любовью.

Теперь весь ее мир переменился. Долго, очень долго Лора полностью отдавалась работе.

Игнатий Ханнан, ее босс, сделал миллиарды на компьютерах. Совокупную стоимость его империи едва ли можно было подсчитать, даже с помощью одной из тех супермашин, которые лежали у ее истоков. Лора именовалась «помощником-администратором» Ханнана. О такой должности можно было только мечтать — если человеку нравились ненормированный трудовой день, невероятные нагрузки, немыслимые требования и необходимость быть готовым явиться по первому зову двадцать четыре часа в сутки. Но Лора всегда считала, что, если имеешь дело с настоящим гением, можно и потерпеть.

Рей Синклер, правая рука Ханнана, занимал важное место в жизни Лоры, сперва как коллега, затем и как возлюбленный. На работу эта метаморфоза никак не повлияла. Но зато она изменила Лору.

Ханнан ни на минуту не задумывался о крепнущих отношениях своих ближайших соратников. У него были другие интересы. Большие интересы. И ни Лора, ни Рей не могли подтолкнуть его к мысли о чем-либо другом.

Ханнан бросил Бостонский колледж после второго курса. К тому времени уже вовсю проявились его компьютерный гений и умение превращать в золото все, к чему он прикасался. Когда Ханнану исполнилось двадцать пять, он нанял Рея, своего бывшего однокурсника, чтобы тот контролировал деятельность фирмы, не позволяя сотрудникам обкрадывать босса. Сам Ханнан безжалостно расправлялся с конкурентами. Лора организовывала его рабочий день, следила за тем, чтобы в аэропорту Манчестера в штате Нью-Гемпшир всегда стоял личный самолет, готовый в любой момент подняться в воздух, — по сути дела, была его доверенным слугой. Стремительный ритм бизнеса оторвал всех троих от религии, в которой их воспитали.

И вот теперь, в свои тридцать с небольшим, баснословно богатый, Игнатий Ханнан вернулся к вере. Он вернулся к католицизму юности, однако теперь уже с одержимой сосредоточенностью. Стал, как говорили его враги, яростным католиком. Он даже решил сменить название своей компании с «Эмпедокла» на «Sedes Sapientiae».

Правление заупрямилось.

— Что оно означает? — спросили Ханнана.

— «Престол мудрости».

Бизнесмены за столом недоуменно переглянулись. Они понятия не имели, что это за выражение и уж тем более почему Ханнан хочет его использовать.

— Это один из эпитетов благословенной Богородицы, — объяснила Лора.

Какое-то время потрясенное правление молчало. Затем все заговорили разом. Когда невнятный гул наконец утих, слово получил голос разума.

— Нат, это вызовет множество проблем, — сказал Рей.

Он начал их перечислять: потеря узнаваемости бренда, затраты на кампанию по созданию нового образа, трудности, связанные с изменением всего — от логотипа до фирменных бланков. Задолго до того как Рей закончил, Ханнан поднял руку.

— Ну хорошо, хорошо.

Он отказался от мысли о смене названия, остановившись на решении возвести перед административным зданием копию грота в Лурде.[9]

Как-то Рей сказал, что Нат стал евнухом ради царства мамоны; его аскетический, стремительный образ жизни ведет его от одного финансового триумфа к другому. Кажется, он даже не подозревает, что в мире есть такая штука, как женщины.

— Профессиональный риск, — заметила Лора.

— Ох, не знаю, — отозвался Рей.

К этому времени их любовной связи было уже два года.

Как-то раз они с Реем наслаждались редкими мгновениями отдыха, отправившись в Вермонт посмотреть на осенние листья. Свернув поужинать в маленькую придорожную гостиницу, они решили остаться там на ночь. Рей взял ключи, и только когда они поднялись наверх, до Лоры дошло, что он снял только один номер.

— Ты ничего не имеешь против?

Они застыли у дверей, и внезапно Лора почувствовала неизбежность предстоящего. Они словно хотели доказать самим себе, что в отличие от Ханнана состоят из плоти и крови. Оба прекрасно сознавали, почему этого не должно было случиться, но правила и запреты казались какими-то выцветшими и далекими, мертвыми, словно осенние листья. Лора взяла ключ и щелкнула замком — они вошли в номер.

Так все завязалось. Быть может, в самом начале Лора видела в происходящем прелюдию к замужеству, однако они могли рассчитывать лишь на урывки счастья. Отчасти скрашивало ситуацию то, что оба страдали, постоянно извинялись друг перед другом, и им становилось чуть легче от сознания, что их не устраивает такое положение дел. Но главное, ни Лора, ни Рей не задумывались всерьез о природе своих отношений. Время, проведенное вместе, было оазисом спокойствия.

Веселая искорка в глазах Рея ясно дала понять, что он в отличие от Ханнана не аскет.

— Нет времени. Других забот хватает, так что я даже думать не могу об этом, — продолжала Лора. — Знаешь, иногда мне кажется, что мы оба состоим в браке с Натом.

— Эй, за кого ты меня принимаешь?

— Ты прекрасно понял, что я имела в виду.

Рей понял, что Лора имела в виду. Оба они, готовые по первому зову выполнять любые требования Игнатия Ханнана, были примечаниями к его жизни. За такую привилегию им платили астрономические жалованья. Да, именно привилегию. Успех Ната словно предопределяла судьба, и приливная волна текущих к нему денег поднимала все суденышки, а уж их лодки — выше остальных. Сам Нат, казалось, даже не подозревал об отношениях подчиненных.

— Ты будишь во мне чувство вины, — как-то признался он Лоре.

— Это удел женщин.

— Нет, я серьезно. Такая жизнь не для женщины.

Следующий разговор состоялся вскоре после того, как Ханнан вернулся к религии отцов и решил, что представительницы прекрасного пола не должны строить карьеру в бизнесе.

— Почитай «Что стряслось с миром?» Честертона, — посоветовал он.

— И что же?

— Прочитай книгу.

— Ты меня выгоняешь?

Похоже, Ханнан искренне удивился.

— Да я без тебя жить не смогу.

— Не сомневаюсь, ты говоришь это всем девушкам, без которых не можешь жить.

Казалось, ему требовалось обработать шутку, чтобы понять ее смысл.

— Ты — исключение из правила.


Выйдя из тени галереи у книжного магазина «Либрерия анкора», Лора быстро пересекла улицу. Жара стояла беспощадная, а площадь перекрывал лабиринт деревянных барьеров, предназначенных направлять потоки пилигримов. Лора подняла взгляд на балкон, с которого его святейшество каждое воскресенье в полдень читал молитву «Ангел Господень». Далекая фигура в белом олицетворяла моральные ценности, которыми пренебрегала сама Лора.

Поспешив в тень колоннады Бернини, она, чтобы пройти к храму, обогнула площадь широким полукругом, образованным громадными мраморными столбами. Джон был рукоположен в соборе Святого Петра три года назад, и Лора с родителями по этому случаю приезжали в Рим. Отец увидел сына священником и, словно выполнив свое предназначение в жизни, умер через месяц в Штатах. После похорон мать стала быстро угасать, и ее поместили в дом престарелых в пригороде Бостона. Все расходы взял на себя Нат.

— Считай это дополнительной льготой.

Лора едва не расцеловала босса. Джон настоял бы на том, чтобы разделить с ней расходы, а он не мог себе этого позволить. В Ватикане он зарабатывал сущие гроши. У него были еда и крыша над головой, но и только. Лора передала Игнатию от Джона слова благодарности.

— Попроси его отслужить за меня мессу.

Нату было приятно сознавать, что родственник Лоры священник. Что ж, она и сама радовалась этому, будто своеобразной страховке. Именно тогда Лора шепнула Нату, что брат сможет помочь с его новым грандиозным проектом. Нат согласился и послал ее в Рим. Лора удивилась и возликовала, когда Рей сообщил, что будет ее сопровождать.

— Ты все рассказал Нату?

— Он сам настоял. — Рей потер переносицу. — Я только намекнул, что хочу получить полное отпущение грехов.

— Ты просто ужасен.

— Можешь не сомневаться.

Воспитанная в католической вере, Лора давным-давно почувствовала, как узы религии ослабли, а затем и вовсе растворились в повседневной жизни. Она не так далеко отошла от веры, как, судя по всему, отошел Рей. И все же возможность провести с ним несколько дней в Риме привела ее в восторг.

С раскаянием за очередное грехопадение придется подождать.

Она не собиралась смущать брата известием об отношениях с Реем, вот почему отправилась на встречу одна.

Когда Лора подошла к воротам, дежурный гвардеец отрывисто козырнул. Она объяснила, что обедает в доме Святой Марфы с отцом Джоном Берком. Взгляд в список — и ворота открылись, словно по волшебству. Охранник проводил Лору до места, откуда была видна обитель священников, где жил ее брат. И она сразу же заметила Джона, дожидавшегося ее перед зданием. Он узнал сестру, и Лора, подбежав, кинулась ему на шею. Через полминуты Джон смущенно отстранился.

— Еще слухи пойдут…

— О Джон! — рассмеялась Лора.

— Священнику не полагается тонуть в объятиях красивой женщины, — сказал Джон. — Даже если она его сестра.

Лора взяла его за руку.

— Так лучше? — насмешливо спросила она.

— Гораздо. Я очень рад, что ты приехала. Пойдем внутрь. Наконец-то я покажу тебе, где живу.


Войдя в здание, они оказались на балконе над первым этажом, к которому слева и справа поднимались две дугообразные лестницы. Прямо под ним стоял стол консьержа. Внутреннее убранство здания не привлекало внимания, позволяя сосредоточиться на том, что его окружало. От главного входа за вымощенной булыжником улицей открывалась громада базилики Святого Петра — вид сбоку, которым редко любуются туристы. Слева в маленьком сквере о чем-то шептал фонтан. Чуть дальше стоял ряд бензоколонок для служебных машин, из-за них выглядывал уголок Ватиканской обсерватории. Чтобы попасть в папскую академию, где работал Джон, надо было обойти собор, взобраться на довольно крутой холм — но, в конце концов, Ватикан ведь и есть один из семи римских холмов, — пройти еще через один сквер, и вот он, храм знаний.

Дом Святой Марфы, построенный Иоанном Павлом II, служил жилищем и для ватиканских прелатов, и для священников, приезжающих в Рим, — гораздо более удобным, чем прежняя обитель каса дель Клеро у пьяцца Навона или обычный отель. Разумеется, американские епископы останавливались также на вилле Стритч.

Почти все места в обеденном зале уже были заняты, и в воздухе висел приглушенный гул голосов. Лора удивилась количеству епископов.

— И архиепископов, — добавил Джон, проводя сестру к свободному столику. — Чем-то напоминает Пентагон, полный генералов без армий. Все эти люди формально возглавляют епархии, которые в настоящее время находятся in partibus infidelium.[10] То есть которых больше нет.

Монахини принесли еду: макароны, хлеб. Бутылки с белым и красным вином уже стояли на столе. Жизнерадостная молодая послушница разлила из большой неглубокой миски по тарелкам суп. Джон по-итальянски объяснил, что Лора его сестра. Девушка лучезарно улыбнулась.

— Ну и что у тебя здесь, Джон, комната, квартира?

— Две комнаты и ванная.

— И ты ходишь на работу пешком?

— Да. Слава богу.

Когда Джон жил на вилле Стритч, расположенной за городом, и приходилось пробираться туда-обратно по знаменитым римским пробкам, у него появились опасения, что долго он так не выдержит. Разумеется, это назначение, как почти любое назначение в Ватикан, считалось «тепленьким местечком»: по умолчанию подразумевалось, что священник вступал на прямой путь к епископству. Но мучительная дорога, которой начинался и заканчивался день, все омрачала. Джон считал ее наказанием, духовным испытанием и начинал задумываться, нужна ли ему эта работа. Но переезд в дом Святой Марфы бесконечно упростил его жизнь, наполнив ее неким подобием безмятежности.

— Разумеется, я скучаю по компании с виллы Стритч. Так приятно после службы поговорить по-английски.

— А разве здесь не говорят?

— Нет. В основном по-итальянски, но еще по-немецки, по-французски, иногда на латыни. Даже по-польски. Здесь как в ООН.

Монашка убрала миску, и Джон откинулся назад.

— Твой приезд очень приятно удивил меня.

— Одно из преимуществ моей работы.

— Отпуск на пару дней?

— О, это не отпуск. Я прилетела порыться в твоей голове. Надеюсь, там хватит ума.

— Ха-ха.

Джон уехал в Калифорнию поступать в колледж Фомы Аквинского в Санта-Поле, славящийся литературным образованием с уклоном в теологию. Шутили, будто выпускникам приходится жениться друг на друге, чтобы найти себе интеллектуального ровню. И, подобно многим, Джон после окончания обратился к религии.

— Я серьезно, — сказала Лора.

Джон наполнил ее бокал белым вином, а свой — красным.

— У испанцев есть пословица: «Лучше плохое красное вино, чем хорошее белое». — Помолчав, он добавил: — А это не самое хорошее, vino da tavola.[11] Не то чтобы я особо привередничал… Ты не шутишь? Приехала в такую даль задать мне пару вопросов?

Пригубив вино, Лора нашла его неплохим.

— Не пару.

— Ничего не понимаю. Неужели нельзя было просто поискать в Интернете или обратиться к какому-нибудь местному знатоку?

— Конечно, можно было, но мой босс не имеет ничего против прогулки в несколько миль. Или, как в данном случае, в несколько тысяч миль. Чтобы понять Игнатия Ханнана, нужно с ним познакомиться.

— И что тогда?

— Ты поймешь. Великие предприниматели — мечтатели, романтики. Они действуют, повинуясь сиюминутному порыву. Потом, когда заработают кучу денег, некоторые из них пишут книги, в которых утверждают, что все их деяния — рациональный план, тщательно претворенный в жизнь. Однако в действительности это умение чуять нутром. У Ханнана оно есть, и я не ставлю его под сомнение. Каких-нибудь двадцать четыре часа назад я еще не знала, что буду здесь.

— И ты достала билет?

Ну как ему объяснить, что они с Реем прилетели в Рим на самом большом самолете, принадлежащем компании? Все это выглядело непозволительной роскошью. Потому что на самом деле ею и было. Труднее всего оказалось снять номер в «Колумбусе».

— С этим не было никаких проблем, — сказала она.

— Ты надолго?

— Нам нужно вылетать обратно завтра утром.

— Нам?

Вот те раз! То, о чем Джон не узнает, не ляжет тяжким грузом на его душу.

— Нам с пилотом, — пригубив вино, улыбнулась Лора.

Какая глупость. Будто в упоминании о коллеге должен скрываться намек на что-то еще. И в данном случае на правду. Сидя с Джоном в месте, насквозь проникнутом духовностью, глядя на него, в сутане с белым воротничком все еще похожего на юного семинариста, Лора начинала паниковать при мысли, что Джон узнает об их с Реем связи. Подумалось вдруг: а сможет ли она собраться с духом и пойти на исповедь? Конечно, перед родным братом никто не кается. Больше того, Лора не ходила уже много лет. Давным-давно ее захватил стремительный ритм жизни, и религиозные обряды как-то сами собой отошли в прошлое. Когда она перестала причащаться, ее вера утекла, словно песок в часах. То же самое произошло и с Реем.

— Мэттью Арнольд, — как-то сказал Рей, — «Дуврское побережье».

— Это в штате Делавер?

Поморщившись от притворного невежества Лоры, Рей прочитал строчки, в которых Арнольд описал утрату веры как:

Меланхоличный долгий рев,
Стихающий и приходящий снова,
Ночного ветра, что над пустынею гуляет
И голой галькой шелестит.

Арнольд видел, что вера умирает, и понимал, что миру будет ее не хватать.

— А тебе?

— Конечно.

Небрежное замечание Рея о том, что христианство, определявшее западную культуру на протяжении двух тысячелетий, умирает, казалось таким странным здесь, в обеденном зале дома Святой Марфы, да еще в компании брата-священника, который, несомненно, улыбнулся бы, столкнувшись с подобным агностицизмом. Возможно, признав при этом его повсеместное распространение. Ватикан обязан понимать, чему противостоит в современном мире.

Лора наклонилась к брату.

— Джон, а ты никогда не задумывался над тем, — она обвела рукой помещение, подразумевая весь величественный город, — что все это безнадежно устарело?

— Это? — Джон недоуменно огляделся. — Да ты что, дому нет еще и двадцати лет. Ты хоть знаешь, что именно здесь останавливались кардиналы во время избрания Бенедикта Шестнадцатого? Если бы я уже тогда жил здесь, мне бы пришлось до окончания конклава уступить свои комнаты какому-нибудь прелату.

Лоре захотелось обнять его за то, что он ничего не понял. Это был лучший ответ на ее вопрос. Пусть младший брат по-прежнему верит, служит мессы, читает молитвы, не замечая, с каким все нарастающим безразличием относится окружающий мир к тому, что составляет смысл его жизни.

Пока они ели, соседние столики начали освобождаться; епископы и священники уходили один за другим.

— Назад на работу?

Джон улыбнулся.

— Сначала сиеста. В Италии это насущная необходимость.

Пообедав, они прошли в бар, чтобы выпить по чашечке кофе. Лора была в шоке, увидев, что брат закурил. Когда он и ей предложил сигарету, она покачала головой, стараясь скрыть свой ужас. Пусть Америка поворачивалась спиной к католической церкви, но на смену старым заповедям приходили новые, главной из которых была «не кури!».

— Так что у тебя за вопрос? — Джон выпустил несколько идеальных колечек дыма. — Знаешь старый анекдот? Мужчина обращается к своему адвокату: «Можно задать вам пару вопросов?» — а адвокат отвечает: «Конечно, и какой второй?»

— Скоро я перейду к вопросам. Но сначала расскажу немного о недавней перемене, произошедшей с Игнатием Ханнаном.

— Ты зовешь его Игнатием?

— Натом.

— Если судить по имени, деревенский простак.

— Вовсе нет. Нат гений. Великий предприниматель. И в последнее время он стал очень религиозным.

— Ну а прежде?

— Конечно, в детстве его воспитывали католиком. Затем он открыл собственное дело, в общем, был слишком занят. И вот год назад как-то ночью, не в силах заснуть, Нат включил телевизор на И-даблью-ти-эн[12] и наткнулся на мать Ангелику. Ты ее знаешь?

— Знаю.

— Она рассказывала про явление Богородицы. В Фатиме. Призывая слушателей ежедневно читать Розарий.[13] На следующий день Нат попросил меня купить четки. С этого все и началось.

— Только не говори, что он хочет получить аудиенцию у Папы.

— А ты мог бы ее устроить?

— Ты приехала ради этого? — поморщился Джон.

— Нет, вовсе нет. Это я так, просто спросила. Хотя если бы Нат встретился с Папой, этот день бы стал самым знаменательным в его жизни. Но вернемся к обращению Ната. Он начал регулярно смотреть И-даблью-ти-эн, и его поразили произведения искусства, которые показывают в заставках между программами.

Джон молчал.

— Пару дней назад Нат попросил меня достать список лучших и самых известных картин, изображающих тайны Розария. Особенно его заинтересовали Благовещение Божьей Матери, Посещение Девой Марией святой Елисаветы, Рождение Иисуса Христа, Сретение Господне и Обретение отрока Иисуса в храме.

— Радостные тайны, — кивнул Джон.

— Да. Я сказала Нату, что ничего в этом не смыслю, но у меня есть брат, священник в Ватикане, получивший отличное образование по части религии в искусстве. И он велел мне прыгать в самолет и лететь к тебе.

— Так просто? — удивился Джон.

— Так просто. И вот я здесь.

— И что сделает этот твой Нат, получив список? — спросил Джон, откладывая сигарету.

— Зная его, можно быть уверенным: купит все эти картины.

Джон рассмеялся, и Лора тут же поняла, сколь наивно предположение, что ее босс, каким бы богатым он ни был и какими бы связями ни обладал, может просто заявиться туда, где хранятся полотна, и попросить их продать.

— Так составишь список? — спросила Лора.

— Ты серьезно?

— Я — нет. А вот Нат Ханнан очень даже.

Джон пожал плечами.

— С этой просьбой надо обращаться не ко мне, но я постараюсь все устроить. Попрошу Брендана Кроу.

— Кто это такой?

— Ирландский священник, работает в ватиканских архивах. Он живет здесь.

— И долго он будет трудиться над списком?

— Думаю, это от многого зависит. Не стоит говорить Кроу, зачем он тебе. Возможно, узнав правду, он станет тянуть время.

— Понимаю.

— Я передам твою просьбу и сообщу, когда все будет готово.

— Спасибо, Джон.

— У меня ведь всего одна настырная сестра.

Не в силах удержаться, Лора встала и снова стиснула брата в объятиях, целуя его в макушку.

Джон покраснел, словно шестилетний ребенок, застигнутый за воровством конфет.

— Лора…

— Просто я очень рада тебя видеть.

— Тебе, наверное, пора идти…

— Спасибо, Джон.

На этом они расстались.

Позже Лора гадала, что бы она сделала, зная, как повлияет этот простой разговор на судьбы ее близких и на историю всей церкви.


Лора возвращалась в гостиницу через собор, уверившись, что так короче. Оказавшись внутри огромного храма, она поймала себя на том, что прогуливается, словно обыкновенная туристка. И тут она заметила исповедальни. Священник сидел за маленькой ширмой, а с противоположной стороны стояли на коленях кающиеся. Служитель склонялся к тому, кто исповедовался. Над каждой маленькой будкой висела табличка с перечнем языков. Лоре показалось странным разделять грехи на испанские, итальянские или английские.

Зачарованная, она медлила, пытаясь представить, каково дождаться своей очереди, опуститься на колени, а когда решетка откроется, выплеснуть все накопившееся. В этой мысли было какое-то могучее влечение. Исповедь, отпущение грехов, прощение и умиротворенность. Но зачем? Придется раскаяться.

Придется отказаться от неправедной жизни.

Но не сегодня.

Лора медленно пересекла неф, вышла в большие двери и направилась через площадь в гостиницу «Колумбус», к Рею Синклеру.

IV Молиться — значит сближаться с Господом

Хизер Адамс знала Лору, еще когда они вместе учились в Бостонском колледже. Не очень хорошо, но лучше, чем большинство своих однокурсников.

— Небраска? — Лора произнесла это так, словно Хизер прилетела с обратной стороны Луны.

— Ред-Клауд, штат Небраска. Это где выросла Уилла Кэсер. — Помолчав, Хизер добавила: — Писательница.

— Так почему ты приехала в Бостон?

— Я хотела попасть на восток. Уилла Кэсер перебралась в свое время в Питтсбург.

— Хизер, я понятия не имею, кто такая Уилла Кэсер.

Та объяснила, хотя, очевидно, Лору не интересовала художественная литература. Сама Хизер делала упор на математику и не очень-то любила книги, но прочитала все, что написала Уилла Кэсер, сначала гордясь знаменитой землячкой, а затем и потому, что книга «Смерть приходит за архиепископом» стала началом ее тайной жизни. «Тени на скале» повлияли на нее еще сильнее. Эти романы привели Хизер в католическую веру, и для нее оставалось загадкой, почему Уилла Кэсер сама не проделала тот же путь. Математика абстрактна, но жизнь конкретна, и Хизер была не первым математиком, кто обнаружил, что бесплотный мир чисел открыл для них нечто такое, что полностью изменило их взгляды на конкретное. Раньше она думала, что Паскаль — всего-навсего компьютерная программа; теперь же она особо почитала этого святого от науки.

К моменту окончания Бостонского колледжа Хизер еще не перешла в католицизм — один иезуит, к которому она робко обратилась за поддержкой, ей отказал. Учиться дальше она отправилась в Нью-Хейвен. Застольная песня Йельского университета задела ее за живое, как до того — романы Уиллы Кэсер. «Господи, смилуйся над нами, проклятыми навечно, ох-о-о» — эти заунывные строки стали ее гимном. Когда наконец Хизер решила обратиться в католическую веру и, покинув студенческий городок, приехала к пастору в Манчестер, то почувствовала себя самозванцем среди прихожан из рабочей среды. Хотя те не обратили на нее никакого внимания. Постояв, Хизер преклонила колени, села, огляделась и поняла, что главное в католицизме — месса. Пришло время причастия, и те, кто делил с ней ряд, стали проталкиваться к проходу. Неудержимо захотелось пойти следом, но она понимала, что это будет неправильно.

Пастору по фамилии Кручек уже минуло шестьдесят. Когда Хизер пришла к нему в дом и заявила, что хочет стать католичкой, он встретил ее слова довольно равнодушно.

— А сейчас вы в какой вере?

— Наверное, в протестантской.

— То есть сами не знаете?

— Воспитывали меня лютеранкой.

Хизер рассказала, что учится на выпускном курсе Йельского университета. Кручек помолчал.

— Что вам известно о церкви?

— Только то, что я хочу получить святое причастие.

Он дал Хизер книги и следующие несколько месяцев раз в неделю уделял ей по полчаса. Наконец он сказал, что готов условно крестить ее.

— Условно?

— Вполне возможно, вы уже крещеная.

Кручек процитировал ей кредо веры: одно крещение, одно прощение грехов.

Причастие Хизер приняла на мессе в будний день, в половине восьмого утра в церкви Святого Кирилла, но о том, что оно первое, знали лишь они с отцом Кручеком. С тех пор Хизер ходила на службу ежедневно, иногда в церковь студенческого городка, как правило, в церковь Святого Кирилла. Получив диплом, она написала Лоре с вопросом, есть ли в компании «Эмпедокл» вакансии. О Лоре напечатали заметку в журнале выпускников Бостонского колледжа. Хизер пригласили на собеседование, они с Лорой очень приятно поговорили, и ей предложили работу в отделе продаж.

Случилось это три года назад. Но как бы ни было хорошо снова встретиться с Лорой, как бы ни была Хизер признательна подруге за это место, между ними так и не установились доверительные отношения студенческих времен. В значительной степени это объяснялось тем, что жизнь Лоры, готовой явиться по первому зову мистера Ханнана, в любой момент отправиться в командировку, вечно занятой, занятой, занятой, теперь казалась каким-то размытым пятном. Ну разве ее душа ей принадлежала?

— Лора, у тебя бывает время поразмышлять?

— Мне не за то платят.

— Ха!

Хизер надеялась, что теперь, когда она обратилась в католическую веру, у них будет общим и это, однако Лора не нашла тему религии особенно интересной. Если не считать того, что она улыбнулась и сказала:

— Знаешь, а у меня брат священник. Он в Риме.

Хизер поняла, что ей нелегко откровенничать о том, что ее полностью теперь занимало, — впрочем, в этом и не было необходимости. Ну что можно рассказать о молитве?

Как странно открывать в столь простом слове, известном с раннего детства, тайны, о которых раньше не подозревал. Однажды в рождественские каникулы Хизер прочитала от корки до корки воспоминания Черчилля о Второй мировой войне и особенно поразилась необычной формулировке его распоряжений: «Умоляю, сделайте то, умоляю, сделайте это». Француз сказал бы «je vous en prie»,[14] итальянец — «prego».[15] Английский же эквивалент практически вышел из употребления, потому речь Черчилля очень выделялась. Теперь молить значило просить о чем-то, как сама Хизер молила, чтобы ее взяли на работу в «Эмпедокл». Можно ли было считать назначение ответом на молитву?

Затем Хизер взялась за Терезу Авильскую.[16] В первую очередь она изучила ее автобиографию. И во вторую тоже — перевернув последнюю страницу, она сразу же принялась перечитывать книгу. Казалось, святая через века обращается непосредственно к ней. С этого момента Хизер уже радовалась тому, что они с Лорой не сблизились снова. О, слухи о связи с Реем Синклером были ни при чем. Защититься от людской молвы нельзя, одному Богу известно, что вокруг думают о ней. Хизер свыклась с тем, что другие не разделяют ее устремления.

Дом, купленный Хизер, окружали леса, будто защищая от мира и даруя уединение. Когда она приезжала с работы и сворачивала к крыльцу, у нее неизменно поднималось настроение. Свое первое собственное жилище Хизер обставила более или менее обычно. Все отличие заключалось в нижнем этаже, который предыдущий хозяин использовал в качестве кабинета. Застеленный коврами, заново выкрашенный, он стал для Хизер молельней. Читая об отшельниках и девственницах, посвятивших себя служению Господу, и о монахах-картезианцах, Хизер будто основала свой собственный религиозный орден. У нее были аналой, алтарь с портретом Терезы Авильской рядом с распятием. Наспех поужинав, она спускалась в святилище, к своей настоящей жизни.

Молиться — значит сближаться с Господом. Поскольку Он вездесущ, это кажется очень просто, однако Хизер потребовалась внутренняя тишина. Она не надеялась на чудо — труды Терезы Авильской предупредили ее, насколько опасны подобные чаяния. Хизер хотела лишь испытать на себе это простое утверждение. Хотела сблизиться с Господом. В этом ей помогал Розарий. Постепенно она полюбила повторяющиеся молитвы и четки, каждая декада которых посвящена знаменательному событию в истории о спасении. Хизер очень удивилась, когда однажды случайно застала мистера Ханнана в гроте за главным зданием коленопреклоненным, с молитвой на устах.

Похоже, есть вещи, связывающие всех верующих.

ГЛАВА ВТОРАЯ

I Третья тайна Фатимы

Братство Пия IX было основано в конце шестидесятых полудюжиной разочарованных священников. Среди них были два-три седевакантиста,[17] убежденных в том, что престол Святого Петра занимает самозванец и, следовательно, место свободно; другие, недалеко ушедшие, считали Второй Ватиканский собор сборищем еретиков, отказавшихся от истин, которые на протяжении столетий проповедовала католическая церковь. Они заняли виллу на пересечении кольцевой автодороги и шоссе, ведущего к аэропорту Леонардо да Винчи, и образовали религиозное сообщество — объединенные недовольством, мечтами о восстановлении прежних порядков и о мести. Возглавлял братство, основанное на фамильярной демократии, епископ Фредерик Катена, Федериго.

Сорок два года назад Катена был распределен в епархию Пеории и прибыл в Ватикан в качестве секретаря своего епископа. С тех пор он так и не вернулся домой. Другие члены братства выступали против «искажения церковной доктрины», Федериго же в первую очередь интересовался явлениями Богородицы в португальском городке Фатима. За несколько лет до Второго собора он, тогда еще семинарист, совершил туда паломничество, добравшись на поезде до Лиона, а затем проехав через Испанию. На коленях молодой Федериго прополз через просторную площадь к месту, где Царица Небесная явилась трем крестьянским детям. Преданность Деве Марии придавала ему сил бороться с соблазнами, встававшими на пути. После визита в Фатиму он каждый день читал молитвы по четкам, полностью пятнадцать декад. Изучив о явлениях все, что только мог, Федериго стал одержим так называемой тайной Фатимы.

Эту тайну записала сестра Лусия, единственная из троих пережившая разразившуюся вскоре эпидемию гриппа. Лусия, постригшись в монахини, отправила свои свидетельства Папе в Рим с условием обнародовать их в 1960 году. Означенный год прошел, но Ватикан ни словом не обмолвился о секрете. Федериго был в ужасе: Папа ослушался воли Богородицы!

Его епископ, воспитанный в канонической традиции, прославился в своей епархии строительной программой, и по праву. Создавались новые приходы, возводились церкви, открывались религиозные школы. Священник отправился в Рим, убежденный, что вселенской церкви есть чему поучиться у Америки по части обновления — а именно эту задачу поставил первой на повестку Папа Иоанн XXIII. Вместе с секретарем епископ пересек Атлантику на пароходе, и всю дорогу Федериго говорил о Фатиме.

— Ваше преосвященство, вы должны потребовать обнародования третьей тайны.

— А каковы первые две? — Похоже, епископа Спеллинга его заявление развеселило.

Отец Катена объяснил: молитвы, неизбежность наказания, угроза ада непокаявшимся. Епископ кивнул.

— Неплохая доктрина, — заметил он. — Правда, отец Катена, я не вижу здесь тайны.

Будь до конца плавания больше времени, молодой священник начал бы читать новенну,[18] прося Всевышнего просветить старшего. Вечером он не лег спать, а всю ночь простоял на полу своей каюты, моля Богородицу коснуться сердца Спеллинга, чтобы тот взял слово на соборе и потребовал открыть третий секрет Фатимы. Федериго заснул коленопреклоненным, и это показалось ему особой благодатью, однако воззвание его осталось без ответа. Вскоре епископа Спеллинга стали раздражать разговоры о Фатиме. Уже в Риме Катена, убежденный, что его молитвы будут услышаны, читал одну новенну за другой. Но постепенно и молчание стало выводить епископа из себя. По окончании второй сессии, перед возвращением в Пеорию, священник имел с отцом Катеной долгий разговор.

— Я хочу, чтобы ты остался в Риме учиться.

Федериго почтительно склонил голову.

— Полагаю, каноническое право — не твой конек. Может быть, теология?

— Философия.

— Ну хорошо, хорошо. Я думал о доминиканцах, об Ангеликуме.[19]

— Да, ваше преосвященство.

Трудно было воспринимать учебу в Риме как ссылку, но Федериго понимал, что епископ Спеллинг хочет от него избавиться.


С появлением Интернета Федериго нашел множество родственных душ, возмущенных и удивленных отказом Ватикана посвятить Россию, согласно одной из фатимских просьб, в таинство Непорочного Сердца Девы Марии. Но для Катены главным по-прежнему оставалось нежелание раскрыть третий секрет. Предположений относительно того, что же в нем кроется, было предостаточно. Тайваньский миссионер отец Леоне, сопровождавший единственного кардинала из Китая, с кем Катена познакомился на соборе, выдвинул теорию, будто тайну замалчивают из-за крайне отрицательного отношения Богородицы к собору. Был еще Жан Жак Трепанье, смутьян из Нью-Гемпшира, чей журнал «Фатима» имел солидный тираж. Однако он нападками на Римскую курию навлек на себя немилость. Катена познакомился с несколькими episcopi vagantes,[20] которых незаконно рукоположили в сан другие бродячие епископы. Решив не возвращаться домой в Пеорию, Катена порвал все отношения с наставником и вскоре сам был рукоположен в епископы одним мельхитом,[21] рассорившимся со своими единоверцами. Вскоре после этого возвышения братство Пия IX единогласно провозгласило Катену своим главой. Общество обосновалось на вилле, подаренной ему аргентинкой, ежегодно совершавшей паломничество в Фатиму.

Теперь интернет-страничка распространяла взгляды раскольников по всему миру, и пожертвования со стороны сочувствующих обеспечивали им надежную финансовую опору. Информационный бюллетень разносил недовольные возгласы во все уголки земного шара, порождая благожелательные отклики. Постепенно братство вступило в состязание с Трепанье за сердца католиков, отвернувшихся от Ватикана. Надежда мелькнула с избранием Иоанна Павла II Папа, чей девиз звучал: «Totus Tuus»,[22] обязательно должен был раскрыть третью тайну. Однако понтифик, как и его предшественник, съездил в Фатиму, встретился с сестрой Лусией, и на том все закончилось. Ну, не совсем все. Начался процесс канонизации маленьких Франсишку и Жасинты. Так или иначе, упование Федериго на Иоанна Павла II разбилось в 1985 году с появлением знаменитого «Отчета Ратцингера» — интервью с префектом Конгрегации вероучения, которое взял известный журналист и писатель Витторио Мессори. Мессори спросил кардинала, знаком ли тот с третьей тайной. Да, знаком. Так почему же ее не обнародовали в 1960 году? Ответ — потому что она стала бы сенсацией — убедил Федериго в том, что тут дело нечистое.

Через месяц Брендан Кроу, ирландский священник, жадно читавший интернет-страничку братства, пришел на виллу и поведал о своем интересе.

— Вы учитесь, отец?

— Да, ваше преосвященство.

— Вы родом из Ирландии?

— Из графства Клэр.

В голове у Федериго мгновенно расцвела мысль — не иначе плод божественного вдохновения. Он разрешил Кроу стать членом братства, но только тайно.

— Я хочу, чтобы вы продолжали занятия, скрывая свое отношение к пути, избранному церковью. Вы будете изучать историю в Григорианском университете. Ваша цель — назначение в Ватиканский архив.

Не нужно было разжевывать Кроу, какая задача ему поставлена: третья тайна хранилась в Ватиканском архиве. Только свой человек мог получить доступ к этому взрывоопасному документу.

— Живите так, словно братства нет и в помине.

— Понимаю.

— Связь будем поддерживать только по электронной почте.

Отец Кроу преклонил колено и поцеловал перстень Федериго.

Теперь появилась надежда, что когда-нибудь правда всплывет, Богородица будет отомщена и все поймут: после собора католическая церковь превратилась в сборище еретиков.

Однако Кроу разочаровал Федериго, заразившись, судя по всему, нежеланием Ватикана обнародовать третью тайну. И все же его сообщение, раскрывавшее правду о смерти государственного секретаря и кардинала Магуайра, подтверждало суждения братства относительно того, во что в последнее время превратилась церковь.

В логово зла.

II «Вы могли стать следующим»

Трэгер попросил Брендана Кроу проводить его на место убийства кардинала Магуайра. Открывшаяся картина напомнила вид из окна манхэттенского небоскреба: крыши более низких зданий, превращенные в скверы и сады. Трэгер сидел на месте Магуайра, размышляя о ноже, который всадили кардиналу в сердце. Во время первой встречи Родригес отозвался о том, что произошло с Магуайром, с благоговением.

— Знаете, его можно считать мучеником.

Трэгер промолчал.

— Конечно, все зависит от мотивов убийцы, — с видимой неохотой добавил Родригес, возвращая разговор на привычную для Трэгера почву.

— Я вам не нужен, — вывел его из задумчивости Кроу, собираясь уходить.

— Подождите. Присаживайтесь, будьте добры.

Кроу вел себя очень скрытно, и Трэгер сперва не понимал почему, однако затем установил, что ирландский священник может быть связан с братством Пия IX.

Кроу неохотно сел.

— Я ничего не могу добавить к тому, что говорил вам уже раз двадцать.

— О, монсеньор, всегда найдется что-нибудь еще.

Никакой реакции.

— Говорят, кардинала Магуайра следует считать мучеником.

— Кто говорит?

— А вы другого мнения?

— Знаете, почему сутана кардинала красная? Так выражается готовность пролить кровь за веру.

— Вы могли стать следующим.

Кроу опешил.

— Что вы хотите сказать?

— Вы видели убийцу. И он видел вас.

Кроу задумался. Похоже, только сейчас до него дошло, какая ему грозила опасность.

— Российский посол тоже видел убийцу.

— За ним есть кому присмотреть. К тому же то, за чем охотился преступник, находилось здесь, а не в российском посольстве.

— Доклад о покушении на Иоанна Павла Второго?

— Весьма вероятно.

— Докладом интересовался Чековский.

— Быть может, он решил действовать по старинке и просто забрать документ.

— Что ж, у него ничего не вышло, — с гордостью промолвил Кроу.

— Возможно, наше предположение ошибочно. За чем еще мог охотиться убийца?

Под пристальным взглядом Трэгера Кроу заерзал.

— В архивах полно всевозможных ценностей.

— Стоящих нескольких жизней?

— Судя по всему.

— Вроде третьей тайны Фатимы?

— Ее уже обнародовали.

— Мне бы хотелось взглянуть на документы.

— Я не могу вам их показать, — покачал головой Кроу.

— Вы уверены, что послание сестры Лусии по-прежнему в архивах?

— Разумеется.

Трэгер сложил руки домиком и опустил на них подбородок.

— Оно пропало.

— Откуда вы знаете?

— Считайте это догадкой.

Трэгер был уверен, что Кроу знает об исчезновении третьей тайны Фатимы.


Поздним вечером накануне Карлос Родригес провел Трэгера через безлюдную Ватиканскую библиотеку в архив, где их ждал суетливый маленький священник по имени Реми Пувуар. Карлос показал разрешение Конгрегации вероучения, и Пувуар прочитал его медленно, словно стараясь запомнить наизусть. Наконец он кивнул и проводил гостей в подвал. Обширное помещение, где поддерживались постоянные температура и влажность воздуха, было заставлено уходящими вдаль стеллажами. Пувуар уверенно шел по лабиринту, судя по всему зная наперед, где находится искомое. Остановившись в конусе тусклого света, он поднял руку и нащупал петельку на дне коробки. Подхватив с полки, Пувуар отнес ее на стол и отступил назад.

Родригес смотрел на серый картон с благоговением. За тонкими стенками хранилось послание, написанное сестрой Лусией и предназначавшееся лишь для глаз Папы. Какое-то время все трое стояли неподвижно, словно ожидая, что коробка откроется сама собой. Наконец Трэгер шагнул вперед и поднял крышку.

— Пусто!

Шокированный Родригес подскочил к Трэгеру. Куда девалось пророчество Богородицы?

Пувуар не шелохнулся с того момента, как отошел от стола. Его взгляд был опущен. Трэгер вдруг подумал, что священник, по-видимому, обо всем знал. Он ведь стаскивал коробку с полки, нес в руках. Несомненно, он заметил разницу в весе!

Оправившись от потрясения, Родригес потребовал список тех, кто знакомился с содержимым ящика. Пувуар покорно кивнул. Опустив крышку, он вернул ящик на место, а затем провел гостей туда, откуда они пришли. Достав журнал, в который заносились запросы на работу с архивными материалами, он нашел то, что искал. Запись за 2000 год. В ней значился кардинал Магуайр.

Трэгер и Родригес ни словом не обмолвились до тех пор, пока не покинули здание и не расстались с на удивление невозмутимым Пувуаром. Пройдя через обширную, теперь совершенно пустую площадь, они заглянули в бар на виа делла Кончилияционе. Родригес всю дорогу молчал, оглушенный тем, что они обнаружили, точнее, чего не обнаружили. Заказав бренди, он залпом осушил полстакана, после чего заговорил:

— Третья тайна Фатимы была раскрыта в двухтысячном году, когда Ратцингер служил префектом Конгрегации вероучения.

— Возможно, он не возвратил документ в архив.

— Это мы и должны выяснить.

— Просто заглянем к Папе Бенедикту и спросим, где документы?

Однако Родригесу было не до шуток. Он имел в виду, что завтра утром надо первым делом отправиться в Конгрегацию вероучения. Большинство бывших коллег Ратцингера по-прежнему там работали: Ди Нойя, Браун и другие.

— А пока давай напьемся, — предложил Трэгер.

Конечно, на самом деле он не имел в виду опьянение. В нынешнем состоянии Родригес мог выпить без последствий кварту бренди. Но они все-таки опрокинули по несколько стаканов, пока Родригес говорил — а ему нужно было высказаться. Наконец он умолк, а потом, помолчав, сказал:

— Значит, смерти объяснимы. Вот за чем охотился убийца.

Трэгер не сразу сообразил, что Еугенио Пьячере кардинал. Как и его предшественник Йозеф Ратцингер, Пьячере носил мантию только в конгрегации. На встречу он пришел в простой черной сутане, с беретом, низко надвинутым на лоб. Сняв убор, он словно похвалился лысиной. Встретив Трэгера и Родригеса улыбкой, Пьячере провел их в свой кабинет, закрыл дверь и жестом пригласил сесть. Сам он прошел к креслу с высокой спинкой, слишком просторному для него.

— Ваше известие очень тревожно, — тихо промолвил кардинал, переводя взгляд с Родригеса на Трэгера.

Родригес уронил плечи.

— Вы ничего не знали? — спросил он.

— Я ничего не знал. — На смену улыбке пришла опечаленность. — Порой я думаю, предполагала ли Богородица, сколько бед сотворит, открыв все эти тайны сестре Лусии.

— Но разве третью тайну не обнародовали? — спросил Трэгер.

— Обнародовали. Все надеялись, что это положит конец самым безумным догадкам. Разумеется, то, что ее не раскрывали так долго, воспламенило любопытство. Появились самые странные домыслы о содержании третьего секрета. И наконец его святейшество — тогда он был кардиналом Ратцингером — решил положить всему этому конец. И вот тайну опубликовали, а кардинал написал замечательные комментарии. — На мгновение вернулась грустная улыбка. — И сразу же нас обвинили в обмане. Пошли слухи, что это не все.

Трэгер внимательно посмотрел на Пьячере.

— Но больше ничего не было?

— Огласке предали все.

— Кто мог похитить послание? — спросил Трэгер.

Пьячере развел руки, словно на мессе.

— С моей стороны было бы очень опрометчиво строить предположения.

— Мы вынуждены строить предположения, ваше высокопреосвященство, — заметил Родригес.

И только тут до Трэгера дошло, что этот мягкий маленький священник, источающий святость, является одним из князей церкви.

— Предположения я оставлю вам, — любезно промолвил Пьячере. — Представляю, какое разочарование испытал похититель.

Далее кардинал развивал мысли, изложенные Ратцингером в примечаниях, сопровождавших публикацию третьей тайны в 2000 году. Суть христианской доктрины была полностью раскрыта еще во времена апостолов. Разумеется, затем происходило то, что кардинал Ньюмен назвал «развитием доктрины», — раскрытие нюансов, заложенных в основах веры. Но любое развитие истинно только тогда, когда не противоречит исходному откровению.

— Мы узнаём все больше и больше о том, чего не в силах понять, по крайней мере в этой жизни. — Пьячере покрутил перстень на правой руке, словно опасаясь, что тот свалится с пальца.

Разумеется, были и другие откровения, некоторые из которых получили официальное признание, однако и в их случае проверка на истинность заключалась в сравнении с каноном.

— У откровений простым людям есть положительные и отрицательные стороны, — пробормотал Пьячере. — Многие подобные явления укрепляют веру. Плохое же заключается в страстном желании узнать, что ждет впереди, услышать пророчества. Есть те, кто, кажется, мечтает о конце света. Разумеется, явления Богородицы в Фатиме стали благословением для церкви. Павел Шестой посещал город, а за ним и Иоанн Павел Второй. Однако суть послания, услышанного в Фатиме, стара, как сама церковь. Молитва, раскаяние, воздержание. Вся тайна заключается в том, что на самом деле никакой тайны нет.

— Но как же покушение? — напомнил Трэгер.

— Да, да, конечно. Покушение.

К моменту расставания Трэгер решил: если он когда-нибудь обратится к религии, то будет мечтать, чтобы у его смертного одра стоял кардинал Пьячере.


Беседуя на следующий день с отцом Кроу на крыше Ватиканской библиотеки, Трэгер уже знал о пропаже третьей тайны. И он никак не мог отделаться от мысли, что Кроу тоже об этом известно. Однако оставалось неясным, несмотря на вчерашнее замечание Родригеса, связаны ли как-либо убийства в Ватикане с исчезновением документов.

— Будьте осторожны, — напутствовал Трэгер Кроу, когда они спустились вниз и остановились у кабинета монсеньора.

— Я всегда осторожен.

— Хорошо.

Трэгер решил не говорить пока, что ему удалось установить связи Кроу с братством Пия IX.

III Моторный отсек лодки Святого Петра

После ухода Трэгера Брендан Кроу еще час просидел в своем кабинете. Все, кто проходил мимо открытой двери, видели его за письменным столом, поглощенным работой, — этот день ничем не отличался от любого другого. Наконец Кроу поднялся и запер дверь, после чего долго стоял совершенно неподвижно, дыша глубоко и размеренно. Он был потрясен в тот жуткий день, когда по Ватикану разгуливал убийца; он был глубоко шокирован, обнаружив тело начальника на крыше. Но сейчас Кроу впервые прочувствовал правду в предостережении Трэгера. Он видел преступника. Если того схватят живым, Брендан Кроу должен будет сказать: «Это тот самый человек». Однако его беспокоила не только личная безопасность. Две жизни, которые Кроу вел на протяжении многих лет, теперь грозили превратиться в одну.

«Сейчас» — все, что было в послании Катены. Кроу получил его позавчера, в интернет-кафе на виа Боецио, проверив электронный почтовый ящик на имя Джона Берка. Фамилия Берка была последней из тех, которые он использовал в качестве связующего звена между собой и адресом почты, куда приходили сообщения от братства Пия IX. Все это казалось игрой.

Не каждый священник, получивший назначение в Рим, со временем разочаровывается в слишком приземленных сторонах закулисной жизни церковного руководства. Когда Джона Генри Ньюмена назначили кардиналом, он испросил разрешения не приезжать в Вечный город за красной шапкой, и такое разрешение было ему дано. Своим друзьям англичанин признался, что лучше не подходить слишком близко к моторному отсеку лодки Святого Петра. Брендан Кроу принадлежал к разочаровавшимся.

Все началось еще в годы студенчества — его потрясла ересь, которую преподаватели несли прямо под сенью Ватикана. Пришло время, и Кроу задумался: может быть, не профессоры, а он сам сбился с пути. Несомненно, эти безумные теории были известны курии, его святейшеству. Трактовка Второго Ватиканского собора ставила под сомнение само иерархическое устройство церкви. Утверждалось, что теперь мы люди Господа, а не монархическая бюрократия, ведущая отсчет с эпохи императора Константина. Нужно сомкнуть брешь между духовенством и паствой, а также между верующими мужчинами и женщинами. Безбрачие, заверяли их, скоро останется в прошлом, как напоминание о неудачной попытке понять в полной мере воплощенный характер веры. Кроу обратился к пожилому отцу Донохью, земляку-ирландцу, который преподавал историю церкви и не пользовался симпатией своих более радикальных коллег.

— Разумеется, все это чистой воды безумие, — ответил Донохью.

Достав бутылку ирландского виски, он плеснул Брендану пол-унции.

— А вы не будете, преподобный?

— Мне нужна трезвая голова.

Далее Донохью развил тему, затронутую им еще в лекциях. В долгой истории церкви период после очередного Вселенского собора нередко становился временем смуты. Особенно верно это в отношении Нового времени. Взять, к примеру, Первый Ватиканский собор. Донохью долго распространялся о Дёллингере,[23] лорде Актоне[24] и бичевании модернизма, о «старых католиках», отколовшихся от Рима. Похоже, в созерцании прошлого отец Донохью находил утешение: все пройдет. Однако Брендану Кроу этого было недостаточно.

Дисциплины, которые стали преподавать в архиерейских университетах Рима после собора, указывали на то, что произошел самый настоящий переворот. Казалось, деятелям Реформации шестнадцатого столетия предложили профессорские кафедры в Риме для распространения их доктрины. Оставался один маленький шаг до мысли, что в самом Ватикане к власти пришли враждебные силы, задумавшие разрушить церковь.

Брендан Кроу упорно отказывался от подобной трактовки событий. Кто он такой, чтобы судить тех, кто гораздо мудрее его, гораздо образованнее, тех, кто занимает более ответственное положение? Быть может, различия не столь глубоки, как казалось? На протяжении многих лет после собора, пока трудился в заштатном ватиканском ведомстве, Кроу постоянно слушал споры по всем этим вопросам, которые казались ему лишь обменом точками зрения, причем все стороны вроде бы приводили убедительные аргументы. Но затем в 1985 году на Втором чрезвычайном синоде, сразу же после знаменитого «Доклада Ратцингера», собравшиеся епископы признали, что в недрах церкви сложилось превратное представление о соборе, завершившемся двадцать лет назад. Были перечислены и описаны все расхождения. Кроу испытал огромное облегчение, узнав, что все то, что раньше казалось ему лишь личным мнением, теперь определялось как истинный дух собора. Теперь наконец придут прозрачность и единство, похоронив угрюмые голоса недовольства.

Однако ничего не изменилось. Доклад синода положили на дальнюю полку к разъяснениям, вышедшими после Второго собора, которые упорно отказывались признавать все те, в ком Кроу теперь видел своих противников. Казалось, пришло время последовать примеру Донохью, покинуть Рим и вернуться в относительно благоразумную Ирландию. О, где-нибудь в сельском приходе в графстве Клэр Кроу смог бы найти поддержку в вере и набожности прихожан. Но вмешались два обстоятельства.

Во-первых, Магуайр, тогда еще епископ, остановился в Ирландском колледже, где жил Брендан. Прелата только что произвели в кардиналы, и Магуайр приехал в Рим на церемонию. Однажды, когда Брендан расхаживал по гравийным дорожкам внутреннего дворика, в то время как почти все остальные забылись послеобеденным сном, его кто-то окликнул:

— Вижу, вы о чем-то задумались.

— Боюсь, мои мысли недостойны Паскаля.

Магуайру пришелся по душе ответ, и он узнал выговор западных графств. Он похлопал по скамейке, и Брендан сел рядом.

Два ирландца в чужой стране, два священнослужителя из графства Клэр со множеством воспоминаний, опирающихся на всю святую Ирландию, — они быстро нашли общий язык. Брендан поведал о работе в Ватикане и упомянул о намерении вернуться домой. Магуайр вздохнул.

— А я не вернусь.

Он сказал, что назначен главой Ватиканской библиотеки и архивов. Перед тем как расстаться, Магуайр предложил Брендану стать его помощником:

— Мне нужен человек, чей итальянский я смогу понимать без труда.

Брендан попросил и получил день на размышления. После чего отправился к Катене.

О встрече он договорился еще до знакомства с Магуайром, намереваясь сообщить о возвращении в Ирландию. Однако теперь все значительно усложнилось. Если он примет предложение Магуайра, придется разорвать все связи с братством Пия IX, какими бы неофициальными и законспирированными они ни были.

— Отец Кроу, наши молитвы услышаны! — воскликнул Катена.

Они не говорили лишних слов, все было и так понятно. Брендану Кроу предстояло стать в архиве своим человеком братства. Не стоило добавлять, что третья тайна хранится там.

— Я не могу на это пойти.

— Не можете работать на благо церкви? Надеюсь, вы не подумали, будто я прошу вас вести подрывную деятельность? Те, кто этим занимается, уже в Ватикане.

Катена умел убеждать, кроме того, неохотно признал Кроу, ему льстило единовременное внимание и Магуайра, и Катены. И все же многого Кроу не обещал. В последующие годы он поддерживал связь с Катеной, но тот ни разу не просил ни о чем, что могло бы подорвать доверие кардинала Магуайра. Порой Кроу почти удавалось убедить себя в том, что на самом деле он следит за Катеной и его братством. Но вот наступил тот страшный день, когда убийца пронесся по коридорам Ватикана, нашел виллу на крыше библиотеки и вонзил нож в грудь кардинала Магуайра.

Он обнаружил третий секрет Фатимы на ночном столике в спальне Магуайра — там, куда кардинал, видимо, положил его, прочитав перед сном. Будь у убийцы чуть больше времени, он бы наверняка нашел папку. Кроу знал, почему кардинал так внимательно изучал материалы. После их опубликования в 2000 году нескончаемым потоком потекли письма, утверждавшие, что часть тайны осталась нераскрыта. Магуайр обещал раз и навсегда положить этому конец. В обстановке строжайшей секретности Кроу забрал документ и отнес начальнику. И вот теперь тайна Фатимы оказалась у него в руках.

Разумеется, нужно было вернуть бумаги в архив. Сам Кроу не испытывал ни малейшего желания узнать, имелись ли основания для жалоб. И он не смог бы внятно объяснить, ни тогда, ни потом, зачем положил папку в чемоданчик. Словно стремясь защитить тайну Фатимы, он отнес ее к себе в комнату в доме Святой Марфы. Из головы не выходил загадочный вопрос Чековского — «ты ли тот, которому должно прийти, или другого ожидать нам?» — и предположение Трэгера о том, что в Ватикане есть предатель. Кроу опасался, что Трэгер подозревает его.

Пришла мысль о маленьком Реми Пувуаре, снующем среди бесчисленных стеллажей. И тут его осенила другая идея — безумная идея, своим появлением обязанная рассказу Джона Берка о миллиардере-эксцентрике, у которого работала его сестра.

IV «Он Крез, сотворивший себя сам»

Комнаты Джона Берка и Брендана Кроу находились на одном этаже. Священники быстро сошлись; младший частенько обращался к старшему за советом, а Кроу был очарован пылким рвением молодого американца. Берк устроил Кроу обзорную экскурсию по папским академиям, а Кроу в свою очередь познакомил Берка со святая святых Ватиканской библиотеки и открытой частью архивов. Они подолгу беседовали, и на юного священника произвел большое впечатление широкий спектр познаний Кроу — патристика,[25] философия, древние рукописи — и непринужденная авторитетность в вопросах произведений искусства, хранящихся в музее. Именно последнее подтолкнуло отца Берка обратиться к старшему товарищу с просьбой помочь составить список, о котором говорила Лора.

Однако прежде, чем Берк успел завести разговор, Кроу открыл ему жуткую правду о недавних смертях в Ватикане. После этого было непросто вернуться к пожеланиям Игнатия Ханнана.

— Тайны Розария? — спросил Кроу.

— Их лучшие отражения в живописи.

— Едва ли в этом вопросе можно найти единодушие.

— В таком случае лучшие на ваш взгляд.

— Я мог бы назвать по две-три работы на каждую тайну.

— Буду вам бесконечно признателен, — сказал Джон так, словно Кроу уже дал согласие.

— А каково назначение этого списка?

Вместо ответа Берк поведал другу об эксцентричном миллиардере из Нью-Гемпшира, начальнике его сестры.

— Полагаю, он захочет получить репродукции?

— Едва ли он рассчитывает на оригиналы.

Сам Берк посвятил несколько месяцев подбору архивных материалов для комиссии, рассматривающей вопрос о канонизации Пия IX, который в начале папства стоял на либеральных позициях, а затем, придя в ужас от политических потрясений и революций, кардинально изменил точку зрения. Он вынужден был бежать из Ватикана в Гаэту, тем самым встав в один ряд с папами, которым довелось страдать от светской власти. Ирландское красноречие добавило особого драматизма повествованию Берка о том, как Наполеон похитил и привез Папу в собор Нотр-Дам, чтобы тот короновал его императорской короной.

— Но Наполеон сам возложил корону на свою голову. Бедный Пий.

— Пий?

— Пий Седьмой. После фиаско в России он предложил защиту и убежище членам семьи Наполеона. Истинно христианский жест. Некоторые считают поражение Наполеона в России наказанием за то, как он обошелся с Папой.[26]

Сытый по горло этой темой, Берк перевел разговор на драматическую трилогию Поля Клоделя.


Время от времени приятели отправлялись ужинать в ресторан «Амброджио» на Борго-Пио, как говорил Брендан, «отстраняясь на время от блаженства». А может, не он первым это сказал: речь священника представляла собой антологию цитат. В хорошую погоду друзья устраивались за столиком на улице. Так они и поступили в тот вечер.

— Джон, расскажи подробнее о человеке, у которого работает твоя сестра.

— Кажется, я и так рассказал все, что знаю. Он миллиардер.

— Это гипербола? — вскинул брови Кроу.

— Судя по всему, нет.

— Состояние досталось ему в наследство?

— Отнюдь. Он Крез, сотворивший себя сам. Электроника.

— Хансон?

— Ханнан. Игнатий Ханнан.

— Ирландец?

— Похоже.

— Ага, похоже, ирландец. — Брендан начал набивать табаком трубку. — И набожный, хоть и богатый?

— Интерес к религии проснулся совсем недавно. На протяжении многих лет Игнатий Ханнан был слишком занят, чтобы вспоминать о вере, но внезапно она вернулась. Наверное, теперь к нему больше подходит определение «фанатично набожный».

Берк рассказал Брендану о копии лурдского грота, который Ханнан установил перед зданием правления своей компании.

— Вот как!

— Полагаю, будет трудно воздвигнуть что-нибудь вроде Фатимы.

Кроу молчал, попыхивая трубкой и рассматривая прохожих.

— Возможно, его заинтересует Ла-Салетт.

На лице Берка отобразилось недоумение.

— Celle, qui pleure?[27]

Берк покачал головой. Подавшись вперед, Кроу повел рассказ о явлениях в Ла-Салетте, имевших место в девятнадцатом столетии. Знаком ли Берк с Леоном Блуа? Жаль, он должен обязательно его прочитать. Писатель очень интересовался ла-салеттскими пророчествами, явственно указывавшими на все плохое, что происходило в недрах церкви.

— Только не говори, что имя Жак Маритен[28] тебе ничего не говорит.

— Разумеется, Маритена я знаю.

— Крестник Блуа, как и его жена Раисса. Маритен написал книгу о Ла-Салетте, но ему настоятельно посоветовали ее не издавать.

— Почему?

— Папа посоветовал, — многозначительно вскинул брови Кроу.


Накануне возвращения в Америку Лора пригласила Джона на чай в гостиницу, и тот захватил с собой Брендана. К его радости, сестра и эрудированный ирландец быстро нашли общий язык.

— А я и не знал, что американцы пьют чай.

— Разве вы не слышали о «Бостонском чаепитии»?

— Как раз это я и имел в виду. Вы ведь выбросили все запасы за борт!

Они поговорили об интересе Игнатия Ханнана к живописным полотнам, изображающим радостные тайны Розария. Брендан достал из рукава сутаны сложенный листок бумаги.

— Вот что у меня получилось.

Лора была в восторге.

— Будьте уверены, Нат отблагодарит вас, — улыбнулась она.


В отпуске на Амальфийском побережье Джон Берк безуспешно пытался наслаждаться «Бедной женщиной» Блуа.

В ящике электронной почты обнаружилось длинное послание от Лоры. Не мог бы он приехать в Штаты и встретиться с Игнатием Ханнаном, чтобы обсудить захватывающий новый проект? Берк в ответ спросил, почему нельзя связаться по почте или по телефону. «У Ната есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться». Разумеется, это была чушь, однако перспектива съездить в Штаты показалась Берку заманчивой. Он обратился к своему начальнику, вскользь упомянув о Ханнане. Епископ Санчес Соррондо заерзал в кресле, несомненно прикидывая, как кстати придется папским академиям поддержка американского миллиардера.

— Ну конечно отправляйся.

Берку совсем не польстила мысль, что его отсутствия никто и не заметит. Он позвонил Лоре и сказал, что приедет.

— Я только взгляну на расписание рейсов и дам тебе знать.

— Нат пришлет за тобой самолет.

— Боже милосердный, нет!

Короткая пауза.

— Как скажешь. Ты не мог бы захватить своего друга, отца Кроу?

— Сомневаюсь, что он поедет.

— А ты спроси.

Похоже, работая на Игнатия Ханнана, Лора уверилась в том, что на свете нет ничего невозможного.

К удивлению Берка, Кроу согласился.

— Я всегда хотел открыть для себя Америку.

— Но ты ведь уже ее открыл.

Недоуменный взгляд.

— Путешествие святого Брендана.[29]

Джон Берк позвонил Лоре с хорошей новостью. К этому моменту он также передумал насчет частного самолета, и рано утром два священника, окруженные невообразимой роскошью, поднялись в воздух над аэропортом Чьямпино.

V «Почему ты за мной следишь?»

Впервые Трэгер заподозрил, что за ним следят, на виа Венето. Несколько раз он замечал невысокого смуглого типа, старательно державшегося ярдах в тридцати. Когда Трэгер остановился у газетного киоска, делая вид, что разглядывает знойных красоток на глянцевых обложках, незнакомец сел за столик летнего кафе завязать шнурки. Трэгер пошел дальше, и вскоре не осталось никаких сомнений, что тип упорно следует за ним. Разрешить проблему можно было, только превратившись из добычи в охотника.

Зайдя в бар, Трэгер сразу же направился в туалет. Как он и надеялся, там оказался выход. Выбравшись в переулок, Трэгер обошел здание, пересек улицу и стал ждать. Тип появился в дверях бара, затем снова нырнул внутрь. Трэгер ждал. Через несколько минут незнакомец вышел, огляделся по сторонам и наконец смирился с неудачей. Он остановил такси, и Трэгер последовал его примеру. Тип вышел на пьяцца Кавур. Трэгер выскочил из машины с миниатюрным фотоаппаратом в руке. Сделав два хороших снимка, он сел обратно и уехал.

Три дня спустя через главный зал кафе «Греко» Трэгер прошел в лабиринт отдельных кабинок в глубине; на стенах друг к другу лепились гравюры с видами былого Рима и сувениры от известных писателей, бывавших в этом заведении. Английский поэт Джон Китс умер в доме, выходящем на Испанскую лестницу, всего в пятидесяти метрах от кафе.

Официант в строгом костюме придирчиво изучил Трэгера, словно решая, стоит ли перед этим человеком заискивать. Трэгер прошел мимо него в один из кабинетов. За столиком на двоих под счетом, выписанным лорду Байрону, сидел тот, кто был ему нужен. Трэгер устроился напротив. Мужчина оторвался от газеты, собираясь выразить недовольство.

— Buon giorno, Antonio.[30]

— Вы меня с кем-то путаете, — ответил тот по-итальянски.

— Почему ты за мной следил?

Официант остановился у столика, высокомерно избегая взгляда Трэгера.

— Un caffe, per favore.[31]

Официант удалился. Анатолий сложил газету, закинул ногу на ногу и закурил. Задув спичку, он положил ее в пепельницу.

— Мне нравятся подобные пепельницы.

Она была похожа на блюдечко, с оранжевым ободком, а на донышке, полускрытая пеплом, виднелась оранжевая надпись «Кафе „Греко“».

— Можешь купить, — предложил Трэгер.

— Я уже стащил себе такую.

Трэгер кивнул: и тут Анатолий не изменил своим привычкам.

Едва заметив слежку, Трэгер перевернул все с ног на голову. Теперь он знал, что каждое утро Анатолий приходит в кафе «Греко» и посвящает сорок пять минут газете на арабском языке. Изучив свою добычу, Трэгер протянул руку и перевернул лист.

— Стамбул?

Анатолий положил газету на колени.

— Почему ты назвал меня Антонио?

— Итальянский эквивалент имени Анатолий. Я тебя проверил.

Беа передала просьбу Трэгера Дортмунду, сохранившему доступ к базам данных Лэнгли. Ей было известно о том, что шеф работает на правительство, но они никогда об этом не говорили. Тайная жизнь Трэгера словно была их маленьким секретом.

Анатолий помолчал полминуты.

— Кто ты такой?

— Когда-то мы были врагами.

— А-а. — Он прищурился.

— Это я составил доклад управления об Али Агдже.

— Несчастный человек.

— А разве нельзя то же самое сказать и о нас с тобой?

Намек на улыбку.

— Все изменилось.

— Да, один из вас выбился в премьер-министры.

— Путин! — Анатолий произнес это, словно сплюнул. — Предатель.

— Мы живем в новом мире. Быть может, Россию скоро примут в НАТО.

Между ними установилась чуть ли не симпатия. Трэгер чувствовал, что Анатолий испытывает нечто похожее на то, что испытывал он сам. Отгремели жестокие сражения, прошли десятилетия, и те, кто остался в живых с обеих сторон, теперь могли встретиться и насладиться странной близостью с противником, которого когда-то изо всех сил старался убить. Трэгер вспомнил, как несколько лет назад случайно попал в Монтекассино на встречу ветеранов германской армии, оборонявших монастырь. С ними были и солдаты той польской части, что в конце концов выбила их из укрытия, но теперь никто бы не подумал, что когда-то они приходились друг другу заклятыми врагами. То же самое работало со старыми разведчиками, и они с Анатолием были тому ярким примером.

— Я в отставке, — сказал Трэгер, когда наконец Анатолий задал вопрос.

— Значит, в Риме ты отдыхаешь?

— А ты сам?

— Я бы назвал это ссылкой.

Трэгер рассмеялся. Ему вспомнилось недовольное брюзжание Дортмунда о том, что прежние враги становятся мнимыми друзьями. Холодная война казалась золотым веком разведки, когда черное было черным, а белое — белым. Распад СССР стал чем-то вроде конца света для тех, кто ради службы рисковал жизнью.

— Я разговаривал с Чековским, — сказал Трэгер.

Разумеется, Анатолию это было известно. Трэгер впервые почувствовал, что обзавелся «тенью», как раз тогда, когда вышел из российского посольства. Лицо Анатолия оставалось непроницаемым.

— Этот человек умеет приспосабливаться, — добавил Трэгер.

Взглянув на часы, Анатолий подозвал официанта.

— Я выпью чего-нибудь. Присоединишься?

Трэгер присоединился. В час пополудни они покинули кафе и прошли несколько кварталов к «Отелло», где устроились за столиком на улице, в тени винограда.

— Почему ты за мной следишь? — спросил Анатолий, перемешивая вилкой макароны.

— Я первый спросил. А ты первый начал за мной следить.

— Как ты связан с Ватиканом?


Разумеется, то же самое в первую очередь заинтересовало и Чековского.

— Я консультант по компьютерам, — сказал Трэгер. — Библиотеке и архиву нужна новая система.

Перед визитом к российскому послу Родригес снабдил Трэгера всеми необходимыми документами. Чековский принял его любезно, но на вопросы отвечал уклончиво.

— По чистой случайности у меня на тот день была назначена встреча с архивариусом, — сказал посол.

— С отцом Кроу?

Чековский презрительно поморщился.

— Я был лично знаком с кардиналом Магуайром.

— Вы виделись с ним в тот день?

Чековский провел рукой по рукаву пиджака.

— Мельком.

— Вы с отцом Кроу стояли у лифта, когда оттуда вышел странный священник.

Чековский задумался.

— Не помню.

— Мы полагаем, это и был убийца.

Чековский подался вперед.

— Некоторые люди, обученные определенной работе, никак не забудут свои навыки.

— Вы подумали о ком-то конкретном?

— К сожалению, таких десятки, — откинулся назад Чековский.

— Господин посол, я посоветовал передать вам материалы, которые вы просили у кардинала Магуайра.

Чековскому почти удалось скрыть удовлетворение.

— Надо довести до конца кое-какие дела.


Несомненно, русский понимал, что, если материалы на Али Агджу попадут в чужие руки, это повредит новой России, и не в последнюю очередь благодаря прошлому Путина.

Отец Кроу высказался против подобного предложения, добавив:

— В любом случае я тут ничего не решаю.

Над этим усиленно работал Родригес. Но как же сложно велись дела в Ватикане! В любом другом месте подобная осторожность была бы приписана стремлению скрыть причастность к чему-то неблаговидному.

Анатолий представлял более серьезную проблему. Опознает ли в нем отец Кроу странного священника, что вышел из лифта, когда он прощался с российским послом?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I «Я прочитала новенну»

Уже в старших классах школы Игнатия Ханнана привлекали в качестве консультанта компании, занимавшиеся разработкой программного обеспечения. И он неизменно удивлялся, когда его предложения не встречали восторженного энтузиазма, поскольку самому юному гению преимущества представлялись очевидными.

Однажды перед домом Ханнанов остановился роскошный лимузин. Дверь открыл Нат. Гостю было лет тридцать, он носил потертые джинсы, футболку с Микки-Маусом и сандалии. Нат удивленно уставился на роскошный автомобиль.

— Твой отец дома?

— На работе.

Незнакомец протянул Нату визитку.

— Передай ему, что я по вопросу компьютерных программ.

— Он в них ничего не смыслит.

— А разве не здесь живет Игнатий Ханнан? — недоуменно почесал голову мужчина.

— Это я.

Смерив взглядом шестнадцатилетнего паренька, пришелец улыбнулся.

— Ты?

— Да.

— Мы можем поговорить?

Фамилия гостя была Леопарди, и он возглавлял компанию «Электра».

— Как ты думаешь, сколько мне лет?

Нат задумался.

— Не знаю.

— Неважно. Я был ненамного старше тебя, когда меня пригласил на работу Билл Гейтс. Невыносимый человек, но гений. Я подумал, что хватит ему на мне богатеть, и открыл свое дело.

Затем Леопарди поведал Нату, что тот, несмотря на юные годы, был лучшим консультантом «Электры». В заключение он предложил ему работу на лето.

— Где?

— Я устроился неподалеку от Бостона.

— Спрошу у родителей.

— Конечно.

Родители не поверили. Леопарди вернулся вечером, в той же одежде, и мистер Ханнан решил, что этот человек — псих, о чем немедленно сказал.

— Наверное, так и есть.

Леопарди озвучил сумму, которую выручит за лето Нат. Больше, чем зарабатывал Ханнан-старший.

Однако Ната заинтересовали не деньги, а суть будущей работы.

— Разумеется, все конфиденциально.

— Я не понял ни слова, — признался отец Ната.

По его просьбе Леопарди взял у миссис Ханнан блокнот и вкратце набросал, что он предлагает Нату. Они ударили по рукам, и Леопарди уехал.

— Все это полная ерунда, — проворчал Ханнан-старший.

— Ты только посмотри, какая у него машина, — благоговейно заметила миссис Ханнан.

— Скорее всего, он ее угнал.

На следующий день, хотя и были будни, мать отвела Ната на мессу и приказала поблагодарить Господа за то, что произошло. В детстве Нат прислуживал в алтаре, но вскоре место мальчиков заняли девочки, и родители забрали его. Они ворчали, что месса меняется, все меняется.

— Мир рушится, — брюзжал отец.

Все лето Нат трудился у Леопарди, остановившись у тетки, которая жила недалеко от офиса «Электры». Новые знакомые — сотрудники фирмы, одетые так же просто, как и Леопарди, — похлопали Ната по плечу:

— Ты здесь совсем как Христос, окруженный старейшинами в храме.

Нату эти слова показались святотатством.

Ему до сих пор регулярно поступали отчисления от использования программы, написанной в то лето, однако с Леопарди они вскоре расстались. Нат создал свою страницу в Интернете и основал компанию, президентом которой стал его отец, вице-президентом — мать, а сам он занял должность исполнительного директора. Следующие несколько лет гонорары за консультации текли рекой.

По настоянию родителей Нат поступил в Бостонский колледж. На лекциях он скучал, от сокурсников, которые были старше его на год, а то и на два и только пили да говорили гадости о женщинах, держался особняком. Название своей будущей компании Нат впервые услышал на лекции по философии. Эмпедокл. Ему просто понравилось, как звучит это имя; учение философа о четырех основополагающих элементах — огне, воздухе, земле и воде, а также любви и ненависти, движущих началах, — показалось ему странным. Он перестал посещать занятия, а потом и вовсе бросил колледж.

— Нужно чем-то зарабатывать на жизнь, — возразил отец.

— Так я зарабатываю.

На самом деле к тому времени Нат полностью содержал своих родителей.

— А вдруг все это рухнет?

— Ничто не вечно.

Последняя фраза оказалась пророческой. Полгода спустя отец, споривший с телевизором, вдруг встал, удивленно оглянулся и упал как подкошенный. Его смерть в одночасье состарила мать. Она проводила почти все время в церкви, переживая о судьбе мужа. Смысл ее жизни теперь заключался в том, чтобы освободить его из чистилища.

Ната захватила идея беспроводного доступа в Интернет. Он разработал оборудование, арендовал частоты на спутнике связи, однако какое-то время казалось, будто он бежит впереди паровоза и поплатится за это. По уши в долгах, Нат уже настолько беспокоился за успех своего предприятия, что поделился тревогами с матерью. Но затем, когда катастрофа казалась неминуемой, небеса открылись, и его подняло на самый гребень. Мать это нисколько не удивило.

— Я прочитала новенну.

— Что ж, это сработало.

— Разумеется. Иначе и быть не могло.

Нат полностью ушел в работу — особенно после того, как у его матери диагностировали болезнь Альцгеймера и он поместил ее в роскошную лечебницу. Казалось, вера оставила его вместе с памятью, покинувшей мать. Никакого серьезного кризиса не было. Нат никогда не сомневался, что, если сядет и хорошенько поразмыслит, все прояснится. Он просто перестал думать о религии, совершать обряды, постоянно находясь в круговороте, особенно теперь, когда «Эмпедокл» зарабатывал астрономические суммы. Нат взял на работу Рея Синклера — они вместе прислуживали в алтаре, а потом Рей прозябал в отделе кадров Бостонского колледжа. Лора Берк пришла по объявлению.

— Где вы учились? — спросил Ханнан.

— В Бостонском колледже.

— И вы тоже? И какая у вас специальность?

— Философия.

— Вот как!

— Если не верите, спросите что-нибудь.

— Кто такой Эмпедокл?

Лора бойко ответила. Это был единственный вопрос по философии, в котором Ханнан хоть что-то смыслил.

— Теперь этот городок называется Агридженто.

Она была права. Ханнан смотрел по карте. И обратил внимание на название расположенного рядом порта. Порто-Эмпедокле.

— Какой у вас опыт работы?

— Никакого.

— Отлично.

Ханнану понравилось, как Лора себя держала, понравился ее склад ума, понравилась откровенность. Он взял ее на работу. И, как и в случае с Реем, это был один из самых умных его ходов.

— А здесь все католики?

Ханнан задумался.

— Я не спрашивал.

Есть ли потолок для роста? Обогатившись Реем и Лорой, «Эмпедокл» устремился к новым высотам. На свой тридцатый день рождения Нат задумался над тем, сколько он стоит — прикидка, кто мог знать точно? — и полученная цифра его ужаснула. Не в силах заснуть, он включил телевизор и наткнулся на какую-то монашку, которая смотрела на него так, словно знала о нем все. Нат собрался было переключить на другой канал, но монашка начала рассказывать про Богородицу. Она говорила так, как говорила его мать. Зачарованный, Нат смотрел канал И-даблью-ти-эн несколько часов подряд и выключил телевизор, только когда в окно уже светило солнце. Он позвонил Лоре и сказал, что его не будет на работе.

— Ты шутишь? Я расписала тебе весь день.

— Отмени и перенеси все.

Пауза.

— Ты заболел?

— Нет, ничего такого. Просто хочу устроить себе выходной.

— Ты заболел.

Нат навестил мать, не просто заскочил на минутку, как раньше, а посидел с ней, жалея о том, что они не могут поговорить. Принесли обед, и Нат накормил ее. Эта высохшая маленькая женщина с перепуганным лицом, казалось, олицетворяла бренность бытия. Что хорошего, если человек завладеет целым миром, но потеряет душу? Подобные мысли не приходили Нату в голову уже много лет. Внезапно собственное богатство показалось ему проклятием.

Склонившись к матери, он прошептал ей на ухо:

— Я буду хорошим мальчиком.

Ему хотелось верить, что она его поняла. Но понимал ли он себя?

— Я схожу на мессу, — прошептал Нат. — И покаюсь.

На следующее утро он отправился на службу. Нат смотрел, как люди идут исповедоваться. На смену кабинкам, оставшимся в его памяти, пришли комнаты примирения, где верующие сидели лицом к лицу со священником и непринужденно болтали о своих грехах. Они выходили просветленными, а вовсе не подавленными, каким помнил себя Нат после обряда. Он подумал о жалобах родителей на перемены в католической церкви. Как можно вернуться к тому, чего больше не существовало?

Нат вылетел в Бирмингем, штат Алабама, в церковь Матери Ангелики, и отстоял сорокапятиминутную очередь в исповедальню. Здесь все уже походило на то, что нужно.

— Преподобный, уже много лет…

— Очень хорошо. Хотите, я помогу вам разобраться с вашей совестью?

— Будьте добры.

Он начал с плотских грехов.

— Ничего такого не было.

— Хорошо.

Священник двинулся дальше по списку смертных грехов, и Нату захотелось повиниться во всех, но лишь когда они добрались до жадности, он ощутил под ногами твердую почву. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю он зарабатывал деньги.

— Я даже не могу сказать, когда в последний раз ходил на воскресную мессу.

— И вот теперь вы пришли исповедоваться.

— Я обязательно изменюсь к лучшему.

— В противном случае я не мог бы дать вам отпущение грехов.

В качестве наказания Нат каждый день в течение недели читал Розарий. Четки ему достала Лора, в первый же день, когда он снова появился на работе.

— Да, святой отец.

— А теперь возблагодарите Господа за милость исповеди.

Когда Нат вышел из исповедальни и опустился на колени, ему показалось, что у него с глаз спали шоры. Он посмотрел на алтарь, на его мерцающий священный огонь. Господь сделал его миллионером, и отныне он использует свое состояние во славу Его. И Марии, благословенной Богородицы.

Именно тогда Нат решил почти все свое богатство положить на основание благотворительного фонда «Приют грешников». Но кто возглавит фонд? Нат не мог отпустить ни Рея, ни Лору. Помолившись о том, чтобы ему посчастливилось найти подходящего человека, он вылетел домой.

II «И сколько вам платят?»

Лора вошла в кабинет Игнатия Ханнана вместе со своим братом Джоном и отцом Кроу. Хозяин кабинета встретил их в джинсах и футболке Университета Нотр-Дам.[32] Его ноги в шлепанцах покоились на мусорной корзине: Игнатий сполз глубоко в кресло и, обхватив лицо руками, смотрел в окно на грот. Мгновение созерцания. Вдруг он выпрямился, подался вперед, и Лора с облегчением отметила, что у него в руках нет четок.

— Делегация из Рима, — объявила она.

Ханнан вскочил на ноги и вышел из-за стола. Его лицо растянулось в широкой улыбке, обычно приберегаемой для конкурентов, чью компанию он намеревался купить.

— Добро пожаловать в «Эмпедокл»!

Брендан Кроу усмехнулся, хотя название компании уже несколько раз попадалось ему на глаза, пока они ехали по частной дороге к административному комплексу.

— Полагаю, вы не откажетесь от вина?

До полудня было еще далеко, и Лора предложила кофе, минеральную воду и прохладительные напитки. Выбор пал на кофе, и вскоре все сидели за большим столом в зале совещаний, и Нат рассказывал гостям-священнослужителям о своей новой мечте. О фонде «Приют грешников».

— Это действительно будет приют? — уточнил Кроу.

Он напоминал человека, который пытается привыкнуть к инопланетянам.

Ханнан внимательно посмотрел на него.

— Как и следует из названия. Но я готов выслушать ваши предложения.

Джон спросил, какова цель организации, и Ната понесло. Любой энтузиазм заразителен, но энтузиазм Игнатия Ханнана просто не имел себе равных. Лора отметила, как с лица Кроу исчезает настороженность. Разумеется, завоевать сердце Джона легко, но главное — добиться сочувствия ирландского священника.

Джон уже выслал по факсу предварительный список полотен, составленный Кроу, с указанием сюжета, художника и местонахождения.

— А цен нет? — спросил тогда Нат.

— Все эти картины принадлежат музеям.

— А разве музеи не покупают экспонаты? — удивился бизнесмен.

— Наверное, покупают.

— Значит, и продают, — заключил Нат.

Лора не собиралась спорить. Она чувствовала, что Нат очень далек от реальности в своем нежелании признавать, что не все на свете продается.

— Вы планируете создать что-то вроде музея? — спросил Кроу.

Нат нахмурился.

— Тайны Розария — вот что представляют эти картины. Я хочу, чтобы фонд «Приют грешников» — если мы оставим название — продавал поклонение Богородице посредством всех доступных рыночных технологий. Я уже засадил несколько человек за работу, они проектируют здание. Кстати, что вы думаете о строениях, в которых компания размещается сейчас?

— Очень впечатляют.

— «Памятник посредственности» — так сказал Дункан Стройк.

Лора запомнила момент, когда молодой архитектор, прославившийся работой в Университете Нотр-Дам, вынес это нелестное суждение. Она тогда испугалась, что Нат натянет галстук-бабочку Стройку на уши.

— И он был прав, — заметил Нат отцу Кроу. — Я хочу нечто иное. Здание, соответствующее целям фонда.

Нат господствовал и на последовавшем вскоре обеде, и оба священника начали выказывать напряжение. То ли хозяин почувствовал что-то, то ли вспомнил о правилах вежливости, но он вдруг круто изменил поведение.

— Отец Кроу, расскажите о себе.

Нат хотел понять, чем тот занимается, и получил полный отчет. Кроу говорил негромко и скромно, но тон не оставлял сомнения в том, что он знает себе цену.

— Мне понравился ваш список.

— Его мог составить кто угодно.

Джон возразил. Похоже, он опасался, что товарища будут оценивать по застенчивому рассказу о себе.

— Отец Кроу — второй человек в Ватиканской библиотеке, он возглавляет архивы. Скорее всего, он заменит кардинала Магуайра в должности префекта.

— Побойся Бога, Джон! — тихонько воскликнул Кроу.

— Это правда.

— И сколько вам платят? — спросил Нат.

Наступила неловкая тишина. У Кроу и до этого было немного возможностей вставить слово, теперь же он просто потерял дар речи. Он посмотрел на Джона, Джон посмотрел на него. Здесь, в атмосфере «Эмпедокла», где стоимость и богатство были двумя названиями одного и того же качества, священники тем не менее опешили от бесцеремонности вопроса.

— Не отвечайте, — поднял руку Нат. — Сколько бы вам ни платили, я умножу сумму на коэффициент, который вы назовете сами.

— Нат, — взмолилась Лора, — отец Кроу не ищет новое место.

— Именно поэтому он и должен это место занять.

В ходе предварительных переговоров, когда стало известно, что Джон привезет отца Кроу, Рей убежденно заявил, что сотрудник Ватиканской библиотеки непременно предложит хорошие кандидатуры для нового фонда «Приют грешников». Однако Лоре и в голову не могло прийти, что Нат попытается нанять самого Кроу. Не удивила ее лишь уверенность начальника в том, что большое жалованье поборет любые возражения.

— Отец Кроу мог бы взять на себя функцию консультанта, — сказал Джон. — Брендан, ведь на это вы согласитесь?

Кроу сначала решил отбить штурм смехом, затем попытался быть серьезным, испробовал все. Лора почувствовала, что он польщен и что оборонительные порядки дали трещину. Разумеется, никто не ждал, что он тут же порвет с Ватиканом и переберется в Новую Англию, однако должность главного консультанта этого и не требовала.

— Вы можете прилетать сюда каждые две недели, а можете присматривать за тем, что здесь происходит, из Рима, — сказал Нат. — Мы оборудуем все по последнему слову техники, с доступом не будет проблем.

Лоре он поручил набросать вкратце имеющиеся на настоящий момент планы. Планы? Со стороны начальника слышались лишь возбужденные обрывочные мысли, составлявшие основу того, что он предлагал Брендану Кроу. Нат повел священника осматривать грот, и Лора повернулась к брату.

— Джон, можно считать, твой друг согласился?

— По крайней мере, он не отказался.

— А сам ты что думаешь?

— Такое ощущение, будто его совратили на моих глазах. По ходу дня становилось все очевиднее, что Брендан Кроу произвел впечатление на Ната. Ханнана долго убеждали отказаться от идеи просто скупить все картины из списка, составленного Кроу.

— Но я точно видел многие эти полотна!

— В альбомах.

— На стенах.

— Репродукции.

— Мне они показались очень даже приличными.

— А они и есть очень даже приличные. Просто это не оригиналы. В наши дни найти разницу практически невозможно.

И тогда родилась мысль заказать для нового фонда копии всех великих произведений искусства из списка Брендана Кроу. Священник заверил Ната, что это потребует ощутимых затрат. Брендан Кроу уже заслужил звание главного консультанта.

III Ханнану понравилась небольшая лекция о Фоме Аквинском

Брендану Кроу почудилось, будто его вознесли на купол храма и открыли все хорошее, что есть на свете, все то, что он сможет получить, если только подчинится воле Игнатия Ханнана. Эксцентричный магнат поднялся с колен и обернулся к человеку, которого, как ему думалось, он смог убедить присоединиться к его команде.

— Ну, что вы об этом думаете?

Нат имел в виду грот. Брендан нашел подходящие слова, чтобы выразить восхищение копией. Американцы оказались еще удивительнее, чем он предполагал. Один из Рокфеллеров разобрал по камню средневековый монастырь и переправил его из Европы в Нью-Йорк. И разве не был возведен в Аризоне Лондонский мост?

— Он более точный, чем тот, что в университете Нотр-Дам, — заметил Ханнан, восторгаясь творением рук своих.

Кроу не нашелся с ответом.

— Думаете, я сумасшедший?

— С чего вы взяли?

— Святой отец, убедиться в том, что деньги не всемогущи, можно, только располагая ими. У меня деньги есть. Я даже не знаю сколько. Разумеется, размеры моего состояния постоянно колеблются, однако в целом кривая стремится вверх. И куда она приведет? Сколько это — достаточно?

Кроу, впервые в жизни оказавшийся в положении, когда за тем, чего он прежде по-настоящему и не хотел, нужно всего лишь протянуть руку, кивнул.

— Святой Фома Аквинский говорит приблизительно то же.

— Расскажете подробнее? Давайте немного прогуляемся.

Ханнан повел его по дорожке к зданию, где разместили гостей, а Кроу, чувствуя себя одновременно смешным и мудрым, вкратце представил суждения Фомы относительно всего того, что неспособно сделать человека счастливым, неспособно осуществить его желания. Деньги, слава, власть, наслаждения.

— И, приведя абстрактные доводы против того, что все это, вместе или по отдельности, составляет счастье, которое мы ищем, Фома добавляет как раз то, что вы сейчас сказали. Обладание всеми этими вещами — лучший аргумент против них.

— Потому что на самом деле нам нужен Бог.

— Совершенно верно.

— И Бог явился к нам как человеческое создание, через мать. Он явился к нам через Деву Марию. Она — это путь, по которому мы придем к Нему.

Теория была убедительная, но Брендан никогда бы не подумал, что услышит ее в подобной обстановке.

— Почему я богат? — спросил Ханнан. — Не просто потому, что копил деньги, за всем этим кроется куда более веская причина. Теперь я наконец увидел ее и хочу что-то предпринять. Вот потому мне и нужен фонд «Приют грешников».

В его устах все прозвучало намного проще. В конце концов, зачем Брендан Кроу стал священником, как не для того, чтобы вести людей к Богу? Для него всегда все сводилось к учебе, к работе в Ватиканской библиотеке, к помощи Магуайру в управлении музеями, архивами, библиотекой. И разумеется, к ежедневной мессе, чтению молитв. Если жизнь Ханнана кажется ему странной, то какой должна видеться магнату его жизнь? Кроу вспомнил тот чуть ли не ребяческий восторг, что доставляли кардиналу Магуайру вилла и садик на крыше.

Тут же, конечно, пришла мысль о том, что случилось с кардиналом на этом островке мира и спокойствия. И о Трэгере. Кроу был уверен, что Трэгер охотится не за ним. Но даже в этом случае расследование раскроет правду об отце Кроу, о связи с Катеной, что положит конец его карьере в Ватикане. Именно страх подтолкнул Кроу согласиться на немыслимую поездку в Штаты. Она сулила передышку от нескончаемых вопросов Трэгера, выводивших его из себя. И вот теперь ему предлагают укрыться от них навсегда. В «Приюте грешников».

Маленький сад на крыше кардинал Магуайр перевез из Ирландии, Ханнан же создал копию Лурда здесь, в Нью-Гемпшире. Бизнесмен бывал и в Лурде, и в Фатиме. Снова Кроу поразило могущество этого человека. Не нужно заказывать билеты, подстраивать свой распорядок под расписание авиарейсов. Достаточно лишь вызвать личный самолет — один из личных самолетов, как выяснилось. Интересно, каково иметь возможность немедленно удовлетворить любую прихоть? В кого бы превратился в подобных обстоятельствах сам Кроу?

Большинство богачей — избалованные распутники, они с легкостью сочетаются узами брака, еще легче разводятся, а потом даже не утруждают себя официальным оформлением отношений. Нувориши, актеры и актрисы, спортсмены. Деньги словно сметают все запреты; определенно, они сметают большинство препятствий на пути к моментальному удовлетворению. «Срывайте розы поскорей».[33] Carpediem.[34] Бери от жизни все. Пускался ли Ханнан по этому пути, прежде чем обратиться к религии? По-видимому, нет.

Когда утром Лора вела гостей в кабинет Ханнана, показывая комплекс «Эмпедокл», как она его называла — было в этом нечто фрейдовское. — Кроу заметил:

— Напоминает религиозную общину.

— А Нат — наш настоятель.

— Каким он был до возвращения к вере?

— Игнатий всегда вел монашеский образ жизни, так что ничего особо не изменилось.

От Кроу не укрылось стремление Лоры дистанцироваться от набожного энтузиазма босса. Никакой простодушности, никакой снисходительности. Скорее, тоскливая зависть к его простоте. Кроу захотелось узнать, какова ее жизнь. Джон, похоже, полагал, что Лора — очаровательная молодая женщина, слишком занятая работой для замужества, однако Кроу почувствовал что-то, когда к ним присоединился Рей Синклер. То, о чем он, разумеется, ни за что не заговорил бы с Джоном.

Ханнану понравилась небольшая лекция о Фоме Аквинском. Они с Кроу сели на одну из скамеек, расставленных в ряд на равном расстоянии друг от друга вдоль дорожки.

— Отец, я хочу, чтобы за дело взялись именно вы.

— Конечно, это очень лестно…

— Буду с вами откровенен. Возможно, кто-то знает столько же, сколько знаете вы. Лично я в этом сомневаюсь, но предположим. Однако у вас есть связи в Риме.

— Совершенно верно. Именно поэтому ваше предложение неосуществимо.

— Мне казалось, мы все уладили.

— Неужели?

Кроу поймал себя на мысли, что ему самому очень хотелось бы этого.

— Вы будете главным консультантом. Вовсе не обязательно перебираться в Штаты, вы в любой момент сможете прилететь сюда. Это никак не коснется ваших привычных занятий.

Похоже, Ханнан действительно в это верил. Он предлагал Кроу мобильность, какой не располагал даже сам Папа. Двойную жизнь.

А разве не вел он двойную жизнь на протяжении многих лет? Он с готовностью откликнулся на призыв Катены, разделяя убеждения епископа-отступника в том, что после Второго собора дела в католической церкви идут плохо. Эти убеждения ослабли при Иоанне Павле II, ослабли, но не исчезли. Только подумать, каких при нем назначали епископов! Безумных еретиков, не ведающих ни дисциплины, ни критики. У Ватикана золотое терпение — таким было обычное объяснение. Но при Бенедикте XVI появился новый научный подход. Кроу уже давно пришел к выводу, что происходит тихая революция. Он помнил, какие надежды породило интервью, взятое Витторио Мессори у кардинала Ратцингера, знаменитый «Доклад Ратцингера». Тогда этим надеждам не суждено было сбыться. Но вот Ратцингер стал Бенедиктом XVI. Хотелось верить, что десятилетиям смуты пришел конец. Иоанн Павел II с первого и до последнего дня на Святом престоле неустанно проповедовал идеи Второго собора. Но Бенедикт открыто заявил о допущенных ошибках, ошибках, которые необходимо исправить.

— Так почему же он этим не занимается? — как-то спросил Катена с неприкрытым скептицизмом.

На их встрече настоял Кроу, желавший узнать, меняет ли братство отношение к официальной церкви с приходом нового Папы.

— Нельзя ведь просто вернуть литургию на латыни.

— Почему же?

— Десятки лет люди пребывали в смятении, и как же они отнесутся к столь внезапной перемене?

Катена явно наслаждался идеей крутого поворота. Казалось, он жаждал немедленно отделить овец от коз.

— И не забывайте про аферу с третьей тайной.

Разговоры вспыхнули с новой силой, когда кардинал Бертоне опубликовал книгу «Последняя провидица Фатимы». В ней он заявил, будто сестра Лусия подтвердила, что сведения, обнародованные в 2000 году Бертоне и его тогдашним боссом кардиналом Ратцингером, и есть третья тайна. Однако фанатики сразу же обрушились на Бертоне, обвинив его во лжи перед верующими. Скоччи, Трепанье и, разумеется, Катена.

Они встретились на парапете замка Святого Ангела, огромного мавзолея, где покоились останки императора Адриана. Прошло два тысячелетия, а здание по-прежнему стояло — еще одна достопримечательность Вечного города, теперь заброшенный полустанок на туристических маршрутах. Кроу украдкой взглянул на суровый профиль Катены. Епископ смотрел на купол собора Святого Петра, сверкавший в полумиле от них, сурово, словно на вражеский лагерь. Внезапно Кроу поймал себя на мысли, что все это ему бесконечно надоело. Неужели он действительно когда-то полагал, что сварливый американец знает больше самого Папы?

Катена не говорил ничего нового: не может быть, чтобы обнародованное составляло всю тайну. Это никак не стыкуется с более ранним текстом, обрывающимся на том месте, где Лусии говорят открыть остальное только его святейшеству. «В Португалии вера будет…» Почему послание не продолжается с этого самого места?

— Мы знаем почему.

А Катена имел в виду вот что. Он был уверен, что далее в пророчестве говорилось об испытаниях, которые выпадут на долю церкви в других странах; о том, как растоптали веру на Втором Ватиканском соборе. И разумеется, эту часть послания нужно было скрыть. Префект Конгрегации вероучения вряд ли мог предать огласке то, что Богородица отвергла собор. Вот в чем ключ. Требовалось любой ценой сохранить статус-кво, даже вопреки желаниям Матери Божьей.

— Должно быть, вы видели тайну, — сказал Катена.

Повернувшись, он пристально всмотрелся Кроу в лицо.

— Нет.

— Определенно, вы могли заглянуть в нее.

— Документ находится под непосредственным контролем префекта. И его святейшества.

— Разумеется.

Теория Катены была прелестна тем, что в нее вписывалось все на свете.

Воспоминание об этой встрече у замка Святого Ангела вернулось, когда Кроу обнаружил документы на ночном столике в спальне кардинала Магуайра. Ему не пришлось долго спорить с самим собой: он положил папку в чемоданчик и вынес из библиотеки. У священника не было ни малейшего желания их читать, им двигало стремление не допустить, чтобы бумаги попали в руки таких, как Катена. Или Реми Пувуар. Он закроет вопрос раз и навсегда. Наверное, так же рассуждал в 2000 году Ратцингер, обнародуя то, что у него было.

И вот теперь Брендан Кроу сидел на скамейке рядом с Игнатием Ханнаном в комплексе «Эмпедокл» в Нью-Гемпшире, и эта тема снова всплыла.

— Что вы думаете о тех, кто утверждает, будто часть документов осталась неопубликованной? — спросил бизнесмен.

— Ничего хорошего.

— Где он хранится?

— В Ватиканском архиве.

— Там, где вы работаете?

— Да.

Достав сигарету, Брендан закурил. Ханнан зачарованно смотрел на него.

— А я никогда даже не пробовал курить.

— Для спасения души это необязательно.

Не сразу, но Ханнан все же улыбнулся.

— Вы ее видели?

Тайну.

— Нет.

— А могли бы?

Как бы повел себя Ханнан, узнав, что документ лежит в чемоданчике Кроу, оставленном в гостевом люксе?

— Подобно любому другому человеку. Тайну опубликовали в двухтысячном году.

— Позвольте рассказать вам об одном священнике по имени Жан Жак Трепанье.

IV «Я полагал, вам нужны деньги»

Габриэль Фауст защитил докторскую диссертацию по искусствоведению в Чикагском университете, однако его научная карьера оказалась недолгой. Соблазнившись всевозможными грантами, краткосрочными заказами вроде составления каталогов частных собраний и скромными сделками с незначительными художественными работами, к пятидесяти годам Фауст понял, что стал совсем не тем, кем в свое время собирался. Его идеалом был Бернард Беренсон,[35] чья вилла во Флоренции перешла в собственность Гарвардского университета. После посещения виллы И-Татти, где легендарный Беренсон, давно отправившийся к праотцам, оставался гением местного масштаба, Фауст отвернулся от лекций и студентов и пустился в плавание, которое, как он надеялся, повторит карьеру Беренсона. Однако пока результаты не удовлетворяли его.

Больше всего Фауста привлекало в объекте для подражания то, что Беренсон сам создал под себя профессию, ухитрившись ловкостью, обширными познаниями и капелькой мошенничества не только занять господствующее положение в мире искусства, но и стать признанным арбитром на этом поле. И именно капелька мошенничества, вылившаяся в сомнительные сделки, которые пристального внимания удостоились только после смерти Беренсона, и очаровали Фауста. В конечном счете именно этот штрих в образе кумира определил характер его планов относительно будущей карьеры.

Прозрение наступило ночью после его пятидесятилетнего юбилея. Фауст представлял в Париже Национальный благотворительный фонд искусств. Запланированные торжества с друзьями пришлось отложить, так как капризная погода накрыла Париж снегом, полностью парализовав жизнь в Городе света. В конце концов Фауст поужинал в полном одиночестве, выпил две бутылки вина, после чего добрел до своих апартаментов и продолжил пьянствовать, пестуя мысль, что мир обошелся с ним скверно. После пятнадцати лет воздержания он вскрыл пачку «Голуаз», купленную по дороге домой, и закурил. Это был его ответ на прихоти судьбы.

Любой день рождения может подтолкнуть к долгим размышлениям, но полувековой юбилей просто гарантирует раздумья о прожитом. Фауст проанализировал свою карьеру и, будучи в меланхоличном настроении, сосредоточился в основном на неудачах и просчетах. Он почувствовал себя банковским кассиром, обреченным за гроши считать чужие миллионы. С молотка произведения искусства уходили за баснословные суммы. В Париже Фауст уже побывал на полудюжине аукционов, восхищаясь тем, какие деньги выкладывали за картины через столько лет после смерти их творцов. Великие полотна создавались в дешевых мансардах, потому что удобства шли по таким ценам, уплатить которые настоящий художник не смел даже мечтать. Какая ирония! Фаусту стало как никогда ясно: наживались именно дельцы, посредники. Что принесли ему глубокие и обширные познания в искусстве Возрождения, помимо скудных грантов, случайных заказов на составление каталога для выставки в каком-нибудь захудалом городке на Среднем Западе, нищенского дохода и репутации, зависшей между полной безвестностью и признанием со стороны тех, чье признание ничего не стоило? Не лучше ли вернуться к академической науке и гарантированному жалованью, навсегда оставшись посредственностью?

В поисках эстетического утешения Фауст принялся перебирать небольшие репродукции, купленные в Версале несколько дней назад. Он вспомнил, с каким восхищением наблюдал за одним японцем по фамилии Инагаки. Тот, стоя за мольбертом, копировал полотна Эль Греко и не обращал внимания на туристов, которые подходили, делали какие-то замечания и двигались дальше. Фауст остался. Он сидел на подоконнике у художника за спиной и смотрел, как тот работает. Такое мастерство растрачивалось на воспроизведение чужих картин! Несомненно, художник, начиная карьеру, не предполагал подобного финала. Фауст подумал о скрипачах в метро, вкладывающих в игру все нутро перед равнодушными, чьи мысли заняты лишь желанием успеть на следующий поезд. Время от времени кто-нибудь бросит монетку в берет на полу. Разумеется, все музыканты исполняют чужую музыку, но уж, конечно, эти затравленные бедняги проводят месяцы и годы жизни, в совершенстве овладевая инструментом, не для того, чтобы выпрашивать горсть мелочи у безучастных пассажиров. И все же Фауст не мог поставить японского художника из Версаля в один ряд с другими, чьи надежды разбились. Прежде всего, этот человек, похоже, был полностью поглощен своим занятием, как будто сам определил его для себя. Его копия была ничуть не хуже оригинала, а в чем-то даже и лучше. Но разве Чарли Чаплин, принявший участие в конкурсе двойников Чарли Чаплина, не довольствовался только третьим местом?

Наконец Фауст двинулся дальше, полный, однако, решимости вернуться перед закрытием музея. Ему хотелось познакомиться с японцем. Но, снова пройдя в зал, он обнаружил мольберт накрытым тканью. Художника не было. Острое разочарование дало Фаусту ясно понять, что интерес к японцу не был сиюминутной прихотью. И тут — о судьба, провидение, рок! — он застал художника курящим на автобусной остановке. Фауст заторопился, словно у них была назначена встреча. Он представился. Художник улыбнулся, показывая, что ничего не понял.

— Vous êtes vraiment artiste,[36] — повторил Фауст по-французски.

— Merci, mais non. Je ne fais que des copies.[37]

Фауст покачал головой.

— Une photographie est une copie. Ce que vous faites est quelque chose toute à fait autre.[38]

— Я говорю по-английски. — Вежливый поклон. — Просто подумал, что вам нужны деньги.

Фауст отмахнулся от нелестного замечания, имевшего все признаки неумышленного оскорбления. Он чувствовал, что этот миг имеет для него огромное значение, хотя и сам вряд ли понимал почему.

— Габриэль Фауст, — протянул он руку.

— Инагаки. Мики Инагаки.

— У меня здесь рядом машина. Быть может, вас подвезти?

Инагаки заколебался. Затем посмотрел на толпу ждавших автобус, взял коробку с красками, и они направились к автомобилю Фауста.

Японец остановился в маленькой гостинице неподалеку от Сен-Жермен-де-Пре. Отыскав свободное место на стоянке, Фауст проводил художника в кафе «Ле де маго». За сладким вермутом он расспросил Инагаки:

— Как вы поступите с картиной, когда она будет закончена?

— О, это заказ. Я никогда не приступаю к работе, не получив заказ.

— Прибыльное дело?

Инагаки насторожился, поэтому Фауст поспешил успокоить нового приятеля, представив ему свое curriculum vitae,[39] правда с небольшими поправками, в которых и заключалась разница между удачливым и неудачливым соискателем грантов. Можно было бы простить японцу, если бы тот решил, будто выпивает в обществе профессора университета, находящегося в отпуске.

— Если бы я мог позволить себе, я бы и сам заказал вам картину.

Инагаки улыбнулся, принимая эти слова за простую любезность.

— Каковы ваши гонорары?

— Это от многого зависит.

— Боюсь, сумма, в которую я оценю вашу работу, будет несопоставима с той, какую смогу заплатить.

— Что за полотно вы имеете в виду?

Грант Фауста подразумевал изучение Делакруа, с перспективами открытия новой темы. Что думает Инагаки об акварельных набросках лошадей работы художника? Инагаки загадочно улыбнулся.

Фауст не стал настаивать. И вот теперь, в свой пятидесятый день рождения, одинокий и угрюмый, он раздумывал об Инагаки и о Беренсоне, пил и курил, и одна идея, бывшая сначала смутной, приобретала все более четкие очертания. Утром Фауст начисто все забыл, но затем у него страшно разболелась голова. К той мысли его вернули репродукции из Версаля. Ночные идеи, особенно те, что щедро подпитываются спиртным, редко выдерживают придирчивый взгляд дневного света. Однако в данном случае все было иначе.

До самого отъезда из Парижа Фауст обрабатывал Инагаки. Они стали в своем роде друзьями. Несколько раз сходили вместе в бордель, и это словно скрепило какой-то негласный договор, связавший их. Приятели обменялись адресами электронной почты. Фауст удивился, получив копию акварели Делакруа. Он как раз собирался в Массачусетс по приглашению Зельды Льюис, одной из своих покровительниц, женщины, для которой составил каталог картин из коллекции покойного супруга. Фауст продал ей мнимого Делакруа за крупную сумму, но гораздо дешевле, чем стоил бы подлинник. Половину вырученных денег он отослал Инагаки, и они стали своего рода подельщиками. В постели с подвыпившей Зельдой Фауст оказался случайно, но сразу же забыл о разнице в возрасте. После нескольких лет воздержания Зельда показала себя ненасытной любовницей. Потом она рыдала, сокрушаясь об измене памяти мужа. Фауст утешил ее, и вскоре последовал второй раунд.

— Это будет нашей тайной, — шептал Фауст.

Возможно, он имел в виду Делакруа.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I «Что мы ищем?»

Брендан Кроу исчез.

Когда Трэгер узнал, что отец Кроу уже два дня не появлялся на работе, первым его порывом было заглянуть в жилище на крыше и узнать, не постигла ли ирландского священника судьба его босса. Несомненно, библиотекарь не думал о том, что ему угрожает опасность, до тех пор пока не заговорил Трэгер. Теперь агент уже жалел об этом. Похоже, перепуганный Кроу просто сбежал.

К счастью, Родригес оказался на месте.

— Он отправился в Америку.

— В Америку?

— Вместе с отцом Джоном Берком.

— А куда именно?

Родригес мог только гадать. Однако он не сомневался, что это было как-то связано с приездом сестры Берка Лоры.

— Вы что-нибудь слышали об «Эмпедокле»?

Трэгер задумался.

— Есть два варианта. Древнегреческий философ, предтеча Сократа, и фирма из Новой Англии, занимающаяся электроникой.

— Лора Берк работает личным секретарем основателя «Эмпедокла».

— Игнатия Ханнана.

— Вы его знаете?

Разумеется, Трэгер знал Ханнана благодаря работе компьютерным консультантом. И Зельда Льюис многое передавала ему о Ханнане. Беа не одобряла поведение Зельды.

— Она моя клиентка.

Молчание Беа было красноречивее любых слов. Что ж, в чем-то она права: Зельда мастерски разыгрывает карту одинокой вдовы, прикрываясь памятью о муже Чаке. Трэгеру большего и не требовалось. В первый год они скрашивали горе Зельды поочередно с Дортмундом.

— Ей нужно снова выйти замуж, — как-то заметил Дортмунд, не жалуясь, а просто высказывая пожелание.

— Зельда этого никогда не сделает.

— Она все еще молода.

Ну, она была моложе Дортмунда. Приблизительно одних лет с Трэгером.

— Домашний компьютер? — спросила Беа, когда Зельда попросила проверить операционную систему.

Не совсем тот уровень, на котором работал Трэгер, но он подумал о Чаке. Какого черта! Зельда пригласила человека составить каталог коллекции. Почти все картины были у нее еще до замужества. Если бы Чак вообще что-нибудь собирал, он собирал бы календарики с бейсболистами. Но брак был счастливым, по крайней мере, насколько мог судить сторонний наблюдатель. Как бы ни расходились их вкусы и интересы, несомненно, союз строился на счастье. Поэтому Трэгер отправился к Зельде — в память о погибшем коллеге.

— Не понимаю, как открыть программу, — пожаловалась Зельда, когда сопровождаемые слезами воспоминания закончились.

— Что мы ищем?

— О, ничего определенного. Просто хочу понять, где тут что.

— Кто установил программу? — спросил Трэгер.

— Один искусствовед. Тот самый, что составил каталог. Габриэль Фауст.

— Разве он тебя не окунул?

— Не окунул? — наморщила лоб Зельда.

— Не показал, как с ней работать?

— Наверное, я слушала не слишком внимательно. Очень бы не хотелось к нему обращаться. — Она отвела взгляд. — Все же совершенно посторонний человек.

Программа разработки «Эмпедокла» оказалась гораздо более навороченной, чем требовалось для составленного Фаустом каталога. И все-таки Трэгера не покидало ощущение, что Зельда использовала неполадки с компьютером как предлог. Что ж, почему бы и нет? Наверное, ей очень одиноко. Она показала Трэгеру Делакруа, и тот сказал все, что говорят в таких случаях.

— Дорогая?

— Я могу себе ее позволить.

Как выяснилось, именно Зельда предложила Фаусту воспользоваться программой «Эмпедокла». Она говорила об Игнатии Ханнане с благоговением.

— Ты с ним знакома?

— Винсент, я владею пакетом акций. Хожу на собрания.

Вот откуда Трэгер узнал, кто такой Ханнан — то есть кто он, помимо программ и компании стоимостью в миллиард долларов.

Зельда нацепила маску благочестия.

— И вижу его на мессе.

— Что он из себя представляет?

— Он глубоко верующий. — В ее голосе прозвучало разочарование.

Вот оно, то самое — глубоко верующий. Наведя справки, Трэгер узнал о копии лурдского грота. Он также узнал о Делакруа: картина, купленная Зельдой, хранилась в музее в Цинциннати.

— Интересно, сколько стоит оригинал, — заметил Трэгер.

— О, это и есть оригинал.

Будь у Трэгера время, он разведал бы и о Габриэле Фаусте.

О братстве Пия IX первым упомянул Родригес.

— Что это такое?

— Сборище сумасшедших. Они образовали нечто вроде общины во главе с человеком, который называет себя епископом.

— Разве он не епископ?

— В Китае тоже полно епископов, — пожал плечами Родригес.

Трэгер попросил объяснить. В Китае в епископы посвящали местные церкви вопреки пожеланиям Ватикана.

— Они не то чтобы ненастоящие епископы, но статус их не определен. Только Ватикан может назначать епископов.

Католическая церковь становилась очень сложной структурой. В годы, проведенные в Риме, Трэгер считал ее монолитом. Конечно, он слышал о недовольстве традиционных католиков, полагавших, что церковь пошла по неверному пути. Однако больше всего внимания привлекали безумные теологи, которые сделали карьеру в средствах массовой информации, выступая против всего, что исходило из Ватикана.

— Вы хотите сказать, что Кроу связан с этим братством?

Похоже, Родригес сначала мысленно составил ответ, а затем произнес:

— Нет. Но он встречался с Катеной в замке Святого Ангела. Днем, у всех на виду, у парапета, однако выглядело это все как конспиративное свидание.

— Что объединяет братство?

Родригес поморщил нос.

— Фатима.

— Секрет Фатимы, — догадался Трэгер.

— Он самый.

Можно было не развивать мысль. Документ, содержащий тайну, исчез, а теперь исчез и отец Кроу. Трэгер решил заглянуть в дом Святой Марфы.

Дежурному у входа он сказал, что хочет повидаться с Джоном Берком. Тот, похоже, обрадовался возможности разочаровать посетителя.

— А его нет.

— Когда вернется?

— Боюсь… — поднялись над очками густые брови.

— Это очень важно.

Послышался громкий стук шпилек по мраморному полу, и к бровастому мужчине присоединилась молодая женщина. Они обменялись парой фраз по-итальянски, и женщина повернулась к Трэгеру.

— Отец Берк уехал в Америку, — сказала она. — В гости.

— А отец Кроу у себя?

— Они уехали вместе, — просияла незнакомка.

Бровастый, явно не одобрив ее любезности, отошел в сторону.

— Вы не священнослужитель, — предположила женщина.

— Пока что нет.

Она рассмеялась. Трэгер смутно удивился тому, что такая красавица тратит жизнь, работая в окружении священников, монахов, епископов и архиепископов.

— Кажется, мы уже встречались. — Трэгер притворился, будто напрягает память. — Вас ведь зовут Донна? Донна Куандо?

Опустив взгляд, женщина повернулась так, чтобы Трэгер больше не мог прочитать табличку с именем.

— О, так это ваша? А я думал, его.

Трэгеру понравился ее смех.

И, даже не беря в расчет надежду узнать от Донны Куандо то, что его интересовало, Трэгер просто находил ее привлекательной женщиной. Лет тридцать, не больше, с густыми черными волосами, оттенявшими оливковую кожу.

— Кто вы такой? — В ее голосе прозвучал смешок.

— Я разговариваю только за чашкой кофе.

Женщина смерила его взглядом, затем посмотрела на часы.

— А я только что выпила кофе. Но заканчиваю в четыре.

В десять минут пятого она вышла из ворот, кивнув козырнувшему часовому, и направилась прямиком к Трэгеру.

— Куда?

— Вы местная, вам лучше знать.

Они устроились за столиком в летнем кафе, Донна Куандо заказала «Чинзано», а Трэгер попросил виски с содовой, но, поймав недоуменный взгляд официанта, также взял «Чинзано».

— Я пробовала виски всего один раз, — заметила Донна Куандо. — На вкус оно как йод.

— Никогда не пробовал йод.

Принесли вермут, и Трэгер отпил маленький глоток.

— А это похоже на ополаскиватель для рта.

— Пусть так, — согласилась Донна. — Кто вы такой и что вам нужно?

— Меня зовут Винсент Трэгер.

— Это я уже знаю.

— Я вам не представлялся.

— Вас представил Карлос.

— Родригес?

Она кивнула. Есть вопросы, которые просто нельзя задавать, и Трэгер не собирался спрашивать, работает ли она вместе с Родригесом. И, судя по всему, не нужно было объяснять Донне, что он делает в Риме.

— Расскажите про Джона Берка.

— Рассказывать нечего. Берк очаровательный молодой священник, прикрепленный к папским академиям. Полагаю, он проведет здесь еще несколько лет, после чего его отправят домой епископом.

— То же самое с Бренданом Кроу?

— Понимаете, Кроу старше. Старше Джона Берка. Скорее всего, его карьера продолжится здесь. Конечно, вам известно, что произошло с кардиналом Магуайром.

— Вы думаете, Кроу займет его место?

— Такое возможно. Он замещает Магуайра до назначения нового префекта. Конечно, это не значит, что Кроу сделают кардиналом, по крайней мере, не сразу. Леонард Бойл так и не стал даже епископом.

Леонард Бойл, ирландский монах-доминиканец, занимавший должность префекта Ватиканской библиотеки до Магуайра, умер, так и не получив сан епископа, и был похоронен в склепе церкви Сан-Клементе.

— Вы знаете предыдущих префектов? — спросил Трэгер.

— Только тех, кто умер.

— На эту должность назначают только ирландцев?

— О нет. Предшественник Бойла был немец.

На взгляд Донны, Родригес слишком поспешно связал Брендана Кроу с братством Пия IX.

— Знаете, это весьма странное сборище. Были люди, считавшие Павла Шестого двойником. Якобы настоящего Папу убрали, его место занял другой человек. И все из-за ушей.

— Вы шутите.

— Якобы у Павла Шестого мочки были длиннее, чем у того, кто сел вместо него на престол. — Донна рассмеялась. — Андре Жид.[40]

Трэгер молчал.

— «Подземелья Ватикана». Ужасная книга. Ужасный автор.

— Ватиканская библиотека — не самое подходящее место для человека со странностями.

— Кроу — послушный винтик бюрократии.

— Чтобы втереться в доверие, нужно поддерживать благочестивый образ.

Рассказал ли ей Родригес о пропавшей тайне Фатимы? Об этом разговор так и не зашел.

— Человек, у которого работает сестра Берка, попросил список картин, изображающих Богородицу. Кроу составил его. Насколько я понимаю, этим и объясняется поездка в Америку.


Трэгер пытался свести воедино мотивы ватиканских убийств. Один предполагал странную настойчивость Чековского, другой — исчезновение документов. Третья тайна Фатимы и доклад о покушении на Иоанна Павла II связаны, потому что в пророчестве именно оно и предсказывалось. Но все же Трэгер не мог определить, сколько направлений в расследовании на самом деле. Два? И если так, каким надлежит заниматься ему? Вчерашняя встреча с Анатолием оставила этот вопрос висящим в воздухе.

Поэтому Трэгер сидел с Донной Куандо, потягивая «Чинзано», и размышлял о Брендане, улетевшем в Нью-Гемпшир. Можно было подумать, Кроу подался в бега.

II Мечетей в Риме стало больше

Проснувшись, кардинал Пьячере поймал себя на том, что во сне видел наступивший рабочий день. Времени было половина пятого. Открыв глаза, кардинал сразу откинул одеяло и свесил старческие ноги с кровати. Пол показался очень холодным. Пьячере встал, прижимая ступни к мрамору, и разница температур между плотью и камнем начала сокращаться. Он плотно свел ладони и закрыл глаза, посвящая этот день Богу.

Сколько мыслей способен одновременно обрабатывать человеческий мозг? Кардинал погрузился в рутину, практически не задумавшись о привычных действиях. Он побрился электрической бритвой, затем три минуты простоял в душе под водой такой холодной, какую только мог вытерпеть, почистил зубы, установил зубной протез, оделся. Брюки, рубашка, белый воротничок и черная сутана с пуговицами от шеи до ботинок. Разумеется, пуговицы были декоративные; сутана застегивалась на молнию. Опустившись коленями на скамейку, Пьячере не начал молиться, а продолжил. Руки стиснули требник.

Liturgia Horarum[41] представляла собой значительно усеченную ежедневную молитву духовенства и верующих. Сократившись — она требовала вдвое меньше времени, чем Breviarium Romanum,[42] — новая молитва предлагала альтернативы. Замечательно, но как выбрать между посланием Иоанна и комментариями святого Августина к нему? Пьячере на какое-то время вернулся к старому требнику, но затем обвинил себя в предвзятости. К тому же это могло породить сплетни, которые непременно выдали бы за новости: «Высшее духовенство Ватикана отказывается признать новую литургию».

Неужели все дело в банальной ностальгии? Через два часа Пьячере встал и прошел по коридору в церковь. Каждый день он служил здесь пятичасовую мессу. Кардинал использовал Novus Ordo,[43] введенный Павлом VI, на латыни, и римский канон, а ризничий Луиджи прислуживал в алтаре, приносил потиры с водой и вином и поливал Пьячере пальцы после окончания проскомидии. Латинские слова, которые он бормотал, означали: «Господи, смой мои проступки и очисти меня от грехов моих».

И среди всех этих привычных занятий, выполняемых с чувством и вниманием, думы Пьячере крутились вокруг предстоящей встречи со святым отцом.

Было время, когда они с Йозефом Ратцингером могли обсудить эту гносеологическую проблему. Сколько мыслей одновременно способен обрабатывать человеческий мозг? Пьячере знал ответ наперед. Бесконечно много. Как-то его старинный друг сказал об одном своем знакомом, что тот знает все. Пьячере с укором указал на подобное преувеличение. Йозеф обратил к нему добрые тевтонские глаза:

— Он знает животное?

Пьячере вскинул руки.

— Если он знает животное, значит, он знает и человека, и зверя. Знает ли он живое существо? Значит, он знает и растения, и животных. Знает ли он материю?

И на основании того, что его знакомый знал бытие, Йозеф посчитал возможным сказать, что тот знает все.

— Однако теперь этим уже не похвастаешься. Ens est primum quod cadit in intellectu humano.[44] Каждый знает все.

— Потенциально.

Затем они перешли к теме ангельского знания, к тому, чем оно отличается от знания человеческого. Пьячере улыбнулся.

Отслужив мессу и благодарственный молебен, кардинал отправился в трапезную и поел стоя. По всему Риму в это время горожане стоят в кафе, завтракая кофе и круассанами, почему он должен сидеть? Вернувшись в свои покои, Пьячере сел, отогнал все противоречивые мысли и сосредоточился на текущих проблемах.

Недавно Ватикан потерял двух кардиналов: Рамполлу, государственного секретаря, и Магуайра, префекта Ватиканской библиотеки. Их убили, обоих, во время занятий повседневными делами. Невероятно, но смерти не вызвали никаких подозрений у журналистов, целыми днями толкущихся в пресс-центре. Войны, природные катастрофы и политические перевороты в других концах света задвинули события в Ватикане на последние страницы.

Город-государство Ватикан, окруженный стенами, казался островком мира и безопасности, и во многих отношениях им и являлся. Но не так давно на площади Святого Петра стреляли в Папу, и вот теперь убийца проник в Апостольский дворец и убил двух кардиналов. Разумеется, также и охранника, и Буффони, молодого священника, помощника государственного секретаря. Пьячере помянул в молитве всех четверых. Может ли епископ попасть на небеса? Может ли ватиканский чиновник обрести спасение?

В прошлом году в великопостном молебне Пьячере вспомнил предостережение святого Августина: чем выше священник поднимается в церковной иерархии, тем большим духовным опасностям он подвергается. Еще более странной казалась мысль о том, что при этом возрастает и уровень физических опасностей. Впрочем, так ли это странно? Из всех апостолов один лишь Иоанн умер своей смертью, несомненно, потому, что ему доверили попечение о Богоматери. Красный цвет сутаны, которую предстояло надеть Пьячере перед встречей со святым отцом, обозначал готовность умереть за веру. Порой это казалось чем-то нереальным, однако мир снова становился жесток.

Анархисты и убийцы были всегда, но показанное по телевидению обрушение башен-близнецов в Нью-Йорке убедительно доказало уязвимость единственной оставшейся в мире сверхдержавы перед ударом исполнительных безумцев, опьяненных религией. Мечетей в Риме становилось все больше, и самым наглядным примером было возведение соборной мечети на берегу Тибра неподалеку от Ватикана — шаг расчетливый и враждебный. Ходили уже разговоры о Римском халифате. Длившаяся столетиями война между христианским миром и исламом после довольно продолжительного затишья вступила в новую фазу. Неудивительно, что русские хотели обнародовать доклад о покушении на Иоанна Павла II. На протяжении многих лет было распространено убеждение, что за ним стояли Советский Союз и КГБ. Однако Пьячере и его святейшество знали, что на самом деле все не так просто. Но будет ли полезна в таком деле широкая огласка?

Однако в сегодняшней повестке значилось исчезновение третьей тайны Фатимы.

Кто похитил документ и зачем?

Когда глава ватиканской службы безопасности доложил Пьячере о случившемся, тот сказал Родригесу, что не собирается строить досужие домыслы. И кардинал не лукавил. Своими предположениями он готов был поделиться только с Бенедиктом.

Если документ, написанный сестрой Лусией, исчез, за правду можно выдать все на свете. И не стоит забывать об упрямцах, у которых возникнет соблазн подсунуть что-нибудь свое под видом послания — то, что, по их мнению, было сокрыто от людей, когда в 2000 году Йозеф обнародовал третью тайну. На самом деле предать ее огласке нужно было еще сорок лет назад.

Однако теперь не имело смысла гадать, правильно ли тогда решили сохранить секрет. Йозеф пытался хоть как-то смягчить падение, когда в 1985 году говорил с Витторио Мессори. Журналист спросил кардинала, читал ли тот документ Фатимы.

— Si, l'ho letto.[45]

Он его действительно читал. Так почему же третью тайну не раскрыли, ведь на этот счет ходят самые различные предположения. Ответ был категоричен: все, что нужно знать о вере, и так известно. В Фатиме имело место напоминание о необходимости перемен. После чего Йозеф добавил: «Pubblicare il „terzo segreto“ significherebbe anche esporsi al pericolo di utilizzazioni sensazionaliste del contenuto». Опубликование так называемой «третьей тайны» сопряжено с риском сенсационного ее толкования.

На этом он остановился. Но почему тайна должна толковаться сенсационно?

Реакция общественности показала, что этих скудных замечаний явно недостаточно. Пришлось выждать, когда утихнут скептики, но уже было ясно, что только полная откровенность заставит замолчать тех, кто без колебаний обвинял Ватикан в двуличии. И вот в 2000 году решили обнародовать полный текст документа.

В итоге в свет вышла брошюрка, которая начиналась пространным вступлением Тарчизио Бертоне, на тот момент секретаря Конгрегации вероучения, и заканчивалась богословским комментарием кардинала Ратцингера. А между ними, ut ita dicam,[46] помещалось письмо Иоанна Павла II сестре Лусии и проповедь, произнесенная в Фатиме кардиналом Содано. Четыре странички занимала сама третья тайна, записанная сестрой Лусией 3 января 1944 года, точнее, та ее часть, которая прежде не публиковалась. Эти странички были воспроизведены в факсимильном виде. В первой части послания описывался показанный трем детям ад, куда попадают несчастные грешники; несчастные грешники должны молиться в надежде на то, что с раскаянием избегут столь жуткого наказания. Во второй части говорилось, как уберечь душу от преисподней и как уйти от земных кар. Если люди не перестанут оскорблять Господа, разразятся страшные войны, и только поклонение Непорочной Деве, молитвы и покаяние уберегут человечество от них. Но сначала понтифик должен посвятить Россию Непорочному Сердцу Девы Марии. Если этого не сделать, то новая, еще более страшная война разразится при Папе Пие XI.

А в чем же состояла третья тайна? Пьячере сверился с брошюрой, лежащей на столе.


«Третья часть тайны, открытой 13 июля 1917 года в Ковади-Лира, Фатима.

После первых двух частей, которые я уже объяснила, слева от Богородицы и чуть выше мы увидели ангела с огненным мечом в левой руке; сверкающий меч извергал пламя, казалось готовое поджечь весь мир, однако огонь тотчас же угасал, встречаясь с сиянием, которое правой рукой испускала навстречу ангелу Богородица: указав на землю правой рукой, ангел воскликнул громким голосом: „Покаяние, покаяние, покаяние!“ И мы увидели в ослепительном свете, который есть Бог, подобно тому, как появляются в зеркале люди, проходящие мимо него, епископа в белом, и нам показалось, что это святой отец. Другие епископы, священники, верующие мужчины и женщины поднимались по крутой горе, на вершине которой стоял большой крест из грубо обтесанных бревен, покрытых корой; по пути к нему святой отец нетвердыми шагами прошел через большой город, лежащий в развалинах, в боли и печали молясь за души тел, встречавшихся ему по дороге; поднявшись на вершину горы, он преклонил колени у подножия креста и был убит солдатами, пускавшими в него пули и стрелы, и точно так же один за другим умерли другие епископы, священники и верующие мужчины и женщины, и люди разных сословий лежали вперемежку. Под перекладиной креста появились два ангела, каждый с хрустальным кропилом в руке, куда они собрали кровь мучеников, а затем окропили души, идущие к Богу».


Вот и все. Предсказание гонений на церковь, убийства Папы, епископов, монахинь и священников и простых верующих. Неужели покушение на Иоанна Павла II явилось воплощением этого пророчества? Что ж, Папа остался жив и приписал это вмешательству Богоматери из Фатимы.


Пьячере начинал карьеру, преподавая аскетическое богословие в Григорианском университете, основанном орденом иезуитов, к которому он принадлежал. Это учебное заведение было создано на базе Римского колледжа, где в свое время обучались светила контрреформации. Именно из него распространился по всему миру «Ratio Studiorum»,[47] ставший образцом для высшего образования, формировавшего католические мировоззрения в Европе и Новом Свете. И, будучи профессором, Пьячере выяснил: студенты перед экзаменом испытывают ненасытное стремление к любой информации, относящейся к тому, что ждет их впереди. Он предлагал им конспекты, тезисы, тесты, однако этого всегда не хватало. Этот опыт должен был бы подсказать Пьячере: ничто не сможет развеять сомнения тех, кто зациклился на третьей тайне Фатимы, и даже обнародование полного текста, свидетельством чему явились события 2000 года.

И вот документ исчез. Не составляло труда представить, как те, в чьи руки он попал, читают и перечитывают послание вдоль и поперек, жаждя найти то, чего в нем просто нет. Достаточно было лишь поставить себя на их место. Слово «усердный» для этих людей казалось слишком мягким, они были самыми настоящими фанатиками. После первого разочарования последует предполагаемое объяснение: к ним попал подправленный документ, умышленно оставленный в архивах, чтобы спровоцировать кражу. Ревностные поклонники Фатимы отвергали заверения самой сестры Лусии в том, что понтифик выполнил все, о чем его просила Богородица. В Америке неугомонный Трепанье твердил: посвящения всего мира Непорочному Сердцу Девы Марии, в том числе России, недостаточно. Сестра Лусия заявила обратное. Разумеется, заявила! Ведь сестрой Лусией беззастенчиво манипулировали ватиканские бюрократы!

Пьячере собирался предупредить его святейшество, что нужно быть готовым к публикации подложного документа с измышлениями фанатиков.

И, гораздо важнее, нельзя будет возразить на это настоящим текстом, поскольку его больше нет.

Пьячере поднял взгляд на картину, которая висела между двумя окнами, выходящими во внутренний двор его резиденции. Джотто. Копия. Однако мало чем уступающая оригиналу. Кардинал взглянул на часы, в чем не было необходимости: времени оставалось достаточно. Взяв четки, он стал перебирать бусины.

Благовещение. Ангел Господа явился Марии, и она зачала от Святого Духа. Первая глава истории спасения, в которой Мария взяла на себя роль Девы-Богоматери. Пьячере вдруг отвлекла мысль о действии, какое произведет на верующих публикация подложной третьей тайны Фатимы.

За десятилетия, прошедшие после Второго Ватиканского собора, людям Господа — кто возьмется отрицать? — пришлось выдержать нелегкие испытания. Литургия стала чем-то обыденным, церковь утратила единый язык, вековые ритуалы подверглись глупейшим изменениям. Смятение породили учение о морали и долгая, печальная история Humanae vitae.[48] Когда проблемы супружества предложили решать контрацепцией, Пьячере был уверен, что доводы за подобный способ обрушатся под собственной тяжестью. Ну как может отрицание самой природы брачного союза сделать семью счастливой? Однако раскольникам удалось извратить учение церкви, плоды чего теперь пожинали повсеместно, по крайней мере в так называемом «первом» мире.

И как сбитые с толку верующие воспримут утверждение о том, что Ватикан умышленно скрыл послание Богородицы, что собор оказался разрушительным, что церковь покорилась врагам — врагам в собственных стенах, гораздо страшнее врагов внешних?

Зазвонил телефон. Родригес доложил, что Брендана Кроу нигде не удалось найти. Кроу должен был сопровождать Пьячере к его святейшеству.

— Вы уверены?

— Он улетел в Соединенные Штаты.

III «Это приглашение?»

В пресс-центре на виа делла Кончилияционе интересовались смертью кардинала Рамполлы, государственного секретаря и кардинала Магуайра, префекта Ватиканской библиотеки. Два кардинала в один день: сколько бы денег за подобное совпадение выдал игровой автомат? Нил Адмирари обратился с этим вопросом к Пескаторе из «Коррьере делла сера» и получил в ответ улыбку. Впрочем, Пескаторе улыбался всегда, когда не слышал, о чем говорят. Пескаторе замахал, привлекая внимание холеного иберийца, представителя Ватикана. Opus Dei.[49] Врач. Что он тут делал? Выполнял тайное поручение? Журналисты именовали пресс-секретаря Быком Фердинандом. Тот оставил без внимания поднятую руку Пескаторе, но на Нила внимание обратил.

Нил встал. Это выглядело знаком уважения, однако на самом деле в противном случае его просто не смог бы взять в кадр оператор.

— Что вы, как врач, сказали бы о двух видных деятелях, скончавшихся в один день, в один час, в одном месте?

— Что они летели в одном самолете?

Всеобщий смех. Нил тоже рассмеялся: он ценил хорошие шутки.

— Скажем, они служат в Ватикане? — подначивал Нил.

— И обоим уже за семьдесят? Несмотря на успехи современной науки, люди в таком возрасте находятся на закате жизни.

Его мелодичный голос понизился, веки прикрыли черные глаза — олицетворение служителя медицины, сокрушенного тем, что возможности его ремесла ограниченны.

— Каков был точный возраст кардиналов Рамполлы и Магуайра?

— Стопка некрологов лежит на столе у входа. Следующий!

Пресс-секретарь обвел ясным взглядом комнату в поисках других вопросов, которые оставит без ответа.

Прежде чем сесть, Нил оглянулся. Рорти, оператор, показал ему сведенные кончиками большой и указательный пальцы. Разумеется, не было никаких гарантий, что его сюжет выйдет. Сам Нил пока не знал, хочет ли, чтобы на родине увидели его материал.

— Хороший ты задал вопрос, — заметил Пескаторе, когда пресс-конференция завершилась.

Похоже, он говорил совершенно серьезно.

Нил пожал плечами. Следующее замечание уже было больше в манере Пескаторе: критика.

— Мог бы упомянуть и молодого Буффони, секретаря при секретаре.

Его ремарка отсылала к Дживсу, джентльмену при джентльмене.[50]

— Ты когда-нибудь играл на игровых автоматах?

Пескаторе отшатнулся, словно усомнились в его достоинстве. Нил крикнул ему вдогонку:

— Если возьмешься, ставь на два совпадения! Чтобы сорвать куш, необязательно ставить на три!

Пескаторе, снимавший одну квартиру на Монти-Париоли для жены, а другую в квартале Всемирной выставки — для любовницы, явно испугался. Он проталкивался к выходу из пресс-центра, то и дело оглядываясь на Нила, словно опасался его новой выходки.

— Что с гинеей?[51]

Упиваясь собственным высокомерием, оператор забыл, откуда родом Нил.

— Гинея — по-прежнему фунт и еще один шиллинг.

— Шиллинги давно устарели.

— Как и прозвище.

Они вышли из здания на виа делла Кончилияционе, оживленную магистраль, забитую автобусами, такси и машинами. Тротуары кишели потными туристами. Рорти с отвращением огляделся. Сам он собирался принять душ, после чего, одевшись соответствующим образом и спрятав подальше орудия своего труда, отправиться в ресторан «Гранд-отеля» в надежде на то, что кто-нибудь его «снимет». Как-то оператору сказали, будто он похож на актера Джорджа Клуни, и теперь Рорти нередко наведывался в те места, где искали развлечений обеспеченные женщины, страдающие от недостатка внимания. Нил же не сомневался, что имели в виду фильм «О, где же ты, брат?», в котором Клуни сыграл беглого каторжника.

Журналисты, аккредитованные в Ватикане, представляли собой странную смесь: европейцы были по большей части воинствующими атеистами, азиаты привычно казались непостижимыми и загадочными, а представители третьего мира изображали наивность и простодушие. Среди людей так называемого первого мира преобладали не в меру задиристые священнослужители, освободившиеся от церковного влияния, и сбившиеся с пути католики всех видов, чьи вопросы к вере в основном являлись продолжением неурядиц в личной жизни. Были также писатели из религиозных служб новостей, несколько обозревателей, прославившихся на страницах епархиальных газет. Нил Адмирари был в этой группе своим и в то же время чужим, к нему относились с подозрением. Кто еще из них удостаивался такой важной награды, как Пулитцеровская премия? Увы, это было много лет назад, однако Нил жил надеждами повторить достижение, опубликовав сенсацию, которая даст новую жизнь его карьере. Чем еще он мог похвастаться? Многолетний роман с Лулу ван Акерен наконец выдохся, и она вышла замуж за мужчину на пять лет ее моложе. Нил посчитал это предательством.

— Нил, если бы я хотела все время ждать, я бы устроилась официанткой.

— Ну хорошо, давай поженимся.

— Убирайся к черту!

— Я серьезно.

— Как, понарошку? — прошипела Лулу. — Или ты нашел священника, который закроет глаза на первое замужество?

В числе препятствий на пути к богоугодному союзу первое место занимал предыдущий законный брак и здравствующий бывший супруг. Нил пытался убедить Лулу, что она найдет способ аннулировать его — это только вопрос времени.

— Когда? — спросила она. — Через сто лет? Через двести?

Циник, каковым считал себя Нил, давно бы женился на Лулу, согласившись на любую церемонию, какую бы она ни пожелала. До встречи с ней он бесчинствовал, словно пчела, жадная до нектара сотен цветков. Серийное прелюбодеяние, или разврат, как сказали бы священники, — хоть как назови, Нил понимал, что это грех. Периодически он исповедовался и начинал с чистого листа, однако вскоре возвращался к прежнему образу жизни. Лулу была другой. Целых пять лет Нил любил ее одну. Лишь потом он понял, что его коснулась настоящая любовь, что он не потерял бы желания жениться, даже узнав о ее действительном замужестве.

Лулу пыталась свалить все на него, но, тоже будучи католичкой, понимала, что правила устанавливал не Нил Адмирари. И сама признавала эти правила. В их отношениях появилась трагическая нотка. Они, родившиеся под несчастливой звездой влюбленные, навеки лишены возможности скрепить союз перед алтарем. Все это время Лулу оттачивала роль, зная, что может рассчитывать на строгое соблюдение Нилом законов церкви, готовая довольствоваться часовней в Лас-Вегасе. Casamento.[52] Нил сказал, что это слово переводится как «каземат».

И вот Лулу вышла замуж за Мартинелли.

За Мартинелли!

— Он итальянец? — спросил Нил.

— Только по родителям.

— Ты овдовела?

— Ради всего святого!

Она добилась расторжения первого брака.

Опешивший Нил молча смотрел на нее. Главное препятствие исчезло. И Лулу вышла замуж за Мартинелли. Удар наотмашь.

Нил сам вызвался корреспондентом в Рим, когда его предшественника задержали за валютные спекуляции и выдворили из страны. Рим должен был либо похоронить карьеру, либо открыть в ней новую главу.

Нил вспомнил лестное замечание Пескаторе. Может, эти загадочные смерти — последний шанс ускользнуть от надвигающегося забвения?

Опередив пожилую пару, Нил уселся за свободный столик, заказал кружку пива и позвонил Донне Куандо — этот источник информации достался ему от предшественника.

— Расскажите мне про Буффони.

— Это приглашение?

— Я как раз думал о ресторане «Сабатини»…

— Встретимся там.

IV «Лучше примириться с судьбой, принять ее такой, какая она есть»

У Габриэля Фауста была заветная мечта — мечта, с годами претерпевшая значительные изменения.

Когда-то он грезил о том, что проведет остаток дней на вилле рядом с Флоренцией, с великолепной библиотекой, в окружении произведений искусства, а ученые мужи со всего мира будут приезжать к нему на консультации. В фантазиях эта вилла напоминала И-Татти, а он сам представал современным Бернардом Беренсоном. Однако жизнь решительно настроилась отнять у него мечту.

Что случилось с Европой? Что случилось с Италией? Что случилось с Флоренцией? Фауст прочитал пламенную трилогию Орианы Фаллачи. Известная флорентийская журналистка гневно обличала итальянское правительство, которое капитулировало под натиском мусульман, наводнивших страну и вознамерившихся превратить ее в халифат. И осквернение баптистерия во Флоренции было лишь еще одним предвестием перемен. Ужасно.

Фауст мог отнести к себе характеристику, которую дала себе Фаллачи: католик-атеист. Нет, Италия больше не страна его мечты. Как и Флоренция. Как даже и Сицилия. Сардиния или, быть может, Корсика? Но и первая, и вторая — лишь жалкая замена. И вот, приехав на Корфу, Фауст вычеркнул очередной остров из списка волшебных мест.

Где спрятаться в современном мире? Вопрос не давал Фаусту покоя. Возможные ответы приходилось отбрасывать один за другим, и все же он не мог совсем отказаться от своей мечты. Где-то обязательно найдется его Шангри-Ла.[53]

Загвоздка, однако, заключалась не столько в ее географическом положении, сколько в статусе самого Фауста. Как часто наедине с собой он в роли маститого знатока искусства поучал западный мир, — возможно, к этому Фауста подталкивало его состояние, пусть и не способное воодушевить слишком алчных особ, но определенно способное утолить более чем средние аппетиты, — и вдруг его окатывала ледяной водой неотступная правда. Роль упорно не давалась ему, потому что он сам для нее не подходил.

Жизнь круто изменилась, когда Фауст вступил в немыслимый союз с Инагаки: он стал агентом, если не сказать сводником, талантливого японца. Теперь Фауст не искал скромных комиссионных, чтобы свести концы с концами. Он больше не терял время, гоняясь за грантами, — получать их было проще простого, но дальше приходилось плутать по финансовому болоту. Ни один из исследовательских проектов даже близко не давал обещанной прибыли, и все заканчивалось жалкими подачками, которые в конечном счете лишь оттягивали конец, а Фаусту оставалось лишь наблюдать, как угасает его мечта. Последний большой грант выделил НФПИ,[54] но Фауст тогда не смог переключиться с Ренессанса на современное искусство и, назвав Делакруа современным художником, провалил собеседование.

Последним заказом был каталог обширного, хотя и довольно скромного собрания, унаследованного Зельдой Льюис. Именно поддельный Делакруа стал для Габриэля Фауста своеобразным Рубиконом. В первые минуты после сна, то ли в холодном свете раннего утра, то ли из-за избытка алкоголя потеряв способность обманывать себя, он думал о том, что вступил в мир подделок произведений искусства. Неутомимый Инагаки вовсе не интересовался заказами, с которыми обращался к нему Фауст. С другой стороны, японец, способный сделать ничем не уступающую копию с любого оригинала, не проявлял никакого интереса к тому, как распоряжался его картинами Фауст. В случае чего Инагаки всегда мог утверждать, будто понятия не имел, что Фауст выдавал его работы за подлинники. Те, кто покупал их для перепродажи, заблуждались относительно товара не больше, чем сам Фауст. Так он попал в сеть мошенников и стал одним из них.

Проснувшись однажды утром в гостинице на Корфу, где собирался провести всего одну ночь, Фауст решил не подниматься на борт судна, готового переправить его на материк. Поздний завтрак состоял из чашки густого, крепкого кофе и местной выпечки. Фауст смотрел в окно обеденного зала на море; оно видело тысячи кораблекрушений и, как прежде, в блаженном безразличии накатывалось на надежды и мечты людей. Набегая на берег и возвращаясь само в себя, оно казалось особо равнодушным к мечтам Габриэля Фауста. Наступил момент истины. Именно здесь, в пустынной столовой, Фауст услышал соблазнительный голос сирены, Зельды Льюис, — хотя для полной аллюзии он должен был бы находиться на другом острове.

В памяти всплыл ее дом, ее коллекция, тепло общего греха. Мысли пустились нехожеными тропами. А что, если Зельда Льюис и есть судьба, к которой он стремился всю свою жизнь?

Фауст ждал, что это предположение его расстроит, но чем глубже в него погружался, тем более привлекательным оно становилось. Поместье Зельды, ее состояние могли стать чем-то вроде последнего пристанища Роберта Льюиса Стивенсона на острове посреди Тихого океана. Домой возвращается моряк — домой из плавания. Охотник возвращается домой из леса. Фауст набрал номер Зельды.

В Нью-Гемпшире день только начинался, и Зельда сняла трубку, лежа в постели. Казалось, ее мягкий соблазнительный голос донесся из мира грез. Откуда он звонит?

— С Корфу.

— Можно без шуток.

Фауст объяснил, где это находится, и тон Зельды изменился, словно она уселась в кровати и подложила под спину подушку. Она никогда не бывала на Корфу.

— По-моему, я даже не слышала о нем.

— Тут все по-прежнему девственно нетронуто, — солгал Фауст. — Принц Филипп, супруг британской королевы, родился на Корфу. Тебе бы здесь очень понравилось.

— Это приглашение?

Каждый слышит то, что хочет услышать, в данном случае необходимо было учитывать и помехи передававших голос Фауста устройств.

— Зельда, не трави душу надеждой.

— Дорогой, ты серьезно? Правда хочешь, чтобы я к тебе приехала?

— Наверняка у тебя есть дела поинтереснее.

— Сколько ты намереваешься там пробыть?

— Как врач скажет.

— Врач?! Что с тобой?

— В физическом плане ничего. Но врач настаивает на длительном отдыхе. Не буду утомлять тебя рассказом о моих напряженных трудовых буднях.

— И ты там один?

— Зельда, я всегда один.

— Как печально! — воскликнула она, затем добавила: — Я тебя понимаю.

— В таком случае приезжай, разделим наше одиночество.

Зельда прибыла через три дня, добравшись из Рима в Бриндизи самолетом, а затем до Корфу паромом. Можно было бы лететь, но она так и не решилась.

— Это был не самолет, а самоубийство!

— Лучше хорошо повеситься, чем плохо жениться.

Зельда заключила его в объятия.

— Ты необычно изъясняешься. Из моих знакомых никто так не говорит. Это ведь цитата?

— Из Кьеркегора,[55] — коротко кивнул Фауст. — Ты выглядишь восхитительно.

Он не солгал. В ожидании Зельды Фауст приготовился к разочарованию, памятуя о разнице в возрасте. Прошло больше года с их последней встречи, но она показалась моложе, чем он себя чувствовал. Она отступила назад, придирчиво его оглядывая.

— А ты вовсе не похож на больного.

— Теперь мне стыдно, что я заманил тебя сюда под вымышленным предлогом.

Они взяли такси до гостиницы, где Фауст забронировал для гостьи номер этажом выше. Она постаралась скрыть удивление.

— Так мы останемся одиноки, но будем вместе, — объяснил он.

— Давай просто будем вместе, хорошо?

Фауст отменил бронь, и следующие три часа они провели в постели, наслаждаясь видом на море. Слева раскинулась пристань с пришвартованным паромом, на котором приплыла Зельда.

— Подумать только, весь перелет через Атлантику я гадала, правильно ли поступаю, — мечтательно произнесла она.

— Ну, по-моему, ты не ошиблась.

Но Зельда настроилась на серьезный разговор. Фаусту сперва показалось, что ее совесть, закаленная католицизмом, потребовала раскаяния за только что пережитые счастливые мгновения. Однако он ошибся.

— Габриэль, почему ты одинок? Почему я одинока? Нам так хорошо вместе. Мы созданы друг для друга.

Зельда прижалась к нему. Фаусту было нечего возразить.

На следующий день они взяли напрокат машину и направились в маленькую гостиницу над невероятно красивым голубым заливом с маленьким островом, где высилась ослепительно-белая часовня с голубой черепичной крышей.

— Корфу — просто картинка! — воскликнула Зельда.

Фауст собирался сказать, что напишет для нее этот пейзаж, но вовремя спохватился: он уже много лет не держал в руках кисть. Впрочем, Зельда достала цифровой фотоаппарат. Сняв часовню, она запечатлела Фауста, затем он сфотографировал ее. Разумеется, отдавать в печать фотографии обнаженных людей не первой молодости было нельзя.

— Хотя тебе, дорогая, нечего стесняться.

Слова могли показаться льстивыми, но Фауст сделался непривычно искренним. В известных пределах, разумеется. Целью предприятия по-прежнему оставался прочный, долговременный союз, а Зельда была красивой — живой и красивой. Если до того дойдет, Фауст на ней женится. В конце концов, она уже сделала ему предложение. Включилась в действие ее совесть, и, казалось, они уже наслаждаются медовым месяцем, предвкушая радости семейной жизни. У них обязательно все получится.

— Почему ты так и не женился?

— Я сам все время задаюсь этим вопросом.

Все священники на Корфу были православными, и Фауста это нисколько не смущало, но, как выяснилось, что-то смущало православных священников и Зельду.

— Мы сделаем все как положено.

Они сделали все как положено в Риме, в церкви Санта-Сусанна. Их сочетал браком жизнерадостный последователь Павла VI, считавший допустимым весьма широкое толкование правил. Вспомнив Ориану Фаллачи, Фауст назвал себя католиком. В постель в гостинице «Хилтон» они с Зельдой легли уже мужем и женой.

— Где мы будем жить?

— Я съехал со съемной квартиры в Париже.

Он действительно съехал, много лет назад.

— И где твои вещи?

— На хранении.

Эта фраза передала гораздо больше, чем собирался сказать Фауст.

— Тогда я заберу тебя с собой, — восторжествовала Зельда. — В качестве «трофейного мужа»!

Они летели домой первым классом, перешептываясь, словно влюбленные подростки, потягивая коктейли, игнорируя ужасные фильмы.

— Теперь не имеет значения, что я так и не освоила программу, которую ты установил.

— Поясни.

Зельда пояснила. Рассказала про Винсента Трэгера, коллегу своего мужа.

— Моего первого мужа, — добавила Зельда, ткнув Фауста под ребро.

— Коллега?

— Чак работал в ЦРУ. Я же тебе говорила.

Если она и говорила, Фауст об этом забыл.

— Трэгер пришел в восторг от Делакруа, которого ты мне достал!

V Брендан Кроу его разочаровал

Заметив, что Харрис юркнул под колоннаду, Катена метнулся через внутренний дворик, прокрался на цыпочках по хрустящему гравию и остановился под кокосовой пальмой. Положив руку на ствол, он затаил дыхание. Он ничего не услышал, но со слухом у него были проблемы. Катена молил Бога о том, чтобы Харрис прошел вдоль колоннады, вернулся в здание и отправился по своим делам. Разумеется, так и произойдет. Глупо считать, что этот человек его преследует.

— Епископ Катена! — окликнули за спиной.

Едва не подпрыгнув от неожиданности, тот обернулся: всего лишь молодой Куинн.

— Что тебе? — Катена разозлился, испытав, однако, облегчение.

— Я распечатал для вас вот это. — Куинн протянул несколько листов бумаги. — Сообщения из электронной почты.

Катена поблагодарил Куинна. Ему хотелось извиниться перед молодым человеком за резкость, но больше всего хотелось уйти, пока его не перехватил Харрис. Если все они были пессимистами, то Харрис просто сыпал мрачными пророчествами.

Прежде чем вернуться внутрь, Катена оглянулся и сквозь цветастые кусты увидел грузного Харриса, неподвижно застывшего с закрытыми глазами перед статуей Богородицы. Катена ударил себя в грудь. Меа culpa.[56] Он был не прав, ожидая от Харриса только худшего.

В последнюю неделю Пятидесятницы — в братстве Пия IX с уставом церковной службы не шутили — Катена ощутил восторженное предчувствие, которое испытывал всегда, слушая пророческие отрывки из Евангелий, отбираемых для чтения в это время. Светопреставление. Его признаки. Точный час никому наперед не известен, даже ангелам. Но Бог явит знамения, и мы должны их прочитать по мере сил. Катена знал, что на протяжении всей истории мироздания бывали моменты, когда люди проникались уверенностью, что близится конец света. Первое поколение христиан считало, что оно будет единственным, что второе пришествие Христа неминуемо произойдет в самое ближайшее время. Находились мерзавцы, которые использовали это для подрыва авторитета Священного Писания. Несомненно, каждая последующая эпоха лишь приближалась к концу света. «Он наступит позже, чем мы предполагали», — сказал Павел. Верно. Как бы там ни было, в душе Катены росла убежденность: надвигается что-то большое, что-то очень большое.

Все началось с косы, которая прошлась по Ватикану: преступник сразил двух кардиналов с такой легкостью, словно был орудием в руках Господа. Конечно, это не оправдывало его поступки; убийство остается убийством, однако Бог может даже зло обратить во благо.

И вот Брендан Кроу его разочаровал. Сам себе Катена признался в этом молча, не желая распалять Харриса.

— В газетах информации и то больше! — раздраженно воскликнул Харрис, потрясая распечатками сообщений, пришедших по электронной почте от Кроу.

Разумеется, он преувеличивал. В газетах писали, что государственный секретарь просто умер, а кардинал Магуайр стал жертвой сердечного приступа. Что, основываясь на этих данных, можно было предположить? Кроу выразился прямо: двух кардиналов убили.

— Но как? — вопрошал Харрис.

Есть разница? Два человека умерли, да упокоит Господь их души. Ряды врагов редели. К тому же что-то назревало. Катена был в этом уверен. События сенсационного масштаба нельзя просто смести под ковер. В любой момент средства массовой информации взорвутся. Воскресные евангелические чтения несли утешительную мысль о том, что конец приближается.

Правда, в посланиях Фатимы утверждалось, что после кровавых гонений церковь, восстановив силы, вступит в период мира и процветания. Очень похоже на Откровения Иоанна Богослова. Ну а потом?

Катена полагал, что начнется страшное кровавое возмездие.

Разумеется, верующих преследовали по всему земному шару. В своей книге Роберт Ройял[57] утверждает, что в двадцатом столетии мучеников веры было больше, чем за все предыдущие века, вместе взятые. И это, несомненно, правда. Прибавим сюда неоязыческую мерзость абортов: ежегодно погибают миллионы неродившихся младенцев, и в сравнении с этим избиением невинных сам Ирод кажется дилетантом. Однако Божья кара поразит зло в самое сердце. Закрыв дверь своего кабинета, Катена замер. Он размышлял о надежде и, конечно, ужасе, которые испытал, узнав о покушении на Иоанна Павла II на площади Святого Петра. Так все началось. Но Папа выжил. Преступника схватили, предали суду и посадили за решетку. Случившееся было окутано плотным покровом тайны, и все же под ним прорисовывались очертания политического мотива. Ха!

И подумать только, все это время правда была на виду! Уклончивое замечание, сделанное в 1985 году кардиналом Ратцингером в интервью Витторио Мессори о тайне, которую сестра Лусия доверила Папе, никак не указывало на то, что покушение было частью этой тайны — что о нем говорилось в пророчестве Богородицы. И Ватикану удалось представить все так, будто ничего не произошло. Задача духовенства заключалась в том, чтобы выполнять обещания, данные на Втором Ватиканском соборе, возрождать истинный дух! На самом же деле этот дух убивал церковь.

А через пять лет представители Ватикана цинично заявили: третья тайна обнародована. Они представили фотокопии письма сестры Лусии, несомненно подлинного, однако не целиком. Каждый, кто был хоть немного знаком с пророчествами Фатимы, понимал, что опубликовали далеко не все. Последовавшие годы явились для Катены сплошным нескончаемым мучением. Он едва не приказал Кроу похитить папку, однако мысль о возможности заполучить документ наполнила Катену страхом и дрожью. Послание Девы Марии, записанное рукой сестры Лусии! Держать его, читать — все равно что касаться своей бренной плотью оригинала Евангелия от Иоанна. Потому Катена наставлял Кроу весьма двусмысленно: он словно надеялся, что помощник префекта сам примет решение и возьмет ответственность на себя.

Вышедшая недавно книга Тарчизио Бертоне, посвященная сестре Лусии, не провела Катену.

Осторожный стук в дверь.

Вздрогнув, Катена быстро прошел к письменному столу и сел.

— Войдите.

Харрис ворвался, шаркая и шмыгая носом. Он закрыл за собой дверь и остановился перед Катеной, сверкая глазами.

— Она исчезла.

— Кто исчез?

— Третья тайна пропала из архива.

— Вы получили известие от Кроу?!

Харрис сел. Похоже, он наслаждался происходящим.

— Кроу тоже исчез.

— Как исчез?

— Покинул страну. — Харрис понизил голос. — Он вылетел в Америку.

Харрис хотел бы разделить на порции то, что ему удалось узнать, хотел бы поведать о своих связях в службе ватиканской безопасности, однако он был чересчур возбужден. Ошеломленный Катена слушал. Он чувствовал себя преданным. Что за жуткую игру затеял Кроу?

Родригес отправился в архив с санкции кардинала Пьячере и попросил показать третью тайну. Служитель принес коробку и открыл ее.

— Ящик оказался пуст.

— Ратцингер забрал документ? — Еще более страшная мысль: — Он его уничтожил?

— О нет, — покачал головой Харрис. — Документ вернули в архив.

Харрис подробно изложил все, что ему удалось выяснить. Кроу вылетел в Штаты на частном самолете, принадлежащем баснословно богатому человеку, способному купить все, что пожелает.

— Судя по всему, он купил Кроу.

Харрис навел справки об Игнатии Ханнане и выложил результаты боссу. Катена прочитал листки, словно протоколы Второго Ватиканского собора. Да, Ханнан, эксцентричный миллиардер, намеревался приобрести картины, изображающие тайны Розария. При других обстоятельствах Катену бы очаровало то, что бизнесмен возвел на территории своей компании копию лурдского грота. Но там, где Лурд, там и Фатима, а где Фатима…

— Существует еще одна зацепка, — многозначительно заметил Харрис.

Ничто не портит человека так, как возможность поделиться сенсацией. То, что удалось узнать Харрису, изменило его не в лучшую сторону. Он стал просто невыносим!

— Трепанье, — прошептал Харрис, подавшись к Катене.

Он сел на место, ожидая реакции.

— Боже милосердный…

Обдумав его слова, Катена в них поверил. Жан Жак Трепанье, как ни больно признать, — его кривое отражение. Журнал «Крестовый поход во славу Богородицы», посвященный Фатиме, пользовался всеми преимуществами издания, выходящего в Америке. Усилиями Трепанье то, что в деятельности братства было истовым рвением, со стороны казалось фанатизмом. Его публичные выпады в адрес Римской курии, обвинения самого Папы в том, что тот возглавил заговор, были страшны прежде всего тем, что просто подрывали убеждения, на которых держалось братство. Если мысленно Катена видел себя с третьей тайной в руках, объятым страхом и дрожью, то Трепанье, на его взгляд, в подобной ситуации бы злорадно ухмылялся. В его руках письмо стало бы лишь оружием, способным поразить врагов. Способом восторжествовать над противниками.

— Нужно объединить усилия, — сказал Харрис.

— Ни за что.

— Мы должны выступить единым фронтом. Как еще нам противостоять этому человеку?

То, что сначала показалось криком отчаяния, теперь приобретало вид меры предосторожности. Ну разумеется. Если Трепанье удалось заполучить документ, ему действительно понадобится сдержанное влияние братства Пия IX.

— Ну а Кроу? — прошептал епископ.

— Иуда.

VI Вместо этого он напился

Ганниболд, ватиканский корреспондент крупнейшего общенационального католического еженедельника в Штатах, пригласил Нила Адмирари на скромный прием, устроенный им в честь епископа Френсиса Аскью. Нил не смог вспомнить эту фамилию: в Ватикане множество американцев занимали самые разные должности.

— Он епископ в Форт-Элбоу, — сказал Ганниболд тоном, не предполагавшим уточнений, но затем все же добавил: — Это в Огайо.

— Понятно.

— Это мой первый серьезный подход к Аскью, не хотелось бы, чтоб он подумал, будто я собираюсь его оглушить.

Ганниболд намеревался заманить епископа на прием обещанием познакомить его с американскими знаменитостями, приехавшими в Рим, после чего взять священника в оборот.

— Аскью выступает с заявлениями, — говорил Ганниболд, — второстепенными энцикликами. Но он еще никогда не давал интервью один на один.

— Только пресс-конференции?

— Конечно. Вы думаете, Бык Фердинанд знает свое дело? — Он ссылался на испанца, занимавшего должность пресс-секретаря Святого престола. — Аскью — вот настоящий мастер уклончивых ответов.

Несомненно, имелся в виду талант американского епископа отбрасывать существо вопроса и обсуждать периферийные темы, словно они имели отношение к делу.

— Чем он занимается в Риме?

— Аскью пропустил ad limina.[58] Он собирается встретиться с его святейшеством.

Аскью был поставлен епископом своей родной епархии Иоанном Павлом II, по выражению Ганниболда, в «третьем акте» польского папства на Святом престоле. Назначение не состоялось бы, если б у Иоанна Павла хватило порядочности умереть или удалиться на покой. Во время долгого «вавилонского пленения» — еще одна расхожая фраза Ганниболда — журналист жил в постоянных муках. Враги прогресса захватили рычаги власти, и оставалось только ждать в надежде на то, что с новым Папой маятник качнется в обратную сторону. Но затем, словно в доказательство реальности наших самых жутких кошмаров, Папой избрали Йозефа, кардинала Ратцингера. Вот так вот, раз — и готово, без какого-либо сопротивления со стороны тех, кому симпатизировал Ганниболд.

С момента избрания нового Папы Ганниболд неизменно предсказывал катастрофу. Panzerkardinal[59] не мог перемениться только потому, что надел белую мантию. Обязательно последует какой-нибудь ляп, какой-нибудь дипломатический просчет, быть может, какой-нибудь запрет, который разбудит дремлющие массы либеральных католиков. Однако — Ганниболд был взбешен — новый Папа, похоже, быстро догнал по популярности своего предшественника. Он приехал в родную Германию, где родилось большинство разумных предложений, отвергнутых Вторым Ватиканским собором, и люди высыпали ему навстречу. Казалось, это Иоанн Павел II приехал в Варшаву. Если Ганниболд когда-либо и был близок к отчаянию, то именно тогда. Будь он верующим, он бы воззвал ко Всевышнему. Вместо этого он напился.

И тут, словно в ответ на невысказанные молитвы, произошло долгожданное событие, и, по иронии судьбы, произошло оно под занавес визита в Германию. В Регенсбурге, читая лекцию в университете, Бенедикт XVI позволил себе аллюзию на спор византийца и мусульманина. Цитируя слова первого, Папа выразился так, что слушатели поняли, будто он открыл собственные взгляды на ислам. Ганниболду, который не сопровождал Папу в этой увеселительной поездке, а, подобно Ахиллу, сидел в раздумьях в своем римском шатре, новость об этом ляпе показалась настолько хорошей, что он сперва ей даже не поверил. Но мусульманский мир взорвался. Последовали многочисленные разъяснения того, что же именно имел в виду Папа, но наиболее радикально настроенные имамы наотрез отказывались принимать любые оправдания. К этому времени Бенедикт успел отчитать Европейский союз за то, что в предлагаемой единой конституции не упомянута роль, которую сыграло христианство в становлении Европы. Однако столь очевидный признак консерватизма остался незамеченным. Наконец теперь Бенедикт показал свою истинную сущность — сущность средневекового Папы, готового снарядить новый крестовый поход. Проблема заключалась лишь в том, что те, против кого он был направлен, уже оккупировали Европу.

Бенедикт собрался посетить Стамбул. Стамбул! После речи в Регенсбурге его настоятельно отговаривали рисковать жизнью. Папа настоял на своем. Визит состоялся. Ганниболд старался не формулировать непрошеные мысли. Он тоже отправился в Стамбул, как зевака, провожающий осужденного к месту казни.

В Стамбуле Бенедикта не убили. Приняли вежливо и тепло. Особенно радушно его встретил патриарх. Ганниболд отправился в небольшой круиз по Босфору, размышляя, не принять ли ему ислам, назло.

В жизни людской чередуются белые и черные полосы, и для Бенедикта черная полоса наступила с публикацией третьей тайны Фатимы, после чего сразу же последовали обвинения в том, что Ватикан (читай — тогдашний кардинал Ратцингер) утаил значительную ее часть, выдав усеченный текст за полный. Как бы там ни было, Ганниболд мог только приветствовать подобную осторожность.

Только посмотрите, какую бурю подняла речь в Регенсбурге!

А что, если Богоматерь видит в нынешнем руководстве Ватикана безжалостных захватчиков, решивших уничтожить христианство?

Все чувства, которые Ганниболд испытывал к Богородице, поблекли и умерли под влиянием Второго Ватиканского собора. Ганниболд понял протестантов, бросивших вызов культу Девы Марии. Зачем еще один посредник, точнее посредница, если Христос — единственный, кто может общаться со своим Отцом?

Не то чтобы Ганниболд находил особенно важными подобные теологические тонкости. Они будут выброшены, словно балласт, по мере созревания религиозных воззрений. Что же касается явлений Марии в Лурде, Фатиме и во всех других местах — тут уж увольте. Но для тех, кто жаждал падения Бенедикта XVI, третья тайна Фатимы обещала стать оружием массового поражения.

О, с каким нетерпением Ганниболд ждал, когда же епископ Аскью выскажется по поводу нынешней мессы! Книга Бертоне снова растревожила улей.

Но ему не удалось заразить энтузиазмом Нила Адмирари.

— Ну что может сказать Папа?

— В том-то и дело! Что он ни скажет, все будет плохо.

Выражение лица Ганниболда красноречиво говорило: «Quod erat demonstrandum».[60] Нил с тоской перевел взгляд на бар в углу мансардной квартиры, выходящей окнами на Форум.

— В свое время здесь жил Гор Видал,[61] — шепотом заметил Ганниболд.

— В таком случае вы изгнали отсюда нечисть?

— О, остроумно! — хихикнул Ганниболд, спеша навстречу новым гостям.

Пришли корреспонденты «Тайм» и «Ньюсуик», а также «Нью-Йорк таймс», «Глоуб» и «Лос-Анджелес таймс». Среди гостей были архиепископ Фоули, а также монах-доминиканец с детским лицом и в белой рясе, чье имя Нил не расслышал. Рядом с писаной красавицей из «Самого главного»[62] остальные женщины казались среднего рода, и это впечатление, возможно, было и не таким уж обманчивым. Аскью явился настоящим сюрпризом.

— Знакомая фамилия, — сказал Аскью, когда Ганниболд представил ему Нила.

— Я давно в журналистике, — ответил Нил, однако замечание Аскью показалось ему лестным не в последней степени потому, что епископ сделал его явно не просто так.

— «Увядание духовенства», — припомнил Аскью.

— Вы читали?

— Целый сборник неубедительных аргументов. Вы этого добивались?

Неужели Аскью пытается унизить его похвалой? Нил писал эту книгу, свою единственную книгу, пребывая в восторженном убеждении, что ее выход взорвет общество. Никакого взрыва не произошло. Удалось распродать всего пять тысяч экземпляров. Больше книг Нил не писал. Кто читает книги?

— Ваше преосвященство, расскажите про Форт-Элбоу.

— Вы хотите купить церковь?

Аскью заставляли избавляться от церковной собственности, объединяя приходы.

— Разве такой подход лишен благоразумия? — спросил Нил.

— Возможно. Если принимать текущее положение дел как окончательное.

— Но вы не принимаете?

— Ни в коем случае.

К ним подошел Ганниболд, вокруг собрались гости. Аскью оттеснил хозяина на вторые позиции.

— Что вы думаете о шумихе вокруг Фатимы? — спросил Ганниболд.

Аскью опустил подбородок.

— Шумихе?

— Ну, о сокрытии третьей тайны, — выпалил Ганниболд.

— Третью тайну обнародовали в двухтысячном году. Целиком и полностью. Прочитайте книгу кардинала Бертоне.

— Но тут напрашивается вопрос.

— И какой же?

Ганниболд натянуто произнес:

— Можно ли верить тому, что было сказано в двухтысячном, в две тысячи седьмом?

Аскью рассмеялся, весело и непринужденно.

— Если вы не верили церкви в двухтысячном, не верьте ей и в две тысячи седьмом. За логическим пояснением отсылаю вас к мистеру Адмирари.

Нил поймал себя на мысли, что он вовсе не против роли арбитра в логических спорах. А кто бы на его месте отказался? Кроме того, они с Аскью будто превратились в союзников. Нил слушал, как епископ со Среднего Запада расправляется с вопросами, отражать и парировать которые становилось все труднее. Захватывающее выступление. Нил так и сказал об этом Аскью, когда они наконец остались одни.

У Аскью был стакан апельсинового сока, у Нила — стакан виски, не разбавленного ни содовой, ни льдом.

— Пресса никогда не меняется? — спросил епископ.

— То есть?

— Зачем вам враждебность и скептицизм?

— Чтобы докопаться до ответов.

— Но ведь у вас не получается.

— Сегодня не получилось.

Епископ Аскью кивнул.

— Может быть, я куплю церковь, — сказал Нил.

— Если я выставлю ее на продажу.

Почему-то Нилу показалось, что этого не произойдет. Они вместе спустились в лифте.

— А вы не задержались в гостях, — заметил Аскью.

— Не люблю групповуху.

Ой! Но епископ или не понял слов, или оставил без внимания.

— Если хотите поговорить серьезно, приходите в дом Святой Марфы. Вопрос важный.

Они выбрали день и время. Провожая взглядом такси Аскью, Нил ощутил прилив надежды. Неужели благодаря епископу из Форт-Элбоу осуществится его мечта о сенсационном материале?

VII «Габриэль Фауст — искусствовед»

— Скажи ему, что мы помолвлены, — предложил Рей Синклер, когда Лора предупредила, что у ее брата Джона не должно возникнуть на их счет никаких подозрений.

— Рей, а разве мы помолвлены?

— Париж стоит мессы.[63]

— Парис хотел любой ценой получить Елену Троянскую.[64]

Не так давно они посмотрели фильм «Отныне и во веки веков», и Рею очень понравился ответ Лорейн Прюитту, когда тот сказал, что их отношения ничуть не хуже брака. «Они лучше», — сказала Лорейн. И это стало своеобразным девизом, объединившим всю радость и печаль их связи.

— Не лучше, — сказал теперь Рей, и его слова не требовали разъяснений.

Лоре хотелось радоваться, быть польщенной, но в предложении Рея прозвучала нотка цинизма. Предложил бы он что-либо подобное, если бы она не настояла на передышке в отношениях на все время визита брата? И разумеется, Лоре хотелось знать, как отреагирует Нат на их намерение пожениться. У нее не шло из головы замечание босса о женщинах и Честертоне. Выйдя замуж, она, конечно, вряд ли захочет и дальше служить его помощником. Ее местом станет дом, целью жизни — воспитание детей. Как женщине Лоре нравилась такая перспектива, но после бурной и захватывающей работы у Ната роль жены и матери виделась резким скачком вниз по части статуса.

— Ну, что скажешь? — заключил ее в объятия Рей.

Лора отступила назад.

— Рей…

Она не нашла что сказать.

В любом случае ее остановило бы выражение его лица. У Рея был вид человека, который рискнул по-крупному и не проиграл. Он слишком хорошо ее знал, знал, что работа у Игнатия Ханнана подобна наркотику и что Лора ненавидит босса за это.

— Вернемся к разговору в другой обстановке, — предложил Рей.

— Подожди.

Выражение его лица изменилось. Теперь Лора читала его так же хорошо, как до того читал ее он. Рей испугался, что она скажет: «Да, а почему бы и нет?» Но этого было достаточно, чтобы восстановить равновесие. Лора взяла его за руку.

— Ты прав. Обсудим это позже.


Неужели ей только показалось, что всю оставшуюся часть визита Джона Рей старательно ее избегает? Лора проводила время с братом, в то время как Брендан Кроу читал Нату краткий курс священного искусства. Лора и Джон съездили в приют навестить мать. Миссис Берк сидела скрючившись в кресле-каталке, ее только что вымытые волосы торчали во все стороны; она с недоумением смотрела на двух чужаков, обнимавших ее и называвших мамой. Перед уходом Джон благословил мать, и та слабой рукой повторила крестное знамение у себя на груди. Что она помнила? Что она знала?

— Как грустно, — со слезами на глазах сказала Лора, когда они шли по стоянке к ее машине.

— Данте нужно было бы предусмотреть отдельную переднюю для тех, кто находится в таком же состоянии, как мама, не живой, но и не мертвый.

— По крайней мере, она не боится смерти.

— Наверное, — согласился младший брат.

Однако кто знает наверняка, что происходит в голове жертвы болезни Альцгеймера?

— А место довольно навороченное, — заметил Джон.

— Поблагодари за это Игнатия Ханнана.

— Незаурядная личность.

— Слишком мягко сказано, — рассмеялась Лора. — Джон, этот человек умеет быть не только рачительным, но и щедрым. Он добивается всего, чего захочет. Отец Кроу не очень-то сопротивлялся.

— Но ведь он ответил отказом.

— По-моему, Нат этого ждал.

— Но ты предложила в качестве альтернативы должность главного консультанта.

— Джон, я его второе «я».

— А в чем заключается работа Рея Синклера?

— О, он занимается в основном деньгами, а также играет роль сторожевого пса.

— Кажется, они вместе учились в Бостонском колледже?

— Вроде того. Разумеется, Нат так и не закончил. Потом ему предложили почетный диплом, но он прослышал, как там преподают богословие, и отказался.

Дальше они ехали молча. Как-то незаметно они проехали мимо дома, в котором выросли. Развернувшись на ближайшем перекрестке, Лора возвратилась назад и остановилась перед крыльцом. Брат с сестрой посмотрели на место, где прошло их детство. Оно казалось таким же чужим, как их мать.

— Только вернувшись домой, я понял, что потерял связь с родиной, — заметил Джон.

— Долго ты еще здесь пробудешь?

— Все зависит от Брендана. Самое большее — несколько дней. Похоже, он нашел в Ханнане смышленого ученика.

— Как тебе нравится твоя берлога?

— Она напоминает дом Святой Марфы.

Два священника служили мессу в гостевом доме на импровизированном алтаре. Нат извинился за то, что не догадался попросить архитектора пристроить часовню. У Лоры возникли сложности. Естественно, она не могла причаститься, поскольку была «женой в багрянице»[65] и все такое. От этой мысли ей становилось не по себе, однако Джон не сказал ни слова. Быть может, он решил, что сестра причастилась у отца Кроу. Сама Лора могла думать только о Рее; она с трудом верила, что брат ничего не замечает. Джон был так восхитительно наивен, что наворачивались слезы. А после того как Рей упомянул о браке, стало только хуже. Лора даже обрадовалась, когда Джон спросил об их взаимоотношениях.

— Рей предложил мне выйти за него замуж.

— И?

— Джон, а ты что думаешь?

— Это имеет значение?

Лора посмотрела на брата.

— Рей тебе не нравится?


В «Эмпедокле» их ждала Зельда Льюис. Лора пришла в восторг. Рей мечтал свести Зельду с Натом.

— Она как раз то, что ему нужно, — вдова-хищница.

— Рей, Зельда очень милая женщина.

Быть может, если будем постоянно повторять, она и сама в это поверит.

— Я уезжала на несколько дней, — объявила Зельда, глядя на священника.

— Это мой брат Джон.

— Рада с вами познакомиться, святой отец, — величественно промолвила Зельда, протягивая руку.

Джон взял ее и перевернул ладонью вверх, словно собираясь гадать.

— И где же вы пропадали? — спросила Лора.

— На Корфу!

— На Корфу?

— Это остров недалеко от итальянского побережья. Райское местечко. Вы там бывали? — спросила она у Джона.

— Я провел на Корфу несколько часов по пути в Грецию. А почему именно Корфу?

— О, туда меня увлек сиюминутный порыв.

Лицо Зельды расплылось в широкой, заговорщической улыбке.

— А потом в Рим. — Она вскинула подбородок. — Мы поженились в Риме.

— Поженились!

Лора стиснула Зельду в объятиях. О, как же замечательно, что планы Рея улетучились, словно дым! Подхватив одной рукой Зельду, другой брата, Лора повела их пить кофе, и там новоиспеченная жена рассказала про Габриэла Фауста.

— Значит, вы поженились в Риме и отправились в свадебное путешествие на Корфу.

Зельда кивнула.

— Мы венчались в церкви Санта-Сусанна.

— А, это американская церковь, — заметил Джон.

— Вот как? Там все так быстро устроили.

— Но расскажите нам про Габриэля Фауста, — настаивала Лора.

— Мы знакомы уже много лет. В каком-то смысле все произошло довольно внезапно, но теперь я понимаю, что началось это уже давно. Габриэль — искусствовед. Он составлял каталог моей коллекции.

— Искусствовед.

— Имя себе он сделал на искусстве эпохи Возрождения. Итальянского Возрождения.

Лора лихорадочно соображала.

— А что такое искусствоведение? Он преподает?

— Раньше преподавал. Но вот уже много лет он независимый консультант.

— Ни к чему не привязан?

— Ну, теперь привязан, — усмехнулась Зельда.

— Да, конечно.

В коридоре послышались голоса, и вошли Нат, отец Кроу и Рей. При виде Зельды Нат с трудом скрыл раздражение.

— Смотрите, кто к нам пришел, — торжественно объявила Лора. — Миссис Фауст!

— Миссис Фауст.

Выражение лица Ната переменилось, но он все равно шагнул вперед с опаской.

— Я подумала, вы не застали меня на мессе и принялись гадать, в чем дело, — сказала Зельда. — И решила, что должна все объяснить. Я сбежала и вышла замуж.

Нат мог бы и получше скрыть свое радостное облегчение.

— Габриэль Фауст — искусствовед, — многозначительно заметила Лора.

Вскоре, когда удалось ускользнуть к себе в кабинет, она нашла страничку Габриэля Фауста в Интернете. Рекомендации ее впечатлили. Правда, на фотографии лицо какое-то задумчивое, но что в этом плохого? Искусствовед. И теперь он будет жить по соседству.

В туалете Лора наткнулась на Хизер Адамс.

— Ты уже вернулась, — улыбнулась Хизер.

— Хизер, я хочу тебя кое с кем познакомить. С двумя священниками. — Она подхватила коллегу под руку. — Один из них — мой брат Джон.

ГЛАВА ПЯТАЯ

I «Теперь все мы священники»

Сколько себя помнил, Жан Жак Трепанье хотел стать священником, однако ему шел уже тридцать шестой год, когда его наконец рукоположили. Любой другой на его месте отчаялся бы, однако трудности лишь упрочили решимость Джея. Порой казалось, что на пути сплошные препятствия. Правда, рядом всегда была мать, поддерживающая его мечту.

Он установил у себя в комнате алтарь, а мать сшила облачение священника, старомодное, единственное, какое она помнила. Стихарь, пояс, омофор, епитрахиль и манипула и похожая на контрабас риза с великолепным вышитым крестом. Мать разрешала ему брать из гостиной графинчики для масла и уксуса, которыми все равно никто не пользовался. Вместо потира у него была золоченая чаша, а вместо дискоса — бронзовое блюдце под цветочный горшок. Первым алтарным требником был требник его покойного отца, с колодой заупокойных карточек между страницами — души усопших, за которых отец всегда молился во время мессы. Когда мать вручала книгу Джею со всей торжественностью литургического обряда, к ним добавилась картонка с именем отца.

— Чувствую себя так, словно уже выполнила свой долг, — с гордостью говорила мать, в очередной раз исполнив роль прихожан.

Ей даже нравились проповеди сына. Его излюбленной темой была Дева Мария; вскоре женщина объяснила, что посвятила Джея Богоматери еще до того, как он появился на свет. Но если дома юноша получал всемерную поддержку, в приходской школе ему не было никаких поблажек.

К этому времени лишь половина учителей ходили в монахинях, и распознать, кто есть кто, можно было, только заглянув в журнал. По крайней мере, монахини одевались лучше мирянок, но, с другой стороны, многим из них вскоре предстояло самим стать мирянками. В третьем классе Джей впервые упомянул о своем желании стать священником. Сестра Мадлина нахмурилась.

— Теперь все мы священники.

Конечно, Джей ее не понял. Тогда не понял. Гораздо позже он узнал о мирском духовенстве, с появлением которого духовенство обычное якобы становилось излишеством. В любом случае Джей привык советоваться с сестрой Мадлиной, хотя та, похоже, поделилась его откровениями со всеми остальными учительницами из числа монахинь, потому что те вдруг стали обращать на него особое внимание. Толстая, рыхлая сестра Глория прижимала его к груди и ерошила ему волосы.

— Лучше забудь про девочек, — хихикала она.

Джей никогда даже не смотрел на девочек. Отказ от интереса к ним был частью его призвания. Когда он объяснил это сестре Глории, та расхохоталась.

— Джей, к тому времени, как ты станешь взрослым, священникам разрешат заводить жен.

Поэтому еще до поступления в младшую семинарию Джей уже в полной мере познал последствия Второго Ватиканского собора для большинства монахинь. Спустя время казалось чудом, что это учебное заведение выжило, но, разумеется, его дни были сочтены. Джею казалось, он завербовался в команду «Титаника». Отец Шипли, ректор, — все звали его отцом Фредом или просто Фредом, причем в глаза, и ему это нравилось — объяснял семинаристам, что благодаря собору система, в которую они попали, оказалась обречена. Обучение в Ирландском доме продолжалось шесть лет, младшие четыре курса соответствовали старшей школе, а затем следовали первые два курса колледжа. Потом выпускники переходили в старшую семинарию — два года философии и четыре богословия, после чего следовало рукоположение. Но все это должно было измениться. Отец Фред сказал, что собор объявил противоестественным отрывать детей от родителей в столь раннем возрасте. Кроме того, откуда четырнадцатилетний подросток знает, чем хочет заниматься в жизни? Прямо отец Фред не говорил, но не вызывало сомнений, что он имел в виду половую зрелость. До того как сексуальное влечение проявит себя, глупо говорить об обете безбрачия, а когда это случится, нужно предоставить выбор.

— Конечно, в том случае, если мы и впредь будем жить в аскезе, — добавлял отец Фред, ухмыляясь так же, как сестра Глория.

Сам он вскоре после этого сложил с себя сан, женился и стал исполнительным директором компании, выпускающей корм для собак.

Ирландский дом действительно закрылся, Джей успел отучиться всего один год. Образование он завершал в иезуитской старшей школе, где даже не преподавали латынь. Его разочарование произвело впечатление на Хью Дормера, старшего иезуита, решившего, что Джей хочет получить классическое образование. Когда тот объяснил, что хочет стать священником, отец Дормер спросил:

— Ты давно в последний раз слушал мессу?

— Я хожу в церковь каждый день, святой отец.

— И наверное, ты заметил, что теперь ее служат на английском.

— Но ведь не обязательно.

— Сынок, мы должны принять волю собора. Отцы Церкви проголосовали за богослужение на родном языке практически единодушно.

В те дни на того, кто считал, что мессу нужно служить на латыни — или, по крайней мере, нет ничего плохого в том, чтобы служить ее на латыни, — смотрели как на раскольника, и на то были причины. Лефевр[66] со своими сторонниками покинул церковь, заявив, что та бросила их, но они не бросают церковь. В последующие годы Джея не раз подмывало присоединиться к ним, но затем он узнал про Катену и его приспешников, и это его исцелило.

После школы Джей обратился с письмами в различные религиозные ордены, но общий смысл ответов сводился к тому, что сначала он должен окончить колледж. Поэтому он поступил в колледж Святого Фомы Кампионского.

— Философия, — сказал Джей, когда наставник спросил, какой предмет он выбирает основным.

— Вам в любом случае положено четыре курса по философии. Почему бы не остановиться на другой дисциплине?

— Я останавливаюсь на философии.

— А что, если мы возьмем два основных предмета: философию и английский?

Джей согласился. И правильно сделал. По крайней мере, он подтянул английский, стал много читать, начал писать и опубликовал первые статьи в студенческих журналах. С логикой у него все было в порядке, хотя давали только символическую логику. На вопрос об Аристотеле ему ответили, что силлогистика является разделом, и второстепенным, формальной логики. После этого были гносеология, на которой он узнал, что сознание подобно повару, создающему авторские гастрономические шедевры; этика, где каждая моральная проблема сопровождалась доводами за и против и выбор решения оставался за тобой, и метафизика, что преподавал мирянин по фамилии Босуэлл, считавший, будто Витгенштейн[67] и Хайдеггер[68] оставили эту область знания не у дел. Джею удалось найти одного пожилого иезуита, согласившегося читать ему схоластику, однако тот оказался последователем Суареса,[69] ненавидевшего Фому Аквинского. И все же старик позволил Джею читать работы своего заклятого врага.

Джей семестр за семестром оказывался в почетном списке декана, с первого курса вел свою колонку в студенческой газете, а одна его статья удостоилась национальной премии, тем не менее он быстро сделался изгоем. Иезуиты называли его Торквемадой[70] и Савонаролой.[71] Джей исследовал Ratio Studiorum и в своих заметках последовательно доказывал, что иезуиты предают свои собственные традиции. Четыре курса богословия — вот все, на что можно было рассчитывать. Единственной его защитой служило то, что он читал и буквально заучивал наизусть все шестнадцать итоговых документов Второго Ватиканского собора, чтобы затем аргументированно возражать против точки зрения, которую навязывали на занятиях.

— Ты головная боль для всего колледжа, — как-то сказал ему декан. — Тебе хоть что-нибудь нравится в нашем учебном заведении?

— Да, преподобный. То, что курс длится всего четыре года.

Когда Джей представил декану свою напутственную речь, тот рассмеялся.

— Тебе ни за что не позволят произнести ее в актовый день.

Произнести обращение доверили девушке, совершеннейшей посредственности, и ее по-женски нудное послание пришлось по душе студентам, преподавателям и даже кое-кому из родителей. Джей уже обращался в религиозные ордены, и те посоветовали окончить колледж. Теперь ему предложили «пожить в реальном мире» и убедиться в том, что он хочет для себя такую судьбу. Однако пожить в так называемом реальном мире Джею пришлось из-за того, что его мать потеряла работу. Возможно, он поступил бы в аспирантуру, но срочно понадобились деньги, и он устроился в местную газету, которая владела также телевизионной станцией. Джей писал сценарии рекламных роликов, составлял выпуски новостей, делал прогнозы погоды, а затем стал заменять ведущих информационных программ. Зрителям он понравился. Писем приходило множество. Карьера на телевидении продолжалась шесть лет, до тех пор, пока мать Джея не скончалась после скоротечной болезни. Она была уверена, что умирает в нищете, однако после ее смерти выяснилось, что акции, когда-то купленные отцом Джея, все росли и росли в цене и к тому времени, как он вступил в наследство, уже стоили кругленькую сумму.

Пока учился в колледже и все последующие годы Джей ежедневно ходил в церковь. Он читал требник на латыни, которую выучил самостоятельно. Затем нашел приход, где раз в месяц служилась Тридентская месса,[72] и познакомился с пастором, который, преодолев сопротивление канцелярии, добился разрешения вести богослужение на латыни. Отец Шварц. Джей поведал ему о своем желании стать священником.

— Семинария превратилась в зоопарк! — простонал Шварц.

— Я учился в Ирландском доме до его закрытия.

— Отчуждение церковной собственности, вот что это было. Никто не имел права продавать ее.

Отец Шварц читал «Искатель», «Культурные войны»[73] и «Самое главное», с мрачным злорадством наблюдая за крушением церкви и общества, в котором вырос.

— Нас предупреждали, Джей. Богородица предсказала все.

Он имел в виду явления Девы Марии в Фатиме. Шварц собрал все, что только о них написали; он давал книги, брошюры и газеты Джею, и тот буквально пожирал информацию. Шварц был прав. Если люди не будут читать молитвы по четкам и каяться, придут страшные невзгоды. Так и происходило, а будущее несло новые ужасы. Джей добавил к каждой декаде четок молитву, которую рекомендовала Дева Мария. «О, Иисусе, помилуй нас. Спаси от геенны огненной; прими все души на небеса, особенно души тех, кто в особой нужде». В своей епархии Шварц казался белой вороной, однако его святейшество Иоанн Павел II был с ним согласен.

— Лицемерие, — заметил Шварц.

— Что вы имеете в виду?

Шварц имел в виду, что понтифик не выполнил предписание Девы Марии, не посвятил Россию Непорочному Сердцу. Почему? Политика! Джей читал документы Второго Ватиканского собора? Читал. Есть ли в них хотя бы одно упоминание атеистического коммунизма? Нет. Подумать только, собор, заседавший в конце шестидесятых, оставил без внимания самую заметную угрозу церкви и всей христианской цивилизации!

— Заискивание перед Востоком, — презрительно заметил Шварц.

Тогда Джей этого еще не понимал, но именно в тот момент у него появилась цель в жизни.

— Сколько тебе лет? — спросил Шварц.

— Двадцать восемь.

Пастор нахмурился.

— Ты еще слишком молод.

Он имел в виду семинарию Святого Иоанна в Бостоне и семинарию Святых апостолов в Кромвеле, штат Коннектикут, где учились на священников люди в годах, вдовцы, некоторые из них уже успели обзавестись внуками. Джею шел тридцать второй год, когда его наконец взяли в семинарию Святых апостолов. Это было то, что надо: именно такой и должна быть семинария. Джей быстро наверстал философию, и уже через год, не отрывая от изучения богословия, его попросили читать курс метафизики по Фоме Аквинскому. Джей стал настоящей звездой заведения, но предстояло еще найти епископа, который его рукоположит.

Для некоторых епархий, испытывавших острую нехватку в священниках, выпускники семинарии Святых апостолов были манной небесной. Все эти люди, готовые вести жизнь священнослужителя. Епископы беседовали с семинаристами и забирали многих к себе еще до того, как тех производили в иподьяконы. Для Джея все беседы начинались хорошо, но заканчивались ничем.

— Не говори все, что думаешь, — посоветовал ректор.

Но Джей не мог не указывать старшим на пропасть, в которую скатилась церковь, добавляя, что серьезное отношение к пророчествам в Фатиме — единственный шанс на спасение. Никто вроде бы с ним не спорил. Вероятно, всех беспокоил чрезмерный энтузиазм молодого человека. Джей учился на последнем курсе, когда семинарию посетил Анджело Орвието, епископ маленькой епархии рядом с Палермо. Орвието оказался ярым поклонником Фатимы; они с Джеем мгновенно сошлись.

— Вы владеете итальянским? — спросил по-итальянски Орвието.

— Posso no leggere, pero parlare e un'altra cosa.[74]

— Сойдет, — усмехнулся священник.

Между ними завязалась переписка. Завершив четырехгодичный курс богословия, Джей вылетел на Сицилию, где его рукоположил епископ Орвието. К тому моменту все его однокурсники уже давно устроились в разных епархиях. Джей уже свыкся с мыслью, что придется остаться священником в Италии, однако Орвието покачал головой.

— Нет, вы должны вернуться в Соединенные Штаты.

Перед ним лежала пухлая папка с копиями студенческих публикаций Джея, рекомендательными письмами.

— Вы работали в средствах массовой информации. Вам назначено распространять веру Фатимы всеми возможными способами. Вам понадобятся деньги…

С этого все и началось. Джей основал журнал «Фатима» на личные сбережения; он стал появляться на И-даблью-ти-эн, и пожертвования потекли рекой. Затем он приобрел телевизионный канал и запустил собственную программу. Со временем его подключили к сети кабельного телевидения, и о нем узнала вся страна. Тот, кого в колледже называли Торквемадой и Савонаролой, теперь бичевал церковную иерархию за то, что никто не отнесся серьезно к предостережениям Богородицы. Джей организовывал паломничества в Фатиму, взывая ко всей Америке. Он обосновался неподалеку от Манчестера, построил оснащенную по самому последнему слову техники телестудию — в этом здании также размещались его штаб, скромная квартира и часовня. Джей пригласил местного епископа освятить часовню и благословить все здание. Старший викарий прислал сухой ответ, сославшись на напряженный график настоятеля, однако вскользь поинтересовавшись церковным статусом отца Трепанье. Тогда Джей пригласил на двухдневные торжества Анджело Орвието, оплатив все расходы, и местный епископ таки выкроил время для участия в церемонии.


Увидев сумму первого пожертвования Игнатия Ханнана, миссис Мини, секретарша Джея, положила чек ему на стол. Она застыла в благоговейном почтении. Десять тысяч долларов. Джей кивнул. На него это не произвело никакого впечатления. Материальная сторона его никогда не интересовала. Он не просил денег; они поступали сами. Деве Марии были нужны не деньги. Ей нужны были души. Джей напомнил об этом миссис Мини.

— Передайте это мистеру Ханнану.

— Обязательно передам. — Миссис Мини встревожилась. — Я имела в виду, вам следует его поблагодарить.

— Составьте соответствующее письмо, я подпишу.

— Я собиралась связаться с мистером Ханнаном по телефону.

Она дозвонилась, но пришлось немного подождать. Ханнан извинился за задержку.

— У нас не все знакомы с вашей работой. В отличие от меня. Она вернула меня к вере.

Ханнан увидел одну из программ, сделанных Джеем для матери Ангелики. Если кто-то из сотрудников Ханнана понятия не имел, чем занимается Джей, тот в свою очередь никогда не слышал про Игнатия Ханнана и «Эмпедокл». Он удивился, узнав, что их разделяет всего каких-нибудь двадцать миль.

— Вы должны приехать посмотреть нашу новую часовню, — сказал Трепанье.

— А мне хотелось бы показать вам мою копию лурдского грота.

Почти целый год оба приглашения так и оставались непринятыми.

Через Орвието Джей завел связи в Риме. Катена попытался завязать с ним отношения, но получил резкий отпор. Когда до Джея дошли слухи о том, что третья тайна Фатимы похищена из Ватиканских архивов, первой его мыслью было, что это дело рук Катены. В тот же самый день ему позвонил Ханнан и настойчиво пригласил в гости.

— У меня префект Ватиканской библиотеки.

— Но кардинал Магуайр умер.

— Здесь его правая рука, отец Брендан Кроу.

Джей ответил, что будет счастлив посетить штаб-квартиру «Эмпедокла» и познакомиться с отцом Кроу.

II «Вы напоминаете мне Лулу ван Акерен»

Нил Адмирари сидел за столиком на одной из узеньких улочек неподалеку от пьяцца Навона; подобное кафе никогда бы не получило лицензию в Нью-Йорке. Он сказал об этом Анджеле ди Пиперно.

— Потому что здесь курят? — спросила Анджела. Запрокинув голову, она выпустила дым, затем томно скосила взгляд на Нила.

— Это лишь замечание, не осуждение.

Прямо посреди улицы, где располагались столики, проходил желобок, по которому кто знает что за дрянь текла.

— Расскажите про «Первые дела».

— Вы имеете в виду книгу Хэдли Аркеса?

— Не понимаю.

— Ричард Джон Нойхаус украл название своего журнала у Хэдли, о чем тот частенько ему напоминает.

— Давно вы здесь?

— Я устроилась на летнюю подработку, еще когда училась в колледже.

— Где?

— В крещеном мире.

— Что это такое?

— Оглянитесь вокруг. — Анджела улыбнулась. Казалось, она улыбалась шире любой другой женщины; такими же, как у нее, большими, очень большими глазами восхищался Кларк Кент, глядя на Лоис Лейн.[75] Насквозь видящие глаза. Нил чувствовал, что от нее ему нечего скрывать, и эта мысль была приятна.

— Вы напоминаете мне Лулу ван Акерен.

— Кем она была?

Уже одно это «была» покорило сердце Нила. Незачем говорить Анджеле, что Лулу под своей девичьей фамилией пишет статьи, которые с большим трудом удается пристроить во второстепенные газеты. Нил небрежно махнул рукой, прогоняя Лулу.

— И теперь вы корреспондент в Риме?

— О, лишь от случая к случаю. Мне платят за материалы, которые берут.

— Так что же, вы богатая и независимая?

— Хуже. Я студентка.

Анджела изучала нравственное богословие в папском университете Санта-Кроче. От нее не укрылось, что Нил мысленно сделал соответствующий вывод.

— Нет, — сказала она. — Я даже не внештатная. Но довольна безумно.

— Я тоже когда-то учился, — улыбнулся Нил.

Анджеле полагалось спросить, где и когда, тем самым определив его возраст и, возможно, убедив себя в том, что мужчина за пятьдесят достоин внимания. Впервые после Лулу Нил ощутил позыв к женитьбе. Впервые после Лулу ему показалось, что он встретил женщину, не похожую на всех остальных; в первом случае он ошибся, но только не сейчас, с Анджелой. Нил был уверен. Однако она не заглотила наживку.

— Вы знаете Эндана Фаррела?

— Даже не представляю, что это за штука.

Смех, но на этот раз более сдержанный.

— Это имя ирландского священника.

— Вашего преподавателя?

— Монаха-доминиканца!

— Неужели?

Однако Анджела не стала объяснять, что имела в виду. Быть может, доминиканцам путь в Санта-Кроче заказан?

— Фаррел сказал одну поразительную вещь про кардинала Магуайра.

— Вот и поразите меня.

Анджела подалась вперед, и его накрыло волной ее аромата; длинные волосы упали на грудь стыдливым покрывалом.

— В Ирландии ходят слухи, что Магуайра убили.

Нил вспомнил бесплодный спор с Быком Фердинандом в пресс-центре.

— Что их породило?

— Сотрудник похоронного бюро вскрыл гроб. На груди у кардинала зияла огромная рана.

— Вы сказали, Эндан Фаррел?

— Только не называйте мое имя.

— Где его найти?

— Как вы думаете, где искать доминиканца?

Эндан Фаррел преподавал философию в Сан-Томмасо.

— Раньше университет назывался Ангеликумом, — заметил он.

— Вы попросили не упоминать ваше имя…

Фаррел вывел Нила во внутренний двор и закурил сигару. Нил спросил у него, что он преподает.

— Гносеологию. Последнее прибежище проходимцев.

— Что это такое?

— Наука о том, как задавать вопросы о познании. Существует ли то? Возможно ли это? Можем ли мы выяснить? Это все равно что спрашивать вслух, говорите ли вы.

— Так зачем тратить на нее время и силы? — спросил Нил.

— Врагов нужно знать в лицо, — ответил Фаррел.

— У меня есть одна гносеологическая проблема.

Фаррел застонал.

— Дошли странные слухи о том, как именно умер кардинал Магуайр.

— Его ударили ножом в грудь во время сиесты в саду на крыше.

— Откуда вам это известно?

— А вот и гносеологическая проблема. До меня дошли те же слухи, и я переговорил с человеком, служившим у Магуайра, с ирландцем. Бренданом Кроу.

— Он работает в архиве?

— А живет в доме Святой Марфы.


Вот когда Нил отправился на встречу с епископом Аскью из Форт-Элбоу, штат Огайо, приехавшего в Рим, чтобы встретиться с Папой. Теперь Аскью предстояло в одиночку отчитываться перед его святейшеством, поскольку он пропустил ad limina епископов Среднего Запада. Они встретились наверху, в номере люкс священника — гостиная, спальня, отдельный туалет, мебель в стиле барокко. Хозяин угостил Нила минеральной водой. Тот взял стакан.

— Каждый день приносят новую бутылку, — улыбнулся Аскью. — Итак, Фатима.

Епископ подтвердил, что в тот вечер, на приеме у Ганниболда, говорил с полной уверенностью.

— С априорной уверенностью. Ну как я мог поверить, что церковь солгала?

— Приблизительно то же вы и сказали.

— Теперь моя уверенность апостериорна. Я беседовал с кардиналом Пьячере, который работал в Конгрегации вероучения в то время, когда обнародовали тайну. Ничего не утаили.

— Кое-кого подобные заверения не убедили.

— Вы имеете в виду отца Трепанье? Братство Пия Девятого? На правом фланге такие же безумцы, как и на левом.

— А где находитесь вы?

— In medio stat virtus.[76]

— Кажется, то же самое написано на пачке «Пэлл-Мэлла»?

Аскью рассмеялся.

— Моя сестра курит «Пэлл-Мэлл». На самом деле на пачке было два латинских изречения. Per aspera ad astra, «через тернии к звездам». Это исчезло. Оставили другое: in hoc signo vinces. Вы можете себе представить? Оно относится к Константину и обращению империи в христианство. «Сим знаком победишь». Имеется в виду крест. Интересно, «Пэлл-Мэлл» экспортируют на Ближний Восток?


Аскью молча выслушал рассказ Нила о смерти Магуайра.

— Вы сами ничего такого не слышали?

— Как его убили?

— Ударили ножом в грудь.

Аскью покачал головой.

— Должны были бить в спину.


После встречи с епископом Нил спустился вниз и подошел к столику вахтера дома Святой Марфы.

— Донна, привет. Вы не могли бы передать отцу Брендану Кроу, что я хочу с ним встретиться.

— Могла бы, будь он здесь.

— Он на работе?

— Он в Соединенных Штатах.

III «Она у меня с собой»

— Винсент, я снова вышла замуж! — воскликнула Зельда, когда Трэгер наконец дозвонился до нее.

— Поздравляю. Замечательная новость. Действительно? Трэгер сильно сомневался. Он придерживался достаточно консервативных взглядов и считал, что вдовы, если уж не бросились в погребальный костер супруга, должны прожить остаток дней в одиночестве, вдали от мирской суеты. Разумеется, совершенно неосуществимое требование, особенно в случае с Зельдой. Трэгер только недавно узнал, сколько денег она унаследовала после смерти Чака, и сперва у него даже мелькнула мысль, что покойный коллега превратил работу секретного агента в весьма прибыльное ремесло. Что ж, Чак не был первым. В кривом мире нет прямых линий. Но Зельда со смехом отмела это предположение.

— Ой, все это досталось мне от папы.

И вот она — привлекательная женщина, достойная пара, независимая в финансовом плане и откровенно одинокая, настолько, что Трэгеру частенько становилось не по себе, когда они оставались вдвоем. В каком-то смысле он с облегчением узнал, что Зельда устроила свою жизнь. Но почему она не прислала приглашение? Задыхаясь от восторга, Зельда рассказала про венчание в Риме, про отдых на Корфу.

— Я как раз в то время был в Риме.

— О, Винсент! Разумеется, церемония была самая скромная, но если бы я знала…

— Ты познакомилась с ним в Риме?

— Ну что ты, Винсент! Все произошло быстро, но не настолько. Я его знаю целую вечность. Это искусствовед, который составил каталог моей коллекции.

— И напортачил с твоим компьютером?

— Значит, помнишь.

Очевидно, Зельда не хотела, чтобы он решил, будто она выскочила замуж, повинуясь сиюминутному порыву, но, с другой стороны, ей хотелось ему показать, как все это невозможно романтично.

— Габриэль Фауст, — ответила она, когда Трэгер спросил, как зовут ее нового мужа. — Доктор Габриэль Фауст. Но что ты делал в Риме?

— Увы, ничего интересного. И чем занимается доктор Габриэль Фауст?

Зельда перешла на шепот.

— Пока ничего не решено, но есть вероятность, что он станет директором нового фонда, учрежденного Игнатием Ханнаном.

— Расскажи подробнее.

— Подробностей еще нет. — Она не повышала голос. — Быть может, ничего и не получится. Габриэль терпеть не может, когда его связывают по рукам и ногам.

Как же тесен мир! Теснее, чем могла представить Зельда. Фауст продал ей Делакруа, который на самом деле висел в музее в Цинциннати, как Трэгер выяснил через человека, с которым его свел Дортмунд. Затем он разыскал интернет-страничку Габриэля Фауста и мельком пробежал длинный перечень достижений и притязаний на величие. Вернувшись в начало, он долго смотрел на фотографию задумчивого искусствоведа. После чего снова обратился к Дортмунду.

— Как связаны подделка произведений искусства и убийства в Ватикане? — спросил тот.

— Да никак. Просто побочная линия.

Трэгер подумал было рассказать Дортмунду, как провели вдову его бывшего сотрудника, но затем решил — какого черта?! Зельде картина понравилась, и копия действительно мало чем уступала оригиналу. Трэгер разрабатывал побочную линию — косвенно, обратившись к старым знакомым, которые согласились оказать ему любезность в память о прошлом. Так он узнал о связи Фауста с Инагаки. И на том все бы и закончилось, если бы Зельда не оглушила его известием о замужестве с этим малоизвестным искусствоведом. Уже одно это было плохо, но когда она упомянула о том, что Ханнан, возможно, предложит Фаусту возглавить новый фонд, Трэгер понял, что теперь ответил бы на вопрос Дортмунда иначе. Возможно, подделка произведений искусства имела самое прямое отношение к убийствам в Ватикане — или могла получить в ближайшее время.

Трэгер вылетел домой, приехал в штаб-квартиру «Эмпедокла» и, представившись тем, кем был на самом деле — компьютерным консультантом, — попал внутрь. Если точнее, после предварительного звонка; несомненно, его проверили и убедились в том, что он действительно потенциальный клиент. Трэгера встретил чересчур любезный тип по имени Рей Синклер. Он вызвался показать гостю фирму, перед тем как передать в руки техническому персоналу. В главном здании они наткнулись на Брендана Кроу.

— Здравствуйте, святой отец, — сказал Трэгер, протягивая руку.

— Вы знакомы? — радостно воскликнул Синклер.

Кроу замялся, затем ответил на рукопожатие, словно поняв, что они разыгрывают небольшой спектакль. Необязательно поднимать на людях шум по поводу столь внезапного отъезда из Рима как раз тогда, когда стало известно о пропаже третьей тайны Фатимы из архива, временным главой которого его как раз назначили.

— Давненько мы не виделись, — сердечно улыбнулся Трэгер. — Нам есть о чем поговорить.

Похоже, обрадовавшись избавлению от обязанностей экскурсовода, Синклер быстро удалился по полированному мраморному полу.

— Где лучше побеседовать? — спросил Трэгер у Кроу.

— Здесь есть замечательный сад.

Сад действительно оказался замечательный, с десятками видов цветов, названий которых Трэгер не знал. Была здесь и магнолия, непривычная к местному климату. Кроу провел Трэгера к скамейке и сел.

— Наверное, не следует удивляться, что вы меня нашли.

— Вы оставили четкий след.

— Решили в Риме свою проблему?

— Возникла новая. Но вам, разумеется, известно об этом. Третья тайна Фатимы исчезла из архивов.

Кроу щелкнул зажигалкой, с наслаждением затянулся и сказал:

— Да, известно.

— И где она?

Кроу повернулся к нему.

— Она у меня с собой.

Трэгер откинулся назад.

— Не угостите сигаретой?

Кроу протянул пачку. В Риме он снова начал пить, и вот теперь впервые за много лет закуривал. Кроу его удивил. Удивил появившейся вдруг откровенностью. Сигарета показалась Трэгеру ужасной на вкус, но она хоть как-то заняла его, пока Кроу рассказывал, как наткнулся на знаменитый документ в спальне кардинала Магуайра.

— Если убийца искал именно папку, он мог легко ее забрать, — заключил Кроу.

— Но вы спугнули его.

— Верно.

— Почему вы не вернули тайну в архив?

— Полагаю, вы сами знаете почему, — сказал Кроу.

— Будьте добры, расскажите мне то, что я знаю.

— У убийцы точно был свой человек в Ватикане. Вы сами это сказали. Раньше я вам не говорил, но русский посол обронил фразу, которая зародила во мне подозрение, что он того же мнения. Он спросил, тот ли я, или же ему ожидать другого. Так обратились к Иисусу ученики Иоанна Крестителя.

— Чековский думал, что предатель — это вы? — спросил Трэгер.

— Вы ведь и сами так считали? — Кроу выбросил окурок.

— Чековского интересовало досье о покушении на Иоанна Павла Второго, — напомнил Трэгер.

— Одно связано с другим.

— Через третью тайну?

— Да. Не хотите еще сигарету?

Трэгер покачал головой.

— Помню, когда-то курение доставляло мне удовольствие.

— Это все равно что бег. Сначала все болит, но затем начинаешь получать удовольствие.

— Вы бегаете и курите?

— Не все сразу.

— Вы сказали, документ у вас. Где именно?

— В чемоданчике, — сказал Кроу. — У меня в номере.

— А почему не на прикроватной тумбочке?

— Я уже думал об этом. Не то чтобы до вашего появления у меня были какие-то опасения. Я попрошу мистера Ханнана убрать папку в надежное место. В сейф.

— Вот вы где!

Это оказался отец Берк, в сутане. Когда он понял, что прервал разговор, его улыбка медленно померкла. Кроу встал, Трэгер последовал его примеру.

— Вас везде ищут, — сказал Берк Кроу. — Приехал этот искусствовед, и мистер Ханнан хочет, чтобы вы высказали о нем мнение.

Он вопросительно посмотрел на Трэгера.

— Я занимаюсь компьютерами, — сказал тот, затем повернулся к Кроу. — Мне пройти с вами?

— Конечно.

Кроу представил Трэгера как знакомого из Рима, и Ханнан пригласил всех в конференц-зал.

— Винсент! — воскликнула Зельда при их появлении и, бросившись к Трэгеру, заключила его в объятия.

Габриэль Фауст наблюдал за этим с загадочным выражением лица. Ханнан обрадовался, что Зельда и Трэгер знакомы.

— Она вышла замуж. — Судя по тону, это известие вызвало у Ханнана такое же облегчение, как и у Трэгера.

— Это Габриэль! — торжественно объявила Зельда, кивком подзывая мужа.

— Здравствуйте, доктор Фауст.

— Я стараюсь использовать научные звания как можно реже.

— Доктор Фауст, — одобрительно повторил Ханнан, а тем временем Лора привлекла его внимание к разложенным на столе документам. — Хорошо. Звучит впечатляюще. Давайте начнем.

Он пододвинул бумаги Кроу.

— Похоже, тут все друг с другом знакомы.

— Это Хизер Адамс, — представила Лора третью женщину, присутствующую в зале.

Сдержанно улыбнувшись, Хизер заняла свое место.

В течение получаса Трэгер убедился, что Кроу задает вопросы гораздо лучше, чем отвечает на них. Священник прошелся по послужному списку Фауста и подробно расспросил его о последних заказах.

— И у вас также есть опыт преподавательской работы?

— Более чем достаточный.

Ханнану это понравилось, и он рассказал о своем преждевременно завершившемся обучении в колледже. Фауст, похоже, не знал, как отнестись к этой параллели. Разговор продолжался, и Трэгер чувствовал себя Всевышним, которому известно о Фаусте многое из того, что остальные, скорее всего, никогда не узнают. Но затем Ханнан упомянул список картин, составленный для него Кроу, добавив, что его убедили в том, что он вряд ли сможет их купить, и спросил у Фауста, как тот относится к мысли сделать с этих картин копии. Задумавшись, искусствовед кивнул.

— Конечно, встречаются копии, изготовленные с помощью компьютера. Но я бы их не советовал. Художник напишет картину в тысячу раз лучше любой машины.

Трэгер ждал, что дальше он упомянет Инагаки, однако Фауст этого не сделал. Такой оборот беседы успокоил Трэгера. Похоже, не было необходимости открывать Кроу глаза на обширный опыт Фауста. Трэгер не удивился бы, если бы Кроу каким-нибудь образом дал понять, что ему известно о сделке Фауста и Инагаки, но священник молчал. Никто не догадывался о том, что известный искусствовед по совместительству является мошенником со стажем, занимающимся подделкой шедевров живописи. Когда встреча завершилась, Ханнан и Синклер отвели Фауста в сторону, чтобы обсудить финансовые вопросы. Кроу подошел к Трэгеру.

— Я схожу за документом, — сказал он.

Трэгер было поднялся, но Кроу положил ему руку на плечо.

— Это займет лишь несколько минут.

Лора приготовила кофе, и они вдвоем с Хизер стали обносить собравшихся.

— Лора сказала, что вы с отцом Кроу служите здесь мессу, — сказала Хизер, протягивая чашку Джону Берку.

— Да.

— Вы не против, если я приду?

Пораженный ее вопросом, молодой священник встал. Трэгер взглянул на часы. Беседа Ханнана, Синклера и Габриэля протекала хорошо. Зельда старалась делать вид, что эти трое ее нисколько не интересуют. Прошло десять минут, а Кроу все не возвращался. Трэгер перебил отца Берка.

— Где остановились вы с отцом Кроу?

— Здесь, в гостевом доме.

— Проводите меня туда.

Похоже, Берк опешил от резкости просьбы.

— Я вас отведу, — вызвалась Хизер.

Трэгер прошел следом за ней через сад, мимо скамейки, где они с Кроу разговаривали. Дверь оказалась незаперта. Хизер, захватившая ключи, удивилась. Они вошли.

— Отцу Кроу отвели номер «два-бэ».

Дверь комнаты была открыта. Трэгер заглянул внутрь, жестом остановил Хизер и прошел к кровати. Отец Кроу лежал на спине, уставившись невидящим взором в потолок. Из его груди торчал нож.

Хизер вскрикнула, и Трэгер обернулся.

— Зовите Лору, зовите Синклера. Просто приведите их сюда. Не говорите зачем.

Хизер в ужасе смотрела на убитого. Затем, взяв себя в руки, она вдруг осенила крестным знамением тело Брендана Кроу.

Чемоданчик лежал на столе.

Он был пуст.

ЧАСТЬ II

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I Он смылся

Отослав Хизер и убедившись, что в чемоданчике Брендана Кроу больше нет написанного рукой сестры Лусии рассказа о тайнах Фатимы, Трэгер сделал то, что подсказали ему и опыт, и интуиция. Он смылся.

Ему не хотелось ввязываться в эту историю, по крайней мере до тех пор, пока у него не появится более или менее четкое представление о том, что же произошло.

Повинуясь порыву, Трэгер захватил с собой чемоданчик Брендана Кроу, чтобы убедиться в том, что там нет потайного отделения, способного изменить первое суждение о пропаже документа.

Выйдя в коридор, Трэгер поймал себя на мысли, что машинально запечатлел в памяти план гостевого дома. Если тот, кто убил Кроу, покинул здание, он должен был выйти на дорожку, по которой только что пришли они с Хизер. Нет, злодей наверняка направился в противоположную от главного здания сторону.

Напротив комнаты Кроу была дверь в другой номер, а в конце коридора виднелись бледно-серые двери лифта. Где лифт, там и лестница. Трэгер бросился к зеленому знаку, обозначающему выход, и распахнул дверь. Он замер, прислушиваясь. Один лестничный марш уходил этажом выше, другой — ниже. Трэгер посмотрел вверх, посмотрел вниз, затем начал медленно спускаться. Дойдя до металлической двери, он положил руку на ручку из нержавеющей стали и медленно ее повернул. Заперто. Развернувшись, Трэгер большими прыжками поднялся на третий этаж и оказался в коридоре, таком же, что и этажом ниже, с эвакуационным выходом в конце.

Трэгер выбежал на балкон, обнесенный железной оградой. Скобы пожарной лестницы были вмурованы в стену здания. Трэгер схватился за решетку, свешиваясь вниз, и тотчас отдернул руку: она была липкой от крови. Значит, убийца бежал этим путем. Трэгер скользнул взглядом по пышным ухоженным газонам к дороге, ведущей к воротам. Бросив чемоданчик на землю, он перебрался через ограждение и стал спускаться по скобам, остро ощущая на ладонях кровь. Вдруг послышался шум мотора. Замерев футах в шести над землей, Трэгер обернулся.

Машина, взятая им напрокат, скрылась из виду у ворот.

Спрыгнув на землю, Трэгер подхватил чемоданчик. Логика не является точной наукой: переход от известного к неизвестному окутан тайной. Трэгер не сомневался, что в автомобиле, на котором он приехал в «Эмпедокл», сбежал убийца. Логично было организовать преследование. И теперь он знал, что именно преследует.

Трэгер хотел обойти здание, но отшатнулся, увидев людей, бегущих к гостевому дому: Джона Берка, Ханнана, Синклера, Лору. Он дал им время зайти внутрь, после чего рванул к административному корпусу. Стоянка располагалась прямо напротив. Добравшись до нее, можно будет выбрать автомобиль и броситься в погоню за убийцей. За убийцей и третьей тайной Фатимы.

Однако не успел Трэгер добежать до парковки, как двери административного корпуса разъехались, и появилась Хизер Адамс. Она направилась к Трэгеру, глядя невидящим взором.

— Я не смогла вернуться туда, — сказала она.

— Понимаю. Где ваша машина?

Какое-то время она осмысливала его слова, затем наконец кивнула.

— Убийца только что скрылся на моей машине, я отправляюсь в погоню. Дайте ключи от вашей.

— Они у меня в сумочке.

— Вы держите ее в руках.

Девушка удивилась этому. Она до сих пор не оправилась от потрясения, пережитого в номере Брендана Кроу. Хизер протянула Трэгеру два ключа на кольце с брелоком размером с серебряный доллар.

— Это святой Христофор, — объяснила она. — Вы поранились.

Хизер смотрела на окровавленную руку Трэгера.

— Которая машина ваша?

Она указала. Подбежав к маленькой «тойоте», Трэгер сел за руль. Он завел двигатель и обернулся к девушке. Та рассеянно подняла руку, и у Трэгера на мгновение мелькнула мысль, что она собирается его благословить, как благословила тело Брендана Кроу.

Выбраться из комплекса «Эмпедокл» оказалось значительно проще, чем попасть в него. Помахав рукой охраннику, Трэгер беспрепятственно выехал за ворота, как, несомненно, и тот, кто угнал его собственную машину. И что дальше?


Трэгер поехал на юг, в сторону Бостона, потому что именно туда вела магистраль. Монотонная дорога позволяла поразмышлять о произошедшем. Не таким уж бредовым выглядело предположение о том, что Кроу бежал в Штаты вместе с Джоном Берком, спасаясь от его дотошных расспросов. Но едва Трэгер отмахнулся от этой идеи, сосредоточившись на дальнейших действиях, в груди все оборвалось: он вдруг понял, что едет не в ту сторону и с каждой минутой удаляется от своей добычи. На севере тянулась дырявая канадская граница.

Проклятая логика! Трэгер позволил сознанию сформировать образ убийцы, и перед его мысленным взором появилось лицо Анатолия. Теперь требовалось связаться с управлением и получить доступ к обширной базе данных. Он собирался провести быструю проверку, обновить информацию, полученную от Дортмунда. Свернув на стоянку, Трэгер позвонил бывшему начальнику. Тот нетерпеливо рассмеялся, когда агент как мог небрежно сообщил о пропаже тайны Фатимы.

— Черт побери, при чем тут послание, нашептанное монашке семьдесят пять лет назад?

— Это поймет только католик.

— А я и есть католик!

Этого Трэгер не знал. Впрочем, откуда он мог это знать?

— А я думал, все католики в ФБР.

— Ирландцы-католики.

— Человека, священника, убили только ради того, чтобы завладеть этой тайной. Так что все это принимает очень серьезный оборот.

— Священника?

— Из Рима. Он приехал сюда…

Трэгер внезапно остановился. Он позвонил Дортмунду не ради болтовни, хотя вдруг разговор затянул его.

— Выкладывай мне все с самого начала, — сказал Дортмунд. — Включая то, что я уже знаю.

Трэгер сжал последние несколько недель в один четкий абзац — хоть в рамку и на стену. Он отправился в Рим, чтобы выяснить, имеют ли убийства в Ватикане какое-то отношение к отчету о покушении на Иоанна Павла II, который он сам составил много лет назад. Русский посол донимал кардинала Магуайра просьбами предоставить ему доступ к этому отчету. В ходе расследования открылась пропажа третьей тайны Фатимы. Несколько различных группировок считают пророчество одним из ключевых моментов современной истории. И вот теперь получалось, что человек, убивший в Ватикане двух кардиналов, священника и охранника, охотился именно за этим документом. Он наконец получил его, ценой жизни отца Кроу.

— Преступник без труда завладел бы папкой, если бы обыскал спальню Магуайра, — с грустной иронией закончил Трэгер.

— Почему же он этого не сделал?

— Его спугнули.

Дортмунд заговорил после небольшой паузы:

— Он погубил четырех человек и растерялся перед единственным свидетелем?

— Убийца понятия не имел, где документ.

Но правда ли это? Предупредили ли преступника о том, что префект забрал папку из архива?

В любом случае Брендан Кроу, наткнувшись на тайну, решил, что безопаснее забрать ее с собой, чем вернуть в архив. И, приняв приглашение направиться в штаб-квартиру «Эмпедокла», захватил папку. Глупый ход? Умный? Кто рассудит? Через считаные минуты после того, как отправился за письмом сестры Лусии в свой номер, Кроу был убит, а содержимое чемоданчика исчезло. Отправив Хизер сообщить это известие в административное здание, Трэгер пустился в погоню.

— И ты думаешь, что преследуешь Анатолия?

— Предполагаю. — Сколь бледная надежда мелькнула в этом замечании.

— Который, быть может, похитил документ, якобы находившийся в кейсе в гостевом доме посреди Манчестера, штат Нью-Гемпшир?

— Поэтому я и хочу навести об этом человеке справки. Мы ведь не растеряли любопытство в отношении бывших сотрудников КГБ?

Целых полминуты слышалось лишь задумчивое мычание босса.

— Где тебя найти?

— Лучше я сам позвоню.

— Я полагал, ты охотник, — сказал Дортмунд.

А не добыча? Трэгер вспомнил, как в Риме заметил за собой слежку. Однако зачем Анатолию шпионить за ним теперь, когда документ, ради которого он уже убил стольких человек, у него в руках? Насколько было бы проще, если бы Анатолий его искал. И если Анатолий вообще тот, кто ему нужен. Если… О проклятье!

— Послушай, старый друг и наставник, а мы не можем пустить слух, что Кроу убили ради копии тайны, причем копии неполной, а настоящий документ остался в чемоданчике?

Дортмунд снова напевал, теперь уже дружелюбно.

— В нем есть потайное отделение.

Мычание Дортмунда стихло.

— Напоминает доказательства существования Бога, которым нас учили в Джорджтаунском университете: спрятанное одним может найти другой… — Он помолчал. — Идея глупая, но таково большинство идей. Я попробую что-нибудь сделать.

— Буду на связи.

— Надеюсь.


В гостиничном номере в Кембридже Трэгер размышлял о прощальных словах бывшего начальника.

Въехав в город, он тотчас же свернул на стоянку перед «Макдоналдсом» и заглянул в бардачок. Нужно было ввести точный адрес в устройство GPS на приборной панели. Трэгер предупреждал Брендана Кроу о смертельной опасности, ведь он мог опознать убийцу кардиналов. Отчасти он хотел встряхнуть и припугнуть священника. Что ж, он не ошибся. По версии Трэгера — черт побери, о какой версии можно говорить, когда речь идет лишь об интуитивном чутье, — Кроу убил тот самый человек, который вонзил нож в грудь кардинала Магуайра.

Трэгер улегся на кровать, подложив под спину подушку, чтобы видеть величественные воды Чарльз-Ривер. Он поселился в гостинице, имея при себе один только чемоданчик, но теперь портье были далеко не такие любопытные, как раньше. Когда-то в каждой гостинице специальный частный детектив следил, чтобы номера не использовались для свиданий, сейчас же гостя спрашивают о количестве необходимых ему ключей. И даже тоненький чемоданчик считался вещами.

Багаж Трэгера ограничивался тем, что было на нем надето. Точнее, тем, что было с него снято: первым делом он разделся и принял душ, желая поскорей оттереть ладони. Поэтому теперь он лежал в одних трусах, уставившись на реку. Смогут ли все моря и океаны, все владения Нептуна, смыть кровь с его рук? Трэгер убеждал себя в том, что нарочно выжидает, давая Дортмунду время навести справки об Анатолии. Однако от одной лишь информации мало толку. Трэгер рассчитывал, что всплывет что-нибудь свежее, совсем свежее. Например, черт побери, местонахождение Анатолия.

Однако подсознательно его терзала мысль о том, что вытекало из вопросов Дортмунда. Трэгеру приходилось полагаться лишь на слова Кроу о том, что тот захватил документ из Рима. Но если это было не так, почему с ним расправились?

Что ж, два кардинала, священник и охранник погибли в Ватикане впустую. Подумаешь, еще одно бессмысленное убийство. Ха! Раскрыв телефон, Трэгер позвонил секретарше Беа.

— Ну, спасибо, что остаетесь на связи, — радостно ответила та.

Боже милосердный, как же приятно слышать ее голос, будто соединяющий его с нормальным миром. Как только расследование завершится и он вернется к себе в кабинет… Однако пока нельзя тешить себя фантазиями.

— Беа, ты же знаешь, каково приходится в отпуске.

— Можете не рассказывать. Знаете, я до сих пор не привыкла к тому, как хорошо теперь работает связь через Атлантику.

Трэгер оставил это замечание без внимания.

— Мне кто-нибудь звонил?

— А то как же! Вас нет несколько недель, и вы еще спрашиваете, звонил ли вам кто-нибудь!

— Недавно. Вчера, сегодня.

— Только ваш партнер по гольфу, Дортмунд.

— Дортмунд! Когда?

— Вчера. Что за шутник, — добавила Беа. — Он пытался говорить с иностранным акцентом.

— Но тебя не проведешь?

— У меня прекрасная память на голоса.

— И что ему было нужно?

— Он сказал, что перезвонит.

— В следующий раз запиши разговор на диктофон, — сказал Трэгер, стараясь скрыть тревогу в голосе.

— Записать на диктофон?

— Я тоже люблю пошутить.

И снова Беа подивилась качеству спутниковой связи.

— Когда вас ждать назад?

Назад. Если бы он мог просто бросить все и вернуться к обычной жизни.

— Сначала, Беа, нужно кое с чем разобраться.

— Что ж, желаю вам удачи.


Это не Дортмунд пытался изменить свой голос. Анатолий? Так кто за кем охотится? Трэгер подумал было перезвонить Беа и предложить ей отправиться в отпуск, уехать куда угодно, лишь бы подальше от офиса. Если Анатолий раздобыл номер телефона, он знает и адрес. Раскрыв трубку, Трэгер поколебался, затем захлопнул ее. Он не хотел пугать Беа, а как отослать ее в отпуск, не называя причин?

До сих пор поручение Дортмунда казалось ностальгической поездкой, воспоминанием прошлого. Ни убийства в Ватикане, ни кража из архива, ни встреча с Анатолием не предвещали опасности, по крайней мере для него лично. И вдруг все изменилось.

Раз уж он занялся логическими скачками, почему бы не предположить, что Анатолий лишь отъехал от ворот «Эмпедокла» на угнанной машине, после чего остановился и стал ждать? В таком случае он обязательно увидел бы, как Трэгер промчался мимо в маленькой «тойоте». Трэгер — охотник? Трэгер — добыча? Это ему не понравилось. Совсем не понравилось.

Встав с кровати, он оделся, взял чемоданчик Кроу и спустился по черной лестнице на стоянку, чтобы угнать машину и убраться отсюда куда подальше. Выбрав неказистый «шевроле», он завел его и выехал со стоянки. Оглядываясь по сторонам и то и дело посматривая в зеркало заднего вида. Трэгер объехал квартал. Убедившись, что никто за ним не следит, он вернулся на стоянку гостиницы за машиной Хизер. Трэгер долго петлял по Кембриджу, а затем по Бостону, сам не зная, куда направляется.

II «Черная икра быстро приедается»

Когда прибежала Хизер с известием о том, что с отцом Кроу случилось несчастье, Зельда прижалась к Габриэлю Фаусту. Лора как могла успокоила подругу и вытянула из нее, что к чему, после чего вместе с братом и Ханнаном поспешила в гостевой дом. Следом за миллиардером бросились его помощники. Габриэль Фауст проводил их взглядом, обнимая дрожащую Зельду. Хизер осталась стоять в атриуме, медленно поворачиваясь на месте, словно стрелка компаса в поисках севера. Габриэль шагнул к ней, не выпуская Зельду. Казалось, все трое исполняют какой-то сложный танец.

Перестав крутиться, Хизер уставилась на них, все еще потрясенная.

— Что произошло? Отец Кроу упал? Что с ним?

— О, кровь, кровь! — запричитала Хизер.

Зельда расплакалась. Габриэль похлопывал ее по спине, гадая, во что же влип.

Переговоры прошли гладко, предложенное жалованье превзошло самые дерзкие мечты, Лоре оставалось только подготовить договор в письменной форме — и вот теперь это. Габриэль уныло думал, что все сгинет так же, как его великие надежды последних лет. Разумеется, за исключением Зельды. Она оказалась самым настоящим сокровищем. Во всех отношениях. Опустив руку, Габриэль похлопал ее по ягодицам. Хизер отрешенно смотрела на них. Затем развернулась и вышла из здания.

— Бедная девочка. — Зельду била дрожь.

— Кажется, любовь моя, я ее шокировал.

— Чем же?

Габриэль повторил жест.

— Что бы я без тебя делала? — выдохнула Зельда.

Прижимая ее к себе, Габриэль увидел, как из кустов появился Трэгер. Он возбужденно заговорил с Хизер. Та, постояв, что-то ему протянула, и он тотчас же бросился к стоянке и уехал прочь. Габриэль ни словом не обмолвился об этой странной сцене ни Зельде, ни Хизер, когда та вернулась.


Наступило затишье перед бурей. Ханнан шагнул в двери, не дожидаясь, пока те раздвинутся полностью. Вскоре он возбужденно спорил с Лорой и Синклером. Ханнан хотел убрать тело и сделать вид, будто ничего не произошло.

— Нат, это же безумие! — возразила Лора. — При всем моем уважении. Речь идет об убийстве.

— Я о том и говорю! — воскликнул Ханнан. — Как оно скажется на «Эмпедокле»?

— Никак, — решительно заявил Рей Синклер. — Ничего плохого точно не будет.

Несколько минут пришлось убеждать Ханнана в том, что по щелчку эту проблему не решить.

— Нат, он же был священником, — терпеливо напомнил Синклер. — И он работал на тебя.

Ханнан задумался.

— Упокой, Господи, его душу, — наконец рассеянно промолвил он.

— Джон отпустил ему грехи, — вставила Лора.

Бизнесмен кивнул. Он посмотрел на Синклера.

— Не исключено, что это дело рук конкурентов.

— Нат, у тебя нет конкурентов.

Фраза могла показаться слишком уж льстивой, однако Фауст понял, что это чистая правда. Разумеется, он навел справки о Ханнане и «Эмпедокле», перед тем как приехать сюда с Зельдой, и был оглушен тем, что удалось узнать. Осталось единственное сомнение: действительно ли Зельда в таких дружеских отношениях с Ханнаном, как утверждает.

— Ну, я бы не сказала, в дружеских. Скорее, в приятельских. — Она, мило улыбнувшись, потрепала Габриэля по бедру. — Мы с ним видимся на мессе.

Обжимаясь с Зельдой в самых разных кроватях на протяжении всего периода, что она называла медовым месяцем, Габриэль, в частности, выяснил, что угрызения совести по поводу предыдущих случайных связей — сколько раз они были близки, два? — превратили ее в церковную мышь. У нее был исповедник, священник по фамилии Трепанье, и она почти каждый день ходила на мессу, расплачиваясь за содеянное. Но вот теперь, в ответ на ее молитвы, они поженились. Освободившись от греха, Зельда находила законный секс гораздо более возбуждающим, чем все то, что было прежде, и в первую очередь потому, что после него не было похмелья раскаяния. Теперь они занимались лишь тем, чем обещали заниматься перед лицом Господа, венчаясь у алтаря церкви Санта-Сусанна.

Пришлось вызвать полицию, несмотря на первое побуждение Ханнана. Вместе с полицейскими приехала «скорая», а следом прибыли криминалисты. Полицейский, руководивший расследованием, по фамилии Перселл, собрал всех в конференц-зале и никого оттуда не выпускал. Не скрывая благоговения перед Ханнаном, он смущенно объяснил, что должен допросить каждого. Габриэль убедил Зельду в том, что им нечего сказать полиции. Все произошло вскоре после того, как они приехали, причем в другом здании, куда они даже не заходили. Скоро их отпустят.

Однако его не покидало определенное облегчение в связи с тем, что Брендан Кроу ушел в мир иной. Разумеется, он ничего не имел против этого человека, да и не мог иметь, но все же когда Кроу прошелся по послужному списку Габриэля, в его голосе прозвучала скептическая нотка.

— И чем же вас смущала преподавательская деятельность? — спросил он.

— А вы сами когда-нибудь преподавали?

Кроу ничего не ответил, обратив внимание на то, что последним грантом НФПИ, который получил Фауст, было исследование творчества Делакруа.

— Работа, в общем-то, была пустяковая. Просто черная икра быстро приедается.

Черт побери, пришлось объясниться! Разумеется, под черной икрой он подразумевал искусство Возрождения.

— И вы к нему вернулись?

— Я посвятил Возрождению всю свою жизнь.

— Не писали книг?

Фаусту казалось, он проходит собеседование на должность преподавателя в университете.

— Мне предлагали выпустить сборник статей.

— Неплохая мысль, — одобрительно заметил Кроу, удивив Габриэля улыбкой. — Прошу простить за дотошные расспросы. Меня подвергли такому же испытанию.

— Вы остаетесь здесь? — спросил Габриэль.

— О, я должен вернуться в Рим.

— В Рим, — вздохнул Габриэль. — И чем вы там занимаетесь?

Слава богу, он не знал, что Кроу временно исполняет обязанности префекта Ватиканской библиотеки, отвечая за книги, музеи, архивы.

— А здесь вы для того, чтобы дотошно расспрашивать кандидатов?

Кроу умел смеяться, хотя, похоже, у него давно не было повода.

Это первое. Как он будет работать с лишенным чувства юмора священником, который прошелся по его досье, словно беседовал с попрошайкой. Он счел необходимым дать Кроу понять, что согласился на эту работу по настоянию жены.

— Вас она нисколько не интересует? — удивился Кроу.

— Нет, интересует. Конечно интересует. Мистер Ханнан изложил все так заманчиво.

— Он человек темпераментный.

А сам Кроу был флегматиком. Ну а что представлял из себя Габриэль Фауст?

Ему предстояло стать директором некоего фонда, названного — подумать только! — «Приютом грешников».

— Ну, здесь мне самое место, — пошутил Габриэль.

Рассмеялся только Рей Синклер.

Они ударили по рукам, и тут разверзлась преисподняя. Ворвалась Хизер, словно гонец из трагедий Шекспира. Не стало Брендана Кроу, который так смущал Габриэля, но зато появилось жуткое предчувствие, что теперь соглашение расторгнут. Дал ли он своим сомнениям волю? К нему подошла Лора Берк.

— Я составлю договор. Сможете его подписать, когда вас отпустят.

Через десять минут она вернулась с документом. Они устроили небольшую церемонию подписания в конференц-зале — Лора, Зельда и Габриэль.

— Какой красивый у вас почерк, — заметила Лора.

— Каллиграфия — моя страсть.

— Вот как? — игриво улыбнулась Зельда.

Во время допроса Перселл спросил ее имя.

— Зельда Льюис, до недавнего времени, — ответила она. — Теперь Зельда Фауст.

Все прошло гладко, как и предсказывал Габриэль.

— Несчастного убили? — спросила Зельда.

— Расследование только началось, — сказал Перселл. — Не вижу никаких причин задерживать вас и мистера Фауста.

Лора Берк проводила их до машины.

— Какое-то время мы теперь будем заняты, — извиняясь, сказала она. — Я позвоню вам, и тогда решим, когда вам приступать к работе.

— А куда подевался Трэгер? — спросил Габриэль.

— Полиция тоже интересуется.

Габриэль промолчал, ничего он не сказал и потом, когда по дороге домой Зельда упомянула, что Трэгер работал вместе с ее покойным мужем. В ЦРУ.

— Но я тебе это уже говорила.

— Как и то, что ему понравился твой Делакруа.

III «Где Винсент Трэгер?»

Отец Джон Берк остановился перед телом друга, распростертым на окровавленной кровати, и принялся отпускать ему грехи. Молодой священник делал над собой усилие, чтобы не запинаться. «Ego te absolvo…»[77] — начал он, и в его сознании сгустился мрак, остальные слова вылетели из головы. Как идиот, Берк выпалил, точнее, пролепетал: «Salva nos, domine, vigilantes, et custodi nos dormientes, ut vigelemus cum Christo et requiescamus in pace».[78] Молитва вечернего богослужения с готовностью сорвалась с его уст, несмотря на то что он начисто забыл формулу отпущения грехов. Но вскоре она всплыла у него в памяти, и Джон прочитал ее чуть ли не с радостью — такое испытал облегчение. Впоследствии он терзался мыслью, что, если бы не замешкался, Брендан Кроу, возможно, был бы жив.

Остальные держались поодаль, не вмешиваясь в обряд, но как только он закончился, все ворвались в номер. Лора схватила запястье Брендана, пытаясь найти пульс. Отпустив руку, она ощупала шею. Джон не отрываясь смотрел на сестру. Их взгляды встретились — Лора покачала головой. Затем она обернулась.

— Рей, позвони охране у ворот. Скажи, чтобы с территории никого не выпускали. Я вызову полицию.

— Нет! — воскликнул Ханнан. — Никакой полиции!

И начались споры. Игнатий Ханнан, подчиняясь невероятно эгоистическим мотивам, хотел просто замять произошедшее с Бренданом: убийство на территории комплекса «Эмпедокл» — это проблемы с бизнесом, проблемы со средствами массовой информации. Лора отвела босса в сторону. Джон не сомневался, что компьютерный гений подчинится.

Сестра восхитила его хладнокровием и практическим подходом. Кому еще пришла в голову мысль, что тот, кто совершил это чудовищное злодеяние, сейчас как раз спасается бегством, спешит убраться подальше от места преступления? Но тут позвонил охранник и сообщил, что до распоряжения Лоры никто посторонний не покидал территорию.

— Где Винсент Трэгер?

Этот вопрос неоднократно поднимался в следующие полчаса, после того как Джон накрыл тело Брендана простыней и все вернулись в административный корпус.

— А кто такой этот Винсент Трэгер? — наконец спросил Нат Ханнан.

Первым ответил Джон: Трэгер приезжал в Рим, расследуя кое-какие неприятные события в Ватикане. Он обсуждал их с Бренданом.

— Какие неприятные события?

— А это имеет значение?

— Трэгер служит в ЦРУ, — сказала Зельда. — По крайней мере, служил.

— Черт возьми, откуда вы знаете? — воскликнул Ханнан.

— Мой муж, первый муж, работал в ЦРУ. Они с Трэгером были коллегами. И друзьями.

Во время разговора Габриэль Фауст вышел на улицу покурить, и Джон присоединился к нему. Мужчины молча разглядывали ухоженные газоны, подстриженные кусты, деревья. Вспомнив, как они с Бренданом курили в баре в полуподвальном этаже дома Святой Марфы, Джон тяжело вздохнул. Он беспомощно посмотрел на Фауста, и у него навернулись слезы.

— Брендан был моим другом, — объяснил Джон. — Наверное, лучшим другом.

— Не думаю, что он мучился перед смертью, — сказал Фауст. — Простите, я сказал глупость.

Непродолжительная пауза.

— Отец Кроу прекрасно разбирался в искусстве Возрождения, — наконец сказал Габриэль.

— Он прекрасно разбирался во всем.

Сохраняет ли разум после смерти все те знания, что кропотливо собирал долгие годы? Брендан любил обсуждать этот вопрос. Джона потрясла гибель священника, потрясла сильнее, чем кончина отца, сильнее, чем осознание, что матери осталось жить совсем недолго. Брендан погиб в расцвете сил. Очень вероятно, он стал бы новым префектом Ватиканской библиотеки. Вдруг все это потеряло смысл, превратилось в пустые мелочи. Джону не давала покоя мысль о том, что все те слова, которые он прекрасно знал и мог цитировать наизусть, теперь приобрели совершенно новое значение. «Ибо не имеем здесь постоянного града». Как просто это сказать и жить дальше так, словно обязательно наступит завтрашний день. Почему он сразу не связал убийство Брендана с насильственной, по словам друга, смертью государственного секретаря и кардинала Магуайра? Джон поверил не сразу — Брендан обладал очень своеобразным чувством юмора. Но вскоре серьезность его слов стала очевидна. Разумеется, Брендан считал, что Джон наивен, доверчив и все еще оглушен радостью работы в Ватикане. Все верно. Джон не тешил себя мыслью об искушенности в делах житейских и церковных; известие о кровавых убийствах выбило его из колеи. И если бы он был подозрителен, разве не продолжал бы сомневаться в словах Брендана? Джон молил Бога о том, чтобы никогда не пресытиться привилегией работать в непосредственной близости к понтифику.

— А Винсент Трэгер тоже ваш друг? — спросил Габриэль Фауст.

— Я его почти не знаю.

— Он друг Кроу?

— Скажем так — знакомый.

Когда стало ясно, что Трэгера нигде нет, его исчезновение оказалось в центре внимания. Перселл, следователь полиции, недоумевал, зачем Трэгер заявился в «Эмпедокл», если, как сказал отец Берк, он был здесь чужим человеком.

— Вы познакомились в Риме? — спросил Перселл таким тоном, словно речь шла об обратной стороне Луны.

— Нас познакомил Брендан — отец Кроу.

— Как он его представил?

Джон оказался в затруднительном положении. Он знал, что Трэгер имел какое-то отношение к расследованию убийств в Ватикане, убийств, о которых широкая общественность не подозревала. Определенно, он не имел права раскрывать правду, особенно если учесть, что поделился секретом с ним Брендан. И вот теперь Зельда Фауст заявила, что Трэгер работал в ЦРУ. А что, если его подослали с заданием устранить Брендана? Боже милосердный, неужели мир действительно так жесток?

— Вам лучше переговорить с миссис Фауст, — ответил Берк следователю.

— Я переговорю со всеми.

Позднее Лора отвела брата в сторону.

— Естественно, полиция забрала труп в морг.

Джон кивнул. Он видел, как фургон с бренными останками его друга проехал по дороге к воротам.

— Что будем делать, когда тело вернут? — спросила Лора.

Джон понял, что сестра предоставила решать этот вопрос ему. Отвезти обратно в Рим? Брендан провел там почти всю жизнь. Но как ничтожен простой священник среди многочисленного духовенства Ватикана, даже если этот священник — правая рука префекта Ватиканской библиотеки и исполняет его обязанности.

— Отправим отца Кроу в Ирландию, — наконец сказал Джон.

— Конечно. Ты уже связался с родными?

— Я все сделаю.

Надо будет найти епископа Брендана в графстве Клэр. Но как, во имя всего святого, объяснить тому гибель одного из его священников, причем того, кого он едва знал?

Ясно было одно: Джон больше не мог оставаться в здании, где так жестоко убили Брендана.

IV «Он наставил меня на путь истинный»

Хизер как могла описала Перселлу картину, которую они с Трэгером застали в гостевом доме комплекса «Эмпедокл». Едва закрыв глаза, она видела место преступления, в деталях запечатлевшееся в памяти. Она словно пересказывала дурной сон.

— Зачем вы пошли в номер Кроу? — спросил Перселл. Его карандаш застыл над блокнотом, готовый приняться за работу, как только прозвучит ответ.

— Проводить мистера Трэгера.

— Он вас попросил?

— Отец Кроу отправился к себе, пообещав скоро вернуться, и то, что его долго не было, обеспокоило Трэгера.

— Почему?

— Он не сказал.

Хизер все это не нравилось. Она чувствовала, что Перселл пытается по-своему интерпретировать ее слова, быть может увидев в них правду. Трэгера встревожило затянувшееся отсутствие отца Кроу, из чего следовало, что он, вероятно, подозревал об опасности. И то обстоятельство, что Трэгер сбежал, и его невозможно было допросить, выводило Перселла из себя.

— Вы пришли вместе?

— В гостевой дом? Да.

— И Трэгер первым проник в номер Кроу? — допытывался следователь.

— Да.

— Как долго он там пробыл один?

— Я стояла рядом.

— Значит, вы тоже вошли в номер?

Остановившись на пороге, Хизер видела в глубине гостиной открытую дверь в спальню, а за ней распростертое на кровати тело, кровь. Зрелище притягивало ее взгляд, словно магнит.

— И что вы сделали?

Хизер посмотрела на Перселла. Ей не хотелось становиться объектом насмешек.

— Я перекрестила убитого, — тихо промолвила она.

Разумеется, полицейский полагал, что она до сих пор не оправилась от потрясения, однако шок прошел вскоре после того, как она принесла ужасное известие остальным и те бросились в гостевой дом. Чета Фаустов осталась, перешептываясь между собой, а Хизер вышла на улицу. Если бы Перселл спросил, когда она в последний раз видела Трэгера, она бы ответила, что отдала этому человеку ключи от своей машины. Но Перселл не спросил, предположив, что в последний раз она видела Трэгера в номере Кроу.

Хизер не раскаивалась в том, что помогла Трэгеру скрыться. Он ей понравился — девушка сама не могла сказать почему. И желание как можно скорее бежать подальше от ужасного номера «2-Б» было ей более чем понятно.


Джон Берк объявил о намерении перебраться в город и устроиться у местного священника. Мистер Ханнан явно остался недоволен решением гостя.

— Отец, вы здесь в полной безопасности.

— Не в том дело.

Лора объяснила, что брат не хочет оставаться в здании, где безжалостно убили его друга. Разумеется, она уже обо всем договорилась, предварительно посоветовавшись с Хизер Адамс. Есть ли для нее что-нибудь невозможное?

— Хизер, отвезешь Джона?

— У меня нет машины.

— Что?

— Лора, ее нет на стоянке.

— Ради всего святого, почему ты раньше молчала?!

Лора бросилась с этим известием к Перселлу, и следователь тотчас связался с управлением, попросив разослать ориентировку на пропавший автомобиль. Все решили, что ее угнал Трэгер.

Рей Синклер первым спросил, как Трэгер вообще попал в «Эмпедокл». Однако теперь Перселл думал лишь о том, как поскорее разыскать машину, на которой Трэгер покинул «Эмпедокл». С этой минуты стремительный отъезд Трэгера считался убедительным доказательством его связи с убийством отца Кроу.

— Возьми мою машину, — предложила Лора Хизер.

— А как же ты вернешься домой?

— Меня отвезет Рей. Поезжай в церковь Святого Кирилла, знаешь его?

— Пастором там отец Кручек.

— Так это твой приход?

— Да.

Однако Перселл отпустил их только через несколько часов. Солнце уже село, но было достаточно светло, и территория комплекса оглашалась трелями соревнующихся друг с другом птиц.

— Что за человек отец Кручек? — спросил у Хизер отец Берк, когда они наконец покинули «Эмпедокл».

— Он наставил меня на путь истинный.

— Вы новообращенная?

— Да, преподобный.

— На вас повлиял Игнатий Ханнан?

Хизер улыбнулась. Ее вера не имела ничего общего с фанатичным энтузиазмом мистера Ханнана. Не то чтобы она осуждала босса, но тот вел себя так, словно приобрел команду-фаворита и теперь подбадривал ее на пути к победе. Не вдавалась в подробности Хизер и о том, что ей было известно о Лоре и Рее Синклере. Почти все молитвы, что она знала, а может, вообще все, были вопиющим гласом грешника — «Отче наш», «Аве Мария», «Слава». И под грешником подразумевался не праведник, единожды оступившийся. Слова «молитесь за нас, грешных» следовало воспринимать буквально. Если Лора и Рей прелюбодействовали, это ничем не выделяло их среди остальных. Главное отличие заключалось в раскаянии и решимости вести себя иначе.

— Давно вы работаете в «Эмпедокле»?

Казалось, отец Берк не знал, о чем с ней говорить, с другой стороны, у многих беседы с Хизер не клеились.

— Меньше, чем Лора.

— Что Ханнан делал бы без нее?

— Что все мы без нее делали бы? — заметила Хизер.

У церкви Святого Кирилла Берк попросил представить его отцу Кручеку.

— Боже милосердный, в этом нет необходимости. Лора сказала, он вас ждет.

Поблагодарив девушку, Берк выскочил из машины, вероятно радуясь тому, что та отказалась выполнить его просьбу. Но как, во имя всего святого, она отрекомендовала бы гостя отцу Кручеку? Брат Лоры? Друг убитого священника? Интересно, расскажет ли Джон отцу Кручеку о том, что произошло с Бренданом Кроу.

Впрочем, молчать не имело смысла. Включив радио, Хизер услышала сообщение о том, что полиция разыскивает свидетеля зверского убийства в штаб-квартире компании «Эмпедокл», одной из крупнейших в округе. Далее последовало описание ее собственной машины. Продиктовали и номер, но его Хизер, разумеется, не помнила. Неужели хоть кто-то помнит наизусть номер своего автомобиля?

Свернула в пролесок, за которым стоял ее дом. Казалось, она не была здесь целую вечность. Дорога поднялась на пригорок, нырнула вниз и завернула к гаражу.

«Тойота» ждала хозяйку у закрытых ворот.

ГЛАВА ВТОРАЯ

I «Никто и не спрашивал»

По грунтовке зашелестели шины, и Трэгер уловил свет фар, мелькнувших за деревьями, словно светлячки. Машина была только одна. Трэгер наблюдал за ней из окна погруженного в темноту дома. Он знал, что на автомобиль Хизер разослали ориентировку. Добрался Трэгер сюда по GPS-навигатору на приборной панели — именно ради него он поменял старенький «шевроле» обратно на «тойоту» Хизер. Он ввел адрес с технического паспорта, найденного в бардачке, а дальше просто следовал указаниям.

Трэгер решил отправиться к ней, потому что лучше места не было. Раз машину разыскивают, Хизер, вероятно, сказала полиции и кто на ней уехал. В выпуске новостей по радио объявили лишь о безымянном свидетеле преступления.

Машина остановилась за домом. К этому моменту Трэгер уже перебрался на кухню. За рулем сидела Хизер Адамс. По-видимому, собственный автомобиль, мирно поджидавший хозяйку, сильно ее озадачил. Трэгер решил: если девушка достанет сотовый телефон, он выскочит через переднюю дверь и бросится бежать куда глаза глядят.

Выбравшись из машины, Хизер внимательно оглядела свой дом. Такая безобидная! Трэгер вышел на улицу.

— Это я, — сказал он.

— Вижу.

— Наверное, вы хотите поставить свою машину в гараж.

— А почему вы сами этого не сделали?

Далеко не на всякий вопрос находится разумный ответ. Ворота гаража открывались пультом дистанционного управления, засунутым за солнцезащитный козырек. Трэгер нажал кнопку, и створка поползла вверх, однако темная пещера гаража показалась ему ловушкой. Опустив ворота, Трэгер оставил «тойоту» на улице. Он поймал себя на мысли, что рассчитывает на отзывчивость, которую эта женщина проявила, когда он попросил ключи.

— Вы сказали, что это я взял вашу машину? — спросил Трэгер.

— Меня никто и не спрашивал.

Они постояли, глядя друг на друга.

— Давайте зайдем внутрь, — предложила Хизер, повернувшись к дому.

Как только она зажгла на кухне свет, Трэгер дернул за шнурок, опуская жалюзи. И все же вдруг он впервые за последние часы почувствовал себя в относительной безопасности.

— Обычно я ужинаю очень скромно, — виновато промолвила Хизер. — После молитвы.

Трэгер уже осмотрел весь дом, намечая пути отступления, и видел молельню внизу.

— Идите, я не буду вам мешать.

— Вы уже спускались туда? — спросила Хизер.

— Да.

Похоже, хозяйку ничто не удивляло и не раздражало. Возможно, настолько сильно ее психику травмировал окровавленный труп Кроу, однако почему-то Трэгера не удовлетворяло это объяснение.

— Можете пойти со мной.

В устах любой другой привлекательной женщины подобное замечание показалось бы двусмысленным.

— Может, вы сначала расскажете, что произошло после моего отъезда?

— Судя по всему, полиция подозревает вас в причастности к смерти отца Кроу.

— Вы же знаете правду, — возразил Трэгер.

Хизер кивнула.

— Но вы ведь тревожились за него. Подозревали, что с ним может что-нибудь случиться?

— Да.

Хизер ждала. Увидев, что он не собирается ничего добавить, она сказала:

— Я спущусь вниз. Вам удобно будет подождать меня здесь?

— Разумеется. А вы в каком-то роде монашка?

Она рассмеялась.

— А что, монахини бывают какого-то особого рода?

— Ну, я не знаю.

— Нет, я не монахиня.

Просто набожная женщина.

Пока Хизер была внизу, Трэгер сидел в гостиной. Странно было думать, что Хизер сейчас там, молится. Дортмунд удивил его своим признанием. Определенно, за долгие годы знакомства он не раз мог об этом упомянуть. Сам Трэгер также был католиком, если вспомнить, что диплом он получил в Университете Нотр-Дам. Однажды религиозный вопрос всплыл во время командировки в Австралию, когда связной Трэгера, выяснив, где тот учился, сказал, что он тоже католик. «Католик в отставке», — печально усмехнулся он. Не то чтобы Трэгер «вышел в отставку», просто у него не было практики. Господь Бог едва ли одобрял его ремесло, какой бы праведной ни казалась цель. Трэгер попытался вспомнить, когда молился в последний раз, молился по-настоящему, как Хизер? О, конечно, он то и дело машинально просил помощи, взывая, наверное, к Богу, — в последний раз, когда он удирал из той гостиницы в Кембридже. И вот теперь, когда его преследовал не только тот, кто выследил до отеля, кем бы он ни был, черт побери, но и полиция, не помешало бы прочесть пару церковных молитв.

Его выследили до гостиницы, мысленно повторил Трэгер. Кто бы это ни был, он видел Трэгера в машине Хизер, и трюк с «шевроле» не удался. Агенту совсем не понравилась мысль, что он привел противника к дому Хизер. Но он был убежден, насколько позволяла ситуация, что никто не петлял за ним по лабиринтам бостонских улиц. Лишь покинув город, он узнал адрес и ввел его в навигатор.

Трэгер снова позвонил Дортмунду.

— Это тебя разыскивают? — спросил тот с мягким укором.

— Боюсь, да.

— Не буду спрашивать, где ты.

Трэгер промолчал.

— Если только у тебя нет под рукой факса. Отправлю тебе то, что раскопал на Анатолия. Да, кстати, похоже, это его настоящее имя. Еще он нам известен под именем Джорджа Брандеса и под парой других.

— Здесь нет факса. Что удалось найти?

— Он работает в КГБ. Точнее, работал. И похоже, разозлиться он на них не разозлился, но явно разочаровался.[79] — Дортмунд прыснул. — Читал Вудхауза?

Босс был полон неожиданностей. Вопрос, конечно, не требовал ответа.

— Говоришь, столкнулся с Анатолием в Риме? — припомнил Дортмунд.

— Мы мило побеседовали. Он за мной следил. И, полагаю, следит до сих пор.

Молчание в трубке, затем:

— Будь осторожен.

— Возможно, я приеду повидаться с тобой.

— Думаешь, это разумно?

— Я дам тебе знать.

— Хочешь сказать, Анатолий здесь, в Штатах? — спросил Дортмунд.

— Полагаю, да.

— Я могу приставить к нему кого-нибудь.

Трэгер обдумал это предложение.

— Не вижу необходимости, но все равно спасибо.

Он закрыл и убрал в карман телефон.


Трэгер услышал, как Хизер поднялась наверх и засуетилась на кухне. Вскоре оттуда донеслись аппетитные ароматы. Трэгер встал и присоединился к ней.

— Чем вам помочь? — спросил он.

— Умеете салат резать?

— Нет.

Хизер улыбнулась. Она приготовила рис с помидорами, сыром и курицей, добавила горошек и лук, все перемешала и накрыла на стол.

— Вода со льдом пойдет?

— Конечно.

Они сели, Хизер опустила голову, затем посмотрела на Трэгера.

— Что вы будете делать? Куда отправитесь?

Увлеченный едой, он не ответил. Только теперь до него дошло, как же он проголодался. Рис оказался бесподобным. Трэгер вычистил тарелку, и Хизер положила добавку.

— Очень вкусно, — заметил он.

— Это потому, что вы голодны, — довольно улыбнулась Хизер.

Она предложила чай. Трэгер ненавидел чай, но сказал, что выпьет с удовольствием.

Трэгер обдумывал следующий шаг.

— На чьей машине вы сюда приехали? — спросил он.

— На Лориной.

Если он уедет на ней, а затем бросит, будет очевидно, по крайней мере для Лоры, что машину он забрал у Хизер. Обменял на «тойоту». Хизер почему-то утаила, что сама отдала ключи и знала о его отъезде из «Эмпедокла». Едва ли она сможет утверждать, что понятия не имеет о случившемся, если ее автомобиль появится перед домом, а Лорин вдруг исчезнет. Хизер вроде не торопилась выкладывать то, что было ей известно, однако Трэгер сомневался, что она сможет солгать. Теперь он пожалел, что приехал сюда, не только потому, что это был не выход, но также потому, что своим поступком поставил в затруднительное положение Хизер.

— Я отвезу вас, куда скажете. — Она словно читала его мысли.

Трэгер посмотрел на хозяйку: та сидела совершенно прямо, не сутулясь. Ее прямой взгляд, начисто лишенный сексуальности, как взгляд ребенка, был поразительно доброжелательным.

— Правда?

— Да.

— Почему?

— Потому что я знаю, что вы не тот, кто им нужен.

— А ваша машина?

— Я загоню ее в гараж. И обнаружу ее там через день-два. Этого хватит?

— Вы доверяете абсолютно всем?

— Нет. Я должна вам кое-что сказать. Перед тем как вы отослали меня к остальным, я увидела на полу чемоданчик.

— Он был пуст.

— Кажется, я знаю, что искал убийца.

Накануне Брендан Кроу попросил Хизер положить в служебный сейф кое-какие важные бумаги. Документы хранились в картонной папке, перевязанной ленточкой.

— Он вам ее показал?

— Он мне ее отдал.

Трэгер молча смотрел на женщину. Что же тогда задумывал Кроу, когда отправился к себе в номер за тем, что уже вручил Хизер?

— Бумаги по-прежнему в служебном сейфе? — спросил агент.

— Они внизу.

Вскочив на ноги, Трэгер ринулся в молельню. В комнатке мерцали свечи, зажженные к всенощной. И тотчас же помещение озарилось ярким светом — Хизер щелкнула выключателем. Она прошла к алтарю и сместила в сторону картину над ним.

— Там сейф?

— Дарохранительница. Надеюсь, когда-нибудь здесь будут лежать святые причастия.

Однако Трэгера в первую очередь интересовала папка, которую достала из ниши Хизер.

— Что это? — спросила молодая женщина, протягивая папку ему.

— А вы не заглядывали внутрь?

— Там все на незнакомом языке.

Трэгер развязал ленточку, раскрыл папку и, даже не доставая листы, понял, что это тот самый документ, который привез из Рима Кроу. Ради него убили и его и всех остальных.

— На португальском.

— На португальском?

— Хизер, вы что-нибудь слышали про Фатиму?

— Конечно.

— Про сестру Лусию?

Приоткрыв рот, женщина положила на папку руку. Трэгер закрыл ее, и Хизер завязала ленточки, расчувствовавшись еще больше, чем при виде окровавленного тела Брендана Кроу.

— Хизер, зачем вы принесли папку домой?

— На работе в служебный сейф заглядывают все, кому не лень.


Хизер отвезла Трэгера в торговый центр недалеко от дома. Бескрайнее море машин Трэгер как раз и искал. Он попросил Хизер свернуть на стоянку и медленно проехать между рядами.

— Просто замечательно. Спасибо, Хизер.

— Храни вас Господь.

Когда в последний раз ему говорили эти слова? В устах Хизер они приобрели особый смысл. Трэгер вышел из автомобиля, улыбнулся, закрыл дверь, после чего развернулся и отправился искать машину.

II «Разве любовь не прекрасна?»

Впервые в жизни Лоре выпал столь трудный день. И никогда прежде она не видела, чтобы Нат Ханнан едва не расклеился.

Во-первых, его предложение тайком вынести тело отца Кроу из «Эмпедокла». Как первую импульсивную реакцию на случившееся его еще можно было понять, но Ханнана пришлось долго убеждать отказаться от этой затеи. Просто он давно не оказывался в ситуации, которой не контролировал полностью. Во-вторых, Нат ни с того ни с сего заявил, что Брендана Кроу убил этот незнакомец, Винсент Трэгер. И бесполезно было доказывать — чем тщетно занимался Рей, — что эта версия выглядит крайне неубедительно. Подобное объяснение должно было увести расследование прочь от «Эмпедокла», а другое Ната не заботило.

Что ж, здесь он, похоже, преуспел. Расспросы Перселла сосредоточились на Трэгере, и когда Зельда неожиданно открыла сначала то, что ее муж — ее первый муж, уточнила она, прижимаясь к загадочному Габриэлю Фаусту, — работал в ЦРУ, а затем то, что он работал вместе с Винсентом Трэгером, Перселл жадно за него ухватился. Вероятно, он понял, что сможет переложить проблему на чужие плечи. Лора мысленно наказала себе постараться умереть естественной смертью, раз насильственная доставляет живым столько хлопот.

Наконец, после долгих допросов, Нат, Рей и Лора остались одни в кабинете Ханнана, и к ним вернулось некое подобие спокойствия.

— Не могу поверить, что подобное произошло здесь, — сказал Нат. — Ну кому понадобилось убивать священника?

— Диоклетиану,[80] — предположил Рей.

Пришлось пояснить Нату. Лору до сих пор поражали пробелы в образовании этого великого человека.

— Нужно усилить меры безопасности, — сказал Игнатий.

— Я этим займусь, — согласилась Лора.

Пока все сводится к задаче, имеющей решение, Нат спокоен. И разумеется, решение найдет Лора.

— Где твой брат?

— Хизер отправила его в город, к священнику.

— Хорошо, хорошо. Жаль, что мы не подумали об этом раньше.

Правда, прежде он возражал против отъезда Джона.

— Ну почему Брендана Кроу не могли убить где-нибудь в другом месте? — воскликнул Нат.

Его эгоизм порой принимал отталкивающую форму.

Наконец они разошлись. Ната проводили до машины — он по-прежнему ездил на скромненьком «форде», поскольку Генри Форд был одним из его кумиров, — после чего Лора села в автомобиль Рея и облегченно вздохнула.

— Нужно выпить, — сказал Рей.

— По меньшей мере.

Поворачивая ключ в замке зажигания, он повернулся к Лоре, и они столкнулись лбами.

— Давай уедем отсюда, — попросила она.

— К тебе или ко мне?

— Ко мне.

— Sed tantum die verbo.

Он тронулся к воротам. К нему, к ней, когда же наконец будет просто «домой»?

— Как это переводится?

— Что?

— Твоя латинская фраза. Мне показалось, что-то знакомое.

— «Скажи только слово».

— Откуда это?

— Из литургии. Мне казалось, ты католичка.

Лора прижалась к его плечу. Как было бы замечательно просто снова стать католиками, не стыдясь своих отношений! Похоже, Джон нисколько не удивился, когда она сказала, что Рей предложил ей выйти за него замуж.

— Можно попросить Джона, — тихо промолвила Лора.

— Как тебе угодно.

Она любила его за то, что он понимал ее с полуслова.


Дома Лора первым делом предложила Рею виски. Он предпочитал чистое, без содовой и льда, чтобы не пить его, а потягивать. Себе Лора приготовила мартини. К ночи на удивление сильно похолодало, поэтому она растопила камин. Они устроились перед огнем, в свете одинокой лампы. Милая семейная сцена.

— Не хочешь что-нибудь пожевать?

— Потом. — Вытянув губы, Рей чмокнул воздух.

У Лоры не выходил из головы вопрос Ната: кому понадобилось убивать священника, конкретно Брендана Кроу?

Она вспомнила, как в Риме оставила Рея в гостинице «Колумбус» и отправилась в Ватикан, чтобы пообедать с Джоном в доме Святой Марфы. Кардинал Магуайр, у которого работал Брендан Кроу, недавно умер, и его помощник только возвратился из Ирландии с похорон. А в соборе Святого Петра сам Папа отслужил долгую панихиду по кардиналу Рамполле, государственному секретарю, который также скоропостижно скончался. Когда Лора заметила, что Ватикан стал опасным для здоровья, Джон напомнил о возрасте почившего. Однако, очевидно, брат не хотел об этом говорить. Как и она сама. Но сейчас, сидя с Реем перед камином, Лора вспомнила ту беседу и нашла странным стремление Джона поскорее сменить тему. Надо будет вернуться к ней завтра.

— Как по-твоему, мы не зря пригласили Габриэля Фауста? — спросил Рей.

— У него рекомендации уже из задницы торчат.

— Боюсь, Зельда у него тоже скоро из ушей полезет. Не говоря уж о заднице.

— Разве любовь не прекрасна? — ущипнула его Лора.

— Зельда выставляет Фауста напоказ, словно трофей.

— Брендан Кроу изучал его досье, долго разговаривал с ним, — напомнила Лора. — Он сказал, что Фауст — настоящая находка.

— Просто Кроу подобрал самое простое решение к тому списку картин.

Заказать совершенные копии, ничуть не уступающие оригиналам. Фауст в этом прекрасно разбирался — еще один плюс. Нат получит изображения радостных тайн Розария, и новый фонд приступит к работе. Лора вдруг поймала себя на мысли, что они с Реем рассматривают решимость Ната добавить «Приют грешников» в список своих достижений как очередную причуду, словно начальник вдруг задумал собирать старинные машины или реликвии времен Гражданской войны.

— Слава богу, у нас есть Хизер, — заметила Лора, поднимая стакан.

Ее бывшая однокурсница всегда была очаровательна в своей серьезности, но все же Лора удивилась произошедшей в ней перемене. Хизер подчинялась Рею, но Лора вроде как тоже занимала более высокое служебное положение. Так почему же она, разговаривая с Хизер, чувствовала себя подростком? Весь ее авторитет, следствие успешной карьеры в качестве правой руки основателя «Эмпедокла», в присутствии Хизер улетучивался. Как это объяснить? Добросовестная, надежная, старательная, Хизер при этом была словно не от мира сего. Она обратилась в католическую веру.

— Хизер, а я всегда считала тебя католичкой.

— Порой мне самой кажется, что я такой родилась.

И улыбка, та самая улыбка. У любого другого Лора посчитала бы подобную улыбку снисходительной, однако Хизер понятия не имела о хитрости и закулисном коварстве, свойственных сотрудникам любой организации. Поначалу Лора сомневалась в приятельнице, поскольку человеческая изворотливость не знает границ, но в конце концов приняла чистоту Хизер как неоспоримый факт. И разумеется, не стоит забывать о долгих бурных душеспасительных беседах Хизер и Игнатия Ханнана. Ну, бурными они были, по крайней мере, со стороны Ната. Узнав, что лестница к духовному совершенству состоит из множества ступенек, тот преисполнился решимости подняться на самый верх. И Нат обсуждал с Хизер планы устройства «Приюта грешников». Больше того, он предложил ей возглавить фонд.

— Она отказалась, — признался Нат — для него это стало еще одним открытием.

Новой организации предстояло стать корпоративным подразделением «Эмпедокла» — некоммерческим, и Лора с Реем тщетно пытались понять, зачем оно вообще нужно. Спрашивать у Ната они опасались, чтобы не нарваться на очередную проповедь — не елейное нравоучение, а четкое, словно бизнес-план, наставление.

— Почему бы Нату просто не вступить в общество Трепанье? — поинтересовался Рей.

— Потому что оно не принадлежит нашему святому Игнатию.

Будь Нат предсказуемым, он сейчас, скорее всего, чинил бы компьютеры, едва сводя концы с концами. Все надеялись, что копия лурдского грота удовлетворит его интерес к вере предков, однако это оказалось лишь началом.

— Я почти жалею, что он не предложил эту работу Джону, — сказала Лора.

— А он бы согласился?

— Нет.

— Так в чем же дело?

Свет на последние события пролило оглушительное заявление Зельды о том, что Трэгер работал в ЦРУ вместе с ее первым мужем. По сути дела, ни Лора, ни Рей ничего не знали о ЦРУ. В последнее время управление частенько появлялось в новостях, его выставляли чуть ли не врагом государственной власти. Критики указывали на жалкие успехи ЦРУ в оценке ситуаций, в которые по его вине оказалась втянута страна. Оказывается, даже конгрессмены не имели доступа к деталям операций и смутно представляли бюджет ведомства, не говоря уж о том, на что он расходовался. Управление покрыло себя несмываемым позором, провалив аналитическую оценку Ирака — сначала в ходе войны в Персидском заливе, а теперь в и бесконечном кровавом конфликте, отправив войска в якобы побежденную страну. Все разговоры об оружии массового поражения оказались полным вздором. Но ведь они были основаны на так называемых «разведданных». Какое отношение все это имело к тому, что произошло с Бренданом Кроу в гостевом доме «Эмпедокла»? Была ли связь вообще? Таинственное исчезновение Винсента Трэгера представило ужасную смерть Брендана Кроу как ход в игре, разобраться в которой следователь Перселл и его коллеги не могли.

— У Перселла как гора с плеч упала, — заметил Рей. — Он даже не скрывал облегчения.

— Мы тоже. — Лора подсела ближе. — Давай поговорим о нас.

— Только не при детях.

Лора томно заурчала. Какая восхитительная мысль.

III «А теперь в постель»

Ужинать они, как обычно, отправились в ресторан — Зельда неустанно повторяла, что не желает портить медовый месяц своей отвратительной стряпней. Медовый месяц? То, что началось еще на Корфу, с тех пор продолжалось без перерыва, прибавив интенсивности после церемонии в церкви Санта-Сусанна. Отец Кирнан проявил поразительное равнодушие в отношении Габриэля, судя по всему решив, что тот такой же ревностный католик, как и Зельда. Нет, на самом деле Габриэль не слишком удивился. Он помнил агонию раскаяния в промежутках между постелью, когда они с Зельдой из консультанта и клиента превратились в сексуальных партнеров. Звонок Зельде с Корфу, обусловленный в первую очередь скукой, оказался поистине судьбоносным.

— Еще по одному? — спросил Габриэль, когда они допили коктейли.

— Пожалуй.

Зельда повела плечами и широко раскрыла глаза, решив проигнорировать общепринятое убеждение, что второй коктейль до ужина это неприлично.

— Зельда, расскажи про своего мужа.

— Ты мой муж.

— Я понятия не имел, что он работал в ЦРУ.

— Он открыл мне правду только после выхода в отставку, представляешь?

— А ты думала, чем он занимался?

— Чак всегда говорил, что он лоббист. Он им и был, но только под прикрытием.

— И он работал вместе с Трэгером?

— Габриэль, я пытаюсь поскорее забыть этот ужасный день.

Он взял ее за руку.

— А я считаю, день выдался весьма успешный.

— Ой, извини, ну конечно же. И я так рада. Открою тебе секрет. Я уже испугалась, что скоро до смерти тебе надоем, и вот появляется эта замечательная работа. Какие тебе предложили условия?

— Я думал, ты никогда не спросишь.

Габриэль протянул заявление и контракт, которые передала ему Лора Берк, перед тем как они покинули «Эмпедокл». На пункте с жалованьем пухлые губки Зельды округлились. Только теперь Габриэль осознал, сколь огромное это имело для него значение. Если Зельда боялась призрака скуки, он сам со страхом думал о том, что она когда-нибудь обнаружит, какие у него скромные сбережения. Ну как он мог не чувствовать себя альфонсом, особенно если Зельда всем и каждому представляла его как завидную партию? По собственному настоянию последние две недели Габриэль расплачивался своей кредитной карточкой, с ужасом думая о том, что когда-нибудь придется показать счета Зельде. Теперь же он обеспечен доходом, превосходящим его самые смелые ожидания. Даже в полной оптимизма юности он не мечтал о такой синекуре.

— Хотелось бы только понять, чего именно ждет от тебя Игнатий.

— Он еще сам толком не определился, но в сердце замысла лежит Фатима.

Зельда кивнула. Она знала про Фатиму, теперь о ней знал и Габриэль. Получив представление о целях нового фонда, он сразу же провел небольшое исследование.

— Но ты будешь работать там, в «Эмпедокле»?

— Пока что да, любовь моя. Ханнан собирается разместить фонд в новом комплексе.

Весьма привлекательно. Габриэль оценил спокойную деловитость Лоры Берк, однако перспектива находиться под ее наблюдением его нисколько не радовала. Кстати, раз уж об этом зашла речь, не радовала его и перспектива находиться под наблюдением Рея Синклера.

— Не сомневаюсь, эти двое давно бы поженились, если бы Игнатий дал им хоть немного времени, — заметила Лора.

— А что в этом отношении можно сказать про самого Ханнана?

Шумно вздохнув, Зельда промолвила с девичьей невинностью:

— По-моему, он ко мне неровно дышал. Но ты меня спас!

Она даже не догадывалась, от чего сама спасла Ханнана.

— Он сказал, Зельда, чтобы я, когда все будет готово, позвонил Хизер. «На эти вопросы мы с ней смотрим одними глазами». Цитирую дословно.

— По-моему, очаровательная девушка.

Габриэль вспомнил, как любовался этой очаровательной девушкой, когда та у входа в административное здание доставала из сумочки и отдавала ключи Трэгеру.

— Где живет Хизер? — спросил он.

— Бог ее знает. По словам Лоры, она настоящая затворница.

Но раз Хизер отдала ключи Трэгеру, для того чтобы тот, как выяснилось впоследствии, покинул «Эмпедокл», получалось, эти двое знали друг друга. Если Трэгер в прошлом работал в ЦРУ, а вероятно, работает до сих пор, возможно, Хизер тоже сотрудник управления. Почти всю свою жизнь Габриэль провел в интригах, однако сейчас от одной этой мысли у него закружилась голова.

Молодожены поужинали, распив бутылку «Бароло», затем поехали к Зельде. Она жила в пятидесяти милях от «Эмпедокла».

— Полагаю, лучше перебраться поближе к новой работе, — заметила Зельда.

— Я ничего не имею против того, чтобы кататься от тебя.

— Мне бы и самой не хотелось никуда уезжать. Воспоминания…

О ее муже? Судя по всему, нет. Эти слова относились к далеким мгновениям сладостной близости в старые недобрые дни.

— Что ж, — сказал Габриэль, — знаешь, как Пипс[81] заканчивал записи в своем дневнике?

— Как?

— А теперь в постель.


На следующий день Габриэль отправился в «Эмпедокл» и снова говорил с Лорой и Реем Синклером о финансировании «Приюта грешников». Когда Синклер назвал цифры, он постарался изобразить пресыщенность. На счет нового фонда будет переведено сто миллионов долларов. Уже от одного обещанного жалованья у Габриэля перехватило дух, но теперь это было самое настоящее изобилие. И снова его заставили обстоятельно побеседовать с Хизер.

— Просто ума не приложу зачем, — сказала та.

Ее лицо обрамляли пепельно-каштановые волосы, глаза напоминали испанские оливки, а губы, казалось, имели чересчур много складок и углублений, как у Давида работы Микеланджело, но это только подчеркивало ее красоту.

— Как следует относиться к отцу Трепанье? — спросил у нее Габриэль. — Как к сопернику?

Зельда рассказывала о неутомимом священнике, которого она поддерживала. Трепанье жил буквально по соседству, однако действовал в рамках своего проекта «Фатима сейчас!» в основном через электронные средства массовой информации: по кабельному телевидению, вещавшему круглосуточно, и коротковолновые радиостанции, работавшие на весь мир.

— Если мистер Ханнан что-то и ставит в вину отцу Трепанье, так это тон, каким тот критикует церковь.

Хизер пояснила. Опять Фатима. Трепанье поставил себе целью добиться, чтобы церковь выполнила пожелание Богородицы и посвятила Россию Непорочному Сердцу Девы Марии.

— Россию?

В 1917 году, когда произошли явления в Фатиме, упоминание России, а не Советского Союза в качестве величайшей угрозы миру казалось странным, хотя трое португальских подростков вряд ли задумывались об этом. Вряд ли они вообще имели понятие, что такое Россия и где она находится. Разумеется, впоследствии, когда двое детей умерли, а третья постриглась в монахини и составила письменный отчет о давно минувших событиях, на ее повествовании отразилось образование, полученное с тех пор. Сохранились также рассказы о последующих явлениях Богородицы, одной только Лусии, однако они не входили в документ, составленный для Папы и содержащий то, что сестра Лусия называла «тайнами», и, в частности, то, что стало известно как «третья тайна Фатимы».

— Мистер Ханнан всегда прислушивался к голосам тех, кто считает, будто в двухтысячном году третья тайна была обнародована не полностью, — сказала Хизер.

— Как он думает, что осталось скрыто?

— Не знаю.

Она отвела взгляд, затем снова посмотрела на Габриэля.

— Разве неудивительно, сколь захватывающее действие оказывают на людей загадки? — Хизер ненадолго смолкла. — Есть те, кто считает, что в двухтысячном церковь умолчала о недовольстве Богородицы решениями Второго Ватиканского собора.

— Ханнан относится к их числу?

— В определенной степени. У него на этот счет имеется своя теория.

— И какая же?

— Он считает, что Богородица предупредила о том, что христианский мир будет захвачен исламом.

IV «Были какие-нибудь сообщения?»

Отец Кручек встретил гостя радушно, но насмешливо.

— Если у вас есть друзья, которым негде остановиться, я могу принять и их.

Джон Берк не стал сразу говорить, что его лучший друг убит. Пастор церкви Святого Кирилла на своем веку похоронил достаточно друзей, родственников и прихожан, и смерть вряд ли удивила бы его. Разумеется, потом Джон рассказал ему о том, что произошло с Бренданом.

— Я отслужу по нему заупокойную.

— Благодарю вас, отец.

Кручек был монсеньором, но больше не использовал титул и даже не носил на сутане положенные красные канты. Его седые волосы были коротко острижены. В свои семьдесят пять он уже мог удалиться на покой, однако оставался простым пастором. Когда-то у него служили два помощника — «когда их еще так называли», — однако из-за сокращения среди священнослужителей он уже давно вынужден был обходиться сам. В просторном доме, где хватало места трем священникам и одному гостю, теперь жили лишь сам Кручек и миссис Крапчински, домохозяйка и кухарка, которую пастор ласково представил как «миссис Крап».

— Мы ровесники, — добавил он. — Она здесь уже целую вечность. Моя Крап похуже любой супруги.

Именно голос миссис Крапчински отвечал по телефону, называя часы воскресных богослужений и время исповеди и добавляя, что при необходимости после сигнала можно оставить сообщение.

— Были какие-нибудь сообщения? — спрашивал пастор.

Этот вопрос он задал и сейчас, проходя в обеденный зал, полный ароматов национальной кухни.

— Святой отец, вы бы узнали об этом первым.

Они сели за стол. Кручек прочитал молитву на латыни, никак не отреагировав на то, что Джон подхватил его слова. Измученная артритом правая рука пастора изобразила крестное знамение над пустыми тарелками, после чего торжественно развернула салфетку. Миссис Крапчински, которая до того стояла у стола, потупив голову, скрылась за вращающейся дверью на кухне и тотчас же появилась с кастрюлей дымящегося супа. Она наполнила глубокую посуду — сначала пастору, затем Джону — восхитительным, как оказалось, рыбным супом с овощами, настолько густым, что в нем стояла ложка.

Пастор отслужил в пять вечера послеобеденную мессу, неохотно отдав дань времени перемен.

— Я никогда не провожу совместную службу, — сказал Кручек, когда Джон спросил разрешения присоединиться к нему.

И причастие в церкви Святого Кирилла давалось одним хлебом. И вовсе не потому, что общая чаша словно испытывала терпение Всевышнего, способствуя распространению заразных заболеваний. Отец Кручек был знаком с аргументами времен Реформации и считал предательством предлагать верующим помимо хлеба еще и освященное вино. В церкви Святого Кирилла специальных священников для причастия не было. Пастор пришел в восторг — впрочем, наверное, это слишком громко сказано, — узнав, что Джон не принадлежит к пламенным либералам. Когда гость упомянул о работе в Риме, он поднял брови — и только.

— В Риме, — сказал Кручек. — До сих пор учитесь?

— Я работаю в управлении папских академий у епископа Санчеса Соррондо.

— Миссис Крап, ты слышала? Он работает в Ватикане.

По словам Кручека, миссис Крап была глуха, как пень, однако мимо ушей, похоже, ничего не пропускала.

— Когда я что-нибудь не расслышу, я дам вам знать.

Они договорились, что Джон отслужит мессу утром.

— Никакого предварительного объявления делать не будем, чтобы не приучать прихожан.

— Я к вам всего на несколько дней, преподобный отец.

За супом последовали свиные котлеты, картофельное пюре и кукуруза. Домашний хлеб был восхитителен, как и поданный на десерт яблочный пирог. Джон похвалил еду, но миссис Крап оказалась флегматиком под стать пастору. Сделав шутливый реверанс, она скрылась за вращающейся дверью. Пройдя в кабинет, Кручек открыл бар и спросил, какой яд предпочитает Джон.

— Я буду то же самое, что и вы, святой отец.

— В таком случае вам придется лечь трезвым. Я не пью.

— Может быть, немного бренди?

Плеснув щедрую порцию, Кручек протянул стакан Джону.

— Но зато я курю.

— Отлично.

Джон достал сигареты. Кручек развернул сигару и, тщательно смочив кончик, закурил.

— Я сам учился в Лувенском католическом университете в Бельгии, — сказал Кручек, выпуская слова, словно кольца дыма.

— Правда?

— На курсе философии. Затем много лет преподавал в семинарии. И вот моя награда: капитан «Титаника».

— По-моему, для будничных месс у вас неплохая посещаемость.

— Ходят одни старики. Много вы видели молодежи?

К некоторому удивлению, Джон заметил в церкви Хизер. Разумеется, именно она привезла его сюда из «Эмпедокла», высадила у порога дома священника, представила хозяину, после чего уехала. Но все же. Джон сказал о ней Кручеку.

— Новообращенная. Поразительная женщина. Большинство новообращенных приходят в церковь ради брака, и это, конечно, тоже неплохо, хотя кое-кто из них стал бы мормоном или готтентотом, если бы потребовалось. Но Хизер относится к другой категории.

— То есть?

— Что вам известно об Эдит Штайн?[82]

— Хизер по образованию философ?

— Videte ne quis decipiat per philosophiam, «смотрите, чтобы никто не увлек вас философиею», — заметил Кручек. — Послание к Колоссянам апостола Павла. Нет, ее специальность — бизнес.

Джон объяснил, как с ней познакомился. При упоминании Игнатия Ханнана Кручек закрыл глаза и выпустил несколько идеальных колец дыма.

— А этот относится к третьей категории.

После настойчивых расспросов он объяснил подробнее. Такой новообращенный, как Хизер, вдохновляет, пробуждает в священнике все силы. Кручек посмотрел на Джона.

— Она хочет стать святой. Конечно, так откровенно она не высказывалась, но какие задавала вопросы во время наших бесед… — Он помолчал. — Когда к тебе приходит такой человек, ты понимаешь, насколько привык принимать все как должное. Среди суеты, царящей последнюю четверть века, — измените то, измените это — люди не перестали разбираться, где верх, а где низ. Кто обвинит их в том, что они считают, будто мы выбросили все, будто ненужный хлам? И тут приходит такой человек, как Хизер, которая просто отметает все пустое и мелочное, жаждая сути. Обращенные спасут церковь, отец Джон. Можете меня цитировать.

— Ну а Игнатий Ханнан?

— Это католический клоун.

Джон рассмеялся.

— Моя сестра работает у него секретарем-помощником.

— Поймите, я не знаю этого человека и не пытаюсь его судить. Но однажды он пришел сюда вместе с Хизер и изъявил желание выписать любую сумму, какую я назову. — Кручек ухмыльнулся. — Я сказал: «Выписывайте на один доллар». Что Ханнан и сделал.

Выдвинув ящик стола, он достал чек.

— Я сохранил его на память.

Когда разговор вернулся к Брендану, Джон сказал, что, скорее всего, священник стал жертвой ограбления. Может быть, и не полная, но это была правда. По-видимому, Брендан застал в своем номере вора.

— Что тому было нужно?

Джон пожал плечами. Тут-то и крылся подвох. Ну что ценного было у Брендана? С тем же успехом преступник мог обшарить номер Джона. Или он польстился на репутацию «Эмпедокла» и Игнатия Ханнана, решив, будто там все битком набито золотом? Но пойти на убийство?

После обнаружения трупа «Эмпедокл» заметно растерял свою хваленую деловитость. Странно, присутствие духа сохранили женщины. Конечно, Лора, но и Хизер тоже. По дороге домой к Кручеку она рассказала, что осенила тело Брендана крестным знамением.

— В этом ведь не было ничего плохого, да, святой отец?

— Вы поступили совершенно правильно.

Сам он, похоже, прибыл слишком поздно, чтобы хоть чем-то помочь душе Брендана.

— И я прочитала «Аве Мария». Ныне и в час нашей смерти. Жизнь учит нас умирать.

И вот теперь Джон вспомнил: Хизер говорила, что слышала это выражение от священника, ее наставлявшего.

— Как вы понимаете, я исказил слова Платона, — пояснил Кручек.

— Я не знал их.

— Философия учит умирать. Звучит зловеще, но попробуйте найти философа, не зацикленного на смерти.


В кабинете имелся маленький телевизор. Кручек включил его, чтобы посмотреть восьмичасовой выпуск новостей. Сообщение о случившемся в «Эмпедокле» было настолько размытым, что не давало ровным счетом никакой информации. Упор сделали на поиске угнанной машины, на которой убийца покинул комплекс. Машины, взятой напрокат. В кадре промелькнула копия лурдского грота. Кручек вздохнул.

— Для большинства обращенных главная трудность — одержимость Девой Марией.

— Для Хизер тоже?

— Она без труда постигла суть, — покачал головой Кручек. — Хочется верить, Ханнан не заразит ее своим энтузиазмом. Необходимо четко понимать, что почитание Богородицы невероятно важно на пути к спасению. Однако чересчур рьяные поклонники порой забывают, чьей матерью она является. Ей бы это не понравилось.

— Я обратил внимание на то, что ваши прихожане перед началом мессы читают Розарий.

— Так уж здесь повелось. Вероятно, именно поэтому мы до сих пор существуем. Отец Джон, а молодые священники каждый день читают Розарий?

Джон не хотел говорить от лица всех молодых священников. Сам он молился по четкам ежедневно.

— Хорошо. Одного я не понимаю: все эти типы, которые обходятся церкви во многие миллионы, они забыли молитву, потеряли любовь к Деве Марии… Ну как, во имя всего святого, они могут оставаться священниками и заниматься тем, чем занимаются?

В этом крылась одна из величайших загадок современности, тем более острая, что отступникам противостоял такой неколебимый столп, как пастор Кручек.

V «Игнатий, я не хочу бросать свое дело»

Информация поступала к Жану Жаку Трепанье из разных источников, немного отсюда, немного оттуда, а когда стал складываться определенный рисунок, он призадумался. В расположенном неподалеку комплексе «Эмпедокл» произошло нечто очень странное.

Во-первых, туда проник грабитель — весьма неожиданно, если учесть, какими мерами безопасности обладал комплекс. Далее, смерть, превратившаяся в убийство. Жертвой стал священник! Ирландский священник, приехавший из Рима. Джей закрылся в кабинете, уселся за письменный стол и начал медленно крутиться в кресле, туда-обратно, словно нащупывая точку опоры.

Новости, приходившие последние несколько недель из Рима, тревожили не меньше. Нет, не в обычном смысле — речь шла о внезапной кончине государственного секретаря, заклятого врага Джея, в прошлом изрядно попортившего ему нервы, и кардинала Магуайра, префекта Ватиканской библиотеки. Конечно, в Ватикане полно стариков, а старикам свойственно умирать, однако источник Джея упорно настаивал на том, что эти смерти не были случайными. Он указал на молодого священника Буффони, помощника государственного секретаря, который преставился в тот самый день.

— Я этого не слышал. Что стало причиной смерти?

— Говорят, Буффони страдал диабетом, — ответил Харрис.

— Это правда?

— От диабета так просто не умирают. Кроме того, не надо сбрасывать со счетов охранника собора Святого Петра.

Джей подозрительно относился к своим римским осведомителям, один из которых, по имени Харрис, был связан с братством Пия IX и, похоже, понятия не имел о давней вражде между Джеем и епископом Катеной. А может быть, Харрис прекрасно знал об этом и просто хотел отправить Джея погоняться за дикими гусями.[83] Какое-то глупое выражение. Разве за домашними гусями гоняются? Вряд ли, если хорошенько подумать, они и так никуда не денутся со двора. Но вернемся к новостям из Рима.

Из последних данных следовало, что все смерти были не случайны, а из архива что-то пропало.

— Что-то?

Осторожно, очень осторожно.

Харрис не хотел строить догадки, но, если подумать… Он умолк, и Джей насторожился еще больше. Во всем, что имело отношение к Богородице, он был готов к критике, даже к оскорблениям. Грязь, которую вываливали на него те, кто игнорировал предупреждения Пречистой Девы, для него была знаком отличия. Джей чувствовал под ногами твердую почву, разъясняя недвусмысленное требование Богородицы посвятить Россию Непорочному Сердцу. Зачем делать проблему из такой простой вещи?

Разумеется, Джея захватил рассказ Харриса, отчасти потому, что он сам на это настроился. Предполагаемая кража из Ватиканской библиотеки имела какое-то отношение к Фатиме. Не обязательно было родиться Шерлоком Холмсом, чтобы перескочить к третьей тайне. Но Джей не собирался делать этот скачок, основываясь только на уже имевшейся информации. К тому же он, по сути дела, уступил секрет другим.

И не потому, что считал его чем-то второстепенным, боже сохрани! Любое послание Богородицы имело огромное значение. Но споры об откровении перешли в техническую плоскость, стали требовать обширных познаний в палеографии, не говоря уж о владении португальским языком. Все это могло смутить простых верующих, но неужели попы и епископы не поняли просьбы Девы Марии посвятить Россию Непорочному Сердцу?

Поставив то, что произошло в «Эмпедокле», на фундамент римских событий, Джей получил неожиданный, но волнующий результат. Спасибо, Господи, что на свете есть Зельда Льюис!

Она позвонила, возбужденная и счастливая, чтобы сообщить о своем новом браке.

Джей немного обиделся.

— Кто вас венчал?

— О, отец Трепанье, церемония состоялась в Риме. Я до сих пор удивлена не меньше вашего — только представьте, в моем возрасте!..

Джей был не силен в угадывании возраста женщин, особенно тех, кто, подобно Зельде, мог тратить большие деньги на борьбу с неумолимым временем. Разумеется, он ее поздравляет. Разумеется, он с радостью благословит молодоженов. Зельда никогда не скупилась, однако теперь дело было не в том, чтобы просто отплатить услугой за услугу. В программе «Фатима сейчас!» не было ни намека на симонию. Может, добавить немного здорового соперничества — такого, какое было между апостолами. Братство Пия IX Джей считал противником весьма условно. Катена абсолютно не разбирался в возможностях и могуществе современных средств связи. Этот человек по-прежнему полагался на почтовую рассылку информационных бюллетеней! И вот теперь Игнатий Ханнан решил учредить какой-то фонд, посвященный Богородице. Похоже, миллиардер еще сам не слишком отчетливо представлял, какой именно, но был полон решимости как-то отметить свое возвращение к вере и подчеркнуть искренность в поклонении Деве Марии. Ханнан попросил Джея благословить копию грота в Лурде, и Джей, разумеется, согласился. Когда затем Ханнан поделился с ним новым великим замыслом и даже намекнул, что Джей сможет оставить СМИ и стать директором фонда, соображения приличия потребовали ответить отказом.

— Игнатий, я не хочу бросать свое дело.

— Тогда объединим наши предприятия!

Джей посмотрел на Ханнана так, как библейский Иона смотрел на кита. Любое начинание миллиардера проглотит его с потрохами. Он нисколько не гордился негодованием, вызванным предложением Ханнана, поскольку приступ породили гордыня, тщеславие — словно все его усилия были направлены на собственное возвеличивание, а не на распространение послания Фатимы. Как странно, что иногда к правильному выбору толкают пороки. Подумать только, если бы он уступил увещеваниям Ханнана, то был бы теперь замешан в том, что произошло в «Эмпедокле».

Накануне Зельда и ее новый муж заехали к нему за благословением. Джей отвел их в часовню, надел стихарь и епитрахиль, зажег свечи в алтаре, после чего велел молодоженам преклонить колени — в ответ на рассказ Зельды о довольно легкомысленном венчании в церкви Санта-Сусанна. Для старого обряда Джей подобрал, как ему показалось, подходящую молитву, которую читают над женщинами, желающими завести ребенка. Разумеется, она была на латыни, поэтому не было нужды ее объяснять. Однако выяснилось, что Габриэль Фауст знал латынь.

— Улыбку на лице Зельды нельзя сравнить с улыбкой Сарры,[84] святой отец.

— По-моему, Сарра смеялась.

— Ну, она была старше Зельды. В нашем случае сойдет и улыбка.

— О чем это вы? — насторожилась Зельда.

— Так, мужские разговоры, — небрежно бросил Фауст, и Джею это совсем не понравилось.

Если честно, Габриэль Фауст не произвел на него особого впечатления, пока они не сели и не поговорили по душам. Как выяснилось, Фаусту предстояло стать директором «Приюта грешников».

— Мистер Ханнан считает, что все это стало возможно благодаря вашим усилиям, святой отец.

— Мы все должны работать вместе! — воскликнула Зельда.

— Во имя всего святого, что на днях произошло в «Эмпедокле»? — спросил Джей.

Как оказалось, Зельда и Фауст были там — Фауст проходил собеседование на новую должность. Упоминание о двух священниках, гостивших в «Эмпедокле», явилось для Джея откровением.

— Вдруг я их знаю?

— Оба они приехали из Рима. Один — родной брат Лоры Берк, работает в Ватикане.

— Там же служил и второй, которого убили, — добавил Фауст.

— Убили?

Зельда рассказала все, особенно подробно описав свои эмоции. Отец Трепанье даже представить себе не мог, что почувствовал бы, если бы рядом убили человека, к тому же священника.

— Его звали Брендан Кроу, — сказал Фауст, и последний элемент мозаики встал на свое место.

Кроу был помощником кардинала Магуайра, а затем его назначили исполняющим обязанности префекта Ватиканской библиотеки. Но гости Джея не видели параллели между убийством в «Эмпедокле» и тем, что произошло с бывшим начальником Кроу.

— Хотелось бы знать, за чем охотился грабитель, — задумчиво промолвил Джей.

Никто ничего не сказал. Но это было еще не все.

Человек, которого разыскивала полиция, Винсент Трэгер, в прошлом работал в ЦРУ вместе с первым мужем Зельды.

— Во имя всего святого, что он там делал?

Но Джей мысленно ответил на собственный вопрос. Его осведомитель, связанный с братством Пия IX, был уверен, что события в Риме имели какое-то отношение к третьей тайне Фатимы. Конечно, в сознании таких людей, как Катена, все имеет отношение к третьей тайне. Однако сейчас подобное предположение не казалось чересчур натянутым. Джей развил эту мысль, приписав ее неким третьим лицам с воспаленным воображением и вслух осудив. Фауст был очарован.

— Расскажите мне о третьей тайне.

Джей изложил все как можно более сжато, однако не в силах был отделаться от чувства, что вопрос слишком сложен для быстрого понимания.

— В двухтысячном году кардинал Ратцингер, в то время занимавший должность префекта Конгрегации вероучения, сделал вид, будто обнародовал документ.

— Сделал вид?

— Некоторые считают, что суть документа осталась скрыта.

Джей постарался дистанцироваться от критиков, однако поймал себя на мысли, что все события, и далекие, и близкие, похоже, неумолимо указывают на эту тайну.

— Почему?

Джей выдавил снисходительный смешок.

— Эти люди убеждены, что Богородица осудила Второй Ватиканский собор.

Фауста все это интересовало гораздо больше, чем Зельду. Та украдкой взглянула на часы.

— Габриэль, нам пора ехать в «Эмпедокл».

Джей проводил чету к машине. Усадив Зельду, Габриэль Фауст сказал:

— Святой отец, нужно будет продолжить разговор.

— В любое время, в любое время.

VI «Все считают, что это сделал я»

Трэгер отпустил бороду; сам себе он чем-то напоминал Саддама Хусейна, выбравшегося из подземелья. Он жил в мотеле «Красная крыша» на шоссе, которое связывало «Эмпедокл» с офисом отца Трепанье. Полиция по-прежнему разыскивала его, полагая, что он направляется в сторону Канады. Для преследуемого лучше всего вернуться назад по своим следам, чтобы оказаться за спиной преследователя. Правда, теперь преследователей уже было двое — тот, кто убил Кроу, и полиция, как местная, так и полиция штата. Вот почему он выбрал именно этот мотель. Трэгеру рассказал о Трепанье Родригес, когда он позвонил в Рим. Новости об охоте на Трэгера в Нью-Гемпшире еще не дошли до главы ватиканской службы безопасности.

— Карлос, вы потеряли еще одного человека.

Трэгер рассказал про Кроу. Родригесу не нужно было объяснять, как связаны смерть Кроу и убийство кардинала Магуайра. Карлос хотел знать все подробности, и Трэгер их сообщил, отложив главное на десерт.

— Все считают, что это сделал я.

Каким приятным может быть смех, доносящийся из страны солнца и вина по международной телефонной связи, когда ты прячешься в дешевом мотеле от властей и безжалостного убийцы!

— Я ушел, не попрощавшись, так что полицию едва ли можно винить в излишней подозрительности.

— Почему вы скрылись? — резонно спросил Родригес.

— Я бросился в погоню за убийцей. Он уехал на моей машине, я сел в другую и помчался следом.

— И?

— Пока что мы друг друга не нашли.

— Разумеется, вас одного не оставят.

Карлос имел в виду связи Трэгера в ЦРУ. Однако у того не было никакого желания превращать поиски убийцы Кроу в крупную операцию всего управления. Дортмунд, находившийся на берегах Чесапикского залива, на звонки не отвечал. Переговорив с Родригесом, Трэгер позвонил Беа, чтобы узнать, не пытался ли Дортмунд найти его в конторе.

— Нет. Хотите, я попробую вас соединить.

— Отличная мысль.

Он сидел и слушал в трубке безответные гудки, не меньше десяти.

— Похоже, его нет, — сказала Беа.

— Ты права. Он не настолько глух.

— Я могу чем-нибудь помочь?

Проблема заключалась в том, что Трэгер не знал, кому Дортмунд сообщил о том, что посылает его в Ватикан, — если вообще кому-нибудь сообщил. Если он хорошо знает Дортмунда, тот, скорее всего, никого не посвятил в свои планы. В последнее время он критиковал управление не ради красного словца. Трэгер заверил Беа, что будет держать с ней связь.

— У тебя есть номер моего сотового? — спросил он.

— Вы сказали, мне его незачем знать.

— Возможно, это и к лучшему. À bientôt.[85]

— Hasta la vista.[86]

Беа однозначно гордилась своим франко-американским происхождением.

Трэгер лежал на кровати и смотрел в потолок, такой же чистый, как и его сознание. Он пытался представить, как бы поступил на месте Анатолия. Если предположить, что именно Анатолий преследовал его, после того как он выехал из «Эмпедокла». Плохо, что они просто не могли сесть рядышком — Анатолий, Дортмунд и Трэгер — и обсудить, что случилось с ведомствами, на которые они когда-то работали. Как раз об этом они с Дортмундом беседовали во время последней встречи.

Раньше все было просто: на нашей стороне хорошие, на той стороне — плохие. Две сверхдержавы боролись за мировую гегемонию. А что, если Анатолий считает, что его сторона проиграла? Теперь все мы капиталисты. Берлинская стена рухнула, Советский Союз развалился в буквальном смысле, и составлявшие его республики получили автономию, которая была фикцией, когда они лишь обеспечивали Москве дополнительные голоса в ООН. Все межнациональные проблемы, которые прежде подавлялись, заявили о себе во всеуслышание. Мы смеялись, когда Советы завязли в Афганистане. Теперь же им приходится сражаться с мусульманами на своей территории.

Впрочем, кто избежал подобной участи? В старые добрые времена мусульмане никого не беспокоили. Мы только покупали у них нефть, предоставляя Ирану и Ираку задавать друг другу жару. Постоянно вспыхивала Палестина, но этот конфликт казался местным, затрагивающим только Израиль, хотя Израиль был нашим союзником. Окончившаяся неопределенно война в Персидском заливе и наше затянувшееся присутствие в Ираке, последовавшее за событиями одиннадцатого сентября, изменили всё.

— У нас ведь трудилось столько аналитиков, — грустно заметил Дортмунд. — Они должны были всё это предвидеть.

Не приходилось напоминать, какой вклад внесло управление в нынешнюю ситуацию на Ближнем Востоке.

— Пока длилась холодная война, все было хорошо и чисто: ты взрываешь, ко всем чертям, меня, я взрываю, ко всем чертям, тебя, — поддался ностальгии Дортмунд.

— Гарантированное взаимное уничтожение.[87]

— Безумие. Безумие в буквальном понимании, но только в нем был смысл. И у нас, и у них все получалось. Они гордились тем, что принимали в этом участие.

— Пока наша растущая мощь не подавила Советский Союз.

— И вот теперь приходится иметь дело с войной партизанской, — пожаловался Дортмунд, — как дома, так и за границей.

Версия о причастности Советов к покушению на Иоанна Павла II основывалась на том, что Москва была страшно зла на нового Папу, активно поддерживавшего недовольство по ту сторону «железного занавеса». Визиты понтифика в родную Польшу, по сути дела, привели к падению коммунистического правительства. И это было лишь начало.

— Так почему же Советы решили действовать через турок? — спросил Дортмунд.

— Чтобы сбить нас с толку.

— Возможно. Будь добр, приготовь мне еще.

Дортмунд пил джин с тоником. Апрельский день выдался промозглым, и бывший начальник Трэгера, казалось, надеялся алкоголем подбодрить замешкавшуюся весну. Трэгер приготовил еще один коктейль.


И вот теперь, лежа в мотеле «Красная крыша», Трэгер вспоминал этот разговор, вспоминал другие беседы с Дортмундом, и ему как никогда хотелось снова встретиться с боссом.

Он заказал пиццу в номер, немного вздремнул и проснулся в час ночи. На парковке стоял пикап, на который Трэгер уже давно положил глаз, и вот сейчас пришло время его позаимствовать. Конечно, выписываться из мотеля необязательно. Трэгер поразил администратора, расплатившись наличными; тот теперь видел одни кредитные карточки.

— По некоторым даже проходит оплата, — объяснил он Трэгеру.

Зубная коронка у него на переднем зубе крутилась на стержне, и когда он поворачивался на юг, она смотрела на восток.

Первым делом Трэгер собирался заехать в офис, чтобы взять в сейфе подложные документы и кредитные карточки.

На их место он положит папку, полученную от Хизер.

Дверь из номера вела на балкон, который тянулся вдоль всего фасада и заканчивался с обеих сторон лестницами. Пикап мирно ждал на стоянке. Прожекторы освещали все вокруг. В одном из номеров была в самом разгаре шумная вечеринка, но остальные постояльцы спали. Крепким сном при ярком свете.

Пикапу не помешал бы новый глушитель. Выбираясь с парковки, Трэгер чувствовал себя передвижным салютом в День независимости. Выехав с территории, он погрузился в непроницаемый мрак. Когда он включил фары, сначала ничего не произошло, и лишь затем контакт замкнулся. Господи. Трэгер сменил пикап на «крайслер», который оказался тише и быстрее. К сожалению, как выяснилось, бензобак был почти пуст. Трэгер стал искать другой мотель. Найти его оказалось гораздо сложнее, чем он предполагал; похоже, цепочка гостиниц осталась позади. Больше не встречались дорожные знаки, обещавшие пищу и ночлег. Увидев указатель на площадку для отдыха, Трэгер свернул. Дорога привела его к отдельным стоянкам для легковых автомобилей и грузовиков. Поставив машину, он заглушил двигатель и оглянулся на залитое светом здание. Туалеты, бесплатные дорожные карты, автоматы с едой и напитками. Даже в столь поздний час в уборных царило оживление. Рядом с «крайслером» Трэгера остановились другие машины, сначала с одной стороны, затем с другой, и их пассажиры поспешили в здание облегчиться. Автомобили приезжали и уезжали, затем с дороги с ревом свернул еще один — «лексус» с включенным дальним светом фар — и резко затормозил, пойдя юзом. Водитель потерял управление и наткнулся на бордюр — днище пронзительно заскрежетало по бетону. Перескочив через газон, машина остановилась, затем снова медленно пришла в движение, направляясь к месту рядом с Трэгером.

Из «лексуса» вышел мужчина, медленно, еле-еле. Выпрямившись, он толкнул дверь и едва не потерял равновесие. Та не закрылась. Двигатель работал. Трэгер проводил взглядом шатающегося водителя до здания, после чего вышел из «крайслера», обошел «лексус» спереди и бросил свою сумку на переднее сиденье. Первым делом он проверил датчик топлива: три четверти бака. Трэгер включил заднюю передачу.

— Джим?

Невнятный женский голос с заднего сиденья.

— Джим, почему мы остановились?

Схватив свои вещи, Трэгер вылез из машины и успел подойти к входу в здание, прежде чем женщина на заднем сиденье выпрямилась. Войдя внутрь, он остановился перед стеллажами с брошюрами, описывающими местные достопримечательности. В болезненно-бледном освещении предметы, которые при дневном, возможно, и выглядели нормально, сейчас казались декорациями. На витрине под стеклом лежала подробная карта штата — вы находитесь здесь. На стоянке замигали лампочки. В окно Трэгер увидел, как полицейская машина подъехала к «крайслеру». После быстрой проверки номеров машина медленно проехала дальше, остановилась и погасила огни. Из нее вышли двое полицейских.

Другая дверь, напротив той, через которую вошел Трэгер, вела на стоянку грузовиков. Думай. Думай. Поскольку угнанный автомобиль на парковке, полицейские решат, что он внутри. В этот самый момент из кабинки, застегивая штаны, вышел пьяный водитель «лексуса».

— Привет, Джим.

Тот криво улыбнулся, попытавшись сфокусировать взгляд на Трэгере.

— Я забыл, как тебя зовут.

— Ты этого и не знал. Тебя звала женщина, сидящая в твоей машине. И, вижу, накликала беду.

Трэгер открыл дверь, показывая Джиму полицейских. Тот посмотрел на него.

— А я пьян в грязь.

— У меня есть мысль.

Джиму эта мысль понравилась. Рука об руку они направились к «лексусу». Джим старался идти ровно. Трэгер открыл перед ним правую переднюю дверь, затем сел за руль. Патрульный, стоявший рядом, внимательно проследил за ними, но ничего не сказал. Трэгер снова включил заднюю передачу и на этот раз покинул стоянку.

— Джим?

— Помолчи минутку!

Они выехали на шоссе и набрали скорость. Бормотание на заднем сиденье сменилось тишиной. Облегчение, которое испытал Джим, ускользнув от полиции, постепенно уступило место любопытству.

— Слушай, а как же твоя машина?

— Осталась на парковке.

— Но…

— Бензин кончился.

Возможно, трезвый Джим такое объяснение и не принял бы.

Трэгер расстался с ним при первой же возможности. Джим запротестовал, когда он свернул к мотелю.

— Просто узнаю, можно ли здесь остановиться.

Осоловелые глаза Джима вспыхнули пониманием.

— Можешь не торопиться.

Похоже, чем машина была старше, тем вернее она была заперта. У большинства автомобилей запасные ключи находились в коробке, закрепленной на магните под передней дверью. На этот раз Трэгер повысил свой статус, выбрав «линкольн». Когда проезжал мимо «лексуса», Трэгер заметил, что Джим уже спит мертвым сном, запрокинув голову и открыв рот. Так-то лучше.

Избегая магистралей, Трэгер объездными дорогами добрался до здания, где находилась его контора и где в дневное время дежурила Беа. В коридорах горел свет, застеленные коврами полы и бледные стены словно излучали тишину. Трэгер поднялся на лифте на седьмой этаж и через мгновение вошел в офис номер 721.

Теперь, когда он оказался здесь, когда наконец отодвинул кресло, откинул угол ковра и отпер сейф, его охватили сомнения. Спасаясь бегством с бесценной папкой в заплечной сумке, Трэгер чувствовал себя инкассаторским бронеавтомобилем. Брендан Кроу считал, что документ в полной безопасности в его чемоданчике в гостевом доме «Эмпедокла». Он ошибался. Однако и ватиканские архивы не сберегли секрет. По крайней мере, рабочий сейф Трэгера ничуть не уязвимее двух предыдущих мест хранения.

Трэгер оставил папку с третьей тайной Фатимы и взял паспорта и кредитные карточки. Естественно, на всех фотографиях он был без бороды. Убрав все в сумку, Трэгер на прощание похлопал пакет из Ватикана и запер сейф. Вернув ковер на место, он сел в кресло. Многое случилось с тех пор, как он согласился встретиться с Дортмундом и обсудить один вопрос.

Покинув мотель «Красная крыша», Трэгер направлялся к Дортмунду. Но теперь он засомневался в своем маршруте. Лучше хорошенько все обдумать. Трэгер закрыл глаза, и на него накатилась бесконечная усталость. Он перебрался на кушетку. Хватит и сорока минут.


— Доброе утро.

Одним движением Трэгер вскочил на ноги и обернулся. Голос донесся из внутреннего коммутатора. Беа. Подойдя к столу, он поздоровался.

Она вошла, улыбающаяся, деловитая, с рано поседевшими распущенными волосами, вызывающе длинными.

— Я заглянула утром и собралась вызвать полицию. Но она и так уже занимается тобой.

Трэгер кивнул.

— Ты прославился.

Беа протянула утреннюю газету.

«Бывший сотрудник ЦРУ разыскивается за зверское убийство священника в Нью-Гемпшире». В заметке приводился точный послужной список Трэгера в управлении. Похоже, Дортмунд пустил его на корм рыбам.

— А я и не догадывалась, что работаю у такой знаменитости, — заметила Беа.

Преданность — великое качество. Жаль, что его нет у Дортмунда.

— Борода мне не нравится.

— И мне тоже.

— Из-за нее я едва не вызвала полицию, затем рассмотрела твою сумку. Они приходили вчера. Я сказала, что не видела тебя уже несколько недель.

Беа держалась спокойно, невозмутимо, словно ситуация ее нисколько не огорчала. Она сказала, что сварит кофе и сходит за выпечкой. Трэгер кивнул. Он сел в кресло. Из того, что полиция справлялась о нем, еще не следовало, что она сюда больше не вернется. Аромат кофе из приемной создавал обманчивое впечатление, будто начинается обычный рабочий день. Трэгер вспоминал агентов, от которых избавились во имя высших целей. Что с ними сталось? Он не хотел об этом думать.

Подошла Беа.

— Винс, с тобой все в порядке?

Винс. Она раньше никогда его так не называла. Трэгер посмотрел в ее обеспокоенные глаза и потонул в волне чувств, которые сдерживал столько лет. Он привлек Беа к себе.

— Я никого не убивал.

— Знаю.

Она прильнула к нему. Трэгер едва не сказал ей кое-что еще, но сдержался. Соблазн был слишком велик. Он не имел права обнадеживать Беа, пока не очистится от прошлого, и чтобы сделать это, нужно было найти Анатолия. Отпустив Беа, Трэгер отступил назад. И снова ее взгляд наполнился тревогой.

— До встречи.

— Будь осторожен, — кивнула она.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I Он окинул взглядом панораму Чефалу

Монсеньору Анджело Орвието, епископу Чефалу, епархии, расположенной всего в пятидесяти километрах от Палермо, его родного города, оставался всего год до семидесятипятилетия, однако он до сих пор не получил из Рима известий относительно того, будет ли в следующий день рождения принята его отставка. Епископ не роптал. Ответ обязательно придет, положительный или отрицательный. Неудивительно, что, несмотря на очень древние корни христианства, маленькая епархия Орвието не считалась в Вечном городе чем-то значительным.

Чефалу переживал возрождение как туристический центр; современный пляж резко контрастировал со средневековым городом, интерес к которому не зависел от веяний моды. Пытливый ум видел здесь историю всей Сицилии, и не в последнюю очередь — напоминание о появлении ислама на острове и последующем распространении.

Семидесятилетним старикам свойственно оглядываться на свою жизнь и пытаться, пока еще есть время, исправить ошибки. Епископу Орвието, как и всем нам, было в чем раскаиваться, но в любом списке, какой он только мог составить, первая строчка неизменно отводилась Жану Жаку Трепанье.

Власть посвящать в духовный сан, передающаяся от апостолов, сопряжена с огромной ответственностью. Подумать только: положить человеку руки на голову и посвятить в священники. Епископ посвящает в сан священников, чтобы те помогали ему в приходе, и именно это делал на протяжении многих лет Орвието, за одним только исключением: Трепанье.

Трепанье показал рекомендацию пастора, который его крестил, а затем наставлял в вопросах веры, и другие письма, не такие однозначные, в особенности от преподавателей семинарии. Однако окончательно Орвието подтолкнуло переступить границы благоразумия и осторожности послание матери Трепанье.

Орвието читал его со слезами на глазах. Написанное карандашом на линованных тетрадных страницах, оно напомнило епископу его мать. Женщина поведала, что сидит за столом на кухне. Она перечислила, какие облачения сшила для своего мальчика, когда тот в детстве играл в священника. Она молила Бога о том, чтобы дожить до того дня, когда ее сын отслужит свою первую мессу.

Орвието познакомился с Трепанье в Коннектикуте, в семинарии Святых апостолов в Кромвеле. В беседе о Богородице молодой человек произвел на епископа впечатление глубиной своих чувств. Орвието показалось несправедливым, что такому человеку чинят препятствия на пути к духовному сану, и вскоре Трепанье вылетел через Рим в Палермо. Орвието изучил длинный послужной список Жана Жака, нахмурился, прочитав бумагу, в которой предупреждалось, что этот выпускник семинарии не обладает достаточной гибкостью для служения церкви, какой она стала после Второго Ватиканского собора. Среди прочих предположительно отрицательных качеств Трепанье упоминалась его истовая любовь к Богородице. Если после письма матери еще и были какие-либо сомнения, после этого от них не осталось и следа.

Три месяца спустя в своей личной часовне епископ Орвието посвятил Жана Жака Трепанье. Только его старшему викарию Сонопацци было известно о необычных обстоятельствах обряда. Новый священник собирался вылететь домой и там отслужить первую мессу.

— Я вернусь через две недели.

Молодой американец уже довольно прилично говорил по-итальянски; он готовился к работе в Италии.

— Сицилия не особо нуждается в священнослужителях, сын мой. Я хочу, чтобы вы, если позволите так выразиться, стали миссионером у себя на родине, воздавая хвалу Богородице.

Орвието все обдумал, решение не было сиюминутным. Красноречивое молчание Сонопацци указывало на то, что Трепанье лучше не затягивать с отъездом. Новопосвященный был полон рвения, так пусть лучше проявит себя за океаном.

Когда-то Америка находилась далеко, очень далеко, она казалась мечтой — скорее мифом, чем реальностью. Теперь же огромные реактивные лайнеры ежедневно садились на остров, привозя туристов со всего света, в основном японцев и американцев. Спутники связи превратили трансконтинентальные телефонные звонки в местные. Телевидение преподносило страну Трепанье в ярких красках. Преподносило оно и самого Трепанье.

Сонопацци, гений электроники, установил телевизор, принимающий сотню кабельных каналов, среди них нашелся и «Фатима сейчас!». Название говорило само за себя: Трепанье проповедовал любовь к Богоматери. Орвието остался доволен. Его протеже занял свою нишу. Епископ написал ему поздравительное письмо. Долгие годы это письмо всплывало всякий раз, когда враги Трепанье ставили под сомнение его духовный сан. Орвието пришел запрос из Рима с просьбой дать разъяснения. Трепанье превратился в пугало глобального масштаба. Его нападки на тех, кого он пренебрежительно называл «ватиканскими бюрократами», становились все яростнее. Орвието засомневался в том, что его отставку примут. Ее можно было бы воспринимать как награду, а Трепанье навлек на него черные тучи.

Лишь глубокая любовь к Богоматери спасала епископа от отчаяния. Из окон своей резиденции он окинул взглядом панораму Чефалу — напоминания о минувших столетиях, которым неумолимое течение времени даровало какую-никакую, но вечность. Чуть дальше начиналась береговая линия, застроенная туристическими комплексами. Непристойное показное неоязычество, сдобренное обилием бронзовой от загара человеческой плоти. Дойдя до конца декады четок, Орвието добавил молитву, предложенную Богоматерью в Фатиме: «О, Иисусе, помилуй нас. Спаси от геенны огненной; прими все души на небеса, особенно души тех, кто в особой нужде».

II Хизер никому ничего не говорила

Хизер Адамс следила за новостями и никому ничего не говорила. Правильно ли она поступила, передав Винсенту Трэгеру то, что ей доверил Брендан Кроу? Хизер верила Трэгеру, хотя и не знала почему. Как правило, самое важное не поддается объяснению. Известие о том, что Трэгер работал в ЦРУ вместе с покойным мужем Зельды, Хизер восприняла чуть ли не как оправдание. Поведение Трэгера после обнаружения тела отца Кроу было теперь вполне объяснимо, и когда Хизер, застав агента у себя дома, накормила его ужином, стало ясно, что он считает себя охотником, а не добычей. Трэгер покинул «Эмпедокл», бросившись в погоню за тем, кто убил Брендана Кроу.

И он его упустил. После чего тот, судя по всему, нашел Трэгера, который сам превратился в добычу. А к тому времени, как Трэгер приехал искать убежища у Хизер, за ним уже охотилась и полиция. Хизер полагала, что власти, узнав о прошлом Трэгера, осознают ошибку, а тот благодаря своим связям выследит преступника.

Она сидела на кухне, читая статью о Трэгере. Он был представлен обезумевшим фанатиком, который сначала приставал к отцу Кроу в Риме, а затем проследовал за ним в Нью-Гемпшир, в комплекс «Эмпедокл», где и убил. По-видимому, мифическую одержимость сочли удовлетворительным мотивом.

Хизер отложила газету. Она ненавидела газеты. Она ненавидела все то, что называлось новостями. Временами ей казалось, что она ненавидит весь современный мир. Не людей, разумеется, но поверхностное суждение об их жизни. «Суета сует: все есть суета» — лишь несколько строк книги «О подражании Христу»[88] связывали Хизер с по-настоящему настоящим миром.

Приехала Зельда со своим мужем, который готовился приступить к новой работе.

— Знаете, вы можете взять супругу к себе в штат, — сказала Хизер Фаусту.

Зельда откликнулась с восторгом, Габриэль лишь кивнул и почесал бороду:

— Посмотрим.

На самом деле в некоторых вопросах, касаемых «Приюта грешников», Зельда понимала лучше Габриэля Фауста. Разумеется, не в том, что относилось к искусству, здесь он был эксперт, а в духовных задачах нового фонда. Фауст обсуждал их так, словно учил иностранный язык. Когда речь зашла о Фатиме, он встрепенулся.

— Я там никогда не был.

— Вам надо обязательно туда съездить, — заметила Хизер.

Габриэль посмотрел на девушку. Было видно, что мысль эта пришлась ему по душе. Зельде она понравилась еще больше. Молодожены расстались с Хизер, строя планы о путешествии.

Лора наложила вето на предложение мистера Ханнана выделить Фаустам свой личный самолет.

— Налоговая служба съест тебя с потрохами, — покачала она головой.

— Фауст работает у меня.

— Он возглавляет «Приют грешников».

— Я куплю ему самолет.

— Нет, не купишь.

Лоре пришлось позвать на помощь Рея Синклера. Сдавшись наконец, он посмотрел на Хизер.

— Жаль, что ты не работаешь у Фауста.

Та ничего не сказала. Хизер уже раз отказалась, а мистер Ханнан давно понял, что она никогда не меняет свое решение. И дело было не в том, что ей очень уж нравилась работа в «Эмпедокле». Просто у Хизер возникло в отношении Габриэля Фауста дурное предчувствие, от которого никак не удавалось избавиться. Когда она выложила материалы, обнародованные в 2000 году кардиналом Ратцингером, Фауст опытным взглядом изучил почерк сестры Лусии.

— Похоже на подлинник.

— Разумеется, это подлинник, — уверенно заявила Зельда.

— Сестра Лусия сейчас в Фатиме?

Хизер объяснила, что Лусия удалилась в монастырь кармелиток в Испании, а ее орден придерживался очень строгого устава.

— Плохо. Как она отнеслась к обнародованию тайны?

Хизер предоставила ответить на этот вопрос Зельде. Ее рассказ оказался более или менее точным. Хизер была рада, что женщине предстояло работать вместе с мужем в «Приюте грешников». Тем временем мистер Ханнан вызвал из Саут-Бенда Дункана Стройка, чтобы обсудить проект здания для нового фонда. А пока что Фауст временно устроился в комплексе «Эмпедокл».


Многочисленные полицейские бригады завершили осмотр места преступления, и роковой номер гостевого дома приготовился снова принять постояльца. Отец Берк связался с родственниками Брендана в Ирландии, и было принято решение похоронить убитого священника в Нью-Гемпшире. Мистер Ханнан получил разрешение вырыть могилу рядом с гротом, где после отпевания в церкви Святого Кирилла останки отца Кроу и предали земле. Момент был очень тягостный. Голос отца Берка оставался твердым, когда тот говорил о покойном друге в церкви, но над могилой дрогнул; на мгновение показалось даже, что вот-вот появятся слезы. Отец Кручек подошел к нему сзади, забрал книгу и дочитал молитву. Взяв себя в руки, Берк окропил гроб святой водой, затем попросил присутствовавших сделать то же самое, и кропильница пошла по кругу. Вскоре все направились в административный корпус. Хизер шла вместе с двумя священниками.

По распоряжению Лоры накрыли стол. Поминки проходили странно. Один лишь отец Берк хорошо знал покойного.

— Я чувствую себя виновным в смерти отца Кроу, — объявил мистер Ханнан.

— Чепуха, — возразила Лора.

— Он был бы сейчас жив, если бы я не убедил его приехать.

— Это сделала я.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Мистер Ханнан поинтересовался, не нанять ли частных детективов, чтобы разобраться в случившемся.

— Нат, этим уже занимается полиция.

— И что ей удалось узнать? Ровным счетом ничего.

А теперь еще появилась эта статья, в которой Винсент Трэгер представал фанатиком, бывшим сотрудником ЦРУ, разочаровавшимся в жизни и ставшим на путь преступлений. Судя по всему, мистер Ханнан решил, что объяснение трагической гибели Брендана Кроу найдено.

Хизер молчала. Если кто-то и верил в то, что Трэгер не убивал отца Кроу, так это она. Они вместе обнаружили тело. Теперь Хизер понимала, что Трэгер реагировал на уровне профессиональных рефлексов. Он не пустил ее в номер следом за собой, но все же не смог оградить ее от жуткого зрелища. Затем Трэгер отослал ее бегом в главное здание.

Гадает ли человек, убивший отца Кроу, — а это был тот, кто уехал на машине Винсента Трэгера, — почему в прессе ни словом не упоминаются бумаги, за которыми он приходил? Не мучается ли он мыслью, что напрасно погубил чью-то жизнь?


Вечером, приехав домой, Хизер поставила машину в гараж. Когда створка ворот поехала вниз, девушка услышала, как в доме открылась дверь. Винсент Трэгер с ней поздоровался.

III «Нет, имеем»

Монреаль находился близко и в то же время достаточно далеко, и Анатолий расслабился, чувствуя, что на этот раз ему удалось перехитрить противника.

В момент, когда в Риме Трэгер подошел к столику, заметив, как казалось Анатолию, его мастерскую слежку, дело едва не приняло очень крутой оборот. Странно, как дружелюбно общались они между собой, ностальгируя по временам самозабвенной вражды. Анатолия так и подмывало поведать Трэгеру о годах озлобленности на жизнь, проведенных на юге, в основном в Одессе и частично в Ялте. Он побывал в мемориальном доме Чехова, ставшем в последние годы объектом паломничества. В Советском Союзе писателя чтили, вышло новое полное собрание сочинений, включавшее переписку. Замечательные путевые заметки, посвященные поездке на сахалинскую каторгу, коммунистическая партия использовала как еще один аргумент против царского режима. Как будто в Сибири что-то изменилось в годы советской власти, которые считались теперь черными страницами в истории России. Но чего Анатолий так и не смог понять, так это отношения Чехова к православной церкви.

Официальная позиция гласила, что Чехов был как минимум сомневающимся, если не убежденным атеистом, однако в это едва ли верили те, кто хорошо изучил его наследие. И вот теперь отпала политическая необходимость в подобном подходе. Но что предложили взамен? Ничто в творчестве Чехова, особенно его восторженное отношение к монастырям и поздний рассказ «Архиерей», не подкрепляло позицию партии. Ну и что с того, что Чехов редко ходил в церковь, что с того, что он не соблюдал посты: этот человек страдал тяжелой болезнью, медленно умирал от чахотки. «Монах Антон», — говорил сам про себя Чехов в последние годы жизни в Ялте. Вот Толстой — совершенно другое дело, он просто обезумел. Истинную веру можно найти только среди крестьян. Чехов как врач достаточно общался с ними и, вероятно, лучше понимал их мысли.

Анатолию пришлось работать в Риме, и он с ужасом и восторгом читал Солженицына, когда того запретили в России, и ненавидел писателя за то, что он дал в руки врагам своей родины столь мощное оружие. Что ж, глупец перебрался на Запад, где его постигло полное разочарование. А он-то думал, что попал в Царство Христово. И вот теперь Солженицын вернулся в Россию, к заслуженному забвению.

От сна Анатолия пробудил переворот в Кремле, когда этот деятельный болван Горбачев разрушил систему, которой был обязан всем. Разумеется, в свое прежнее ведомство Анатолий не вернулся. Он предпочел стать вольным стрелком, но со связями в официальных структурах. У Трэгера был Дортмунд, у Анатолия был Лев Паков. Именно Паков предложил организовать похищение Дортмунда. Он предоставил отчет о работе Трэгера в ЦРУ, который и скормил средствам массовой информации для нейтрализации противника. Теперь, если Трэгеру вздумается вынырнуть где-нибудь на поверхность, он окажется по уши в дерьме.

Указав на Трэгера как на человека, расправившегося со священником из Рима, Анатолий открыл для себя новую возможность.

Паков нетерпеливо выслушал рассказ Анатолия о смертях в Ватикане.

— Мы не имеем к этому никакого отношения, — сказал он.

— Нет, имеем.

Если глаза — зеркало души, то у Пакова души не было. Когда этот человек в последний раз выражал хоть какие-то чувства? Вероятно, когда в последний раз их испытывал. Многие мужчины по моде брили голову наголо, чтобы добиться эффекта, который Пакову дался естественно. Трудно было представить, что на этом блестящем шаре когда-либо росли волосы.

— Ты?

— Да.

Анатолий не ждал награды вроде ордена Ленина, но Паков мог бы и похвалить его за дерзкую и стремительную операцию.

— С какой целью?

— Чтобы получить эти проклятые отчеты о покушении на Иоанна Павла Второго. И доказать, что мы не имеем к этому отношения.

— Странный ты выбрал способ. Добыл документы?

— Ты же знаешь, что нет.

— Это ставилось в задачу Чековскому.

— Чековскому!

— Так в чем же дело? Хочешь попробовать снова?

Мысль заманчивая, но если у Анатолия и возникнет желание предпринять еще одну попытку, Пакову он наперед ничего не скажет. В тот день все прошло гладко. Охранника в соборе пришлось убить по необходимости; его смерть не несла никакого послания. Но государственный секретарь, опубликовавший снисходительные заметки о современной России, получил по заслугам. Его помощник? Что ж, он ему потворствовал, этим все сказано. Осведомитель предупредил Анатолия, что документ забрал Магуайр. И вот тут все пошло наперекосяк. Анатолий заставил кардинала умолкнуть навеки, и вдруг на лестнице, ведущей на крышу, послышались шаги. Со всей остротой встал вопрос бегства. Ватикан предпочел замять кровавые события, и это обстоятельство убедило Анатолия в том, что даже преждевременно завершившаяся операция возымела действие. И вдруг последовал сокрушительный удар.

«Документы находились на вилле Магуайра».

Фраза прозвучала стихотворной строфой, однако Анатолий не оценил ее прелести. Он тупо смотрел на сообщение без подписи, пришедшее по электронной почте. С какой целью его отправили? Чтобы поставить в известность? Поиздеваться? Анатолий пришел в бешенство. Если и был момент, когда он хотел повторить операцию, то именно тогда.

Анатолий кипел от ярости. Он потерял осмотрительность. Как раз тогда Трэгер перевернул все с ног на голову, стал следить за ним, а затем открыто подошел к его столику.

Анатолий узнал, что Трэгер и Карлос Родригес, глава службы безопасности Ватикана, обращались в архив за каким-то документом.

— Они его получили?

— Того, что они искали, не оказалось на месте.

Так куда же пропали бумаги? Тем, кто спугнул Анатолия на крыше Ватиканской библиотеки и сорвал операцию, оказался ирландский священник Брендан Кроу. Его назначили исполняющим обязанности префекта. Анатолий спросил себя: как человек, отвечающий за архивы, поступит с документом, которому в архиве находиться небезопасно? Разумеется, Трэгер расспрашивал Кроу. А затем тот внезапно вылетел в Америку. Это могло означать все, что угодно, до тех пор, пока Трэгер не помчался в погоню. Анатолий последовал за ним.

То, что произошло в гостевом доме «Эмпедокла», повторило нелепый провал операции в садике на крыше Ватиканской библиотеки. Анатолий только проник в номер, как послышались шаги. Он спрятался в спальне, но когда Кроу закрыл за собой входную дверь, вышел из укрытия с ножом в руке.

— Где он?

— Кто вы такой? — гневно спросил священник.

Анатолий приставил ему к груди острие. Он не ожидал сопротивления. Кроу резко вскинул руку, и оружие отлетело в сторону, затем толкнул Анатолия — тот попятился в спальню и упал, наткнувшись на кровать. Через мгновение священник уже стоял над ним — с ножом. Кроу протянул его древком вперед.

— Забирайте и уходите отсюда.

Анатолий взял нож, и на этот раз клинок вошел в тело. Даже раненый, Кроу сражался. Наконец, обессилев, словно истекающий кровью бык, он рухнул на кровать. Анатолий стоял над телом, пытаясь отдышаться. И тут, о господи, снова шаги!

Тонкий ход — бежать к машине Трэгера. Покинув «Эмпедокл», Анатолий проехал с полмили, свернул с дороги и стал ждать. Разумеется, вскоре мимо промчался автомобиль, за рулем которого сидел Трэгер. Вернувшись на шоссе, Анатолий поехал следом.

Он собирался нанести последний удар в той гостинице, в Кембридже, однако Трэгер, тертый калач, вероятно, почувствовал опасность. И Анатолий его потерял.

После этого он поставил себе целью отомстить противнику. Ее он добился, предав огласке послужной список Трэгера, который до того был засекречен. Довершило дело то, что тот в момент убийства ирландского священника находился в «Эмпедокле», после чего бежал с места преступления.

Анатолий решил: если на Трэгера удастся повесить еще и ватиканские смерти, можно будет вернуться в Одессу и попробовать снова уйти на покой. А пока что он чутко прислушивался к новостям, приходившим с той стороны прозрачной границы, собираясь передохнуть в Монреале.

IV «Ты упорно игнорируешь мой вопрос»

— Джон, извини, что все так вышло.

В ответ Джон Берк только обнял сестру за плечи. Они приехали в международный аэропорт Логан, откуда Джону предстояло отправиться обратно в Рим. Он отказался от настойчивого предложения Игнатия Ханнана снова воспользоваться его личным самолетом. Один раз ради интереса можно было слетать, но не стоило превращать это в привычку. К тому же тогда Джон разделял новые ощущения с Бренданом.

Каждое расставание печально в той или иной степени.

— Жаль, что я не смог еще раз навестить маму, — сказал Джон.

Настал черед Лоры промолчать.

— У нас еще есть время что-нибудь выпить, — наконец сказала она.

Джон уже сдал багаж и получил посадочный талон, впереди его ждал муторный контроль. Он с радостью ухватился за предложение сестры.

Они уселись за столик и сделали заказ, окруженные гулом разговоров, суетой, бесконечными невнятными сообщениями. Лора повернулась к брату.

— Итак, что ты на самом деле думаешь о Рее Синклере?

— То, что вы будете счастливы вместе. Уже наметили дату?

Она откинулась назад, печально улыбаясь.

— «Точная дата бракосочетания еще не назначена». Меня всегда поражала эта фраза в объявлениях о помолвках. Она оставляет место для сомнений.

— Вы могли бы венчаться в Риме.

— В Санта-Сусанне?

Джон рассмеялся. Зельда и ее новый муж добавили событиям последних дней комическую нотку.

— Джон, как тебе мой выбор? Тебе нравится Рей?

— Я одобряю все, что ты делаешь.

— Ты упорно игнорируешь мой вопрос.

— Мне нравится Рей. Очень нравится.

Произнеся эти слова вслух, он вроде и сам в них поверил. Однако на деле он не знал, как относиться к Рею. Джону показалось, что со стороны Лоры чувства гораздо сильнее, и это его немного задело. Очень большое впечатление на него произвел тот очевидный успех, которого добилась Лора. В «Эмпедокле» ничто не делалось без ее санкции. И Рей, похоже, принимал это как должное.

— Хорошо. — Лора взяла брата за руки. — Помолись за нас, ладно?

— Я вспоминаю тебя и маму в каждой мессе.

— А Рея?

— Теперь и его.

Лора пригубила коктейль.

— Ты не находишь, что Нат подавляет всех вокруг?

— По-моему, ты крепко держишь его в своих руках.

— Я рада, что ты не уступил его настойчивым уговорам и отказался от личного самолета.

— Сколько у этого человека денег?

Лора выразительно закатила глаза.

— Если я скажу, ты все равно не поверишь. К тому же общий размер состояния постоянно меняется. Как правило, в большую сторону.

У Джона мелькнула мысль, сказать ли сестре, что отец Кручек описал Игнатия Ханнана как католического клоуна. Он решил воздержаться.

— Мне понравилась Хизер.

— Наша домашняя святая.

— Ее обратил в католичество Кручек. Он от нее без ума.

— Я только боюсь, как бы она не сбежала в какой-нибудь монастырь.

— Монастырь хуже смерти?

— Я думаю об «Эмпедокле».

Они допили коктейли, и Лора, проводив брата, крепко его обняла. Джон потрепал ее по спине.

— Сестренка, любое расставание немного печально.

Когда он направился к самолету, в глазах Лоры появились слезы.


Джон ни разу не пересекал Атлантику по воде. В наши дни так поступают немногие. Когда-то подобное путешествие представляло собой полное опасностей многомесячное плавание в открытом море. Люди жалуются на долгие переезды на междугородных автобусах, и можно только вообразить, каково неделю за неделей носиться по волнам, не имея представления о том, что ждет впереди.

Тайна семьи. Все эти предки, о которых Джон понятия не имел. Он еще знал имена дедов и бабок, а что было до них… Мысль о безымянных поколениях, уходящих к заре истории, наполняла могучим смыслом понятие преемственности жизни. Стоило какому-нибудь одному звену в этой длинной цепочке не сложиться, и они бы с Лорой не появились на свет. Теперь их осталось только двое, и если сестра не выйдет замуж и не родит детей, род оборвется.

Джон дремал, стараясь не отвлекаться на неудержимо притягивающие взор пустые фильмы, которые крутили на экранах. В голове сменяли друг друга бессвязные обрывки воспоминаний об Америке. Кручек. Джон улыбнулся. Молодые священники снисходительно относились к старшему поколению: в конце концов, оно оказалось замешано в неразбериху, последовавшую за Вторым Ватиканским собором. Но были и непоколебимые столпы, как Кручек.

— Вы преподавали философию? — спросил у него Джон.

— Да, я вел несколько курсов.

— И каких же?

— Ну, обычных для семинарии. Тех, которые больше никого не интересуют. Хуже того, я был томистом.

— И это после Лувенского университета?

— В наши дни можно быть кем угодно после чего угодно. Все умерло и мхом поросло.

— Сейчас все это возвращается, — возразил Джон.

— Само учение было и остается истинным. Я говорю о том, как оно принимается или не принимается. — Эта мысль вернула Кручека к Хизер. — Церковь не заслуживает таких обращенных. С другой стороны, обращенным не нужна церковь.

Он имел в виду, что обращение является благодатью.

— Вы защитили докторскую диссертацию в Лувенском университете, — сказал Джон.

— Да.

— И по какой теме?

— Как давно я уже не думал о таких вещах, — усмехнулся Кручек. — Темой моей диссертации была феноменология Эдит Штайн.

— Понятно.

— Лувенский университет — один из очагов феноменологии, по крайней мере был таковым. Сюда в конечном счете благодаря одному изворотливому францисканцу попали бумаги Гуссерля.[89] Что вам известно о Мерсье?[90]

— Немного.

— А, превратности судьбы. Почитайте жизнеописание этого человека, составленное Давидом Буало. Старый спор разыгрывают снова и снова. Я учился вместе с Уипплом и Соколовски.[91] Полагаю, о них вы тоже не слышали.

— У меня такое чувство, будто я провалился на экзамене, — рассмеялся Джон.

— А я по большей части чувствую себя трупом.

Беседовать с Хизер оказалось гораздо труднее. Джон в отчаянии спросил, что она читает.

— Фому Кемпийского, — Хизер помолчала. — И Ориану Фаллачи.

— Какое странное сочетание! В Италии ей предъявлено обвинение за оскорбление мусульман.

— Если то, что она говорит, правда, какое же это оскорбление?

— Чтобы это понять, нужно жить в Европе.

Ну, возможно, слово «понять» не совсем подходило. Во время своего визита Джон успел узнать о борьбе с растущей иммиграцией в Штаты из стран Латинской Америки, однако Европа стояла перед лицом более радикальной проблемы. Известно ли Хизер про сражение при Лепанто?[92]

— Я читала стихотворение Честертона. Не могу сказать, что поняла его.

— А что, если все битвы, все Крестовые походы захлестнет вместе с Европой исламское наводнение? — Джон рассмеялся. — Кажется, я начинаю говорить, как религиозный фанатик.

— Нет, как Ориана Фаллачи.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I «Кажется, я задремал»

Епископа Катену, который дремал на каменной скамье в саду под пальмой, заложив пальцем страницу в требнике, пришлось потревожить.

Первой реакцией на известие о смерти Брендана Кроу была мысль о торжестве справедливости, однако епископ посчитал ее недостойной и прогнал прочь. Однако следом пришли другие недостойные мысли.

Несомненно, из ватиканских архивов пропали документы. Слухов на этот счет ходило множество, в том числе противоречивых, однако повод их был очевиден. Катена пришел к заключению, что похитили письмо сестры Лусии, третью тайну Фатимы. И не кто иной, как Кроу. Который затем улетел в Америку.

— Трепанье, — высказал догадку Харрис.

— Но почему?

Харрис кашлянул.

— Быть может, Кроу решил, что Трепанье лучше распорядится бумагами.

Теперь, когда это предположение было высказано вслух, Катена ощутил нечто вроде облегчения. С тех самых пор, как Жан Жак Трепанье ворвался на сцену, епископа не покидало чувство, что над братством нависла угроза. Он слишком долго пробыл в Европе и растерял свойственный американцам дар предпринимательства, умение подавать себя. Его общество превратилось во что-то столь же пыльное и несущественное, как дикастерии Римской курии, которые оно критиковало. Боже милосердный, подумать страшно, как поступит с тайным посланием благословенной Девы Марии фигляр Трепанье!

— И деньги, — добавил Харрис.

Деньги. Катена пристально посмотрел на Харриса. Тот закрыл глаза и кивнул — настоящий будда в человеческом обличье, маленький и толстый. Три искушения грозят человеку, посвятившему жизнь служению Господу: женщины, алкоголь и деньги. И тот, кто совершенно неуязвим перед двумя первыми, практически неизменно беспомощен перед третьим. Соблазн чувственного наслаждения, обузданный и подавленный в одной форме, способен неожиданно проявиться в другой, поработив душу. Неусыпная бдительность — вот ключ. Что касается пристрастия к выпивке, сейчас его более или менее объясняют болезнью, а не моральным дефектом. Однако оба этих порока, тяга к женщинам и к алкоголю, представляются конкретными, земными, гораздо больше свойственными человеку, чем искушение абстрактными деньгами.

Ибо деньги по сути абстрактны, в чем мы всё больше убеждаемся. От кусочков благородных металлов определенной формы и чеканки, которые нужно было носить с собой, — монеты прежних цивилизаций разбросаны по всему миру — мы пришли к бумажным сертификатам, к числам, записанным в книжке, и, наконец, — к набору цифр на экране компьютера. Теперь деньги каждого конкретного человека нигде и в то же время везде. Через любой банкомат в мире можно почерпнуть из своей казны, но где она? Этот вопрос больше не имеет смысла. Так почему же нечто столь эфемерное сбивает с пути истинного?

Катена размышлял вслух, а Харрис его внимательно слушал. Они встали и двинулись по гравию парковых дорожек, медленно из-за дородного брюшка Харриса. Они задержались у центрального фонтана, вода из которого скорее не текла, а нерешительно капала, затем прошли к дальней стене с вмурованными в камень терракотовыми фигурами.

— Отец Берк возвратился в Рим, — сказал Харрис.

Катене нужно было подумать. Молодой человек, вместе с которым Кроу улетел в Америку на личном самолете. И тут его осенило!

— Нет, — сказал Катена, словно развивая мысль. — Не Трепанье. Игнатий Ханнан.

Пораскинув мозгами, Харрис нашел предположение дельным.

— Поговори с отцом Берком, — поручил Катена. — Пришло время решительных действий.

— Берк живет в доме Святой Марфы. За ватиканскими стенами. — Харриса, убежденного седевакантиста, так и передернуло.

— Ты должен. Необходимо во что бы то ни стало развеять проклятую неопределенность. В чьих руках третья тайна и как с ней собираются поступить?


Харрис доехал до Ватикана на автобусе номер 64. Садился и выходил он с трудом из-за своих габаритов. Прибыв на место, Харрис постоял на виа делла Кончилияционе, глядя на величественный собор и изгиб колоннад, тянувшихся к нему двумя огромными руками. Харриса посвятили в духовный сан в соборе Святого Петра; сделал это сам Папа, настоящий Павел VI, а не двойник с непомерными мочками ушей.

Харрис направился налево, вошел под колоннаду и двинулся между огромными столбами. Дойдя до конца, он приблизился к воротам, которые охраняли двое швейцарских гвардейцев. Они козырнули, один шагнул вперед и попросил предъявить документы. Харрис достал из внутреннего кармана дароносицу. Юноша отпрянул, осенил себя крестным знамением, и Харрис прошел внутрь. Разыгравшаяся сцена показалась ему олицетворением того, во что превратилась церковь.

Он шел вперед, и вдруг громадные колокола собора забили полдень. Тотчас же вблизи и вдалеке его звон подхватили часовни и церкви. Харрис никогда прежде не видел дом Святой Марфы. Иоанн Павел II построил его для прелатов, как постоянно живущих в Риме, так и приезжающих на время, но здесь жили и простые священники, в том числе Джон Берк. Входные створки бесшумно раздвинулись, и Харрис оказался внутри.

— Отец Берк на обеде, — ответила женщина за столиком, указывая на закрытые стеклянные двери.

— Я подожду.

— Вас проводить в часовню?

Женщина отвела Харриса и оставила одного. Он подошел к окну, за которым виднелась старая внешняя стена Ватикана. Затем уселся в дальней части и, глядя на скинию, поймал себя на мысли, что не чувствует, будто находится в оплоте врага. Враг должен быть далеким, безликим. Во время войны солдаты братались в окопах, разом теряя воинственный пыл при виде таких же, как они, перепуганных мальчишек. Харрис закрыл глаза. Как же он устал. Как же он постарел.

— Святой отец?

Харрис вздрогнул, очнувшись. Молодой священник положил руку ему на плечо.

— Извините. Это вы меня спрашивали? Я Джон Берк.

— Да, да. Знаете, кажется, я задремал.

Лицо Берка чуть заметно омрачило разочарование.

— Ах, вы не ирландец.

Он объяснил, что имел в виду, покидая часовню, — Харрис услышал, как глухо стукнули о мраморный пол колени; сам же ограничился поклоном. Они прошли в пустынную столовую. Как оказалось, Берк решил, что Харриса прислали из Ирландии, чтобы узнать новости о священнике, который недавно умер в Америке.

— О Брендане Кроу, — сказал Харрис.

— Вы его знали? — Искра надежды.

— Далеко не так хорошо, как хотелось бы, — осторожно произнес Харрис.

Его не покидало ощущение, будто он разговаривает с человеком, который находится по другую сторону баррикад.

— Вы обедали?

Харрис неопределенно отмахнулся, но Берк подозвал маленькую деловитую женщину.

— Сестра, преподобный еще не ел. Сейчас не слишком поздно?

Открытая лучезарная улыбка. Можно принести суп и макароны. Тем временем Берк взял со стола бутылку и налил Харрису бокал вина.

— Надеюсь, вы не возражаете против красного.

— Вы спасли меня от голодной смерти. — Харрис улыбнулся, чувствуя себя самым желанным гостем.

— А теперь давайте к делу, — предложил Берк, проследив, как Харрис опорожнил тарелку супа и изрядно подъел макароны.

Снова наполнив бокал Харриса, он налил половину и себе.

— Вы упомянули Брендана Кроу, — заговорил Харрис. — До нас дошли очень тревожные слухи, будто он забрал с собой в Америку один в высшей степени важный документ.

— Какой документ?

— Еще раньше нам стало известно, что этот документ пропал из архива.

Похоже, Берк был искренне озадачен.

— Вы говорите «нам».

Момент истины. Харрис предполагал, какого здесь мнения о братстве Пия IX, если вообще есть какое-то мнение. Несомненно, радушие и гостеприимство испарятся бесследно, если он ответит искренне. К счастью, их прервал священник-коротышка, ростом чуть больше пяти футов, с длинными седыми кудрями, закрывающими уши.

— Отец Пувуар, — представил Джон Берк. — Вот кто нам нужен. Отец Харрис некоторыми вопросами поставил меня в тупик.

Берк поднялся из-за стола и улыбнулся Харрису.

— Отец Пувуар работает в архивах. Передаю вас в его надежные руки.

— Благодарю, отец Берк. Большое вам спасибо. — Харрис даже приветственно поднял бокал с вином.

Отец Пувуар подсел и посмотрел на Харриса бледными, безжизненными глазами.

— Вы поступили крайне неблагоразумно, придя сюда.

II Священник в семье!

Реми родился седьмым из тринадцати детей в семье, влачившей жалкое существование на маленькой ферме между Монреалем и Квебеком. Он рос тихим ребенком, раздражительно тихим: мальчик словно наблюдал со стороны за семьей, членом которой являлся. Подобно многим детям, маленький Реми представлял себе, будто его мама с папой на самом деле вовсе не его мама с папой, а братья и сестры — не братья и сестры. Он воображал себя подкидышем, которого взяли домой и воспитали, словно подобранную на улице собаку. Постоянное молчание Реми злило отца, и тот регулярно лупил сына, но, с другой стороны, он лупил всех своих отпрысков, а мать тем временем всхлипывала и молила о том, чтобы наказание поскорее закончилось. Возможно, имея в виду себя.

В школе Реми так и не вылез из своей раковины. Именно там, с удивлением узнав, что сверстники находят уроки трудными, он обнаружил, что ему знания даются легко. Но лучше было об этом молчать, и Реми молчал, изо всех сил стараясь занизить свои успехи до уровня одноклассников. Лишь аббат Гарнье догадался, что Реми не похож на остальных. Началось с того, что мальчик за какой-нибудь час выучил все латинские фразы, которые должен знать прислужник в алтаре, и бойко затараторил, словно на родном языке. Отец Гарнье навел справки в школе. Реми Пувуар? Успеваемость средняя, может быть, даже ниже средней. Священник отвел Реми к себе в кабинет и угостил кофе.

— Ты хочешь изучить латынь?

Реми насторожился. Доброта и ласка были для него внове. Подумав, он все же кивнул.

И началось. Реми и священник словно заключили сговор. Пувуарам незачем было знать, что в их семье вырос по крайней мере один одаренный ребенок. Реми изучил латынь и греческий, и отец Гарнье с трудом скрывал радость, когда мальчик по прошествии года читал в подлиннике «Илиаду». Теперь он иногда заводил с воспитанником разговоры о духовном сане.

Отец Гарнье делал упор на знание, на пути, которые откроются перед Реми. Где еще мальчик из бедняков получит такое образование? Только в семинарии. Визит представителя церкви сразил Пувуаров наповал.

— Реми?

— Господь призывает его в священнослужители, — торжественно промолвил аббат Гарнье.

Священник в семье! Внезапно все годы нужды и лишений показались ненапрасными.

Реми поступил в младшую семинарию в Квебеке, а затем и в старшую. Как и в школе, он заметил, что другие испытывают трудности, которые были ему неведомы. Разумеется, Реми не говорил об этом вслух, но теперь уже не старался подражать окружающим. Без особых усилий он постиг философию, а затем богословие, шаг за шагом приближаясь к духовному сану. Впервые увидев сына в сутане и с тонзурой, выбритой на макушке, родители стали относиться к Реми с благоговением. Он нисколько не удивился бы, если бы они попросили у него благословения. Через несколько лет, в двадцать три года, Реми был рукоположен в священники — для него ввиду возраста было получено особое разрешение. Духовный сан явился не конечной целью, а смыслом существования. Ему нравилось учиться. Его отправили в Католический институт в Париж. Затем Реми поступил в Национальную школу хартий.[93] Он часами просиживал в Национальной библиотеке. Именно там Реми познакомился с Фернаном.

Благодаря Фернану он выучил арабский, показавшийся ему проще, чем древнееврейский. Несколько лет подряд Реми ходил по улицам Города света, из общежития на занятия или в библиотеку, ничего не замечая вокруг. Фернан дал ему некоторое представление о столице, но Реми казалось непростительной тратой времени часами просиживать в кафе, беседуя ни о чем и наблюдая за прохожими. Сам он говорил мало, но слушал много. Сначала франко-канадское произношение вызывало вопросы, но уже через неделю Реми говорил правильно, как парижанин. Во время учебы он будто надевал маску, превращаясь в совершенно другого человека, и со временем настоящий Реми Пувуар потерялся среди ролей, которые выучился играть. Фернан отвел его в масонскую ложу. Вот в чем заключалась его задача: в разрушении христианского мира, в изгнании суеверий, чтобы потом вести немногих избранных к совершенству, к поклонению Великому архитектору. До сих пор знакомство Реми с масонством ограничивалось «Войной и миром» и де Местром.[94] Он согласился на посвящение с той же целью, с какой согласился поступить в семинарию: чтобы учиться. Когда Фернан возвратился в Каир, Реми очень переживал разлуку.

В общежитии, где жил Реми, поселился Ладислав, священник из Польши, который приехал поступать в Национальную школу хартий. Он обратился за советом к Реми, и тот с наслаждением сыграл роль наставника, хотя на самом деле был лишь на несколько лет старше Ладислава. В те времена поляков редко отпускали учиться за границей. Ладислав относился к коммунистическому режиму без враждебности. И неудивительно. Новичок рассказывал, о том, как партия отправляет молодежь учиться на священнослужителей, чтобы в будущем контролировать церковь, и у Реми возникало ощущение, что Ладислав говорил о себе самом. Молодые люди чувствовали, что находятся по разные стороны баррикад. Получив диплом и попав в Ватиканский архив, Реми по-прежнему поддерживал связь с Ладиславом — впрочем, скорее наоборот. После избрания Иоанна Павла II Ладислав приехал в Рим, надеясь теперь, когда его соотечественник занял престол Святого Петра, получить должность в Ватикане. Увы, Кароль Войтыла знал о связях просителя с польскими спецслужбами; для Ладислава архивы были закрыты.

— И что ты будешь делать?

Ладислав задумался. Польша изменилась; теперь ему не хотелось туда возвращаться. Но куда устроиться безработному палеографу? Ладислав устроился в Гёте-институт в Риме. Они с Пувуаром ужинали вместе по крайней мере раз в неделю.

III И они вылетели в Фатиму

Перед тем как отправиться с Зельдой в Фатиму, Габриэль Фауст устроил то, ради чего и был назначен директором фонда «Приют грешников».

Инагаки повторил название.

— Похоже на тюрьму.

— Ни в коей степени, дорогой мой друг. Больше того, как раз наоборот. Мы забудем заботы, которые до сих пор обременяли нашу жизнь.

Молчание в трубке. Фауст постоянно наказывал себе сдерживаться, однако недавние перемены в финансовом положении разбудили в нем давно спавший восторг, заставив забыть об осторожности — о том, к чему сам призывал Инагаки.

— Вот что тебе предстоит сделать, — сказал Фауст.

На столе перед ним лежал список, составленный Бренданом Кроу. На втором пункте Инагаки его прервал.

— Ты хоть представляешь, где находятся эти картины?

— Раз уж об этом зашла речь, представляю. — Фауст зачитал приведенные города и музеи.

— А первые две отделяют друг от друга шесть тысяч миль.

Габриэль постарался рассеять беспокойство давнишнего напарника и подельщика.

— Разумеется, дорожные расходы приплюсуют к твоему гонорару, так же как и текущие за все время выполнения работы. И, полагаю, можно будет повысить жалованье. Скажем, удвоить.

— Ты пьян.

— Нет, я женился.

— Женился! — опешил Инагаки.

— Возможно, ты вспомнишь имя. Зельда Льюис.

— Делакруа.

— Совершенно верно.

— Жена может не давать показания против своего мужа, — заметил Инагаки.

— А как поживает миссис Инагаки?

— Никакой миссис Инагаки нет.

— Что ж, теперь ты сможешь ее себе позволить.

Разговор выдался долгим: Фаусту пришлось один за другим снимать слои скептицизма и осторожности, чтобы добраться до самых потаенных глубин души Инагаки, привыкшего не доверять никому.

— Я хочу получить все в письменном виде, — сказал Инагаки.

— Разумеется, ты получишь все в письменном виде. И какую сумму указать, чтобы отметить подписание договора?

После долгих лет нищеты величественная щедрость давалась Габриэлю легко. Одна уже женитьба на Зельде, учитывая ее приданое, явилась более чем полным ответом на его молитвы. Габриэль достиг возраста, когда финансовая стабильность приобретает решающее значение. В молодости ему удавалось без труда переносить длительные полосы голого безденежья, потому что у него оставалось будущее, полное надежд и грез. Увы, жизнь показала, сколь неуловимыми бывают объекты мечтаний и надежд. Теперь ему хотелось чего-нибудь надежного, пусть и скромного. Неудивительно, что люди постоянно подстраиваются под свои счета. Когда у алтаря Санта-Сусанны Зельда стала госпожой Фауст, Габриэль буквально почувствовал, как с его плеч упала тяжесть постоянной тревоги за будущее. И вот теперь эта чуть ли не бездонная щедрость, которой Игнатий Ханнан одарил «Приют грешников». Потеряв зависимость от состояния Зельды, Габриэль открыл в себе новые глубины чувств.

— Бездонная, — сказал он, похлопывая ее по голому заду.[95]

— О Габриэль!

Вот уж правда, «О Габриэль!» Если это и есть второе детство, пусть не кончается.

И они вылетели в Фатиму. Первым классом.


В последнее время Габриэль изучил святыни, связанные с культом Девы Марии, и в первую очередь Лурд, к чему его подтолкнула копия грота перед административным корпусом «Эмпедокла». Она сохранила провинциальный дух оригинала, но, судя по фотографиям, это местечко переживало последствия бурного всплеска туристической индустрии, вызванного наплывом паломников. И дело было не только в клиниках, где тщательно проверялись мнимые целительские методики, но и в длинной узкой улице, ведущей к святилищу. Вдоль нее нескончаемыми рядами тянулись магазинчики, предлагавшие все мыслимые религиозные безделушки и сувениры. Поэтому, сойдя по трапу самолета в Лиссабоне и отправившись на заказанном автомобиле к месту явлений, Габриэль ожидал китча.

И был приятно удивлен.

Машина высадила чету у большой площади, через которую к церкви ползли пилигримы, многие во взятых напрокат наколенниках, чтобы испытание не казалось таким мучительным. Слева, у входа в церковь, высилось дерево, возле которого и происходили явления.

Войдя внутрь, Зельда опустилась на колени, и Габриэль, поколебавшись мгновение, последовал ее примеру. В состоянии эйфории, в котором он пребывал все последнее время, имитация набожности далась ему легко. Он уже привык сопровождать Зельду на мессу, и та нисколько не удивлялась, когда муж не подходил вместе с ней за причастием. Как оправдывала его Зельда?

— Мой первый супруг тоже не был католиком.

Ах вот как! Однако Габриэль сказал, что он католик.

— В каком-то смысле, — напомнила та. — Я знаю, что люди вроде бы неверующие все равно ощущают себя частью церкви.

Так, так.

— Только не стоит говорить об этом Игнатию Ханнану, — заметил Габриэль.

— Боже упаси.

Габриэль Фауст перекрестился. Он постепенно учился себя вести.

Они за несколько часов все посмотрели, везде побродили, после чего водитель отвез их в гостиницу «Синквентенариу». Там вечерами, пока Зельда читала или притворялась, что смотрит телевизор, Габриэль изучал документы, скачанные из Всемирной паутины перед отъездом. Здесь, в Фатиме, он накупил книг и убедился в том, что мысль, показавшаяся вначале безумием, на самом деле может обернуться вовсе не таким уж бредом. Но стоит ли тратить на все это силы?

Даже в нынешнем приподнятом настроении Габриэль не забывал одну фундаментальную истину: женившись на Зельде, он перешел от случайных заработков, едва позволявших сводить концы с концами, к достатку. С назначением на должность директора «Приюта грешников» его горизонты расширились экспоненциально. Однако все это его не удовлетворило. Сколько это — достаточно, когда речь заходит о богатстве? Габриэль уже ощущал некоторые странности, связанные с возможностью обладать. Состояние вложено в акции, рынок поднимается и опускается, всегда существует риск, что он обвалится, низвергнув Габриэля и всех остальных в яму, из которой он с таким трудом выбрался. Ему хотелось большего.

Поэтому он жадно читал книги и распечатки, которыми был завален стол гостиничного номера. Затем он достал перья, купил тушь и, после долгих поисков, несколько простых школьных тетрадок.

— Габриэль, что ты пишешь?

— Просто вспоминаю основы каллиграфии, любовь моя.

IV «В надежном месте»

Сначала он ездил на «тойоте» Хизер, но однажды его остановили. К машине подошел полицейский, с ног до головы в проклепанной коже. Трэгер опустил стекло.

— Это ваш автомобиль?

Трэгер протянул документы на «тойоту», надеясь, что прибегать к решительным мерам не придется. Полицейский захотел взглянуть на водительское удостоверение. Трэгер достал права.

Подошел напарник.

— Почему мы вас остановили? Эта машина числится в угоне.

— Числилась, нам ее вернули.

— Это мы уже выяснили. Извините за беспокойство.

Полицейский козырнул, второй вернул документы, не скрывая разочарования. Скучное выдалось дежурство!

После этого случая Трэгер попросил Хизер взять для него автомобиль напрокат. Вернувшись в ее дом, он долго объяснял, что да как.

— И где сейчас папка?

— В надежном месте.

Так и не дозвонившись до Дортмунда, Трэгер прямо ночью поехал к нему, чтобы выяснить, в чем же, черт побери, дело. Все секретные данные о его работе в управлении, словно кости, швырнули газетчикам. Если уж его бросили на растерзание волкам, пусть Дортмунд скажет ему это в глаза.

Дом стоял на косе в окружении четырех таких же летних домиков, но Дортмунд жил здесь круглый год. Пристань имелась, но лодки не было. Насколько знал Трэгер, Дортмунд вообще никогда ни на чем не плавал. Что тянет даже таких сухопутных крыс на берег какого-нибудь водоема? Наверное, ностальгия по материнской утробе.

Трэгер приблизился к зданию со стороны моря — добрался на плоскодонке с маленьким, но шумным мотором, которую позаимствовал у причала чуть дальше по берегу в сторону города. Когда впереди показалась цепочка домов, он заглушил двигатель. Нигде ни единого огонька, но времени — два часа ночи. Трэгер привязал лодку и крадучись двинулся вперед. Пока что высадка проходила успешно. Черт побери, где же собака Дортмунда? У него был здоровенный добродушный ретривер по кличке Марвин, которого хозяин считал сторожевым псом. Трэгер и Марвин давно подружились, так где же пес?

Трэгер остановился над пластиковой желтой полоской, зажатой дверью и трепетавшей на ветру. Освободив обрывок, он в свете луны понял, что такой лентой полицейские окружают место преступления. Трэгер быстро обошел дом, но, кроме маленького обрывка, ничего не обнаружил. Что здесь произошло?

Проникнув внутрь, Трэгер сразу же понял, что никого нет — ни Дортмунда, ни ретривера Марвина. Он осмотрел гостиную, четко поделенную надвое светом и тенью. Именно здесь он беседовал с Дортмундом несколько месяцев назад, перед отъездом в Рим. Трэгер ощутил желание отчитаться перед пустой комнатой, но ему нечем было гордиться. Он все-таки сказал Дортмунду, точнее, призраку Дортмунда, что, на его взгляд, все сводится к Анатолию.

Пустая гостиная захлестнула Трэгера волной грусти. В чем смысл бесконечного крестового похода, который он, Дортмунд, и другие вели столько лет? Старший товарищ умел абстрагироваться от ужасов своего ремесла, и Трэгер старался ему подражать. Он обвел взглядом пустоту. Дом казался могилой неизвестного агента. Черт возьми, да кто знает, что они в действительности сделали? Трэгер еле прогнал горькие мысли. Он доведет до конца начатое — в знак уважения к Дортмунду.

Отправной точкой заброски Трэгера в Рим стали убийства в Ватикане. Так. Убийства — дело рук Анатолия, значит, если его прижать, задание будет выполнено. А теперь появилось ощущение, что Анатолий обвел его вокруг пальца. Стоя в гостиной Дортмунда, Трэгер чувствовал, как тает уверенность в том, что именно бывший босс бросил его на растерзание. Дортмунд скорее бросился бы сам.

«Вот он я, — хотел сказать Трэгер, — полиция разыскивает меня за убийство, совершенное Анатолием».

А теперь выяснилось, что Дортмунда нет в единственном месте, где он хотел быть, в этом домике у моря. Который, судя по всему, недавно огораживали желтой лентой, как место преступления.

Трэгер оставил лодку у пристани, вернулся пешком к стоянке перед причалом и сел в арендованную машину.

На следующий день в газете «Вашингтон пост» появилась заметка, в которой со ссылкой на анонимные источники сообщалось, что бывший агент ЦРУ, разыскиваемый в связи с убийством священника в Нью-Гемпшире, теперь также подозревается в похищении своего бывшего начальника Гиллиана Дортмунда.

Трэгер представил, как Анатолий злорадно ухмыляется, сея дезинформацию.

Ночью он снова поехал в здание, где размещалась его контора, и поднялся на лифте на седьмой этаж. Отперев замок, Трэгер шагнул внутрь, и ему сразу же захотелось выскочить обратно.

Зажав лицо носовым платком, он прошел в кабинет.

Беа сидела в кресле посреди комнаты. Ее руки примотали к подлокотникам изолентой, рот залепили; взгляд застыл от ужаса. Ее убили выстрелом в лоб.

Трэгер заглянул за стол: ковер откинут, сейф зияет пустотой.

Уходя, Трэгер оглянулся на Беа. Жизнь столь прекрасной женщины оборвалась так мерзко. Агента снова захлестнуло ощущение тщетности усилий, то самое, что он испытал в пустом доме Дортмунда. Вспомнив неясные планы о будущем вместе с Беа, о нормальной жизни после этого задания, он пожалел, что разучился плакать.


Уже дома у Хизер Трэгер размышлял, не ставит ли под угрозу и ее жизнь.

Вернувшись домой, та сказала, что в «Эмпедокл» звонил какой-то Карлос Родригес и спрашивал Трэгера.

— Я должен отправляться в Рим.

— Никогда там не была.

У Хизер была странная особенность отвечать так, будто она одновременно вела два разговора.

— Как ты туда попадешь?

Трэгер посмотрел на нее. Она не спрашивала, полетит ли он на самолете; она гадала, как он поднимется на борт. Это вернуло их к мысли о том, что она никогда не была в Риме.

На следующий день Хизер сказала Игнатию Ханнану, что хочет поехать в Вечный город. Тот лишь пожалел, что девушка не заговорила об этом раньше, когда он пытался уговорить отца Джона Берка воспользоваться самолетом компании. Хизер сказала, что тоже сожалеет. Наконец Ханнан предложил ей один из самолетов «Эмпедокла». Сообщив об этом Трэгеру, Хизер добавила:

— Вот как ты попадешь в Рим.

V «Если вы смогли украсть, сможете и солгать»

Ему позвонили на сотовый, что было странно, поскольку никто не знал телефон. Джей взглянул на определившийся номер, однако код региона ничего ему не сказал.

— Отец Трепанье слушает.

— Жан Жак Трепанье?

— Будьте добры, скажите, кто это звонит?

— On peut parler français?[96]

— S'il vous plait.[97]

— Comme vous savez le soi-disant troisième secret de Fatima a été volé de la bibliothèque du Vatican.[98]

Джей ответил, что действительно слышал о пропаже документа.

— Он у меня.

Есть проблемы, которые доставляют истинное наслаждение тем, кто изучал нравственное богословие. Вроде бы нельзя совершать зло во имя блага, но как толковать случай, когда невинную жизнь можно спасти не совсем порядочным по большому счету средством? «Par example, — говорил профессор Коте, и его взор сиял надеждой на то, что ему удастся сделать релятивистов из всех своих студентов, — например, вы даете одному мужчине слово никому не разглашать то, что он болен заразной, смертельно опасной венерической болезнью. Он не обещает вам, что останется холостяком, и вы не ставите это условием неразглашения тайны. И тут ваша единственная очаровательная дочь объявляет, что согласилась выйти замуж за этого мужчину. Сдержите ли вы в этом случае свое слово?» В то время как все однокурсники громко заявляли, что в данных обстоятельствах они сочтут себя свободными от обязательства хранить секрет, один только Джей стоял на том, что принцип держать слово не знает никаких исключений. Кипели споры, на Джея обрушивались со всех сторон, а профессор Коте с удовольствием взирал на происходящее. Как только прозвенел звонок, Джей заявил, что он лгал, что он, разумеется, тоже нарушил бы обещание. А почему он лгал? Они договорились об этом перед уроком с профессором Коте. Коте взорвался в негодовании. «Я лгу, или принимая это утверждение, или отрицая его», — торжествующе заявил Джей.

Берегитесь казуистов — вот главный урок, который усвоил Джей из курса нравственного богословия. Случаи и примеры, выдуманные для обсуждений в классе, сводят мораль к игре. Он один отверг знаменитый принцип двойного эффекта, обычную уловку, позволяющую обойти запрет на злодеяние. «Я не собираюсь убивать неродившегося младенца, удаляя злокачественную опухоль матки; я хочу спасти жизнь матери, но не хочу смерти ребенку, как бы неразрывно ни были связаны эти два события». И снова Джей один восставал против подобных отговорок. «Спасите обоих!» — кричал он.

— Это невозможно.

— Для Бога нет ничего невозможного.

— Хирург — не Бог.

— Именно это я и хочу сказать.

Однокурсники не любили Джея, а он упивался их отношением к себе. И вот впервые в жизни, в реальном мире он оказался перед подобной проблемой.

— Как документ попал к вам в руки? — спросил Джей звонившего.

— Не будем вдаваться в подробности.

— Если вы смогли украсть, сможете и солгать. Откуда мне узнать, что это подлинник?

Задавая последний вопрос, Джей уже пересек черту, и он это сознавал. Он торговался с вором, но ведь речь шла о третьей тайне Фатимы!

— Вы в этом убедитесь, — заверил его неизвестный.

— Что вы хотите?

— Четыре миллиона долларов.

— Это же абсурд! — рассмеялся Джей.

— Далеко не все так думают.

— Подождите!

Не все, но кое-кто, и Джей знал этого кое-кого. Его мысли лихорадочно метались от предположения к заключению, но позади маячило лицо этого кое-кого.

— Мне нужно время.

— Двадцать четыре часа.

Соединение разорвалось. Отняв телефон от уха, Джей уставился на него так, как Адам смотрел на яблоко, от которого только что откусил кусок. Наконец он убрал аппарат в карман.

Первым делом Джей направился в часовню и, преклонив колени перед изваянием Богородицы Фатимы, спросил у нее совета. Однако на самом деле решение Джей уже принял и сознавал это. Выйдя из часовни, он сел в машину и осторожно, двумя большими пальцами, набрал номер Игнатия Ханнана.

Лора Берк соединила Джея со своим шефом, несмотря на первоначальное заявление, что мистер Ханнан занят. Настойчивость в голосе Трепанье убедила ее в жизненной важности вопроса. Джей подождал. Бытие и смерть: те, кто работал в «Эмпедокле», недавно прочувствовали контраст между этими противоположными понятиями.

— Ханнан слушает.

— Это отец Трепанье. Я должен немедленно встретиться с вами.

— Святой отец, решите это с Лорой. Она заправляет всеми моими контактами.

— Она соединила меня с вами. Я скажу только вот что. — Джей сделал глубокий вдох. — Третья тайна Фатимы. — Еще один вдох. — Она у меня.

Простительное предвосхищение будущего события.

— Это невозможно.

Невозмутимый тон Ханнана спустил Джея с небес на землю. Почему он уверен, что у таинственного незнакомца действительно есть то, о чем он сказал? Не слушая доводы рассудка, Джей решил, что, если он хочет заручиться содействием Игнатия Ханнана, ему нужно будет объясняться подробнее. Кто еще не моргнув глазом выложит четыре миллиона долларов?

Как можно спокойнее Джей рассказал Ханнану о звонке. Напомнил, что известно о последних событиях в Риме. Незачем делать упор на значении документа. С тайной в руках они докажут, что так называемая публикация 2000 года была лишь частичной.

— Вас обманули, — с выводящим из себя спокойствием сказал Ханнан.

— Я убежден в том, что у этого человека действительно есть то, о чем он говорит.

Скептицизм Ханнана только подкрепил уверенность Трепанье.

— У него ничего нет.

— Да откуда вы знаете?

— Потому что документ уже у меня.

Джей ехал по шоссе в трансе. Проверяя зрение, пациента просят посмотреть прямо в луч света, при этом ослепленный глаз перестает видеть. Джей вел машину так, словно направлялся вот в такой же луч. Неужели он вскоре возьмет в руки тонкую школьную тетрадку, в которую сестра Лусия записала своим четким и аккуратным почерком сообщение, предназначавшееся для понтифика, сообщение неоценимой важности для католической церкви и всего мира? Кто согласится, что в публикации 2000 года содержалось нечто столь уж важное? Все действия Ратцингера, похоже, были направлены на то, чтобы принизить значение откровений, явленных простым верующим, чтобы настоять, будто ничего принципиально нового в послании нет. В катехизисе куда больше полезной для христиан информации, чем в этом якобы обнародованном документе. Казалось, благословенную Деву Марию просто отчитали за то, что Она напрасно отнимала их время. И единственный способ исправить подобное положение дел — сравнить преданное огласке с самим документом. С тем самым документом, который, по невозмутимому утверждению Ханнана, в настоящий момент находился у него в руках.

Охрана у ворот отказалась пропустить Джея без предварительного звонка в управление. Понятное дело, после недавних событий меры предосторожности многократно усилили. Джея попросили посмотреть в объектив видеокамеры.

— Все в порядке, — сказала Лора Берк, и ее голос донесся словно из ниоткуда. — Добро пожаловать, отец Трепанье.

Поблагодарив видеокамеру, Джей въехал в ворота и направился к административному корпусу.


Как больно в такой исторический момент оставаться сторонним наблюдателем. Словно простому зеваке, Джею хотелось протиснуться в первые ряды и оказаться у самого стола. За столом стоял Габриэль Фауст.

— Мы ждали только вас, отец Трепанье.

С этими словами Рей Синклер отступил в сторону, подпуская Джея ближе.

Фауст начал с лекции. Он напомнил собравшимся о происхождении коллекций музеев, даже самых известных: захватчики тащили домой награбленные предметы искусства, военные трофеи. Способы, которыми галереи завладели многими ценностями, при ближайшем рассмотрении не выдерживали никакой критики. Фауст упомянул Амброзианскую республику в Милане.[99]

— Я подвожу к тому, что не намерен обсуждать, каким образом этот документ попал в руки «Приюта грешников». Главное, что он сейчас здесь, в целости и сохранности.

— Нет никаких сомнений в том, что этот документ подлинный?

Фауст кивнул, словно признавая справедливость вопроса Джея.

— Мики Инагаки, ведущий специалист в этом вопросе и, кстати, мой друг, провел тщательное всестороннее исследование. — Фауст улыбнулся. — Это подлинник.

— Можно его осмотреть?

— Я понимаю ваше любопытство, святой отец, — заговорил Игнатий Ханнан.

Любопытство!

— Но, учитывая споры, кипящие вокруг документа, думаю, никто из нас не вправе его осматривать. Я собираюсь вернуть бумаги туда, где их законное место. В Ватиканскую библиотеку.

Джей не мог поверить своим ушам. Отдать спасенного ягненка обратно волкам? Да это же безумие! Теперь, когда появилась возможность раз и навсегда прояснить вопрос о полноте документа, обнародованного в 2000 году тогдашним кардиналом Ратцингером, ныне Папой Бенедиктом XVI. Джей заговорил тоном диктора с канала «История», перечисляющего сведения, которые телезрителям известны не хуже, чем ему самому.

Игнатий Ханнан оставался непреклонен. Он одобрил покупку, для того чтобы возвратить документ в Ватикан. Обсуждать больше нечего.

— Надеюсь, отец Трепанье, вы все понимаете.

— Вы меня переоцениваете.

Джей проводил взглядом Габриэля Фауста, отнесшего драгоценную тетрадку во временное хранилище, в служебный сейф «Эмпедокла». Подали напитки — казалось, все празднуют крушение надежд Трепанье. С ноющим сердцем Джей незаметно ускользнул, однако, когда он уже выходил из здания, его окликнули.

— Святой отец, можно вас на пару слов?

Это был Габриэль Фауст.

VI Ожидая, он размышлял

Анатолий не стал перезванивать Жану Жаку Трепанье. Он набрал номер телефона священника, сидя напротив входа в «Фатиму сейчас!» в машине, купленной по ту сторону границы. Разговаривая с Трепанье, Анатолий наблюдал за священником и понял, что рыбка на крючке. При любых обстоятельствах он собирался выжать хоть что-нибудь из этой безрадостной цепочки событий. Анатолий был из тех, кто шел к цели по головам. Он не давал своим действиям нравственной оценки, просто так его учили всю жизнь. Но проделать весь этот кровавый путь и обнаружить, что доставшийся ему документ — совсем не то? Воистину, это явилось суровым испытанием для угрюмой сосредоточенности и терпения, с которыми занимался все эти годы своим ремеслом Анатолий.

Он хотел получить отчет о покушении на Иоанна Павла II. Анатолий был убежден: тщательное расследование покажет, что Кремль не имел никакого отношения ни к его планированию, ни к организации. Профессиональную гордость агента оскорбляло то, что КГБ приписывали столь неуклюжую операцию. Ну как мог убийца рассчитывать затеряться в толпе на площади Святого Петра? Разумеется, Агджу немедленно схватили. Анатолий знал, как сам осуществил бы операцию. Он частенько приходил на место покушения и стоял там, глядя на одно здание на соседнем холме Яникул. Бывшая обитель августинцев располагалась совсем рядом, один из них вполне мог находиться в толпе на площади. Нет, идеальная позиция для убийцы была здесь, на крыше этого здания, в котором, как выяснил Анатолий, теперь размещался Североамериканский колледж. Консьержем работал соотечественник, который давно перебрался в Рим, но по-прежнему радовался любому случаю поговорить по-русски. Он проводил Анатолия наверх и вдруг принялся шарить по карманам. Куда же подевались ключи?

Анатолий помог ему в поисках, но, как оказалось, тщетно. Наконец консьерж поднял руки: что ж, есть еще один комплект.

Анатолий ушел с ключами в кармане.

Он словно сам шаг за шагом готовился к покушению. Если бы хоть кто-нибудь осмелился выступить с открытыми обвинениями, не составило бы никакого труда доказать, что действовали полные дилетанты.

Уже в Штатах, заверив перепуганную женщину в кабинете Трэгера, что он сохранит ей жизнь, если она покажет, где сейф, Анатолий откинул ковер за письменным столом и долго смотрел на циферблат. Затем выстрелил в замок и открыл дверцу. И вот наконец этот документ! Должно быть, Анатолий улыбался, когда обернулся. Над залепленным изолентой ртом глаза женщины широко раскрылись от ужаса, не отрываясь от дымящегося дула пистолета. Анатолий не хотел дольше ее мучить. Он подошел, приставил пистолет к ее голове и спустил курок.

И только тогда выяснил, что у него в руках оказался рассказ об откровениях, явившихся какой-то крестьянской девушке в Фатиме!

Ярость Анатолия немного улеглась, лишь когда он напомнил себе, что кое-кто хочет получить эти бумаги так же страстно, как он сам — отчет о покушении на Иоанна Павла II.

Анатолий представил себе, как снова проникает в Ватикан и предстает перед тем, кто занял место покойного Брендана Кроу, предлагая обмен. Он улыбнулся, восхищаясь своим дерзким планом. Расстался с ним Анатолий очень неохотно. Это было бы не умнее попытки Агджи смешаться с толпой на площади Святого Петра.

Но если не баш на баш, то деньги. Огромные деньги. Деньги решают большинство проблем: от человеческой алчности никуда не денешься. За последние несколько недель Анатолий узнал об Игнатии Ханнане намного больше, чем ему было нужно, и вот теперь это оказалось полезным. Однако и здесь напролом идти не стоило. Никто по своей воле не возвращается на место преступления. И тут Анатолий подумал о Жане Жаке Трепанье.

И Трепанье, заглотив наживку, отправился к человеку, располагавшему суммой, которую запросил Анатолий. Агент следовал за священником по шоссе, но в отличие от него не стал въезжать на территорию «Эмпедокла». Проехав дальше, он развернулся и стал ждать.

Ожидая, он размышлял о способах обмена. В таких случаях передача всегда — головная боль, вот почему похитители обычно приходят за вознаграждением, только убив заложника. Четыре миллиона долларов. Анатолий усмехнулся, вспоминая, что сумма пришла ему в голову во время разговора с Трепанье. Значит, то, что находилось у него в руках, действительно того стоило. Однако Анатолия не интересовали деньги как таковые. О, конечно, у него мелькнула мысль о жизни в достатке. В конце концов, он тоже человек, и ничто человеческое ему не чуждо. Счет в швейцарском банке, дача под Ялтой. Анатолий прогнал эту мысль: там он будет скучать так же, как скучал Чехов.

Анатолий жаждал отомстить — за организацию, в которой когда-то работал, за свою родину, какой она когда-то была. Он хотел показать Чековскому, как делаются такие дела. Дальнейшее будущее скрывалось в тумане, но его это не трогало. Анатолий потерял интерес к будущему.

Прошел час, и из ворот «Эмпедокла» выехала машина Трепанье. Тронувшись следом, Анатолий нажал кнопку повторного набора номера. Священник был последним, кому он звонил.

— Они у вас? — спросил Анатолий.

— Вы надеетесь получить деньги?

Интересно, на что похожи четыре миллиона долларов?

— Как вы их передадите?

Трепанье рассмеялся.

— Послушайте, я не знаю, кто вы такой и какой спектакль разыгрываете! — Ехавшая впереди машина вильнула в сторону в такт гневной тираде.

— У меня третья тайна Фатимы.

— Вот как? А может, и четвертая? Игнатий Ханнан уже обзавелся тем, что вы так любезно предложили мне купить.

Анатолий отключил негодующий голос. Сверкнув глазами, он посмотрел на преследуемый автомобиль. Ему очень захотелось нажать на газ, протаранить священника с язвительным голосом и столкнуть его в кювет. Вместо этого Анатолий проехал мимо, даже не взглянув на него, но в зеркало заднего вида проводив очередную исчезающую мечту.

У кого-то подделка: или у Ханнана, или у него. В таких вопросах Анатолий был несведущ. Нужно отправиться к тому, кто в них разбирается. К Реми Пувуару.

VII «Лора, я имела в виду совсем не это»

Похоже, Хизер очень не понравилось предложение Лоры отвезти ее в аэропорт, но в конце концов она согласилась.

— Лора, я и без того причинила тебе много хлопот.

— Много хлопот?

— С самолетом.

— А, это. Хизер, мы выкладываем большие деньги уже за одно то, что он здесь стоит.

Впрочем, Хизер и сама прекрасно знала финансовую сторону дела. Так или иначе, Лора заехала за ней и поразилась, увидев бородача, в котором угадала Винсента Трэгера.

— О господи! — воскликнула Лора.

— Все в порядке, — абсолютно спокойно промолвила Хизер. — Он летит со мной.

Лора с опаской посмотрела на человека, разыскиваемого по обвинению в убийстве отца Кроу, — обезумевшего агента ЦРУ, вставшего на путь преступлений. Как он заставил Хизер взять его на самолет «Эмпедокла»? Неудивительно, что девушка так упорно отказывалась от предложения подвезти ее до аэропорта. Лора вдруг подумала, что и она теперь в опасности.

Пока Трэгер укладывал вещи в багажник, Хизер отвела ее в сторону.

— Лора, все, что говорят об этом человеке, неправда.

— Хизер, он вынудил тебя взять его с собой в Рим?

— На самом деле это предложила я, — рассмеялась Хизер.

— И ты уверена…

— Лора, все это время Трэгер жил у меня.

Лора была сражена наповал. Хизер одна дома с мужчиной? Методы убеждения Трэгера приобретали новые очертания. Лора отшатнулась, поднимая руки.

— Лора, я имела в виду совсем не это.

И, к своему собственному изумлению, Лора ей поверила. Хизер по-прежнему была как не от мира сего. Наверное, она сможет сохранить невинность, даже если у нее дома разместится целый взвод солдат.

Лора отвезла Хизер и Трэгера в аэропорт, проводила до отдельного терминала для частных самолетов и представила первому и второму пилотам, Харди и Лорелу, как их называл Рей. Харди заканчивал с полетным планом, Лорел пригласил пассажиров в салон. Лоре стало стыдно, что она использует этих людей, чтобы помочь беглецу покинуть страну.

Она подождала, пока самолет вырулит к взлетно-посадочной полосе. Затем, еще через полчаса, наконец увидела, как он побежал по бетонке, набирая скорость, и изящно поднялся в воздух. Не так давно она сама летела в Рим вместе с Реем в этих же креслах, сочетая дело и греховное наслаждение. Выполняя задание Ната. Сейчас только она и Нат знали о поручении, данном Хизер. Лора сомневалась, что Хизер расскажет Винсенту Трэгеру.

По дороге в «Эмпедокл» Лора размышляла обо всем, что произошло после той судьбоносной поездки в Рим. Больше всего она поражалась, с какой легкостью приняла объяснение Хизер относительно Винсента Трэгера.

«Все это время Трэгер жил у меня». Пока полиция, ФБР и, вне всякого сомнения, родное ведомство Трэгера пытались выследить человека, которого описывали как обезумевшего убийцу, чьи навыки, в прошлом поставленные на службу родине, теперь — и так далее, и так далее… В неудержимом потоке информации трудно было не поверить, будто Трэгер повинен в смерти Брендана Кроу, хотя и оставалось неясно, как именно он его убил. В «Эмпедокле» других версий и не рассматривали. Несомненно, Хизер слышала все разговоры, знала о негодовании Ната, об усилении мер безопасности — слышала, но молчала. И Лора поверила словам Хизер о том, что Трэгер не чудовище, каким его представляют в прессе.

Однако беспокойство Лоры возрастало прямо пропорционально расстоянию от аэропорта, и к тому времени как она въехала в ворота «Эмпедокла», мысли ее уже были заняты текущими проблемами. Теперь всю свою созидательную энергию Нат направлял туда, где предстояло возвести «Приют грешников». Значительную часть земли «Эмпедокла» занимал лес, и архитектор выбрал идеальную площадку меньше чем в миле от административного корпуса, в дальнем конце территории. Нат сходил туда с Дунканом Стройком, выслушал его объяснения, затем хорошенько все обдумал, посоветовался с Лорой и велел приступать.

И разумеется, приступать немедленно. Новый комплекс должен был состоять из музея, часовни и административного здания. На первое время. Габриэль Фауст вел себя так, словно решения принимались где-то на противоположном конце земного шара. Странный человек. Сначала он показался стеснительным, понурым — безделушкой, привезенной Зельдой из поездки, но постепенно превратился в темпераментного эксперта, объясняющего непосвященным премудрости своего ремесла. Рукопись третьей тайны явилась настоящей удачей.

— Как вы о ней узнали? — спросил Нат, когда Фауст сообщил о похищенной из Ватикана папке. Естественно, Лора при этом присутствовала.

— Позвонили по телефону.

— Какой-то чудак?

— Именно так я и подумал. И положил трубку.

Фауст объяснил, с обилием ненужных подробностей, о мерах предосторожности, которые предпринял для встречи с неизвестным. На этом этапе он пригласил на сцену Ната. Продолжение было в высшей степени странным. Нат без разговоров выписал четырехмиллионный чек на получателя, и Габриэль Фауст в одиночку отправился на свидание. Все было обставлено мудрено, как при похищении. Фауста предупредили, что если приведет кого-нибудь еще, то поплатится жизнью. Через полтора часа герой вернулся в «Эмпедокл», сверкая глазами и прижимая к груди сокровище. После проверки он сделал заявление. Бедный отец Трепанье, казалось, вот-вот разрыдается от счастья.

И что теперь? Габриэль завел об этом речь с Игнатием Ханнаном.

— Это ведь краденая вещь?

— Ну, вы рассуждаете слишком прямолинейно. Как я уже говорил, в музеях полно экспонатов, скажем так, с очень сомнительным происхождением.

— Краденых?

Фауст пожал плечами.

— Краденых! — воскликнул Нат Ханнан. — Послание благословенной Девы Марии! Вот почему это преступление особенно кощунственно.

К этому Фауст оказался не готов. Объявляя о приобретении, новый директор «Приюта грешников» готовился купаться в лучах славы, ему же устроили настоящую взбучку.

— Почему не спасенных?

— Доктор Фауст, вы подготовили отчет? — вмешалась Лора. — С указанием на содержание документа?

— Немедленно этим займусь.

— Разумеется, сами вы прочитали послание, — продолжала Лора.

— Естественно.

— А эксперт, к которому вы обращались?

— Инагаки? Да.

— Кто-то еще?

Короткая пауза.

— Нет.

— Вы ответили не сразу, — заметила Лора.

— Я считаю жену своим вторым «я», а не кем-то еще.

— Зельда читала послание?

— О, нет. Нет! Но мы с ней его обсуждали. Как муж с женой.

Габриэль удалился, чтобы подготовить заявление, о котором говорила Лора.

— Ну?

Нат смотрел на нее, но Лора давно научилась определять, когда ему действительно нужен ее совет.

— Что ты собираешься сделать? — спросила она.

— Возвратить документ.


Возвратить не читая. У Игнатия Ханнана не было ни малейшего желания увидеть послание Богородицы, переданное через сестру Лусию и предназначавшееся Папе. Он искренне назвал кощунством то, как документ попал к нему в руки. После торжественного собрания драгоценный документ отправился в служебный сейф «Эмпедокла».

Габриэль Фауст принес отчет о новом приобретении. Нат его поблагодарил и попросил Лору переписать заново.

VIII Он рассказал ей про Беа

Отец Джон Берк встретил гостей в римском аэропорту на ватиканской машине. Он сел вперед к водителю, и первым делом они отвезли Хизер в монастырь бригиттинок на кампо дей Фиори, где она остановилась. Затем направились в каса дель Клеро рядом с церковью Сан-Луиджи дей Франчези. Берк уладил все вопросы. Он поднялся вместе с Трэгером в комнатку, больше похожую на шкаф, с комодом, письменным столом и кроватью, на вид шириной фута два. Трэгер бросил чемодан на постель.

— Спасибо.

— Здесь все очень скромно. Лора особо подчеркнула, что место должно быть тихим, а что может быть тише обители для священников?

Берк заверил, что соседи не будут приставать к гостю с вопросами и вообще не обратят на него особого внимания.

— Временные постояльцы то и дело меняются, а постоянные жильцы держатся вместе. Борода — это неплохо.

Что ж, последняя фраза все прояснила. Трэгер гадал, известно ли отцу Берку, что тот укрывает беглеца. Судя по всему, Лора рассеяла все сомнения брата, если они у него и были. Отец Берк протянул Трэгеру визитку.

— Здесь есть и номер моего сотового.

Трэгер поднес карточку к виску на манер салюта. И остался один.

Ванная размерами лишь немногим уступала самой комнате. Опустив чемодан на пол, Трэгер растянулся на кровати. Очень высокий потолок. Он принялся мысленно вычислять площадь в квадратных футах, сравнивая высоту стен с шириной комнаты. Положить бы ее набок.

Трэгер не жаловался. Живя у Хизер, он много размышлял. Требовалось еще время. Образ Беа, привязанной к креслу, возникал и исчезал. Дорогая, несчастная женщина. Работая в ЦРУ, Трэгер постоянно тревожился, как бы не навлечь опасность на Беа, но обошлось. Выйдя в отставку, он совершенно зря перестал волноваться.

Неужели Дортмунда тоже нет в живых, неужели он стал очередной вехой на кровавом пути Анатолия и подтверждение его смерти — лишь вопрос времени? Дортмунд уже много лет в игре, он пережил бесчисленные необъявленные сражения и заслужил тишину и покой домика у моря. Теперь Трэгеру казалось, что Дортмунд, отправляя его в Рим, чувствовал, что они оба возвращаются на поле боя.

Что ж, вот он снова прибыл в Рим, на этот раз ускользнув от ищеек, которые охотятся за ним по всем Штатам. Считая его слетевшим с катушек бывшим агентом спецслужб.

— Я не могу здесь оставаться, — сказал он Хизер, вернувшись домой после того, как обнаружил тело Беа.

— Да нет же, оставайся сколько нужно.

— Мой сейф взломали.

Хизер посмотрела на него.

— Документ пропал?

— Да.

Он рассказал ей про Беа. Странно, но существование зла нисколько не удивило Хизер.

Пока Трэгер жил у нее, она спала на кушетке внизу, в молельне, уступив ему комнату. Сама Хизер в этой комнате никогда не ночевала. Напротив была еще одна, поменьше, с голубыми стенами, ситцевыми занавесками, пейзажами в пастельных тонах и пушистым ковриком у кровати. Сначала Трэгер решил, что Хизер обычно спит здесь, но в конце коридора нашел еще одну спальню, с узкой кроватью, туалетным столиком и жалюзи на окнах. На стене, у изножья, висело очень большое распятие. На столике стояла копия статуи Богородицы в Фатиме. Через спинку кровати были перекинуты деревянные четки.

Трэгер нехотя признал мастерство Анатолия — не в убийствах, которые были по плечу любому из старой гвардии, а в том, как ловко он обработал средства массовой информации. Были ли у него помощники? И кто? После исчезновения Дортмунда Трэгер почувствовал, что остался совсем один. Быть может, определение «слетевший с катушек бывший агент спецслужб» не лишено смысла? А по-прежнему ли Карлос Родригес считает его уполномоченным представителем своего ведомства? Самое время выяснить.

Он набрал номер, лежа на спине и уставившись в потолок.

— Привет, Карлос. Я вернулся. Где мы можем встретиться?

— Помнишь Трастевере?

— Конечно.

— Закусочная рядом с «Сабатини».

— Когда?

— В два часа?

— В два часа.

Трэгер выключил телефон. Не было еще и полудня. Может ли он позволить себе заснуть? Перелет через Атлантику навстречу солнцу съел пять часов. Самолет сел в Риме на закате. Трэгер закрыл глаза.

Он отправился на Трастевере пешком, предпочитая узкие улочки вроде виа Монтероне, пересек площадь Витторио-Эмануэле и скоро оказался у моста. Центральная часть Рима, древний Рим, — очень компактное место. Трэгер несколько раз прошел мимо закусочной. Столики на улице были свободны. С третьего раза Трэгер зашел внутрь. Карлос сидел за столиком. Напротив него сидел Дортмунд.

— А я думал, тебя нет в живых, — сказал Трэгер, подсаживаясь.

Захлебнувшись волной облегчения, он захотел обнять бывшего начальника.

— Эти сволочи убили Марвина. Карлос любезно согласился предоставить мне убежище. Можно сказать, в буквальном смысле.

Дортмунд поселился в квартире при Ватиканской обсерватории, внутри Ватикана, на холме за собором.

— Меня надули, — повернулся Трэгер к Карлосу.

Тот мысленно пропустил это через словарь.

— Отымели.

— Ага.

— Перехитрили и ограбили.

Трэгер объяснил свой странный маршрут, рассказал про папку, похищенную из Ватиканской библиотеки, которую он забрал себе и которую снова украли, теперь уже из его сейфа.

— Он убил Беа, — сказал Трэгер Дортмунду.

Как легко дались ему теперь эти слова. Старик закрыл глаза.

— Что у вас тут новенького? — обратился к Карлосу Трэгер.

— А есть мы будем?

Дортмунд и Трэгер поразились аппетиту Родригеса. Если такое чувство голода будили в нем плохие известия, то что тогда будили хорошие? Закуски, сыр, спагетти, затем котлета по-милански. Вино? Карлос в одиночку прикончил чуть ли не целый литр домашнего красного. Дортмунд поковырял макароны, едва притронулся к хлебу и выпил бокал вина с минеральной водой, что в Риме не считалось преступлением. Трэгер заказал то же, что и Карлос. Пытка едой.

— Он вернулся в Рим, — объявил Карлос, откидываясь назад и вытирая лицо салфеткой.

Трэгер ждал. Дортмунд перестал ломать хлеб.

— Он хочет меняться.

— На отчет о покушении?

Карлос кивнул.

— Кардинал Пьячере отказывается. Его святейшество взял на себя обязанности государственного секретаря, но кресло занял Пьячере.

— Кажется, я могу предложить решение, — сказал Трэгер.

Именно он составил отчет ЦРУ, который теперь хранился в архивах Ватикана.

— Копия есть у меня на компьютере.

Дортмунд недовольно поморщился. В последние годы прошумело несколько случаев, когда совершенно секретные документы пропадали с машин тех, кому полагалось знать, что к чему.

— Где твой компьютер?

Трэгер указал на сумку, которую поставил под стол и во время еды придерживал ногой.

— Так что обмен возможен.

— Ты уверен, что у него есть то, что нам нужно? — спросил Дортмунд.

— Разузнать это можно только одним способом, — ответил Трэгер.

— Первым делом надо где-то распечатать содержимое твоего жесткого диска, — сказал Карлос.

Трэгер задумался.

— Давайте сначала договоримся.

Карлос подозрительно посмотрел на него.

— У тебя правда есть этот отчет?

— Есть.

— Покажи ему, — сказал Дортмунд.

Трэгер достал компьютер и через минуту вывел текст на экран. Он прокрутил несколько страниц.

— Я все устрою, — кивнул Карлос.


Вернувшись в свою комнату в каса дель Клеро, Трэгер настроился на глубокий сон в желании наверстать недели неполноценного отдыха. Конец был виден. С Дортмундом все в порядке. У Трэгера на шее висело портативное запоминающее устройство с копией отчета о покушении на Иоанна Павла II. По злой иронии Анатолий получил в конце концов третью тайну Фатимы и теперь жаждал обменять ее на доклад. Когда содержимое секретного документа тебе известно, он теряет притягательность, которую оказывает на других.

Погружаясь в сон, Трэгер гадал, как устроилась в монастыре бригиттинок Хизер. Джон Берк вызвался показать ей Рим.

Трэгер проспал всю ночь, но утром проснулся с тяжелой от усталости головой. Трэгер не стал завтракать в столовой обители. Пройдя по вымощенной брусчаткой улице к пьяцца Навона, он обратил внимание на возбуждение, царившее вокруг газетного киоска. Трэгер подошел ближе, увидел заголовки и сразу же купил несколько газет: «Темпо», «Коррьере делла сера», «Оссерваторе романо», «Геральд трибьюн». Он прошел к бару, сел за столик на улице и заказал кофе. Все вокруг читали одно и то же.

Отец Жан Жак Трепанье опубликовал полный текст третьей тайны Фатимы. Стали известны фрагменты, скрытые в 2000 году.

Благословенная Дева Мария просила молиться и каяться, не давать дорогу греху, меняться к лучшему, как каждому в отдельности, так и всему обществу. Альтернатива была мрачной. Если к предостережениям Богородицы не прислушаются, христианская Европа падет под натиском магометанской ереси и те, кто остался глух к ее посланиям, подвергнутся гонениям и попадут в рабство.

Для тех, кто еще сомневался, Трепанье пояснял, что, разумеется, предостережение не дошло до людей, потому что его утаили. И вот теперь зараза, как предсказывалось, расползалась по Европе. В заключение Трепанье задавался вопросом, не слишком ли поздно объявлять последний крестовый поход.

ГЛАВА ПЯТАЯ

I Жгли чучела Папы

Известие о том, что благословенная Дева Мария предсказала мусульманское нашествие на Европу в наказание за грехи, молниеносно разнеслось по всему миру.

Кого-то это позабавило, другие ненадолго отвлеклись от обычных занятий. Большинство, вероятно, не придало бы откровениям отца Трепанье никакого значения, но средства массовой информации настойчиво муссировали тему, заполняли эфир бесконечными комментариями, анализами и оценками, и вскоре не обращать внимания на шокирующие разоблачения стало невозможно. Те, кому сулили наказание, словно чувствуя за собой вину, кипели праведным гневом и громогласно возвещали о несправедливости и оскорблении невинных. Предполагаемый инструмент наказания откликнулся взрывом негодования.

По всему арабскому миру прокатилась волна беспорядков. Улицы заполонили обезумевшие толпы, требующие объявить священную войну неверным. Основным объектом ярости стал Папа. Однажды Бенедикту уже пришлось пожинать плоды протестов после лекции в Регенсбургском университете, когда он упомянул спор византийца и мусульманина. На самом деле Папа хотел подчеркнуть, что религия не должна уничтожать рассудок, что верования не могут вступать в вопиющие противоречия с разумом, что люди различных конфессий могут общаться друг с другом, несмотря на расхождения в учениях, основываясь на том, что все они обладают интеллектом.

Однако тонкий анализ аргументов не входит в инструментарий уличных ораторов и пропагандистов. Буря улеглась только по прошествии какого-то времени, а также благодаря визиту его святейшества в Стамбул.

Сейчас ярость вспыхнула с новой силой. В одной столице арабского мира за другой жгли чучела Папы. Все мечети Рима и Европы кипели гневом. Толпа мусульман собралась на пьяцца дель Пополо и прошла по Корсо к огромному белому монументу в память о погибших воинах, обрастая народом. Процессия повернула на площадь Витторио-Эмануэле и с криками, проклятиями и молитвами перешла на другой берег Тибра. Полицейские машины перегородили виа делла Кончилияционе, но демонстранты просто опрокинули их и устремились дальше. Показавшийся купол собора Святого Петра вызвал утробный рев негодования.

В это воскресенье Папе не разрешили подходить к окнам своего кабинета.

Паломников, которые начали собираться на огромной площади за несколько часов до полуденного обращения понтифика, смело цунами новоприбывших. Плакаты «Да здравствует Папа!» исчезли, вырванные из рук и растоптанные на булыжной мостовой. Их сменили другие транспаранты, на арабском. Христиане рассеялись, спеша укрыться, оставив площадь завывающей толпе.

Огромные колокола собора завели перезвон — пробило двенадцать. С каждым ударом шум затихал, и наконец наступила полная тишина. Затем, в едином шелестящем порыве, почти все, кто находился на площади, повернулись лицом к востоку, опустились на колени и приложили лоб к брусчатке.

Террористка безуспешно пыталась проникнуть в собор. Когда металлоискатель поднял тревогу, обнаружив пояс со взрывчаткой, она его взорвала. Погибли четырнадцать человек, включая смертницу.

На чрезвычайной сессии Европейского союза от Ватикана потребовали опровержения пророчества, якобы ниспосланного свыше, и извиниться перед мусульманским миром за все нынешние и прошлые нападки на ислам, эту самую миролюбивую религию.

Совет Безопасности ООН единодушно присоединился к протестам стран, оскорбленных так называемой третьей тайной Фатимы. Эпоха религиозных войн прошла. Эпоха национальных государств близилась к концу. Новый мир будет единым, в нем не останется места для любых проявлений нетерпимости.

В Багдаде двадцать четыре христианина были до смерти забиты камнями по пути с богослужения.

Всемирный совет церквей умолял своих мусульманских братьев не путать римское идолопоклонство с христианством. Разве ислам и христианство — не ветви древних авраамических религий?[100]

Архиепископ англиканской церкви из Джаспера, штат Вайоминг, громко стучала посохом в святилище, сокрушаясь об оскорблении, нанесенном нашим мусульманским братьям и сестрам. Брат-епископ из Новой Англии публично ее поддержал.

Комитет Американского католического богословского общества предложил в качестве темы нового общенационального собрания «Деву Марию в исламе».

Расписание национальной бейсбольной лиги нарушилось, когда игроки-мусульмане отказались выходить на поле. Мусульмане — члены Конгресса Соединенных Штатов призывали к санкциям в отношении Ватикана.

А в сам Ватикан через все ворота потекли непрерывным потоком длинные черные лимузины с тонированными стеклами, доставлявшие своих пассажиров к исполняющему обязанности государственного секретаря, чтобы выразить протест от лица своих правительств.

Кардинал Пьячере встречал посланников со свойственной ему любезностью, слушал, склонив голову, ноты протеста, принимал документы, предлагал напитки, ничем не показывая, что все это продолжалось уже несколько часов, и конца видно не было. Перед этим мучительным испытанием кардинал встретился с его святейшеством.

— Пьячере, это же все чушь! — Бенедикт тряхнул статьей Трепанье, вызвавшей эффект разорвавшейся бомбы. — В письме ничего этого нет.

— Вы имеете в виду письмо сестры Лусии, ваше святейшество?

— Естественно.

— Сам я его никогда не читал, ваше святейшество.

В глазах Папы сверкнула хитрая искорка.

— Вы не читаете важные документы, составленные Конгрегацией вероучения?

Он имел в виду публикацию 2000 года. Пьячере кивнул, разводя руками. В самую точку.

— Достаточно просто положить рядом письмо сестры Лусии и это…

Бенедикт умолк, не столько подбирая подходящее слово, сколько отбрасывая неподобающие выражения. В конце концов он решил ограничиться неопределенным «это».

— И чем раньше, тем лучше.

— Тут есть одна проблема, ваше святейшество, — сказал Пьячере.

Белоснежные брови подпрыгнули, глаза широко раскрылись.

— Проблема?

— Письмо сестры Лусии пропало из архива.

— Пропало?

— Его похитили.

Широкие баварские плечи поникли под белой мантией. Осознав, что дать простой убедительный ответ на инсинуации относительно якобы сокрытых частей третьей тайны не получится, Папа стиснул на груди крест.

— Да поможет нам Бог.

— Бог и Его Святая Матерь.

— Аминь.


Это было в духе понтифика: считать, что человеческие существа, рационально мыслящие животные, столкнувшись с одними и теми же исходными данными, придут к одинаковым заключениям. Временами Пьячере казалось, что Папа, готовя обращение, мысленно представлял выступление в аудитории университета, где перед ним сидят студенты, а сам он профессор.

Речь в Регенсбургском университете как лекция была превосходна. И реакция на нее в мусульманском мире удивила его святейшество так, как если бы в старые времена один из студентов вдруг встал бы и начал кричать.

И хотя в данной ситуации отклики не поддавались рациональному объяснению, Пьячере знал, что можно было подготовить спокойное, рассудительное, подтвержденное документально заявление, однозначно свидетельствующее о том, что Бенедикт разделяет многие положения из так называемых новых слов Девы Марии.

Разве его святейшество не встречался с Орианой Фаллачи незадолго до ее смерти?

Разве он не предупреждал Европейский союз, что Европа не должна терять христианские корни? Хилери Беллок как-то сказал, что Европа — это вера, а вера — это Европа. В историческом плане, а Беллок был историк, утверждение имело смысл. Определенно, некая его разновидность имела смысл и для Бенедикта.

Разве это не нетерпимость и фанатизм — указывать на то, что эмиграция арабов в сочетании с падением рождаемости среди коренных жителей, которая вот уже на протяжении полувека держится гораздо ниже уровня воспроизводства, приведет к тому, что Европа станет мусульманской, и в обозримом будущем? Точки напряжения стали привычными.

Требовали свободы от таких тенденциозных ограничений как моногамия.

Требовали запретов на женское обрезание.

К этим воззваниям уже прислушивались, хотя и украдкой.

На берегу Тибра напротив Ватикана возвышался огромный купол самой большой мечети в Риме, во всей Европе. Римские имамы неоднократно предрекали, что настанет время и собор Святого Петра, как и много веков назад собор Святой Софии в Стамбуле, обратится в истинную веру.

Назревал глобальный кризис.

II «В чем дело?»

Карлос предложил тот же ресторан в Трастевере.

— Возможно, там безопаснее, чем в Ватикане, — совершенно серьезно добавил он.

Трэгер ждал Карлоса у входа в обитель, когда подъехал Карлос. Действительно ли изменилась сама атмосфера Рима, или так только казалось? Со стороны пьяцца Навона, расположенной всего в нескольких кварталах, доносился гневный рев, ритмично пульсирующий в узких улочках. Со своего места Трэгер видел здание центрального управления муниципальной полиции. Теперь рядом появились бронеавтомобили, которых он раньше никогда не замечал, а пешеходов заставляли переходить на противоположную сторону улицы. Машину с ватиканскими номерами, попытавшуюся проехать мимо, остановил часовой. Небольшая задержка, и ее пропустили. Карлос выскочил из автомобиля и поспешил к Трэгеру.

— Винсент, пешком мы дойдем быстрее.

Продвигаться таким способом оказалось непросто. Чтобы пересечь площадь Витторио-Эмануэле, Трэгеру пришлось вспомнить полузабытые навыки футбольного нападающего таранного типа. Двигаясь первым, он расчищал дорогу Карлосу. Они передумали и свернули в китайский ресторан у Торре Арджентина. Столики, застеленные льняными скатертями, вазы с цветами, преувеличенная любезность, с какой встречали посетителей, явились благожелательным контрастом враждебности улиц. Едва присев, Карлос попросил горячий чай, заказ будет позже.

— Помнишь, ты предлагал обмен? — заговорил он. — Нужно его осуществить.

— Ты установил контакт с Анатолием?

Карлос замялся.

— В чем дело?

— А ты сам подумай. Рим, Европа, весь мир, черт побери, взорвался из-за публикации этого нового отрывка из третьего письма Фатимы. Письмо у Анатолия. И вот он теперь гадает, остался ли у него товар.

— Передай ему, что обнародованный документ липовый.

Карлос помолчал.

— Мы этого не знаем. То есть не можем доказать.

Трэгер понял, к чему он клонит: только документ, который сейчас в руках Анатолия, в силах убедить мир, что в нем нет ничего из опубликованного Трепанье.

— Ты полагаешь, это усмирит толпу?

— Не сразу, не сразу. — Повтор выдал сомнения Карлоса. — Но что еще у нас есть?

Трэгер жалел, что не прочитал послание. С другой стороны, он отнесся к нему с уважением, какого заслуживало послание Богоматери. Трэгер вспомнил разговор с Хизер.

— Ты католик? — с обезоруживающей прямотой спросила она.

Он посмотрел на нее, один за другим отвергая возможные ответы.

— В каком-то смысле.

— Понятно.

— Это было так давно.

— Кто-то сравнил веру с водой в сложенных горстью руках. Как легко раздвинуть пальцы, и вода утечет.

Не то ли самое произошло с ним? От самоанализа Трэгеру стало неуютно. Впрочем, наверное, подобные чувства испытывают все. Ну, за исключением Хизер. Она, похоже, черпает в этом жизненные силы. Живя у нее, Трэгер несколько раз спускался в молельню, просто сидел, пока Хизер стояла на коленях, и время приобретало для него другое измерение. Обычно время измеряет движение, а что измерять здесь, когда есть только застывшая неподвижность, тишина? Постепенно Трэгер к этому привык. И поймал себя на том, что завидует Хизер.

— Что ты говоришь? — спросил он.

— О, я ничего не говорю. Я слушаю.

Если Трэгер и обладал когда-то подобной бесхитростностью, то она уже давно скрылась под многими слоями житейских отложений. Операции, коварство, убийства, бесконечная борьба насмерть с могучим противником, которая совершенно неожиданно и, надо признаться, к большому сожалению, завершилась.

— «Да не с громом, а со всхлипом»,[101] — заметил Дортмунд.

— Это уж точно.

Поэтому они оба с неохотой удалились на покой; Трэгер сосредоточился на деятельности, которая прежде была лишь прикрытием, а Дортмунд поселился в уединенном домике на берегу Чесапикского залива, где мог читать давно отложенные книги и обхаживать своего охотничьего пса Марвина. Неудивительно, что, когда к Дортмунду обратились представители ватиканской службы безопасности в связи с убийствами в Апостольском дворце, оба откликнулись, как старые боевые кони на зов трубы. Трэгер вспомнил и свое удивление, когда Дортмунд сказал, что всегда считал его католиком.

— А где бы еще ты изучил противостояние добра и зла?

Но насколько непримиримым было это противостояние в жизни самих Трэгера и Дортмунда?

Поэтому Трэгер просто сидел рядом, пока Хизер молилась, и старался слушать. Но ничего не понимал, не в силах очистить рассудок от противоречивых мыслей и образов.

— Сходи исповедуйся, — сказала Хизер, когда Трэгер поделился с ней ощущениями.

Исповедь. Встать на колени и шепотом рассказать через решетку обо всех страшных грехах, которые он совершил? Рассказать все это какому-нибудь священнику, который, вероятно, привык иметь дело с кающимися, у кого на совести нет ничего тяжелее нетерпения, скупости, дерзости и время от времени, может быть, легких любовных позывов? Казалось, Хизер прочитала его мысли.

— Отец Кручек, — подсказала она.

Хизер каждый день ходила на заутреннюю, которую служил Кручек, и возвращалась домой, голодная, еще до того, как Трэгер успевал побриться и принять душ. Как-то раз Трэгер отправился вместе с ней и сел на скамью позади, наблюдая за знакомым в далеком прошлом ритуалом, точнее, его довольно точным воспроизведением. Кручек походил на старого солдата, который знает упражнения назубок и выполняет их с четкостью, не оставляющей места для сомнений. Исповедоваться можно будет после мессы, в ризнице. Когда Кручек сделал это объявление и повернулся к алтарю, Хизер обернулась к Трэгеру. Тот ощутил страх, ужас, его охватила дрожь при мысли о том, чтобы встать и пройти в святилище. Однако ему передалось что-то от невозмутимости Хизер. Он встал и направился в ризницу.

Кручек как раз вешал облачение в шкаф. Он еще был в стихаре и епитрахили. Нетерпеливо посмотрев на Трэгера, священник кивнул на подушечку для коленопреклонения, отделенную от стула ширмой. Увидев, что Трэгер колеблется, Кручек сказал: «Ну же». Он уселся на стул. Трэгер опустился на пол по ту сторону ширмы.

Бывший агент уставился на паутинообразную решетку. Оптический обман: в зависимости от угла зрения она становилась то выпуклой, то вогнутой.

— Даже не знаю, с чего начать, — наконец сказал Трэгер.

— Когда вы исповедовались в последний раз?

— Много лет назад.

— Тогда мы сделаем проще. Какие грехи вы не совершали?

Трэгер не смог найти ни одного, когда Кручек принялся перечислять, словно зачитывая список. Да, он совершал их все.

— Убийство?

Этого ли он опасался? Трэгер шумно втянул воздух.

— По долгу службы.

— Вы служили в армии?

— В ЦРУ. — Помолчав, он добавил, словно это могло смягчить грех: — Теперь я в отставке.

Кручек вздохнул.

— Что ж, я не могу назначить вам в качестве наказания что-нибудь вроде двукратного чтения «Аве Мария».

Трэгер молча покачал головой. Видел ли это Кручек?

— Вы правда искренне сожалеете об этих грехах?

— Тогда они мне не казались грехами.

— И даже убийство?

И снова он кивнул, но добавил вслух:

— Да.

— Ни у меня, ни у вас нет времени вдаваться в подробности. Вы сожалеете обо всех этих прегрешениях, совершенных против всемогущего Господа?

Этот вопрос перевел разговор из сферы конкретных поступков в спор о том, почему тот или иной поступок считается хорошим или плохим. Только теперь Трэгер осознал, какое влияние оказывала на него Хизер, даже не своими словами, а просто тем, что собой представляла. Ему захотелось стать таким же. И отец Кручек предлагал сделать первый шаг.

— Да, святой отец.

— Хорошо. Я хочу, чтобы вы сделали следующее. Достаньте четки. И ежедневно читайте Розарий. Я имею в виду, все пять декад. Просите благословенную Богородицу помочь вам измениться.

Кручек произнес фразу об отпущении грехов только после того, как они вдвоем с Трэгером прочитали покаяние. Трэгер повернул голову к решетке, ловя слова на латыни. Кручек поднял голову, и вот — «чьи грехи ты простишь, они прощены» — он отпустил Трэгеру все.

Кручек сидел за ширмой до тех пор, пока Трэгер не вышел из ризницы. Когда тот остановился рядом с ожидающей на скамье Хизер, та подняла взгляд. На ее лице мелькнула едва уловимая улыбка, девушка встала, и они отправились домой завтракать.


И вот сейчас Трэгер потягивал горячий чай в китайском ресторане в Риме и с нарастающим чувством голода изучал меню, размышляя о том, угрожает ли что-нибудь Хизер, остановившейся в монастыре бригиттинок. Он не мог позволить себе тревожиться за нее — только не сейчас. Все зависело от того, придут ли они с Анатолием к соглашению.

— Кто твой связник? — спросил Трэгер у Карлоса.

Тот лишь молча посмотрел на него. Если бы он ответил, Трэгер перестал бы его уважать.

— Сможешь устроить встречу?

— Если не смогу — да поможет нам Господь.

III Габриэль настроился на переезд

Габриэль Фауст в последнее время много задумывался над двумя глубокими нравственными истинами: алчность не знает пределов, а самоуверенность жестоко мстит. Он зарвался и проиграл.

Простительная гордость собственными талантами подтолкнула его вообразить, будто изготовленный им документ — а в каллиграфии его мастерство подражать не уступало аналогичному дару Инагаки в живописи — действительно стоит тех денег, которые он запросил. Не в последнюю очередь потому, что Трепанье по дороге в «Эмпедокл» позвонил ему и сказал, что какой-то мошенник предлагает фальшивку за немыслимые четыре миллиона долларов.

Ханнан даже глазом не моргнул, услышав сумму.

— Вы уверены, что это подлинник?

Фауст положил на стол заключение, подготовленное Инагаки.

— Не тот ли это человек, кто пишет для нас картины?

— Он самый.

Нет объяснения лучше самого плохого. Фауст начинал сомневаться в хваленой проницательности Игнатия Ханнана. Можно было не объяснять, как подготовить деньги в таком виде, чтобы их принял покупатель.

— Ему все равно придется обналичивать чек, — сказал Ханнан. — Подобную операцию не забудет ни один банк. Разумеется, обязательно свяжутся со мной, чтобы удостовериться в подлинности.

Он с отвращением покачал головой.

— Подумать только, торговля такой святыней.

Все свои деньги Ханнан заработал честно. Фаусту захотелось узнать, как это — зарабатывать деньги честно. Чек никто не будет обналичивать, как ошибочно полагал Ханнан. Швейцарцы в подобных вопросах ведут себя гораздо деликатнее. Фауста грела мысль, что он теперь самый настоящий мультимиллионер. А там, где четыре миллиона, почему бы не появиться и пятому?

— Можем и не соглашаться, — осмелился сказать Фауст.

— Мы ведь прекращаем это святотатство, а не начинаем его.

Ну кто не оправдает свое решение, окончательное и бесповоротное?

По части денег Трепанье было далеко до Ханнана, однако его деятельность имела бурный успех. Интересно, сколько одержимый священник выложит за копию того, за что Игнатий Ханнан заплатил четыре миллиона?

Во время великой демонстрации, педантично представляя сокровище, Фауст следил, как мастерски Трепанье разыгрывает роль неудачливого претендента. Когда Трепанье уже уходил, он его остановил и пригласил к себе в кабинет.

— Великий день, — начал Габриэль, усаживаясь в кресло.

Перед ним лежала тетрадь с поддельным документом. Трепанье не мог оторвать от нее взгляд.

— Вы принесли то, о чем мы договорились?

Трепанье похлопал себя по груди — во внутреннем кармане хрустнул конверт. Фауст достал ксерокопию отрывка, который сам добавил к тайне, опубликованной в 2000 году.

— Разумеется, вы захотите свериться с оригиналом.

Трепанье склонился над столом. Удовлетворившись, он помедлил, затем нагнулся к поддельному документу и почтительно его поцеловал. После чего последовал обмен ксерокопии на конверт. В нем лежал чек на имя Габриэля Фауста суммой в двести пятьдесят тысяч долларов.

Вот об этих-то двухстах пятидесяти тысячах Фауст и пожалел, когда Трепанье взорвал свою сенсационную бомбу. Мастерскими манипуляциями, которыми можно было только восхищаться, Трепанье добился того, что известие об откровении Фатимы практически одновременно выплеснулось на весь так называемый первый мир, после чего сразу же последовали бурные комментарии во втором и третьем мирах. В какие-нибудь тридцать шесть часов ответная реакция распространилась по всему земному шару, и на Ближнем Востоке разверзлась преисподняя. Мусульмане во всех уголках земли, а они, похоже, были во всех уголках, встали как один, возмущаясь нападками на свою веру. А в центре их гнева был Ватикан и, более конкретно, Папа.

Фауст был потрясен тем, сколь быстро и умело Трепанье превратил подложный документ в мировую сенсацию. Габриэля охватило беспокойство.

Одно дело — обманывать Игнатия Ханнана.

Наверное, надуть Жана Жака Трепанье было еще проще: его надежды и мечты формировали то, что он видел у себя перед носом. Когда Трепанье склонился и поцеловал тетрадь, Фауст пожалел, что запросил относительно небольшую сумму.

Ну как он мог думать, что Трепанье, на протяжении многих лет строивший свое предприятие на утверждении, будто полный текст третьей тайны скрыли, сам умолчит о том, что попало к нему в руки? Неужели он рассчитывал на разочарование Трепанье? Фауст мог бы предложить ему что-нибудь более близкое к его желаниям, например недовольство небес тем, как церковь отнеслась к просьбам, высказанным в Фатиме. Однако он посчитал разумным сыграть на одержимости Ханнана демографическим вопросом и на том, что Европа теряет свою традиционно христианскую сущность. Только такой заядлый холостяк, как Ханнан, мог страстно проповедовать необходимость воспроизводства, напоминая о диспропорциях между коренными жителями Старого Света и переселенцами, ведущих к катастрофическим необратимым последствиям.

Фауст улыбался, глядя на возвращение прежней скорби по «белой кости».[102] Иммигранты, и в первую очередь ирландцы, плодятся, выживая нас из родных мест. Ответом стало требование контролировать рождаемость, наткнувшееся на каменную стену во всех христианских церквях. С годами эта стена рушилась, и наконец Соединенные Штаты превратились в великую миссионерскую державу, распространяя противозачаточные средства и законы планирования семьи по всему невежественному миру. Ирландские, немецкие, португальские, итальянские и все прочие иммигранты в конце концов приобщились к культуре контрацепции, как и те страны, откуда они приехали. И это вкупе с громадными жертвами тотальной войны привело к сокращению числа коренных немцев, французов, испанцев, итальянцев, по своей воле вставших на путь, ведущий к полному вымиранию. Скандинавы? Лучше не вспоминать о них.

Фауст был удивлен красноречием Ханнана. Магнат напоминал ему Тома Бьюкенена из романа Фицджеральда «Великий Гэтсби», рассуждающего о желтой угрозе.

— Кто бы мог подумать, что опасность исходит от арабов? — спросил Ханнан.

— И действительно, кто? — подхватил Рей Синклер, почти не скрывая сарказма.

Было очевидно, что Синклер и Лора Берк стеснялись оборота, который приняло великое религиозное прозрение их босса. Но Фауст увидел в этом тот курс, которому ему надлежит следовать, трудясь над копией письма сестры Лусии и добавляя в него то, что, на его взгляд, должно было подкрепить худшие опасения Ханнана.

Однако Ханнан категорически отказался даже ознакомиться с документом. Столько трудов, а на самом деле можно было вручить ему чистую тетрадь. Ханнан отнесся к документу, сфабрикованному Фаустом, с тем же почтением, что и Трепанье, однако выразилось оно, разумеется, иначе.

— Мы обязаны вернуть этот документ в Ватикан.

Вот где крылась настоящая опасность. Можно представить, как ватиканские палеографы рассмеются над представленной им липой.

Тем временем Зельда все больше и больше склонялась к мысли, что нужно подыскать жилье поближе к новой работе Габриэля.

— Не могу даже думать о том, чтобы куда-нибудь переехать, — говорила она.

Но Габриэль настроился на переезд.

Он подумал было о Корфу, но отверг эту мысль. Зельда сама рано или поздно вспомнит про этот далекий остров.

Габриэль подумал о Пантеллерии.

Ах, Пантеллерия. Он любил Пантеллерию, вулканический островок недалеко от африканского побережья, куда можно добраться от Трапани, что на западе Сицилии. Удовольствий там немногим больше, чем на острове архипелага Хуана Фернандеса у побережья Чили, где четыре года боролся за существование английский моряк Селькирк, вдохновивший Даниэля Дефо на образ Робинзона Крузо. Но зато Пантеллерия чрезвычайно привлекательна как убежище. Фауст усмехнулся. Приют грешников. Но будет ли он, этот одинокий островок, если тот станет его Эльбой, его островом Святой Елены?

IV «Заглянуть в мешок?»

В обязанности Лоры входило останавливать Ната, чрезмерно увлекшегося новыми замыслами, — выдвигать аргументы, предлагать альтернативы, — однако после того, как решение было принято, она даже не пыталась переубеждать босса.

Копия грота в Лурде, возведенная на территории комплекса «Эмпедокл», была сущей безделушкой. Нат мог себе ее позволить, и результат, нехотя признавала Лора, получился замечательный — оплот безмятежного спокойствия посреди лихорадочной суеты комплекса.

Лора и Рей сидели на скамейке перед часовней после встречи, на которой Габриэль Фауст представил то, что ему удалось достать для Игнатия Ханнана, для «Приюта грешников»: третью тайну Фатимы.

— Четыре миллиона долларов, — задумчиво промолвил Рей.

— Дело не в деньгах, — отозвалась Лора.

— А в принципе?

— Рей, что ты на самом деле думаешь про Габриэля Фауста?

— У него любящая, преданная жена.

Этот уклончивый ответ должен был перевести разговор на их собственные отношения — «несчастливый небрак», как недавно назвал их Рей, однако Лора не собиралась отвлекаться. Судя по всему, Рею тоже не слишком-то хотелось обсуждать эту тему.

— Кот в мешке, — сказал он.

— А что именно это означает?

— Ну, мешок — это мешок.

— А кот — это кот.

— Так говорят, когда покупают что-то, не имея возможности хорошенько рассмотреть товар, — объяснил Рей.

— Он не хотел его рассматривать.

Документ находился в надежном месте, в сейфе Ната, дожидаясь, когда Хизер доставит его в Рим.

— Можем посмотреть на него одним глазком, — предложила Лора.

— Заглянуть в мешок?

— Я не заставляю.

— Знаешь, я восхищен решением Ната. Наконец он завладел великой тайной, которая многие годы порождала бесчисленные домыслы, в том числе и у него самого, и Нат остановился, не стал знакомиться с документом. У него нет права. Разве ты сама поступила бы иначе, попади к тебе письмо Богородицы, адресованное кому-то другому?

— На самом деле его написала сестра Лусия, — возразила Лора.

Однако она сказала это не чтобы умалить слова Рея. Он прав. И Нат прав. Необходимо как можно быстрее отвезти документ туда, где его законное место.

Вернувшись из аэропорта, куда она ездила провожать Хизер, Лора отвела Рея в сторонку и сказала, что этим же самолетом в Рим улетел Трэгер. Рей не на шутку встревожился. Разумеется, он вообразил, что Трэгер силой проник на борт, чтобы скрыться от преследователей. Лора передала ему слова Хизер.

— Он жил у нее?

— Опусти брови. Я подумала то же самое. Хизер сказала, что ничего такого не было, и мне стало стыдно. Ты же знаешь Хизер.

— Порой я сомневаюсь, что знаю хоть кого-нибудь или что-нибудь.

— Хизер же просто прозрачная в своей чистоте.

Позднее Рей сказал:

— Как там у Хемингуэя, монашка и шулер? Или это у Фолкнера? Я же говорил, что больше ничего не понимаю. Девственница и убийца.

— Ты не можешь быть уверен, Рей.

— Что Хизер девственница?

Лора ущипнула его за руку.

— Хочешь побороться?

— У нас нет лицензии.

— В таком случае чем мы занимаемся в постели?

— Всякими бесчинствами.

Они к бесчинствам и перешли, а потом впервые оба высказали вслух угрызения совести, которые их мучили.

— Давай сделаем это.

— Мы же только что.

— Я имел в виду, давай поженимся.

И сейчас Рей говорил искренне.

— Конечно, мне придется сдать анализ крови, — сказал он.

— Тебе придется исповедоваться. Нам обоим придется исповедоваться.

— И я должен буду сказать, что раскаиваюсь?

— Блуд, — задумчиво промолвила Лора.

— Я скажу, что не получал удовольствия.

Лора зажала ему лицо подушкой, Рей высвободился.

— А вдруг Хизер и Трэгер когда-нибудь…

Лора снова придавила его, при этом свалившись с кровати. Она отправилась в душ и там, просияв, словно вода смыла все ее грехи, запела чуть фальшиво:

— Отведи меня в церковь, и поскорей…


Но все радужные планы разрушило разоблачение Трепанье, которое произвело эффект разорвавшейся бомбы.

— Зовите сюда Фауста, — с побелевшим от ярости лицом приказал Нат.

Рей ушел и через десять минут вернулся.

— Его нет.

— Звони Зельде, — обратился к Лоре Нат. — Я с ней поговорю.

Связавшись со счастливой молодой женой, Лора передала трубку Нату.

— Зельда! — радостно воскликнул тот, и Лора с Реем переглянулись.

Они слушали, как миллиардер пять минут болтал с Зельдой о пустяках, — уж кто-кто, а они-то могли более или менее точно подсчитать денежный эквивалент этих минут, — а затем сказал:

— Скажите, Габриэль дома?

Нат выслушал ответ. Выражение его лица изменилось. Однако голос оставался любезным:

— Зельда, иногда мне кажется, что я забуду и собственное имя.

Опять разговор ни о чем, и наконец Нат положил трубку.

Он сказал:

— Только что стало известно, что я направил Габриэля Фауста в Рим вернуть документ.

— Бедная Зельда, — прервала затянувшееся молчание Лора.

V Не в Кастель-Гандольфо

Преподобный Жан Жак Трепанье достиг апофеоза. Заветная мечта осуществилась. Он разоблачил ватиканских прислужников, показав всему миру, сколь ненадежными хранителями тайн Фатимы они были.

Восторженные чувства, захватившие его, лишь немного омрачало ощущение, что теперь будет трудно превзойти собственный триумф. Что делать альпинисту, покорившему Эверест?

Трепанье гнал подобные мысли как недостойное, назойливое искушение. То, что он открыл миру, не имело никакого отношения к Жану Жаку Трепанье. Если бы вопрос заключался только в этом, Трепанье признался бы, что ощутил некоторое разочарование. Однако само удивление, которое он испытал, ознакомившись с ксерокопией, полученной от Габриэля Фауста, убедило его в подлинности документа. Ни за что на свете Трепанье не подумал бы, что Богородица предостерегала о покорении Европы исламом, о наступлении новой мрачной эпохи рабства и гонений. И подумать только, что все это утаивалось, пока еще было время воззвать к небесам, моля не насылать кару.

Трепанье не чувствовал ответственности за беспорядки, взрывы и святотатства, которые последовали за опубликованием скрытой части третьей тайны. Вся вина ложилась на тех, кто держал в тайне предостережение благословенной Девы Марии.

И все же Трепанье не мог смотреть телевизионные репортажи из арабских стран, из Европы, из Рима. Он был в ужасе от того, как злобно нападали на его святейшество. Сам Трепанье всегда тщательно наводил огонь на цели ниже престола Святого Петра, представляя все так, будто Папа пал жертвой циничных бюрократов. Иоанн Павел II был слишком доверчивым. Бенедикт XVI тоже слишком доверчивый. Если Трепанье и испытывал боль, то от мысли, что понтифик наконец осознал, как плохо служат ему те, кому он доверял.

Последовали звонки из «Эмпедокла». Трепанье не отвечал. Звонил сам Игнатий Ханнан, но Трепанье все равно не брал трубку. Конечно, смутно он понимал, что обошелся с Ханнаном плохо. Трепанье представлял, сколько Ханнану пришлось выложить за документ, в то время как сам он узнал суть за относительно скромную сумму. Но кто может владеть посланием Богородицы? Точно так же как голод и нищета топчут право частной собственности, высшие требования подчиняют себе понятия повседневной нравственности. Трепанье мысленно взял это на заметку; возможно, эта фраза станет основой его следующей телевизионной проповеди.

Он направился в студию. Все запланированные программы отменили, чтобы дать основателю возможность в прямом эфире обратиться к слушателям.

— Наес est dies quam fecit Dominus,[103] — начал Трепанье.

Слова сами текли из уст, но он уже привык к вдохновению, охватывавшему его перед телекамерой. Ниоткуда приходили мысли, образы, сравнения, которые, если можно так выразиться, ни за что не посетили бы уединение его сознания.

— Fides ex auditu![104]

Разумеется, это был девиз его станции, напоминание о том времени, когда он начинал, имея в своем распоряжении только радио. Его личным девизом могло бы быть выражение fides ex loquendo.[105]

Трепанье начал с краткого изложения событий в Фатиме, с рассказа обо всех пятницах, когда Мадонна являлась Жасинте, Франсишку и Лусии. Жасинта и Франсишку ушли на небеса, причисленные к лику блаженных. Сестра Лусия прожила долгую жизнь, в ходе которой ей были дарованы новые встречи с Богородицей. По поручению Девы Марии она составила подробный отчет обо всех явлениях, а также открытых ей тайнах. Письмо Лусии попало сначала к епископу, затем к кардиналу и наконец в Рим, лично к его святейшеству. В нем содержались предупреждения, призванные не запугать мир, а отвратить наказание, которое неизбежно падет на людей, если те будут и дальше жить во грехе. Древняя истина, открытая еще самим апостолом Павлом, гласит, что каждое слово Священного Писания имеет смысл, оно наставляет, советует и так далее, и то же самое можно сказать про слова из откровений простым людям. Все они произносятся с определенной целью.

В таком случае как относиться к тем, кто присвоил себе право скрывать от верующих послания свыше? Кто замалчивает известие о страшной каре, которая постигнет тех, чья жизнь не будет определяться молитвой и покаянием? Однако произошло именно это.

Хуже того, злодеи предприняли попытку представить все так, будто откровения были полностью опубликованы. В 2000 году это сопровождалось шумной кампанией в средствах массовой информации, вплоть до выложенных в Интернете копий документа, а также богословских рассуждений на тему явлений в Фатиме и откровений простым людям вообще. Сейчас Трепанье не упомянул, какую роль сыграл во всем этом кардинал Ратцингер. Тогда он не обошел вниманием заявления 2000 года и «Доклад Ратцингера» 1985 года.

В 1985-м было объявлено, что тайна слишком сенсационная, чтобы ее раскрывать. Но что сенсационного в документе, который был якобы целиком опубликован в 2000 году?

Трепанье не позволял себе прямой критики в адрес его святейшества, оставляя ее более радикальным группам, таким как братство Пия IX.

Теперь все увидят, что предостережения Богородицы сбываются. Молитвы, покаяния, посты, которые могли бы отвратить наказание, забыты. Милостивая Богородица, молись за нас!


Трепанье покинул студию, как обычно помахав на прощание съемочной группе, и направился в свой кабинет. В холле его взгляд упал на телевизор в углу. Конечно, он увидел на экране себя, однако это была не программа «Фатима сейчас!». Телевизор транслировал другой канал.

Трепанье остановился, оглушенный известиями. Понтифика эвакуировали из Ватикана на вертолете. Конечный пункт не назывался. Но только не в Кастель-Гандольфо.[106] Папа особенно подчеркнул это, чтобы уберечь прекрасный городок на Альбанских холмах от разъяренной толпы. По сообщениям, Ратцингер сказал, что не хочет давать афинянам повод еще раз согрешить против философии,[107] — сейчас над этим загадочным замечанием ломали голову журналисты и ученые мужи, отвлекая внимание зрителей от того, куда увезли его святейшество.

Во Флоренции, где баптистерий одной церкви осквернили, выплеснув ведро грязи на великолепную резьбу дверей, последовала ответная реакция: жители города поднялись на защиту культурных ценностей, прославивших Флоренцию. Повсюду начались жаркие стычки. При мысли о христианах, вынужденных вступить в рукопашную с разнузданными еретиками, у Трепанье чаще забилось сердце.

VI «Я ничего не понимаю»

Отправляясь к кардиналу Пьячере, чтобы обсудить документы, привезенные из Штатов, Джон Берк захватил Хизер с собой.

— Что это? — спросил он, когда девушка протянула ему конверт.

Прежде чем ответить, та долго молча смотрела на него. Слушая ее, Джон почувствовал, как его внезапно вернуло назад в безумие дней, проведенных в «Эмпедокле». Тайна Фатимы. Он смотрел на пакет из плотной бумаги. Как, во имя всего святого, его вытащили из архивов, передали Игнатию Ханнану и вот теперь вернули обратно руками Хизер? Задаваясь этим вопросом, Джон думал о Брендане. Сначала ужасная смерть друга казалась ему лишь одним из случайных событий, которыми полнится современный мир, бездумным убийством, совершенным застигнутым врасплох грабителем. Еще до отъезда Джон, разумеется, слышал предположения, будто зарезал его Винсент Трэгер. И вот он теперь здесь, с бородой, но все же узнаваемый, стоял рядом с Хизер на бетонной полосе аэродрома у частного самолета с красочной эмблемой «Эмпедокла» на хвосте.

По дороге в Ватикан Хизер, сидя на заднем сиденье между Трэгером и Джоном, спокойно рассказывала о произошедшем после отъезда Джона.

— Все уверены, что отца Кроу убил Винсент. — Прозвучавшее в ее голосе сомнение оказалось заразным.

— Но как документ попал в руки к мистеру Ханнану?

— Он его купил.

— У кого?

— У того, кто забрал документ из кабинета Винсента.

Трэгер добавил к рассказу Хизер свое слово, еще больше все запутав. Бывший агент советских спецслужб разгуливает по стране?

— Это он убил вашего друга, — сказал Трэгер.

— Но почему?

— Ради всего этого.

— О господи.

Пакет разом будто отяжелел.

Водитель получил указания отвезти Трэгера в каса дель Клеро. На следующее утро Берк заехал за Хизер, чтобы вместе отправиться к кардиналу Пьячере. Ему было не по душе излагать эту запутанную историю одному; он хотел, чтобы рядом находилась Хизер, готовая ответить на вопросы, которые неминуемо возникнут у кардинала.

А тем временем Рим превращался в зону боевых действий. Главные улицы Старого города запрудили толпы мужчин в бурнусах и женщин в хиджабах. Плакаты на арабском и итальянском провозглашали повсюду, что нет Бога, кроме Аллаха. После первых вспышек насилия Джон получил разрешение переселить Хизер в монастырь кармелиток, устроенный Иоанном Павлом II за стенами Ватикана. В дверях их встретила монахиня.

— Святая Тереза! — воскликнула Хизер, отступая назад.

Монахиня улыбнулась.

— Нет, сестра Долорес.

— Я имела в виду облачение.

— Понимаю, понимаю. — Взяв Хизер за руку, кармелитка повернулась к Джону. — Здесь ей будет хорошо.

Когда Джон заехал к ней, чтобы отправиться к кардиналу Пьячере, Хизер сияла.

— Это райское место, святой отец.

— Я здесь раза два служил мессу.

— Две монахини говорят по-английски.

— Как и кардинал Пьячере.

Они направились к зданию, в котором находился кабинет исполняющего обязанности государственного секретаря. Справа, еще выше, располагалась обсерватория, а за ними стояло здание папских академий, где работал Джон. После бурной суеты города контраст со спокойной умиротворенностью Ватикана был особенно разительным.


Бернаньи, священник, которого Джон знал по дому Святой Марфы, принял гостей в приемной и проводил прямо к кардиналу, бормоча о плотном графике государственного секретаря. Пьячере привстал, кивнул Хизер и предложил придвинуть стулья к столу.

— Значит, вы работаете помощницей знаменитого Игнатия Ханнана?

— Разве он знаменит? Хотя, впрочем, наверное. Нет, помощницей у него работает Лора, сестра отца Берка.

— А вы посланница, курсирующая между Римом и Америкой?

— Это мой первый визит, ваше высокопреосвященство. — Правильную форму обращения подсказал Джон.

— Вы приехали в неспокойное время.

Пьячере подал знак, и Бернаньи шагнул вперед, протягивая конверт, привезенный Хизер.

— И все из-за него.

И тут, как и предвидел Джон, кардинал пожелал услышать как можно более полную историю документа. Хизер особенно подчеркнула, что из-за него погибли люди.

— Отец Брендан Кроу, — сказал Джон.

— И Беатрис, секретарша Винсента Трэгера.

— А, Бе-а-три-че, — повторил Пьячере на итальянский манер. — Будем молиться о том, чтобы она, как и ее тезка, попала в Paradiso.[108]

Кардинал перевел взгляд на конверт, который держал в руках.

— Да, из-за этого документа погибли люди. И, боюсь, многим еще суждено погибнуть. Это подделка.

Он достал из конверта ученическую тетрадь и рассеянно ее перелистал.

— Потребовалось лишь несколько минут, чтобы установить, что этому документу самое большее месяц. Почерк поразительно похож на почерк сестры Лусии. Практически идентичный — и все же отличия есть.

— Значит, все эти возмущения и нападки на церковь и его святейшество основываются на… — опешил Джон.

— На вольном продолжении того, что содержится в оригинальном тексте.

— Как только опубликуют подлинник, волнения утихнут. Когда будет сделано заявление?

— Меня отговорили делать заявление, — тихо промолвил Пьячере. — И я объясню почему. Во-первых, утверждение о том, что данный документ является подделкой, даже подкрепленное письменным заключением почерковеда, будет воспринято как уловка. Да, да, мы живем в век всеобщей подозрительности. Как вам нравится такой парадокс: заявление о том, что документ, вызвавший кровопролитие, является подделкой, сопровождаемой заключением эксперта. В воздухе витают мысли о мошенничестве и подлоге, и это бросает пятно на суждения экспертов. Однако это не главная причина. Самый убедительный способ показать, что это, — он снова перелистал тетрадь, — содержит измышления, которых нет в оригинале и подлиннике, заключается в том, чтобы просто положить их друг рядом с другом.

— И какие проблемы? — спросил Джон.

— Такое сопоставление может сделать любой.

— Я ничего не понимаю.

— Всю документацию, обнародованную в двухтысячном году, по-прежнему можно запросто найти в Интернете. И в ней нет ничего похожего на тот отрывок, который так задел наших мусульманских братьев. Но, как вам, вероятно, известно, кое-кто с самого начала сомневался в подлинности опубликованного. Определенный тип мышления не может обойтись без предостережений о грядущем конце света. Уверен, именно поэтому Откровения Иоанна Богослова сделали последней книгой Нового Завета. — Пьячере улыбнулся. — Эту книгу толковали так и эдак, но все равно ее смысл остается неуловимым. Однако я отклонился от темы.

Джон по-прежнему не понимал, в чем проблема. Пригласить несколько видных мусульманских богословов, дать им сопоставить оба документа, и пусть сами делают заключение.

Лицо кардинала Пьячере опечалилось.

— Вся беда в том, что подлинного документа в архивах нет.

Хизер подалась вперед.

— Я отдала его на хранение Винсенту Трэгеру. Грабитель проник к нему в кабинет, убил Беатриче и похитил документ из сейфа. — На этот раз она произнесла имя секретарши Трэгера modo italiano.[109]

— А у вас он как оказался, дитя мое? — спросил Пьячере.

— Мне его передал отец Брендан Кроу.

Пьячере откинулся назад.

— Ну конечно, конечно. Один из немногих, кто мог забрать папку. Значит, он взял документ с собой в Америку?

— Я была уверена, что везу его назад.

Кардинал сплел длинные пальцы.

— Итак, вы видите, что перед нами неразрешимая проблема. Одному Богу известно, сколько еще будут продолжаться бесчинства. Кажется, день ото дня они становятся все неистовей.

То, что впервые произошло во Флоренции, распространилось на весь континент. Повсюду коренные жители поднимались на защиту церквей и музеев от толп разъяренных мусульман. В Париже для усмирения беспорядков пришлось вызывать полицию, и тут произошла стычка между полицейскими-мусульманами и их коллегами-христианами. Бывшие товарищи оказались по разные стороны баррикад из горящих машин.

Кардинал Пьячере настоял на том, чтобы гости выпили по бокалу вина. Он попросил Хизер передать благодарность мистеру Ханнану за то, что тот, как ему казалось, вернул документ, похищенный из архивов.

— Он заплатил за него четыре миллиона долларов, — сказала Хизер.

— Mamma mia!

Кардинал непроизвольно хлопнул руками, и из приемной тотчас же прибежал Бернаньи.

— Нет, нет, отец Бернаньи, я просто дал волю чувствам. — Он повернулся к Хизер. — И кому достались эти деньги?

— Кажется, был какой-то посредник, — сказала та.

Пьячере закрыл глаза и задумался. Через некоторое время Джон со страхом подумал, что кардинал, наверное, заснул, сраженный известием о том, что четыре миллиона долларов заплатили за подделку. Наконец Пьячере заговорил, не открывая глаз.

— А как поживает ваш Винсент Трэгер, дитя мое?

Притяжательное местоимение нисколько не смутило Хизер.

— Он в Риме. Отпустил бороду.

— Мне бы хотелось снова увидеться с ним. Знаете, мы ведь уже встречались.

— Ваше высокопреосвященство, хотите, я приведу его?

— Буду вам очень признателен. Благодарю вас, отец Берк.

Кардинал встал, гости тоже поднялись, появился Бернаньи, и вскоре Джон и Хизер уже направлялись назад к монастырю.

— Столько пролито крови — и ради подделки.

В который раз Джон пожалел, что рядом нет Брендана Кроу. Сейчас чувство было особенно сильным: Брендан наверняка привел бы несколько примеров, когда подделки меняли ход истории.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I «Ты ей сказала, что это подделка?»

— О господи, его похитили! — воскликнула Зельда.

Она полагала, что Габриэль Фауст отправился в Рим по поручению Игнатия Ханнана возвращать законному владельцу документ, якобы выкраденный из ватиканских архивов. Лора объяснила, что это не так, после чего ей пришлось ее успокаивать. Тем временем Нат украдкой направился к двери.

— Нат, стой, — окликнула его Лора.

У нее не было никакого желания оставаться наедине с женщиной, впавшей в истерику.

Лора усадила Зельду в кресло, Ханнан с опаской следил за ними. Рей принес кофе; Зельда схватила чашку обеими руками, переводя взгляд с одного на другого. На ее неплохо сохранившемся, все еще привлекательном лице был написан невысказанный вслух вопрос: неужели я потеряла еще одного мужа?

— Габриэль купил подделку, — сказал Нат, усаживаясь в кресло, однако от Зельды его отделял письменный стол. — За четыре миллиона долларов.

Зельда ахнула.

— Пока что чек не пытались обналичить.

— По крайней мере, мы о такой попытке не знаем, — поправил Рей, всегда считавшийся душой компании.

— Где Габриэль? — проскулила Зельда.

Каждый из присутствующих хотел бы знать, но по разным причинам.

— Вы уже сообщили в полицию?

Лора и Рей переглянулись. Нату уже приходилось терять миллионы, в каком-то смысле он проделывал это ежедневно, но ничего подобного еще не случалось.

— Найдите его, — приказал Рею Нат. — И никакой полиции. Мы знаем, на что она способна.

Лора отвела Зельду в женский туалет. Зельда прилегла на кушетку. Не лучшая сцена для спектакля о дважды овдовевшей женщине, но, по крайней мере, рядом не было Ната. Зельда лихорадочно соображала.

— Винсент Трэгер, — наконец сказала она, уже полностью владея своим голосом. — Это его рук дело.

Лора не стала спрашивать, почему Зельда так решила, но та все равно выложила причину.

— Он ревновал к Габриэлю. Не знаю, обратили ли вы внимание на его реакцию, когда мы с Габриэлем появились здесь в качестве мужа и жены.

— Нет, не обратила.

— Точно говорю, это Винсент. Мы должны его найти. — Зельда уселась на кушетке. — Я знаю, кому позвонить.

Лора осторожно опустилась рядом. Она захватила с собой кофе Зельды, но он уже остыл. Зельда махнула рукой, показывая, что кофе ей не нужен.

— Ну как я могу есть и пить?

Всхлипывая, она рассказала Лоре о своей первой ссоре.

— На самом деле это даже была не ссора. Просто мы разошлись во мнениях. Я предложила передать новому фонду картину, которую Габриэль достал для меня. Чтобы он повесил ее у себя в кабинете.

— А он отказался, — сказала Лора, чувствуя себя героем драмы Беккета.[110]

Улыбка сменила слезы.

— Габриэль сказал, что считает эту картину первым звеном, связавшим нас.

Лора протянула бумажное полотенце, и Зельда промокнула глаза. Через пятнадцать минут Лора привела полностью успокоившуюся Зельду в кабинет Ната.

— Я собираюсь нанять частного детектива, — объявила Зельда.

— Обсудите это с Реем, — предложил Нат.

Это был приказ, и Рей увел Зельду к себе в кабинет.

— Ты ей сказала, что это подделка? — спросил Ханнан.

— Ты сам об этом упоминал. Похоже, это не отложилось у нее в сознании.

Телеграмма от Джона Берка пришла за полчаса до появления Зельды. Документ, который Хизер доставила в Ватикан, был тщательно изучен. Тех слов, из-за которых по всему миру на улицы высыпали разъяренные, неистовые мусульмане, в оригинальном тексте не было.

— Фауст заявил, что это подлинник, — сказал Ханнан.

— Он сказал, что подлинность документа подтвердил эксперт, — поправила Лора.

— Инагаки.

— Кажется, так.

— Я хочу с ним поговорить, — угрюмо промолвил Ханнан.

Рей уже работал над этим. Ему первому пришла в голову мысль нанять частного детектива, чтобы установить местонахождение Габриэля Фауста. Не вызывало сомнений, что Фауст исчез, и ни Лора, ни Нат не могли искать утешение в мысли, будто его похитили. В данных обстоятельствах в такое могла поверить только жена.

После того как пришла телеграмма, Лора связалась с братом по телефону и получила подробный отчет о встрече с кардиналом Пьячере.

— В Ватикане уверены, что это подделка?

— Лора, по словам кардинала, экспертам потребовалось всего несколько минут, чтобы это установить.

— Откуда нам было знать?

Задавая этот вопрос Джону, Лора словно обращалась к Нату. На самом деле ее не покидало чувство, будто она подвела своего босса. По какой-то не поддающейся рациональному объяснению причине она считала себя виновной во всем случившемся. Это ведь она пригласила Джона и Брендана Кроу в «Эмпедокл». Внезапно ей пришла в голову одна мысль.

— Отец Кроу изучил послужной список Габриэля Фауста и дал добро.

— И что с того? — не понял Джон.

— Габриэль Фауст исчез.

Впоследствии Лора поделилась с Реем подозрениями о том, что Брендан Кроу, возможно, давно был связан с Фаустом. Как удачно получилось: под рукой оказался человек из Ватикана, заверивший Ната Ханнана в том, что Габриэль Фауст — тот самый специалист, который может возглавить «Приют грешников». Где находился Фауст, когда Кроу был убит? А что, если отец Кроу привез с собой в Америку липовый документ? Рей следил за ее рассуждениями с хитрой усмешкой.

— Не вздумай писать романы, — посоветовал он, когда Лора закончила.


— Что ты хочешь сказать — исчез? — спросил Джон.

— Его здесь нет. И никто не знает, где он. Даже его жена.

— Ватиканские эксперты выразили восхищение мастерской подделкой почерка.

— Джон, тебе там ничего не угрожает? Все это просто ужасно. Как дела у Хизер?

— Я перевел ее в монастырь кармелиток.

— А карамель они готовят?

Джон пропустил эту шутку мимо ушей.

— Монастырь расположен внутри Ватикана. Хизер в безопасности, как и я.

Лоре хотелось бы услышать что-нибудь более обнадеживающее. Лорел и Харди перегнали самолет, на котором доставили Хизер и Трэгера в Рим, обратно в аэропорт Логан, как они выразились, «в порт приписки».

— Джон, Хизер лучше вернуться сюда.

— По-моему, ей здесь нравится.

— У Хизер есть такое качество: ей везде нравится.

— О, думаю, дело не только в этом. Вместе с ней прилетел Трэгер, — добавил Джон.

— Знаю.

— Я устроил его в обитель для священников. Оказывается, кардинал Пьячере с ним знаком.

Рей был прав. Ей ни за что нельзя писать романы. Все с друг другом связано.


— Дело не в деньгах, — сказал Нат.

— Понимаю.

Нат был откровенно оглушен мыслью о покупке и продаже такой священной реликвии, как тайна Фатимы. Отсюда его немедленное решение отправить документ в Рим. Если бы Трепанье не раструбил во всеуслышание подложный отрывок, все можно было бы уладить. Подумаешь, купили подделку и потеряли деньги, этим бы дело и ограничилось.

— Так где же подлинный документ? — спросил Нат.

Хороший вопрос.

— Отец Трепанье по-прежнему не отвечает на мои звонки.

II «Я готовлю его сам»

Жан Жак Трепанье выслушал рассказ Лоры Берк и Рея Синклера о суждении, вынесенном ватиканскими экспертами относительно подлинности документа, опубликование которого привело к непредсказуемым последствиям, со скептической усмешкой. Двое подручных Игнатия Ханнана подкараулили его, когда он выходил из телестудии, после того как сообщил зрителям, что они стали свидетелями гнева свыше, о котором предупреждала Богородица. Трепанье направлялся обедать и пригласил незваных гостей пойти вместе с ним. За столом за супом из моллюсков они выложили ему то, с чем пришли.

— Иного нечего и ожидать, — усмехнулся Трепанье.

— Вы не верите?

— Дорогая моя, а что еще мог сказать Ватикан? Разве вы не понимаете, что мы разоблачили полстолетия обмана? И вот двуличность папского престола вылилась в кровавый хаос.

— По-моему, святой отец, благодарить за это нужно вас, — заметил Рей.

— Меня?

— Ведь вы обнародовали документ.

— Правду нельзя замалчивать вечно, — с вызовом бросил Трепанье.

— Как к вам в руки попало письмо? — спросила Лора.

Следовало подготовиться к тому, что его попытаются обвинить в бесчинствах, раскатившихся по всему миру. И все же он удивился. Поэтому вопрос Лоры загнал его в угол. Разве может он, глас, обличающий ватиканскую бюрократию в лживости, сам укрываться за — как бы помягче выразиться? — отговорками и уклончивыми ответами?

— Я его купил.

— Купили?

— У Габриэля Фауста? — высказал догадку Рей.

— Да.

— Но он уже продал документ Игнатию Ханнану, — заметила Лора.

— Я довольствовался ксерокопией интересующего меня отрывка.

— Который в действительности является подделкой, — сказал Рей.

— В таком случае почему сбывается то, что в нем предсказано? Только об этом сейчас и говорят.

— Что убедит вас в том, что вы купили подделку?

И снова Трепанье поразился дерзости, с какой его обвиняют.

— А как отнесся к заключению ватиканских экспертов Габриэль Фауст?

— Он не стал его дожидаться.

— Что вы хотите сказать?

— Габриэль Фауст смылся.

Они выжидательно смотрели на Трепанье. Определенно, такими вещами не шутят. Ложь стала бы свидетельством слабости.

— Это ничего не доказывает, — сказал Трепанье своим гостям.

Те смотрели так, как много лет назад смотрели на него либерально настроенные преподаватели семинарии.

— Так или иначе, теперь вам все известно, — сказал Рей Синклер.

— Суп был очень вкусным, — сказала Лора.

— Я готовлю его сам.


После их ухода Трепанье нехотя признался себе, что неожиданное известие его не на шутку встревожило. Он попытался почерпнуть силы в своей первой реакции: разумеется, ватиканские бюрократы будут любыми способами доказывать свою причастность к тому, что столь важный документ на протяжении долгих лет хранился в тайне. Не они ли сами когда-то притворялись, будто обнародовали третью тайну? И вот сейчас подорвались на собственной мине. Однако каким бы убедительным ни было подобное объяснение, оно больше не удовлетворяло Трепанье.

Своим визитом Синклер и Берк давали понять, что отрывок, за который Трепанье выложил огромные деньги, на самом деле сфабриковал Габриэль Фауст. Достав ксерокопию, Трепанье пристально ее изучил. Сравнил со страницами, опубликованными в 2000 году. Ни один эксперт не сможет отрицать, что почерк абсолютно идентичный. С другой стороны, эксперты имели дело не с ксерокопией.

Трепанье беспокоило то, что братство Пия IX не присоединилось к нему, осуждая Ватикан с новой силой, теперь, когда пропавший кусок был обнародован. Неужели Катена не видит, что текущие события подтверждают те обвинения, которые выдвигались им на протяжении многих лет? Если бы обсудить с ним все это. Быть может, братство злится на него, Трепанье, за то, что тот не поделился с ними взрывной информацией, перед тем как предать ее огласке? Трепанье подумал связаться по электронной почте. Подумал позвонить. И в конце концов понял: чтобы полностью прояснить ситуацию, ему нужно самому отправиться в Рим.

Эта мысль ужаснула его. Мрачное наслаждение, с каким Трепанье смотрел по телевизору кадры с неистовыми разъяренными толпами, было возможно только на безопасном расстоянии, отделявшем его от обезумевших демонстрантов. Самому Папе пришлось тайком покинуть Рим. Лететь туда означало отправляться на место боевых действий.

Трепанье долго перебирал все доводы против. Пытался убедить себя в том, что это невозможно, но в конце концов смирился с тем, что лететь необходимо. Пусть ватиканские эксперты попробуют убедить Жана Жака Трепанье в том, что он выложил двести пятьдесят тысяч долларов за ксерокопию фальшивки.

Сделав все необходимые приготовления — как оказалось, с билетом в Рим не возникло никаких проблем, ему даже предложили без доплаты лететь бизнес-классом. — Трепанье позвонил Зельде.

— Габриэль?! — выкрикнула та.

— Это отец Трепанье, Зельда.

Вопрос, который он намеревался задать, хотя ему и казалось маловероятным, что Лора Берк и Рей Синклер солгали, нашел ответ сам собой.

— Он у вас, святой отец?

В данных обстоятельствах предположение, что Габриэль Фауст мог укрыться у него, выглядело странным. Джей вспомнил, как только что назначенный директор «Приюта грешников» предложил ему установить тесное сотрудничество между «Фатимой сейчас!» и новым фондом. Неужели Фауст уже тогда закладывал фундамент будущей сделки? Трепанье прогнал эту мысль. Он сказал Зельде, что ее мужа у него нет.

За свое любопытство ему пришлось заплатить тем, что он долго выслушивал ее сбивчивый, бессвязный, прерываемый всхлипываниями рассказ о пропавшем муже. Знала ли Зельда, в чем его обвиняют? Судя по всему, нет. Трепанье слушал ее, предлагая слова поддержки, и никак не мог представить себе ту сияющую молодую жену, какой она была еще совсем недавно. Наконец ему удалось завершить разговор обещанием отслужить мессу за благополучное возвращение Габриэля Фауста.

После чего он тронулся в путь.

Священник путешествует налегке — то, что на нем надето, а в чемодане еще одна сутана и воротничок, носки, нижнее белье, туалетные принадлежности и требник. Оставив машину на стоянке, Трепанье прошел в здание вокзала, навстречу мучительной процедуре личного досмотра. Единственным светлым пятном, хотя поначалу его это удивило, было относительно маленькое количество пассажиров, которые когда-то выстраивались длинной извивающейся очередью к группе полицейских, превращавших путешествие в наказание. Сегодня же Трепанье дошел до барьера за считаные минуты. Низенькая толстая женщина, заполнившая своими пышными формами мундир, внимательно изучила билет и паспорт. Рим? Казалось, женщина собралась что-то сказать, но затем молча указала на металлоискатель. Как обычно, устройство обратило внимание на чудодейственную медаль. Трепанье пришлось расстегивать воротничок и снимать медаль. Хищное создание подозрительно уставилось на нее.

— Что это такое?

— Чудодейственная медаль.

Недоуменный взгляд. Неужели в Бостоне больше не осталось ни одного католика?

— И зачем она нужна?

Боже милосердный! С уст Трепанье едва не сорвался кощунственный ответ: «Чтобы меня останавливали на пункте досмотра». Но нет. Он объяснил, что это религиозный символ.

Последовало небольшое замешательство, а затем — словно проявление веротерпимости — женщина-полицейский махнула рукой, пропуская Трепанье.

— Я сама протестантка, — крикнула она вдогонку.

Это маленькое происшествие как нельзя лучше характеризовало нынешнее положение дел в мире. Давным-давно в Париже, на рю де Бак, Богородица творила чудо, раздавая медали, и копия такой медали сейчас была у Трепанье. Ниспосланный свыше жест защиты падшему миру. И вот теперь он превратился если и не в символ противоречия, то, по крайней мере, в препятствие на пути движения в этой долине слез.

Кроме Трепанье в бизнес-классе было еще всего два пассажира. Позади уходили ряды кресел эконом-класса, с виднеющимися лишь кое-где головами. А в первом классе кто-нибудь есть? К Трепанье относились с бесконечным вниманием. Быть может, этот тщедушный молодой бортпроводник католик? Скорее всего, нет. Он обращался к Трепанье «сэр». Перед взлетом Трепанье предложили что-нибудь выпить. Удивив самого себя, он попросил виски с содовой. Когда коктейль принесли, Трепанье принял его маленькими глотками, словно лекарство.


Мысли на высоте тридцать восемь тысяч футов сменяются калейдоскопом, от сна к бодрствованию. Первый час Трепанье читал требник, а когда отложил, ему снова предложили выпить. Почему бы и нет? Еще виски с содовой. Из подлокотника кресла поднимался телевизионный экран. Трепанье из любопытства его включил. Выпуск новостей, кадры бесчинств, погромов, поджогов на улицах. Он выключил и убрал телевизор. Подумать только, его обвинили в том, что все это его рук дело. Трепанье прочитал Розарий. Поспал.

Проснувшись, он увидел, что в салоне темно. Пара напротив устроилась на одном кресле. Трепанье отвернулся, уставившись в иллюминатор. На конце крыла подмигивал огонек, а за ним сияли звезды, уменьшенные расстоянием до крохотных светлых точек. Когда-то по этим звездам ориентировались мореплаватели, бороздившие океаны, как тот, что сейчас проплывал далеко внизу. Трепанье вспомнил истеричный рассказ Зельды. Человек, продавший ему ксерокопию пропавшего отрывка третьей тайны, смылся, говоря словами Синклера. Неужели его обвели вокруг пальца?

Трепанье решительно прогнал эту мысль, словно она была преступлением против самой веры. Попросив у бортпроводницы одеяло, он отказался от еще одного коктейля, укутался в одеяло, ища уюта в тепле, и постепенно к нему вернулось сознание собственной правоты.


Аэропорт имени Леонардо да Винчи представлял собой военный лагерь: повсюду карабинеры, пассажиров единицы. Выйдя на итальянское солнце, Трепанье остановил такси. После секундного колебания, как и было решено в долгом, беспокойном полете, он назвал адрес братства Пия IX.

III Все мы семиты

Кардинал Еугенио Пьячере в юности думал пойти в орден цистерцианцев, но затем поступил в епархиальную семинарию в Болонье, которая готовила мирских священников. Разумеется, все итальянские школьники и школьницы проходили Мандзони,[111] однако в большинстве случаев ограничивалось лишь выдержками из «I promessi sposi». Интерес Пьячере был гораздо глубже. Он перечитал несколько раз «La morale cattolica»[112] этого выдающего писателя из Милана, в последний раз в трехтомном издании с критическими замечаниями Романо Америо.[113] Пьячере прочитал «О пяти язвах Святой Церкви» Розмини; Розмини был ближайшим сподвижником Пия IX до бегства Папы в Гаэту. И разумеется, он зачитывался Данте. Восхитительная заключительная песнь «Рая» привела его к работам Бернара Клервоского, оживив давнюю мечту о монашестве. Пьячере несколько раз удалялся в монастырь траппистов.[114] Он разрывался между тем, чтобы продолжать свой нынешний путь, и окончательным уходом из мира. Духовный наставник Пьячере терпеливо выслушал его, кивая.

— Это искушение, — наконец сказал он.

Трудно было считать суровую жизнь монаха-трапписта искушением, но Пьячере решил следовать советам наставника, а не собственным устремлениям, которые на поверку могли оказаться сиюминутной прихотью. Он продолжил путь, по которому двигался.

И вот сейчас, много лет спустя, Пьячере стал князем церкви, исполняющим обязанности государственного секретаря Ватикана, и оказался перед лицом величайшего кризиса Нового времени. Из своего убежища — его святейшество укрылся на вилле Стритч под Римом, но об этом знали только Пьячере и еще два-три кардинала — Бенедикт посылал молитвы и советы весьма неопределенного характера, от которых было мало толку в поисках решения проблемы нескончаемой вереницы посетителей, осаждавших кабинет Пьячере.

Понтифик рассуждал о своих предшественниках, призывавших к крестовым походам. Он напоминал про сражение при Лепанто и осаду Вены.[115] Все это не приносило утешения. Каждый человек должен иметь дело с тем историческим моментом, в котором живет сам.

— И все это из-за подложного документа, — печально промолвил Пьячере.

— Константинов дар,[116] — пробормотал понтифик.

Между кабинетом Пьячере и виллой Стритч была проложена защищенная телефонная линия. Ни одно важное решение не принималось без согласия его святейшества. Однако Пьячере не беспокоил Папу настойчивыми требованиями Чековского.

— Теперь я понимаю, почему вы скрывали отчеты, — язвительно заметил российский посол.

— И почему же?

— Несомненно, они доказывают, что за покушением стояли турки. Если бы вы их обнародовали, то, что мы наблюдаем сегодня, произошло бы гораздо раньше.

Сам Пьячере не читал документы, о которых шла речь.

— Сейчас ваш единственный шанс — опубликовать их.

— Шанс?

— Если вы покажете всему миру, что постоянно подвергались нападкам этих сумасшедших мусульман, общественное мнение качнется в вашу сторону.

— Любопытно.

— А с моей страны наконец официально снимут все подозрения. Это вопрос справедливости.

— Я не могу дать разрешение обнародовать эти документы.

— Город пылает, Ватикан на осадном положении, и вы не можете дать разрешение?

— Это сможет сделать только его святейшество.

— Так попросите же его. Умоляйте его. Я сам буду его умолять. Устройте мне аудиенцию.

— Вы же знаете, что понтифик покинул Ватикан.

— А вы знаете, где он укрылся.

Пьячере вспомнил рассказы покойного кардинала Магуайра о встречах с этим упрямым послом. Дипломатия, искусство двуличности, знает множество способов завершить разговор, пусть и на горькой ноте. Пьячере пообещал Чековскому получить ответ от понтифика.


Карлос Родригес выразил надежду раздобыть пропавший подлинник. Лишь тогда можно будет доказать, что ярость мусульман в отношении христианского мира воспламенила фальшивка.

Между христианами и иудеями подобной вражды не существует. Все первые христиане были евреями. Если и есть какое-то противостояние, так среди самих иудеев, между последователями старых традиций и приверженцами новых веяний. Пий XI высказал это в «Mit brennender Sorge».[117] Все мы семиты. Однако с исламом дела обстояли иначе.

Гонения на иудеев со стороны христиан осуждались еще тогда, когда проходили, быть может, без особого эффекта, но все же это выбило из-под них теологическую почву.

Пророк провозгласил господство ислама над всем миром, который при необходимости нужно будет поставить на колени с помощью меча. Джихад. Разве можно достичь компромисса с такой религией? В Регенсбургском университете понтифик заговорил об этой извечной вражде, подобно своему предшественнику, воззвав не только к вере, но и к разуму, однако тому разуму, который имел в виду понтифик, в исламе не было места.

В прошлом, когда Пиренейский полуостров стал мусульманской провинцией, для местных христиан и иудеев наступили черные времена. Не то же самое ожидает теперь всю Европу? И не только Европу?

Хотя документ, воспламенивший нынешнее противостояние, был подложным, он затронул историческую правду. Вот почему надежда на, что сопоставление подделки и подлинной третьей тайны Фатимы положит конец конфликту, была слабой. И все же другой и вовсе не было. Пьячере торопил Родригеса.

— У кого сейчас подлинный документ? — спросил он.

— У бывшего сотрудника КГБ.

— КГБ?!

Неужели Чековский с ним играет? Однако, если бы посол мог предложить пропавший документ, он бы обязательно это сделал. Несомненно, он бы раздобыл отчеты о покушении на Иоанна Павла II самым верным способом.

Когда в 2000 году тайна была обнародована в надежде на то, что отныне безумным домыслам таких людей, как Жан Жак Трепанье и епископ Катена, будет положен конец раз и навсегда, реакция на публикацию документа, разумеется, явилась полной неожиданностью.

Услышать обвинения в сознательном обмане верующих в столь важном вопросе!

Трепанье отказался признать, что его святейшество выполнил требования Богородицы, и это несмотря на заверения сестры Лусии. Он хотел, чтобы понтифик с престола Святого Петра объявил о том, что посвящает Россию Непорочному Сердцу Девы Марии. И возмущался он не столько самим посвящением — его провели, — сколько его формой.

Епископ Катена был, как говорится, совсем другой птицей. Оказывается, Второй Ватиканский собор, Вселенское собрание, отошло от традиционного учения церкви! Но в таких голосах звучал некий вызов.

Пьячере читал «Iota Unuin»[118] Романо Америо. И не один раз. Серьезная книга, написанная верным сыном церкви больше в скорби, чем в ярости. Анализировал Америо глубоко и убедительно, особенно в том, что было связано с «околособором», говоря словами фон Бальтазара,[119] с интерпретациями духа собора всевозможными богословами и журналистами. Разумеется, он не заходил так далеко, как Лефевр, но даже Лефевр теперь посмертно получал многие уступки, которых в свое время добивался.