КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 412145 томов
Объем библиотеки - 550 Гб.
Всего авторов - 151058
Пользователей - 93948

Впечатления

кирилл789 про Звездная: От ненависти до любви — одно задание! (Космическая фантастика)

рассказик в 70 кб, а читать невозможно. проглядел до середины и сдох.
никогда ни мужчина, ни женщина не то что не влюбятся и женятся, в сторону не посмотрят человека, который СМЕРТЕЛЬНО подставил хотя бы ОДИН раз! а тут: от 17-ти и больше! да ладно! а ггня точно умная?
хотя, по меркам звёздной, динамить родственника императора сопливой деревенской адепткой 8 томов и писать, что мужик целибат ГОДАМИ держит, наверное, и такое вот нормально.
эту афтаршу просто надо перерасти. ну, супругу, которая лет 10 назад была в восторге от неё, сейчас откровенно тошнит уже при упоминании фамилии. как она сказала: "люди должны с годами развиваться, а не опускаться. пишет тётка всё хуже, гаже и гаже. чем дальше, тем помойнее."

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Богатикова: Госпожа чародейка (СИ) (Любовная фантастика)

прекрасная героиня. а ещё она умна и воспитана прекрасно. безумно редкие качества среди тех деревенских хабалок, которые выдаются бесчисленным количеством безумных писалок за образец подражания, то бишь "героинь".
точнее, такую героиню в первый раз и встретил. надо будет книги мадам богатиковой отслеживать.)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Фрейдзон: Шестой (Современная проза)

Да! Рассказ впечатляет не меньше, чем "Болото" Шекли!
Всем рекомендую прочесть.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Зайцева: Последние из легенды (СИ) (Любовная фантастика)

всё-таки приятно читать писателя.)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Зайцева: Трикветр (СИ) (Любовная фантастика)

заглянул на страничку автора и растерялся: домоводство, юриспруденция, сделай сам и прочее. читать начал с осторожностью, а оказалось, что автору есть, что рассказать! есть жизненный опыт, есть выруливание из ситуаций, есть и сами ситуации. жизненные, реальные, интересные, красиво уложенные в канву фэнтази-сюжета.
никаких глупостей: шла, споткнулась, упала, встала, шагнула, упала, и так раз семьсот подряд.
или: позавтракала, вышла за дверь, купила корзинку пирожков, пока шла по улице сожрала, а, увидев кофейню - зашла перекусить.
прелесть что за вещица!
мадам зайцева и мадам богатикова сделали мою прошлую неделю. спасибо вам, дамы!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Богатикова: В темном-темном лесу (СИ) (Любовная фантастика)

очень приятная вещь. и делом люди заняты, и любовных отношений в меру, и разбираются именно так, как полагается: взрослые люди по взрослому. бальзам души какой-то.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Богатикова: Ведьмина деревня (Любовная фантастика)

идеализированная деревенская жизнь, которая никогда такой не бывает. осилил половину. скучно.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Журнал «Вокруг Света» №07 за 1977 год (fb2)

- Журнал «Вокруг Света» №07 за 1977 год 2.7 Мб, 164с. (скачать fb2) - Журнал «Вокруг Света»

Настройки текста:



БАМ пройдет по долине Чары

Самолет летит на север от Читы. Плывут однообразные сопочки, покрытые щетиной лиственниц, тускло мерцают болота. «Кэвэкетэ» — называют такие места эвенки. Кажется, что не будет конца унылым серо-зеленым холмам Витимского плоскогорья.

И вдруг! Нечто вздыбленное, отливающее снежным блеском и синевой возникает внизу. Удокан... Мелькает ярко-зеленая впадина со множеством озер и островком (не мираж ли это?) песчаной пустыни в ряби рыжеватых дюн. И снова горы. Мощнее первых — острее, выше. Это Кодар. Тень доисторической катастрофы лежит на всем этом хаосе камня. Так оно и было. В результате «планетарного разлома» земная кора дала здесь гигантскую трещину, которая, по словам геологов, доходила до глубины полутысячи километров — на поверхность были вывернуты мегатонные глыбы гранита и диабаза, выплеснулись огненные фонтаны лавы...

Серебряная чеканка верховых снегов обрамляет широкую долину, по которой течет Чара. Чара и ее притоки настолько петлисты, что местами похожи на скомканную, перепутанную нить. А кругом — озера, озера...

Когда-то домики поселка Чары (были среди них и чумы из оленьих шкур) стояли на сухой твердой земле. Но с тех пор как в горах Кодара и Удокана нашли крупные месторождения, Чара, охваченная восторгом открытий, разрослась и незаметно подступила к болоту. Дома-времянки стоят на лиственничных сваях, а все население Чары весной и летом ходит в резиновых сапогах; без таких сапог здесь ходок не ходок и работник не работник. Но Чара словно не замечает этих неудобств, она вся в ожидании перемен: Байкало-Амурская магистраль, которая пройдет между Кодером и Удоканом, принесет с собой эти перемены. На другом берегу реки вырастет современный город Удокан.

В конторе Удоканской геологической экспедиции нас, меня и моего спутника, корреспондента Читинского радио, пригласил к себе в кабинет начальник экспедиции Леонид Васильевич Пивоваров. На столе перед ним лежали камни; серо-дымчатые, зеленые, черные, красные, бурые... Камни в зеленых разводах и камни с красно-фиолетовым блеском на изломах — знаменитая медь Удокана. Сотни буровых скважин, десятки километров траншей и штолен подтвердили, что Удокан — почти без преувеличения — состоит из меди. Сейчас идет детальная доразведка рудных тел.

— На Западном, это одна из точек месторождения, — говорит Пивоваров, — мы ведем одновременно три штольни. До подхода БАМа должны подготовить Удокан к добыче.

В открытую форточку кабинета проник терпкий запах лиственничной хвои.

— А в Западный, между прочим, зима вернулась, — неожиданно сказал Пивоваров. — Снегу навалило — в человеческий рост! Бульдозеры не могут пробиться к буровым... Пошли лавины... Обязательно побывайте на Западном!

Но нас сначала неодолимо тянуло в Кодар: все камни, лежащие на столе Пивоварова, кроме зеленых и красно-фиолетовых, были добыты из его недр.

Пивоваров взял в руки серый тяжелый камень:

— Вот, пожалуйста, — железо! Сулуматское месторождение. Или вот — санырит...

Леонид Васильевич показал на невзрачный минерал, похожий на кусок затвердевшего цемента.

— Почти наполовину — это алюминий и калий, остальное отработка, «хвосты», которые пойдут на производство цемента. Если прогнозы геологов подтвердятся, перспективы откроются широчайшие... А вот и уголь Кодера, — помолчав, сказал Пивоваров и протянул нам черный, жирно блестящий камень. — Он даст ключ к разработке всех богатств Кодара и Удокана.

Вертолет поднялся в густо-синее небо. Мы летели вместе с начальником Сулуматской партии Виталием Ивановичем Созиновым, который вез грузы для геологов.

С самолета все виделось мельком, бегло. Теперь мы могли не торопясь обозреть долину. Каньоны и отроги Кодара выплывали загадочными амфитеатрами. Катились в ущельях реки, и Чара подставляла каждому притоку свой изгиб. Вдали, утопая в снегах, белел Удокан. Проплывали озера с мягкими замшелыми берегами, озера с тычинками лиственниц, похожими издали на ресницы, озера круглые, квадратные, овальные, изрезанные языками травянистых мысков и отмелей... Когда вертолет пошел на снижение, мелькнуло большое круглое озеро с тремя избушками на берегу. Созинов прокричал:

— Озеро Арбакалир — наш курорт и баня! Горячее озеро...

Вертолет опустился близ невысокой сопки, у подножия которой приютилось чернильно-синее озерко, заросшее по берегам валами мха. К вертолету бежали рабочие, но Созинов, покряхтывая, уже взваливал на плечи тяжелые ящики с запчастями для буровой и выносил их на площадку. Щупленький, но очень подвижный и расторопный, он не присел, пока не перетащили весь груз.

Подумалось, что у такого начальника и лагерь оборудован, наверно, по всем правилам. Это оказалось именно так.

Прежде всего мы увидели пилораму. Лесорубы, что ли, работают по соседству? Оказалось, ее раздобыл энергичный Созинов и доставил в тайгу. Напилили бруса, досок и построили просторные, светлые дома для рабочих партии.

Мы увидели эти дома, когда прошли взлобок, заросший лиственницами. Стены янтарно желтели свежими спилами и приятно пахли смолой.

— Ну вот и дом родной! — сказал Виталий Иванович, когда мы поднялись на не достроенное еще крыльцо.

В лагере партии я встретил своего давнего знакомого Виктора Грудинина. Сын чикойского крестьянина (южная часть Забайкалья), он работал в колхозе, потом шоферил и, наверное, сменил бы еще немало мест, если бы не любовь к тайге. Те, кто любит тайгу, часто «прирастают» к геологам. Виктор работал механиком партии. Не менее трудолюбивый и энергичный, чем Созинов, он многое сделал, чтобы база на Сулумате имела прочные устои.

Грудинин и Созинов ведают техникой и хозяйством, а Марэнглен Дэви, главный геолог партии, занимается изучением месторождения железа. Эвенки зовут Дэви — «Человек-улыбка», за то, что широкая улыбка часто вспыхивает на его лице.

Прежде всего Дэви попросил нас, чтобы мы не расточали особых восторгов по поводу месторождения железа на Сулумате. Бывает, корреспонденты сразу начинают восторженно ахать: «Вырастет гигантский комбинат, горы богатства лежат прямо на поверхности...» и так далее.

— Действительно, запасы железных руд на Сулумате исчисляются миллиардами тонн, — сказал Дэви, — но радоваться пока еще рано: высока предполагаемая стоимость концентрата. Мы должны дать предварительную оценку месторождения. Работы много, а сроки коротки: в будущем году надо ответить на все вопросы, связанные с разработкой сулуматского железа.

Вокруг базы дыбились горы, загораживая небо. Чара, вольно петлявшая среди озер и болот, здесь была сжата отрогами Кодара и Удокана. Дэви повел нас посмотреть Сулуматские пороги. Местные жители говорят: «Кто прошел эти пороги, тот везде и всюду пройдет». Весь берег Чары был завален огромными шаровидными глыбами. Глыбы торчали и посреди русла. Вода взлетала буграми, блестели в воздухе брызги и клочья пены. Чтобы услышать друг друга, приходилось кричать в самое ухо — такой стоял рев. По ту сторону вздымалась острозубая гора, пики ее терялись в черноте поднебесья.

Горы, содержащие железо, выглядели скромней. Это были круглые, пузатые гольцы магматического происхождения. Сверкая снегами, они тянулись от горячего озера и уходили за реку Сулумаг. В гольцах ухали взрывы. Снега прорезали траншеи, на дне которых чернели оголенные руды. По левую сторону от базы ворочался бульдозер, пробивая дорогу на одну из вершин — там предполагалось поставить буровую.

Другая буровая уже стояла по ту сторону реки. Мы пошли к ней пешком, едва одолев Сулумат бродом. Светлая снеговая вода неслась по круглым камням со скоростью курьерского поезда. Распускал нежно-золотистые цветы черногрив. Зубчатая громада гор за Чарой была похожа на странный город, который как бы сжался и рванулся ввысь своими башнями, минаретами, шпилями...

Избушка буровиков стояла на каменистом берегу Сулумата. Буровики приходили сюда, только чтобы поспать. Буры крутились безостановочно. От рокота двигателя подрагивала земля. Под навесом лежали запасные детали и ящики с кернами. Серые, мелкозернистые сколы кернов мало что говорили человеку несведущему: простой, казалось, тусклый камень. Но Байкало-Амурская магистраль пройдет вдоль берега Чары и ради этого невзрачного камня.

Прежде чем покинуть берег Сулумата, мы побывали на горячем источнике озера Арбакалир. Над источником стоит банька. В ней две эмалированные ванны, лежат на полочке мочалка, мыло. Заходи — мойся. Горячая вода бесперебойно, круглые сутки. Ее черпают ведром на длинной веревке с деревянных подмостков. Вода слегка отдает запахом сероводорода. Зеленоватые окуни вьются рядом с горячими струями...

Глядится в зеркало озера снежная вершина гольца. Это железо. Гору, конечно, со временем сроют. Но пощадят ли это озеро с целебным источником?

Медь на Удокане лет тридцать назад обнаружила геолог Елизавета Ивановна Бурова. Трудны были походы по каменистым откосам, где держатся лишь снежные бараны да белые куропатки. В то лето Елизавете Ивановне повезло, баснословно повезло! Началось все с маленького несчастья: в бочажине безымянного ключа, впадающего в речку Намингу, она утопила свой молоток. Пытаясь достать его из глубокой промоины, заметила, что камни на дне ключа имеют странный оттенок. Она пошла вверх по ключу и вскоре увидела на берегу еще несколько камней. Неужели медь? Елизавета Ивановна подумала, что это могут быть принесенные водой камни, но глянула вверх, на россыпь: там, вверху, лежали навалы точно таких камней. Потом отряд Буровой обнаруживал их повсюду. Куда ни ткнутся — медь, медь, медь!

За открытие этого месторождения Елизавете Ивановне Буровой была присуждена Ленинская премия. Посмотреть на медные богатства Удокана ехали рудознатцы из дальних уголков страны, ехали и специалисты из-за границы. Оглядывали медные горы, покачивали в ладонях, пробуя на вес, ярко-зеленые камни. Нечасто такое встречается на планете — мощное рудное тело охватило все отроги гор...

В отроги Удокана мы поднялись на машине. От Чары до Наминги и Западного проложена довольно сносная дорога. В Чаре вовсю благоухало лето, цвел багульник, терпко и густо пахло молодой хвоей лиственниц, а в отрогах Удокана действительно только что отбушевала метель, намела двухметровые сугробы. Под округлым скатом горы горсточкой домиков лежал поселок геологов — Западный. Чернели отвалы штолен. Вблизи эти отвалы выглядели нарядно: серые камни перемежались с зелеными, синими, красноватыми. Уже много лет сквозь медное тело горы били штольни; скопились огромные отвалы руды, которые уже сейчас могли бы дать тысячи тонн прекрасной меди, будь рядом медеплавильный завод.

В штольне день и ночь горит свет, освещая зеленые холодные стены; поблескивают рельсы, стучат вагонетки. Горняки углубились в толщу горы на несколько тысяч метров. Владимир Ефимович Коновалов, бригадир горнопроходческой бригады, показал, как ведут вертикальную проходку: не сверху, как обычно, а изнутри. Пики буров уперлись в «небо» штольни. Буры дрожат — крепки камни Удокана!

Условия жизни на Удокане трудны — совсем не то, что в долине Чары или даже в «отрогах Кодара. Но — странное дело — три раза работы здесь прекращались, три раза возобновлялись, и все три раза будто незримый глас трубы сзывал сюда одних и тех же людей. К ним относится и Владимир Ефимович.

— Я не раздумывал — ехать или не ехать, — говорит Коновалов. — Узнал, что в связи со строительством БАМа работы по изучению залежей меди возобновляются — и за чемодан...

Солнце редко светит над Удоканом. Когда над Кодером ясно — на Удокане тучи. Это уже давно замечено синоптиками. Удокан постоянно кутается в туманы и облака, словно надеясь скрыть от людей свои недра. Но уже не только в Наминге и Западном найдены медные руды, они обнаружены на Чине, Ингамаките, Сюльбане.

Уголь нашли недалеко от Чары — всего в сорока километрах, если ехать по зимнику. Летом же эти километры непроходимы из-за болот. Пласты угля таятся в горах под ложем реки Быйики, которая грохочет и бьется в глубоких ледяных промоинах. По словам геологов, много миллионов лет назад здесь было море. На месте Быйики плескалась теплая тихая лагуна, а на берегу ее буйствовали тропические леса.

Подземные толчки сдвинули толщу окаменевшего ила в горы, пласт угля смяло в «гармошку». На Угольно-Кодарском ключе уголь выходит на поверхность черной скалой, глянцевито мерцающей на свежих изломах.

В тот день, когда вертолет высадил нас на каменный островок, мимо которого неслись грохочущие воды Быйики, главный геолог Удоканской экспедиции Владимир Степанович Чечеткин нашел второй выход угольного пласта: в горах, среди каменной осыпи. Вырисовывалась протяженность месторождения.

Угольно-Кодарский ключ гудит в теснинах. Вода ярится среди отшлифованных диабазовых глыб. Сейчас лед еще не везде растаял, идти нетрудно. Но летом...

С нами шел Костя Таракановский. Он из той же крепкой породы таежных скитальцев, что Грудинин, Созинов, Коновалов. Костя — горный мастер. Борода и волосы его в колечках черных кудрей. И кожа лица черна — Костю обожгло жгучими зимними ветрами Быйики.

Рассказывают: когда сковало лютыми холодами Апсат и Быйику, из Чары погнали машины за углем. Однако ущелья оказались настолько узки, что грузовики между утесами не проходили. Тогда за дорогу «взялся» Костя Таракановский. С двумя помощниками он бил шпуры в базальтовых скалах и взрывал их. Грузовики пробились к Угольно-Кодарскому ключу, к тому месту, где куски угля лежали на склоне горы простой осыпью. Это был первый уголь Кодара!

На радостях жители Чары растопили печки в домах этим угольком. А печки, надо сказать, у многих были жестяные. Они раскалялись добела и, раскалившись, сплющивались под тяжестью чайников и кастрюль. Это еще раз доказало — уже не в лабораторных условиях, а так сказать, в домашних, — что качество кодарского угля очень высокое... Газовый, длиннопламенный — так называют его специалисты.

Черную скалу мы увидели издали. Она резко выделялась на склоне среди камней и редких деревьев. Ключ, неся с гольцов талые снега, грохотал среди камней. В воде вперемежку с валунами чернели куски антрацита.

Мы развели костер и вскипятили чай на кодарском угле. Черный смолистый дым сплетался в тугие жгуты. Раскаленные куски антрацита разбухали и долго горели стойким внутренним огнем... На этот огонь смотреть было так же трудно, как на полуденное солнце.

Н. Яньков, наш спец. корр.

(обратно)

Бой на Ривадавии

Это произошло в апреле нынешнего года в Гаване. Я сразу узнал его в толпе делегатов третьего международного подготовительного комитета XI фестиваля молодежи. Крепкое рукопожатие, традиционное «латиноамериканское» похлопывание по плечам. И долгий разговор за полночь в гостинице... — А помнишь? — А ты помнишь?.. Тогда, несколько лет назад, мы провели вместе всего один день. Но оказалось, что прошедшие годы прочно легли «в стаж» родившейся внезапно дружбы. Сейчас Энрике приехал на Кубу как делегат Федерации коммунистической молодежи Аргентины. — Энрике, я написал о тебе... Он смущен: — При чем тут я? Пиши о нас. — Нет, о тебе. Ведь за каждым моментом твоей жизни — твои товарищи. Так? Ну а как вы сейчас там, в Аргентине? Как готовитесь к фестивалю? Энрике говорит о борьбе с фашистами, об убийствах из-за угла, похищениях, провокациях, о том, как молодежь борется за права трудящихся, о мужестве товарищей, их верности делу, которому они отдают свою молодость, силы, жизнь. — ...В Кордове фашисты похитили девять комсомольцев. Их зверски пытали, ничего не добились и поставили ультиматум: «У вас два пути: прийти к нам или умереть за вашу революцию». Ни один не пошел на предательство. Выбор был единым — лучше умереть. Солидарность рабочих, студентов, всех демократических организаций не позволила совершиться этому новому преступлению. Бандиты были вынуждены освободить семерых ребят. — Мы знаем, кто стоит за спиной фашизма. Это монополии, многонациональные корпорации, крайне агрессивная национальная реакция — крупные помещики. Они-то главный союзник империализма. Вот почему, — говорит Энрике, — лозунг фестиваля «За антиимпериалистическую солидарность, мир и дружбу» так важен и понятен молодежи Аргентины. Солидарность и единство всех антифашистских сил — основная задача момента. Как объединить под этим лозунгом молодежь различных политических тенденций? Это трудно, но осуществимо. Опыт у молодежи есть. Это прежде всего совместная работа по выполнению конкретного дела. Например, не так давно молодые католики провели марш протеста против фашистского террора под лозунгом «Если) хочешь мира — защищай жизнь!». Тысячи молодых радикалов, коммунистов приняли участие в этом марше. Шестьдесят километров от Буэнос-Айреса до Л у хана прошли за двадцать четыре часа... Лозунг фестиваля, разнообразие и широта его программы позволяют привлечь к его подготовке самые широкие массы молодежи. И снова: — А помнишь?..

На первых порах кажется, что привыкнуть к бешеному ритму Буэнос-Айреса невозможно. На улицах шум, гам, бесконечный поток машин и пешеходов... Однако проходит два-три дня, и уже перестаешь удивляться, что в кафе напротив гостиницы, как и во всех кафе по улице, в четыре часа ночи народу не меньше, чем в четыре часа дня. Что огни квартала, так похожего на бесшабашную римскую окраину, не гаснут до утра. И что расположившийся рядом проулок ни днем ни ночью не отличишь от монмартрской многоголосой улочки.

Французский, итальянский, испанский уголки города напоминают здесь об истории эмиграции, о временах, когда потерявшие надежду бедняки из Европы тысячами приезжали в Южную Америку в поисках лучшей доли. Их потомки и составляют сейчас большинство населения Буэнос-Айреса. Метисы и мулаты — дети испанских поселенцев, местных индейцев и завезенных сюда негров — давно уже растворились, в этой массе. Впрочем, «растворились» — это только для столицы. Хотя Аргентину в Латинской Америке называют «европейской страной», но Аргентиной ее делает как раз и индеец с Анд, и креол города-порта, и гаучо — пастух с необъятных просторов пампы.

Тогда, в 1973 году, для Буэнос-Айреса было сложное и радостное время. Я приехал в Аргентину в те дни, когда военные передавали власть новому, гражданскому правительству.

Падение диктатуры генерала Ланусе и возврат к демократии означали крах реакции. Поражение потерпели и военная реакционная верхушка, и стоявшие за ней гражданские национальные и иностранные антидемократические круги...

Что принесла диктатура Аргентине? В первую очередь — разорение. Одно из богатейших государств Южной Америки к концу 1972 года имело долг в шесть миллиардов долларов. В стране, где когда-то был высокий уровень грамотности, 200 тысяч детей вообще не могли посещать школу. Пятьдесят процентов школьников бросали учебу, не получив начального образования. Из 24 миллионов аргентинцев два миллиона не имели жилищ, а около 800 тысяч были лишены работы.

— ...Вы думаете, военные так и отдадут власть? — говорил своему спутнику пожилой человек в черном берете.

— Посмотрим, посмотрим...

Эти двое только что отошли от группы людей, обсуждавших последние новости на площади Пласа-де-Майо перед Розовым дворцом — резиденцией президента. На следующий день должна была состояться торжественная церемония передачи президентских полномочий Эктору Кампоре, новому, впервые за долгие годы избранному президенту Аргентины.

Брошенная человеком в берете фраза заинтересовала меня. Разговор шел об амнистии политических заключенных. Но будут ли вообще отменены репрессивные законы?

За годы господства военных десятки тысяч политических деятелей прошли через тюрьмы. Преследованиям подвергались коммунисты, перонисты (Перонизм (хустисиалистское движение — от слова «хустисия» — «справедливость») — крайне разнородное по социальному составу и противоречивое течение. В последние годы усилилась ожесточенная борьба между правым крылом перонизма, отражающим интересы буржуазии и помещиков, и левым крылом, в которое входят представители трудящихся.), радикалы — все, кто поднимал голос в защиту национального достоинства, против подчинения интересов нации иностранному капиталу.

...Наутро Буэнос-Айрес трудно было узнать. Многотысячные колонны манифестантов заполнили центральные улицы. Все двигались к зданию конгресса и Розовому дворцу.

«Немедленную свободу политическим заключенным!», «Отменить репрессивные законы!» — требовали демонстранты, собравшиеся у монументального серого здания, где шло первое заседание нового конгресса. А когда митинг закончился, людской поток направился к тюрьме Вилья-де-Вото. После наступления темноты у тюрьмы собралось уже около сорока тысяч человек. Положение складывалось критическое. Той же ночью новый президент Эктор Кампора, не дожидаясь решения конгресса, отдал приказ о немедленном освобождении политзаключенных. К утру 275 арестантов вышли на свободу. А на следующий день конгресс единогласно принял закон об отмене репрессивного законодательства, включая антикоммунистический закон 17401, по которому подвергались преследованиям аргентинские патриоты.

«Красный» учитель Энрике

Энрике Гонсалес — плечистый, высоченный парень с белозубой улыбкой и веселыми черными глазами — сопровождал меня по Буэнос-Айресу.

Увидеть хотелось многое, и двадцати четырех часов в сутках не хватало. Казалось, что город стремится оправдать данное ему несколько веков назад название — Буэнос-Айрес — «Добрые ветры». Повсюду народ праздновал победу над реакцией. С флагами выходили колонны встречать Освальдо Дортикоса и Сальвадора Альенде, приглашенных на церемонию передачи президентских полномочий.

Энрике повел меня на первую демонстрацию, организованную комсомольцами Буэнос-Айреса у здания чилийского посольства.

Тысячи 15—20-летних ребят дружно скандировали лозунги, выбрасывали вверх сжатые кулаки — символ солидарности интернационалистов всего мира. Вспыхивали блицы репортеров, пробегал по толпе луч прожектора — работали осветители кинохроники и телевидения. А комсомольцы (я был потрясен увиденным) привычно закрывали лица флагами или плакатами, как делали это в течение долгих нелегальных лет. Стоило лучу уйти в сторону, и снова открывались улыбки, сияли глаза.

...В школе Энрике знали как заводилу и бунтаря. Вместе с товарищами он организовал забастовку школьников — в знак протеста против ограниченного приема дедей бедняков. Разумеется, это пришлось не по вкусу начальству, и, хотя учился мальчик неплохо, ему пришлось покинуть городок Хачаль, где жили тогда родители, и переехать в столицу провинции Сан-Хуан. Работать Энрике начал с шестнадцати лет. Он не знал, что к нему давно уже присматриваются комсомольцы — члены Федерации коммунистической молодежи Аргентины. Строгие правила конспирации не позволяли им открыться перед новичком — требовалась проверка. Лишь через год он был принят в организацию.

С приходом к власти военных в 1966 году наступили тяжелые времена. Диктатура обрушила на коммунистов репрессии. В университете, где теперь учился Энрике, как и во многих других учебных заведениях, шла борьба за автономию. Войска несколько раз вторгались на территорию университета, чтобы подавить сопротивление студентов. Именно тогда, в стычках с солдатами, молодые коммунисты впервые задумались о необходимости начать агитационную работу в армии. Через несколько лет эти идеи вылились в одну из важнейших форм деятельности комсомола: по всей стране проходили собрания призывников, «а которых будущие солдаты давали клятву матерям и невестам «не стрелять в народ». Но это через несколько лет. А тогда, в 1967-м, в армию призвали самого Энрике.

Служил он в небольшом местечке Каусет, неподалеку от Сан-Хуана, в подразделении мотопехоты.

Однажды утром приятель-телеграфист сообщил по секрету, что в Сан-Хуане забастовка: рабочие и студенты вышли на улицу, полиция не справляется, и вот-вот придет приказ о выступлении. Коммунистов в подразделении было только двое: Энрике и Армандо Ливарес — знаменитый ныне Ливарес, руководитель восстания в Чаконе. Оба понимали, что произойдет, если бастующие столкнутся с вооруженными солдатами. Нужно было сорвать выезд. Когда сыграли тревогу и солдаты бросились к машинам, Энрике и Армандо преградили им дорогу. «Не наше это дело — подавлять демонстрации!» — выкрикнул Ливарес. Началась дискуссия... Они затянули ее на три часа. За подобные действия грозил военный трибунал, но, к счастью, обошлось. Пока дискутировали, демонстрация кончилась, и приказ о выступлении отменили.

«Дискуссия», впрочем, не прошла незамеченной. При первой же возможности Энрике демобилизовали.

В короткий срок Гонсалес и его товарищи создали провинциальный комитет ФКМА. Уже стало ясно, что период «экспектативы» — «ожидания» — заканчивается. Пришла пора показать силу. Коммунисты решили организовать на улицах города манифестацию против диктатуры.

Как в то время ходили на демонстрации? Колонны в основном были небольшие — человек по двести-триста. Впереди и сзади на некотором отдалении шли заслоны из самых отчаянных и смелых ребят. В случае надобности они дрались с полицией и при появлении полицейских машин разбрасывали на мостовой «мигелитос» — стальные шипы с острыми иглами: как их ни бросишь — всегда одна игла торчит кверху. Кто и когда назвал эти шипы «мигелито» — именем вихрастого дерзкого школьника, постоянного персонажа острых аргентинских анекдотов?

По традиции в первых рядах колонны шли руководители партии и комсомола. Не все, конечно, а только те, кому было поручено работать полулегально. Как правило, эти люди уже известны полиции Они открыто выступали на митингах, собраниях, вели переговоры с другими левыми демократическими организациями. Часть же руководства всегда оставалась глубоко законспирированной.(Когда арестовывали одного из полулегальных, его место занимал другой.

Работать в подполье трудно, но, пожалуй, на полулегальном положении не легче. Полиция знает настоящее имя, адреса жены, родственников, иногда друзей. В сотнях экземпляров распространяются фотографии. Начинается «охота». Однако произвести арест не так-то просто. На собрании это сделать практически невозможно— товарищи не дадут в обиду. А после митинга надо еще найти человека и если уж арестовывать, то только имея на руках улики, указывающие на незаконную деятельность. Если же улик нет, судья будет вынужден распорядиться об освобождении.

Энрике как раз и был таким — полулегальным. Впервые его арестовали в феврале 1969 года. Продержали месяц в тюрьме и выпустили — не удалось доказать его принадлежность к коммунистической партии. До следующего ареста он работал год. За этот год ни одной ошибки, ни одного нарушения правил конспирации, запрещавших даже общение с собственной семьей.

...В тот день ему поручили собирать членские взносы. В нагрудном кармане — корешки квитанций. Деньги уже успел сдать, осталось только вручить связному корешки. Встреча была назначена всего в двух кварталах от его дома. Посмотрел на часы — ровно три. Связной опаздывал. Значит, следующая встреча завтра, в другом месте. И здесь выдержка изменила: «Забегу в квартиру только на одну минуту, — решил он, — увижу семью — и сразу уйду!»

...Лейтенант из федеральной полиции с удовольствием просматривал рапорт об аресте Энрике. «Я же говорил, что ходить за ним не нужно. (Когда парню двадцать три года, «охотиться» ни к чему. Теперь все зависит от того, удастся ли его сломить. Видимо, это несложно. Судя по всему, совсем «зеленый» — надо же, прибежал домой среди бела дня!»

Единственное, что смущало сейчас лейтенанта, — это поведение арестованного. «В доме сопротивления не оказал, — говорилось в докладе. — На улице вырывался, пытаясь собрать толпу. Кричал, что его арестовывают за принадлежность к коммунистам».

— Тем хуже для него, — решил полицейский. — Еще одна улика, хотя корешков квитанций достаточно для обвинения в сборе денег в пользу компартии.

Энрике с наручниками на запястьях везли в кузове военной машины. Если бы не этот грузовик, он наверняка выкрутился бы, тем более соседи бросились на помощь. В полицейских кидали камнями, помидорами, чем попало. Они растерялись. И тут откуда ни возьмись грузовик с солдатами...

Машина шла медленно, и Энрике благодарил судьбу хотя бы за эту передышку. Можно было собраться с мыслями и подготовиться к первому допросу. Однако по прибытии в полицейские казармы его на допрос не повели. Выволокли во внутренний двор и приковали наручниками к голой железной кровати посреди двора. Через час двое полицейских принесли вторую кровать. Сразу же появился еще один узник. Энрике узнал его: это был товарищ по партии. Их держали под открытым небом на железных сетках. Охраняли как самых опасных преступников. Освобождали от наручников только одну руку, когда приносили воду. Днем было еще терпимо, хотя солнце пропекало до дна каменный колодец — тюремный двор, — и обожженная кожа на лице горела. А вот ночью... В эту пору температура иногда падает ниже нуля.

На десятый день двух заключенных повезли в крошечном фургоне на допрос. Семь часов продержали в фургоне согнутыми в три погибели. Когда наконец вызвали — идти самостоятельно они не могли. Но на допросе держались твердо. «Арест незаконный, как и сам антикоммунистический закон, который противоречит конституции!» — большего от них не добились и отправили в тюрьму, в распоряжение следственных органов...

В 1970—1971 годах Коммунистическая партия Аргентины направляла все силы, чтобы создать широкий демократический фронт борьбы с диктатурой. По поведению тюремщиков, по сообщениям, которые поступали с воли, становилось ясно: страна кипит. Энрике и его товарищи не могли сидеть сложа руки и ждать освобождения. Они решили писать письма из тюрьмы: разъяснять в них необходимость широкого фронта. Писали в студенческие федерации, в профсоюзные объединения, в крестьянские организации, политическим деятелям...

Наконец настал момент, когда власти не могли больше игнорировать выступления рабочих, студентов, крестьян. Часть политических заключенных выпустили. Просидев в тюрьме полтора года, Энрике вышел на свободу и сразу включился в работу. Теперь забот стало еще больше. Товарищи избрали его в исполнительный комитет Федерации коммунистической молодежи Аргентины..

...Расставался с Энрике я уже под утро. Договорились о новой встрече, но... увидеться нам довелось лишь через четыре года — в Гаване. А тогда я неожиданно получил приглашение побывать в Кордове и, вернувшись в Буэнос-Айрес, узнал, что Гонсалес срочно выехал в Сан-Хуан. Парламент, как мы знаем, отменил антикоммунистический закон, и теперь Энрике — учитель по образованию — снова получил право преподавать в школе. Я был рад за него. Профессию свою он очень любил.

Что такое «кордобасо»

В Кордову я поехал по совету известного аргентинского журналиста и публициста Исидоро Хильберта. Времени у меня было мало, и казалось, что всякая поездка за пределу Буэнос-Айреса только отвлечет от основной темы. Но, с другой стороны, я знал, что Исидоро немногословен и редко дает советы, а уж если что-то советует, то к этому стоит прислушаться.

...Было около полуночи, когда наша машина остановилась у здания профсоюза рабочих компании «Лус и Фуэрса». Несмотря на поздний час — впрочем, стоит ли этому удивляться в Аргентине? — в вестибюле и на всех этажах было полно народу. Поднялись на третий этаж, в зал. Выступал высокий человек в сером костюме. Это был Агустин Тоско — популярный в Аргентине общественный деятель, один из вождей «кордобасо». Буквально перевести это слово довольно трудно, «удар в Кордове» — вот, пожалуй, наиболее точное значение. Так народ назвал восстание в этом городе против военной диктатуры в мае 1969 года.

За участие в восстании военный трибунал приговорил Тоско к восьми годам лишения свободы. Судили Агустина не только за его деятельность, но в первую очередь за убеждения, которые он не скрывал даже в годы самых жестоких репрессий. Тоско не был коммунистом. Он просто, честно защищал интересы рабочих, доверивших ему свою судьбу, и видел в коммунистах верных товарищей по борьбе.

Университету Кордовы — одному из старейших в Южной Америке — более 350 лет. Но славится город не только своим университетом. В 1880 году в Кордове был организован первый профсоюз, затем основана социалистическая партия. В 1918 году возникли первые ячейки коммунистов. И в том же году произошло событие, которое каждый год ныне отмечает вся прогрессивная общественность Латинской Америки. Студенты Кордовы — первыми на континенте — выступили с манифестом, в котором требовали автономии, демократизации образования, права на участие в руководстве университетом, выборности всех руководящих его органов. С тех пор Баррио Клиникас — так называют здесь студенческие кварталы — полиция обходила стороной...

...Ответственный за работу с прессой чиновник автомобильного завода «Ика-Рено» был изысканно вежлив и предупредителен. Принимать журналистов — его профессия, и он хорошо делал свое дело. Он пояснил, что на «Ика-Рено» работает в основном молодежь: инженеры, начальники цехов, мастера — тоже, главным образом, молодые люди. Перед тем как провести меня по цехам, чиновник заверил, что я не увижу ни беготни, ни измученных перенапряжением лиц.

— Видите ли, — сказал он, — наши рабочие не часто жалуются на условия труда и, как правило, не бастуют из-за производственных конфликтов. Администрация старается проявлять максимальную гибкость. Большинство забастовок — это забастовки солидарности. Вот и сейчас, — чиновник развернул переданную ему записку, — сообщают, что началась забастовка на «Фиате». Значит, с минуты на минуту может остановиться производство и у нас...

Из рассказов рабочих я получил более точный ответ. Действительно, их борьба редко носит чисто экономический характер. Они все чаще выступают с политическими требованиями, понимая, что только так можно добиться лучшего будущего и для себя, и для нового поколения.

Выступление в конце мая 1969 года, с которого началось «кордобасо», тоже было политическим. Пять тысяч рабочих «Ика-Рено» вышли на улицы. Полиция пыталась остановить их, но мощная колонна продолжала двигаться к центру города, обходя заслоны.

Рабочих дружно поддержали студенты. В Баррио Клиникас и на главных перекрестках города с утра дежурили патрули. Неожиданно для полиции появилась вторая колонна. Это вышли две с половиной тысячи рабочих фирмы «Лус и Фуэрса». Студенты принялись строить баррикады. То на одном, то на другом перекрестке вспыхивали костры из «подручного» горючего материала, который жители сбрасывали из окон. В 13 часов 30 минут губернатор Кордовы сообщал министру внутренних дел: «Господин министр, ситуация слишком опасная. Полиция израсходовала все гранаты со слезоточивым газом и патроны. Я просил генерала Санчеса ла Оса направить в город войска, но он отказал мне...»

К этому времени на улицу вышли еще две тысячи рабочих «Фиата-Конкорда», десятки тысяч студентов. Мостовые обагрились кровью: полицейские убили двух рабочих и одного студента.

К вечеру генерал ла Ос получил официальный приказ ввести в город войска. На самолетах были переброшены десантники. По улицам продвигались танки. Но сопротивление армейским частям продолжалось еще три дня. Десятки рабочих и студентов были убиты, сотни ранены, полторы тысячи участников восстания арестованы. Реакция трубила победу, однако стало ясно, что не рабочему движению, а именно ей, реакции, нанесен сокрушительный удар. Вслед за Кордовой восстали Росарио, Тукуман... Коммунисты объявили о подготовке голодного марша в столицу. Правительство отдало приказ закрыть фабрики и заводы, все дороги контролировались полицией. Восстание перекинулось и на армию: многие офицеры отказывались выступить против народа, не желая превращаться в карателей.

А по стране прокатилась волна восстаний. Массы требовали от своих лидеров единства действий, и первую роль в этом процессе играли коммунисты. Об их борьбе мне много рассказывали и в Кордове, и в Буэнос-Айресе. Случай свел меня с тремя из многотысячной организации аргентинского комсомола. Одним из них был Энрике Гонсалес. Теперь речь пойдет о Патрисии и Рубене...

Улица перемен

С Рубеном, секретарем районного комитета ФКМА, и Патрисией, репортером журнала «Хувентуд» (Орган ЦК ФКМА, в переводе — «Молодежь».) , я познакомился на следующий день после возвращения из Кордовы. Мы стояли на Ривадавии — улице, которая берет начало в центре, у президентского дворца, и уходит в зеленую зону провинции Буэнос-Айрес. Под ногами были аккуратные квадратики брусчатки, в центре перекрестка стоял регулировщик в белых нарукавниках.

Патрисия приехала сюда утром одновременно со мной, узнав о забастовке на текстильной фабрике «Альфа». Там вышли из строя несколько машин, и хозяева «временно», чтобы не платить за период ремонта, уволили 200 рабочих из 800. Прошла неделя, деньги у людей кончились, а до конца ремонта оставалось не меньше полумесяца. Рабочие решили объявить забастовку в поддержку уволенных. Патрисия — или Пати, как она себя представила, — должна была дать об этом материал в журнал.

Срок ее пребывания в комсомоле невелик — два года. От роду Пати было всего восемнадцать лет. Два года — небольшой отрезок времени, но для Патрисии в нем умещался весь ее опыт, политической деятельности, суровых правил конспирации и железной дисциплины. Неудивительно, что сообщение об отмене репрессивных законов она восприняла как большой праздник и тут же приколола значок ФКМА на лацкан спортивной куртки.

— Ты представляешь, впервые парламент принимал закон просто аплодисментами! Ты знаешь, впервые у нашей партии два депутата в парламенте! — Она встряхивала рыжими кудрями, улыбка не сходила с ее лица, и казалось, даже бесчисленные веснушки излучают радость и энергию...

Рубену — высокому парню с черными смоляными волосами — двадцать четыре года. Это уже старшее поколение комсомола. Путь его в организацию был сложным. Несмотря на молодость, руководил профсоюзом одной из фабрик, его арестовывали, выбрасывали с работы. Он снова устраивался и все начинал с нуля: искал товарищей, организовывал ячейки, поднимал людей на борьбу.

Рубен рассказывал обстоятельно, стараясь не упустить важных деталей. Его райкому подчинены комсомольцы трех окраинных городских районов: Морона, Мерло и Марьяно-Морено. Это часть промышленного пояса Буэнос-Айреса. Население — 600 тысяч человек. Заводов много, капиталы в основном американские и стран «Общего рынка». Вокруг каждого крупного предприятия — десятки маленьких, на которых изготавливается все необходимое: от запасных частей до деревянных упаковочных щитов. Большинство рабочих — молодежь до 25 лет. Мы проходим ворота с большой вывеской «Оливетти». Здесь Рубен когда-то работал. Завод современный: хозяева отменно вежливы, есть даже бесплатный врач-психиатр, проводятся литературные конкурсы. В сочинениях рабочие порой критикуют тяжелые условия труда, но администрация не вмешивается: конкурс есть конкурс. Зато и конвейер тоже «наисовременнейший». Каждый рабочий за девятичасовую смену должен выдать 2200 деталей — четыре штуки в минуту. Из-за этого и держат психиатра — 90 процентов рабочих страдает неврозами.

— Последний литературный конкурс выиграл один парнишка, — говорит Рубен. — Сейчас он уже «списанный» человек. От перегрузки попал в больницу с острым психическим расстройством. Редко кто выдерживает здесь больше двух лет.

Еще одна вывеска фабрики. Здесь Рубен трудился в 1969-м.

— Партийная организация была сильная, и на выборах в руководство профсоюзом прошли сразу двое коммунистов и двое перонистов. А секретарей и должно быть четверо. Впрочем, работали дружно. После восстания в Кордове на заводе тоже объявили забастовку солидарности. Бастовали всего один день, а в ответ хозяева уволили сорок человек. Тогда забастовали во второй раз. Держались месяц. Обратились за помощью в ВКТ (Всеобщая конфедерация труда — профсоюзный центр, которым руководят правые перонисты.) , там не поддержали, и забастовка провалилась. Хозяева, воспользовавшись, уволили теперь уже 80 человек, из них 5 коммунистов. Нескольких руководителей, в том числе и меня, арестовали.

А на этом перекрестке начинала движение молодежная колонна в прошлом году. Бронетранспортеры вышли вон оттуда...

Тогда, 28 июня 1972 года, исполнялось шесть лет со дня военного переворота в Аргентине. Демократические силы решили «отметить» годовщину по-своему — провести демонстрацию протеста против диктатуры. В Мороне молодые перонисты и комсомольцы договорились выступить совместно.

Наша колонна двинулась вечером в 19 часов 15 минут. Впереди шли перонисты, над ними белый флаг с золотым солнцем. Комсомольцы шли под красным знаменем, несли плакаты: «Долой диктатуру!», «Свободу политическим заключенным!», «Долой империализм!» Мимо здания университета прошли спокойно. По опыту знали: полиции нужно время, чтобы подтянуть силы. В демонстрации участвовало больше тысячи человек.

На третьем этаже университета студенты вывесили огромный транспарант: «Соединим руки для Аргентинасо!» Почему «Аргентинасо»? Удар по диктатуре в Кордове народ назвал, как вы знаете, «Кордобасо», в Мендосе — «Мендосасо». Власти ничего не боялись так, как восстания по всей стране — «Аргентинасо»...

Мимо университета демонстранты прошли к железнодорожной станции. По дороге колонна росла, к ней присоединялись рабочие, студенты. На станции собралось уже около двух с половиной тысяч человек.

У платформы колонну встретили представители правого профсоюзного центра. Стали уговаривать перонистов свернуть с маршрута, хотели расколоть демонстрацию. Ряды смешались. Все смотрели на руководителей колонны.

Тогда Рубен обнял шагавшего рядом перониста, оба открыли шлагбаум и повели демонстрантов дальше — так, как договорились утром. На остановке загородных автобусов, на платформе люди аплодировали. На Ривадавии встретились первые полицейские патрули. Колонна свернула к муниципалитету, а когда вновь вышли на центральную улицу — увидели цепь полицейских и за ними — бронетранспортеры.

Площадь была закрыта, ее ремонтировали. Траншеи и, самое главное, брусчатка оказались как нельзя более кстати — увесистый гладкий камень летит метров на двадцать. Быстро посовещались и решили дать полиции бой. Полетели булыжники. В ответ полиция открыла огонь. Стреляли пластиковыми пулями. Такая пуля не убивает, но удар у нее внушительный. Только в горячке на эти «мелочи» никто не обращал внимания, и лишь на следующий день многие обнаружили кровоподтеки величиной с чайное блюдце.

Как ни сопротивлялись демонстранты, а долго продержаться не могли. И когда решили отходить, было уже поздно — их окружила полиция. Здесь же, на улице, арестовали большую группу участников. Всю ночь их держали лицом к стене, с руками на затылке... Выявляли организаторов...

Рубен закончил рассказ. Мы стояли на той самой площади, где год назад шла схватка. Мостовая была тщательно выложена брусчаткой.

— Ты знаешь, — вдруг сказала Патрисия, — все улицы города, пересекаясь с Ривадавией, меняют названия. Может быть, это добрый знак? Ведь здесь были сделаны первые шаги...

В. Весенский

(обратно)

Дети всей планеты

То, каким будет мир завтра, во многом зависит от дня сегодняшнего. И дети видят окружающий мир, дети изображают его яркими рисунками на асфальте, на бумаге, на стене. Прежде всего любые дети рисуют солнце. Паренек, живущий в горах, изображает горы, деревенский мальчик рисует корову и трактор, городской — многолюдную улицу. А девочка из Белфаста нарисовала на стене обыденную сценку: солдаты обыскивают людей, рвутся бомбы. Ведь ребенок изображает то, что ему наиболее знакомо...

...Мальчик увидел чайку. Не в силах взлететь, она билась в прибое: перья ее были спутаны липкими нитями мазута. Мальчик подобрал чайку. Вымыл и вычистил перья, накормил и, когда она вновь обрела способность летать, выпустил ее. И в тот момент он почувствовал, что берет на себя ответственность — пусть самую малую частицу ответственности — за мир, который его окружает. За Землю, на которой должны распускаться цветы, летать в небе птицы, на которой будут жить и его будущие дети.

...Мало кто из юных американцев может позволить себе, как эти двое чернокожих мальчишек из Гарлема, брести средь бела дня по мостовой. Ведь обычная нью-йоркская улица забита автомобилями. Но это Гарлем, негритянское гетто Нью-Йорка. На обитателей его приходится автомобилей гораздо меньше, чем в среднем по стране, а безработных куда больше. Можно вырасти в Гарлеме, провести там всю жизнь и состариться, но так и не увидеть зеленого дерева. А главное — можно, как пишет негритянский поэт Хью Линдсэй, «весь мир представлять себе, как один огромный Гарлем, серый и безысходный».

...Вода плещется под полом дома, за порогом — узкие мостки. В таких поселках на воде люди живут поколение за поколением, учат своих детей прежде плавать и грести, а потом ходить. Во многих странах Азии те, кому не хватает места на земле, селятся между небом и водой...

...Когда подрастет этот бронзовый мальчик, он узнает многое из того, что дети в других странах видят только в учебниках истории. Отец научит его добывать огонь — нужно палочкой потверже сверлить мягкую древесину; ему покажут, как сделать копье, объяснят, как раскрашиваться к празднику. Может, он не увидит иных вещей, привычных для детей в других странах: высоких каменных домов, телевизора, телефона. Но все-таки жизнь его родителей, его племени медленно, но изменяется. И может быть, этот мальчик пойдет в школу и узнает об окружающем мире гораздо больше своих родителей, найдет свое место в жизни.

(обратно)

«Наша земля — это море»

Еще с вечера к священной бухте Куалоа на острове Оаху по дорогам и тропам тянулись вереницы машин, велосипедистов, пешеходов, скользили по морю флотилии катеров, яхт и юрких каноэ. Шли и ехали целыми семьями, взяв с собой даже детей. На следующий день, 8 марта 1975 года, в бухте Куалоа должно было состояться древнее как мир (хотя его столетия не устраивали на Гавайях), а теперь «новорожденное» празднество: предстоял спуск на воду настоящего «ваа каулуа» — двойного океанского каноэ, подобного тем, на которых, по преданию, приплыли на Гавайские острова далекие предки за 3000 миль с острова Таити.

Всю ночь на золотистом песке бухты Куалоа пылали сотни костров, у которых съехавшаяся со всего Оаху и соседних островов молодежь проходила ускоренный курс древней истории своей родины. Начинался он со множества легенд, которые теперь, увы, помнили лишь старики.

«Наша земля — это море, — поучали они. — Наши предки были великими мореплавателями для которых океан был родным домом... Но редко-редко встречались в нем острова, где могли бы отдохнуть усталые мореходы. И тогда обратились они к могущественным богам, и те научили их, что сушу можно вытащить из океанских глубин так же, как ловят рыбу... Самым великим ловцом островов был бесстрашный Капу. Однажды за его магический крючок из акульего зуба зацепился на дне кусок коралла. Вместо того чтобы выбросить его обратно в море, Капу по совету мудрого жреца принес в жертву богам свинью и попросил их превратить кусок коралла в остров. Как только он сделал это, а жрец вознес богам священные молитвы, коралл стал расти прямо на глазах и превратился в огромный остров Гавайи. И тогда возрадовался Капу, выловил еще несколько кусков кораллов и вновь принес жертвы богам. Так родились острова Мауи, Нииаху, Оаху и еще множество других, на которых поселились отважные мореплаватели».

Но не только легенды и предания звучали в эту ночь на берегу бухты Куалоа. У самого большого из костров, который не хуже юпитеров освещал 60-футовый корпус ваа каулуа, коренастый гаваец Херб Каваинуи Кане рассказывал историю постройки двойного океанского каноэ.

— Для полинезийцев океанское каноэ не просто средство передвижения. Оно сердце нашей культуры. Наши предки, единственный народ в мире, сумели придумать и с помощью орудий каменного века построить достаточно совершенные суда, пригодные для плаваний в океане. Ведь если и не все правда в сказках и легендах, остается фактом, что еще задолго до появления первых европейцев наши предки на своих ваа каулуа избороздили бескрайний Тихий океан от Таити до Гавайских островов и Новой Зеландии. Мы не знаем точно, когда это произошло. Но тридцать поколений назад верховный жрец Па"ао с Раиатеа, одного из островов Общества, посетил Гавайи, уже заселенные полинезийцами, а затем вернулся сюда с вождем Пили, который стал основателем первой династии гавайских королей. Нет необходимости доказывать славное прошлое наших предков, великих мореплавателей. Но нужно пробудить интерес к незаслуженно забытому, возродить гордость за него. Ведь тот же Па"ао проплыл расстояние чуть ли не в треть экватора! И он был далеко не единственным, кто регулярно отправлялся за три тысячи миль, например, на Таити и не считал это выдающимся подвигом. Можно вспомнить о вожде Моикехе, который со своим жрецом — «штурманом» Кама-ху"а-леле — дважды проделал этот путь, чтобы жениться на дочери Другого вождя Кауаи, и о том, что его сыновья, внуки и правнуки тоже не раз совершали подобные плавания...

Когда Херб Каваинуи Кане, моряк, художник и антрополог, выдвинул проект повторения 3000-мильного плавания на Таити на точной копии двойных океанских каноэ древних, он встретил горячую поддержку множества энтузиастов. Для осуществления смелой идеи было создано Полинезийское общество путешествий. От добровольцев, горевших желанием помочь в постройке ваа каулуа или совершить плавание на нем, не было отбоя.

Однако с первых же шагов Кане и его помощники столкнулись с трудностями. Оказалось, что во всей Полинезии не сохранилось ни одного древнего двойного каноэ. В музеях нашлись лишь их весьма приблизительное описания, сделанные первыми европейскими путешественниками, да на острове Мауи уцелел камень с изображением ваа каулуа. Так что для подготовки сто рабочих чертежей каноэстроители располагали весьма скудными данными, которые пришлось дополнять сведениями из древних легенд. Для предков полинезийцев каноэ было не просто судном, а живым существом, родившимся чудесным образом с помощью бога Тане и его мастеров из ствола дерева. Естественно поэтому, что создание нового ваа каулуа требовало строжайшего соблюдения раз и навсегда установленного ритуала.

...Когда вождь племени задумывал совершить дальнее плавание, для которого нужно было новое каноэ, он прежде всего отдавал приказание своим подданным засеять большое поле, чтобы было чем кормить строителей, рассказывает новозеландский исследователь Те Ранги Хироа в своей книге «Мореплаватели солнечного восхода». Затем брал двух-трех самых опытных строителей, и они, нагруженные дарами для духов леса — красными перьями, тканями из коры, циновками, — отправлялись выбирать нужные деревья. Но перед тем, как срубить их, следовало было упросить лесных духов покинуть свои дома-деревья, иначе строителей каноэ ждали сплошные неприятности...

Тянуть волоком срубленные могучие стволы из леса к берегу моря было нелегко. Порой эта процедура отнимала больше месяца.

Потом, прежде чем приступить к постройке каноэ, за оградой храма устраивался пир для мастеров. Забивали самую откормленную свинью и приносили в дар богу Тане. Во время торжественной церемонии строители повторяли хором:

Работай топором умелым

спокойно, быстро и смело.

На рассвете «спящие топоры», чтобы они «побыстрее проснулись», погружали в холодную морскую воду, а «корабелы» к тому же еще и увещевали своих верных помощников:

Проснитесь, о топоры, поработать на Тане,

Великого бога мастеров!

Придав с помощью волшебных заклинаний магическую силу и точность каменному топору — «лигоге», строители начинали вырубать из ствола корпус каноэ. Последнюю, наиболее трудную и тонкую часть работы — доведение до нужной толщины бортов — самый умелый мастер выполнял один, ибо доверить ее менее опытным строителям он не решался.

Конечно, современные гавайские каноэстроители не могли во всех деталях соблюсти данный ритуал. Прежде всего потому, что на Гавайских островах не осталось деревьев-гигантов, пригодных для изготовления 60-футовых корпусов. Пришлось заменить их сборными каркасами, обшитыми фибергласом. В остальном — косые треугольные паруса, такелаж, палуба-платформа с небольшим шалашом — «хале», крытым листьями панданусов, «пагайе» — весла с широкими лопастями и даже «тики» — резные фигурки богов — покровителей мореплавателей, — двойное океанское каноэ, на строительство которого ушло девять месяцев, ничем не отличалось от древних ваа каулуа.

...И вот настал торжественный день спуска его на воду. Едва взошло солнце, как сотни зрителей в праздничных одеждах, украшенные гирляндами ярких цветов и пахучих трав, плотным кольцом окружили пятачок пляжа, где на деревянных стапелях стояло невиданное судно. По бортам с веслами наготове выстроились гребцы. По колено в воде лагуны замерли цепочки помощников, от которых к носу каноэ тянулись два прочных каната. Над бухтой Куалоа воцарилась напряженная тишина. С минуты на минуту должен был свершиться ответственнейший ритуал: предстояло дать имя новорожденному потомку когда-то бороздивших океан ваа каулуа.

Вперед выступил жрец-сказитель Каупена Вонг и громко, так, чтобы слышали и боги, где-то там, высоко в небе, провозгласил:

— О могущественный Тане! Прими под свое покровительство нашу «Хокулеа» (1 Хокулеа — звезда Арктур в созвездии Волопаса.) — «Звезду радости», что сияет ночью в зените над Великим островом Гавайи!

Радостно затрубили раковины, натянулись канаты, взмахнули веслами гребцы, словно они боролись с волнами в бурном море. И тут же, вслед за Каупеной Вонгом, над бухтой зазвучал ритмический речитатив:

Впереди простор — для Атеа (Атеа — дух пространства.),

По бокам — пути для Атеа,

А сзади — дорога для ветра.

О Тане, ты, царящий над просторами,

Заколдуй их, о Тане!

«Хокулеа» медленно заскользила по стапелям-сходням и под оглушительные крики толпы вспорола своими острыми носами изумрудную водную гладь. «Мы запустили «космический корабль» предков, — прерывающимся от волнения голосом сказал Херб Каваинуи Кане окружившим его журналистам. — Теперь нужно вывести его на «орбиту».

Однако «вывод на орбиту» потребовал больше года. Нужно было тщательно проверить мореходные качества двойного каноэ и обучить экипаж искусству плавания на нем. Дело в том, что руководители экспедиции — Кане и капитан «Хокулеа» Кавика Капахулехуа — решили совершить путешествие на ваа каулуа подобно древним мореплавателям: без всяких навигационных инструментов и средств связи да к тому же лишь с теми продуктами, которые могли брать в многодневные плавания полинезийцы восемьсот лет назад.

Создание запаса непортящихся продуктов оказалось едва ли не самой сложной проблемой. В конце концов, с помощью энтузиастов с различных островов, на которых сохранились старые «кулинарные рецепты», ее все же удалось решить. С островов Кука была доставлена партия сушеных (бананов. На Оаху заготавливали сладкий картофель и плоды хлебного дерева. На Кауаи и Мауи варили «пой» — густое пюре из корней таро. А на острове Кона участники рыболовных соревнований передали в дар экспедиции две тонны марлина и тунца: их мякоть, нарезанная тонкими ломтиками и просушенная на солнце в лавовой пустыне, могла храниться, не портясь, и год и два. Кроме того, путешественники намеревались взять с собой запас кокосовых орехов, сахарного тростника, различных трав и кореньев.

Второй трудностью неожиданно стало комплектование экипажа «Хокулеа». Каждый из островов архипелага претендовал на то, чтобы в исторической экспедиции участвовали его представители. И тогда капитан Капаху-лехуа и Кане решили во время учебных плаваний между Гавайскими островами каждый месяц менять команду, чтобы проверить всех претендентов. Исключение было сделано лишь для палу — «звездного штурмана» May Пиаилуга, 44-летнего крепыша с острова Сатавал из группы Каролинских. В течение всего многодневного перехода для прокладки курса предстояло пользоваться только навигационными приемами древних таитян: ориентироваться по солнцу и звездам, направлению и силе ветра, скорости движения океанских валов, определять близость земли по полету птиц, плавающим обломкам деревьев, форме и цвету облаков. Современного штурманского искусства для этого было мало. May Пиаилуг же начал обучаться навигационной науке предков, когда ему исполнилось шесть лет, и только в восемнадцать был признано достаточно подготовленным, чтобы пройти обряд посвящения в «звездные штурманы». С тех пор за четверть века палу Пиаилуг успел обойти весь Каролинский архипелаг и даже совершил в одиночку плавание на остров Сайпан и обратно, покрыв на каноэ с балансиром расстояние в тысячу миль.

...Многомесячные пробные плавания «Хокулеа» между островами Гавайского архипелага подходили к концу. После того как за двойной кормой осталось больше тысячи миль, можно было смело полагаться на мореходные качества ваа каулуа: оно оказалось остойчивым, хорошо слушалось руля и под двумя косыми парусами отлично ходило даже крутым бейдевиндом (1 Бейдевинд — курс судна, когда оно идет под углом к линии ветра.).

— А вот задачу отбора членов команды решить было потруднее, чем обучить современных гавайцев искусству управления древним ваа каулуа в любую погоду, — рассказывает Херб Каваинун Кане. — Для этого нам пришлось отступить от главного принципа, которым руководствовались наши предки: отправляясь в длительные экспедиции на поиски новых земель, при прочих равных условиях — знание морского дела, сила, выносливость — полинезийские вожди-капитаны выбирали в спутники самых... толстых и рослых соплеменников. По их мнению, такие люди лучше способны перенести длительное голодание, с которым всегда можно было столкнуться на неизведанных океанских просторах. (Кстати, может быть, именно поэтому и сейчас гавайцы отличаются склонностью к полноте!) Мы сочли, что это не главное. Куда важнее, чтобы на борту «Звезды радости» были представители всех главных островов Гавайского архипелага: с Гавайев, Мауи, Молокаев, Оаху и Кауаи. И надо сказать, что сборный экипаж с честью выдержал суровый экзамен, который напоследок устроил нам Тихий океан

Это случилось во время последнего тренировочного перехода с Оаху на Кауаи, который, как мы полагали, будет просто приятной прогулкой. Но на второй день поднялось волнение, ветер стал крепчать, и вскоре «Хокулеа» мчалась со скоростью не менее 15 узлов (Узел — единица скорости, равная одной миле (1852 м) в час.), поднимая целые фонтаны брызг. Впрочем, нас это не беспокоило. Мы уже не раз попадали в штормы, и наше каноэ доказало, что способно справиться с ними. Поэтому после ужина вся команда, за исключением вахтенных, забралась в кубрик-шалаш и улеглась спать. На рассвете меня разбудил обеспокоенный вахтенный Кимо Хуго и сказал, что «Хокулеа» не слушается руля, а правое каноэ почти по самый борт сидит в воде.

Первой мыслью было, что корпус дал течь. Я поднял команду, и мы стали лихорадочно вычерпывать воду. Как назло, на нас один за другим обрушились несколько огромных валов, и правое каноэ затонуло. «Хокулеа» резко накренилось, грозя перевернуться. Мы спешно сняли паруса, разобрали «кубрик» и, связав все вместе, сбросили в воду с противоположного борта импровизированный плавучий якорь. «Если только шторм не усилится, то рано или поздно течение принесет нас к острову Кауаи», — мрачно изрек капитан Капахулехуа. Оставалось только ждать, что произойдет дальше, так как намокшая рация вышла из строя и вызвать помощь мы не могли. Пожалуй, вот эти-то тревожные часы ожидания на полузатопленном каноэ в кишевшем акулами море были наиболее тягостными за все время плавания на «Хокулеа», включая и саму экспедицию на Таити. Поэтому, когда уже около полудня на горизонте показалось судно, его приветствовали громкими криками радости... Позднее мы разобрались в причине столь неприятного инцидента. На время тренировочных плаваний на корме «Хокулеа» была установлена специальная платформа для подвесного мотора, который предполагалось использовать в экстренных случаях. В ту ночь каноэ шло крутым бейдевиндом, и волны непрерывно разбивались об эту платформу, обрушивая целые водопады на штормовые брезентовые чехлы, которыми сверху было затянуто правое каноэ. Намокший брезент в конце концов дал течь, и вода постепенно затопила полый корпус. В итоге наша «мера предосторожности» чуть было не привела к катастрофе.

...Наконец после небольшого ремонта «Хокулеа» была готова к выходу в 3000-мильный переход на Таити. Утром 1 мая 1976 года в небольшой бухте Гонолуа, на северо-западном побережье Мауи, кахуна — верховный жрец острова — произнес традиционное напутствие: «Вы больше не принадлежите земле Теперь ваша земля — море». Семнадцать моряков поднялись на борт океанского каноэ и поставили паруса. Подгоняемое легким ветром, оно вышло из бухты и взяло курс на северо-восток в открытый океан. Теперь многое, если не все, зависело от искусства «звездного штурмана» May Пиаилуга и приглашенного ему в помощь новозеландца Дэвида Льюиса (1 См. очерк С. Барсова «Дэвид Льюис: «Я должен каждый день отстаивать свое место среди людей». — «Вокруг света», 1974, № 11.), ветерана одиночных океанских плаваний. Только их опыт ориентировки без всяких инструментов (у команды «Хокулеа» не было даже часов) мог привести экспедицию к намеченной цели.

Древний полинезийский метод навигации, которым пользовался Пиаилуг, заключался в том, что на каждом отрезке пути выбирался свой «этак» — ведущая звезда, которая находилась в строго определенной точке неба и давала возможность точно выдерживать курс судна. А ее высота над горизонтом позволяла определить время. Для расчета пройденного расстояния Пиаилуг каждые два-три часа проверял скорость «Хокулеа» по тому, как быстро она проходила пенные гребни волн. И надо сказать, что его метод прекрасно оправдал себя: за весь переход погрешность в определении местоположения ни разу не превысила шестидесяти миль.

Первые три дня экспедиция плыла на северо-восток, чтобы обогнуть Мауи и Гавайи, а затем взяла курс на этак Тумур — красную звезду Антарес в созвездии Скорпиона, Как объяснил Пиаилуг, только таким образом «Хокулеа» сможет выдерживать общее направление на Таити, несмотря на сильное западное течение. В эти дни, кстати, произошел единственный случай, когда авторитет «звездного штурмана» был поставлен под сомнение. Вахтенный рулевой заметил на рассвете несколько коричневых олуш, кружившихся высоко в небе. Поскольку он слышал, что эти птицы никогда не залетают дальше пятидесяти миль от земли, то решил, что Пиаилуг ошибся в своих вычислениях и самовольно изменил курс. К счастью, проснувшийся вскоре штурман сразу же заметил это и поправил положение.

«Я впервые увидел, чтобы наш обычно невозмутимый и немногословный капитан Капахулехуа вышел из себя, — пишет в своем дневнике Дэвид Льюис. — Он собрал всю команду и обратился к нам с весьма строгим напоминанием о непреложности морской дисциплины:

— Вокруг нас безбрежный океан, и, чтобы вновь увидеть землю, мы должны быть едины и беспрекословно выполнять все указания нашего палу May Пиаилуга. Только он может отдавать приказы о смене курса...

После этого никто из членов команды за все плавание не давал оснований для нареканий».

Увы, этого нельзя было сказать о двух «новичках», взятых в экспедицию по примеру древних мореплавателей: «банановой собачке» по кличке Хоку Лиу-Лиу — Звездочка и свинье Максуэлле. В старину собак и свиней брали в длительные морские путешествия, чтобы иметь на борту живой запас мяса. Хоку же и Максуэлла попали на борт «Хокулеа» по просьбе зоологов, которые хотели проверить способность этих животных переносить океанские плавания на каноэ. Когда-то «банановые собаки» были распространены по всей Полинезии, а теперь остались лишь в зоопарке Гонолулу, где ученые стараются восстановить необычную породу. Дело в том, что эти собаки — вегетарианцы, да к тому же никогда не лают. А такие качества весьма немаловажны для моряков, уходивших в океан на крошечных суденышках.

«Видимо, в генетической памяти Хоку и Максуэллы не запечатлелись плавания их далеких предков, — пишет Кане. — Поэтому в первый же день пребывания на «Хокулеа» они подняли настоящий бунт: собака непрерывно жалобно скулила, а свинья вторила ей отчаянным визгом. Напрасно им предлагались всевозможные лакомства — обе и смотреть на них не хотели. Хоку не покидала специально сшитого для нее спального мешка и лишь изредка лакала воду из половинки кокосового ореха, с отвращением поглядывая на набегавшие волны. А Максуэлла неподвижно лежала на боку и уже не визжала, а только хрипела, словно простуженный курильщик. Все были уверены, что дни бедняг сочтены.

Каково же было мое изумление, — вспоминает Кане, — когда утром на четвертый день меня разбудил... заливистый лай, Хоку, которой от природы вообще не полагалось лаять, стояла у борта и яростно возмущалась резвившимися рядом в воде дельфинами. Чудесным образом ожила и свинья, с аппетитом уплетавшая положенную к ней в клетку сушеную рыбу. Секрет раскрывался просто: новички оправились от морской болезни. В дальнейшем Хоку и Максуэлла вели себя так, словно всю жизнь плавали на каноэ. Например, Звездочка охотно участвовала в купаниях, а своим лаем регулярно будила нас по ночам, если на палубу падали летучие рыбы. Максуэлла, правда, однажды слопала кусок паруса, приспособленный на крыше клетки для защиты от солнца, но, к счастью, все обошлось».

...Главной неожиданностью, с которой столкнулась команда «Хокулеа», оказалась, как это ни парадоксально, скука. По условиям эксперимента на каноэ не было радиоприемника, а сопровождавший его в отдалении парусник «Меотай» лишь принимал сообщения, в которых капитан Капахулехуа на основании расчетов палу Пиаилуга указывал свое предполагаемое местонахождение. Погода стояла прекрасная — ни штормов, ни ураганов, так что вахтенным оставалось лишь точно выдерживать указанный «звездным штурманом» курс да периодически проверять такелаж и подтягивать ванты. Если бы не наполненные ветром паруса и не быстрые струи воды у бортов, могло показаться, что ваа каулуа стоит на месте, а не покрывает за сутки по 120— 130 миль. Чтобы убить время, свободные от вахты моряки занимались рыбной ловлей, соревновались в кулинарном мастерстве да плели узорчатые циновки. Те, кто мечтал о подвигах в борьбе со стихией, были откровенно разочарованы.

13 мая, когда «Хокулеа», по расчетам Пиаилуга и Льюиса, находилась на 6° северной широты, наступил полный штиль. Солнце застыло в зените, превратив белесое небо в раскаленную топку. Лишь изредка налетали внезапные шквалы, окатывали каноэ теплым ливнем, но уже через десять-пятнадцать минут уносились прочь. После шквала вновь нещадно палило солнце, а над мокрыми досками палубы поднимались клубы пара. Команде «Хокулеа» пришлось взяться за весла. Изнемогая от жары, мореплаватели гребли с восхода до заката, делая перерывы только для купаний в самые страшные полуденные часы, когда даже под тентом было буквально печем дышать. Но за сутки каноэ проходило от силы двадцать-тридцать миль. Не помогли и ночные вахты: изнемогшие за день люди засыпали с веслами в руках, рискуя свалиться за борт.

Эта пытка продолжалась целую неделю. И лишь на 2° северной широты ваа каулуа вновь попала в полосу постоянных пассатов. Любопытно, что на этот раз ошибка «звездного штурмана» составила всего шесть миль, а время пересечения экватора разошлось с действительным только на три часа. Две трети пути остались позади, и команда могла позволить себе немного передохнуть. Зато для May Пиаилуга наступил самый важный этап: вывести «Хокулеа» к Таити.

К концу четвертой недели плавания он считал, что каноэ находится в 180 милях к северу от архипелага Туамоту и в 350 от Таити. Но вот западнее или восточнее этих островов — штурман точно сказать не мог. Поэтому он решил применить тактику «челночного поиска».

— Нам нужно четыре дня плыть на юго-запад, — предложил Пиаилуг капитану. — Если за это время мы не увидим земли, значит, Таити остался позади. Тогда следует повернуть на северо-восток, и в конце концов мы обязательно наткнемся на этот остров или на Туамоту.

Дэвид Льюис поддержал этот план. Однако цель была найдена, как говорится, с первого захода. Вечером следующего дня Пиаилуг обратил внимание на то, что привычная зыбь с юго-востока внезапно стихла. Это могло означать только одно: «Хокулеа» вошла под прикрытие островов Туамоту. Вслед за этим в небе появились крачки, а эти птицы не улетают дальше тридцати миль от суши.

— Смотрите в оба, чтобы не проскочить мимо островов, — предупредил капитан вахту.

Впрочем, сам «звездный штурман» ни на минуту не сомкнул глаз. Именно он первый заметил слева по курсу темную полоску. Каноэ легло в дрейф, чтобы дождаться рассвета. Когда первые лучи солнца скользнули по водной глади, столпившаяся на носу команда смогла убедиться, что Пиаилуг оказался прав: впереди отчетливо был виден небольшой зеленый остров — Матаива, из группы Туамоту, как сообщили приплывшие вскоре к «Хокулеа» его жители.

Через сутки ваа каулуа, древнее океанское каноэ полинезийцев, торжественно вошло в гавань Папеэте, административного центра Таити.

С. Барсов

(обратно)

Сэлли Пэкитт. Мальчик с севера

Кеннет приехал на Тасманию на летние каникулы с группой детей с Северной территории (1 Австралийский Союз в административном плане делится на шесть штатов (сюда входит и Тасмания) и две федеральные территории: Северную и Австралийскую Столичную. Северная территория, как видно из названия, охватывает север центральной области Австралийского материка (здесь же расположено большинство резерваций аборигенов), остров Тасмания — самая южная часть Австралийского Союза.) — в своей школе он был одним из самых способных учеников. Его поселили в семье Андервудов в Идит-Тауне, маленьком городке на северо-западе острова. Мистер Андервуд — глава семьи — был членом парламента. Правда, поддержка избирателей в прошлом году оказалась не очень-то крепкой, и это чрезвычайно беспокоило его жену: именно ей принадлежала мысль пригласить в дом мальчика-аборигена.

— Для нашего Тони, — сказала она, — будет весьма полезно познакомиться с ребенком, которому повезло в жизни меньше, чем ему.

Сын Тони был ровесником Кеннета. Но, говоря о мальчиках, миссис Андервуд имела в виду прежде всего рекламу, которая поможет мистеру Андервуду на очередных выборах.

Дети прилетели в Девонпорт самым ранним самолетом. Здесь Кеннет расстался со своей группой — остальные направились в семьи, жившие дальше на побережье. Встречал его лично мистер Андервуд.

Все... ну, почти все в Идит-Тауне с большим уважением относились к мистеру Андервуду. Красноречия ему не занимать, да и дружелюбен он был на редкость. И собой весьма привлекателен — сорока с небольшим лет, голубоглазый, на лоб спадают пышные русые волосы. Кеннету он понравился с первого взгляда,

А вот мистер Андервуд, хоть и улыбался мальчику сверху вниз, несколько встревожился. Во-первых, Кеннет был одет в строгий серый костюм. — вроде тех, что носят клерки. Во-вторых, он выглядел старше, чем ожидал мистер Андервуд. Гость оказался малоразговорчивым, но производил впечатление мальчика незаурядного.

Они уселись в машину — мистер Андервуд за руль, Кеннет рядом. Мистер Андервуд тут же спросил гостя, умеет ли он водить машину; узнав, что нет, предложил дать несколько уроков вождения, пока мальчик гостит в Идит-Тауне.

Глаза Кеннета засияли на атласно-черном лице, и он спокойно поблагодарил мистера Андервуда, впрочем, без той восторженности, с какой это делал Тони. Мистер Андервуд отнес эту сдержанность на счет застенчивости гостя. Он почувствовал, как его захлестывает волна нежности к мальчику. «Бедный чертенок, — подумал он, —как мало у него надежд на приличное будущее». И член парламента, с ожесточением пыхтя трубкой, принял решение, не теряя ни минуты, выступить в защиту аборигенов.

— Тебя не обижали в самолете? — в вопросе было столько сочувствия, что Кеннет даже вздрогнул.

— Нет-нет! Все были очень добры ко мне.

— Пусть и дальше ведут себя так же, старина. Это то, Кен, чего я добиваюсь от них любой ценой.

— Да? — произнес Кеннет неуверенно и с облегчением спросил:

— А сколько лет Тони?

— Столько же, сколько и тебе. Откуда ты знаешь его имя?

— Учитель сказал.

— Ясно. Держу пари, вы станете друзьями, хотя...

Тут мистер Андервуд едва не оскандалился: «хотя у вас и разный цвет кожи», — чуть было не сорвалось с языка, к счастью, он вовремя его прикусил.

У дома Андервудов на главной улице их уже поджидал Тони. Он катался на створке ворот, что вообще-то ему строжайшим образом запрещалось. Балансируя на перекладине, он изо всех сил махал рукой в знак приветствия. Мистер Андервуд нахмурился, но решил, что в интересах обеих сторон пока — в присутствии цветного — лучше не упрекать белого мальчика.

Когда машина остановилась у гаража, Тони повис на дверце, улыбаясь во весь рот. Кеннет улыбнулся в ответ.

Новый знакомый выглядел значительно младше его, во всяком случае, был на полголовы ниже.

— Мама сказала, чтобы я присмотрел за тобой, пока ее нет дома, — произнес Тони. — Пошли. У тебя есть старая одежда?

— Есть джинсы, — не переставая улыбаться, Кеннет вылез из машины.

— Отлично! Стоит их надеть вместо этого шикарного костюма, — и Тони вошел в дом.

Кеннет степенно шагал следом.

На полах были ковры, мебель сверкала полировкой. Куда ни глянь — пестрые подушки и множество цветов. Эти «соблазны цивилизации» не вызвали у Кеннета зависти, лишь раз он не смог скрыть любопытства, приостановившись перед вазой с огромными, вызывающе яркими хризантемами.

— Да это пластик, — смущенно сказал Тони. — А вот здесь ты будешь спать. Переодевайся поскорее. Мы сбегаем на речку, повидаемся с шайкой-лейкой.

Вскоре они выбежали из дома: через кухню, на маленький квадратный дворик — здесь паслись корова и коза с козленком. Кеннет почувствовал себя спокойнее: ему были хорошо знакомы этот влажный запах скотного двора, темно-коричневые лепешки коровьего навоза, гниющая на земле солома.

Двор остался позади, послышалось журчание реки.

Тони то и дело поглядывал на чернокожего мальчика. Он мнил себя героем дня и немножко завоображал: ведь у него в гостях первый абориген, приехавший в Идит-Таун!

— Ты живешь в хижине?

— Нет, в доме.

— А плавать умеешь?

— О чем речь!

— Смотри — вон шайка-лейка. Это наше любимое местечко. Мы называем его Чертовой лощиной.

Чертова лощина оказалась овражком в тени раскидистого камедного дерева. Воздух был напоен его терпким ароматом. Они спустились по откосу. Внизу смущенно выстроилась «шайка-лейка»: пять мальчишек, с необычайной официальностью вызванных сюда на встречу, которая должна была перевернуть их маленький мир.

— Вот он! — восторженно завопил Тони, подталкивая вперед Кеннета. — Это Кен. Знакомьтесь: Джо, Фред, Сэм, а это Полосатик, такое мы ему дали прозвище, и Мик.

— Здрасьте, — выдавил Кеннет.

— Мы решили не лезть в воду без тебя, — выступил Полосатик. — Будешь купаться?

Кеннет не плавал уже несколько дней. Он посмотрел на реку, и глаза его заблестели от удовольствия. Не раздумывая, он сбросил одежду. Взорам ребят открылось тело — черное, такое черное, будто кто-то полировал и полировал его ваксой, покуда оно не стало сверкать.

У белых мальчиков вырвался вздох восхищения.

Кеннет бросился в спокойную бутылочную глубину и поплыл саженками на середину реки. Ребята даже не пытались догнать его — лишь зачарованно смотрели вслед. Легко, как длинная темная рыба, он развернулся и поплыл назад.

— Здорово! Будете купаться?

Мальчики кинулись к реке, попрыгали со скалы в воду. Кеннет уплывал от них, исчезал за камышовыми зарослями и тут же появлялся, поднимая фонтаны искрящихся брызг.

— Здорово! — снова кричал он.

Накупавшись, все выбрались на заросший травой откос и улеглись жариться на солнце. Ребята из «шайки» ревниво сравнивали свой загар и буквально обстреливали вопросами нового приятеля.

Кеннет отвечал низким, мягким, протяжным голосом на их родном языке, впрочем, не так, как они смутно ожидали (всем казалось, что абориген должен говорить с гортанным акцентом и «неправильно»): да, он уже катался на верблюде, и, разумеется, десятки раз видел дюгоней, и рассказывал о своем дедушке, которого унес крокодил, так его с тех пор и видели, и о дяде, знаменитом охотнике на буйволов.

Тут всеобщее внимание привлекла старая колли Ласси, принадлежавшая Джо. Ласси деловито пробиралась по следам Джо сквозь кустарник, и теперь ее коричневая с белым шуба была растрепана, а любящие старые глаза лучились искреннейшей добротой. Собака волочила за собой поводок.

— Опять удрала, — миролюбиво сообщил Джо. — Отец привязал ее, чтобы она помогла управиться с овцами. Привет, старая проказница!

Ласси облизала лица мальчишек — всем досталось поровну.

— Ты ей нравишься, Кен, — сказал Мик.

«Шайка» многозначительно переглянулась — каждому известно: кто-кто, а собаки-то разбираются в людях.

Они натягивали джинсы, болтали и строили дальнейшие планы на день: встретимся в два часа на прежнем месте.

Кеннет с Тони, болтая и смеясь, побежали вприпрыжку домой. Провожаемые недоверчивым взглядом козы, они пронеслись через двор, уже чувствуя привязанность друг к другу, и это их вовсе не удивляло.

— Жалко, что ты не сможешь пробыть с нами все лето, — сказал Тони. — Ты бы поучил нас плавать. Ты здорово плаваешь.

У задней двери их уже ждала миссис Андервуд, одетая в розовое полотняное платье.

— Хэлло, Кен.

— Мы опоздали, ма?

— Немножко. Скорее умывайтесь.

Они сполоснули руки в ванной, облицованной бледно-зеленым кафелем, и вытерлись одним полотенцем: Тони уже забыл, какое предназначалось для Кеннета, да и к тому же глупо было пачкать оба полотенца.

В кухне, где миссис Андервуд раскладывала по тарелкам холодное мясо и салат, работал телевизор: на экране длинноволосый молодой человек страстно обличал правительство. Тони отказался от редиски в салате, и это дало миссис Андервуд повод со смехом вовлечь Кеннета в свои препирательства с сыном.

— Посмотри, ведь Кенни ест редиску.

Тони сердито буркнул «угу», потом выпалил:

— Он плавает как рыба, ма!

Миссис Андервуд улыбнулась Кеннету и подумала: «Ничего удивительного. Ведь эти туземцы полжизни проводят в воде. Или то была передача про туземцев на Новой Гвинее?» Миссис Андервуд никогда не загружала голову подробностями из жизни цветных.

— Что ты думаешь о школе, Кенни? Тебе там нравится?

Тони расхохотался:

— Ну, ма! Ты так говоришь, будто считаешь его пятилетним малышом.

— Я учусь в шестом классе, — сказал Кеннет.

Тони разинул рот:

— Ну и ну! А я только в пятом.

Миссис Андервуд высказала предположение, что на Севере другая школьная программа.

— Может быть, — сдержанно согласился Кеннет.

— Ничего подобного, — заявил Тони. — Программа везде одна. А он на два месяца моложе меня. И выше на два фута. Посмотри на него, — он показал вилкой и заработал за это замечание. — Кен вырастает из своего пуловера на милю в минуту.

Миссис Андервуд почувствовала, как в ней зарождается неприязнь. Чернокожие мальчики должны быть маленькими, круглыми, шаловливыми колобками, а вовсе не высокими, спокойными и к тому же обогнавшими на целый класс ее собственного ребенка. Она постаралась подавить в себе это чувство, действительно постаралась, и, чтобы избавиться от укоров совести, отвалила Кеннету на десерт более чем щедрую порцию клубники со сливками.

— Мы должны подкормить Кении, — сказала она.

Обед окончился. Миссис Андервуд послала мальчиков чистить зубы.

Она убирала посуду и думала: «Не слишком ли много возятся в школах на Севере с этими туземцами? Конечно, нужно им помогать, само собой... Учить их читать и писать... гигиене там...»

От внезапно пришедшей мысли миссис Андервуд вздрогнула и прикрыла рот рукой. Боже мой! Она швырнула на стол тарелку, бросилась в ванную и распахнула дверь с такой яростью, что та с треском ударилась о полку. Мальчишки дурачились, держась за концы полотенца. Они остолбенели и молча воззрились на миссис Андервуд.

— Тони! Ты ведь знаешь, я терпеть не могу, когда ты даешь другим свое полотенце!

Она вырвала полотенце и швырнула его на пол.

— Ерунда, ма... — начал Тони.

Кеннет ничего не сказал, только смотрел и смотрел, и в его мягком взгляде что-то изменилось.

Миссис Андервуд взяла себя в руки.

— Лучше, когда у каждого свое полотенце, — сказала она, вымученно улыбаясь. — А теперь идите гулять. Тони, смотри, чтобы Кении не скучал.

Топая ногами, мальчики вышли из ванной. Тони пожимал плечами, весь вид его выражал недовольство. Кеннет молча следовал за ним. У дверей он обернулся и как-то совсем не по-детски посмотрел на миссис Андервуд. Взгляд этот совершенно вывел ее из равновесия и, возможно, впервые в жизни заставил ощутить краску на щеках.

Но черный мальчик произнес всего лишь несколько слов.

— Меня зовут Кеннет, миссис Андервуд, — сказал он. — Кеннет, а не Кении.

Перевел с английского М. Цыпкин

(обратно)

Путь, прочерченный пунктиром

Секретно. Литер Б. Сведения о лице, привлеченном к дознанию. Фамилия, имя, отчество: Русанов Владимир Александрович. Время рождения: 1875 г., 3 ноября. Место рождения: г. Орел. Вероисповедание: православный. Происхождение: сын купца. Народность: русский. Подданство: русское...»

Так начинается одна из папок департамента полиции.

1898 год. Русанов «привлечен к дознанию» за революционную пропаганду, за хранение 400 экземпляров (!) «Манифеста Коммунистической партии».

Тюрьмы... Ссылка на Север.

Из коридоров жандармского управления начался путь Русанова в Арктику. «Северянин поневоле», он стал северянином по призванию. Статистик земельного управления в захолустном Усть-Сысольске — студент Сорбоннского университета — начальник полярных экспедиций...

Нет нужды пересказывать биографию Русанова. Революционер и замечательный ученый, он отличался смелостью идей и широтой замыслов. Многие его планы лишь недавно воплотились или только еще воплощаются в жизнь. Человек, который заслужил благодарную память потомства.

1912 год... Уходит в плавание русановский «Геркулес». Уходит и исчезает во льдах... 65 лет обсуждается судьба экспедиции на страницах газет и журналов. Гипотезы, версии, карты последнего маршрута «Геркулеса», Но всегда этот маршрут указан гипотетическим пунктиром...

В последние годы ведутся разносторонние поиски. Авторы настоящей статьи в составе полярной экспедиции «Комсомольской правды» участвуют в них.

Многое сделано. И, на наш взгляд, можно подвести некоторые итоги поисков, давнишних — более или менее случайных и недавних — специально организованных.

Около двух сотен вещей, принадлежащих экспедиции Русанова, хранится в музеях. Необходим их тщательный анализ. Вещи могут многое рассказать. В настоящих следствиях зачастую одна оторванная пуговица или брошенный окурок позволяет воссоздать картину происшедшего. А тут две сотни предметов: документы, патроны, личные вещи...

Гарантия успеха

«Крепкое, вполне отвечающее своему назначению судно — это самая серьезная, я бы даже сказал,—единственная гарантия успеха всякой полярной экспедиции. Только отсутствием крепкого судна и объясняется большинство неудач, тяжелых разочарований, безмерных страданий и трагической гибели многих полярных исследователей». Так писал В. А. Русанов, готовя «План Шпицбергенской экспедиции» (ЦГИА, ф. 1284, он. 190, д. 351).

«Единственная гарантия успеха»! Экспедиция Русанова погибла — так, может быть, «Геркулес» был плох и покупка его была ошибкой?

В письме В. А. Русанова и в норвежских справочниках приводятся следующие данные о «Геркулесе»: водоизмещение 63,42 регистровых тонны (нетто — 27,31), длина — 73,6 фута, ширина — 19,6 фута, осадка — 8,6 фута ( Английский фут — 30,54 см.). Судно, конечно, небольшое, и выбор его может вызвать недоумение.

Однако предыдущие экспедиции Русанов проводил на судах небольших размеров. Например, «Полярная», на которой в 1911 году удалось обойти Южный остров Новой Земли, имела водоизмещение всего около 5 тонн. Русанов имел вполне определенное мнение о приспособленности корабля к ледовому плаванию. Он неоднократно подчеркивал преимущества маломерных судов — в первую очередь их маневренность, столь необходимую при плавании во льдах, малую осадку, которая позволяет держаться у самого берега, где обычно уже в начале лета появляется открытая вода.

Надо заметить, что поиски следов экспедиции зачастую наталкиваются на необходимость отождествления тех или иных корабельных частей с соответствующими деталями «Геркулеса». К сказанному можно добавить, что «Геркулес» был оснащен как куттер, то есть имел две мачты с косым парусным вооружением. Корма у него была транцевого типа. При постройке в Норвегии «Геркулесу» были присвоены опознавательные буквы «MFBG», которые вместе с цифрой 27.31 были вырезаны на косяке трюмного люка. По-видимому, судно было построено из дуба.

На «Геркулесе» был установлен мотор «Альфа» мощностью — в современных единицах — около 15 л. с. На борту было две шлюпки и один моторный фансбот (мощность мотора около 3 л. с). Имелись, видимо, и легкие каяки. Во всяком случае, в письме от 10/23 мая 1912 года Русанов пишет: «Каяки делаются. Палатки шьются».

В планы экспедиции, по-видимому, зимовка не входила. Но тем не менее, продовольствия было взято достаточно. «Запасов на год», — пишет Русанов в последней телеграмме.

Весьма существенным для поисков является вопрос о картах, которыми пользовался В. А. Русанов.

Лучшими картами побережья Карского моря на 1912 год были карты, составленные с учетом съемок участников Русской полярной экспедиции Э. В. Толля. Эти карты, № 681 и № 712, были изданы в 1906 году. В большинстве случаев таймырский берег на них нанесен пунктиром. Часто встречаются надписи: «необследованная группа островов», «возможный пролив», «необследованный залив». Сами составители писали: «Наиболее сомнительной частью карты надо считать область островов Челльман и шхер Минина, с обширным необследованным заливом Минина. Этот район имеет характер шхер, и многие острова остались не нанесенными на карту, будучи не усмотрены за туманом и пасмурностью... полагаться вполне на точность и полноту описи берега лейтенанта Харитона Лаптева нельзя».

Именно в «сомнительной части» Карского моря, в шхерах Минина, были обнаружены следы стоянок «Геркулеса». Легко представить себе, как Русанов, капитан Кучин и штурман Белов тщетно пытались «привязаться» к карте. Ведь нанесенный на нее пунктир побережья имеет чрезвычайно мало общего с реальными очертаниями берега.

Глядя на карту 1906 года, можно предполагать, какой путь казался Русанову наиболее удобным. Сравнивая ее с современной картой, можно представить и то, как действовал Русанов, видя реальные полуострова, острова, бухты...

«Если погибнет судно...»

В конце августа 1912 года «Геркулес», закончив работу на Шпицбергене, зашел в становище Маточкин Шар на Новой Земле. Экспедиция, казалось бы, полностью выполнила ранее намеченный план работ и должна была возвратиться в «г. Архангельск или иной русский порт» (ЦГИА, ф. 1284, оп. 190, д. 351).

Но о замыслах В. А. Русанова можно судить по весьма краткой телеграмме, дставленной 31 августа 1912 года в Маточкином Шаре для передачи в Петербург с попутным судном: «Иду к северозападной оконечности Новой Земли, оттуда на восток. Если погибнет судно, направлюсь к ближайшим по пути островам: Уединения, Новосибирским, Врангеля. Запасов на год. Все здоровы. Русанов».

Телеграмма у многих вызывала недоумения. «Русанов описался, — заметил еще в 1915 году Л. Л. Брейтфус, — не обратил внимания на пропуск частицы «не» ...он намеревался идти к острову Уединения и дальше к востоку только в том случае, «если судно не погибнет».

Если взглянуть на карту, можно понять сомнения Брейтфуса. Трасса Великого Северного морского пути идет вдоль берегов Сибири. Острова, упоминаемые в телеграмме, лежат далеко к северу от нее. Если бы судно погибло, Русанов должен был двигаться на юг, к материку, к людям. При чем же здесь острова?

И все-таки предположение Брейтфуса, на наш взгляд, ошибочно.

Известно, что В. А. Русанов, обосновывая необходимость освоения Северного морского пути, неоднократно подчеркивал, что «в Сибирь ведет не один, а пять путей...; пятый — ...приблизительно под 78° северной широты, огибая Новую Землю вдали, в расстоянии нескольких десятков миль от ее берегов...». Именно этот путь Русанов считал наиболее перспективным. «Вообще говоря, — писал он, — пути в обход Новой Земли с севера обещают быть менее загроможденными льдами». На карте, приложенной к статье В. А. Русанова «Возможно ли срочное судоходство между Архангельском и Сибирью», показано теплое течение в широтах 78—80° северной широты — от северной оконечности Новой Земли оно идет прямо к мысу Челюскина. Русанов подчеркивал, что его «соображения на этот счет являются гипотетическими», но он неоднократно настаивал на необходимости проверки его гипотезы. Кажется логичным, что, впервые получив в свое распоряжение судно, Русанов решил воспользоваться предоставившейся возможностью и направился на восток в высоких широтах — 77—78°.

Это предположение полностью объясняет текст телеграммы. Если бы судно погибло, то Русанов должен был направиться к материку, к людям, через ближайшие острова, лежащие к югу от его маршрута.

Русанов словно указывает нам путь «Геркулеса»: не к югу, вдоль побережья Новой Земли, как это обычно показывают на картах, а прямо на восток.

Судя по среднемесячной карте давления за сентябрь 1912 года, в юго-западной части Карского моря преобладали северные и северо-западные ветры, а в восточной части Карского моря — западные. Таким образом, «Геркулес», по-видимому, мог обогнуть мыс Желания по чистой воде и направиться на восток, обходя остров Уединения с севера.

Однако, пройдя меридиан о. Уединения, «Геркулес», вероятно, встретил первые препятствия. Западные ветры должны были сплотить льды в восточной части Карского моря. Вероятно, «Геркулес» вынужден был уклониться к югу. Возможно, он при этом натолкнулся на архипелаг островов Сергея Кирова, который был открыт только в 1930 году. Поисковые работы, на этих островах выглядят, на наш взгляд, достаточно перспективными.

Остров «Геркулеса»

В 1913 году никаких серьезных попыток прийти на помощь Русанову предпринято не было. Министерство внутренних дел, вероятно, не видело пока что серьезных поводов для беспокойства. Авторитет Русанова, как полярного исследователя, был к этому времени очень велик. Еще перед началом экспедиции правитель канцелярии архангельского губернатора Б. И. Садовский писал: «Если во главе экспедиции будет поставлен геолог (Владимир Александрович Русанов… то успех экспедиции можно считать обеспеченным». Недаром царское правительство наградило в 1911 году бывшего политического ссыльного орденом Владимира четвертой степени. Русанов неоднократно заявлял, что не боится вынужденной зимовки. И в 1913 году мнение, что экспедиция зимует в районе Новой Земли, было практически всеобщим. Лишь охранное судно «Бакан», крейсировавшее у побережья Новой Земли, получило задание осмотреть берега архипелага. Но и это не было выполнено.

Прошел еще год... О судьбе Русанова и его спутников по-прежнему не было никаких известий. Общественное мнение призывало к немедленной организации поисков. С ходатайством в министерство внутренних дел обратился патриарх русской географии П. П. Семенов-Тян-Шанский. И в 1914 году на поиски Русанова было наконец послано арендованное в Норвегии судно «Эклипс». Спасательную экспедицию возглавлял знаменитый полярный исследователь Отто Свердруп — сподвижник и друг Ф. Нансена.

«Эклипс» прошел вдоль южного побережья Карского моря. К сожалению, припайные льды не везде подпустили «Эклипс» к самой земле, и участок побережья к востоку от Диксона, как показывает карта плавания, осмотрен не был. У мыса Вильда Свердруп был вынужден зимовать.

Весной 1915 года участники спасательной экспедиции прошли от мыса Вильда до мыса Челюскин. Однако вернуться назад и тщательно обследовать «пропущенный» участок: остров Диксон — мыс Вильда не сочли нужным. Ирония судьбы! Именно здесь впоследствии были обнаружены три стоянки русановцев. Спасатели проплыли буквально в нескольких километрах от них.

Осенью того же года команда «Эклипса» тщательно осмотрела остров Уединения, указанный в телеграмме Русановым, но никаких следов экспедиции здесь не оказалось...

Прошло двадцать лет.

В 1934 году возле западного побережья Таймыра на парусно-моторном боте «Сталинец» работают полярные гидрографы. В архипелаге Мона на острове Вейзеля (ныне остров Геркулес) топограф А. И. Гусев находит столб с очень аккуратно вырезанной надписью «Геркулесъ 1913 г.». «Столб из плавника, затесан на месте надписи, высотой 2— 2,5 метра над кучей камней, обложенной вокруг его основания, высотой один метр. Около столба были обнаружены сломанные старые нарты и цинковая крышка от патронного ящика», — писал Н. Литке в 1935 году.

А. В. Марышев, второй помощник капитана «Сталинца», указывает в своем рапорте, что Гусев сообщил о своей находке не сразу, а почти через месяц — после того как другой топограф экспедиции М. И. Цыганюк обнаружил следы пребывания русановцев еще на одном острове.

В 1935 году гидрографы поставили на вершине острова навигационный знак — в 180 метрах к северу от столба «Геркулеса», как указано в лоции. Но тщательного обследования острова и они не производили. В 1938 году остров посетил известный полярный геолог П. В. Виттенбург, который доставил столб «Геркулеса» в Музей Арктики и Антарктики, установив на его месте памятный знак. Однако, к сожалению, Виттенбург был на острове весной, когда снег еще не сошел. Его поиски были, конечно, затруднены. В настоящее время место, где был найден знак экипажа «Геркулеса», установить не удалось.

На наш взгляд, тщательное обследование острова Геркулес целесообразно — специальные поисковые работы здесь фактически не производились. Может быть, лежат — в 180 метрах к югу от навигационного знака — в вечной мерзлоте бесценные документы экспедиции Русанова?

Находка знака позволяет высказать важное предположение: «Геркулес» находился неподалеку от острова. Биограф Русанова В. М. Пасецкий писал: «Надпись (на столбе) сделана исключительно тщательно, по линейке, без каких-либо признаков спешки. Делалась она не час, а несколько дней».

Само по себе это, как считает профессор М. И. Белов, еще далеко не доказательство: такие столбы с надписями могли изготовляться заранее. Но обратимте внимание: столб установлен почти на вершине острова — при этом высота острова около 30 метров. От берега, где лежит плавник, столб нужно было принести, нужно было его установить, обложить камнями. На все это необходимо время и труд нескольких человек.

Столб ставили весной, а не летом. Об этом свидетельствуют два обстоятельства. Во-первых, несмотря на тщательность работы, знак лишь обложен камнями, но не закопан, хотя бы немного, в землю. Летом, когда земля оттаивает и раскисает, сделать это легко, а вот весной — очень трудно. Во-вторых, брошенные рядом нарты при отсутствии снежного покрова были бы бесполезны. Может быть, осенью 1912 года «Геркулес» вмерз в лед, не успев подойти к побережью, — ведь следы зимовки до сих пор не обнаружены? С судна заметили остров, не отмеченный на карте, и весной 1913 года Русанов решил совершить экскурсию на него и установить столб. Подобная версия кажется весьма вероятной.

Были ли Попов и Чухчин на острове Попова—Чухчина?

Остров, на котором сделал находки топограф М. И. Цыганюк, ныне остров Попова—Чухчина, лежит в шхерах Минина, приблизительно в 100 километрах к юго-западу от острова Геркулес.

В Музее Арктики и Антарктики хранятся вещи, найденные на острове Попова—Чухчина. Часть из них передал в музей сам Цыганюк, часть была обнаружена поисковой группой гидрографического судна «Торос» (1936 год), часть доставил гидрограф В. А. Троицкий, обследовавший остров в 1957 году.

Итак, находки, которые очень желательно «заставить говорить».

...Часы серебряные с гравировкой «Попов». В экспедиции Русанова было два Поповых. Матрос Александр Яковлевич Попов вместе с Р. Л. Самойловичем и 3. Ф. Сватошем сошел с судна на Шпицбергене. Поэтому можно думать, что часы принадлежали матросу Василию Григорьевичу Попову, документы которого также были обнаружены на острове.

...Патроны и гильзы. В настоящее время в Музее Арктики и Антарктики хранится их 138. Еще несколько штук — в Архангельском областном краеведческом музее. По нашей просьбе экспертиза патронов была проведена Ю. В. Шокаревым (отдел оружия Государственного Исторического музея). Оказалось, что патроны изготовлены американскими, немецкими, французскими и норвежской фирмами.

«На основании имеющегося количества типов патронов, — пишет Ю. В. Шокарев, — можно предположить существование шести видов оружия».

(Американский карабин системы Севедж образца 1899 г. 303 калибра (7,69 мм); американская магазинная винтовка системы Винчестер образца 1886 г., 50 калибра (12,7 мм) или штуцер того же калибра; норвежская винтовка системы Крага-йергенсена образца 1894 г., калибра 6,5 мм или карабин системы Крага-йергенсена образца 1912 г., того же калибра; дробовое ружье 16 калибра; дробовое ружье 20 калибра; пистолет Браунинг калибра 6,5 мм или любой другой пистолет под этот патрон.)

...Фотоаппарат «Кодак», обрывки документов, визитных карточек, писем и т. д.

В настоящее время большинство этих обрывков превратилось в труху. Однако в акте приемки материалов (10 ноября 1935 года) и в упомянутом выше рапорте А. В. Марышева их тексты приводятся довольно полно. Среди документов — визитные карточки Зенона Францевича Сватоша и Георгия Николаевича Александрова, справка «О службе на пароходе «Николай» в 1911 году, выданная Попову В. Г.», мореходная книжка матроса из экспедиции Русанова Александра Спиридоновича Чухчина, последняя запись в которой датирована июнем 1912 года. Кроме того, здесь была открытка, адресованная А. С. Чухчину, в которой ему сообщали о смерти матери.

Как вспоминает Михаил Иванович Цыганюк, все документы, за исключением справки на имя В. Г. Попова, были найдены в бумажнике.

...Барометр-альтиметр, три пустые ржавые консервные банки, буссоль Шмалькальдера, две кружки, два перочинных ножа и футляр от финского ножа, две ложки, обрывок рукописи со словами «В. А. Русанов. К вопросу о северном пути через Сибирское море», часть парусинового рюкзака и обрывки ремней.

...Кроме того, на острове было найдено 6 медных монет, 16 пуговиц (в том числе одна форменная пуговица Политехнического института), 12 железных скобок, блестящая металлическая запонка, напильник, ножницы, трубка курительная, бритва с деревянной ручкой и еще некоторые более мелкие предметы, которые мы не перечисляем.

В литературе часто фигурирует шалаш, построенный на острове, который якобы служил убежищем для русановцев. Однако М. И. Цыганюк считает, что в 1934 году шалаш этот имел давность порядка 4 лет. Удалось установить, кто построил этот шалаш.

Остров Попова — Чухчина находится на выходе из глубокой бухты большого острова Колосовых. На последнем же, всего в 10 километрах от острова Попова — Чухчина, в 1930 году было построено зимовье, где поселились охотники-промысловики, три брата Колосовы. «Е. М. Колосова хорошо помнит, — пишет В. А. Троицкий. — как ее муж рассказывал о том, что нашел какие-то вещи неизвестных людей на острове, где ставился самострел... Выходит, первыми, кто обнаружил следы русановцев, не подозревая о том, были братья Колосовы».

Важным для дальнейшего поиска является, во-первых, то, что никаких следов жилья русановцев на острове нет, во-вторых, новая информация: какие-то вещи на острове видели братья Колосовы.

К сожалению, Е. М. Колосова не помнит, что именно было тогда найдено. Но на зимовке велся дневник! Мы пробовали его искать в архивах. Пока не нашли. Возможно, кто-то из читателей «Вокруг света» поможет нам...

Находки на острове Попова — Чухчина ставят перед исследователем множество вопросов. «С такими вещами, как нож, компас, ружье, часы, патроны, — писал В. М. Пасецкий, — расстаются, как правило, вместе с жизнью». Значит, люди здесь и погибли?

Читатель, вероятно, заметил, что многие вещи найдены на острове «в двух экземплярах»: документы двух матросов, два ножа, две ложки, две кружки. Именно это обстоятельство давало основание думать, что на острове побывали два человека — матросы Попов и Чухчин, посланные Русановым на материк с места зимовки.

В 1937 году в Музей Арктики и Антарктики были доставлены с острова Попова — Чухчина кости. «Кости человеческие» — значилось в документах музея. Гипотеза о том, что два русановских матроса были на острове Попова—Чухчина, тем самым вполне логично дополнялась предположением, что они оба погибли на острове.

Однако в 1972 году по настоянию гидрографа В. А. Троицкого была произведена медицинская экспертиза. Оказалось, что... «кости принадлежат не человеку, а животным отряда ластоногих». Таким образом ни могил, ни останков людей на острове не найдено.

Результаты же другой экспертизы, о которой мы говорили выше, свидетельствуют, что на острове Попова—Чухчина побывало не двое, а значительно большее число людей. Ведь совершенно невероятно, чтобы два человека имели целый арсенал — шесть различных типов оружия.

Исходя из этого, на наш взгляд можно предположить, что все русановцы, уже покинув корабль, были на острове. Но среди них не было В. Г. Попова и А. С. Чухчина, которые, вероятно, погибли раньше, возможно, на подходе по льду к острову Попова — Чухчина. Какое-то время товарищи несли вещи погибших матросов, но потом все ненужные предметы, включая бумажник с документами, оставили.

Находка третья, она же первая

Лишь через 40 лет — в 1974 году на безымянном мысу к западу от полуострова Михайлова участниками полярной экспедиции «Комсомольской правды» была открыта третья стоянка русановцев.

Впрочем, фактически она была найдена еще в 1921 году, то есть может считаться по времени не третьей, а первой. Советско-норвежская экспедиция во главе с известным таймырским промысловиком Н. А. Бегичевым и капитаном Л. Якобсеном искала следы посланцев Руала Амундсена — моряков П. Тессема и П. Кнутсена. Последние были посланы в 1919 году из района мыса Челюскина на остров Диксон и пропали без вести. Бегичев и Якобсен посчитали найденные следы стоянки русановцев за лагерь Тессема и Кнутсена.

Нет нужды рассказывать, каким образом была установлена истина, об этом уже сообщалось в печати. Важно перечислить предметы, которые были здесь найдены: патроны винтовочные и дробовые (двух различных типов) с клеймами на цоколях, идентичными клеймам на патронах с острова Попова — Чухчина; французская монета; чайная ложка с клеймом «Alpagha»; карманный барометр; металлические пуговицы — одна с надписью «Samaritaine Paris», другая с клеймом

«Kodak»; металлическая оправа от одного глаза очков или пенсне; большое дымчатое стекло от очков-«консервов» и обрывок резинки, по-видимому, от них же; железный наконечник от багра; железная тонкая полоса — подшивка полозьев саней; пряжки и крючки от одежды 11 разных типов, небольшие куски ткани, гвозди, булавка, обрывки стального троса, остатки перочинного ножа с двумя лезвиями, лезвие большого ножа.

Итак, на безымянном мысу у полуострова Михайлова и на острове Попова — Чухчина найдено три одинаковых типа патронов. На этом основании мы считаем возможным сделать полезный для дальнейших рассуждений вывод: и там и здесь побывали одни и те же люди. Если так, то, покинув корабль, русановцы двигались единым отрядом. (Конечно, возможно, что в двух группах были одинаковые ружья, но, это представляется маловероятным. Да и сколько же всего оружия могло быть в экспедиции?

Можно ли теперь ответить на вопрос — как двигались русановцы: шли пешком или плыли на лодке?

Создается впечатление, что плыли на лодке (лодках, шлюпке, фансботе, каяках). Во-первых, на безымянном мысу найден багор — вещь; ненужная в санном путешествии, но необходимая в плавании. Во-вторых, само местоположение обнаруженных стоянок свидетельствует в пользу движения по воде. Перечисленные вещи были найдены на «кончике» мыса. Выступ земли узкой , стрелой вытянут с юго-запада на северо-восток. Люди, стремившиеся на запад к ближайшим поселениям, конечно, пересекли бы его. Двигаясь пешком, вдоль побережья, они, чтобы попасть на оконечность мыса, должны были идти «назад» — на восток. Следовательно, можно предположить, что они пришли на мыс с моря.

Вероятно, и на остров Попова—Чухчина русановцы попали по воде. Остров выдвинут в море, он самый северный в шхерах Минина. Обнаруженная в 1934 году стоянка участников экспедиции Русанова расположена в северной части острова, причем в единственной его бухте, в единственном месте, удобном для подхода шлюпки.

Наверное, отряд имел и нарты — на месте «третьей» стоянки найден полоз и обрывки стального троса, которым, по-видимому, были укреплены нарты.

Логика, факты

Итак, ряд фактов позволяет предположить, что осенью 1912 года «Геркулес» был вынужден зазимовать в районе архипелага Мона.

Весной 1913 года участники экспедиции совершили путешествие к острову и установили гурий.

Люди были уверены, что в ближайшем будущем судно освободится ото льда и продолжит плавание. Однако...

Судя по многим данным, в том числе по проведенному по нашей просьбе ретроспективному прогнозу ледовой обстановки, который составил В. Н. Купецкий — сотрудник отдела ледовых прогнозов ААНИИ, 1913 год был аномально ледовитым.

Имеющиеся фактические данные подтверждают выводы В. Н. Купецкого. Известно, например, что в сентябре 1913 года к проливу Вилькицкого подошли русские ледокольные пароходы «Таймыр» и «Вайгач». По крайней мере, до 13 сентября у мыса Челюскин стоял невзломанный припайный лед без всяких признаков близкого вскрытия. Припай был настолько прочен, что «Таймыр» и «Вайгач», пытаясь форсировать его, сумели за сутки продвинуться лишь на три мили и получили при этом ряд повреждений. Возможно, припай в 1913 году так и не вскрылся.

Можно напомнить, что и на будущий год, в самом конце лета, «Эклипс» не смог подойти к берегу на всем участке от Диксона до мыса Вильда. Несмотря на благоприятную синоптическую обстановку, путь блокировал мощный, по-видимому, двухлетний припай.

С приближением осени надежды на освобождение становились все более призрачными, угроза второй зимовки — все более реальной. Какое решение принял в этих условиях Русанов? Читатель помнит текст последней телеграммы: «...Запасов на год...» К осени 1913 года продовольствие подходило к концу. Еще острее стоял вопрос о топливе. Зимовка обещала быть очень трудной.

До сих пор картина развития событий кажется нам вполне убедительной, если не единственно возможной. Но дальше приходится вступать в область догадок.

Вероятно, осенью 1913 года Русанов решил оставить судно и двигаться к материку, к людям. Взяв с собой шлюпку (или каяки) и нарты, люди отправились в путь. У берега, особенно близ устья рек, лед размыло, и тут можно было идти по воде. Этим и объясняется положение обнаруженных стоянок.

Попытаемся установить, кто был в составе отряда. В. Г. Попов и А. С. Чухчин, как мы уже отмечали, вероятно, погибли во время зимовки или во время похода.

Оправа очков или пенсне, найденная на безымянном мысу, и форменная пуговица с острова Попова — Чухчина, свидетельствуют вероятно, о том, что в отряде был механик «Геркулеса» Константин Алексеевич Семенов. Именно он был студентом Политехнического института. Только он, насколько известно, носил очки. Причем, судя по сохранившейся фотографии, именно такой формы, как и найденные.

Обращает на себя внимание и обилие французских вещей — монета, пуговица, пряжка, запонка, чайная ложка. Причем ложка чайная. Похоже, что эти вещи могли принадлежать медику-натуралисту экспедиции, невесте В. А. Русанова, француженке Жюльетте Жан.

Наверное, был в отряде и В. А. Русанов. На острове Попова—Чухчина был найден лист бумаги с его автографом. «Если допустить, — пишет В. М. Пасецкий, — что Русанов погиб раньше и матросы несли с собою его вещи и дневник, то вряд ли они взяли бы в путь блокнот начальника с чистой бумагой». Кроме того, среди найденных вещей два барометра-альтиметра. Эти приборы, равно как и горная буссоль, необходимы при геологической съемке и, несомненно, принадлежали геологу — начальнику экспедиции...

Нет оснований думать, что путь оборвался на острове Попова—Чухчина. Свидетельств того, что люди погибли здесь, — нет. Значит, новые следы русановцев могут быть обнаружены.

Нам казалось несомненным, что финальная часть трагедии разыгралась где-то к югу, к юго-западу от острова Попова—Чухчина. В 1973—1975 годах наша полярная экспедиция осмотрела участок побережья от острова Диксон до залива Миддендорфа и многие острова в шхерах Минина. К сожалению, «последнюю стоянку» русановцев обнаружить не удалось.

Точку в поисках ставить рано. Сделано еще не все. Остались неосмотренными острова Диабазовые, Баранова, Куропаточный, многочисленные острова в Пясинском заливе. Мы не смогли посетить группы островов Гольцман, Зверобой, Долгие. Все эти острова следует обследовать.

Загадка острова Песцовый

Можно было бы выразить надежду, что поиск увенчается успехом — мы в это верим, — и поставить точку. Но есть еще одно обстоятельство, относящееся к «делу Русанова» и требующее самостоятельного исследования. Возможно, именно оно по важности и по информативности окажется главным.

Летом 1975 года наша экспедиция работала на Таймыре тремя отрядами. Один осматривал залив Ахматова и берега острова Большевик, второй — побережье материка к востоку от Пясины. Третий (авторы были в нем) работал в шхерах Минина, перебираясь с острова на остров с помощью надувных лодок с подвесными моторами. Каждый день между отрядами была радиосвязь — это обеспечивало безопасность и позволяло координировать работы.

Однажды во время сеанса от Пясинского отряда поступило всех нас взволновавшее сообщение: охотник Павел Гаврилович Колотое, зимующий на острове Песцовом, знает, где погиб «Геркулес». Нашим товарищам сообщил об этом охотник Земцов, который сам живет на материке, «напротив» Песцового, возле устья Пясины. «Торопитесь, — передавал начальник Пясинского отряда Леонид Лабутин, — Колотое в ближайшее время покинет зимовку. Он уезжает на материк». Павел Гаврилович Колотов на севере с 1940 года. Зимовал в шхерах Минина в разных местах: на островах Песцовом, Подкове, Половинке, снова на Песцовом. То ли в 1942-м, то ли в 1943 году на юго-западном мысу острова Песцовый Колотов обнаружил обломок киля длиной около 3 метров, части обшивки борта. Заинтересовался, полез как был — в высоких сапогах — в воду. У самого берега нашел много частей машины: муфту, вал, инструменты, тиски. Ружье дробовое — 16 или 20 калибра. По виду иностранное, но клейма не было. На одной из частей машины была медная табличка с иностранной надписью и номером. Что именно было написано — не помнит. Честно говоря, мы восприняли сообщение с большим недоверием. Имя Русанова популярно в Арктике, и почти каждый полярник может рассказать пару-другую «былей» о судьбе экспедиции, а то и указать места неизвестных «находок» (Кстати, один из таких рассказов привели в своих дневниках участники одной самодеятельной экспедиции («Вокруг света», № 8, 1976). — Авт.) .

Но сведения, полученные от Колотова, представляли для нас безусловный интерес — и мы, посовещавшись, все же отправились к нему.

Мы не были готовы к подводным работам. Из старой кастрюли и куска оконного стекла соорудили нечто вроде маски, с помощью которой с лодки удалось осмотреть дно до глубины четырех метров. Были обнаружены и подняты 65 различных предметов. Местоположение находок строго локализовано: все они сделаны на участке длиной приблизительно 40 метров, на глубине до 2 метров. Глубже дно просматривалось до 4—5 метров, но ничего замечено не было. Поиски к северу и к югу от места находки также были безуспешны. Состав находок: части от машины, части арматуры судна и инструменты. Найдена свеча мотора. Никаких деревянных обломков судна вблизи места находок не обнаружено. Следует заметить, что берег в этом месте обрывистый, высотой до 8 метров, и наверху попадается лишь отдельный мелкий плавник. Остатки киля обнаружены метрах в 400 к югу от места находки.

Все находки мы доставили в Москву. Следовало попытаться установить — не терпело ли здесь аварию какое-либо судно. А также провести возможно более тщательную экспертизу найденных предметов:

Мы просмотрели архивы, говорили со многими гидрографами, моряками, полярниками. Проливом Глубокий между островами Песцовый и Круглый (а именно здесь расположен мыс, возле которого сделаны находки) вообще прошло считанное количество судов. До революции — только «Заря» Русской полярной экспедиции Э. В. Толля. В 1942 году недалеко от юго-западного мыса острова Песцовый был раздавлен льдами баркас геодезистов, но это лишь лодка, а не корабль. Кстати сказать, ее остатки тоже сохранились.

«Несомненно, что там остатки «Геркулеса», иначе объяснить находки нельзя, — написал нам большой знаток истории Таймыра В. А. Троицкий. — ...для полной уверенности надо бы найти соответствующие «Геркулесу» детали».

С нетерпением мы ждали результатов экспертиз.

«По представленным музею деталям и фотоснимкам, — дали заключение специалисты Центрального военно-морского музея (Ленинград), — можно предположить, что найденные... части корпуса и корабельные детали относятся к небольшому деревянному судну с усиленным корабельным набором, о чем можно судить по снимку части киля с металлическими нагелями его крепления. Судя по наметкам для баллера руля, его корпус был не вельботного типа, а транцевый. Судно имело невысокий фальшборт, высоту которого до необходимых размеров дополняли одно-шариковые леерные стойки. Об их наличии на судне говорят: сохранившийся башмак стойки и сама стойка. По всей вероятности, на судне была невысокая надстройка, поскольку сохранились башмаки рубочного леера, либо деревянного, либо трубчатого. Детали мотора и части стоячего и бегучего такелажа, как-то: винтовые талрепы, шкивы блоков, такелажные скобы говорят о том, что судно было моторно-парусным... Его размеры могли быть: длина в пределах 18—22 м, ширина 5—6 м, при осадке до 2,2 м... Таким образом, найденные экспедицией корабельные детали могли принадлежать судну, близкому по своим размерениям к «Геркулесу».

На нашу просьбу откликнулись сотрудники НИИ МВД. Это было следствие на самом высоком современном уровне.

«...наибольший интерес по своим внешним признакам представляли свеча зажигания и клапан от двигателя внутреннего сгорания», — пишут в акте экспертизы научные сотрудники Н. М. Кузьмин, В. В. Бибиков, И. П. Карлин.

К сожалению, технической документации на мотор «Альфа», который был установлен на «Геркулесе», так и не удалось обнаружить. А тип мотора, установленного на фансботе, нам вообще неизвестен. Но все же в результате проведенного исследования сотрудники НИИ МВД считают возможным сделать следующие важные выводы.

«1. ...свеча зажигания изготовлена до Великой Октябрьской социалистической революции и не в России; не исключена возможность, что свеча зажигания такой конструкции использовалась на двигателе моторной лодки экспедиции В. А. Русанова...

2. Клапан двигателя внутреннего сгорания изготовлен, вероятнее всего, до 1920 г. ...существует большая вероятность, что клапан... мог принадлежать именно двигателю «Альфа».

Таким образом, результаты обеих экспертиз свидетельствуют в пользу того, что судно, потерпевшее крушение у острова Песцовый, может быть «Геркулесом». Но окончательно вопрос, конечно, еще не решен. Летом мы собираемся провести тщательные подводные работы у острова и в проливе Глубокий.

Возможно, тайна гибели «Геркулеса» будет наконец разгадана...

Но почему произошла катастрофа?

Мы неоднократно обсуждали этот вопрос. Гидрограф В. А. Троицкий в письме к нам высказывает следующее суждение: «Рассматривая крупномасштабную карту пролива и вспоминая его берега, пришло мне на ум возможное объяснение гибели в столь, казалось бы, безопасном месте: как раз напротив почти этого места, почти посредине пролива есть коварная каменистая банка с глубиной около 2 метров, возможно и меньше, так как обследовалась промером со льда и наименьшая глубина могла быть не выявлена. И вот, естественно, что «Геркулес» шел серединой пролива, и мог напороться на банку, стал тонуть, и тогда его направили к ближайшему «материковому» берегу, каковым оказался о. Песцовый».

Все выглядит очень логичным. Действительно, как раз на траверсе мыса «крушения» лежит подводная мель. Но остается совершенно непонятным, как увязать находку у острова Песцовый со всеми предыдущими. Кажется несомненным, что и у полуострова Михайлова, и на острове Попова—Чухчина русановцы побывали после того, как судно погибло, или просто оставив его. Двигаться они должны были, безусловно, на запад — к населенным местам. Картина гибели экспедиции казалась бы законченной, если бы место гибели было обнаружено к востоку от полуострова Михайлова. Но остров Песцовый лежит юго-западнее острова Попова—Чухчина и тем более полуострова Михайлова.

Противоречие, которое кажется неразрешимым...

Но ведь и эта статья ни в коей мере не претендует на то, чтобы зачеркнуть гипотетические пунктиры на карте поисков экспедиции Русанова. Она лишь подытоживает ряд предположений и умозаключений, появившихся в результате архивных и экспедиционных поисков.

Д. Шпаро, А. Шумилов, кандидат географических наук

(обратно)

«Вся Россия к нам в гости ходит»

Холмы, холмы, холмы... То спустишься в низинку, перейдешь мост через ручей, то снова бредешь по лесной дороге. Вверх-вниз, вверх-вниз.

За одним из холмов я догнал мужчину и женщину. Они шли, сгибаясь под тяжестью рюкзаков, и с непривычки, видимо, устали.

— Исток скоро будет — не знаете? — оглянувшись, спросил у меня мужчина.

— Километра через два...

— А там что, родник? — поинтересовалась женщина. — Не представляю, как начинаются реки. Ну какой там ширины Волга?

— С полметра.

— Ну а в самом начале — что? Ключ?

— Болотце. Такая низинка у леса. Есть и ключ, только его плохо видно. Над ним деревянная избушка.

— Подождите, не рассказывайте. Исток — это должно быть что-то таинственное. Непроходимый лес, медвежьи берлоги, шум воды. Мы уже давно идем и вслушиваемся: что там, впереди?

Наконец показалась красная кирпичная колокольня, темные крыши. В конце пыльного извива дороги выросла деревенька Волговерховье. За огородами, по низине, медленным ручейком текла Волга.

Мы пошли по деревне прямо к истоку, и, глядя на знакомые избы, я стал соображать, к кому бы определить своих попутчиков.

Лучше всего, конечно, в дом моей доброй знакомой Нины Андреевны Поляковой. Он самый большой в деревне: шесть окон на дорогу, темная крыша под дранкой, посредине две стены-связи.

С чувством почтения вхожу я обычно в бревенчатые сени под высоченными стропилами, в горницу с огромной русской печью, маленькими окошками и широкими лавками вдоль стен. Все в доме тяжелое, богатырское, сделанное на века.

— Гости, что ли? — увидев нас, выглянула в окошко Нина Андреевна. — Ну и ладно...

Мужчина и женщина сняли рюкзаки, занесли в избу. После этого все вышли посидеть на крылечке.

— У нас раньше большая деревня была, — привычно начала Нина Андреевна. — С полсотни домов. Вон там, за Волгой, почта стояла...

— А не скучно вам здесь живется? — спросила женщина.

— Скучать-то некогда. Вся Россия к нам в гости ходит. Тыщи туристов за лето, и все ко мне: «Здравствуйте, Нина Андреевна».

— Почему же к вам?

— А я тут вроде смотрителя. У меня и ключ от избушки на истоке. Пойдете в избушку-то?

Нина Андреевна принесла ключи и пошла доить корову, а мы отправились смотреть родник Волги.

С суши по болоту проложены деревянные мостки с перильцами. Кругом стояла густая осока, среди которой, чуть заметно шевеля траву, тихj текла вода. Мы подошли к избушке и, отперев замок, вошли внутрь. В избушке было прохладно и таинственно. Мы наклонились и стали всматриваться в загадочную черную ямку: спокойные, редкие толчки воды шли из самой глубины. На протяжении уже многих веков это место считается началом великой русской реки.

За избушкой начинался лес — ольха, ельник, непролазная чаща. Мы пошли по течению ручья: мимо моста из жердей, мимо небольшого колодца, поставленного в волжском русле, туда, где речка исчезала за деревней. Мы рвали ромашки по ее берегам и забавлялись тем, что перешагивали Волгу с берега на берег.

В деревню вернулись по знакомой дороге. Нина Андреевна ждала нас в избе, у окошка. Она вынула из печи горячий черный хлеб, налила молока, поставила перед нами старинные бокалы.

— Скоро асфальтовую дорогу сюда построят, — сказала она. — Музей собираются открыть. Наши все довольны. Только мне как-то непривычно. Раньше у нас тише было.

Наутро я отправился дальше по своим делам, а мои попутчики остались у Нины Андреевны. Впереди у них был целый месяц — в лесу, в большом старом доме, под окнами которого бьет волжский родник...

В. Исаков

(обратно)

Танна-Тоа ждет Арчибальда

Длинные брюки в Меланезии предмет далеко не первой необходимости.

Почитатели европейского стиля одежды обходятся шортами — в жарком климате этого более чем достаточно. Большинство же коренных жителей острова Тайна довольствуется набедренными повязками из лыка. Тем не менее лавочник-китаец в деревне Танна-Тоа раз в несколько лет заказывает сотню пар длинных брюк защитного цвета. Их доставляют вместе с другими товарами, но если консервы, мыло, сахар и тому подобное раскупают постепенно, то партию длинных брюк забирают оптом. И платят за них настоящими деньгами, заработанными в порту, на плантациях, а не копрой, как за другие вещи.

На острове Танна длинные брюки защитного цвета — это предмет религиозного обихода...

...В один прекрасный день появится на корабле или на самолете Джон Фрум, и в деревню Танна-Тоа придет Арчибальд. Их должен ждать почетный караул: солдаты с ружьями из бамбука...

На Танна, большом и плодородном острове в южной части Новых Гебрид, народу всегда жило много — и на побережье и в горах, покрытых лесами. Первым путешественником, нанесшим Танну на карту, был Джемс Кук. Климат на Танне помягче, чем в других местах Меланезии, пресной воды — в избытке, и может быть, потому корабли европейских мореплавателей бросали свои якоря у ее берегов чаще, чем у других островов.

Кук побывал на Танна в 1774 году. С этого времени и начался новый этап в истории острова и его обитателей. До того здесь царил — как и по всей Меланезии — каменный век. Первые белые брали на острове воду, выменивали — а чаще отбирали силой — овощи и свиней. После их ухода у меланезийцев оставались вещи, заманчивые и загадочные: бусы, зеркальца, топоры. Они не могли изменить жизнь островитян, поскольку слишком мало их еще было, но сама непонятность их происхождения будила пытливость людей Танны. Все, что приплывало в трюмах кораблей, называлось «карго», что значит по-английски «корабельный груз». Очевидно, где-то в неведомой земле, откуда приплывали корабли, этого карго было очень много.

Но в целом на острове продолжалась прежняя жизнь, пока в конце прошлого столетия белые не стали селиться на островах.

Пришли совсем тяжелые времена. Власть свою белые утверждали винтовкой и бусами. Плантации, разбитые пришельцами на крупных островах, фермы в австралийском штате Куинсленд требовали рабочей силы. Корабли вербовщиков туземных рабочих — «охотников за черными птицами» — рыскали по Меланезии. Вожди племен, получив от белых винтовки и порох, устраивали походы в глубь острова; за товар с белыми расплачивались пленниками.

Некогда густонаселенный остров Танна обезлюдел, жители побережья старались скрыться; при первом же появлении кораблей они убегали, бросив свои хижины и поля.

Это породило ненависть и страх перед европейцами.

В начале двадцатых годов нашего века на острове Танна появился комиссар-шотландец Никол, а за ним трое миссионеров — англиканский, римско-католический и адвентист седьмого дня. И следом — несколько плантаторов и два китайца-лавочника. Островитяне и их приняли без сопротивления, но со страхом.

Никол смещал и назначал вождей, переписал население. Миссионеры окрестили часть островитян. Крещеные начали обрабатывать церковные участки, а по воскресеньям посещать богослужения.

Именно в церкви и услышали островитяне о грядущем пришествии бога и о царстве добра и благости, которое начнется после этого. Однако при этом они спрашивали: откуда же берутся все те блага, которые у белых в достатке, а у черных — нет? (Обучение даже начаткам географии и истории в задачи миссионеров не входило.) Ответ — «в Европе эти вещи делают на заводах» (а что такое «Европа» и что такое «завод»?) — казался меланезийцам неубедительным и лживым.

И среди островитян распространилось убеждение, что предметы карго производят духи меланезийских предков в стране умерших. Белые тоже духи, только злые, оттого-то у них и светлая кожа. Обманом захватили они то, что предки посылают потомкам.

Чем более упорно белые отрицали, будто им известна чудесная страна, где духи предков изготовляют столь превосходные вещи, тем больше в это верили меланезийцы. По наблюдениям островитян, европейцы получали свои товары с пароходов. Не занимаясь никакой работой (разве кто-нибудь видел белого, вскапывающего огород? собирающего кокосовые орехи? ловящего рыбу?), европейцы упорно не хотели делиться своим добром с меланезийцами. Зато они заставляли много работать островитян. Но если одна из волшебных вещей — радиоприемник, машина, винтовка — ломалась, то белые даже не умели ее починить, а отдавали снова на корабль, чтобы получить замену. А ведь тот, кто умеет построить хижину или выдолбить лодку, умеет их починить. Белые никаких товаров не изготовляли, а просто посылали взамен какие-то бумажки. Кто-то и где-то изготовлял «карго», и ясно было одно: этим не могли заниматься белые бездельники.

Многие островитяне (это относится не только к Танне, но и к большинству других островов Меланезии) пытались всяческими хитростями выведать у белых местоположение «плес билон"карго» — неведомой страны, где изготовляют карго.

Английский ученый Барридж, до второй мировой войны работавший в Меланезии, однажды вечером возвращался из обследуемой деревни домой.

«...Какой-то человек » шел за мной. Время от времени он бормотал что-то, а иногда ясно произносил: «Гм, о"кэй, док!»

Я остановился и предложил ему табаку.

— Благодарю, брат, — ответил он.

Мы поговорили немного, и островитянин заявил мне, что он человек, «который знает».

— Моя знать, — повторял он.— Моя знать...

— Что именно ты знаешь? — спросил я.

Тогда он нажал быстро чертить на песке карту.

— Точка в середине, — объяснил он, — это место, где появляется Бигпела (1 Бигпела — бог (пиджин-инглиш).).

Концентрические круги изображали снег, ночь и день. Было на чертеже и море.

— Бигпела сказал слово — и появилась Земля! — Островитянин обозначил четыре стороны света, правда, неправильно. Затем он нанес на свою карту важнейшие точки Земли: Рабаул, Порт-Морсби, Токио, Северную и Южную Америку, Англию и Германию. Рядом со стороной света, названной им «Запад», он нарисовал треугольничек. Чтобы добраться туда из Англии, нужно было пересечь Белое и Синее моря.

— А как называется это место? — спросил я, показывая на треугольник.

— Вы сами знаете, — ответил он, бросив на меня лукавый взгляд.

— Нет, не знаю, — отрицал я.

— О, вы все знаете! — настаивал он.

Избегая ответа на вопрос, островитянин продолжал утверждать, будто я знаю, как выглядит это место, что там растет, гористое оно или равнинное и «какой народ там живет. «Ведь они черные, правда? Ведь вы это хорошо знаете!» Он твердил, что ему это тоже известно.

А раз мы оба осведомлены, нет смысла мне об этом и рассказывать. Лишь после двухчасовых пререканий меланезиец согласился со мной, что никто в мире не видел этого места и не знает его названия».

«Теория» карго вдруг получила новое подтверждение в конце тридцатых годов. Другие «белые люди» — невысокие, с желтой кожей и узкими глазами, тоже приплывавшие на кораблях, объясняли, что они покажут путь к карго. То были японцы. Готовясь к войне на Тихом океане, они неплохо изучили верования меланезийцев и решили использовать их: «желтые белые» выгонят «беловолосых белых» и поделятся карго с черными. На острове Танна японцев не было, зато «а других островах, попавших в их руки, местные жители быстро убедились, что новые пришельцы похуже старых. Но слухи о том, что скоро придет век карго, распространились по всей Меланезии и достигли берегов острова Танна.

...В 1940 году нескольким мужчинам на юге острова явился в лесу человек невысокого роста в длинном пальто с блестящими пуговицами. Он вышел из костра и сказал, что его зовут Джон Фрум, что он — король острова Танна и еще одной большой страны за морем. В этой стране делают карго. Пока это тайна, но скоро Фрум явится всем людям. И тогда наступит «тысяча лет карго». А сейчас нужно перестать платить налоги и построить указательные знаки для кораблей с карго — большие красные кресты.

Так начался на острове Танна культ Джона Фрума. Комиссар Никол несколько раз арестовывал проповедников нового учения, но от этого оно только усиливалось.

К концу сорокового года пророки провозгласили, что в ближайший год придут корабли с карго. К тому времени война на Тихом океане шла полным ходом, и в 1942 году на остров высадились американские войска.

Они приплыли на огромных кораблях, каких не бывало раньше в прибрежных водах, и выгрузили на берег невиданное количество грузов. Там были консервы, носки, моторы, сетки от москитов, раскладные койки, приемники, рубашки — всего не перечислишь. Среди солдат было много чернокожих (почти таких, как островитяне) в длинных брюках. Если они брали фигурку божка или щит, то давали за него много сигарет и сахара. И кто работал, получал за это не бумажки, а настоящее карго. Конечно же, их послал Джон Фрум, которого теперь стали называть королем Америки.

Пророки теперь общались по ночам в потайном месте в лесу с сыновьями Джона Фрума. Их звали Исаак, Иаков и Ласт-Уан (последнее имя значит по-английски «последний»). «Сыновья» объявили, что скоро уберется с острова последнее препятствие к карго: белые миссионеры, чиновники и китайцы-торговцы.

Примерно в это время и прислали в деревню Танна-Тоа американского метеонаблюдателя — негра по имени Арчибальд. Кроме него американцев в деревне не было. Арчибальд провел в Танна-Тоа полгода, а потом был отозван. Перед отъездом он устроил для деревенских жителей банкет, истратив на него двухмесячный запас провианта. Арчибальд все мечтал сфотографировать хозяев на память — ему хотелось иметь настоящий экзотический снимок людей Южных морей, поэтому попросил танна-тоанцев одеться по-старому и соответственно раскраситься. Сам он подарил вождю на память свою фотокарточку.

Люди из Танна-Тоа его не забыли. Еще раньше они расспрашивали Арчибальда, знаком ли он с Джоном Фрумом? Арчибальд отнекивался, но многие подозревали, что он и есть Джон Фрум. А после празднества, после того, как Арчибальд оставил в подарок много вещей — старые ботинки, брюки, майки, носки — танна-тоанцы окончательно уверовали то, что сам Фрум посетил их.

...Кончилась война, ушли с острова американские солдаты и увезли карго. Вновь управляются Новые Гебриды смешанной англофранцузской администрацией. Однако островитяне отказываются посещать богослужения в миссиях, отказались и от европейской одежды (ведь Арчибальд просил их одеваться по-старому!). Только патрули, «несущие службу» на склонах вулкана Ясур, надевают длинные брюки защитного цвета.

...Наверное, распространение образования помогло бы островитянам с Танна-Тоа (как и всей Меланезии) найти свое место в современном мире. Но в школу ходят единицы, поскольку недоверие меланезийцев ко всему, что связано с европейцами, безгранично. Большая же часть детей получает образование в лесу, у проповедников Джона Фрума.

Тридцать пять лет ждут на Танне Джона Фрума. Люди верят, что в кратере вулкана Ясур ожидают пришествия пятьдесят тысяч солдат Фрума, готовых выступить по первому его сигналу. На склоне вулкана торчит врытый в землю ярко-красный деревянный крест: по нему самолет Джона Фрума найдет место посадки.

Несколько раз распространялись слухи, что Фрум появится со дня на день. Тогда люди устраивали «нековиар» — праздник, для которого забивали всех свиней и поедали запасы таро: ведь после пришествия все будет в изобилии! Наступал голод. Следовательно, белые вновь задержали Джона Фрума. Один из пророков утверждал, что, если выбросить все деньги, белым незачем будет оставаться на Танна. Островитяне так и сделали, но и это не помогло.

Танна ждет Джона Фрума. В Танна-Тоа ждут еще и Арчибальда...

Л. Мартынов

(обратно)

Алтай: по пути Рериха

Рассказ об одной экспедиции

В то лето, лето 1926 года, Алтай заливали дожди. Дороги были размыты, жирная, черная грязь превратила их в предательские болота. Мутная вода заполняла до краев дорожные ухабы. Четыре подводы, натужно скрипя колесами, двигались в направлении села Алтайского. Сумерки сгущались... Время от времени подводы попадали в ухабы, и тогда лошади, напрягаясь, с трудом выволакивали их. Сидевший на первой подводе главный возница, по фамилии Эдоков, немолодой и грузный алтаец, лениво покрикивал на лошадей и затягивал только одну ему понятную песню без слов. Эдокову не хотелось разговаривать с людьми, ехавшими на подводах. Ибо в том, что они оказались ночью на этой безнадежной дороге, был виноват он, Эдоков. Он сбился с пути и признаться в этом не мог. Иногда рядом с возницей возникали фигуры всадников. Их было трое. Седобородый, его сын и третий, низко припадавший к седлу. Ленивый и нелюбознательный возница не знал, что седобородый, его сын и жена, ехавшая на подводе вместе с молодой женщиной, уже прошли Индию и Китай и должны были пересечь Монголию и Тибет. Он не знал, что шестой их спутник с бесстрастным узким лицом был ламой из Тибета и носил имя Геген. Лама сидел на последней подводе, промокший и продрогший, перебирая бесконечную нить сандаловых четок. Наконец, в темноте, где-то в стороне от дороги, мелькнул огонек.

— Это что? — спросили Эдокова из темноты.

— Однако, село, — ответил тот не очень уверенно.

Через некоторое время появилось еще несколько огоньков. Это было Алтайское. На утопавших в грязи и темноте улицах села не было ни души. С трудом нашли постоялый двор, большую неопрятную избу.

— Вот, — сказал хозяин, указывая на длинный неубранный стол. — Располагайтесь.

Все шестеро уселись на скамью и, опершись локтями на стол, задремали.

Так начиналась эта экспедиция по Алтаю, организатором которой был великий русский художник Николай Константинович Рерих, а участниками — его жена Елена Ивановна и сын, тогда еще молодой востоковед, Юрий Николаевич. Разрешение на экспедицию по территории нашей страны Рерихи получили от Советского правительства в Москве; там же, в Москве, к ним присоединились н два сотрудника, работавшие в рериховских организациях в Америке, — З. Г. Фосдик и М. М. Лихтман. Алтайский маршрут был частью большой Центрально-Азиатской экспедиции Рериха, той самой экспедиции, которая началась в 1924 году в Индии и окончилась в 1928 году в Сиккиме (1 См. «Вокруг света» № 3—4 за 1972 год. Необходимые подробности для рассказа об Алтайском маршруте были сообщены автору участницей экспедиции Зинаидой Григорьевной Фосдик, хранителем Музея Рериха в Нью-Йорке.). Рерихи прошли Китай, проехали советскую Сибирь, исследовали Тибет, пересекли Трансгималаи. Сам Николай Константинович назвал эту экспедицию научно-художественной. «Мы имели в виду, — писал он, — ознакомиться с положением памятников древности Центральной Азии, наблюдать современное состояние религии, обычаев и отметить следы великого переселения народов. Эта последняя задача издавна была близка мне». Алтай же, по справедливому мнению художника, был одним из важных пунктов в переселении народов в отдаленном прошлом.

До села Алтайского были уже Новосибирск, Барнаул, Бийск. Из Алтайского экспедиция двинулась по той же размытой дороге на юг, туда, где за Катунским хребтом белела снежная двуглавая вершина самой высокой горы. Алтая — Белухи. Снова натужно скрипели колеса подвод, снова из тумана появлялись бревенчатые избы деревень, и снова лили дожди...

После переправы через реку Эдигол дождь поутих, и с перевала открылась панорама Алтая. Рерих записал в своем дневнике: «А когда перевалили Эдигол, раскинулась ширь Алтая. Зацвела всеми красками зеленых и синих переливов, забелела дальними снегами. Встали трава и цветы в рост всадников. И коней не найдешь. Такой травный убор нигде не видали». Позже он запишет: «Приветлива Катунь. Звонки синие горы. Бела Белуха. Ярки цветы и успокоительны зеленые травы и кедры. Кто сказал, что жесток и неприступен Алтай? Чье сердце убоялось суровой мощи и красоты?»

Так мог сказать только художник. Но Рерих был и ученым. Он отыскивает зримые приметы далекого прошлого: древние курганы, менгиры, каменные изваяния, чьи загадочные лица повернуты на восток. Жадно ловит обрывки легенд и выводит эти легенды за пределы Алтая, пытаясь найти их отголоски в фольклоре других, далеких народов. Сказание о «курумчинских кузнецах» вызывает у него воспоминание о. сказочных Нибелунгах Европы, легенда о «Чуди, ушедшей под землю» связывается с индийским сказанием о подземном народе Агарти. И снова он записывает в дневнике: «В пределах Алтая можно также слышать очень значительные легенды, связанные с какими-то неясными воспоминаниями о давно прошедших здесь племенах»! Все это материалы для будущих размышлений и дальнейших исследований.

Экспедиция Рериха идет по Алтаю в трудное время: совсем недавно отгремела гражданская война. Долгая и кровавая. Белогвардейские банды откатывались из Сибири на Алтай, пытаясь укрыться в горах. Их ликвидация была драматической и принесла немало жертв. «Все носит следы гражданской войны, — писал Рерих. — Здесь на Чуйском тракте засадою был уничтожен красный полк. На вершине лежат красные комиссары. Много могил по путям, и около них растет новая, густая трава».

Рерих умел мыслить и категориями будущего. В еще не устроенной жизни Алтая тех лет он бережно отыскивает ростки этого будущего. Пишет о кооперативах, о новых машинах, о восстановительной работе. Прекрасно понимая хозяйственное, значение Алтая, справедливо отмечает: «Эта строительная хозяйственность — нетронутые недра, радиоактивность, травы выше всадника, лес, скотоводство, гремящие реки, зовущие к электрификации,. — все это придает Алтаю незабываемое значение». Жизнь потом полностью подтвердит эти строки.

Через Абай и Кырлык экспедиция двигалась к Усть-Коксе. Где-то по дороге с большим облегчением расстались с возницей Эдоковым. Дождливой ночью совершили опасную переправу через Синий Яр и Громатуху. Развалилась уже вторая подвода, в которой ехал лама Геген. Лошади, запряженные в нее, испугавшись чего-то, понесли, лама успел выпрыгнуть, но подвода разбилась. Четыре дня подряд шел проливной дождь. Казалось, начинается всемирный потоп. Вещи, лежавшие на подводах, были мокрыми, чемоданы разбухли, а самих путников не спасали ни плащи, ни зонты. Из Усть-Коксы на пароме переправились на противоположный берег Катуни. Паромщика на месте не оказалось, и Юрий Николаевич вместе с Лихтманом и Гегеном толкали паром.

Село Верхний Уймон, куда прибыли после переправы, было добротным и крепким. Обнесенное со всех сторон массивными изгородями, напоминавшими деревянные укрепления древнерусских поселений, оно привольно раскинулось в речной долине. В селе жили староверы, или, как их называли еще, кержаки. Народ крепкий и замкнутый. Предки верхне-уймонцев, спасая старую веру от новшеств царя Петра, пришли сюда из европейской России еще в XVIII веке. Здесь, в этих глухих благодатных местах, они зажили своей особой жизнью, сохраняя все, что привезли с собой с далекой родины.

Появление подвод с незнакомыми людьми вызвало острое любопытство уймонцев. Однако подойти и расспросить никто не решился. Старая вера не позволяла так просто заговорить с чужим. Проплутав по улицам, путешественники остановились у рубленого двухэтажного дома. Дом принадлежал Вахрамею Атаманову. Николай Константинович поднялся на ступеньки и постучал в дверь. Сначала никто не отзывался, затем на пороге показался сам хозяин. Из-под нависших бровей на Рериха мрачно уставились настороженные глаза.

— Что надо? — не очень приветливо спросил хозяин.

— Мы бы хотели снять у вас помещение, — ответил художник.

— Кто указал?

Рерих что-то ответил, но его спутники не расслышали, что именно.

— Входите, — сказал Атаманов и повел прибывших на второй этаж.

С того дня этот дом стал штаб-квартирой Центрально-Азиатской экспедиции, а село Верхний Уймон тем местом, откуда начались ее радиальные конные маршруты. Катунский хребет, Терекгинский хребет, по Катуни до Катанды и Тюнгура, долина Кучерлы, устье реки Ак-Кем и, наконец, Белуха. Постоянным проводником Рерихов стал Вахрамей Атаманов, личность незаурядная. Николай Константинович сравнивал его с Пантелеем Целителем. Тем Пантелеем, чья высокая худощавая фигура изображена на одной из рериховских картин. Вахрамей любил природу и хорошо ее понимал. «Он, но заветам мудрых, — писал о нем Рерих, — ничему не удивляется: он знает и руды, знает и маралов, знает и пчелок, а главное и заветное — знает он травки и цветики».

Около месяца провели Рерихи на Алтае. Они собирали минералы, интересовались целебными травами, обследовали древние курганы и наскальные рисунки. Внимание самого Рериха неизменно приковывали Белуха и легенды, связанные с нею. В них сквозило что-то недосказанное и запретное. Отзвуки необычных событий, намеки на великих странников, неожиданно являвшихся людям, слухи о тайных местах в горах и, наконец, рассказы о чудесной стране Беловодье — все это сплеталось в причудливые узоры народной фантазии и полузабытой реальности. И Рерих ищет следы этой реальности, которые дают о себе знать самым неожиданным образом. «В светлице рядом на стене написана красная чаша. Откуда? У ворот сидит белый пес. Пришел с нами. Откуда? Белый Бурхан, есть ли он Будда или иной символ? Вода в Ак-Кеме молочно-белая. Чистое беловодье, через Ак-Кем проходит пятидесятая широта». Кажется, что сведения, сообщенные здесь Рерихом, носят отрывочный характер и не связаны друг с другом. Но художник знает больше, чем слышит. И это знание позволяет ему связывать воедино разрозненные факты. Староверческое Беловодье и индийская Шамбала — источник один, извечная мечта человека о стране справедливости. Алтайский Белый Бурхан напоминает индийского Будду. Может быть, он когда-то проходил по Алтаю? Ведь Алтай и Гималаи — единая горная система. Бесконечны ходы неизведанных пещер. «От Тибета через Куньлунь, через Алтын-Таг, через Турфан; «длинное ухо» знает о тайных ходах. Сколько людей спаслись в этих ходах и пещерах! И явь стала сказкой. Так же как черный аконит Гималаев превратился в жар-цвет».

В середине августа наступили ясные дни, а на горах уже выпал снег. Воздух стал прозрачным, и хорошо просматривались дали. 19 августа 1926 года экспедиция Рериха двинулась в обратный путь, через Бийск на Улан-Удэ, оттуда в Монголию. Николай Константинович опубликовал несколько лет спустя скупые заметки об Алтае в книгах «Сердце Азии» и «Алтай — Гималаи». В этой кажущейся скупости было что-то личное, какое-то бережное отношение к местам, где «явь соединялась со сказкой».

В поисках прошлого

Спустя полвека я решила повторить Алтайский маршрут Рериха. Мысль эта возникла после знакомства с его домом в гималайской долине Кулу, после долгих месяцев работы над документальным фильмом о художнике-ученом. Мне хотелось познакомиться с древними памятниками, которые видел или мог видеть Рерих.

Рассказ о своем путешествии я могла бы начать так же, как и первую главу: «В то лето 1976 года Алтай заливали дожди...» Проливной дождь стучал в окна Горно-Алтайского научно-исследовательского института истории, языка и литературы, где меня принимал его директор Павел Егорович Тадыев. Павел Егорович рассказывал об археологических экспедициях института, о древних курганах, о каменных «бабах» Курая, наскальных рисунках Бичектубома и Елангаша...

— Не знаю, как другие считают, — говорил директор, — а я уверен, что Алтай, с точки зрения исторической, — один из богатейших районов. Действительно, Рерих был прав. Но тогда это еще было трудно определить. А ему, видите ли, удалось...

Из Горно-Алтайска мы держали путь на село Алтайское, а оттуда на юг, через Усть-Кан и Усть-Коксу на Верхний Уймон. Это была дорога рериховской экспедиции. Наш «уазик» бойко петлял меж низких гор и холмов, покрытых травой. Временами сквозь тучи прорывались солнечные лучи, и тогда предгорья вспыхивали синими, сиреневыми, желтыми, лиловыми, красными цветами. Я никогда не видела такого обильного разноцветья. Вот здесь рождается знаменитый алтайский мед, по своим целебным качествам превосходящий даже мед Кашмирских Гималаев. Несмотря на дождь, воздух сохранял ту удивительную прозрачность, которую можно наблюдать только в горах. Мы проехали Алтайское, в котором давно уже не было постоялого двора, где за столом дремали участники экспедиции Рериха. Зато были каменные дома и дымящие трубы завода, придававшие Алтайскому городской вид. От Алтайского дорога нырнула в лес и пошла по берегу мирно шумевшей горной реки. И тут нас настиг дождь, но уже с градом. Грунтовая дорога раскисла, жирный чернозем стекал со склонов. Мотор натужно ревел, и колеса безуспешно боролись с потоками грязи. Между Куяганом и Таураком «уазик» прощально всхлипнул и умолк. Шофер Женя, синеглазый и отрешенный, сказал «все» — и устало опустил руки. Машина прочно сидела в колее на склоне, а внизу, в цветущей пойме реки, стояли две палатки и паслось несколько лошадей. Было очень тихо, и я услышала, как позванивают колокольчики, привязанные к шеям лошадей.

Шлепая по грязи, я направилась к палаткам. Навстречу мне вышла бабка в длинной цветастой юбке, в красном платке, низко надвинутом на лоб, с пронзительными черными глазами. Выражение загадочности, отблеск кочевой тысячелетней жизни лежал на ее темном морщинистом лице. Мне показалось, что она должна сделать что-то необычное... Но бабка с сожалением посмотрела на меня и деловито осведомилась:

— Сели?

— Сели, — растерянно подтвердила я.

Бабка Елена дала ряд технических советов, попеняла на отсутствие хорошего шоссе, похвалила мощность тракторов и пригласила выпить с ней чаю и послушать транзистор.

К вечеру раздался стук копыт, и «мужики» бабки Елены, два высоких крепких цыгана, которые пасли на горе совхозных овец, спустились на лошадях к реке. Вместе с ними мы толкали машину, но не сдвинули ее и на миллиметр. Только утром нас, со второго рывка, вытащил из колеи совхозный трактор.

В долине реки Черный Ануй мы разбили палатку на самом берегу. Вдоль берега тянулся луг, покрытый цветами, а за лугом высились скалистые горы. Где-то неподалеку от нашей палатки находилась знаменитая Черно-Ануйская пещера, которой интересовался и о которой писал Рерих. Самим найти ее в этом каменном лабиринте было трудно, и поэтому из села Черный Ануй привезли трех проводников. Это были мальчишки 8—12 лет, самые лучшие проводники на свете. И конечно, Черно-Ануйская пещера была для них как дом родной.

Пещера находилась в полутора километрах от нашей стоянки, и к ней мы вышли, пройдя через заросли высокого кустарника у подножия почти отвесной горы. Вход в пещеру был низким и напоминал арку довольно правильной формы. Арка вела в огромный каменный зал, высотой не менее 25 метров. Зал был величествен и строг и походил на помещение готического собора. Сходство усиливали два симметрично расположенных хода, между которыми образовалось некое подобие приземистой колонны, упиравшейся в каменный потолок. За этими ходами чудились длинные сводчатые коридоры... Я стояла посреди зала, и меня не покидало ощущение, что многое здесь сделано руками человека. Возможно, я и ошибалась. Сверху, через отверстие в потолке, в пещеру проникал рассеянный свет дождливого дня. Когда-то, очень давно, в пещере жили. Земляной пол пещеры был мягким и представлял собой столь желанный для археолога культурный слой, о котором говорил в Горно-Алтайске Павел Егорович Тадыев. Он был прав. Здесь надо было копать. Там, под этим мягким слоем, хранилась память каменного века, материализованная в наконечниках копий и холодном пепле человеческих очагов, пылавших тысячелетия назад.

Один из ходов оказался засыпанным, и луч моего фонаря уперся в груду крупных валунов. Второй ход, начавшийся сводчатым коридором, неожиданно сужался до низкого лаза, по которому можно было только ползти, упираясь руками в мокрые, отсыревшие камни. Луч фонаря дробился в туманном воздухе и время от времени выхватывал из темноты фигуры химер, каких-то бородатых людей в остроконечных шапках, согнутых странников в старинных плащах. Но стоило приблизиться к этим барельефам — натекам, как химеры расплывались, а люди уходили в камень, словно растворяясь в нем. Так, может быть, когда-то они исчезали в темноте этого хода. А лаз все сужался и сужался и наконец уперся в большой валун.

— Все, — сказали проводники. — Дальше нет даже щелочки.

Валун плотно прилегал к низко нависшему потолку и упирался всей своей массой в неровный пол лаза. Я ударила ногой по полу, и он отозвался гулкой пустотой. Пустотой большого и просторного хода. Но мы были отрезаны от этого хода валуном. Как он здесь оказался и зачем? Куда вели эти ходы? Сколь далеко они шли? Кто высек прямую линию в каменном своде хода? Известковые химеры плясали по стенам, а старцы в остроконечных шапках хитро улыбались и молчали. Вспомнился Рерих: «Или было, что женщина беловодская вышла давно уже. Ростом высокая. Станом тонкая. Лицо темнее, чем наше. Одета в долгую рубаху, как бы в сарафан. Сроки на все особые». Женщина, говорят, вышла пещерным ходом. Вышла и ушла в легенду.

Легенды о вестниках, легенды о кладах. Они оплодотворяли творчество Рериха-художника и придавали его картинам то своеобразие, за которым стояли воспоминания о забытых тайнах и утерянном знании. Многие легенды навеяны таинственным миром пещер. Поэтому Рерих так интересовался ими, пытаясь найти какую-то реальную основу необычных легенд Алтая.

...Давно это было. Так давно, что люди уже забыли имя этого охотника. Он Шел через горы по тропинкам, одному ему ведомым.

День был осенний, ясный, и охотник радовался солнцу, разноцветным деревьям, бодрящему воздуху. Охотник был удачливым человеком, и поэтому на нем была расшитая легкая шуба и новая шапка из лисьих хвостов. Он шел и пел. Пел о том, что видел. И вдруг песня его оборвалась. Ибо то, что он увидел, не укладывалось в эту песню. В песне можно было петь о солнце, о горах, о птицах, о шумевших желтых и красных листьях. Но нельзя было петь о веревке. А эта веревка висела среди обрывистых скал и уходила куда-то вверх.

— Ну и ну, — сказал охотник. — Зачем она здесь?

И, свернув с тропы, стал карабкаться по скалам вверх. Вскоре он увидел, что веревка укреплена на отвесной каменной стене. Охотник потянул за веревку — открылась каменная дверь. Охотник был молод и любопытен. Он смело вошел в пещеру и в изумлении остановился. Вся пещера была наполнена странным желтоватым сиянием. Через мгновение он понял, что сияние исходило от множества золотых вещей. Он сделал шаг, и его волосы под шапкой из лисьих хвостов зашевелились. Прямо на него пустыми глазницами смотрел человеческий череп. Теперь охотник разглядел, что это был скелет, привалившийся к куче золота. Охотник был не из робкого десятка, но ему вдруг стало страшно оставаться здесь. Он захотел сразу уйти, но потом подумал и взял одну золотую вещицу, а выйдя из пещеры, увидел, как дверь сама собой закрылась и ее очертания растворились... И хотя охотник принес с собой домой золотую вещицу, его рассказу о пещере с сокровищами никто не поверил. Многие ходили в то место, но ни веревки, ни двери не нашли. Потом охотник заболел и стал чахнуть на глазах. И люди сказали, что это случилось из-за золотой вещицы. Она попала к охотнику из заколдованного места. Тогда вещицу выбросили, а шаман много дней читал заклинания над больным. Говорят, что охотник выздоровел, но уже никогда не был таким сильным, как до этого. И больше никогда не ходил к той пещере, где лежал клад.

Рассказчик повернул ко мне свое лицо, и я увидела правильные, будто высеченные из желтой меди, его черты. Мы сидели на горе, у самой вершины которой находилась знаменитая Усть-Канская пещера, где когда-то жили неизвестные нам люди и где археологи нашли немало интересных реликвий. Но золота там не было. И тогда я вспомнила картину Рериха «Клад». Изломы скал, будто освещенные мгновенной вспышкой молнии. И в этом странном свете, в одно и то же время ослепительном и мягком, угадывается внутренность пещеры. Вереница людей в остроконечных шапках, согнувшихся под тяжелой ношей, идет через пещеру...

Алтайские чабаны приносят все новые легенды: о змее, высеченной на камне, о следе человеческой ноги на скале, о ненайденных медных рудниках Демидова, которые до сих пор кем-то охраняются. И каменные круги древних курганов, покоящиеся в узких солнечных долинах у Яконура, Усть-Кана, Верхнего Уймона, продолжают питать народную фантазию, вызывая в воображении загадочные племена, ушедшие под землю...

Верхний Уймон

В село Верхний Уймон мы приехали вместе с Алексеем Кайдасыновичем Сакашевым, третьим секретарем Усть-Коксинского райкома партии. Говоря о Сакашеве, можно употребить множество эпитетов самого прекрасного звучания. Но самой главной чертой Алексея Кайдасыновича была острая заинтересованность во всем, что связано с его районом. Заинтересованность бескорыстная и всеобъемлющая.

— Вы знаете, — говорил мне Сакашев по дороге в Верхний Уймон, — на доме Атаманова мы повесили мемориальную доску, а там нужен музей...

— А деньги откуда взять? — задала я провокационный вопрос.

— Часть я уже достал, — заговорщицки сообщил он. — Но если бы еще кто-нибудь этим заинтересовался, мы смогли бы поднять это дело. Отреставрируем дом, — сказал Сакашев мечтательно, — восстановим обстановку, достанем рериховские книги и репродукции его картин. И будет у нас первый в Союзе музей Рериха. Здорово?

— Здорово! — согласилась я. Рериховский музей на далеком Алтае, в селе Верхний Уймон Усть-Коксинского района. Несколько неожиданный поворот судьбы памяти о выдающемся человеке, но какой прекрасный... И еще я подумала, что Сакашеву в этом отношении надо помочь. Все, кто в этом заинтересован, должны ему посодействовать.

За этим разговором я не заметила, как возникло в долине меж двух горных хребтов обширное село. Наш «газик» доехал до центральной усадьбы совхоза и остановился у конторы. Я возлагала большие надежды на Верхний Уймон. Во-первых, хотела поговорить с теми, кто видел и помнил Рериха. Во-вторых, необходимо было достать проводника и лошадей для поездки по Катунскому хребту, где проходил один из радиальных маршрутов экспедиции. В-третьих, для такой поездки нужны были сапоги, в-четвертых... Сакашев все уладил за два часа. Познакомил меня с «очень необходимым человеком» — Матреной Лукиничной Коньшиной, сверкнул белозубой улыбкой и укатил в Усть-Коксу заниматься райкомовскими делами.

Матрена Лукинична, крупная, приветливая женщина, действительно оказалась «очень необходимым человеком». Она заведовала кадрами в совхозе, знала многое о Рерихе и вообще была в курсе всех событий на селе. В конце рабочего дня Матрена Лукинична нашла меня и, сердобольно поглядывая, пригласила переночевать у нее.

— Но я уже устроилась...

— Негоже, — возмутилась Матрена Лукинична, — одной ночевать в пустой квартире. Мой дед и отец всегда говорили: «Страннику надо дать приют».

...— Вот как бывает, — говорила она, когда мы сидели вечером, попивая чай с душистым алтайским медом, — приехал человек, пожил в селе и оставил о себе долгую память. И дом, где он жил, теперь стал знаменитым. А когда появился у нас, наверно, подумали — вот еще один странник. — И снова сердобольно посмотрела на меня. Сама Матрена Лукинична Рериха не помнила, была тогда еще слишком мала.

К концу нашего разговора я поняла, что приехала в Верхний Уймон слишком поздно.

— Где ж вы были раньше? — подтвердила мою мысль хозяйка.— Теперь вот все старики, видевшие его, померли. И Вахрамея Атаманова давно уже нет, и брат его Серапион помер, и Агафья, Вахрамеева дочь, преставилась в 1973 году. — Хозяйка горестно подперла щеку рукой.

Я с благодарностью вспомнила барнаульского художника Леопольда Романовича Цесюлевича, который сумел приехать в Верхний Уймон вовремя и застать еще многих стариков в живых. Он записал их воспоминания и опубликовал в журналах «Алтай» и «Сибирские огни».

Что же помнили о Рерихах? Одно свидетельство хотелось бы мне привести полностью. Оно удивительно своими жизненными деталями. Это рассказ дочери Вахрамея Атаманова — Агафьи Зубакиной. «Шибко хорошие люди были, — поведала она Леопольду Романовичу. — Молодолицые, разговорчивые. Сама (Елена Ивановна Рерих. — Л. Ш.) была вся беленькая, светлая. И волосы светлые и глаза. Шибко красивая была. Длинный сарафан у нее был, долгая одежда. Широкое, очень длинное носила. Вся одежда здешняя. Окошки открывать любила. Возле окна обычно сидела, писала. Все на свете рассказывала. По младшему сыну (С. Н. Рерих. — Л. Ш.) скучала, плакала. Три года его не видела. Учился все где-то. Сам (Н. К. Рерих. — Л. Ш.) тоже весь светлый был. С седой бородой, в сером костюме, хоть и жарко на дворе, в тюбетейке. А поверх тюбетейки еще шляпу надевал. А глаза светлые, пристальные. Когда посмотрит, как будто насквозь видит. Много книг у него было. Сам все книги показывал, всяко разрисованные.

А Юра (Ю. Н. Рерих. —Л. Ш.) простой, простой был. Двадцать три года ему было. Молод был, а бороду не брил. Здесь рубашку купил коленкоровую зеленую. Навыпуск ее носил. Все в ней бегал. Мне та рубашка совсем не нравилась, как у всех мужиков. А она ему почему-то мила была. До дому хотел довезти. Осторожно велел стирать, чтобы не полиняла, не порвалась.

...В шесть часов утра вставали. Шибко много работали. А придут вечером, переоденутся и опять за работу. Три минуты им дороги. Керосин не жгли. При свечах вечером жили. Старик больше у себя сидел, а Юра бегал или в горы выезжал. А иногда вместе ездили. И туда ездили, и туда. Во все стороны ездили. Мой батюшка их водил. И сама в горы ездила. Ей коня смиренного нашли. Здесь ездить училась. Говорила: «Теперь уже смелее езжу» (1 Л. Цесюлевич. Рерих на Алтае. — «Алтай», № 3, 1974.).

Старики, с которыми разговаривал Цесюлевич, хорошо помнили подробности рериховоких маршрутов по Катунскому и Теректинскому хребтам, по реке Кучерле, к подножию Белухи. Как-то Николай Константинович попросил показать ему места, где погибли участники гражданской войны. Его привели на Большой Белок — там были расстреляны одиннадцать красных партизан. Место расстрела не было ничем отмечено. Рерих установил на могиле гладкую каменную плиту и сам сделал на ней надпись. Он посетил скромный деревянный обелиск, поставленный в Тюнгуре в память погибшего красного комиссара Петра Сухова.

И все-таки в Верхнем Уймоне кое-что осталось и на мою долю. И этой «долей» была Фекла Семеновна Бочкарева из большой староверческой семьи Атамановых.

Ее дом, добротный и, видимо, сделанный давно, стоял на окраинной улице села. Я поднялась на нижнюю ступеньку высокого крыльца и позвала:

— Фекла Семеновна!

Дверь неожиданно быстро отворилась, и на пороге показалась ладная, аккуратная старушка в длинной юбке. Темный платок скрывал лоб, а из-под платка не по-старушечьи, живо, смотрели умные и внимательные глаза.

— Это ж кто меня кликает? — удивленно спросила она.

Мы вошли в небольшую светлую горницу, где пахло травами и чистотой. Добела отмытые половицы были застелены домоткаными дорожками.

— Ну, садись, — сказала хозяйка, показывая мне на стул. Сама она уселась на старинный сундук и положила сухие, пергаментные руки на растрепанный псалтырь.

...Она была еще девчонкой, когда эти, не совсем обычные люди появились здесь, в Верхнем Уймоне. Некоторые почему-то называли их американцами. Может быть, потому, что двое из них действительно были из Америки. Фекла занималась своими делами и не очень интересовалась прибывшими. Теперь она об этом жалеет.

— А самого так и звали, — продолжает Фекла, — «светлый с белой бородой». Так он и стоит передо мной, глаза строгие и иногда улыбчивые. И все-то он знал. Вот ты мне скажи, кто он был? — вдруг неожиданно вскидывается Фекла.

Я объясняю.

— Нет, я не про то. — И по старушечьим губам ползет загадочная улыбка.

— Вот слушай, раз он проезжал то место, где теперь стоит Тихонькое. Ты его видела, когда ехала сюда. Так вот он нашим мужикам говорит: здесь будет село. И правда, через десять лет заложили первые избы в Тихоньком. Как это понимать? — И сверлит меня неуемным пристальным взглядом. — Или вот. Говорил, что меж Катандой и Уймоном, в долине, будет обязательно город. Звенигород — называл его. Пока еще его нет. Однако может быть. Построят ГЭС, проведут железную дорогу, и будет город. А место шибко красивое. Как ты думаешь?

Я охотно соглашаюсь и говорю, что Рерих был человеком проницательным.

— Понимаю, понимаю, — кивает Фекла, поправляя темный платок. — Говорят, в Индии у старцев, что в пещерах сидят, многому научился...

И слово «Индия» — название страны мне хорошо знакомой, неожиданно, но очень кстати, звучит в избе на краю далекого алтайского села. Потом Фекла рассказывает о чудесной стране Беловодье, которая упрятана где-то за белыми снегами Белухи и куда ходили два мультинских мужика...

Приглушенный мягкий свет сумерек лился в окна горницы. На какое-то мгновение я ощутила атмосферу рериховского Уймона. Но мгновение нарушилось треском мотоцикла.

— Вот шалый, носит тебя, — в сердцах сказала Фекла.

Мотоцикл несло к конторе совхоза, где деловито урчали груженные сеном грузовики, делали короткую стоянку тракторы и где барнаульские строители возводили каменные дома... На следующий день, в точно назначенный срок, ведя на поводу лошадей, явился ко мне Василий Михайлович Морозов, или попросту дед Василий. Дед был сухонький, поджарый. Рыжеватая борода его торчала победно и задиристо. А из-под клочковатых бровей на мир взирали с живым любопытством дедовы глаза.

— Ну, Васильевна, — сказал он, — лошади подкованы, однако, все в порядке, можем двигаться. И давай мы с тобой совершим большое путешествие. Вон какой простор! Однако, одну гору проедешь, встанет другая, и конца-края нет. А я давно уже там не был, — ноздри деда Василия вольно и хищно раздулись, а глаза подернулись мечтательной дымкой.

Я не разделяла его восторга. Дело в том, что я никогда не ездила верхом на лошади и даже никогда не садилась на нее. Но по Катунскому хребту, где проходил один из важных маршрутов рериховской экспедиции, можно было проехать только на лошади. Дед Василий, заметив мое состояние депрессии, бодряческим тоном воскликнул:

— Ничего, Васильевна! Это не смертельно!

С третьей попытки мне удалось сесть на лошадь. Трясясь в непривычном для меня седле, я думала о том, хватит ли у меня воли и спортивного азарта выдержать вот так хотя бы два дня. Сегодня и завтра. Сегодня — туда, а завтра — обратно. Но мы вернулись в Верхний Уймон только через десять дней...

По Катунскому хребту

...Огонь очага в земляном полу то вспыхивает резко и ярко, то сникает, прижимаясь к шипящим сырым дровам. В неверном свете его проступают длинные сходящиеся где-то наверху жерди. Жерди крыты кусками толстой коры, прокопченной и древней. Дым синей струей тянется вверх. За стенами жилища стоит непроглядная тьма, порывы резкого холодного ветра сотрясают их, а дождь стучит по толстой коре. Тень человека со всклокоченной бородой, подстегиваемая языками пламени, скачет по закопченным стенам. Человек поправляет над огнем куски шипящего мяса, и его морщинистое и древнее, такое же, как и кора, лицо становится временами задумчивым и отрешенным. И вдруг в шум дождя и ветра вплетается плач. Многоголосый и призывный. Горное эхо усиливает его, и он наполняет собой все вокруг. Пронзительная печаль этих тайных звуков воскрешает трагические фигуры древних плакальщиц, и кажется, не дождь с ветром, а их сломленные, обессиленные руки стучат по коре одинокой алтайской юрты.

Человек поднял лицо, вслушиваясь в плачущую ночь.

— Отара, — сказал он. — Однако, овцам тоже плохо в такую погоду. Ишь разблеялись, — и поправил раскаленные угли очага.

И все сразу встало на свои места. Ушедшее было вспять время вернулось, далекий предок вновь превратился в проводника деда Василия, древнее алтайское жилище стало юртой на стоянке совхозных чабанов, а плакальщицы растаяли в темноте ночи, оставив вместо себя отару совхозных овец.

— Н3 и ну, — только и нашлась я. — Надо же так блеять.

— Это потому что горы, — наставительно сказал дед, снимая с углей готовый шашлык.

С того момента, когда я влезла на свою лошадь в Верхнем Уймоне, начала понимать, что значит конный маршрут в горах. Тот конный маршрут, которых так много было в экспедиции Рериха. Теперь, когда это все позади, я бы могла написать о мучительно затекавших ногах, о скользких каменистых тропинках, о крутых спусках и подъемах, на которых бока коней покрывались темным, едким потом, о ежедневном развьючивании и навьючивании, о нескончаемом дожде... Лошади мокли и неохотно шли дальше, а дед Василий надевал брезентовый плащ с капюшоном и от этого становился похожим на бродячего средневекового монаха. Из-под потемневшего от дождя капюшона торчала рыжеватая дедова борода, как всегда победно и задиристо.

— У, страмец! — покрикивал дед Василий на Гнедка или Серка. — Давай, двигай! Чего плетешься?

Слово «страмец», у деда Василия было самым сильным и универсальным. Трудная дорога — «страмная дорога». Дождь из «страмцов» не вылезал. Но, несмотря на мелкие конфликты, в которые входил Василий Михайлович с лошадьми, дорогой и погодой, он оказался отличным проводником, очень надежным и знающим. Даже приходя в остервенение от каких-либо неурядиц, он никогда не падал духом, произносил свою философскую фразу «это не смертельно» и быстро успокаивался. Мы проезжали обширные горные пастбища, перевалы, реки, тихие горные долины. Звучали старинные и малообъяснимые названия: Малый Батун, Большой Батун, Холодный Белок, урочище Аланчакта, дека Сугаш, перевал Залавок, река Зайчонок, перевалы Быстрый Собачий и Тихой Собачий, Большая речка, озеро Тайменное... К этому озеру мы и держали теперь путь.

Во время поездки я вела дневник. Дед Василий принимал в этом активное участие. На привале, вечерами мы садились у костра, и Василий Михайлович придирчиво проверял, правильно ли я записала название перевала или реки.

— Смотри, Васильевна, — говорил он мне, — не пропусти. Путешественник должен знать все...

Вот немногие выдержки из этого дневника. «1 августа. Утром я смогла разглядеть окрестности перевала Быстрый Собачий. Высота около двух тысяч метров над уровнем моря. Западный склон обрывается ущельем, на дне которого шумит река. На юге высятся изломанные пики хребта. Пики покрыты только что выпавшим снегом, за ними — сплошная снежная белизна высокогорья. Почему-то не хочется отсюда уезжать. Но надо вьючить лошадей. Дед Василий торопит. «Все должно быть по плану», — говорит он. От этого перевала до реки Проездной двадцать пять километров. Проездная петляет среди лесистых склонов гор в узкой долине. Неожиданно для горной реки она оказывается широкой. Лошади, вступив в, ее быстрый поток, фыркают и жмутся к берегу.

— Но, но! — кричит на них дед Василий. — Давай без дипломатии и маневров! Страмцы!

«Страмцы», напряженно прядая ушами, все-таки преодолевают реку. Вода плещется у самых сапог и предательски лижет их. Теперь едем вдоль берега в направлении Большереченского перевала. Вдруг мой Серко нервно дергается, взвивается на дыбы и хрипит. Я тем не менее удерживаюсь в седле и посылаю Серка вперед. Ошеломленный внезапностью случившегося, дед Василий подъезжает к уже успокоившемуся Серку, тычет ему в морду увесистым кулаком и говорит с укором:

— У-у...

Серко виновато опускает голову и косит крупным добрым глазом. Оказалось, что он наступил на осиное гнездо. У перевала Большереченского встали отвесные стены скал. В стенах какие-то темные ходы. Их кажущаяся правильность наводит на мысль о древнем скальном городе. У подножия скал небольшое горное озерцо. Город отражается в озерце, и в нем, отраженном, происходит какое-то движение. Серко усиленно сопит и пофыркивает, преодолевая крутой подъем. На перевале стоят два алтайских святилища. Аккуратные горки камней с березовыми веточками на вершинках. На веточках висят цветные лоскуты. С перевала видна узкая долина, зажатая между гор, по которой Большая речка чертит свои неожиданные узоры. Почти такие же узоры у синей реки на картине Рериха «Песнь о Шамбале». Летними месяцами в этой долине жил Серапион Атаманов, брат Вахрамея. С перевала ведем лошадей на поводу. Спуск крутой и скользкий. Тропинка дождями превращена в жидкое болото. Ноги проваливаются по колено. Лошади спотыкаются и тоже проваливаются, доверчиво ставя копыта в наши следы. Вконец измотанные, мы достигаем долины, когда появляется первая звезда.

2 августа. Утром в долине выпал туман. Он плыл полосами по горам и кедровым зарослям. От этого очертания гор и деревьев странно менялись. Потом сквозь него пробились лучи солнца, и туман, долго противоборствуя им, наконец отступил. Передо мной лежала долина, тихая и узкая, наполненная запахом цветов и неумолчным стрекотанием кузнечиков. Голубая река журчала на разноцветных камнях. В полдень раздался топот копыт, и перед нашей палаткой возникли два всадника.

— Здравствуйте, — солидно сказал один из них, лет шестнадцати от роду. — Мы вот чабаны, наша стоянка поблизости.

— Чабаны мы, — повторил второй, которому было и того меньше.

В это время появился дед Василий, и оба чабана радостно закричали:

— Дядя Василий! Дядя Василий!

— Слазьте, будете нам помогать, — сказал дед Василий.

Еще раз приказания повторять не пришлось. Позже появился третий. Узкоглазый, скуластый, со спокойными и солидными повадками взрослого чабана. Но все эти нарочитые повадки не могли скрыть мальчишеского любопытства к происходящему.

— А ты кто? — спросила я его.

— Майманов я, — ответил он басовито и начал старательно ввинчивать носок высокого чабанского сапога в сырую землю.

— Ишь ты, Майманов он, — засмеялся дед Василий. — Гордится, значит. Знаменитая чабанская династия, однако, бот и сыновей на каникулах к делу приспосабливает.

Майманов-младший задумчиво уставился на костер.

— Однако, куда едете? — немного погодя спросил он.

— На Тайменное.

— Ага. Мы там скоро будем».

На озеро Тайменное мы попали к концу того же дня, перевалив две крутых горы. Оно возникло внизу неожиданно, в котловине. Открылось сначала даже не водой, а призрачным отражением перевернутых гор и плывущих облаков. И только какое-то время спустя в этой нереальной игре изломанных линий и неуловимо меняющихся, зарождающихся и исчезающих облаков, я заметила голубовато-зеленое зеркало воды. С севера это зеркало вплотную подступало к снежным горам, и его граница то исчезала, сливаясь со снежной белизной гор, то вспыхивала ослепительной голубизной — то ли неба, то ли воды... Все в этой картине было зыбко и неопределенно, и даже каменистые уступы гор, казалось, двигались и менялись, послушно следуя за бегущими по ним тенями. И от этого плавного, но беспрестанного движения озеро казалось живым. Оно словно подчинялось чьему-то невидимому присутствию, скрытому в неверных очертаниях гор, неба и воды. «Озеро горных духов, — подумала я. — Никакое оно не Тайменное. Это слово придумали специально, чтобы скрыть что-то более значительное, что стоит за всем этим. Озеро горных духов».

— А красота-то, однако, какая! — вывел меня из задумчивости голос деда Василия. — Давно я здесь не был. А оно еще краше стало. Это же надо такое сотворить!

Лагерь мы разбили у самой воды, под высокими прибрежными кедрами. Погода неожиданно установилась, по утрам выпадал иней, а ночи были пронзительно звездными. И в этом звездном свете, рассеченном лунной дорожкой, в озере начиналась иная игра. Темные громады гор, голубовато мерцая снегами, угрюмо надвигались на берега, сдавливали их, оставляя небольшое пространство воды, в которой холодно и неподвижно светились те же звезды. Потом полосы ночного тумана словно расчленяли горы. И мерцающие вершины, оторванные от оснований, плыли к звездам, насыщались их светом и отдавали его воде.

Окончание следует

Л. В. Шапошникова

(обратно)

Возвращение к Сарезу

Мы летим над долиной реки Бартанг. Хребты, снежные пики, ледники... Вот он, Западный Памир. Пролетаем Барчидив — последний кишлак на пути к Сарезскому озеру. Ущелье становится все уже. Бартанг превращается из голубого в белый. До того большой уклон, что кажется — вода в реке кипит. А вот и знаменитый Усойский завал. Вода здесь фильтруется в нескольких местах, а чуть ниже все ручейки сливаются в буйную реку.

Завал огромен, но я на него почти не обращаю внимания: под нами Сарезское озеро! Колоссальные осыпи круто уходят под воду. В почти нереальной синеве озера угадывается большая глубина. Здесь она достигает пятисот метров...

Вертолет садится на площадке возле метеостанции Ирхт. Разгружаемся. Рядом с метеостанцией, у небольшой березовой рощицы, расположились палатки нашего базового лагеря.

В палатке нас пятеро. Кроме меня, еще три студента Ташкентского университета — Мансур, Юсуф и Нурмамат. Сотрудник Гидропроекта Сергей Шерман, начальник нашего гидрологического отряда, рассказывает о ближайших планах. Они таковы: завтра перебазируемся на завал. Далее Сергей и я проходим речушки до верховьев, желательно до ледников, попутно делая описания и выбирая створы для нивелировки, а остальные ребята занимаются устьями — измеряют расход воды, делают промеры глубин, изучают механический состав аллювия. Мы должны обследовать водотоки, чтобы знать возможности формирования селей, которые возникают здесь вследствие внезапных прорывов скопившейся талой воды. Одним словом, нам предстоит выяснить, где и как скапливалась, скопилась или может скопиться эта вода.

6 часов утра. Солнце еще не вышло из-за хребта, но уже освещены два остроконечных пика. Снег блестит так, что даже в темных очках режет глаза. «Прогресс», загруженный нашим снаряжением, разрезает гладь Ирхтского залива. Серые и рыжие скалы резко выделяются на фоне голубого неба и бирюзовой воды. Кажется, зачерпни в ладони воду — и она останется бирюзовой...

На озере небольшое волнение. Здесь есть где разгуляться и ветру и волнам. Там, где мы плывем, оно очень широко — километра три. Впереди показался завал. Издалека он не производит впечатления, но по мере приближения становится довольно внушительным.

Когда-то вся эта груда каменных глыб, составляющая ныне плотину, нависала над ущельем речки Усой-дары, притока Мургаба (1 Мургаб — так называется река Бартанг в среднем течении.). Несколько миллионов кубометров! И теперь редкие смельчаки отважатся ходить по Усой-даре. Вот и сейчас там произошел небольшой обвал. Грохота падающих камней не слышно, но видно, как поднимаются клубы пыли. Долго еще будет висеть пыльное облако, пока его не рассеет ветер.

А что же творилось 7 февраля 1911 года, когда на реке Мургаб, в самом центре Памира, произошел чудовищный по своим размерам обвал?! Он завалил кишлак Усой и перегородил долину реки Мургаб. Все жители кишлака, а их, как говорят, было около двухсот, погибли. До сих пор еще не выяснено окончательно — землетрясение ли вызвало обвал или обвал вызвал землетрясение, кстати, зарегистрированное в Пулкове. Как бы то ни было, на Мургабе образовалась естественная плотина. Сток ниже завала прекратился, а выше стала накапливаться вода. Через год она начала подтапливать кишлак Сарез, жители которого оставили родные места, даже не успев снять урожай. Из года В год озеро увеличивалось, пока уровень его не стабилизировался.

В географической литературе появилось еще одно название — Сарезское озеро. Около пятидесяти кубометров воды попадает ежесекундно в озеро — его питают реки, стекающие с ледников. Почти столько же фильтруется через завал и испаряется. Более двадцати экспедиций работали на Сарезе со времени его образования, и тем не. менее науке известно о нем далеко не все.

— Озеро стоит более полувека и простоит еще тысячу лет. Завал устойчив, — к такому выводу склоняются некоторые специалисты.

А вдруг не простоит, вдруг прорвет завал — и тогда... страшно подумать, что будет тогда! Колоссальная лавина из воды, грязи и каменных глыб сметет все на своем пути.

Существует и другая проблема. По берегам озера, в основном в приплотинной его части, есть весьма ненадежные породы. Они тоже могут обвалиться. И тогда по озеру пойдет волна, вода хлынет через гребень завала — в общем-то та же невеселая перспектива...

Ясно одно: с озером нужно что-то делать и как можно быстрее. Несколько организаций занимаются проблемой Сарезского озера, решая, как предотвратить прорыв воды и попутно использовать его водные ресурсы для гидроэнергетики и орошения. Идей много, а выбрать нужно одну, самую надежную и верную.

Один из вариантов, разрабатываемый всесоюзным объединением Союзводпроект, состоит в следующем: уровень воды в озере необходимо понизить на сто метров, тогда возможность прорыва завала сведется практически к нулю. Во-первых, на него будет давить меньший слой воды, а во-вторых, если даже и произойдет на озере новый обвал, то волна, образованная им, не перепрыгнет через гребень плотины. Воду предполагается сбрасывать через тоннель или перекачивать через гребень мощными насосами. Таким образом, в бассейне Амударьи появится дополнительный резерв воды (в Средней Азии каждый ее кубометр на учете), который можно задержать в строящихся водохранилищах. На Бартанге можно поставить гидроэлектростанцию. Но сначала нужно все узнать об озере, о реках его бассейна, об Усойском завале и о многом другом. Для этого и едут на Сарез изыскатели. Их много: геодезисты, геологи, гидрологи, геофизики, гидрогеологи — из Москвы, Ташкента, Ленинграда, Душанбе.

Сегодня у нас первый настоящий рабочий день. Займемся обследованием Шадау-дары. Когда-то эта речка была левым притоком Бартанга. Одновременно с Сарезом на ней образовалось озеро Шадау-куль, между озерами — каменная перемычка. Троп по берегам нет, и поэтому добираемся на моторке.

Ребята принялись за работу, а мы с Сережей обули ботинки с триконями и пошли вверх по течению. Идем, перепрыгивая с камня на камень, с одного берега на другой. Начался узкий каньон. Борта отвесные, уклон реки очень большой. В одном месте русло перекрыто плотным грязным снегом. Это «подарок» лавины. Солнце сюда почти не попадает — вот и не тает снег; вода пробила своеобразный тоннель. Так и образуются сели: перекроет лавина русло, вода накопится, а потом прорвет преграду... Описываем это опасное место и идем дальше. За каньоном уклоны резко уменьшаются, долина становится шире. Вся пойма заросла травой, а в прирусловой части поднимаются скрюченные, видимо, от ветров березки. Кругом валяются рога горных козлов. На одном из них я насчитал двадцать пять шишечек. Если верить, что у животного появляется по шишечке каждый год, то этому было двадцать пять лет. Неожиданно мимо нас со свистом, как пуля, пролетел камень. Глянули наверх и на фоне голубого неба увидели стадо стоящих на краю обрыва горных козлов...

Снова идем вдоль реки. Впереди показалась огромная осыпь, перекрывающая всю долину. Мы буквально помчались туда в надежде увидеть завальное озеро. Не тут-то было! На такой высоте не разбегаешься.

Осыпь оказалась довольно любопытной. Может быть, это была и не осыпь, а завал, но явно несвежий. Река успела уже пропилить в нем каньон. Вода текла как бы по ступенькам, водопадами. Когда мы зашли за перегиб, то никакого озера не увидели. Зато и подъемов больше не было. Перед нами лежал ледник. Из-под его языка вытекала речка. Достаем карту. Оказывается, мы находимся где-то на отметке 4100 метров.

Возвращаемся к устью. Ребята еще измеряют расход воды. Работа это не такая простая, как может показаться на первый взгляд. Тем более на горных реках, где сильное течение. Сначала нужно сделать промеры глубин в русле, а потом установить скорость течения. Два этих параметра и определяют расход воды.

Вот и сейчас ребята очень тщательно закрепили на берегах Шадау-дары промерный трос. Юсуф двигался вдоль троса и через каждые полметра втыкал в воду рейку, отсчитывал по ней глубину. Мансур записывал величины в спецжурнал, а Сережа подготавливал к работе гидрометрическую вертушку — прибор, которым измеряется скорость течения воды.

— 0,4... 0,5... 0,55 метра, — кричал Юсуф.

По мере того как он приближался к стремнине, ему становилось труднее. Стоя лицом против течения, он медленно передвигал левую ногу, а потом, чувствуя, что нога стоит надежно, подтягивал правую. И так метр за метром. На середине реки его залило чуть ли не по пояс, и я усомнился было в том, что дальнейшая работа возможна, но глубина стала уменьшаться.

— Ну как? — крикнул я Юсуфу, когда он выбрался на противоположный берег.

— Все в порядке! — донеслось сквозь шум реки.

Юсуф быстро стянул сапоги, вылил из них воду, растер закоченевшие ноги и двинулся в обратный путь. Теперь он втыкает рейку с насаженной на нее вертушкой. Эта работа еще сложней, так как нужно упереть наметку в дно и не дать ей сдвинуться с места. Но Юсуф уже освоился — все делает быстро и хорошо.

Наш небольшой отряд уходит вниз по течению реки Бартанг, к ручью Хурмо-Хёц, где будет стоять очередной лагерь. Каждый несет свой рюкзак, а на осла навьючены палатки и спальники. Говорят, что, прежде чем проложить новую тропу, памирцы пускают вперед осла. Где он проходит, там и натаптывается тропа. Если это так, то на Хурмо-Хец ослы проложили себе путь не из легких. Даже не верится, что животное с грузом может пройти здесь. Но другой дороги нет.

На вопрос, каково расстояние до ручья Хурмо-Хец, наш погонщик, житель близлежащего кишлака, ответил:

— Три или восемь.

И, как ни странно, он был прав. По карте это километра три-четыре, а по тропе? Ведь она идет зигзагами, то вверх, то вниз.

Мы идем по Усойскому завалу. Хаотическое нагромождение камней. Ботинки не держатся на осыпи и скользят. Рюкзак наваливается сзади и тянет вперед. Выручает ледоруб, который используем как тормоз. В некоторых местах осла приходится развьючивать: животное не может перешагнуть через большие валуны, или же спальники мешают протиснуться в каменную щель.

Снизу доносится грохот Бартанга, он почти белый от пены. Солнце палит нещадно, хочется пить. Погонщик просит нас подождать, а сам куда-то уходит. Через несколько минут возвращается с чайником, заполненным доверху кусочками чистого льда. Привал. Мы не скрываем радости.

Наконец высшая точка завала. Дальше — спуск к Хурмо-Хец...

Дни, похожие один на другой, летят быстро. Каждый из них до краев наполнен работой: измерение расходов воды, промеры глубин, нивелировка, описание верховьев, обработка полученных данных — в общем, все то, ив чего складываются будни гидролога в поле. И все-таки приятно сознавать, что до тебя здесь, быть может, еще никто не работал.

Один из наших экспедиционных дней запомнился мне надолго. Выражаясь профессиональным языком, мы «сделали» Хурмо-Хец, то есть полностью выполнили план обследования, и должны уходить в кишлак Барчидив. Там есть кое-какая работа на самом Бартанге и его левом притоке Вовзид. Но продуктов у нас в обрез, так что сначала мы идем втроем — Мансур, Нурмамат и я — в лагерь на завал.

Мы затратили на дорогу два с половиной часа. Набили рюкзаки продуктами и пошли обратно. У каждого — килограммов по 25—30. Сначала было тяжело, особенно на подъемах, но потом дыхание установилось, и мы пошли быстро.

Еще раньше я заметил, что недалеко от крутого спуска на Хурмо-Хец тропа раздваивается. Когда к вечеру мы добрались до развилки, я предложил ребятам пойти по неизвестной дороге, чтобы обойти трудный спуск к Хурмо-Хец. Ребята после некоторых раздумий согласились.

Тропинка эта была трудной, давно не хоженной и в конце концов вообще скрылась из виду. Пройдя террасу, заваленную глыбами, мы подошли к обрыву и ахнули: абсолютно ответная стена отделяла нас от поймы Бартанга. Правда, в одном месте все же нашлась расщелина.

Спускаться стали по одному, чтобы случайно не столкнуть камень на впереди- идущего. Нурмамат и Мансур благополучно преодолели преграду, наступила моя очередь. Расщелина была узкой — шириной около метра и внизу делала, резкий изгиб, так что ребят я не видел. Спускаться пришлось, упираясь ногами и руками в борта расщелины. В какой-то момент я неловко передвинул левую ногу, и камень, на который наступил, рухнул. Я повис на руках. Рюкзак тянул вниз. Единственно, что оставалось, — звать на помощь. Хорошо еще, Мансур не успел далеко уйти от расщелины и услышал мой крик. Я увидел его под собой и напрягся из последних сил. Мансур быстро поднялся ко мне, подставил плечо.

— Спасибо, друг.

— Да ничего, все в порядке, — спокойно ответил Мансур.

Только внизу я ощутил, как предательски дрожат ноги. Хотелось ползти, цепляясь за камни. Это от перенапряжения. Призываю себя успокоиться. Сажусь на камень, скидываю рюкзак и закуриваю.

Идем по узкой пойме Бартанга. С одной стороны — обрыв и груда камней, с другой — бушует река. Темнеет. Отступать бессмысленно, а впереди — тупик. Река прижимается к стене.

Остается единственное:, вскарабкаться по стене и ночевать среди камней. Так и делаем. Сначала залезает Нурмамат, затем веревкой вытягивает наши рюкзаки, а потом и нас с Мансуром. Никаких теплых вещей у нас нет, только футболки и штормовые брюки. Скрываемся от ветра между камней. Я вспоминаю, что в рюкзаке есть бинт, значит, можно обмотать руки и будет что-то вроде перчаток. Так и делаем. Время течет страшно медленно. Как хорошо было бы в палатке!

Наконец начинает светать.

— Схожу в разведку, ребята, — говорю я. — Если невозможно пройти, то пойдем обра... — и в этот момент я вижу палатки нашего лагеря! До них не больше пятисот метров отличного спуска. Через полчаса мы уже пили горячий чай.

Старики горцы говорят: «Не ходи по короткой плохой дороге, иди по длинной — хорошей». Теперь я запомню это навсегда.

Кишлак Барчидив утонул в абрикосовых садах. Трава и деревья! Как приятно смотреть на них, ведь до этого мы видели только камни, осыпи, снег и лед. Местные ребятишки помогают нам ставить палатки.

Барчидив стоит на древней террасе Бартанга, у впадения в него речки Вовзид. Паводков на Бартанге, как правило, не бывает, так как сток зарегулирован Сарезом, и поэтому в пойме, около самого русла, растет пшеница. Интересно, что в Барчидиве вода Бартанга никогда не замерзает: не успевает охладиться даже в самые суровые морозы. Это опять влияние Сареза.

Довершая работу на Бартанге, мы уже подводили предварительные итоги наших исследований. Потом к ним прибавились результаты работы других отрядов экспедиции, и выяснилось, что сделано немало.

Гидрологи рассчитали максимально возможные величины расходов воды, что очень важно при строительстве дороги и мостов. Геодезисты проложили не один профиль через завал и по берегам озера; это необходимо гидротехникам при проектировании основных сооружений. Гидрогеологи всесторонне обследовали фильтрацию воды. Геологи изучили берега озера, составили карту и протянули профиль вниз по течению Бартанга.

И все-таки на Сарезе осталось еще много белых пятен, так что работа продолжается...

Западный Памир

А. Полад-Заде, студент географического факультета МГУ

(обратно)

Джентльмен змеиного мира

Лет сто назад на американском Западе рассказывали про одного пастора из Калифорнии, который приучил звонить перед каждой молитвой гремучую змею, таким образом сократив церковный штат на одну единицу. И среди золотоискателей ходил слух, что некий ушлый парень по имени Олин Янг поселил у себя в хижине гремучника вместо сторожевой собаки. Змей, говорят, трещал, если кто-то посторонний крутился возле дома. Янг до того выдрессировал своего сторожа, что он высовывал трещотку в окно и сигналил, пока не появлялся шериф. Очень практично, не правда ли?

Ни про какую другую разновидность змей не рассказывают ничего подобного. Впрочем, удивляться нечему — ни у кого из них и нет такого приспособления, как погремушка на хвосте.

Надо сказать, что погремушка звучит вовсе не хрустальным колокольчиком, звук ее напоминает стрекотанье цикад, а кое-кто сравнивает его со скрежетанием вилки по дну кастрюли.

Змееныш рождается с зародышем будущей погремушки, который отпадает при первой линьке, как молочный зуб. Но на новой коже опять образуется первый сегмент. Вся погремушка — не что иное, как набор видоизмененных чешуй. Они имеют конусообразную форму и вдавлены друг в друга так, что сохраняется подвижность всех сегментов.

Каждые четыре месяца к «музыкальному агрегату» добавляются новые ороговевшие сегменты, остающиеся на хвосте после линьки. Подобная регулярность, казалось бы, призвана помочь узнать возраст гремучей змеи: чешуи нарастают со скоростью трех штук в год, нетрудно пересчитать их и разделить на три. Увы, у взрослого гремучника на хвосте не больше пятнадцати сегментов. Ценное достояние обламывается о камни, теряется в битвах. А когда змея впадает в зимнюю спячку, нахальные крысы так и норовят отхватить погремушку — видимо, в отместку за тот страх, который внушает им гремучник в бодрствующем состоянии.

Самый богатый погремок, описанный в специальной литературе, насчитывал двадцать три сегмента. Однако, как известно, больше — отнюдь не всегда значит лучше. Погремушки-гиганты дают нечистый звук. Наилучшим в змеином мире считается набор из восьми чешуи — он издает чистый и четкий треск, радующий слух подлинных ценителей.

Теперь о главном — зачем вообще-то гремучник гремит? На охоте он не пользуется погремком, а «включает звук» только при приближении человека или крупного животного. Таким образом, это сигнал-предупреждение: «Не наступите на меня!» В самом деле, змее нет никакого резона тратить на оборонительный укус яд — запас его восстанавливается недели через три.

Конечно, на людей, обожающих размахивать палками, это джентльменское предупреждение сплошь и рядом не оказывает действия. Другое дело — звери, живущие в североамериканских прериях или южноамериканской сельве. Мустанги или пумы, однажды познакомившиеся с дозой яда и выжившие благодаря своим размерам, отнюдь не стремятся к повторению печального опыта и отскакивают подальше при первом звуковом сигнале. По той же причине на гремучника не нападает и осторожный койот.

Природа наделила гремучников — родственников гадюк — погремушкой не напрасно. Первые гремучники появились во второй половине третичной эры; в ходе естественного отбора выжили индивидуумы с самым сильным ядом и самым громким музыкальным аппаратом.

Погремушка — не единственное украшение гремучника, — на морде его зияют две ямочки. Не стоит думать, что они схожи с ямочками на пухлых щеках ангелочков: «улыбка» змеи не становится от них привлекательнее. Расположенные на «щеках», между глазами и ноздрями, эти приспособления являются настоящими приемниками инфракрасного излучения. Нервные окончания, вмонтированные в тонкую мембрану лицевых ямок, способны воспринимать на расстоянии полуметра колебания температуры с точностью до одной десятой градуса! Благодаря этому змея определяет местоположения жертвы в самую непроглядную темь и «наводится» на нее, как ракета на цель. При этом рептилия чувствует приближение даже самого маленького теплокровного животного.

Днем же он охотится классическим «способом», выбирая жертву на глаз, с расстояния метров в пять. Пять метров, конечно, невелик кругозор, но на каждый день и его хватает. При ближайшем «знакомстве», подобно большинству змей, гремучник больше полагается на язык. Он то и дело высовывается изо рта, собирая пахучие частицы воздуха, почвы, возможного корма. А дальше все идет, как и у всех имеющих нервную систему, существ. «Пробы» эти незамедлительно передаются «на анализ» в своеобразные мешочки, заполненные нервными клетками, которые анализируют их и сообщают информацию в мозг. Ежели анализ показывает на «корм», то...

Нет, гремучник не кусает. Он бьет добычу ядовитым зубом, а затем следует за ней, пробуя язычком землю, пока не находит жертву уже бездыханной. При нападении пасть широко раскрывается, и оба ядовитых клыка выпирают вперед как два кинжала. Змея наносит удар и тут же отступает.

Конечно, все это — и «определение» живой мишени, и анализ, и удар — занимает какие-то доли секунды. Удар для мелких животных смертелен, для крупных животных и для человека — весьма опасен.

Следует подчеркнуть, что тяжесть раны зависит от многих факторов — количества яда, глубины проникновения, места ранения и так далее. Но, случается, нападение гремучей змеи вообще остается без последствий. Однако смертельный исход зачастую вызывается фактором психологического свойства — страхом.

Человеку кажется, что эти две крохотные дырочки означают конец. Страх столь силен, что не раз могучие мужчины погибали от разрыва сердца, хотя их вполне можно было спасти. Случалось, люди умирали просто потому, что думали, будто их укусила змея. Так, один охотник в Аризоне едва не отдал богу душу, поцарапавшись о колючую проволоку: ему почудилось, что в траве мелькнул змеиный хвост.

В Соединенных Штатах регистрируется более тысячи укусов гремучих змей в год. Из них тридцать случаев оказываются смертельными — по большей части из-за страха, а не яда. Итак, 3 процента укусов со смертельным исходом — значительно больше погибает от ударов молний. Все же в походах по опасной зоне, где водятся гремучники, принято брать с собой ампулы сыворотки. Известно так же, что после нападения лучше всего — лечь и ждать помощи: у укушенного 97 шансов из ста выбраться живым из передряги. Хотя самое простое — разминуться с гремучником. Ведь эта-то ядовитая рептилия вызывающе предупреждает теплокровных о своем присутствии. И надо приложить особые старания, чтобы быть укушенным.

Из эстетического отвращения к гадам ползучим принято бросаться на них с палкой или увесистым булыжником. Но зачем? Ведь и у этого существа есть своя роль в поддержании природного равновесия. Скажем, не будь их, бессчетно расплодились бы грызуны, покушающиеся на поля и амбары.

Впрочем, убить гремучую змею не так-то просто. Эта рептилия — мастер имитации. Можно считать гремучника трижды убитым, но он еще способен нанести «посмертный» удар.

Американские исследователи выявили живучесть змей в довольно жестоком эксперименте, обезглавив тринадцать гремучников. Головы проявляли агрессивность полчаса и даже час спустя после отсечения — пасти раскрывались, изготавливались к удару, едва к ним приближалась человеческая рука. Одна экспериментальная голова укусила палку и выбросила яд через сорок шесть минут.

Тела сохраняли подвижность и восемь часов спустя: обезглавленное туловище упрямо переворачивалось со спины на брюхо, у некоторых сердца бились до двух суток.

Змея эта может ничего не есть целый год — именно такой срок удается змееловам продержать гремучника в клетке или виварии. За исключением редчайших случаев (в террариуме зоопарка Сан-Диего в Калифорнии) гремучники отказываются есть в неволе. Один техасский любитель за двадцать лет переловил тысячу змей, но ни одна не соглашалась принимать пищу за решеткой.

Зато на воле они на аппетит не жалуются. Заглотив добычу, змея заползает в нору или прячется в тень: она не слишком любит оставаться на солнцепеке.

Зима для гремучников — время спячки. Рептилии впадают в оцепенение, погремки не гремят. Змеи любят зимовать «в обществе» в клубках по сотне, а иногда и по тысяче штук. И прежде чем успокоиться на зимний период, они закатывают в исполнении погремушек заключительный концерт.

«Музыкальный конкурс» проводится не из меломанской потребности, а дабы обзавестись близким другом (подругой) на следующий сезон. Нельзя же оставить этот мир без гремучего потомства. Тем более что мадам нужно четыре-пять месяцев для того, чтобы разрешиться от бремени. Случается это один раз в год. В северных районах, где лето коротко, дело и того сложнее: детишки не успевают созреть и ждут год, прежде чем показаться «в свет».

Змееныши появляются вполне сложившимися особями длиной от десяти до двадцати сантиметров, с очаровательными ядовитыми клычками, вполне пригодными к действию, и, как уже известно, с заготовкой погремушки.

Их жизненный путь вьется лет по двадцать. Говорят, некоторые успевают дорасти до двух с половиной метров. Хотя в Техасе (а тут все больше, длиннее и толще, чем в других штатах) клянутся, что их гремучники вырастают до пяти метров. Но вообще-то среднестатистический гремучник — особь от полуметра до метра длиной.

Птицы охотно склевывают змеенышей в первые недели их жизни, принимая за простеньких червяков. В отрочестве змейки становятся лакомством для орлов и коршунов. А попозднее дикие кабаны, которых слой сала успешно защищает от яда, большие охотники до плоти гремучников. Но и это не все. Во времена освоения Дальнего Запада переселенцы ели гремучих змей, называя их «угрями прерий». Мясо гремучников, по утверждениям знатоков, напоминает по вкусу телятину. И сейчас оно продается — на любителя — в консервах, под соусом или в виде супа.

Американцы переняли рецепты змеиной кухни у индейцев. Но индейцы Северной Америки не только потребляли гремучников в пищу. Змея была у них символом свободы. Американцы во время войны за независимость тоже изображали гремучую змею на своих флагах. Одно время собирались даже сделать ее символом молодых Соединенных Штатов. Горячим поборником этого знака в гербе был Бенджамин Франклин.

Так что у гремучников славное прошлое. Ну а его будущее зависит от человека: гремучник уцелеет, если его перестанут считать исчадием ада и предоставят «джентльмену змеиного мира» маленькое право на жизнь.

Морис Кейн

Перевел с французского М. Беленький

(обратно)

Приравнено к боевому заданию

«Сокровища истории и культуры» — так называется выставка, открывшаяся в мае в Государственном Историческом музее. Впервые музей представил вместе столь значительное и многообразное собрание редчайших документов, отражающих трудовые и боевые подвиги советского народа, бесценные памятники древности, открытые экспедициями музея, бережно сохраненные и восстановленные реставраторами мировые шедевры древнерусской культуры. И не случайно эта выставка, приуроченная к программе XI Генеральной конференции Международного совета музеев, впервые прошедшей в нашей стране, открылась в год 60-летия Октября — она наглядно свидетельствует о той огромной работе, что проводится советскими музеями страны по сохранению, изучению и пропаганде памятников истории и культуры.

«Дорогой товарищ!

Вы сделали огромное и трудное дело, совершив в чрезвычайно тяжелых условиях перелет с «Колымы» на остров Врангеля, а также и перелет над не исследованной в воздушном отношении великой рекой Леной. Вы своим перелетом еще раз доказали, что советская авиация стоит на высоте последних достижений человеческого гения.

Ваш перелет имеет огромное значение во всесоюзном масштабе, но для ЯАССР он имеет исключительное значение. Вы своим перелетом установили, какие условия нужны для осуществления тесной воздушной связи веками оторванной от культурных центров нашего Союза Якутии. Вы явились пионером этого имеющего огромное значение для нас дела.

В ознаменование этого Президиум ЯЦИК и Президиум Осоавиахима ЯАССР жалуют Вас шкурой белого медведя, белого песца, настоящей грамотой и ходатайствуют перед ВЦИК u PBC Союза о награждении Вас орденом Красного Знамени».

...Строки этой грамоты, ордена Красного Знамени, уникальные нагрудные знаки «Открывателю воздушного пути Якутии от ЯкЦИКа» и «За экспедицию на остров Врангеля» — свидетельство полувековой давности героической эпопеи освоения советскими людьми Крайнего Севера.

20 июля 1924 года из Владивостока на ледокольном -пароходе «Красный Октябрь» к острову Врангеля вышла экспедиция Гидрографического управления под руководством известного полярного исследователя, гидрографа-геодезиста Б. В. Давыдова. Советские полярники должны были поднять над островом красный флаг, а также произвести гидрографические работы и собрать геологические коллекции.

Остров Врангеля впервые был нанесен на карту известным отечественным исследователем Севера Фердинандом Петровичем Врангелем. Но царское правительство не позаботилось о своевременном юридическом закреплении этой территории за страной, открывшей, а потом и первой исследовавшей ее, и поэтому красный флаг над островом должен был продемонстрировать всему миру, что остров является неотъемлемой частью Республики Советов.

19 августа 1924 года «Красный Октябрь» достиг острова Врангеля, а уже на следующий день в торжественной обстановке здесь был поднят красный флаг. За этот рейс, проходивший в чрезвычайно суровых условиях, корабль постановлением ЦИК СССР был награжден Почетным Революционным Красным знаменем, а все участники экспедиции — 81 человек — получили право носить нагрудный знак «За экспедицию на остров Врангеля. 1924».

Но героическая эпопея только еще начиналась.

Даже после поднятия над островом Врангеля красного флага некоторые империалистические государства не оставили мысли завладеть этой неотъемлемой советской территорией. Для того чтобы окончательно пресечь любые попытки захватить остров, было решено создать там постоянное поселение. И в 1926 году был организован небольшой поселок, насчитывавший около ста жителей. А спустя год на остров отправилась новая экспедиция, перед которой в числе других была поставлена задача доставить для жителей поселка продовольствие, медикаменты, снаряжение, почту.

Летом 1927 года пароход «Колыма» под командованием опытного моряка-полярника П. Миловзорова с грузом для зимовщиков и двумя разобранными самолетами на борту вышел из Владивостока и 14 июля, преодолев множество трудностей, достиг мыса Северного (ныне мыс Шмидта). Отсюда снаряжение на остров должны были доставить самолеты. И несмотря на густой туман, летчики Е. Кошелев и Э. Лухт, механики Г. Побежимов и Ф. Егер, воспитанники Севастопольской школы морской авиации, совершили труднейший, небывалый ранее перелет над Ледовитым океаном, достигли острова и вернулись к мысу Северному.

После этого «Колыма», приняв на борт самолеты, прошла Северным морским путем до бухты Тикси, оттуда самолеты Кошелева и Лухта совершили новый самостоятельный полет вдоль Лены до поселка Качуг — начального пункта судоходства по великой сибирской реке. Затем из Качуга, пролетев по прямой более 200 километров над сушей, гидросамолеты сели в районе Иркутска, на Ангаре.

Эти перелеты над практически не исследованными районами, в сложнейших метеорологических условиях — блестящая страница истории отечественной авиации.

Мужество и высокое мастерство членов экспедиции 1927 года были по достоинству оценены. От имени ЦИК СССР капитан парохода «Колыма» П. Миловзоров и экипажи самолетов удостоились боевых орденов Красного Знамени. Мирная экспедиция по трудностям, которые пришлось преодолеть ее участникам, была приравнена к боевому подвигу. Да и в самих биографиях участников чувствуется героизм той эпохи.

Ефим Михайлович Кошелев родился в 1895 году в бедняцкой крестьянской семье в Рязанской губернии. Проучившись три года в сельской школе, вынужден был пойти работать. Был учеником слесаря, а затем и слесарем в паровозном депо, в автомобильном гараже. Отсюда в 1915 году был призван на военную службу в Балтийский флот, стал матросом воздушного дивизиона в Ревеле. Здесь же окончил школу мотористов. В Октябрьские дни в составе отряда моряков-балтийцев участвовал во взятии Зимнего дворца, а вскоре после этого под Гатчиной бился с казаками генерала Краснова. Потом Кошелев сражался за власть Советов под Гомелем и Нарвой, летал на боевые задания против Юденича и Деникина, Врангеля и батьки Махно. После войны, окончив высшую военную летную школу, Е. М. Кошелев стал инструктором в школе морских летчиков в Севастополе. В числе его учеников были будущие Герои Советского Союза А. Ляпидевский и С. Леваневский. Ефим Михайлович погиб в автокатастрофе в 1946 году. К тому времени к двум орденам Красного Знамени, полученным им за отличия в гражданскую войну и за экспедицию 1927 года, добавились третий орден Красного Знамени, ордена Ленина, Отечественной войны I степени и много боевых медалей, заслуженных в годы Великой Отечественной войны.

Летчик второго самолета Э. М. Лухт продолжал службу в гидроавиации и через два года после якутской экспедиции, осенью 1929 года, получил второй орден Красного Знамени за отличия в боях с белокитайскими милитаристами на КВЖД.

Механик самолета Е. М. Кошелева — Г. Побежимов участвовал позднее, в 1937 году, в беспосадочном перелете большого транспортного самолета под командованием Героя Советского Союза С. Леваневского по маршруту Москва — Северный полюс — США и погиб со всем экипажем во льдах Арктики. Его Знак отличия Якутского ЦИК хранится в музее Краснознаменного Черноморского флота в Севастополе.

Местонахождение двух знаков и грамот, принадлежавших Э. Лухту и Ф. Егеру, неизвестно. Все эти награды являются ценнейшими свидетельствами истории. Может быть, у кого-нибудь из читателей есть какие-либо дополнительные данные, относящиеся и к этой эпопее, и к жизни, и деятельности этих людей?

В. Дуров, научный сотрудник ГИМа

(обратно)

Бриллиантовая грань

Автор «Официального описания Тульского оружейного завода», вышедшего в 1780 году, ничем не погрешил против истины, сказав, что тульские «казенные и общественные изделия во всех частях не уступают самым прославившимся в сем роде иностранным художникам, и каковых и даже подобных до ныне еще от мастеров не выходило».

Изделия тульских оружейников — вообще золотая страница мирового декоративного искусства. Но, пожалуй, едва ли не самым поразительным изобретением их была бриллиантовая грань. Русские мастера владели секретом превращения стальных заготовок в искрящиеся бриллиантовые грани, не уступающие, а зачастую и превосходившие в своей неожиданной красоте драгоценные камни. Десять тысяч таких «стальных бриллиантов», созданных более двухсот лет назад, и составляли уникальный эфес шпаги — неповторимое по своим пропорциям и красоте замысла произведение искусства. Именно составляли, так как потребовалось десять лет, прежде чем разломанный на части, разобранный эфес обрел вторую жизнь. Десять лет кропотливейшей реставрационной работы... Прежде чем приступить к реставрации, надо было выяснить технологию изготовления бриллиантовой грани. Оказалось, она была утеряна уже в XVIII веке! Ни в трудах по истории тульских оружейников, ни в научных исследованиях — ни слова о технологии огранки. Только в том же «Описании» за 1780 год безрадостная фраза: «...сведения их, а иногда и самые важные, со смертью изобретателей пресекались или в преемстве упадали».

После неудачных попыток найти утерянный секрет пришлось бриллиантовую грань изобретать заново, провести различные методы обработки на специально изготовленных деталях. Наконец кое-что проясняется. Собирается реставрационный совет из специалистов различных музеев Москвы. Долго обсуждают и принимают решение: провести эксперимент на трех, из восьми тысяч, «граненых каменьях» (ибо каждый подлинный того времени — ценность) тремя различными предложенными способами. После долгого обсуждения одобрен механический способ, как наиболее отвечающий духу эпохи и обеспечивающий наибольшую дальнейшую сохранность экспоната.

И здесь снова возникало множество проблем. Огранка «каменьев» самая различная. От простой «фацетом» — на 16 граней, до «королевской» — на 86! Формы тоже разные — и «фантазийные», и простые, и «маркизы», и овальные, и вообще небывалые в ювелирной практике. А размеры — от полумиллиметра до пяти миллиметров... И везде нужен новый инструмент. И «каменьев» этих 8173! Только тех, что когда-то были на эфесе. Около двух тысяч пришлось делать заново. А ведь задача реставратора — не просто восстановить вещь. Нужно ее сделать так, чтобы сохранить почерк Ластера, не превратить его в «новодел». А это гораздо сложнее, чем сделать все заново.

Восстановление эфеса не единственный, хотя и основной, результат работы. Помимо того, что практически заново открыт секрет бриллиантовой грани, стало известно, какой тяжелый труд стоял за этой красотой «государственного значения».

Конечно, такие эфесы могли изготавливать лишь в редчайших случаях, для «подношения». И вот выяснилось, что в июне 1787 года Екатерина II посетила Тульский завод, где приняла подарки от оружейников, а также «изволила как из ружей и эфесов, так и из других вещей, что было угодно Ея Величеству, купить». Судя по всему, можно предположить, что наш эфес — это, возможно, и есть один из тех, которые императрица Екатерина II «изволила купить». В процессе реставрации была найдена метка мастера, производившего сборку эфеса, которая свидетельствует о том, что одновременно собиралось не менее трех одинаковых изделий. Судьба других эфесов неизвестна, а это уже ставит новую интересную проблему — поиска двух других шедевров тульских умельцев.

Е. Буторов, реставратор

(обратно)

Старина Мукаджи на крокодильих бегах

В № 4 за 1977 год мы поместили отрывок из автобиографической книги австралийского аборигена Гара-Гара (Дика Рафси) «Луна и Радуга».

В октябре обычно жители североавстралийского города Кэрнз проводят фестиваль «Веселье на солнце». Туристам хотелось видеть на нем «настоящих аборигенов», и устроители обратились в нашу резервацию с просьбой организовать наш племенной праздник-корробори. Самолет доставил нас в Кэрнз.

Во время фестиваля много чего было: уличные шествия, музыкальные программы, спортивные состязания. И конечно, знаменитые крокодильи бега. Организатор фестиваля Уорренби обратился за помощью ко мне с братьями Линдсеем и Кении. Мы послали устроителям бегов заявку на участие и подписали ее: «Профессор Хартли Крик». (Хартли-Крик — ближайший к территории нашего племени городок.) В записке говорилось, что выставляем никому не известного крокодила по кличке Рег Ансетт, который непременно выиграет гонку. Крокодила у нас, конечно, не было: враги мы себе, что ли, ловить его, рискуя потерять руку или ногу?

Из дерева вырезали крокодила длиной сантиметров в шестьдесят, а потом поймали плащеносную ящерицу такого же размера. Эту ящерицу (по-нашему «мукаджи») мы выкрасили так: спину синим, хвост красным, а на боках вывели имя «Per Ансетт». Ящерицу держали в темном ящике, чтобы она отвыкла от дневного света.

В день бегов мы, трое братьев, облачились в наряд для корробори — украшенный перьями волосяной пояс — и разрисовали себя красной и белой глиной. Из кусков коры, шнурков и пучков страусовых перьев выстроили себе прически. Уорренби — он белый, но сильно загорел и выглядел как наш парень — надел большой лохматый парик, который очень шел к его черной бороде, а сверх парика водрузил белый тропический шлем. Вид у нашей группы был весьма дикий, и мы едва сумели прорваться мимо привратника на теннисные корты, где были назначены крокодильи бега.

Участники уже выставляли своих крокодилов, когда явились мы с большим ящиком. Крокодилы были разные — от полуметровых до двухметровых. Челюсти их были крепко связаны — чтобы никто из болельщиков не лишился пальцев. Уорренби вытащил из мешка нашу деревяшку, показал ее распорядителям и объявил, что три его брата из племени лардилов колдовскими песнопениями оживят этого деревянного крокодила, и он будет участвовать в гонках. Он снова положил крокодила в мешок, а мы завели длинные песни-заклинания. Старина Мукаджи тихо лежал на дне мешка.

Через некоторое время Уорренби пошарил в мешке, покачал головой и велел нам петь громче. Мукаджи шевельнулся, и Уорренби с радостным видом объявил, что колдовство подействовало: наш крокодил ожил и готов к бегам.

Телекамеры были направлены на крокодилов, выстроившихся в ряд на старте. Распорядители хотели взглянуть на нашего подопечного, но Уорренби объяснил, что крокодил будет очень нервничать, и поэтому его надо держать в темноте до стартового выстрела. Он заключил пари с распорядителями, что Рег Ансетт не только будет первым, но и легко побьет рекорд этого стадиона.

— Каков рекорд? Двадцать три секунды? Он придет за пять!

Судья поднял стартовый пистолет и начал считать, а я передвинул Мукаджи поближе к выходу из мешка. Раздался выстрел, и я открыл мешок. От солнечного света Мукаджи зажмурился, зашипел, разинул широкую пасть, потом, распушив капюшон, встал на задние лапы и побежал по дороге не хуже олимпийского спринтера. Большинство местных жителей и туристов никогда не видели, как плащеносная ящерица бегает на задних лапах. Гробовое молчание — люди не верят своим глазам. Старина Мукаджи легко обставил крокодилов и покрыл дистанцию за пять секунд. Но победа его не интересовала. Ему хотелось как можно скорее убраться подальше от воплей изумленной толпы. Он проскочил линию финиша и взлетел вверх по одной из опор ограждения.

Мы вчетвером бежали за Мукаджи и орали изо всех сил, подбадривая его. Бедняга застыл на мгновение, потом, видать, решил двинуть дальше, мотнул хвостом и спрыгнул прямо на толпу. Дальнейшее его продвижение можно было проследить только по вскрикам женщин, когда он, стремясь к свету, пытался взобраться по чьей-нибудь ноге. После изрядной суматохи мы наконец поймали его и поместили в центре беговой дорожки. Он тотчас встал на задние лапы и вызывающе зашипел на наезжавшие телекамеры.

Мы потребовали первый приз, но судьи — чувство юмора у них напрочь отсутствовало! — объявили Рега Ансетта подделкой и отстранили «чемпиона», а с ним и «профессора Хартли Крика» от участия в любых крокодильих бегах. Отныне и навеки.

Отставной спринтер Мукаджи поселился в зоопарке городка Хартли-Крик. Там он до сих пор увеселяет посетителей...

Гара-Гара

Перевел с английского Р. Алибегов

(обратно)

Могут ли говорить «Лесные люди»?

Могут ли обезьяны начать говорить по-человечески? Индонезийские легенды, например, отвечают на этот вопрос утвердительно и ссылаются на орангутанов, единственных в Азии человекообразных обезьян, обитающих на островах Калимантан и Суматра. Имя этих обезьян образовано из двух слов: «orang» — «человек» и «hutan» — «лесной». А поскольку орангутаны, пусть даже лесные, но все же «люди», они должны уметь говорить, утверждают легенды. В конце концов, разве орангутаны не сооружают себе из веток удобные постели на верхушках деревьев и не укрываются во время дождя большими листьями-одеялами? Разве не растут у самцов усы и борода, как у человека? Разве мамаши-орангутанши не баюкают своих малышей, не расчесывают им нежно шерсть и не купают под теплым дождиком? Ведь все это требует куда больше ума, чем обычно предполагается. Другое дело, что орангутаны очень хитры и, оказавшись в неволе, предпочитают скрывать свой дар речи, чтобы человек не заставил их работать на себя... Но легенды легендами. А на самом деле?

Общепринято отрицать способность обезьян к членораздельной речи по двум причинам. Во-первых, потому, что гортань орангутанов, шимпанзе, горилл по форме и количеству нервных волокон не может обеспечить произнесение слов человеческого языка. А во-вторых, человек говорит, выдыхая воздух, а обезьяны издают звуковые сочетания при вдохе, что практически лишает их возможности звукоподражания. Короче, как бы ни были умны «лесные люди», им никогда не сравняться в «ораторском искусстве» с воронами, скворцами и, конечно, попугаями. Поэтому опыты ученых по установлению языкового контакта с «братьями нашими меньшими» идут по линии использования не акустических, а зрительных сигналов (См. статью М. Федорова «Начало Великого Диалога?». «Вокруг света», 1975, № 12.) .

Тем не менее, несмотря на пессимистические прогнозы, английский исследователь Кейт Лейдлер решил поставить необычный эксперимент: попытаться наладить с обезьяной общение с помощью пусть весьма упрощенной, но все же устной речи. Подходящий случай для этого представился, когда ему передали из зоопарка шестимесячного орангутана Коуди, за которым отказалась ухаживать обленившаяся толстуха мать.

Лейдлер начал с того, что создал обезьянке максимально человеческие условия в полном смысле этого слова: у Коуди была своя кроватка, просторный детский манеж, много игрушек, из которых наибольшей любовью у него пользовались погремушки и плюшевый медвежонок. А главное — ученый каждый день разговаривал со своим воспитанником, как с маленьким ребенком. При этом он специально выбирал простые, короткие слова, много раз повторял их, показывая обозначаемые ими предметы. «К шести месяцам по своему развитию Коуди находился на уровне годовалого ребенка, — рассказывает Лейдлер, — а в ходьбе на четвереньках и лазанье мог дать ему сто очков вперед. Но вот с речью дело обстояло плохо: орангутан никак не желал хотя бы попробовать повторить слышанные слова. Между тем к этому времени он помнил и понимал многие из них». Однако Лейдлер не сдавался.

«В течение пяти месяцев никаких сдвигов не было, — пишет Лейдлер, — и я уже был готов сдаться. Вдруг как гром с ясного неба из уст Коуди раздалось булькающее, но достаточно отчетливое «гру-у». И что самое удивительное, это был не просто слог и даже не слово, а своеобразная фонетическая аббревиатура целого предложения: «Я хочу (чашку) молока». Коуди множество раз слышал от меня эту фразу, прекрасно усвоил ее значение и в конце концов переиначил на удобный для себя лад. После неоднократных уроков-тренировок с первым словом-предложением орангутан стал произносить его как вполне понятное «ках».

Куда меньше времени потребовалось Коуди, чтобы выговорить вторую фразу: «Возьми меня на руки», которая звучала как слог «пух». Через три недели после этого к его словарю прибавилось всеобъемлющее «фух» в значении: «Я хочу еды». А еще через три дня орангутан словом-предложением «вух» попросил погладить его. Что и говорить, феноменальное достижение по сравнению с пятью месяцами, потребовавшимися обезьяне, чтобы произнести «ках». Самое же главное то, что Коуди использует изобретенные им слова-предложения вполне осмысленно, причем абсолютно правильно более чем в семидесяти пяти процентах случаев».

Конечно, короткие сочетания звуков, которые произносит орангутан Коуди, нельзя назвать устной речью в полном смысле этого слова. Однако то, что он употребляет их осмысленно, и то, что они имеют определенное фонетическое сходство с соответствующими предложениями на английском языке, делает данный эксперимент весьма интересным. По мнению Лейдлера, обезьяна еще не исчерпала свои «разговорные возможности». Весь вопрос в том, как далеко продвинется она в овладении устной речью.

Однако Лейдлер не сдавался. Поскольку у орангутанов усвоенное в результате обучения — до четырех лет от матери, а затем от других членов стаи — играет в жизни куда большую роль, чем безусловные инстинкты, значит, еще преждевременно считать Коуди абсолютно неспособным к устной речи. Экспериментатор обратился к помощи опытных логопедов, и те посоветовали применить ту же методику, которая используется в отношении умственно отсталых детей с дефектами речи: учить не словам, а отдельным звукам и затем перейти к слогам.

С. Милин

(обратно)

Очень новая старая пагода

...На первом же занятии японские профессора роздали нам огромные листы, бумаги, разграфленной на клеточки для иероглифов, и попросили написать сочинение о том, для чего мы изучаем японский язык. Ох, как много написали мы возвышенных и тяжеловесных фраз вроде: «Чтобы понять страну, надо знать ее язык». Когда мы, взволнованные, пришли на разбор сочинений, нам сказали: — Что ж, сочинения написаны неплохо... Одно непонятно: какую это страну вы упоминаете все время? — Японию... — недоумевая, ответили мы. — Ах Японию? Вот так и пишите: «Япония». Как не понять, какую страну мы имеем в виду?! Все стало ясным, когда я прямо спросил об этом знакомого студента Хироси Ямаситу: — Называть Японию просто «страной» можем только, мы, японцы. Это для нас она «страна», а для вас — Страна Восходящего Солнца...

Прадед Сигэаки

Сквозь подернутое морозной пылью стекло самолетного иллюминатора Токийский залив оказывается удивительно похожим на тот, каким его рисуют на географических картах. Это открытие настраивает на радостный лад молодых японистов, впервые прибывающих в страну, о которой они столько думали, слышали и читали...

Неподвижно сморщенное голубое полотнище залива, далеко тянется по нему длинный след от крошечного пароходика. А ты знаешь, что пароходик этот направляется не куда-нибудь, а в Иокогаму. И потом ты едешь по Иокогаме в автобусе и из широких окон видишь серые фабричные трубы с огромными иероглифами, которые складываются в знакомые слова, и крепнет чувство узнавания.

...Шли дни нашей студенческой жизни в Японии, уже привычно выстраивались они в недели, и нами стало овладевать какое-то странное чувство.

...— Гиндза, Гиндза-дэ годзаи-мас! — объявил хриплый репродуктор в вагоне метро.

— Вы сейчас выходите? — спросил я у стоявшего в дверях пожилого японца в дорогом костюме, похожего на солидного чиновника. Фразу я повторил про себя несколько раз и — гарантировано — не сделал ошибок. Жирный затылок дернулся от удивления, и ко мне повернулось недоумевающее, пораженное, возмущенное лицо. Оно являло собой иероглиф, кривой, расплывшийся, искаженный гневом:

— Захочу — сойду, захочу — не сойду! Это мое дело!

Я вышел из вагона сконфуженный. Мы не поняли друг друга. Но почему? Этого пока я не знал...

В самом деле, когда живешь в Японии, многие стереотипы мышления поневоле меняются, и то, что на первый взгляд кажется несуразным, невозможным, не могущим существовать в действительности, все-таки оказывается вполне приемлемым и обычным здесь.

Когда из огнедышащего Токио электричка переносила меня в деревню, где помещался наш университет Токай, путь от станции вел по влажным колеям. Рядом шли другие пассажиры электрички, среди которых было много молодых секретарш, одетых в никем не установленную, но строго соблюдаемую «форму»: длинные шелковые платья. Казалось, вот-вот платья испачкаются в придорожной грязи, безнадежно завязнут в ней тонкие и слабые лакированные каблуки. Но одежда оставалась хирургически чистой, словно девушки не шли по грязи, а скользили по воздуху.

Подобные, ранее не испытанные и резкие ощущения ошарашивают, и, наверное, поэтому так много иностранцев уезжает из Японии удивленными, но так и не разобравшимися до конца в своем удивлении.

Много раз я покупал еду в одной маленькой лавочке на окраине. Рядом с ней стояло несколько таких же серых двухэтажных домов с подслеповатыми окошками. Однажды я не нашел лавки. Она исчезла. Вместо нее стоял другой приземистый дом, и другие хозяева жили в нем, но ничем не торговали. Куда делись прежние хозяева? Кто знает?

В японских городах все меняется очень быстро. Ориентироваться приходится только по светофорам. К тому же японцы так любят динамичные украшения — вывески из блесток, мерцающих на ветру, букеты из шариков, которые дрожат на тонких проволоках. И оттого создается впечатление чего-то очень ненадежного.

Даже древние памятники старины имеют подозрительно новый вид, потому что старинные деревянные пагоды регулярно перестраиваются каждые несколько десятков лет. Не потому ли японцы столь нежно любят свои тихие горы, пологие и неизменные? Начинаешь понимать вскоре, что за всей этой изменчивостью, неясностью стоит нечто твердое, древнее, неизменное. Но что? Мне кажется, что дело в традициях, древних и вечно новых, подчас архаичных, но неизменно обновляющихся и потому живых. Словно дышащие свежим деревом древние пагоды...

Однажды я зашел в букинистическую лавку. Озабоченный хозяин стоял у полки и щелкал пальцами по корешкам книг.

— Продаются ли у вас книги по истории? — спросил я.

— Книги по истории? Ах да, да.... — улыбнулся он и продолжал проворно рыться в книгах.

Я стоял рядом и ждал. Наконец он поднял голову и сказал подошедшей девице в сером халатике:

— Двести пятьдесят шесть!

Девица тут же записала это в блокнот, и они перешли к другой полке. Очевидно, шел учет. Я не обиделся на хозяина, потому что знал, что с точки зрения традиционного поведения он поступает правильно, — я сам должен был все заметить и не приставать с глупыми вопросами.

Рядом с букинистической лавкой приютилась маленькая мастерская очков. На стеклянном прилавке поблескивали модернистские оправы -для людей средних лет и старинные, в форме велосипеда, — для молодежи; толстые, черные баранки — символ студента-зубрилы и массивные черепаховые коромысла с золотыми ободками — их обычно носят солидные чиновники. Выбрав очки-велосипед, я водрузил их на нос:

— Ну как, идет? — спросил я у продавца.

— Да, красиво, но... некрасиво! Очень некрасиво! Видите ли, закрыты брови. А если у человека не видны брови, значит, он что-то скрывает, и это наводит тоску и страх на окружающих. Наверное, лучше бы были такие, — и он указал на свои маленькие очки, держащиеся на кончике носа.

Часто, когда разговариваешь с незнакомыми японцами, они отводят глаза в сторону и словно что-то высматривают на полу. Опять традиция, по которой не принято смотреть в глаза собеседнику.

Когда японцу что-то рассказывают, он то и дело перебивает восклицаниями, не имеющими никакой связи с содержанием рассказа: «Ха-ха! О-о! Вот это да! Да не может быть?» Слушать, не издавая таких восклицаний, считается неуважением к собеседнику.

Встретив знакомого, японцы здороваются и говорят:

— Сегодня холодно, да?

И не дай бог ответить, что сегодня совсем не холодно, потому что это то же, что на наше «здравствуйте» ответить «а вы не здравствуйте». Вопрос о погоде — это то же приветствие, и на него нужно отвечать:

— Да, в горах, наверное, полно снега (если вам сказали, что холодно).

— Да, в горах сейчас, наверное, пожары (если сказали, что не холодно).

...Был у меня знакомый студент. Звали его Сигэаки Мано. Имя его я хорошо запомнил, поскольку, представляясь, он вручил мне визитную карточку. И потому, когда он спросил меня вдруг, знаю ли я, как его зовут, я был несколько озадачен.

— Тебя зовут Сигэаки, — ответил я.

— Это так, но у меня есть и второе имя. Меня зовут Давид... Сто пятьдесят лет назад в нашем доме остановился русский купец и подолгу беседовал с моим прадедом. О чем они говорили, никто из домашних не знал, а спрашивать запрещала конфуцианская традиция, по которой вопросы задают старшие, а младшие лишь почтительно отвечают на них. И в один из дней глава семьи объявил своим домочадцам, что вся семья принимает православие. Разумеется, все молча поклонились ему, потому что, как говорил Конфуций, когда наверху говорят, внизу склоняются... Купец пригласил священника, окрестил семью — и после этого все знакомые и соседи отвернулись от нас. К счастью, к тому времени принявших христианство уже не сжигали и не сталкивали в жерла вулканов, но все равно натерпелись мы немало. Потому что нарушили традицию. Но это нарушение традиции само стало нашей семейной традицией. Потому я и ношу христианское имя. И когда придет время свадьбы, я буду венчаться в православном соборе «Никорай-до» — соборе св. Николая в Токио... Там же я буду крестить своих детей.

К тому времени я уже достаточно представлял себе место традиций в жизни японцев и поэтому мог понять, каким необычным и волевым человеком был прапрадед Давида-Сигэаки. Ведь он решился на то, что заведомо не завещали ему предки. Но для его потомков это стало законом — и они свято блюли его. Хотя, впрочем, православие не мешало семье Мано исправно посещать буддийские и синтоистские храмы...

Встречи с «Сиккари»

...Когда перестраивают древние пагоды, то считается, что они ни в чем не отличаются от прежних. Но на самом деле неуловимые отличия есть, их не может не быть, и поэтому за века пагоды часто изменяются значительно. Так же и традиции — они живут, умирают и возрождаются вместе с людьми. И может ли кто-нибудь сказать, когда, в какой старине появилась вдруг неведомая новая традиция «сиккари»? Да и есть ли такая, в самом деле? А если есть, что она значит? Ведь японцы так широко употребляют это слово.

...Просторно было в поздней электричке, которая везла меня из Токио на маленькую станцию Онэ, где находится университет Токай. Обычно в вагонах бывает тесно, и перед глазами мерно раскачивается море совершенно одинаковых стриженых черных затылков. Но в поздний час на синих бархатных диванчиках дремало только несколько пассажиров; за черными окнами то и дело вспыхивали разноцветные огни полустанков. Японцы имеют привычку во сне класть голову на плечо соседу, и напротив меня, прикорнув на плече грустного старика, спал молодой парень. На его тонкой шее подрагивал яркий платок, на пальце тускло блестело дешевое кольцо, а запыленные ботинки были на непомерно высоких каблуках. По виду он напоминал официанта из ресторана средней руки. Когда пустой поезд сильно раскачивало на поворотах, официант кренился ко мне. И тогда до меня долетал острый запах виски. Вначале старик терпеливо подталкивал парня плечом, но потом вдруг сильно оттолкнул его. Тот разлепил свои глаза и оторопело посмотрел на старика.

— А ну, будь сиккари! — громко закричал старик. — Ты не сиккари, ты только позоришь всех!

При этом оба выразительно посмотрели в мою сторону.

— Извините! — поклонился парень, поднялся с сиденья и, покачиваясь, побрел в другой вагон.

Проснувшиеся пассажиры с одобрением поглядывали на старика. А его морщинистое лицо вновь приняло выработанные годами черты, и всякое выражение было тут же смыто с него. Ни гнева, ни печали, ни недавнего волнения уже не отражалось на нем. Так впервые я услышал это слово...

И очень скоро встретился с ним снова и снова.

...На базаре рядом с овощами и нитками продавалось пианино. Безмолвное, оно долго стояло под прозрачным навесом. Но однажды я остановился, привлеченный звуками нежной музыки.

За пианино сидела молодая женщина в толстой домашней кофте. Дети, обычно с криками носившиеся по базарной площади, теперь столпились вокруг пианино и внимательно слушали, забыв про палочки мороженого, зажатые в их руках и таявшие на жаре. Вначале женщина играла попурри из русских песен, потом какую-то итальянскую мелодию. Она играла очень профессионально. Скорее всего у нее не было денег, чтобы купить собственное пианино, и она ходила сюда разучивать новые пьесы. В Японии вообще не принято стыдиться своей бедности — потому что ни в ком она не вызывает эмоций. Даже если эта бедность чрезмерна...

В дальних углах подземных вокзальных залов, в укромных полутемных закоулках, которых не достигает завихряющийся людской поток, по ночам можно видеть спящих людей. Один из них спал в простенке между двумя закрытыми ларьками, в которых днем продавалось доступное ему пиво и недоступное жареное мясо. Человеку на вид было лет около пятидесяти, и нелепой была его жиденькая бородка (бород в Японии почти не носят). Ужасны были рваные брюки, сквозь которые проглядывало белое костлявое тело. Он спал, неловким движением закинув руку за голову, сбилась набок, его засаленная черная фуражка, а на широком, смуглом и лоснящемся от грязи лице застыло усталое выражение. Он лежал прямо на грязном и холодном кафельном полу и, чтобы не простудить почки, подгреб под себя обрывки прозрачных пластиковых пакетов. Их нежный тонкий пластик так хорошо сохраняет тепло горячих пирожков и восхитительный запах крема пирожных — но такую тоску навевал этот тусклый блеск здесь!

В двух шагах от спящего остановилась стайка веселых школьниц в длинных синих платьях с матросскими воротниками. Одна из них что-то громко рассказывала резким и сильным голосом, а неугомонные подружки то и дело перебивали ее оглушительным хохотом. При каждом взрыве смеха лицо спящего болезненно морщилось, и он переворачивался на другой бок — но можно ли забыться, лежа на полу в холодном и гулком зале? Кто он — этот спящий — одинокий больной человек или крестьянин, неудачно продавший свою землю? Он потерял себя, и девочки его просто не замечали, словно что-то непристойное...

...Бедность женщины за пианино была приличной, и не дрожали, бегая по клавишам, ее сильные пальцы.

Прямо за ее спиной кричали, подзывая своих детей, строгие матери, оглушительно завывали лавочники, чтобы обратить на себя внимание покупателей. Покупатели с каменными лицами бесцеремонно рассматривали пианино, толкая женщину локтями, громко стучали по полированному корпусу инструмента и тыкали пальцами в клавиши. Они не замечали пианистки, и она не замечала их, внимательно смотрела в ноты и упрямо нажимала ногой на обернутую в целлофан педаль...

— Ах, какая она сиккари, — сказала стоящая поодаль женщина своей маленькой дочке, — вот и ты будь такой же!

И пианистка чуть заметно улыбнулась.

...У входа в роскошный универмаг «Мицукоси», у подножия его широких эскалаторов, у зеркальных дверей просторных лифтов стоят девушки. С утра до вечера они маршируют, поворачиваются и делают заученные движения руками, словно солдаты в юбках.

— Наша фирма — сиккари, — популярно объяснил нам один из управляющих. — Это наша давняя традиция: «камбан-мусмэ» — «девушка-вывеска».

— Девушки-вывески, — продолжал управляющий, — целыми днями должны были стоять у входа в лавку и своей красотой, поклонами, улыбками приманивать покупателей. Была даже такая песенка про них.

И он тут же спел ее, хлопая в такт ладошами, ритмично покачивая круглой головой...

— Платили им, правда, мало... Но им и сейчас платят не так уж много. Мы выработали для них целый комплекс движений и слов, и если они отступают от них, то мы их штрафуем. Если девушки начнут своевольничать, люди подумают, что наша фирма сдает позиции.

...В зале погас свет, и начался рекламный фильм об истории фирмы «Мицукоси». Присутствовавшие в зале представители фирмы смотрели этот фильм, наверное, в тысячный раз, и, как только экран засветился яркими красками, все они как по команде уснули. Чтобы не терять времени даром.

— Вот это называется сиккари, — прошептал один из наших японских преподавателей...

...При входе на перрон, у билетной кассы на подземной станции электрички красуется большой аквариум. Железная дорога частная, по ней ездит много пассажиров, и хозяева могут позволить себе такую, казалось бы, ненужную роскошь. Начинался январь, и из репродукторов тихо потренькивали струны кото, нежной японской арфы, игравшей новогоднюю музыку. Вдоль прохладного и сумрачного перрона похаживали строгие молодые железнодорожники в серой форме. Их руки в белых перчатках сжимали небольшие полицейские жезлы. В полу, у самого края платформы, тускло горели на равном расстоянии друг от друга красные огоньки. От каждого из огоньков тянулась длинная и молчаливая колонна пассажиров. Я пристроился в хвосте той, что была покороче.

Послышался далекий свисток, и загрохотал, приближаясь, поезд. Железнодорожники заволновались и приняли боевую стойку, угрожающе подняв жезлы. Когда электричка остановилась, оказалось, что каждая из очередей стояла как раз напротив закрытой пока двери. Это было, несомненно, сиккари, и в общем, удобно и хорошо. Только одна из очередей томилась напротив окна и молча недоумевала. Но строгий железнодорожник указал жезлом на ближайшую дверь, и вся очередь послушно сделала шаг вправо, как колонна солдат...

...В Японии царь улицы — пешеход. Машины здесь уступают дорогу велосипедам, те — пешеходам, а уж последние не уступают ее никому. К горной стене прилепилось несколько крестьянских домов с запыленными красными крышами. Окна и двери их выходили прямо на шумное шоссе, и у раздвинутых бумажных дверей сидели две старушки и увлеченно беседовали. Около их ног ползал младенец, и вскоре он оказался на самой середине шоссе. Старушки продолжали болтать и с улыбкой посматривали на младенца, который спокойно возился на середине гудящего от многотонных грузовиков и быстрых «тойот» шоссе; машины вмиг образовали вокруг ребенка молчаливую пробку и спокойно ждали своей очереди, чтобы протиснуться в щель между ним и горным обрывом. Несмотря на жару, внутри у меня все похолодело, когда я увидел эту сцену.

Сиккари? Да. Ведь все машины спешили по своим неотложным делам, но это не мешало им соблюдать правило: «Пешеход — царь улицы». И это был пример очень хорошего сиккари.

Рядом на шоссе шли дорожные работы. На каждом из стоявших там грузовиков надпись: «Вход в кабину в грязной обуви запрещен!» Это значило, что шофер, каждый раз, прежде чем сесть за руль, должен сбрасывать уличные ботинки и надевать стоящие в кабине чистые матерчатые тапочки. Шоферы все до единого именно так и поступали. Это было тоже сиккари...

Так что же значит это волшебное слово? Бессмысленно смотреть в словарь, потому что там написано: «Крепко, твердо, настойчиво, решительно». Согласитесь, что этого явно недостаточно. Это слово употребляется лишь самими японцами и понятно, близко и дорого, наверное, только им одним.

— Кимура-сэнсэй, — спросили мы на лекции старенького профессора, — что же все-таки, значит «сиккари»?

— Ах сиккари? Очень просто! Это сравнительно новая традиция, которую мы сами развили в себе. Ну, вспомните хотя бы «Вальс свечей» — трогательную и печальную мелодию, которую играют в каждом магазине перед закрытием, в порту перед отправлением корабля. В мое время это был гимн окончания школы. Его музыку придумал шотландский композитор Мэтсон. А японские слова к нему написал Идзава Дзюдзи... (Тут профессор быстро набросал на доске иероглифы его имени, а мы прилежно переписали в тетради это малозначительное имя. Сиккари!..)

— Так вы понимаете, что я хочу сказать?.. — спрашивал Кимура.

— Ну конечно! — вяло отвечали мы, потому что не понимали ничего.

— В этой песне поется о том, что упорные и прилежные ученики не останавливаются ни перед трудностями, ни перед бедностью. Летом они учат иероглифы при свете ночных светлячков, а зимой читают в лунные ночи при светлых отблесках снега. Вот это и есть сиккари! Ну, понятно?

— Ну конечно, понятно! Большое, большое спасибо! — отвечали мы, наученные небольшим опытом жизни в Японии, и хмуро улыбались, потому что все-таки понимали не совсем...

«С тех пор как наша страна стала сиккари, мы добились больших успехов», — написано в учебнике истории. Может быть...

Шестое чувство?

А между тем время шло... Зеленые тихие горы стали покрываться красными и желтыми заплатками, и это было бесконечно красиво. А однажды утром фиолетовая Фудзияма оказалась вдруг такой белой и сверкающей, что на нее было больно смотреть...

Наша кожа приобрела характерный сероватый оттенок, как бывает у европейцев, которые долго живут в Японии. И начались удивительные вещи.

Мы избавились от напряжения первых дней и научились шестым чувством улавливать какие-то новые для нас ощущения, которые не смогли бы выразить и словами...

Однажды я зашел в придорожную закусочную. Она была тесноватой и чистой, на сероватом листе бумаги у входа пестрели названия блюд, и вскоре передо мной поставили поднос с голубой чашкой риса, тарелочкой квашеных овощей и блюдцем с мелко нарезанной капустой, поверх которой темнело немного жареной свинины. Рядом дымилась пиала с коричневым супом из перебродившей сои и ракушек. Еда была свежей и приготовлена не хуже, чем в любой другой закусочной. Но что-то беспокоило меня здесь, незаметно резало взгляд, как раздражает слух фальшивая нота-Хозяин и хозяйка — оба пожилые, отяжелевшие, нерасторопные, вместо того, чтобы следить за желаниями немногих посетителей, топтались у плиты и толкали друг друга локтями. Во всех других закусочных и лавках, когда входит новый посетитель, хозяева и продавцы громко и отчетливо приглашают: «Добро пожаловать!» Эти, правда, тоже крикнули, но тихо, упавшими голосами. Видно было, что и в будни и в праздники хозяевам приходится суетиться, а это им уже не под силу. За раздвинутыми бумажными дверями виднелись «а полу неубранные постели. На пороге комнаты зеленела начатая пузатая бутылка виски—очевидно, из нее отпускают виски гостям, и к ней же втихомолку прикладываются хозяева. Но самое тягостное впечатление производили разноцветные пластмассовые наклейки на окнах — гордость любого торговца и лавочника: они наполовину отклеились и почернели...

Все это настолько диссонировало с тем, что называется непонятным словом «сиккари», что мне стало грустно. Хозяев, несомненно, ждало разорение, которое уже началось. Я не могу точно сказать, почему это знал, — я это чувствовал...

И японцы — знакомые и незнакомые — непонятным образом стали с первого взгляда узнавать, что мы многое понимаем...

Однажды в Токио, выйдя на прохладную улицу из здания, где мы занимались синхронным переводом, мы опустили в автомат несколько серебряных монет с изображением хризантемы, и из автоматов высыпались банки пива и прозрачные пакеты со сладкими сушеными усами каракатицы.

— Что это вы едите? — спросили нас подошедшие маленькие дети, — пиво и сушеные усы каракатицы? Это же невкусно! Мороженое лучше.

Мы были приятно удивлены. Эти дети не пытались говорить с нами на ломаном английском языке, не смеялись искусственным смехом и не кричали «хэллоу!». Вместо этого спокойно обращались к нам по-японски...

— Откуда вы знаете, что мы говорим по-японски? — спросили мы. — Ведь мы же иностранцы!

— Ну и что же? — загадочно ответили дети и ушли.

Но самое удивительное ждало впереди. Это произошло недалеко от общежития. Я шел по деревенской улице между рядами приземистых домов. Японец средних лет оглянулся на меня с озабоченным видом.

— Вы не подскажете, как проехать на машине до Хирацуки? — спросил он меня...

— Поезжайте вдоль реки, потом переедете мост, затем сделайте два поворота налево — и будете в Хирацуке! — ответил я слегка дрожащим голосом.

Я не стал задавать ему вопросов, но посмотрел в стоявшее на повороте огромное зеркало для машин: не изменился ли у меня разрез глаз...

К. Преображенский

(обратно)

Своевольная кудрина

Сначала чаша была бесцветная и неживая, только ближе к краям чуть светилось матовое золото под слоем лака. Алое острие кисти прикоснулось к центру донышка; потянулся, утолщаясь в плавном изгибе, просвечивая трепещущей желтизной, росчерк; сузился до толщины волоска и завершился. Влажные завитки тесно легли на золото — и вот округлилась розетка, рукотворное солнышко не торопясь повернулось и закружилось, вспыхивая карминными лучами. Словно выросли и округлились борта чаши: она приобрела глубину.

Степан Павлович на мгновение отнял кисть, отставил чашу в сторону, сосредоточенно, строго оглядел работу. Снова прикоснулся кистью к ободку и, уже не останавливая ее движение, стал говорить, неторопливо и вроде бы советуясь:

— Настоящую травку писать трудно. Теперь ее избегают, а если и делают, то коротенькую. Мы же начинали учиться сразу с травки, одну ее прежде и писали, своевольную Кудрину. По краю, как здесь, шла кустиками, вилась будто под ветром. Без травки этой нет хохломы...

Словно подтверждая слова мастера, хвосты травного узора затанцевали по стенкам рыжими гривами лихих коней — стало видно, что борта переходят в донышко нежным упругим овалом. Солнечное пятно в руках Степана Павловича стало горделивой ендовой, ярилось золотом и чернью.

— Сейчас у нас работают на черном и по золоту... От золота и пошло название «золотая Хохлома», но с черным фоном вещи тоже хороши. Хотя порой зачернят — красного с золотым мало, скучно...

Теперь кисть идет изнутри, отбивая по стенке два-три коротеньких мазка, узор называется «сестрички». Мастер еще раз придирчиво осматривает ендову и с заговорщической улыбкой ставит ее на широкую доску-подставку для каления в печи.

Степан Павлович Веселов из приволжской деревни Мокушино давно на пенсии, но разве оставишь любимое дело? Детей воспитал, тоже «по живописи пошли». К старости дни долгие, только сейчас и есть время, чтобы расписать весь дом завитками кудрины. Вот и появились круглые панно с удалыми петухами в текучих росчерках радостной Хохломы, ковры в переплетениях Кудрины, первые картины маслом в манере народного лубка. Соседи и приезжие любуются расписным скворечником, в золотых завитках по черни, и веселой дверью, ведущей в пятистенку мастера: на ней — петух и курица, выписанные красными травными завитками.

Степан Павлович располагает узорочье мазков как дышит — легко и просто; порой прервет работу ради удачной шутки или частушки, которую сам придумает, и снова берется за кисть...

— В наших местах издавна писали по дереву. Название — «Хохлома», «хохломская роспись» — пошло от села, в котором была ярмарка. Там и сбывали изделия... В деревнях без нашей посуды и дня не обходились; в нее и кипяток лей, и щи горячие, кашу с пару накладывай — ничего не сделается... Долго ее обрабатывали, чтобы стойкой стала. Сначала мажешь первовапом, вапишь глиной, потом льняным маслом умащиваешь, протираешь отрепьем или паклей. Печь раскалена — и дерево дойдет быстро, можно в ложку воды набрать, не впитается. Подсохнет, три раза натираешь олифой, помазок для этого есть из овчинки, и ставишь в печь. Это называется чередить.

Наносишь полуду — теперь алюминий, а раньше оловом лудили, — распишешь, отведешь кромочки, в баской вид приведешь — и опять в печь жаркую. Это называется тушевка. Потом лаком покроешь, пять-шесть и семь раз лачили, натирали и опять в печи калили. От этого ложки и чашки не линяют — любую температуру держат...

Разговор разговором, а дело не ждет: кисточка не торопясь, но споро ходит ло золотистому боку очередного блюда. Вот оно уже встало на толстую доску с бортами.

— Всего пятнадцать хозяйств в нашей деревушке было, — вспоминает Степан Павлович. — При отце красили совочки, поставцы, кандеечки, как и все. Мне было семь лет тогда. Так нравилось, как у отца получается. Сяду рядом на лавку, возьму в руки кисточку, а он спросит: «Ну что, Стенька, хочется тебе работать?»

Он меня все Стенька звал. Я в ответ: «Хочется». — «Сделаю вам кисти!» Брат у меня еще был, под Царицыном убили в гражданскую.

Сделал кисти, и мы на полуфабрикате черной краской пишем. Она подешевле, черная-то, а красная киноварь дорогая, ценная и теперь. Уходим с братом в воскресенье на полный день, люди отдыхают, а мы пишем. Потом отцу стало нравиться, разрешил работать на солонках. Кудринку писать долго, но я не тороплюсь, и отец меня «е ругает... Стал придумывать свое. Соседи уже поговаривают, что мальчонка начал лучше отца писать. Тятенька только отшучивался: «Я же гоню, спешу, а он душу вкладывает...» Хозяин, на которого работали, все поторапливал, скорей да скорей, чтоб товар готов был. По семнадцать часов отец работал, но и веселиться умел. Шумные, цветастые были у нас праздники! Как сейчас вижу камаринского. Все справные мужики в лаковых сапогах. Играют, а отец пляшет и поет:

Изогнулся, изломался в три дуги,

Изломал свои смазные сапоги.

У меня звенят за пазухой гроши,

Награжу тебя — пляши, пляши...

И вот пойдут перебивать частушками. И все наперебой оттаптывают, выкамаривают...

В четырнадцатом отца взяли на войну, через год убили; пришлось мне в работники идти. Расписывать я умел, а остальному учился в людях: лаки составлять, наводить, закалку делать.

Когда в двадцать пятом в деревне Шебоши организовали товарищество, я вступил в него. Мне тогда было двадцать лет. Работать пришлось много: красили блюда деревянные, чашки. В красильне и жили. И вот однажды приезжают ко мне из Москвы: «Вашим работам, Степан Павлович, цена особая. Какие краски потребуются — будем высылать...»

Степан Павлович вспоминает, как в начале тридцатых годов создали промкомбинат. Много товара шло в разные страны, посылали на выставки в Горький, назывался он тогда еще Нижний Новгород. Стал промысел расширяться. В село Семеново уехали Саша Чукалов из Новопокровска и Иван Дмитриевич Смирнов. Мастера хорошие, учились у художника-самородка Федора Красильникова, они и основали роспись в Семенове. Вот известный рисунок Красильникова: зеленые и красные ягодки на веточке терновника. В исполнении просто, а красивее не придумаешь. До сих пор мастера расписывают ложки такими веточками, живет память о талантливом человеке. После него работал Федор Андреевич Бегин, взялся за это ремесло уже в зрелом возрасте. Славились художники-самородки Подоговы, Николай Григорьевич и его брат Анатолий. Делали красивые росписи, участвовали в выставках. Одна вещь Анатолия Григорьевича, «Скворцы», хранится в Загорском музее. Сейчас большой известностью пользуется Ольга Павловна Лушина, еще девочкой училась она у Бегина. Теперь она главный художник на фабрике... Деревянные заготовки, которые здесь называют «белье», раньше покупали на ярмарке, все в том же торговом селе Хохлома. Лучше, конечно, если заготовки делают на заказ — под задуманный рисунок.

— Мне точат в Семенове, — рассказывает Степан Павлович. — Прежде я мастеру придумывал форму. В Гордееве старичок работал на токарном станке, нарисовал ему десять чашек — и вот как-то все они удались. Выточил. Половину ему покрасил, половину себе — без денег обошлись...

Совсем стали редки любимые на Руси утицы с выводком черпачков по бокам, самая близкая родня ендовам, вырубленным из целого деревянного кругляка. Степан Павлович чуть ли не единственный мастер, который расписывает эту празднично-величавую посуду.

— Утицу эту Михаил Угланов делал, стоит сорок рублей, не крашеная. Он один теперь делает, и я все шучу: «Один ты на всей планете — дешево продаешь!» А вот никто не садится к нему в ученики. Надо бы заинтересовать. Раньше около Семенова по деревням было много мастеров. Ковшики резали, ложки. И теперь делают, само собой, но все на один манер. Был Антипа, старичка так звали, интереснейшие вещи вырезал. Помню — из ковша вилась змея... Это Мастер был!

Растет спрос на веселый хохломской товар. Организовали производство деревянной посуды в Липецке, есть тамбовская Хохлома. В Кемеровскую область уехала мастерица из деревни Дурандино и там помогла наладить роспись. Из Мокушина уехала в чувашский город Шумерля другая художница. Мастера оседают при леспромхозах, где лучше условия и есть хорошее выдержанное дерево. Но создать промысел на пустом месте —дело нелегкое. Приезжают один-два художника, а времени нет — производству нужно быстрее окупить вложенные средства. Вот и появляются «сувениры», далекие от самобытной хохломы...

— У нас сейчас работает большое объединение «Хохломская роспись». Настоящую фабрику построили. Мастера в токарном уже изделия готовят, пятьсот художниц расписывают, — говорит Степан Павлович. — Молодых учеников подсаживают к мастерам. Надо бы только внимания уделять им побольше, а то запомнят рисунок и повторяют его без конца. Я говорю молодым: «Пишите свои узоры. Придумывайте!» Взять вот Подоговых, Красильникова. Им тоже трудно было придумывать новое. Я на себе испытал: писал рисунки для Института художественной промышленности. Раньше и было-то всего пять рисунков для чашек, еще два вида «пряников», розеток по донышку. Я сделал много новых. По виду похожи, а приписка везде разная. Один даже наснился: лег спать, он перед глазами так и стоит. Растревожило — встал, на столе кисти стояли, развел краску и нарисовал...

Дом у меня сейчас богатый, пять окошек на улицу. Приезжали кино снимать из Куйбышева, три дня работали, а потом говорят: «У вас должен быть музей. Напишите рисунок получше — сохраните». Теперь вот по всему дому «золотая кудрина». На фабрике музея нет, Ольга Петровна Лушина тоже говорила, что нужно нам хорошие работы сохранять.

Приезжаю как-то к сыну, он в Горьком живет, загляделся на одну роспись: травка кустиками, яблочки, листочки. Дома у меня много вещей, а говорю: «Вот что, Николай, это панно я обратно заберу. Кажись, стал хуже писать!» И так бывает — сделаешь, а потом попробуй повтори...

Ю. Холопов

(обратно)

Хэммонд Иннес. Белый юг

Продолжение. Начало в № 6.

В Кейптауне было лето. Ослепительно белые дома и Столовая гора на фоне ярко-голубого неба.

Начиналась моя новая жизнь. Уже одно то, что в чистом небе сияло солнце, вселяло в меня беспокойно-радостное чувство свободы.

Когда самолет коснулся длинной ленты посадочной дорожки, мне захотелось петь. Я оглянулся на Джуди — и мое настроение сразу испортилось. Она по-прежнему полулежала в кресле, как и на всем пути из Момбассы, напряженно вглядываясь в окно. Я вспомнил Каир и нашу поездку в город.

А потом вспомнил тот момент на аэродроме в Найроби, когда она не смогла скрыть свое горе. Хотел бы я помочь ей хоть чем-нибудь. Но, увы, это было не в моей власти.

Расставаясь с Бландом в здании аэропорта, я поблагодарил его.

— Рад, что смогли вам помочь, — сухо произнес он, даже не посмотрев в мою сторону.

Прощаясь с Тимом Бартлетом, я увидел идущую ко мне Джуди.

— Ну, вот мы и расстаемся, Дункан, — сказала она и протянула руку. Ей даже удалось улыбнуться. Пальцы ее были теплыми и твердыми.

— Как корабли... — добавила она. — Вы собираетесь остановиться в отеле?

— Да. Поеду в «Сплендид». Возможно, в дальнейшем меня ожидают мрачные меблированные комнаты, так хоть несколько дней побуду важной персоной. А вы где остановитесь?

— Вероятно, мы отправимся прямо на судно, — ответила Джуди. — Через час отплываем из Столовой бухты.

Я замялся, не зная, что сказать.

— Надеюсь, вы... вы... — Я не находил нужных слов.

Она улыбнулась.

— Знаю. И... спасибо. — Затем неожиданно повысила голос: — Если бы мне только знать, как это случилось. Если бы сообщили хоть какие-нибудь подробности! — Ее пальцы судорожно сжали мне руку. — Извините. У вас свои заботы. Желаю удачи. И спасибо за то, что вы были так милы.

Она встала на цыпочки и поцеловала меня в губы. И прежде чем я успел что-либо сказать, повернулась, и ее каблучки застучали по бетонному полу к выходу...

Устроившись в «Сплендиде», я позвонил Крамеру. Он значился в телефонном справочнике как консультант по горному делу. Секретарша сообщила, что он вернется после обеда. Только перед ужином мне удалось с ним поговорить. Крамер был рад моему приезду, пока я не упомянул о причине.

— Ты бы прежде написал мне, старина, — сказал он. — Тогда бы я смог тебя предупредить, что сейчас не время ехать сюда искать работу, особенно если нет технической квалификации.

— Но ты же говорил, что сможешь найти мне работу в любое время, — напомнил я.

— Да это ж было сразу после войны! С тех пор многое изменилось. Особенно теперь.

— А именно?..

— Компания «Уордс» — один из филиалов «Уэст Рэнда» — оказалась дутой. Компания-то небольшая, но деловые круги в панике — боятся, что все предприятие может оказаться таким же. Впрочем, сегодня я устраиваю небольшую вечеринку. Приходи. Может, смогу что-нибудь для тебя сделать.

Я положил трубку и долго сидел, глядя в окно. Наконец решил принять ванну и затем лежал в ней, обдумывая свое положение. Раздался телефонный звонок.

— Это Крейг? — спросил мужской голос.

— Да. Я у телефона.

— Говорит Бланд. Мне сказали, что во время войны вы командовали корветом.

— Верно, — подтвердил я.

— Где и какое время?

Я не понимал, к чему он клонит, но ответил:

— Можно сказать, везде... Я командовал корветом с сорок третьего и до конца войны.

— Хорошо... — последовала небольшая пауза. — Я хотел бы потолковать с вами. Можете спуститься в двадцать третий номер?

— Здесь, в отеле?

— Да.

— А я-то думал, вы уже отплыли.

— К сожалению, это не от меня зависит. Когда вы придете?

— Сейчас я принимаю ванну, но, как только оденусь, сразу спущусь.

— Отлично. — Он повесил трубку.

Одеваться я не спешил. Мне нужно было время, чтобы собраться с мыслями.

Наконец я спустился в лифте на третий этаж. Открыл мне сам Бланд.

— Входите, Крейг.

Он провел меня в большую комнату.

— Что будете пить? Виски?

— Все равно.

— Садитесь... — сказал Бланд. — А теперь, молодой человек, посмотрим фактам в лицо. У вас нет работы, и вы узнали, что перспективы здесь далеко не блестящие.

— Право, — протянул я, — еще не начинал искать...

— Посмотрим фактам в лицо,— прервал полковник невозмутимо. — Я знаю здесь многих. К тому же в Южной Африке у меня есть капиталовложения. Сейчас *на бирже паника, и новичку придется нелегко.

Он опустился в кресло и начал оценивающе разглядывать меня, как будто видел впервые.

— Я готов предложить вам работу в китобойной Южно-Антарктической компании, — произнес он наконец. — Хочу, чтобы вы приняли командование «Тауэром-3». Это буксирное судно, которое дожидается меня здесь, чтобы переправить на «Южный Крест»... Прошлой ночью капитан и его второй помощник попали в автомобильную катастрофу.

— А первый помощник?

— Он заболел еще до того, как «Тауэр-3» покинул китобойную базу. Я полагаю, вам известно, что управляющего «Южным Крестом»? Бернта Нордаля нет в живых. Мне надо быть там как можно скорее. Весь день я искал человека, который мог бы принять командование этим буксиром, и не нашел. Только сейчас мне сказали, что вы во время войны командовали корветом. В вашем распоряжении тоже будет военный корвет, но переделанный в буксирное судно.

— Но у меня нет необходимых документов, — сказал я, — чтобы командовать кораблем...

Он отмахнулся.

— Я все устрою. Можете предоставить это мне. Вы ведь не забыли, как им управляют, а?

— Забыть-то не забыл. Но мне еще не приходилось водить суда в Антарктику...

— Это не имеет значения. Теперь об условиях. Вы будете получать пятьдесят фунтов в месяц плюс премиальные. Нанимаетесь на весь сезон, а потом можете высадиться в Кейптауне или, если захотите, вас доставят в Англию. Командовать «Тауэром-3» вы будете временно — только на пути до китобойной базы. Там поступите в распоряжение старшего помощника китобойной флотилии. Я не могу назначить вас на какую-либо должность без его согласия. Но что-нибудь интересное вам подыщем. За вами останется все то же капитанское жалованье. Ну что скажете?

— Не знаю, — ответил я, — мне бы хотелось все это обдумать.

— На это нет времени. — Голос полковника стал отрывистым. — Мне нужно знать сейчас.

— А вы не получали новых известий относительно гибели Нордаля? — полюбопытствовал я.

— Получил, — ответил Бланд. — Сразу же после обеда пришло сообщение. Нордаль исчез. Вот и все. Шторма не было.

— Мне нужно все обдумать, — повторил я. — Сегодня вечером я увижусь с другом. После этого дам вам ответ.

Щеки полковника чуть дрогнули:

— Ответ мне нужен сейчас.

Я поднялся.

— Извините, сэр. Я ценю это заманчивое предложение. Но вы должны дать мне для ответа несколько часов.

Какое-то время Бланд сидел молча, потом грузно поднялся с кресла.

— Ладно, — промолвил он. — Когда примете решение, позвоните.

Особняк Крамера был стилизован под дом голландского фермера. Когда я пришел, вечеринка была уже в полном разгаре. Крамер тепло встретил меня, но делал вид, будто я пришел к нему только за тем, чтобы познакомиться с девочками, как он называл присутствующих на ужине молодых женщин.

В компании мужчин-бизнесменов обсуждались последние слухи. Кто-то сказал:

— Но, может быть, пробы в руднике не были искусственно завышены?

— Уверен, что завышены, — ответил другой. — Если бы этого не было, полиция никогда не посмела бы арестовать Винберга. Я всегда считал, что анализы проб слишком хороши, чтобы быть настоящими.

— Конечно, были завышены, — произнес третий, тучный американец со множеством золотых зубов. — Но бедняга Винберг только ширма. За ним стоят другие.

— Кто же?

— Мне называли три имени... Винберга и еще двух, о которых я раньше никогда не слышал: Бланда и Фишера. Все свои акции они сбыли с рук за сутки до того, как это дело раскрылось.

— Простите, — меня толкнуло вступить в разговор упоминание имени Бланда. — Кого бы я ни встретил, все только и говорят о том, как отразится банкротство «Уордс» на местном финансовом положении. Скажите, что такое «Уордс»?

Три пары глаз, устремленных на меня, насторожились.

— Я только сегодня утром прибыл из Англии, — быстро пояснил я.

— Вы хотите сказать, что не знаете, что такое «Уордс»? — спросил американец.

— Я ничего не смыслю в финансах, — сказал я.

— Вот тебе и на, будь я проклят! — воскликнул американец. — Как приятно встретить человека, который ни разу не обжегся. «Уордс» — это биржевое название компании «Уик Оденсдааль Раст Дивелопмент Сикьюритиз». И сокращение это оказалось очень даже подходящим (1 «Уордс» — слова (англ.).). После того как анализы показали высокое содержание руды на сравнительно малой глубине, десятишиллинговые акции компании за последние четыре месяца поднялись в цене до целых пяти фунтов. А вот теперь-то вся игра и раскрылась. Главный директор арестован. Сделки на бирже прекращены. И к тому же акции слишком толсты для туалетной бумаги, — добавил он грубо. — У меня самого кое-что имелось.

— Кто этот Бланд? Вы упомянули...

— Молодой человек, я не упоминал ни о каком Бланде. И мне не нравятся люди, которые слишком прислушиваются к тому, что я говорю.

Он посмотрел на меня холодно, остальные собеседники враждебно.

Я допил стакан и, потихоньку выскользнув из дома, уехал в отель. Когда я шел к конторке за ключами, в углу вестибюля поднялась женщина и направилась ко мне. Это была Джуди.

— Я вас жду, — сказала она.

В золотистом обрамлении волос ее лицо казалось очень бледным.

— Меня?

— Вы еще не решили? Вы беретесь командовать «Тауэром-3»? — Ее глаза смотрели на меня с мольбой.

— Берусь.

— Слава богу, — вздохнула она. — Если бы вы не согласились, значит, нужно было бы дожидаться, пока пришлют человека из Англии. Так долго ждать я бы не смогла.

Она сразу же повела меня к Бланду. Услышав мой ответ, полковник кивнул.

— Все уже устроено, — сказал он. — Я догадывался, каково будет ваше решение.

Он снял трубку, вызвал к подъезду такси и распорядился, чтобы багаж отнесли вниз.

— Собирайте вещи, Крейг. Мы отплываем прямо сейчас...

«Тауэр-3» стоял у причала. Это судно не очень-то походило на корвет. Оно было покрашено черной и серой красками, носовая часть усилена, чтобы корабль мог пробиваться во льдах, вооружение, разумеется, снято.

Вся команда состояла из норвежцев. Но милостью божьей механиком оказался шотландец. Макфи — человек небольшого роста, с редкими волосами песочного цвета — протянул мне промасленную руку.

— Еще один шотландец, — радостно вскричал он, услышав мою фамилию. — Да еще капитан!

— Мое назначение временное,— видя такой восторг, я не мог удержаться от улыбки. — Надеюсь, у вас найдется на борту виски, чтобы отметить встречу земляков?

— О да, у меня немного припрятано... — Макфи быстро и внимательно взглянул на меня. — Скажите, сэр, вы что-нибудь смыслите в этих консервных банках? Дай бог, чтобы смыслили, а то ведь это же бывший корвет, и в большую волну, когда обледенеет, ох и упрямой скотиной он становится.

— Зря беспокоитесь, Макфи. Я вырос на корветах.

— О, тогда я спокоен, сэр. Я-то ходил на больших судах.

— Мы еще о многом сможем поговорить, — сказал я. — А теперь, как обстоят дела с горючим и водой?

— Все баки полны.

— Развели пары?

— Развели. Мы готовы к отплытию с самого утра.

— Прекрасно, — сказал я. — Как только получим разрешение полковника Бланда, будем отчаливать. Кто-нибудь из команды норвежцев говорит по-английски?

— Большинство знает одно-два слова.

— Тогда пришлите на мостик самого толкового.

— Есть, сэр.

Он ушел, и я поднялся на мостик. Вскоре я увидел, что ко мне по трапу грузно поднимается Бланд.

— Ну как, освоились? — осведомился он.

— Да, благодарю.

— Тогда зайдем в штурманскую рубку, и я покажу вам местонахождение «Южного Креста».

В рубке он разложил карту.

— Приблизительно здесь. — Его палец уперся в точку, лежащую примерно в трехстах милях к юго-западу от Сандвичевых островов. Я пометил это место карандашом. — Корабль держит путь на юг. По словам Эйде, вокруг много льда и погода ухудшается. Завтра мы установим его точные координаты. — Бланд повернулся, и мы вышли на мостик. — Вы познакомились с главным механиком? Он — шотландец.

— Да, только что с ним разговаривал.

— Машины в порядке?

— В порядке. Он кивнул.

— Как будете готовы, можно отправляться. Буксир вам нужен?

— Никогда еще не нуждался в буксире при выходе из порта, — сказал я.

Бланд сжал мне руку выше локтя.

— Мы с вами отлично сработаемся, — сказал он и тяжело зашагал по трапу.

Я немного постоял, глядя сквозь портовые краны, беспорядочно торчащие передо мной, на полное звезд небо над Столовой горой. Я нервничал: незнакомое судно и незнакомая команда. А там, далеко-далеко на юге, паковый лед и флотилия китобойных судов. Дело мне совершенно незнакомое.

С трапа снова послышались шаги. Я обернулся. Это был один из членов команды.

— Каптейн Крейг? — он произносил «Криг». — Макфи говорит мне прийти сюда.

— Правильно. Мне нужно, чтобы кто-нибудь переводил мои приказы.

— Йа, — моряк кивнул окладистой бородой. — Я по-енгельск говорю хорошо. Я плаваю два года на американские суда. Я говорю о"кэй.

— Превосходно. Вы встанете рядом со мной и будете повторять мои приказания по-норвежски. Как вас зовут?

— Пер, — ответил он, — Пер Солейм.

Я велел ему разыскать рулевого и обеспечить смену за штурвалом.

— О"кэй, каптейн, — вскоре донесся его голос снизу. Он уже расставил людей у верповальных тросов и кранцев. Трап был поднят на борт.

— Отдать носовой! — приказал я.

Солейм повторил приказание. Тяжелый трос был втянут. Я ощутил сухость во рту. Давно уж мне не приходилось этим заниматься.

— Малый вперед!

Прежде чем Солейм повторил приказ, зазвенел телеграф машинного отделения. Рулевой понял.

— Отдать кормовой!

Затем я приказал положить руль направо и смотрел, как нос разворачивается по кругу. Кормой мы даже не коснулись бетонной стенки причала. Незаметно я почувствовал себя как дома.

— Так держать! — приказал я, когда нос «Тауэра-3» повернулся к выходу из бухты. — Средний вперед!

Мерно стучала машина. Мы покидали Столовую бухту.

— Приятно видеть моряка за работой, — неожиданно раздался чей-то голос. Я повернулся и увидел Джуди, закутанную в меховую шубку. Она улыбнулась. «Сколько раз, — подумал я, — мне приходилось заходить в гавани и покидать их... В те времена я отдал бы все свое годовое жалованье, только чтобы услышать такой комплимент, увидеть такую улыбку и ощутить рядом с собой присутствие хорошенькой девушки». На корме я заметил Бланда; он круто повернулся и направился в каюту.

— Мы немного боялись, что у вас могут возникнуть затруднения при выходе из бухты, — сказала Джуди.

Я усмехнулся.

— Вы думали, что я могу на что-нибудь наскочить?

— Видите ли, мы знали только с ваших слов, что вы умеете водить корвет. — Она улыбнулась. — Но теперь мне поручено от имени компании сообщить, что ваше мастерство не вызывает сомнений.

— Благодарю. Это слова Бланда или ваши собственные?

— Я всего лишь дочь компании, — рассмеялась она. — К вам питает доверие сам президент. Он решил, что это сообщение будет более ценным, если передам его я.

Я на мгновение заглянул в ее глаза:

— А что вы думаете?

— Благоразумные девушки от суждений воздерживаются, — ответила она с коротким, смешком. И сразу же покинула мостик, бросив: «Доброй ночи».

Я постоял немного, глядя на звезды, и увидел горящее созвездие Южного Креста. Над городскими огнями зловеще нависала темной тенью Столовая гора, загородив собой ночное небо.

Весь следующий день мы шли в ослепительном свете летнего солнца, сверкающего над голубым и безветренным морем, держа курс на юго-запад... Я не раз слышал, что дисциплину китобои понимают по-своему и что она не имеет ничего общего с порядком на военном флоте. Утром, когда, захватив с собой рулевого, я отправился делать осмотр, то с удивлением обнаружил, что палуба вымыта, столы в кают-компании надраены, камбуз сверкает чистотой, а люди, стоит мне только с ними заговорить, моментально становятся навытяжку. Когда мы подошли к машинному отделению, я сказал Макфи:

— Как будто снова чувствуешь себя на флоте.

Он ухмыльнулся и провел запачканной рукой по свежевыбритому подбородку.

— Не обманывайте себя, сэр. Это судно для буксировки китов, а не корвет. Но день-два они поиграют в вашу игру. Прошел слух, что вы бывший морской офицер. Многие из них во время войны служили на военно-морском флоте. Они страшно обрадовались, когда узнали, что будет осмотр.

Я почувствовал, как кровь приливает к лицу.

— Тогда никаких осмотров не будет.

— О, не портите им удовольствия, сэр. Когда придем к «Южному Кресту», им будет о чем рассказать: как плыли с британским офицером, как стояли навытяжку, как проходили осмотр. — Он подмигнул. — Не портите им этого удовольствия, сэр.

Позднее, просматривая список членов команды, я обнаружил: доктор Уолтер Хоу. Присутствие такой персоны на китобойном корабле мне показалось по меньшей мере нелепым.

— Кто этот доктор Хоу? Чем он здесь занят? — спросил я у Макфи. — Почему я его не видел? Он столуется со старшими членами экипажа?

— Да, но за завтраком мы его видим не так уж часто, — ответил шотландец. — Доктор — пьяница, каких не сыщешь на всей китобойной флотилии. Однако малый неплохой, когда познакомишься с ним поближе. Большой специалист по китам, ученый. Он служит в Южно-Антарктической компании еще с военной поры.

Я познакомился с доктором этим же вечером. Он не постучался, а просто ввалился ко мне в каюту.

— Меня зовут Хоу.

Слегка покачиваясь, доктор стоял в дверях и глядел на меня выпуклыми глазами, налитыми кровью. Он был высокий, худой и сутулый, как согнутая линейка; со странной формой головы — один лоб и никакого подбородка. Его взгляд упал на бутылку виски.

— Вы не возражаете, если попрошу налить мне?

Он прошел дальше в каюту, и я заметил, что у него несколько утолщена подошва левого ботинка. Это делало его походку неуклюжей и крабоподобной. Я налил виски и подал ему. Он не выпил, а буквально, как губка, впитал его.

— А, так-то оно лучше, — произнес он и закурил сигарету. Затем, увидев, что я на него смотрю, скривил толстые губы в злой усмешке. — Перед вами урод, не правда ли? — И так как я быстро перевел взгляд на пустой стакан, он добавил: — О, ничего, не смущайтесь.

Неожиданно он подался вперед.

— Гадкий утенок — так меня в детстве называли сестры. Чтоб им провалиться! К счастью, мать меня жалела, и деньги свои у нее были. Пить я стал, как только достиг половой зрелости.

Он хрипло рассмеялся, сел на стул, положил ноги на мою койку и закрыл глаза.

— Что за работа у вас в компании? — спросил я.

— Работа? — Он открыл глаза и прищурился, глядя в потолок. — Моя работа состоит в том, чтобы сообщать, куда летом уходят киты. Я биолог, океанограф, метеоролог — все в одном лице. Это то же, что и магия. Только вместо магического кристалла пользуюсь планктоном: поэтому я и ученый. Планктон — это пища усатых китов, мы ведь добываем, главным образом, финвалов. А там, где пища, там и киты. Вот я и определяю движение планктона — по течениям, температуре воды, состоянию атмосферы... Любому старому шкиперу для этого достаточно одной интуиции. Только не говорите Бланду. У меня эта работа с самой войны, и она меня устраивает...

Он замолчал.

— Странно насчет Нордаля, — произнес он неожиданно. По-видимому, он разговаривал сам с собой. — Замечательный был человек.

Я услышал голос Джуди, говоривший то же самое.

— Его дочь говорит так же, — сказал я.

— К черту его дочь, — рявкнул он сердито. — Вышла за такого подонка, как Эрик!

— Не кричите, — сказал я. — Бланд может вас услышать.

— Бланду пойдет на пользу, если он узнает, что собой представляет его сынок, — разъярился Хоу и сел, сбросив ноги с койки. — Бланд глуп, полагая, что может его сделать своим преемником в делах компании, послав в море лишь на один сезон. Финансы — только это у Бланда и на уме. Промысловой стороной дела управлял Нордаль. Он был лучшим шкипером в Норвегии. Потом, после войны, они с Бландом образовали Южно-Антарктическую компанию. Нордаль взял на себя управление плавбазой. За четыре сезона мы добыли китов больше, чем любая другая промысловая экспедиция. И это потому, что старый Бернт носом чуял кита. И еще потому, что на нашей плавбазе киты проходили разделку быстрее, чем на любой другой. Люди боготворили Нордаля. Или, вернее, боготворила его старая, команда — люди из Тёнсберга. — Хоу проглотил остаток виски. — Теперь Бернт мертв. Пропал за бортом. Как и почему — никто не видел. — Он потряс головой. — Не знаю, что и думать. Всю свою жизнь он провел на судах. В этих холодных морях Нордаль чувствовал себя в своей стихии. Не мог он просто вот так исчезнуть. Не мог! Клянусь богом! — добавил он с яростью. — Я узнаю всю правду, чего бы мне это ни стоило...

Думаю, именно тогда у меня впервые появилось предчувствие беды.

— Хотел бы я знать, что у него было на уме той ночью, когда он погиб, — пробормотал Хоу.

— Что вы предполагаете? — спросил я. — Самоубийство?

— Самоубийство? — Хоу вздернул подбородок. — Нет! Он этого никогда бы не сделал.

— А тот факт, что Бланд хотел передать руководство компанией своему сыну, мог бы стать для Нордаля поводом для самоубийства? — предположил я.

— Когда-то Бланд увел у него девчонку. — Хоу издал короткий смешок. — Даже тогда Нордаль не покончил самоубийством. Он утешился с замужней женщиной. — Хоу загадочно улыбнулся. — Нет, что бы там ни случилось, но самоубийством здесь не пахнет.

— Почему Бланд так торопится передать компанию своему сыну?

— Да потому, что каждый мужчина мечтает, чтобы сын продолжил его дело, — объяснил Хоу.

— Но к чему такая спешка? — настаивал я.

— Почему, почему! — Хоу снова повысил голос. — Вас распирает от вопросов, как какого-нибудь школьника. — Он сделал еще глоток. — Бланд спешит, потому что скоро умрет. И он это знает. У него уже было два сердечных приступа... Да чем скорее он подохнет, тем лучше. Это мошенник, у которого столько же чувства...

Неожиданно Хоу замолчал и уставился на дверь каюты. Я обернулся. В открытой двери, как в рамке, виднелась массивная фигура Бланда. Лицо его было покрыто красными пятнами едва сдерживаемого гнева.

— Ступайте к себе в каюту, Хоу, — сказал он неестественно спокойным голосом. — И останьтесь там. Вы пьяны.

За спиной полковника я заметил бледную Джуди.

Хоу съежился и в страхе отпрянул назад, будто ожидая удара.

— Я рад, что вы все слышали, — выдохнул он. — Я и хотел этого. — Вдруг его голос стал ровным. — Лучше б вы сдохли еще до того, как приехали из Южной Америки в Норвегию и встретили Анну Халверсен. Чтоб мне никогда не родиться, — прошептал он.

— Крейг, отведите его в каюту. — Голос Бланда дрожал.

— Пойдемте-ка, — сказал я Хоу.

Он с трудом поднялся на ноги.

— Если вы его убили, Бланд, — произнес Хоу свистящим шепотом, — то Да хранит вас бог.

Бланд сжал его своими ручищами.

— Что вы хотите сказать? — Он едва сдерживался, чтобы не наброситься на Хоу с кулаками.

Толстые губы доктора раздвинулись, обнажив зубы.

— Если бы была жива Юлия Хиттит, — сказал он тихо, — что бы тогда было?

— Не говорите со мною загадками, — отрезал Бланд.

— Вы обманом лишили Бернта женщины, которую он любил! — заорал Хоу. — А теперь вы обманом хотите присвоить его долю в компании. Насколько мне известно, вы делали дела и похуже этого. Но будьте уверены, Бланд. Я узнаю правду о его смерти. И если этому причина — вы, — он посмотрел прямо в глаза Бланду, — я вас убью.

— Считайте, что с сегодняшнего дня вы... уволены! — хрипло выкрикнул полковник.

— На вашем месте, Бланд, я бы так не поступал, — произнес Хоу. — Не очень-то красиво все это выглядит: сперва Бернт, потом я...

Хоу захохотал и, не переставая смеяться, пошел, покачиваясь, по коридору к себе в каюту.

Джуди молча глядела ему вслед, и на ее белом лице раной алели плотно сжатые губы. Бланд повернулся ко мне и, как бы извиняясь, пожал плечами.

— Сожалею, что вам пришлось присутствовать при этой глупой сцене, — сказал он. — Боюсь, этот человек не в своем уме. Я бы никогда не взял его на работу, если б не Нордаль. До сих пор я не знал, что ему известны наши личные дела. Надеюсь, что все происшедшее останется между нами.

— Разумеется, — сказал я. Бланд пробормотал:

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответил я. Он закрыл за собою дверь.

Я налил себе еще виски и сидел, соображая, в какой же ад меня занесло.

На следующий день солнце зашло. Серое море покрылось барашками. С юга холодный ветер гнал по небу рваные клочья облаков. «Тауэр-3» качался, как пьяный, и палуба его ходила ходуном. Люди, сбившись в кучки, толпились на палубе и тихо переговаривались. Царила мрачная, гнетущая атмосфера.

Утром, производя осмотр, я уже не видел дружелюбных улыбок. А позднее между двумя членами команды произошла безобразная драка. Рулевой не дал мне вмешаться, и я вызвал Макфи на мостик, чтобы он рассказал, в чем было дело.

— Ну... — шотландец, как всегда, тронул пальцами подбородок. — Как бы это объяснить... Видите ли, судно принадлежит Нордалю. Почти все люди на нем из Тёнсберга. Но есть и саннефьордцы. И теперь, когда им стало известно, что Нордаль мертв... Да еще вчерашняя ссора между Бландом и Хоу... Вы, наверно, удивитесь, но многие очень любят Хоу, так же, как они любили Нордаля.

— Это не причина для драки.

— О-о-о, пустяки, они так спускают лишние пары. Прав был рулевой, что не дал вам вмешаться. От этого любовь между людьми Тёнсберга и Саннефьорда ничуть не пострадала: досталось же парню из Саннефьорда.

— Саннефьорд — это что, поставщик китобоев? — спросил я.

— Да, самый большой. Другой — Тёнсберг.

— Но не могут же они драться только потому, что соперничают города?

— О, вы не понимаете. Дело вот в чем. Нордаль родом из Тёнсберга. После войны, когда они с полковником Бландом создали свою компанию, Нордаль мог свободно выбирать команду. И он, естественно, вербовал тёнсбергцев. Но миссис Бланд родилась в Саннефьорде. Говорят, что она ведет там себя как королева. Так или иначе, а на этот раз саннефьордцев тоже включили в команду, и в нынешнем сезоне их примерно половина. Тёнсбергцы, само собой, возмущены. Они настроены враждебно и подозрительно. Подозрительно оттого, что им не сообщили о смерти Нордаля, а враждебно... что ж, тут есть кое-кто, кого бы они не прочь вышвырнуть за борт.

— Кого вы имеете в виду? — спросил я.

Он молча покачал головой.

— Вы имеете в виду Бланда и его сына?

— Я не сказал ни слова, — ответил он. Но по его глазам я догадался, что попал в точку.

— Надеюсь, они не станут делать глупостей, — сказал я.

Макфи посмотрел на небо, в ту сторону, откуда дул ветер, и кивнул.

— Да-а, видно, ночка будет неспокойной. Но с судном они справятся. Можете не беспокоиться...— Он помялся в нерешительности. — Вы ведь не передадите то, что я тут наговорил?

— Разумеется, нет.

— Плохо, когда между людьми нет согласия, а им месяцами приходится быть вместе, да еще в тяжелых полярных условиях. На китобойцах дела лучше. Каждое судно — либо Тёнсберг, либо Саннефьорд, а в машинных отделениях есть еще и шотландцы. Но, скажу я вам, на самой плавбазе дела не так уж хороши.

— Вы хотите сказать, на «Южном Кресте» смешанная команда?

— Да. — Он мрачно покачал головой.

...Я расхаживал взад и вперед по мостику, теряясь в догадках.

Около семи на мостик поднялся Бланд. Поверх пальто он был закутан в шарф и казался еще массивнее, чем обычно.

На коже его одутловатого, с синевой лица были видны красноватые прожилки.

— «Южный Крест» уже сообщил вам свои координаты? — спросил он.

— Да. Сегодня утром я получил сообщение от капитана Эйде.

— Хорошо. — Полковник взглянул через плечо рулевого на компас, затем в сторону, откуда дул ветер. — Слышал, здесь была драка, — сказал он.

— Была. Саннефьорд против Тёнсберга. Тёнсберг победил.

Бланд пристально посмотрел на меня.

— Хоу вам говорил, что жить мне осталось недолго? — Это было скорее утверждение, чем вопрос.

— Он что-то говорил насчет ваших сердечных приступов.

— Да, я скоро умру. — Бланд говорил так, словно информировал группу акционеров о том, что компания оказалась в дефиците.

— Все мы будем там...

— Разумеется... Никому не известно, какие пределы ему отведены, а мне врачи дали от силы один год жизни. — Бланд вцепился рукой в парусину ветрового щита и рванул ее. — Год — это немного, — сказал он хрипло. — Двенадцать месяцев — всего лишь триста шестьдесят пять дней. В любой момент может начаться новый приступ, и тогда мне конец. — Полковник вдруг рассмеялся. Это был горький, отчаянный смех. — Когда вы приговорены, ваше отношение к жизни меняется. То, что раньше казалось важным, теперь уже не имеет значения. — Он помолчал немного и неожиданно добавил: — Когда будем на борту «Южного Креста», вы познакомитесь с моим сыном. Хотел бы слышать ваше мнение о нем.

Резко повернувшись, полковник тяжело спустился по трапу на палубу...

В тот же вечер, когда мы ужинали, радист принес Бланду радиограмму. Бланд читал, хмуря тяжелые брови. Затем встал.

— Крейг, на одно слово...

Я последовал за ним в его каюту. Он прикрыл дверь и передал мне листок с сообщением.

«Эйде — Бланду. Тёнсбергцы требуют расследования причины смерти Нордаля. Эрик Бланд ответил отказом. Прошу подтвердить отказ. Настроение тёнсбергцев внушает опасения. Китов очень мало. Координаты 57°98"3"—34°62"8". Мощный паковый лед».

Я вернул радиограмму Бланду. Он смял ее в кулаке.

— Чертов осел! — прорычал полковник. — Теперь всему судну станет известно, что Эйде не рад решению Эрика. Эрик же совершенно прав, что отверг такие требования. Решать — это наше дело.— Он походил взад и вперед, дергая себя за мочку уха. — Меня беспокоит, что они вообще осмелились требовать расследования. Еще мне не нравятся слова Эйде о настроении, — добавил Бланд и круто повернулся ко мне: — Когда мы сможем подойти к «Южному Кресту»?

— Самое раннее через восемь дней, — ответил я.

Он мрачно кивнул.

— Многое может случиться за восемь дней. Плохо то, что они забивают мало китов. Я видел, как люди мгновенно меняли улыбки на ярость, если киты пропадали. Это народ суеверный и, конечно, свяжет отсутствие китов со смертью Нордаля, черт их побери! У Нордаля на китов был нюх.

— Что же вас пугает? — спросил я. — Не думаете же вы, что люди взбунтуются?

— Я, конечно, не думаю, чтобы они взбунтовались. Но и без этого может создаться чертовски неловкое положение. В эту экспедицию вложено три миллиона фунтов. Чтобы за четыре месяца получить прибыль, все должны работать с точностью часового механизма. — Он дернул себя за мочку уха. — Эрику не справиться с таким делом. У него нет опыта.

— Тогда передайте руководство кому-нибудь еще, — предложил я. — Скажем, капитану Эйде.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Нет, — сказал он. — Нет. Эрик должен научиться вести дела сам.

Бланд расхаживал по каюте, не произнося ни слова. Внезапно он подошел к двери:

— И все же я заставлю Эрика быть независимым, — бросил он, выходя.

Я поднялся на мостик. В сером полусвете море вздымалось и опускалось. Было холодно. На ветровом щите образовалась тонкая пленка льда, парусина стала жесткой и скользкой. Я зашел в штурвальную рубку и взглянул на барометр.

— Ничего хорошего, — сказал бородатый норвежец, стоявший за штурвалом. Он был прав. Давление было низким и продолжало падать.

Дверь рубки распахнулась настежь, и вместе с вихрем дождя и мокрого снега ветер внес Джуди. Она с трудом захлопнула дверь.

— Погодка, кажется, неважная. — Она улыбнулась.

— Входим в полярные широты.

Она невесело кивнула. Я предложил ей сигарету. Джуди жадно затянулась и потом спросила:

— Эта радиограмма была от Эйде?

— Да.

— А что в ней?

Я рассказал.

Джуди повернулась и стала смотреть в иллюминатор.

— Я боюсь, — неожиданно сказала она.

— На вас так действует погода?

Джуди бросила сигарету и с яростью растерла ее каблуком.

— Нет. Не в погоде дело. Это... это что-то такое, чего я не понимаю. — Она повернулась ко мне. — Я должна бы чувствовать себя несчастной уже оттого, что отец мертв. Но у меня такое ощущение, что произойдет что-то еще более ужасное.

Я взял ее за руку. Рука была холодна, как ледышка.

Джуди подняла на меня серые тревожные глаза:

— Уолтер что-то знает... что-то такое, чего не знаем мы. — Голос ее задрожал.

— Почему Хоу должен знать что-то такое, чего мы не знаем? — спросил я. — Вы все это придумываете.

— Я ничего не придумываю, — ответила она в отчаянии.

Некоторое время мы молчали.

— Это, наверное, ваша первая встреча с Антарктикой? — нарушил я тишину.

— Нет, не первая. Когда мама умерла, мне было восемь лет, и отец взял меня с собой на Южную Георгию. Тогда он был шкипером в Грютвикене. Я там прожила около двух месяцев. Потом отец отправил меня к друзьям в Новую Зеландию, в Окленд. Сказал, что мне пора изучать английский. Я прожила там год, а затем, в конце следующего сезона, отец забрал меня с собой назад.

— А Грютвикен, это что — на Южной Георгии? — спросил я.

— Да. Я раза три или четыре плавала с отцом на его китобойце.

— Значит, вы опытный китобой, — пошутил я.

— Ну нет, — сказала она. — Я не то, что Герда Петерсен.

— А кто это?

— Герда? Дочь Олафа Петерсена, — объяснила Джуди. — Олаф когда-то плавал на одном китобойце с моим отцом. Мы с Гердой одногодки. Ей бы следовало родиться мальчишкой. Она могла бы стать капитаном судна, как женщины в России, но не может оставить отца и до сих пор плавает вместе с ним на китобойце. Команда ее обожает.

В рубку ударил внезапный порыв ветра. Судно резко накренилось и зарылось в волну. По всему судну пробежала дрожь.

— Мне пора, — сказала вдруг Джуди.

— Я пойду вместе с вами, — сказал я. — Хочу немного поспать...

Я велел рулевому разбудить меня, если погода ухудшится, и проводил Джуди до каюты...

Продолжение следует

Сокращенный перевод с английского В. Калинкина

(обратно)

На вес золота

В лавочках Аккры среди многочисленных изделий из дерева, кожи, слоновой кости иногда можно видеть миниатюрные медные, бронзовые или латунные фигурки людей, животных, птиц или просто кусочки металла различной формы с непонятными узорами и рисунками. Торговцы сувенирами мало что знают об этих фигурках и, в лучшем случае, скажут, что называются они голдуэйтсами (1 Название происходит от английских слов gold — золото и weight — гирька, разновесок. — Авт.) и в старину использовались как разновески для золотого песка...

Я, как и большинство приезжающих в Гану иностранцев, не имел практически никакого представления о разновесках и, наверно, также предпочел, бы им более эффектные и «выигрышные» произведения искусства народа Ганы... Если бы не довелось мне побывать в одной деревенской мастерской золотых дел мастера, куда повез меня знакомый ашантиец (Ашанти — одно из племен народности Акан (Гана). — Авт.).

...Было заметно, что хозяин не привык к визитам посторонних, и только после долгих просьб разрешил осмотреть мастерскую. Легкое строение с крышей из пальмовых листьев в глубине двора. В одном углу — низкий стол с несложными орудиями труда: несколько гладких разного размера деревянных дощечек и палочек, металлические ножички и остро отточенные прутики, различные по форме и весу молоточки. Здесь же на столе — переносная наковальня. Возле стола — большой калабаш с глиной и несколько горшочков меньших размеров. В противоположном углу — очаг из камней и кирпича-сырца с подвешенным над ним котелком для плавки и разливки металла. Снизу к очагу подведена трубка от ножного меха. К очагу прислонены клещи с длинными рукоятками. Вот, пожалуй, и все оборудование мастерской.

И здесь же, на небольшом возвышении, стояли десятки медных фигурок людей, животных, птиц. Это были те самые разновески, голдуэйтсы.

— Да, да, — ответил на мое недоумение мастер. — Это тоже моя работа. А как же иначе... Не умеешь лить медь, не берись за золото.

Так начал мне открываться удивительный мир голдуэйтсов. И начал, естественно, с легенд.

...Много лет назад по воле богов раскололась гора Босумтви, и из ее недр вышли первые ашантийцы. Они стали жить на земле, где боги рассеяли много золота. Это золото принадлежало ашантийцам, и прежде всего их королю Осею Туту. В знак этого боги подарили ему золотой трон.

Осей Туту, который сидел под деревом кумнини, был поражен, когда трон опустился ему с неба на колени, а его врачеватель и предсказатель будущего Аконье объявил вождям всех племен, что Осей Туту избран богами быть королем королей — асантехене и в золотом троне заключена «сун-сум» — «душа» всего ашантийского народа...

В мистической форме эти легенды отражают некоторые реальные события и исторические ситуации. Действительно, во время правления Осея Туту (1697— 1731 годы) под его властью укрепилась федерация племен Акан, а основой их богатства были золотые месторождения и россыпи, издавна известные на земле ашанти.

Вот что свидетельствуют о том португальские хроники: «Фернао Гомес был так настойчив и удачлив, что вскоре его люди открыли источник золота в месте, которое сейчас зовем Эльмина... В крепости Эльмина торговля очень возросла, и ежегодно в Португалию вывозится до 170 000, а иногда и больше, дублонов хорошего золота высокой пробы. Страна называется Аксим...»

Блеск ашантийского золота манил к себе всех любителей легкой наживы, и вслед за португальцами в прибрежных водах Золотого Берега появляются французские,, английские, датские, прусские корабли. В XVI веке золото, вывозимое с Золотого Берега, составляло от 10 до 35 процентов мировой добычи.

Искусство обработки золота было хорошо развито еще до появления европейцев и всегда вызывало их удивление. Вот что пишет один французский купец, посетивший Золотой Берег во второй половине XVII века.

«...Золотых дел мастера в состоянии делать большое количество мелких предметов и украшений из золота, особенно это декоративные пуговицы гладкие или филигранной работы; гладкие кольца или браслеты в виде цепочек; любопытные броши для шляп и украшения для шпаг, а также много других) оригинальных предметов; я очень часто любовался тем, как мастерски изготовлены предметы из литого золота или отделаны филигранью — они очень точно передавали форму морских ракушек, а также всяких других моллюсков...»

Золото в земле ашанти было основным эквивалентом рыночной стоимости любого товара. Осталось любопытное свидетельство одного английского путешественника:

«Мои покупатели перешли к оплате и буквально начали засыпать золотым песком. От Ассини до Вольты и по всей земле Ашанти золотой песок ходит как деньги, за него можно купить даже связку бананов, и это я видел сам: несколько крупиц золота кладут на лезвие ножа и затем ссыпают в матерчатый мешочек. Кажется, все взрослые мужчины и женщины являются специалистами по золоту... Взвешивают золото с помощью маленьких красных ягод, а иногда с помощью местных разновесков, которые имели форму насекомых и птиц».

Но почему же все-таки разновески, голдуэйтсы, не были, как бы мы сказали, стандартизированы? Откуда такое великое разнообразие форм?

В том-то и дело, что для ашанти каждый голдуэйтс был не менее точен, чем для нас гирька с цифровым клеймом. Старый мастер, когда я задал ему этот вопрос, ответил:

— В ваших деньгах, которыми вы меряете золото, нет души.

Дело в том, что европейская система расчетов была, основана на непонятных для африканцев ценностях: за свои товары европейцы стремились брать только чистое золото, а за местные товары предлагали монеты. Причем оказывалось, что золотые монеты были не из чистого золота, а серебряные — из низкопробного металла. Ценность медных монет для местных жителей была вообще непонятна. Вполне естественно, что такая система платежа не могла завоевать авторитета, и местные жители отказывались принимать европейские деньги. В тех же, случаях, когда эти монеты попадали в их руки, то они быстро превращались в различные украшения.

А традиционная система расчетов при помощи разновесков была близка и понятна каждому африканцу. Межплеменные и внутриплеменные отношения всегда были очень сложными, так как основывались на многочисленных религиозных, правовых, брачных и других древних традициях.

Одни племена, например, платили дань за проход через чужую территорию. В периоды войн племена-союзники вносили определенные суммы на общие расходы. Различные пожертвования были широко распространены по самым разным случаям — будь то светские и религиозные праздники, смерть вождя или избрание нового. Взимались штрафы за нарушение норм морали, убийство, особые платы были для выкупа военнопленных, рабов и так далее. Но во всех случаях расчеты производились непременно золотым песком, а мерой его каждый раз для каждого случая служили специальные фигурки разновесков.

Ашантийцы как бы одушевляли золотой песок. Одинаковый, он, «проходя» через голдуэйтсы, принимал живое и каждый раз новое обличье. Золотой песок включался в неразъемную и всеобъемлющую сферу народной культуры.

Я разглядывал голдуэйтсы мастера, и он объяснял их. Вернее, он «читал» их, как мы читаем книги.

...Человек с трубкой во рту и бочонком на голове. Содержание разновеска полно иронии, так как любой понимает, что речь идет о поговорке: «Если несешь порох на голове, то лучше не курить». Другими словами, это совет не быть таким же глупым, как этот человек, и не подвергать себя ненужной опасности. Правда, некоторые предпочитают другое шутливое толкование вроде нашего: «Семь бед — один ответ».

...Гербалист — народный врачеватель — скоблит кору дерева одон, которая служит для приготовления лекарств. Пословица, связанная с этим разновеском, гласит: «Только глупый гербалист может скоблить одон так, чтобы кора падала на землю», так как считается, что упавшая на землю кора теряет свою лекарственную силу. Мораль: умный человек всегда попросит помочь ему, если это нужно для дела.

...Человек со связкой дров на голове (иногда вместо дров — кувшин). С этим разновеском связана пословица: «Пока есть голова, не избежать носить на ней грузы». Думается, что пояснений не требуется.

...Человек держит в руках калабаш — «Дождь прошел, а он вышел собирать воду».

...Два человека здороваются. Эти люди долго не видели друг друга. Один любит прихвастнуть и рассказывает другому о всяких небылицах. Второй внимательно слушает. Эта полная юмора сценка означает: «Самое удивительное случается там, где нас не было...»

...Палач. В одной руке он держит меч, а в другой — человеческую голову. На первый взгляд это довольно мрачная картина, но ее смысл не оправдывает предположений. Разновесок буквально повторяет русскую поговорку: «Снявши голову, по волосам не плачут».

...Фигурка сидящего человека. Перед ним — камни. Смысл сценки: «Не бросай камни в того, кто к ним может быстрей дотянуться».

...Петух. Пословица говорит: «Петух, перестань делать столько шума. Твоя мать — всего только яйцо».

...Лодка. «Чтобы плыть в лодке, нужно грести с двух сторон». Иными словами: «В единстве — сила».

А потом мастер задул горн. Ему помогал внук — парнишка лет четырнадцати. Мой провожатый объяснил, что мастерство золотоумельцев передается от поколения поколению, а все мастера образовывали как бы единую семью и строго хранили свои секреты, так как их разглашение могло обидеть духов предков. Каждый раз, когда мастер получал новый заказ, он приносил в жертву курицу, фазана или цесарку и делал угощение духам своих предков и прародителю всех золотых дел мастеров в Ашанти Фусу Кваби, который, по легенде, и изготовил опустившийся с неба золотой трон. Впоследствии Фусу Кваби отобрал себе несколько способных учеников и научил их искусству делать украшения из золота и серебра и отливать разновески. С тех пор, говорят, золотых дел мастера и оказались в привилегированном положении при дворе короля,

Изготовление золотых украшений было основным занятием мастера, но не менее важным было и его умение отливать разновески. Дело в том, что многие украшения из золота представляли собой такие же миниатюры, как и голдуэйтсы. Таким образом, мастерство изготовления золотых украшений и мастерство изготовления разновесков были разными проявлениями одного и того же искусства народной мелкой пластики.

Искусство мастера проявлялось прежде всего в знании фольклорной мудрости и умении наглядно и лаконично выразить их в маленьких фигурках голдуэйтсов. Причем если, изображая животных и птиц, мастер старался как можно полнее передать сходство с натурой, то, отливая фигурки людей, стремился лишь к наглядному выражению идеи. Портретного сходства здесь не требовалось — более того, оно было не нужно, так как в статуэтке изображался не конкретный человек, а какой-либо персонаж народной пословицы или поговорки. Портретное сходство только ухудшило бы понимание смысла.

(Мой знакомый с улыбкой добавил, что в старые времена не было туристов, которым можно продать самую неважную поделку. Разновески предназначались для таких же, как он, ашантийцев, а они не хуже мастера знали местные традиции, обычаи, фольклор.)

Тем временем мастер раздул горн, и я почувствовал, что мое присутствие здесь больше неуместно, ибо становился свидетелем священнодействия...

Вообще-то сам процесс изготовления голдуэйтсов не очень сложен, и он известен повсеместно. Из воска мастер лепит фигурку, которая очень тщательно обмазывается глиной — так, чтобы не образовывались пузырьки и глина плотно облегала фигурку. Обычно к нижней части (ноге, туловищу, подставке фигурки) прикрепляется шнурок из воска — будущий литок. Если фигурка сложная или это композиция из нескольких фигурок, то делается несколько литков. Затем этот глиняный кокон сушат, а после сушки обжигают в печи и выплавляют воск. В пустоты, оставшиеся от выплавленного воска, заливают медь или любой из ее сплавов.

После того как металл остынет, кокон разбивают, очищают фигурку от остатков глины и удаляют литки.

...Через несколько дней мой знакомый вновь привез меня к мастеру. Он протянул мне бронзовую птичку с повернутой назад головой.

— Смотреть назад бесполезно, — расшифровал мой знакомый смысл фигурки.

— О прошлом никогда забывать нельзя, — поправил его мастер...

Н. Стасов

(обратно)

Оглавление

БАМ пройдет по долине Чары Бой на Ривадавии Дети всей планеты «Наша земля — это море» Сэлли Пэкитт. Мальчик с севера Путь, прочерченный пунктиром «Вся Россия к нам в гости ходит» Танна-Тоа ждет Арчибальда Алтай: по пути Рериха Возвращение к Сарезу Джентльмен змеиного мира Приравнено к боевому заданию Бриллиантовая грань Старина Мукаджи на крокодильих бегах Могут ли говорить «Лесные люди»? Очень новая старая пагода Своевольная кудрина Хэммонд Иннес. Белый юг На вес золота