КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 425986 томов
Объем библиотеки - 582 Гб.
Всего авторов - 202701
Пользователей - 96498

Впечатления

Читатель 1959 про Боссэ: Готовьте из диких весенних растений (Справочная литература)

Помогите убрать розовую обложку!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
poruchik_xyz про Чжан Тянь-и: Линь большой и Линь маленький (Сказка)

Это старая версия книги, созданная на облегченном редакторе. Сегодня я залил более качественную версию - если решите качать, скачивайте её!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
imkarjo про Усманов: Выживание (Боевая фантастика)

Грибы? Грибы в весеннем лесу! Белые. Хочу, хочу, хочу.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Уиндэм: День триффидов (Научная Фантастика)

Чем больше я читаю данную книгу, тем больше понимаю что это — «книга пророчество»... И не сколько в реальности угрозы «непонятного метеоритного дождя (после которого все ослепнут) и не сколько в создании неких «шагающих растений» (которые станут Вас караулить на площадке возле подъезда)... Нет! На мой (субъективный) взгляд — пророчество этой книги в том, как именно должен себя вести (случайный) индивидуум выживший после катастрофы вселенского масштаба. Автор как бы говорит нам, что:

- уже через 5 минут после катастрофы, начинают действовать другие законы (жизни) и вся цивилизационная мораль не только «летит к черту», но и становится основной причиной смерти. Конечно полная «отмороженность» ГГ (спокойно наблюдающего как красивая женщина выпрыгивает из окна) мне совсем не импонирует, но если задуматься над тем что именно должен делать герой (единственный «зрячий» посреди города слепых) начинаешь чуть-чуть понимать его точку зрения...

- и конечно (на самом деле) я бы хотя-бы попытался помочь (остановить, отговорить), но автор тут же дает нам примеры того как «добрые самаритяне» мновенно становятся «вещью» в руках толпы отчаявшихся (и слепых) людей... Думаю в этом отношении автор так же прав и в случае «дня Пи...», любой человек обладающий полезными навыками (умением, ресурсами) мновенно превратиться в объект торговли (насилия, рабовладения и тп), поскольку выживание не может не означать отмену «всех конституционных прав» (по мысли сильного или того кому терять больше нечего). В финале книги нам дается дополнительный пример того как «объявившиеся спасители» мгновенно начинают «строить» (выживших) главгероев (обосновывая это разными моральными соображениями и необходимостью выживания «всего человечества»). При этом — мотивировка по сути совсем не важна... важно лишь то, принимаешь ты приказ «от новых господ» или находишь в себе силы «послать их на...»;

- что же касается «нездорового» (но вполне оправданного) цинизма ГГ (а по сути автора) к миллионам слепых сограждан (оставшихся «один на один» в условиях анархии), то по автору — либо Вы «пытаетесь тянуть в одиночку» весь тот груз который (худо-бедно) раньше исполняло государство (всех накормить, всех построить и всех уговорить), либо Вы равнодушно набираете «гору хабара» и попытаетесь «тихо по английски» уйти с места событий... По типу — а что я могу? И самое забавное (при этом) что стать трупом (пусть и действуя из самых благих побуждений) гораздо проще именно «спасая толпу», а не игнорируя ее...

- так же в этой книге автор пытается донести до читателя, что никакой «сурвайв» одиночек просто невозможен (в плане предстоящих десятилетий) и что выжить (в обозримом будущем) сможет только большая группа (община) построенная по принципу четкой иерархии... Данный факт еще раз подтверждает (предлагаемый соперсонажем) способ решения «демографической проблемы» — взятие «под опеку» зрячими — незрячих только при условии полезности (например «в жены для гарема», как это принято в прочих «отсталых странах»). Не хочешь? Ну и иди на все четыре стороны... и попытайся выжить со своими «передовыми взглядами на сексизм, феминизм и прочими незыблем-мыми правами женщин»)) Как говорится — ничего личного... в группу вступают только те люди кто полностью «осознает масштаб грядущих жертв», и никакая оппозиция (мнящая себя кем угодно, но по факту являющаяся лишь индивенцами) более никем содержаться не будет... просто потому что «дураки уже вымерли». В книге автор неоднократно продолжает разговор «о равноправии полов» (кто кому «что должен» в условиях «пиз...ца») и о том что «в новом обществе» нет места приспособленцам, или (даже) «просто хорошим людям» которые не обладают абсолютно никакими (полезными для выживания) навыками.

- в группе «новой формации» конечно должны быть люди, которые занимаются умственным трудом (а не физическим), плюс это учителя, медики и тп... Но все эти «преимущества» отдельных лиц должны быть строго регламентированны (и что самое главное) оправданы результатом (их труда) по отношению к другим «работающим членам общины»... А остальные «работающие в поле» (в свою очередь) должны иметь возможность прокормить «лишние рты» (не задействованные в производственной цепочке). Уже это одно показывает неспособность выживания малых групп, а в конечном счете означает их вырождение (через одно-два поколение). ;

- сразу стоит сказать что представленная (автором) проработанность факторов апокалипсиса (первый — метеоритный дождь и второй триффиды) мотивированны вполне убедительно и не выглядят «дико» (даже по прошествии времени). И конечно (хоть) происхождение «данного вида» мутантов несколько... хм... Однако то что «причина всеобщего конца» обязательно грянет из закрытых военных лабораторий (как следствие именно военных разработок) тут автор (думаю) попал «прямо в точку»;

- еще одним «предвидением» (автора) стала (описываемая им), неспособность освоения «нынешним поколением» длинных передач (обучающего или просвещающего характера), не более 1 минуты — дальше «мозг отключается» и информация не усваивается... Блин! А ведь этот роман написан не пару лет назад... и даже не 10 лет назад... Он написан в 1951-м году!!!!!! Бл#!!! В это время еще тов.Сталин прекрасно жил и поживал!!! И никакого жанра «постапокалипсиса» еще не существовало и в помине...

- В общем (автор) очень емко разложил «все сопутствующие» катастрофе явления, которые могут помочь или помешать «выживанию индивидуума». Когда читаешь эту книгу — возникает множество мыслей, но (думаю) я и так уже (несколько сумбурно) изложил некоторые из них... Еще одной (разницей) по сравнению с «более современными собратьями», стало то (что автор) дает описание не только «первого года» после катастрофы, но и последующего десятилетия — очень красочно изобразив все то, что останется от «вечно доминирующего человечества», спустя 5-10 лет после катастрофы.

P.S Я тут совсем недавно купил (с дури) очередную «шибко разрекламированную весчЬ» (которой предрекали место «САМОГО ВЕЛИКОГО ТВОРЕНИЯ» десятилетия... П.Э.Джонс «Точка вымирания» (цикл «Эмили Бакстер»)... По ее поводу я уже высказался отдельно — однако (если) поставить два этих произведения и сравнить... Думаю что «шикарная книга П.Э.Джонс'а, лауреат чего-тотам» от стыда «должна сгореть» прямо на глазах... Это как раз тоже аргумент к вопросу «о вырождении»))

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
1968krug про SilverVolf: Аленка, Настя и математик (Порно)

super!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Витовт про Престон: Сборник "Отдельные триллеры". Компиляция. Книги 1-10 (Триллер)

Как и обещал, выполнил обещанное, приятного чтения!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Утешение для изгнанника (fb2)

- Утешение для изгнанника (пер. Дмитрий Владимирович Вознякевич) (а.с. Лекарь Исаак из Жироны-8) (и.с. Нескучное чтиво) 1.06 Мб, 283с. (скачать fb2) - Кэролайн Роу

Настройки текста:



Кэролайн Роу «Утешение для изгнанника»

СПИСОК ПЕРСОНАЖЕЙ

Жирона

Еврейский квартал

Вениамин, трехмесячный сын Исаака и Юдифи

Даниель, муж Ракели

Исаак, лекарь

Юдифь, жена Исаака

Мириам и Натан, девять лет, близнецы, дети Исаака и Юдифи

Наоми, Лия, Ибрагим, Хасинта и Иона, их слуги

Ракель, вторая дочь Исаака и Юдифи

Юсуф ибн Хасан, 13 лет, ученик Исаака, мусульманин из Гранады

Мордехай, преуспевающий сапожник и банкир, друг Исаака


Собор

Беренгер де Круильес, епископ Жироны

Бернат са Фригола, его секретарь, монах-францисканец

Доминго, сержант охраны епископа Габриель, стражник охраны епископа


Усадьба-финка

Эстеве, управляющий Раймона и Марты

Хустина, 20 лет, их служанка

Марта, жена Раймона Форастера

Пау, 26 лет, сын Марты от первого мужа Грегори

Раймон Форастер, 50 лет

Роже Бернард, 15 лет, сын Раймона и Марты

Санкса, их кухарка


Город

Фауста, служанка в доме Манета

Франсеска, 26 лет, жена Хайме Манета

Хайме, сын Хуаны и Понса Манета

Хуана, жена Понса Манета

Понс Манет, преуспевающий торговец шерстью

Роза, 40 лет, няня и преданная служанка Сибиллы Лавор

Сибилла Лавор, 20 лет, разорившаяся кузина Франсески

Бернада, 50 лет, предсказательница

Гильем де Бельвианес, 35 лет, незнакомец, похожий на Раймона Форастера

Николау Маллол, кафедральный секретарь, христианин, муж Ребекки

Ребекка, старшая дочь Исаака, обращенная в христианство


Гранада

Абдулла, 10 лет, слуга Ибн аль-Хатиба

Фарадж, один из служащих визиря

Ибн аль-Хатиб, секретарь, советник, историк и врач эмира

Мариам, мачеха эмира

Мухаммед V, 16 лет, эмир Гранады

Наследник трона эмира Исмаил, 15 лет, сын Мариам

Наследник трона эмира Кэй, 5 лет, сын Мариам

Ридван, визирь эмира

Госпожа Нур, мать Юсуфа

Зейнаб, 12 лет, сестра Юсуфа

Айеша, 10 лет, сестра Юсуфа

Хасан, 6,5 лет, брат Юсуфа

Наср ибн Умар, учитель Юсуфа, помолвлен с Зейнаб


Путники на дороге

Ахмед, проводник, член частной охраны эмира

Али, спутник Юсуфа в пути

Ибрагим ибн Умар, брат Насра

Джабир, преуспевающий фермер

Мария Амири, хозяйка постоялого двора, возможно, мать Али

Салиме, жена Ибрагима

Эстелла, смотрительница лошадей у Лльейда

Фелип, ее слуга


Умершие

Раймон Лавур, дед Сибиллы

Мателине, жена Раймона Лавура

Сесилия, сестра Мателине

Бернард Лавур, сын Раймона Лавура и отец Сибиллы

Раймунда, сестра-близнец Раймона Лавура

Арнауд, ее муж

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА КАТАРЫ И КАТАРИЗМ

Катаризм как ересь в Каталонии и других областях существовал с начала двенадцатого века до первых десятилетий четырнадцатого. Последний катарский перфект, Гильем Белибасте, был заживо сожжен на костре в 1321 году. После его смерти эта ересь существовать дальше не могла.

В свое время катаризм представлял собой могущественную силу, духовную и политическую, в Окситании (на юге нынешней Франции), в Ломбардии, Тоскане, Каталонии и соседних провинциях, а также во многих других регионах Европы.

События в этой книге происходят в 1355 году через двадцать четыре года после смерти Гильема Белибасте. Однако последствия ожесточенного преследования катаров, именовавших себя Добродетельными или Чистыми (от греческого слова катарос, чистый) длились еще долго после того, как его участники умерли.

Распространение катарской ереси было поразительным явлением, потрясшим католическую церковь и вынудившим ее принимать разнообразные меры для противодействия. Орден проповедников — доминиканцы — был основан, чтобы поддерживать необразованное и зачастую безнравственное местное духовенство. Для надзора за теми областями, где эта ересь утвердилась, была создана инквизиция. Обе эти организации, как и все организации повсюду, существовали долго после того, как их изначальная задача была выполнена: доминиканцы, как религиозный орден, выполняли множество других функций, а инквизиция, как мощное, внушающее страх орудие, не подчиняющееся местной церковной иерархии, выискивала ересь и в деревнях, и в университетах, а также вела слежку за поведением принявших христианство евреев и мусульман после насильственных обращений в конце Средних веков.

Катаризм (как и зороастризм) был дуалистичным, рассматривал мироздание как непрестанную борьбу между равными или почти равными силами, доброй (Добрый Бог) и злой (Злой бог или Сатана). Добро — это дух; зло это плоть. Небо — место духа, земля — плоти. Человек представляет собой дух, заключенный в плоть и стремящийся вернуться на небо. Катары верили в переселение душ как цепь перерождений духа в старании очиститься и слиться с Божественным Духом, Богом, Добром.

Этот путь к небу достигался отречением от пороков плоти через единственное таинство катаров, утешение (consolamentum) до смерти. Оно представляло собой возложение рук уже получившего утешение перфекта, таким образом перфект передавал святой дух новоутешенному. Катары считали, что Иисус, Божий посланник или ангел, передал этот дух четвертому евангелисту, святому Иоанну, и этот дух беспрерывно нисходит от него к ним.

Получив утешение, человек должен был вести чистую жизнь. Это означало полный отказ от секса и от продуктов, связанных с размножением половым путем и плотью — от мяса, яиц, молока. (Рыба дозволялась, поскольку тогда было неизвестно, что икра должна оплодотворяться. Из-за этого многие катары были выявлены путем наблюдения за их питанием.). В довершение всего катарские перфекты не имели права убивать, им не дозволялось иметь богатство, они должны были одеваться просто, не сражаться на войнах и трудиться.

Большинство приверженцев катарской ереси получали утешение перед смертью. Те, кто получал его во время серьезной болезни, но шел на поправку, должны были с этих пор вести чистую жизнь или умирать, обычно от голода, в акте, именуемом Эндура. Поскольку условия чистой жизни для большинства людей были нелегкими, только сравнительно небольшое количество катаров становилось полностью посвященным задолго до возможной смерти. Это была группа перфектов, от которых зависело существование ереси. Поскольку этот акт посвящения снимал все грехи плоти, и поскольку у катаров секс считался злом независимо от того, состояла данная пара в браке или нет, утверждалось, что побочным явлением этой ереси было много сексуальной распущенности в катарских общинах среди тех, кто еще не получил утешения. Этому существует немало подтверждений, как и тому факту, что многие знатные католики-аристократы и члены католического духовенства срочно посылали за перфектом, чувствуя приближение смерти.

Католическая церковь предприняла для подавления катаров так называемый альбигойский Крестовый поход (от названия города Альби во Франции), пообещав, что те, кто нанесет поражение представителям катарской знати, получат отнятые у них земли и богатства. Северо-французские рыцари ответили на это массово, и в последовавшей бойне независимость говорящего на окситанском[1] языке мира была обречена.

Глава первая СИБИЛЛА

Жирона, пятница, 13 марта 1355 года

— Эй, ты! — произнесла молодая женщина, сидевшая верхом на серой кобыле. — Мальчик!

Юсуф перевел восхищенный взгляд с кобылы — маленькой, чуть ли не пони, с изящными копытами и красивой головой — на всадницу, тоже довольно маленькую, заметил он, но закутанную в отороченный мехом плащ, скрывавший ее ноги и голову. Молча нахмурился, ему не понравилось ни обращение, ни тон. Потом после значительной паузы сказал ничего не выражающим голосом:

— Сеньора?

Словно с запозданием осознав свою грубость, женщина раздраженно потрясла головой.

— Извини меня, молодой человек. Сеньор, — сказала она. Сдвинула капюшон чуть назад и улыбнулась. — Можешь сказать мне, как найти дом Понса Манета? Мы, моя подруга и я, приехали издалека. Привратника у ворот не было, а единственный человек, которого мы увидели, кажется, оказался таким же новоприбывшим в этот город, как мы.

— Я могу сделать больше, сеньора, — ответил Юсуф. — Могу проводить вас туда. Мне это по пути.

— Спасибо, — сказала женщина. — Ты пристыдил меня своей любезностью.

Юсуф взял кобылу под уздцы и повел небольшую процессию через площадь у основания холма, на котором высился собор, мимо стены гетто, где он жил.

— Далеко это? — спросила женщина, откинув капюшон и обнажив усталое лицо и массу темных волос в таком беспорядке, словно ее и кобылу принесло в город сильным ветром. — Не ожидала, что сегодня будет так тепло.

— Совсем недалеко, сеньора, и когда дойдем до тени впереди, будет гораздо прохладнее, — ответил Юсуф. — Вы едете с гор?

Она кивнула.

— Когда я выезжала, на северных склонах еще лежал глубокий снег, правда, он уже начинал таять.

Юсуф повел их по изогнутой улице и остановился у крепких деревянных ворот.

— Сеньор Понс живет здесь со своей семьей, сеньора. Позвонить?

Крепкий молодой человек, ехавший позади молодой женщины, спрыгнул, чтобы помочь ей и ее молчаливой спутнице спешиться. Снял багаж со спины осла и сложил его у ворот. Молодая женщина полезла в висевший на поясе кошелек, достала из его скудного содержимого несколько монет и отдала ему. Он поклонился и ушел, забрав с собой осла, мула спутницы и свою лошадь.

Когда Юсуф звонил в колокол, молодая женщина содрогнулась от порыва ветра и снова запахнула плащ.

— Ты очень любезен, молодой человек. Могу я… — Она снова полезла в кошелек, потом взглянула на его осанку, лицо, одежду и превратила это движение в изящный жест в его сторону. — Могу я узнать, кто так любезно помогал мне?

— Меня зовут Юсуф ибн Хасан, сеньора. Я живу в доме врача Исаака. — По выражению замешательства на ее лице мальчик понял, что она пытается определить, кто он такой. — Можно сказать, я ученик из другой страны, изучающий особенности этого королевства.

— А меня Сибилла Лавор, — ответила она. — Я тоже из другой страны и, как ты, приехала издалека узнать, кого или что смогу найти в этой.

— Мадам, — произнесла ее спутница возмущенным тоном.

— Роза, я просто шучу, — ответила Сибилла, повернулась и взглянула прямо на Юсуфа. Глаза ее, серые, как каменные стены города, потемнели, потом она улыбнулась, и они сузились в щелки в форме полумесяца, казалось, в них таятся ее самые сокровенные мысли. — По счастью, — продолжала она уже веселее, — я родственница сеньоры Франсески. Она, вне всякого сомнения, очень мне поможет.

— Тогда вы в превосходных руках, сеньора, — сказал Юсуф.

Калитка в воротах открылась, выглянула неуклюжая, робкого вида служанка, увидела Юсуфа, улыбнулась, потом сделала реверанс молодой женщине.

— Фауста, это сеньора Сибилла Лавор, хочет видеть сеньору Франсеску и сеньору Хуану, — сказал Юсуф со всей изысканностью и утонченностью тринадцатилетнего. Поклонился молодой женщине и поспешил в дом врача к обеду.


— Дорогая сеньора Сибилла, — сказала, поднимаясь, сеньора Хуана. — Очень рада видеть вас здесь в добром здравии. А сеньора Мателине? Я знаю, вы можете сообщить нам только печальные новости…

— Да, — отрывисто сказала Сибилла, ее холодные глаза и лицо ничего не выражали. — Бабушка умерла в день Сретения, перед смертью она велела мне срочно ехать к вам.

— Тогда сядьте к огню, немного отдохните, — сказала сеньора Хуана. — Вы, должно быть, устали.

Сибилла села в резное кресло с мягкой обивкой, почувствовав себя так, словно сбросила громадное бремя. Молодая женщина не знала, как ее здесь примут. Она была единственной дочерью двоюродного брата Франсески Бернарда, но Франсеска была лишь снохой сеньоры Хуаны. Сибилла с Франсеской до сих пор едва слышали друг о друге и, разумеется, ни разу не встречались. Однако сеньора Хуана, казалось, была искренне довольна ее внезапным появлением в обеденное время вместе с выросшей в деревне служанкой и с намерением оставаться неизвестно как долго. Небольшой огонь в камине согрел озябшую в конце пути Сибиллу, откуда-то поблизости доносился запах жарящегося с травами ягненка.

— Мне здесь очень нравится, — вот и все, что она смогла ответить. — С вашей стороны очень любезно принять меня.

— Ну что вы, — сказала сеньора Хуана. — Я буду рада вашему обществу, и Франсеска, уверена, тоже.

— Знаете, мы ни разу не встречались, — сказала Сибилла. — Мать Франсески, Сесилия, и моя бабушка, Мателине, были сестрами. Но когда Сесилия родилась, бабушка уже была замужем. Во всяком случае, она так говорила. А потом Сесилия вышла замуж и переехала на Мальорку задолго до моего рождения.

— На Мальорке наш сын Хайме познакомился с ней, — сказала Хуана. — Пока не встретилась с вашей бабушкой, я думала, что ваша семья жила там в течение многих поколений. Но Франсеска никогда не говорит о своей семье. Это не такая уж редкость. Однако она очень милая женщина, очень ласковая, и мой сын обожает ее. — Промелькнувшее на лице выражение стерло приятную улыбку. — Это еще одна причина того, что мы рады вас видеть. Франсеска нас слегка беспокоит. Она робкая, нервная и не выносит долгого одиночества.

— Франсеска больна? — спросила Сибилла.

— Нет, не больна, — сдержанно ответила Хуана. — По-моему, вполне здорова. Дело в том, что она находит этот мир… э… неприятным. Надменный лавочник или дерзкий слуга могут сразу же вызвать у нее слезы. Хайме — мой сын — проводит с ней столько времени, сколько может, здесь или у нее в гостиной, но у него есть свои обязанности. Думаю, вы будете для нее большой поддержкой.

— Постараюсь всеми силами, сеньора Хуана, — сказала Сибилла. — Хотя не могу представить никого более любезного и доброжелательного, чем вы.

— Я ее свекровь, — сухо сказала Хуана. — Франсеска считает, что должна жить согласно уровню достоинств, который я — совершенно непреднамеренно — установила. Если б она не потеряла ребенка, которого носила в прошлом году — будто я сама не теряла нескольких — положение вещей могло быть совершенно иным, но теперь ей кажется, что она подвела нас всех. Глупое дитя, мы только заботимся о том, чтобы они с Хайме были счастливы. Но о чем я говорю? Вы, должно быть, очень устали и проголодались с дороги.

— Признаюсь, сеньора Хуана, этот соблазнительный запах с кухни заставил меня почувствовать, как я голодна, — сказала Сибилла.

— Замечательно, — сказала Хуана. — Если принесете в наш дом хороший аппетит, как и приятные манеры, все будут этому очень рады. Наша кухарка огорчается, если мы не оцениваем ее усилий. Фауста готовит для вас комнату, — добавила Хуана. — Должно быть, уже все сделано. Когда смоете дорожную пыль, мы пообедаем, а потом можете отдыхать, сколько угодно. Ужин будет, когда пожелаете. Я послала мальчика вывести Понса из кабинета, оторвать отсчетов. Хайме только что вернулся, и, думаю, сеньора, Франсеска присоединится к нам с минуты на минуту.

— Прошу вас, сеньора Хуана, — сказала Сибилла с некоторым беспокойством. — Не называйте меня сеньорой, особенно здесь, в Жироне. Я не имею на это права, и это будет смущать меня. Поскольку я даже младше вашей снохи, не могли бы вы называть меня просто Сибиллой? Мне так будет гораздо удобнее.

— Прошу прощения, — сказала Хуана. — Должно быть, вышло недоразумение. На расстоянии истина прискорбно искажается, так ведь? Стану звать вас Сибиллой, как если б вы были моей дочерью.

Она обняла молодую женщину и повела в отведенную ей комнату, где был затоплен камин, и на покрытом мрамором туалетном столике стояла теплая вода для умывания.


— Ну, дорогая моя, какова наша гостья? — спросил Понс Манет, входя в гостиную жены.

— Очаровательная, — сказала Хуана, — простая и, думаю, умная, но с превосходными манерами. Сказала, не хочет, чтобы ее называли «сеньорой Сибиллой».

— А почему? — спросил Понс. — Будь я знатным, то требовал бы, чтобы тебя называли «сеньорой».

— И не обращал бы внимания на то, как обращаются к тебе, — сказала с улыбкой его жена. — Она крохотная, меньше Франсески, и у нее тонкий, изогнутый нос, созданный для того, чтобы свысока смотреть на тех, кто занимает более низкое положение.

— Она так на них смотрит?

— Наверняка могла бы, — ответила его жена. — Но не делает этого. Она напоминает мне грациозную кошку, очень умную, решительную и совершенно очаровательную. Понс, она мне очень нравится. Я рассказала ей о Франсеске.

— Что ты рассказала о ней? — послышался от двери неприязненный голос.

— Хайме, — сказала Хуана. — Спасибо, что пришел рано к обеду. Я сказала гостье, что Франсеска, оставаясь одна, становится нервозной, меланхоличной, и ей будет очень кстати подруга ее возраста.

— Уверена, что это все?

— Что еще можно было рассказать? Еще я сказала ей, что ее родственница очень милая, и мы все ее любим.

— А что сказала она?

— Спросила, не больна ли Франсеска. Я ответила, что нет, она сказала, что рада этому и что запах жарящегося ягненка пробуждает у нее сильный аппетит, поэтому я отправила ее умыться и переодеться.

— Мама, не может быть, — сказал Хайме.

— Разумеется, гораздо более вежливо с обеих сторон, но мы были в полном согласии. Она не хочет, чтобы ее называли сеньорой. Видимо, в письме, которое написала тетя Франсески, была ошибка. Она извинилась.

— Я рад этому, — сказал Хайме. — Не могу представить себе изнеженную даму, целый день бездельничающую и постоянно жалующуюся.

— Она не такая, — сказала Хуана. — Франсеска будет сегодня обедать с нами?

— Не знаю, — ответил Хайме. — Она нервничает из-за знакомства с Сибиллой, точнее, из-за твоего знакомства с ней. Боится, что она тебе не понравится, и ты будешь винить ее за появление Сибиллы в нашем доме, потому что она ее родственница. Сколько Сибилле лет?

— Суди сам, дорогой, — ответила его мать. — Вот она идет и, если не ошибаюсь, вместе с Франсеской.


Франсеска лениво поковыряла жареных рыбок величиной с ее мизинец, объела немного нежного мяса с косточек и отставила остальное. Понс положил ей на тарелку порцию жареного ягненка, и она уставилась в нее так, словно кто-то положил перед ней большой камень.

По другую сторону стола Сибилла поглядела на рыбу.

— Такой у нас в горах не увидишь, — сказала она.

— Неудивительно, — сказал Понс. — Это морские рыбки, замечательный деликатес. Их не каждый день можно найти на рынке. Их ешь целиком, — добавил он, испугавшись, что гостья станет обгладывать сардинок, как его сноха.

— Наша кухарка, должно быть, знала, что вы приедете, — сказала Хуана. — Сказала, что сегодня утром птички проснулись рано, и по случаю весны отправилась на рынок как раз в то время, когда привозят рыбу. Нужно быть там первой, чтобы найти их.

— Вы можете поехать к морю, — сказал Понс.

— И встретить там пиратов, шторма и…

— Они замечательные, — перебила Сибилла. — У нас в реках водится превосходная форель, но она не такая вкусная. Печально, что где бы ни жил, ты не получаешь замечательных вещей, которые есть у других. Разумеется, и они не получают тех замечательных вещей, какие есть у тебя. В нашей местности есть что-то такое, благодаря чему сыры получаются очень вкусными, — продолжала она, — правда, соседи, которые путешествовали, говорят, что вина у нас посредственные.

— Дело в том, что воздух и земля во всех местах разные, — сказал Хайме, заинтересовавшийся тем, что говорила родственница его жены. — Франсеска часто говорила, что масло и вино на Мальорке — если и не лучше наших — то, во всяком случае, сильно отличаются от них.

Франсеска покраснела.

— Это так, — сказала она. — У масла вкус свежей оливы. Оно очень вкусное с рисом, турецким горохом и овощами. Но вино, пожалуй, я предпочитаю здешнее.

— В следующий раз, когда кто-нибудь из знакомых поедет за товарами на Мальорку, нужно будет попросить его привезти бочонок масла, — сказала Хуана. — Судя по описанию, оно превосходное.

— Мама, я не хочу, чтобы вы делали это только для меня, — сказала Франсеска с расстроенным видом.

— Франсеска, я совершенно эгоистично думала о себе. Хочу попробовать это масло, потому что вряд ли поеду на Мальорку. И думаю, дорогая моя, кухарка будет очень рада. Я живу в страхе, что она отправится жить к своим преуспевающим вдовым сестрам в Фигуэрес, — сказала Хуана Сибилле. — Стряпает она превосходно, таких найти очень трудно.

— Так, должно быть, повсюду, — сказала Сибилла. — Один наш сосед ездил на Мальорку, чтобы найти кухарку. Слышал, что там много отличных.

— И добился своего? — заинтересованно спросил Понс.

— О да. Кухарка была замечательная. Но сказала, что не может жить среди чужаков, и уехала обратно. А много здесь нездешних, как я? — спросила Сибилла, когда Понс перестал смеяться. — Или люди будут таращиться на меня, будто я какое-то диковинное существо, каких можно увидеть на ярмарке?

— Мы привыкли к чужакам, — охотно ответила Хуана. — Особенно к тем, которые говорят, как мы, хотя и несколько странно. Но, уверяю, когда впервые пойдем к мессе, люди в соборе будут вытягивать шеи, чтобы посмотреть на вас. Любопытства у нас, пожалуй, не меньше, чем в любом другом месте.

— Однако, думаю, это дружелюбное любопытство, — сказал Хайме. — Никто не найдет вас странной. В конце концов у нас есть несколько священников и клириков из Валенсии, — добавил он, — которая дальше отсюда, чем Фуа.[2]

— Хочу слегка возразить, — добродушно сказала Сибилла. — Первый человек, которого я встретила, въехав в город, уставился на меня так, будто никогда не видел такого странного существа. Я спросила его, как найти ваш дом, а он повел себя так, словно никогда не бывал в этом городе. Покачал головой и ответил, что слышал ваше имя, но где находится дом, не знает. Это был рослый мужчина, — добавила она, — очень любезный, приятный, разве что мало сведущий, на великолепной вороной лошади. С ним был молодой человек, который, видимо, при желании мог бы ответить на мой вопрос. Но такого желания, очевидно, у него не было, поэтому он не раскрыл рта.

— У него светло-каштановые волосы, вытянутое лицо и крепкий подбородок? — спросил Хайме. И говорит он, словно житель Льейды?

— Да, — ответила Сибилла, — только я не знаю, как говорят в Льейде. Но говорил он не так, как все за этим столом.

— Это сеньор Раймон, — сказал Хайме. — И с ним, наверно, был его сын Пау. Он очень приятный человек. Но довольно застенчивый, особенно перед красавицами.

Глава вторая РАЙМОН

ПЕРВЫЙ СОН

Он стоит в холодном, темном ущелье, все серо и черно: серые скалы, голые черные деревья, серое небо, серые листья, цепляющиеся к его ступням. Ветер воет ему в уши. Нужно бежать. Если он не побежит, некий ужас настигнет его. Он пытается, но слабые ноги отказываются его нести; скалы под ногами острые, крутые. Он не может перелезть через них. Даже если б он мог двигаться, то, что мчится к нему сзади вместе с ветром, слишком ужасно, чтобы оглянуться и взглянуть на него. Он садится на корточки, обхватывает руками колени, до отказа пригибает голову и ждет конца.

1

Среда, 25 марта

Раймон Форастер, подъехав к воротам врача Исаака, застал сцену почти полного хаоса. Где-то поблизости в отчаянии и ужасе вопил младенец, обнаружив, что проснулся и голоден. Шума добавляли голоса взрослых, более громкие, но не такие пронзительные. Раймон снова стал звонить в колокол, громко и долго.

Голоса взрослых смолкли. Младенец, очевидно, добившийся своей цели, прекратил крик. Раймон услышал негромкое бормотание, шарканье ног по камням двора и, наконец, звук открываемых ворот.

— Хозяина сейчас видеть нельзя, — сказал человек, преградивший вход.

Раймон огляделся, решая, что делать дальше. По правую сторону от него вздымался трехэтажный дом с мезонином. Прямо перед ним было двухэтажное крыло поменьше, слева стена ограды. Несмотря на весь шум, который он слышал, двор, лестницы и коридоры были безлюдны. Прежде чем он решил, о чем еще спросить, дверь на первом этаже прямо напротив него распахнулась.

— Ибрагим, кто это?

— Не знаю, сеньор.

— Ну, так спроси и узнай, — раздраженно сказал врач.

— Я Раймон Форастер, — сказал приехавший, слегка повысив голос. — Приехал проконсультироваться с твоим хозяином. Но если сейчас трудное время…

— Всякое время можно назвать трудным — философски сказал врач, уверенно шагая через двор, несмотря на слепоту.

— Сеньор, этот стул, — встревоженно сказал Ибрагим.

Исаак остановился.

— Какой стул? — спросил он, осторожно вытянув руку, затем подвинул ногу вперед, пока она не коснулась края массивной скамьи. — Ибрагим, все сошли с ума? Есть еще какие-то препятствия во дворе? Извините, сеньор Раймон. Жена недавно подарила мне сына, и все в доме ведут себя так, словно мы не осчастливлены, а близится конец света. Безопасно вести сеньора Раймона в гостиную?

— Я провожу его, — сказала маленькая служанка, сбежавшая по лестнице, ведущей из центральной части дома во двор.

— Спасибо, Хасинта, — сказал врач. — И, пожалуйста, предупреди меня, если на дороге стоит еще что-то.

Когда эти двое мужчин уютно уселись у приятно горящего камина, Исаак обратился к новому пациенту.

— Ну, сеньор Раймон, что заставило вас ехать ко мне в такую даль?

— Вы знаете, кто я?

— Пожалуй, нет. Знаю только, что семья с этой фамилией унаследовала превосходный участок земли неподалеку от Сант-Марти, и подумал, что, возможно, вы глава этой семьи.

— Это так. Хотя, собственно, земля принадлежит моей жене Марте. Она унаследовала ее от дяди, и для нас это было большой удачей. Должен извиниться за то, что вас побеспокоил, особенно сейчас, — нерешительно продолжал он. — Но я много слышал о вашем врачебном мастерстве. Раньше я вас ни разу не видел, как вы понимаете, но мы, как правило, очень здоровая семья.

— За это не нужно извиняться, — сказал врач.

— Согласен. Обычно нас пользует приятный травник, живущий поблизости, только его лекарства…

— Сеньор Раймон, давайте поговорим о вашей проблеме, прежде чем обсуждать его лекарства. Мои ведь могут оказаться не лучше.

— Проблема у меня простая. Мне трудно заснуть, — сказал Раймон.

— Обычно с этим можно справиться. Давно страдаете от этого?

— Эта зима была холодной, как всем известно, под конец ее, чуть больше месяца назад, я надолго слег с простудой и кашлем. Кашель до сих пор беспокоит меня по ночам и не дает заснуть.

— Это все?

— Ну, недавно — в последние недели две — это становится хуже.

— Кашель?

— Нет. Сон. Или бессонница. Когда засыпаю, мне снятся беспокойные сны. Я просыпаюсь и, когда засыпаю снова, сны продолжаются, становятся хуже, в конце концов я бываю вынужден подниматься в темноте и холоде, спускаться в кухню и разводить огонь. Сеньор Исаак, я не могу жить так дальше.

— Мне приходилось иметь дело с такими случаями, — спокойно сказал Исаак. — Причины бывают разные, но обычно какая-то причина есть.

— Как это понять?

— У вас есть особые беспокойства о себе или о семье?

— Нет, — с недоумением ответил Раймон. — Никаких.

— О деньгах?

— Совершенно не беспокоюсь. Наши дети, тот и другой, вполне обеспечены, поскольку сын Марты, Пау, получил в наследство от отца ферму неподалеку от Льейды. Ферму он сдает в аренду, так как предпочитает жить с нами, но это значительная собственность. Мы счастливая семья.

— Может быть, страдаете от страхов или преступлений, которые тяготят вашу совесть? Мы одни, и то, что вы скажете, не выйдет из этих стен.

— Тут почти нечего говорить. Я обыкновенный счастливый человек, определенно более счастливый, чем того заслуживаю. Приехал из-под Льейды, женат на замечательной женщине — помимо того, что оказалась наследницей, она во всех отношениях исключительна, уверяю вас — и очень доволен жизнью. Как я уже говорил, мой пасынок Пау и сын Роже Бернард живут дома. У нас бывают обычные проблемы — слишком много или мало дождей, какое-то из животных заболеет — однако наша ферма продуктивная, и денежных затруднений у меня нет.

— Нет никаких беспокойств? Не обходились ли дурно с соседом, который мог обидеться на вас? Никто из детей не заставляет вас тревожиться? Не работаете так усердно, что потом не можете отдохнуть?

— Ничего подобного нет. Я покладистый человек, сеньор Исаак, жена ласковая, умная, дети доставляют нам обоим большую радость. Я могу желать хорошей жены старшему сыну — он был помолвлен с замечательной девушкой, но она умерла до того, как они смогли пожениться — но, помимо этого, меня ничто не тревожит. Преднамеренно я не причинил вреда никому из мужчин — или женщин. Мелкие проступки на моей совести не того рода, чтобы нарушать сон.

— Тогда одну минутку.

Врач поднялся, подошел к двери. Позвал: «Ракель!» и вернулся на место.

Вскоре дверь открылась, и в комнату вошла девушка.

— Это моя дочь Ракель, — сказал врач. — Мои глаза, временами, когда меня охватывает лень, и ноги. Дорогая, можешь принести обычный сироп от кашля и среднюю травяную смесь для сна? Думаю, в количестве на три недели?

— Конечно, папа.

— Если то, что вы говорите о своих обстоятельствах, правда, то, видимо, страдаете от последствий болезни. Зимние холода могут серьезно вывести телесные жидкости из равновесия. К сожалению, некоторые снотворные смеси, кажется, ухудшают это состояние. То, которое я даю вам, не должно иметь такого действия.

— Я пробовал несколько смесей, — сказал Раймон, — и особого облегчения не получил.

— Попробуйте эту; кроме того, имейте в виду, что для хорошего сна нужно следить за питанием. У меня есть два предложения. Добавьте к своему столу побольше свежих трав с каким угодно соусом. И поменьше ешьте на ночь. Обедайте плотно, но потом ограничивайтесь легкой, быстро перевариваемой пищей. На ужин рекомендую суп, пшеничный хлеб, сушеные фрукты, немного вина, а затем чашку травяной смеси, которую принесет Ракель. Она объяснит, как ее нужно готовить. А если начнете кашлять, добавьте сиропа в небольшое количество воды и выпейте. Это смягчит горло. Навестите меня через неделю-другую — хотя бы с целью сказать, что вам лучше.

Проводив нового пациента, Ракель вошла и устало села.

— Папа, я вернулась.

— Хорошо. Теперь расскажи, как он выглядит.

— Это крупный человек, но совсем не толстый. У него густые каштановые волосы и вытянутое, довольно свирепое лицо с впалыми щеками — он больше похож на северянина, чем на местного жителя. Но, говорят, он чужак.

— Он из Льейды. Льейда не на севере, дорогая моя. И меня больше интересует, выглядит он больным или нет.

— Извини, папа, не подумала. Но он действительно выглядит так, будто приехал с севера — из Франции или из тех краев. Кажется крепким, здоровым, хотя бледен, под глазами у него темные круги, будто мало спит, — сказала Ракель. — Уходя, он шел более упругим шагом, чем когда входил. Видимо, ты облегчил ему душу.

— Я рад этому, — сказал Исаак. — Думаю, он странный пациент. Как твоя мать?

И они вернулись к той теме, которая занимала весь дом в течение последних двух недель.


А в епископском дворце искусный, знающий свое дело францисканец, секретарь его преосвященства, человек смиренной наружности, но обладающий большой властью в делах епархии, тихо вошел в кабинет епископа.

— Ваше преосвященство, пришла депеша из Кальяри от Его Величества.

— Не стой там с важным видом, Бернат, — отрывисто сказал Беренгер де Круильес, епископ Жироны. — Читай.

Секретарь сломал печать, просмотрел сопроводительное письмо, затем достал из пакета содержимое.

— Его Величество посылает вам перевод письма, полученного от Мухаммеда Пятого, эмира Гранады. Читать все?

— Начни с письма эмира. Потом скажи, что Его Величество о нем думает и чего хочет. Потом я прочту его сам, дабы удостовериться, что ты ничего не напутал.

— Хорошо, ваше преосвященство, — ответил Бернат, приподняв бровь. — «Его Императорскому Величеству Пере, графу Каталонии, королю…».[3]

— Титулы и пожелания можешь пропускать.

— Хорошо, ваше преосвященство. «Ваше королевское Величество, очевидно, помнит, злополучную смерть Хасана Альгараффы, человека столь же мудрого, сколь доблестного и благородного, родственника нашего царственного отца, Юсуфа, да смилуется Бог над его душой. Хасан погиб семь лет назад, во время прискорбных волнений в Валенсии. В то время Хасан был эмиссаром нашего двора к Вашему Королевскому Величеству. Мы полагали, как, видимо, и Ваше Королевское Величество, что сын нашего родственника, Юсуф ибн Хасан, погиб вместе с отцом. Однако недавно путешественник, человек незначительный, но известный нам как честный, привез нам новость, представляющую для нас интерес. Если этого человека не обманули, то, кажется, сын Хасана уцелел во время трусливого нападения на его отца и, испытав множество опасностей и трудностей, достиг двора Вашего Величества. Затем нам сообщили, что он до сих пор там.

Мы пишем, чтобы выяснить, какое положение наш любимый родственник занимает при арагонском дворе, и по какой причине его так долго там задерживают. Он и его отец были очень близки сердцу нашего царственного отца, как и нашему. Для нас будет большим утешением в утрате Хасана увидеть вновь его сына». Дальше следуют обычные пожелания, — сказал секретарь.

— Бернат, это очень искусно составленное письмо, — сказал епископ. — Хоть новый эмир Гранады молодой человек, он кажется очень мудрым.

— Или у него есть мудрые советники, которые составляют ему письма, ваше преосвященство, — сухо сказал Бернат са Фригола.

— Бернат, ты недооцениваешь его достоинства. Нужно обладать большой мудростью, чтобы принять совет того, кто, хоть и мудрее тебя, обладает меньшей властью.

— Интересно, когда он узнал о Юсуфе, — сказал Бернат.

— Наверняка, когда этот плут был на Сардинии, а потом в Валенсии по пути домой, — сказал Беренгер. — С тех пор прошло несколько месяцев. Должно быть, эмир долго размышлял, поднимать этот вопрос или нет.

— Письмо кажется умеренно дружелюбным, — сказал Бернат.

— Его можно истолковать так, — сказал Беренгер, — но можно и как вызов, В конце концов Юсуфа можно было отправить ко двору как раба, что не улучшило бы отношений между двумя королевствами. Я слышал, юный Мухаммед еще более склонен поддерживать Педро Кастильского, чем его отец. Что пишет Его Величество?

— Спрашивает о своем подопечном и выражает желание узнать ваше мнение относительно письма эмира, — ответил Бернат. — В ближайшее время.

— Тогда нам нужно сесть и написать ответ, — сказал Беренгер.

2

— Дождь кончился, — сказала наутро Сибилла, отворачиваясь от окна, где смотрела в прорези ставней. — Я боялась, он затянется на несколько недель. Франсеска, пошли, прогуляемся. Наверняка есть дела, которые мы можем выполнить для сеньоры Хуаны.

Ее родственница отложила шитье и подняла взгляд.

— Вот видишь. Вышло солнце, — сказала Сибилла, распахивая ставни. — Для марта день замечательный.

— Холодно, — сказала Франсеска.

— Потому что неподвижно сидишь все время. Если будем двигаться, быстро согреешься. Иди, возьми шаль, а я тем временем спрошу, можем ли мы сделать что-то полезное.

И, поднятая с места силой решительности Сибиллы, Франсеска пошла в свою комнату за шалью.

— Я никогда не бывала в лавке шорника, — сказала Франсеска. — По-моему, женщине заходить туда очень странно.

— Не понимаю, почему, — сказала Сибилла. — Мы ездим верхом, у наших лошадей есть седла и уздечки, почему нам не следует интересоваться, хорошо ли они изготовлены? Да и все равно, нам ничего не нужно узнавать; мы лишь передаем сообщение от сеньора Понса.

С этими словами Сибилла быстро вошла в лавку, Франсеска последовала за ней. Кивнув в знак приветствия, Сибилла изложила четко и убедительно пожелания сеньора Понса относительно новой уздечки. Шорник улыбнулся и кивнул; Франсеска молча стояла у прилавка, глядя на образцы кожи и украшений.

— Сеньора, вы будете гораздо более требовательной, чем сеньор Понс, — спокойно сказал шорник. — Он просто говорит мне: «Пере, сделай то, что считаешь наилучшим, ты разбираешься в сбруе лучше меня», и я делаю все возможное. Я сделаю ему превосходную уздечку. Вот увидите, сеньора. Он очень покладистый человек.

— Кто, Пере? — послышался голос от двери.

— Сеньор Понс, — ответил шорник. — Добрый день, сеньор Николау. И вам, сеньор Пау. Денек замечательный, правда?

— Если не считать того, что я вымок под дождем, въезжая в город, то да, — ответил широкоплечий молодой человек с черными волосами и приятной улыбкой.

— Сеньора Франсеска, — сказал Николау. — Я не разглядел вас в этом тусклом свете. Что привело вас в лавку шорника?

От этого вопроса Франсеска лишилась дара речи.

— Боюсь, что я, — ответила Сибилла. — Я ее родственница, выполняю поручение сеньора Понса относительно превосходной уздечки. А вы, — обратилась она к широкоплечему молодому человеку, — тот человек, который не знает, где живет сеньор Понс.

— Ерунда, Пау, — сказал его друг. — Само собой, знаешь.

— Прошу прощения, сеньора, — сказал Пау, пораженный этой внезапной нападкой. — Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Уверяю вас, — сказала Сибилла, — скоро поймете. Вы обещали нанести нам визит. А теперь нам нужно идти, так ведь, Франсеска?

— Да, конечно, — сказала та и быстро вышла из лавки.

— Очень рада, что мы вышли оттуда, — сказала Франсеска. — Пошли прямо домой.

— Зачем? — спросила Сибилла. — Светит солнце, на открытом воздухе красиво. Мы никому не потребуемся, по крайней мере в течение часа. Я бы хотела спуститься к реке. Думаю, она совсем не похожа на те речки, к которым я привыкла. Пошли, Франсеска, кто нам запрещает?

— Что подумает Хайме? — спросила Франсеска.

— Я не раз слышала, как он тебе говорил, что нужно почаще бывать на воздухе. Хайме будет доволен.

Это было совершенной правдой, и Франсеска пришла в замешательство.

— Всякий раз, когда выхожу из дома, меня останавливают люди. Здороваются, задают вопросы, а я не знаю, что отвечать.

— Ты знаешь этих людей? — спросила Сибилла. Бледная Франсеска с жалким видом кивнула. — Тогда твоя проблема решена. Представь меня им, и я буду темой разговоров. Ну — где река?

— Ты должна знать, где, — сказала Франсеска.

— Откуда? После приезда я почти не выходила из дома.

— Вот дорога к самому красивому мосту.

— Тогда давай посмотрим на него, пока светит солнце, — сказала Сибилла и пошла в указанном направлении.

Вскоре Франсеска неожиданно остановилась.

— Сибилла, подожди, пожалуйста, — сказала она слегка смущенно. Перед ними стояла высокая женщина с загрубелым лицом, одетая в грубое, но приличное темное платье, на плечи ее была наброшена черная шаль. Седеющие волосы были повязаны косынкой, как у большинства крестьянок. «В общем, — подумала Сибилла, — она выглядит слишком обыденной, чтобы заставить Франсеску внезапно остановиться». Потом женщина обратила взгляд на нее.

Глаза этой женщины, представляли собой озерца тьмы, излучающие блеск и при этом проникали самым беспокойным образом в мысли и чувства всех, находящихся поблизости. Сибилла содрогнулась и повернулась к родственнице.

— Сеньора Франсеска, — заговорила незнакомка, — я так давно вас не видела, что стала бояться, не больны ли вы. Почему бы не зайти ко мне? Не сегодня, боюсь, меня не будет дома, но, может быть, завтра. Возьмите с собой свою очаровательную подругу.

При звуках этого грубого голоса, разительно отличающегося от обычно мягкой речи горожан, у Сибиллы возникло желание полнее закрыть лицо вуалью. Она снова повернулась к родственнице.

— Сибилла, это знакомая, которая очень помогала мне в прошлом, — сказала Франсеска так, словно слова вытягивали из нее. — Сеньора Бернада.

— Очень приятно, — негромко сказала Сибилла с чем-то средним между поклоном и реверансом.

Сеньора Бернада ответила тем же, потом повернулась и постучала в ближайшую к ним дверь.

— Пошли к реке, — сказала Франсеска.

— Кто эта женщина? — спросила Сибилла. — Я не поняла по твоему представлению, ценная ли она знакомая или заимодавица, которую ты не смеешь оскорбить, — добавила она со смехом.

— Нет-нет, — ответила Франсеска. — Ни то ни другое. Она… она очень мудрая женщина. Знает тайны. Может предсказать, что произойдет, и готовит меня к встрече с этим. Не знаю, что делала бы без нее. Только она не из нашего сословия, и кое-кто относится к ней неодобрительно.

— То есть гадалка? — спросила Сибилла.

— Не такая, как ты думаешь! — ответила Франсеска с таким одушевлением, какого Сибилла у нее еще не замечала. — Не обычная ярмарочная шваль, которая выманивает деньги у легковерных; она вдумчивая и очень мне помогает. Только не говори Хуане, Хайме или моему тестю, что я видела ее, они очень сердятся, когда я вижусь с ней.

— Ты ей платишь?

— Не очень много, — ответила Франсеска. — Не больше, чем они платят врачу, который приходит осмотреть меня и не приносит совершенно никакой пользы. Бернада знала, что потеряю ребенка, — прошептала она Сибилле, — подготовила меня, и это не стало особенно сильным потрясением. Но я должна повидаться с ней снова. Пойдешь со мной? Одну меня не отпускают, несмотря на то, что я замужняя женщина, — добавила она возмущенно.

— Откуда она? — спросила Сибилла.

— Не знаю, — ответила Франсеска. — Откуда-то из деревни. Вдова. Когда муж умер, приехала в город зарабатывать на жизнь.


— Ваше преосвященство, я спешил к вам, как только мог, — сказал Исаак позднее в тот же день. — Что вас беспокоит?

— Это не связано ни с моим, ни с чьим бы то ни было здоровьем, — ответил епископ. — Послушайте, что мне пишет Его Величество.

— Письмо от Его Величества? — с беспокойством спросил Исаак. — Касающееся общины?

— Когда выслушаете, все поймете. Прочти нам его, Бернат, — попросил Беренгер.

И Бернат прочел вслух письмо от эмира Гранады Мухаммеда Пятого графу-королю Арагона Пере.

— Это должно было случиться, — сказал Исаак. — Мир не столь велик, чтобы весть о том, что Юсуф уцелел, не достигла Гранады, Ему нужно будет вернуться. Но мы будем очень скучать по нему.

— Особенно вы, — сказал Беренгер. — Однако Его Величество может спросить эмира, нельзя ли оставить Юсуфа здесь. Подождем, посмотрим, что будет. Думаю, будет лучше всего, если никто, кроме нас троих, не будет знать об этом. Мальчику ничего не говорите.

— Согласен, — сказал Исаак. — Так будет лучше всего.


Однако, покинув дворец епископа, Исаак вместо того, чтобы вернуться домой, отправился к своему другу Мордехаю, превосходному сапожнику, ставшему благодаря доходам от своего дела преуспевающим банкиром.

— Исаак, — сказал Мордехай, — очень рад вас видеть. Я с удовольствием услышал сегодня утром, что ваш маленький сын как будто прекрасно себя чувствует.

— Да, верно, — сказал Исаак. — Вениамин, кажется, крепок и полон жизни, если мне позволительно так говорить.

— А что привело вас сюда? — спросил Мордехай. — Или вы просто бежите от мира женщин и младенцев?

— Я привык к нему, — ответил со смехом Исаак. — Но я здесь по особому делу. Пришел попросить вас — или кого-нибудь из ваших — о любезности. Мне нужно написать письмо, и я не хочу, чтобы кто-то из моих домашних знал о его содержании. Мордехай, я не могу никому доверять больше, чем вам.

— Это письмо…

Мордехай не договорил.

— Друг мой, там совершенно нечего стыдиться, — сказал Исаак, следуя ходу мыслей своего друга. — Просто не хочу, чтобы моя семья понапрасну беспокоилась из-за события, которое может не произойти. Сейчас вы все поймете.

— В таком случае я напишу письмо сам, — сказал Мордехай. — Мой секретарь очень сдержан, особенно в том, что касается финансовых дел, но, боюсь, если тут что-то другое…

— Другое.

— Тогда у него может возникнуть искушение рассказать кому-нибудь из друзей. У меня приготовлены очиненные перья и свежие чернила, мне нужно самому сделать кой-какую работу. Сейчас возьму чистый лист, и можно будет начать. — Мордехай отодвинулся назад вместе со стулом, и врач услышал, как он шелестит бумагами. — Ну, вот. Я готов.

— Письмо адресуется выдающемуся врачу Низиму из Монпелье, — сказал Исаак. Подался вперед и стал неторопливо диктовать: «Мой досточтимый друг, наконец я пишу ответ на ваше письмо относительно вашего сына Амоса. В то время он искал место помощника в надежде попрактиковаться в своем мастерстве и, возможно, узнать новые приемы и методы у другого врача. Так вот, мой уважаемый Низим, кажется, что я скоро буду остро нуждаться в помощнике. Давно планируемое бракосочетание моей дочери должно состояться через полтора месяца. Она уйдет со своими познаниями в новый дом, а мой юный друг Юсуф, видимо, может вернуться к своей семье.

Если ваш сын все еще ищет это место и если он хотя бы вполовину так искусен, как его отец, город и мои пациенты будут довольны его присутствием. Незначительного осложнения, которое вызвало у него желание покинуть родной город, я касаться не стану. Такое случается и зачастую служит полезным уроком».

Исаак умолк и ждал, когда перо перестанет скрипеть по бумаге.

— Закончить письмо обычными пожеланиями? — спросил Мордехай. — Или хотите добавить еще что-нибудь?

— Думаю, этого достаточно, — ответил Исаак. — Я очень благодарен вам за готовность вернуться для друга к работе своего детства.

— В детстве почерк у меня был лучше, — сказал Мордехай, бросив критический взгляд на то, что написал. — Только не понимаю, почему вы не хотите, чтобы другие узнали об этой просьбе. Это правда, что Юсуфа отсылают? Я думал, Его Величество дал ему разрешение жить в этом королевстве, сколько он захочет.

— Дал. Юсуфа не отсылают; по-моему, эмир узнал, что он жив, и требует его возвращения. Однако для меня тут многое пока неясно.

— Мальчик знает?

— Нет, — ответил Исаак. — Пока окончательно не решено, что Юсуф должен уехать, и я не хочу, чтобы он беспокоился из-за этой возможности.

3

Следующее утро было ветреным, шел сильный дождь, потом он сменился хмурым небом и пронизывающим холодом. К удивлению Сибиллы, едва окончился завтрак, Франсеске очень захотелось отправиться на поиски ткани для нового платья, и, возможно, заказать пару перчаток.

— Франсеска, на улице очень сыро и холодно, — сказала Хуана.

— В четырех стенах мне будет холоднее, — угрюмо возразила она. — Сибилла, пойдешь со мной?

— Конечно, — ответила Сибилла, думая о своих сапогах, единственной паре, и о том, как они промокнут. — Я бы не желала ничего лучшего. Возьмем с собой Розу?

— Если хочешь, — сказала Франсеска, бросив на нее многозначительный взгляд.

— Хочу, — сказала Сибилла. — Она будет хотя бы носить свертки, и ее совет зачастую бывает ценен. Через минуту мы будем готовы.

Как только Франсеска вышла из комнаты, Хуана с удивлением посмотрела на Сибиллу.

— Мне просто не верится. Вы, кажется, привили Франсеске вкус к прогулкам, что может принести ей только пользу.

— Надеюсь только, что она не заболеет, — сказала Сибилла. — Я бы не выбрала такой день для прогулки. Но приведу ее обратно как можно скорее, и большую часть времени мы будем находиться в лавках.


Трое женщин во главе с Франсеской, шедшей с необычной оживленностью, вернулись на улицу, где находилась лавка шорника.

— Она живет здесь, — сказала Франсеска и постучала в дверь.

— Кто? — спросила Сибилла.

— Сеньора Бернада, разумеется. Хочешь войти?

Что-то в ее голосе дало Сибилле понять, что Франсеске меньше всего этого хочется.

— Если хочешь, войду, — ответила Сибилла, — но мне очень нужно сходить к сапожнику.

— Превосходно, — сказала Франсеска. — Я пробуду там не больше получаса.

— Мы подойдем к тому времени, — сказала Сибилла.

Тут дверь открылась, появилась высокая фигура и устрашающее лицо сеньоры Бернады. Она кивнула Сибилле и приглашающе протянула руку Франсеске Манет.

— Сеньора, кто эта женщина? — спросила Роза.

— Попросту говоря, гадалка. И я подозреваю, что моя родственница Франсеска тратит на нее большую часть предназначенных на одежду денег.

— Не знаете, откуда она?

— Нет. Но, судя по ее говору, откуда-то неподалеку от наших мест.

— Я так и подумала, — сказала служанка.

— Роза, ты знаешь ее? Было б интересно, если б знала.

— Может быть, знаю. Мне было трудно разглядеть ее, потому что я стояла позади вас, а она была в этом темном дверном проеме. Мне бы хотелось услышать ее голос и как следует ее разглядеть, а потом решать. Только так, чтобы она не разглядела меня как следует, — загадочно добавила Роза.

ВТОРОЙ СОН

Он стоит в дверях просторного зала. Крыша его высока, как тучи, и стены из серого камня угрожающе высятся над ним. У противоположной стены стоит женщина в белом платье, очень высокая и красивая. Волосы спадают ей на плечи растрепанными кудрями, словно она только поднялась с постели. Ее окружают люди, но он видит, как она оглядывает зал, отыскивая его. Находит и очень звонко восклицает: «Он здесь. Когда станет старше, будет защищать. Я буду в безопасности». Потом волосы на ее голове начинают вздыматься, словно она лежит в воде. Внезапно они вспыхивают; вопли женщины разносятся на весь зал. В ужасе он со всех ног бежит к ней сквозь безмолвную, высящуюся над ним толпу, расталкивает людей, стремясь приблизиться и затоптать пламя. Но когда достигает места, где была женщина, находит только кучку пепла и череп.

1

Суббота, 2 мая

— Нужно нам еще на что-нибудь посмотреть? — спросил молодой человек, стоявший позади Раймона Форастера у входа в лавку тканей.

— Не думаю, — ответил Раймон. — Эстеве с мальчиком везут с собой все остальное. Они уехали до того, как колокола зазвонили к обедне.

Он отсчитал несколько монет и придвинул их к продавцу в лавке Винсенса.

— Уверен, что шелк понравится вашей жене, — сказал продавец. — Цвет красивый, из него получится превосходное летнее платье.

И подал перевязанный лентой сверток.

Раймон взял его и вышел на залитую ярким солнечным светом соборную площадь.

— Если тронемся сейчас, то вполне успеем к обеду.

— О, вон там Николау, — сказал молодой человек. — Не ожидал увидеть его сегодня.

— Где? — спросил Раймон, подняв взгляд и щурясь от яркого света. Потом издал конвульсивный вздох, неуверенно отступил назад и ухватился за руку молодого человека для поддержки.

— Папа, что такое? — спросил тот. — Ты здоров?

— Здоров? — переспросил Раймон через несколько секунд. — Да. Здоров. Только голова слегка закружилась, — добавил он. — Мне нужно немного посидеть, вот и все. Не беспокойся, Пау.

— Папа, что с тобой? Ты побледнел, как полотно.

— Совершенно ничего, сын. Это пройдет за то время, которое нужно, чтобы рассказать об этом. Должно быть, дело в том, что я долго находился в темной лавке, а потом вышел на яркое солнце.

— Сюда, — сказал Пау, подталкивая отца мягко, но настойчиво к скамье перед винной лавкой. — Посиди здесь в тени, отдохни. Я принесу чего-нибудь попить, а потом поедем обратно. Папа, ты слишком уж усердно работал. Может, послать кого-нибудь за врачом. Вон там парнишка врача.

— Не нужно, — сказал Раймон. — Сегодня суббота, и что бы ни делал его парнишка, сеньор Исаак празднует субботу. Я же не при смерти, Пау. Наведаюсь к нему на будущей неделе.

На другой стороне площади мужчина и мальчик, только что увлеченные разговором, с интересом наблюдали за этой драмой. Мужчине, судя по виду, было тридцать лет с небольшим, у него была крепкая челюсть, широкие скулы и копна светло-каштановых волос. Мальчиком был Юсуф, вышедший, как обычно в субботу, поразвлечься. Мужчина, указав на Раймона с Пау, сказал:

— Кажется, этот человек нездоров. Интересно, нужна ли ему помощь? Может, мне пойти…

— Сеньор Раймон? — спросил Юсуф. — Не думаю. С ним сын, если б ему была нужна помощь, Пау искал бы ее. Видимо, ему жарко, он устал и хочет пить, — добавил он уверенно. — Я встретил их на дороге чуть свет, когда они ехали в город. Бедный сеньор Раймон, видимо, ничего не ел с тех пор, как они покинули его усадьбу-финку.[4]

— Далеко им ехать? — с озабоченным выражением лица спросил мужчина.

— Не больше часа, — ответил Юсуф. — Они живут в той стороне, неподалеку от Сан-Марти. Усадьба очень хорошая, ухоженная. Я часто ездил туда поговорить с Эстеве, управляющим. Он знает многое о лошадях и говорит на моем языке — научился ему в детстве у помощника конюха.

— Наверно, ты прав, — сказал мужчина. — Они встают.

— Сеньор Раймон выглядит превосходно, — сказал Юсуф. — Как всегда.

Это говорило о том, что Юсуф изучил медицину хуже, чем ему представлялось.


Но Раймон Форастер вновь обратился за советом к врачу только в ближайшую среду.

— Сеньор Исаак, — говорил он, снова сидя в доме врача, на столе сбоку него стояла чаша холодного вина, разбавленного водой, — после разговора с вами и выполнения ваших советов я вскоре стал чувствовать себя гораздо лучше и сильнее. Со временем окреп и вернулся под жаркое солнце, проводил большую часть каждого дня за усердной работой в саду и на винограднике, Думал, это меня излечит.

— И не излечило?

— Нет, Я легче засыпаю, но вскоре сновидения начинаются снова. Особенно в последнее время.

— Что это за сны? — спросил Исаак. — Они всегда одни и те же, сеньор Раймон? Или каждую ночь разные?

— Ни то ни другое, — задумчиво ответил Раймон. — Сны различные, но, кажется, связаны друг с другом. Мне снятся одни и те же два-три места и события, только, когда вижу их, они всегда разные.

— Можете сказать, какие места и события видите? Когда мы ищем причины, дурные сны вообще одно дело, повторение одного и того же сна вновь и вновь совсем другое.

— Они становятся хуже, — заговорил Раймон. — И более частыми. Но вот о чем они, сказать трудно. Во многих — в большинстве — появляется женщина. Она очень высокая и красивая, в белом платье, распущенные волосы спадают ей на плечи. Мне время от времени приходит в голову, что, возможно, это моя мать.

— Она похожа на вашу мать? Или просто знаете во сне, что это она?

— Сеньор Исаак, я не помню матери. Кажется, помню какую-то женщину, но не знаю. Не имею представления, как она выглядела…

— Она мертва?

— Должно быть. Люди, которые меня вырастили, говорили, что я сирота.

— Расскажите, что затем происходит во сне.

— Как я только что сказал, волосы ее спадают на плечи, и они загораются. Она громко зовет меня на помощь. — Голос его от страха стал напряженным. — Я отчаянно пытаюсь подбежать к ней, но между нами толпа. Когда наконец прорываюсь сквозь преграждающих путь, на земле только череп. — Раймон сделал глубокий, дрожащий вздох. — Потом мне снится узкое, темное ущелье. Холодно, очень холодно, дует ветер, идет дождь. Я пытаюсь бежать, голос позади кричит, чтобы я спешил, но я не могу, и меня настигает высокий мужчина в темном плаще. Рука его, холодная, костлявая, впивается мне в плечо. Тут я обычно просыпаюсь, хотя сон как будто бы продолжает длиться. — Он умолк, чтобы отдышаться, словно после крутого подъема. — Не уверен, сеньор Исаак, что смогу еще долго это выносить. Я измучился.

— В этих снах вы ребенок, раз все окружающие такие высокие и сильные? Люди говорят, вы крупный человек.

Раймон с любопытством посмотрел на врача.

— Должно быть, хотя во сне у меня не бывает сознания, что я ребенок. Это просто я.

— Что вы знаете о себе? — спросил Исаак. — О своей семье и прошлом?

— Знаю, что родители не из той деревни, где я рос. Однако самые ранние воспоминания связаны с нею.

— Что скажете по поводу своей фамилии, Форастер? Она обычная в той деревне?

— Нет. Собственно, это не фамилия, а описание. Мой отец и я были «чужеземцами», вот нас и назвали Форастер.

— Но это предполагает, что вы — или ваш отец — приехали из какого-то другого места, скажем, более дальнего, чем ближайший город.

— Возможно, только я не знаю, откуда. Не помню, чтобы где-то жил кроме провинции Льейда и этой. Мы уехали из Льейды, потому что мне посчастливилось жениться на хорошенькой молодой вдове с сыном-младенцем. Помимо того, что сохраняла контроль за владением мужа в Льейде, которое теперь принадлежит ее сыну, Пау, она унаследовала землю здесь. Мы сдаем в аренду льейдские поля и виноградники, пока Пау не захочет распоряжаться ими и переехать туда.

— И вы никогда не спрашивали о своих родителях? Что сталось с ними?

— Никогда. Теперь мне это кажется странным, но я был счастлив в Льейде, счастлив с доброй супружеской парой, которая меня вырастила. Может быть, боялся, что если заикнусь о своей семье, меня отправят обратно в какое-то холодное, мрачное место, где жизнь не такая приятная.

— Наподобие холодного, мрачного места в ваших сновидениях, — негромко произнес Исаак. — Я дам вам другую смесь, — добавил он, не дожидаясь ответа, — в надежде, что она поможет. Вам нужно хорошо питаться, совершать долгие, приятные прогулки и уходить в обычные, повседневные дела. Это тоже должно бы помочь.


Исаак спустился во двор со своим пациентом, убедясь, что он получил новую травяную смесь для успокоения души, и присоединился к членам семьи, сидящим на солнечном свете.

— Ну и как мой сын? — спросил он.

— С каждым днем становится все более ненасытным и требовательным, — ответила не без самодовольства Юдифь. — Возьми его на руки, почувствуй, каким тяжелым он стал всего за несколько недель. Теперь проснется только после полудня, — добавила она. Положила запеленутого младенца Исааку на руки и снова села. — Как твой новый пациент? Выглядит он лучше, но вид у него какой-то непонятный.

— Он пребывает в замешательстве, так как считает, что у него есть все нужное человеку для счастья, однако по какой-то необъяснимой причине счастья нет.

— Значит, в его жизни что-то изменилось, — сказала Юдифь. — Мне это кажется ясным.

— Я думал об этом, — сказал ее муж, стараясь, чтобы в голосе не звучало снисходительности, — но он клянется — не случилось ничего такого, чтобы нарушить ход его жизни.

— Сознает он это или нет, — твердо ответила Юдифь, — что-то произошло. Ни с того ни с сего таких вещей не бывает.

— Почему во дворе так тихо?

— Ракель в новом доме, смотрит, что нужно сделать, и куда расставить вещи. Что до близнецов, Натан в школе, а Мириам так завидует мастерству Хасинты, что решила научиться стряпать. Вениамин спит у тебя на руках. Скоро все кроме Вениамина проголодаются, и шум поднимется снова, Мордехай прислал посыльного, просит тебя зайти к нему во второй половине дня. Исаак, что происходит? Я знаю, тут что-то есть. Я это чувствую.

— Может быть, ничего, может быть, что-то, но в любом случае это неважно. Понимаешь? Ракель останется замужем за человеком, которого любит, Вениамин будет становиться все больше и сильнее, а ты по-прежнему будешь моей очень любимой женой. Если подождешь до тех пор, когда вернусь от Мордехая, мы улучим еще минуту тишины, и я расскажу тебе все, что смогу.


— Скажи, Франсеска, какой была твоя мать? — спросила Сибилла, когда они сидели в залитом солнцем дворе за вышиванием.

— Моя мать?

— Да — в конце концов она была сестрой моей бабушки, а бабушка была для меня почти матерью. Интересно, были они похожи?

Франсеска вздрогнула и уколола палец иголкой.

— Ой, — сказала она. — Я окровавлю всю мою работу.

— Тогда отложи вышивание, — сказала Сибилла. — Пусть кровь каплет на землю, пока не остановится, а потом я перевяжу палец. — Оторвала полоску от лоскута в рабочей сумке. — Ты знала свою мать?

— Конечно, — ответила Франсеска. — Она меня вырастила.

— Ты похожа на нее? Или пошла в отца?

— Не знаю, — сказала Франсеска. — Мой палец…

— Ну, все, — сказала Сибилла, аккуратно перевязав его. — Бабушка всегда говорила, что я больше похожа на отца. Поэтому я не ожидала, что буду похожа на тебя. И мы непохожи. У тебя такие красивые, гладкие, блестящие волосы.

— Как у моей матери, — сказала Франсеска, слегка отвлеченная вопросами о красоте. — Мама была очень привлекательной.

— Ее звали Сесилия, так ведь? — спросила Сибилла.

Франсеска кивнула и потянулась к вышиванию. Сибилла мягко его отодвинула.

— Как твоя мать оказалась на Мальорке? Это далеко от того места, где мы жили.

Франсеска пробормотала что-то невнятное.

— Что ты сказала?

— Сказала — отец увез ее туда после того, как они поженились. Ради ее здоровья.

— Что с ней было неладно?

— Неладно с ней?

— С ее здоровьем — раз он решил, что ее нужно увезти на Мальорку.

— А — как глупо с моей стороны. У нее… — Франсеска поискала взглядом свое вышивание. — У нее была слабая грудь, — сказала она глухим голосом.

— Я слышала, что для людей со слабой грудью климат там лучше, — сказала Сибилла. — И он преуспевал там под солнцем, — добавила она. — Хуана упомянула о твоем великолепном приданом. И оно наверняка не с нашей стороны семьи, как ты, определенно, знаешь. — Печально засмеялась. — Рада за тебя. Это упрощает жизнь.

— Собственно говоря, — сказала Франсеска, — приданое собрал не папа. Он умер вскоре после того, как мы приехали на Мальорку, и мама вышла замуж за приятного сеньора, торговца, он был так добр ко мне, словно я была его дочерью.

— Потом появился Хайме и увез тебя обратно сюда. Тебе очень везло на людей, — сказала Сибилла.

Франсеска подняла свое вышивание, сжала его слишком крепко и оставила на середине маленькое пятнышко крови.

2

Пятница, 8 мая

Поднимаясь по склону холма к дворцу епископа, Юсуф увидел врача, медленно, но уверенно выходящего с посохом в руке из ворот. Легким бегом догнал его и пошел рядом с ним.

— Господин, вы ушли из дома сегодня утром до того, как я успел вернуться и сопровождать вас, — укоризненно сказал мальчик.

— Да, сегодня я поднялся рано, — сказал Исаак. — Страдал от последствий излишеств на свадебном пиру.

— Свадьба была великолепной, — сказал Юсуф. — И сеньора Ракель сияла, словно лилия среди чертополоха.

— Пока я спокойно оправлялся, — сказал врач, — пришло сообщение от епископа, его нельзя было оставить без внимания, и я поспешил туда. В конце концов до твоего появления я привык ходить по всему городу с одним только посохом.

— Но вы говорили, что это занимало гораздо больше времени.

— Да, и до сих пор занимает, но мне нравится убеждаться, что я все еще могу это делать, — сказал Исаак. — Но теперь нам нужно время, чтобы подумать, поговорить, так что давай пойдем помедленней. Дело, по которому меня вызвал епископ, касается тебя.

— В каком отношении, господин? — настороженно спросил мальчик.

— Не говори таким тоном, будто боишься сильного удара, — сказал Исаак. — У меня для тебя самые радостные вести. Новый эмир Гранады, твой брат Мухаммед, узнал, что ты не погиб при нападении на твоего отца, и очень хочет, чтобы ты вернулся домой. Меня беспокоит, что, когда мы узнали, кто ты, не подумали поставить его в известность, но я не знал, что ты так тесно связан с правящим домом.

— Господин, там, откуда я, мы называем братом каждого, кто состоит с нами хотя бы в дальнем родстве. Я уверен, что половина Гранады мои братья, — сказал Юсуф. — Но принца Мухаммеда, кажется, помню. Почему он хочет моего возвращения столько времени спустя?

— Насколько эмиру известно, Юсуф, тебя могли продать в рабство. Для него было бы большим оскорблением, если б его родственник был рабом при дворе Его Величества. Но его преосвященство епископ и я имеем к этому мало отношения. Эмир написал Его Величеству, и Его Величество принял решение. Сейчас я скажу тебе, что он написал, а потом мы вместе скажем остальным.


— На границе с Гранадой сейчас сложности, — сдержанно сказал Исаак, сев во дворе с членами семьи. — Тем более, сейчас идут разговоры о войне на нашей границе с Кастилией. Его Величество и эмир Мухаммед хотят заключить договоры о мире и сотрудничестве, но до прошлой весны Гранада была связана условиями, навязанными договором, который царственный отец эмира подписал с Кастилией после осады Альхесироса. Этот договор утратил силу. До этого эмират был обязан сохранять мир и выплачивать Кастилье дань.

— Тогда, если будет война, — спросила Ракель, пришедшая в гости с мужем, Даниелем, — Гранада выступит против нас?

— Не обязательно, — ответил Исаак. — Юный Мухаммед осторожный и умный правитель, он старается обеспечить мир с нами до того, как сможет разразиться какая-то война.

— А Его Величество? — спросил Даниель.

— Я уверен, что Его Величество тоже будет очень рад обеспечить мир на границе с Гранадой, — ответил Исаак. — Говорят, он уже озабочен верностью дворян и землевладельцев в некоторых приграничных районах. Обеспечить безопасность юго-западных границ было бы выгодно. Юсуф должен будет отвезти его послания в Гранаду.

— Мне это не нравится, — сказала Юдифь. — Похоже, это опасно.

— Он поедет не один, дорогая моя, — сказал ее муж. — А к посольствам между королевствами относятся с почтением. — Он поднялся на ноги, словно завершая разговор. — Юсуфа будет сопровождать небольшое посольство, они повезут предложения, которые требуется обсудить с правящим домом Гранады. Вернется он или нет, будет решаться между эмиром и самим Юсуфом. У него есть разрешение вернуться в это королевство, если захочет.

— Но если он не захочет оставаться, а эмир его не отпустит? — резко спросила Юдифь.

— Он примирился с этой возможностью, — сказал Исаак. — Так ведь? — обратился он к мальчику.

— Да, господин, — ответил Юсуф. — Я не могу сказать, что произойдет, потому что не знаю. Но, думаю, раз моя семья попросила Его Величество отправить меня обратно, мне нужно ехать.

— И я так думаю, — сказал Исаак. — Он будет страдать всю жизнь, если не рискнет совершить это путешествие.

— Страдать? — переспросила Ракель. — От чего?

— От неверности тем, кому всем обязан. Я знаю, какое страдание это может причинить.

— Папа, что ты имеешь в виду? — спросила Ракель.

— Ничего касающегося этой семьи, — ответил врач.

— Исаак, а что будешь делать ты? — неожиданно спросила Юдифь. — Как будешь обходиться без Юсуфа? Ракель вышла замуж и не живет с нами…

— Мама, я живу недалеко, и как только новый дом будет готов, что произойдет очень скоро, буду находиться по другую сторону этой стены, — сказала она. — С калиткой между нами.

— Все равно, раз ты замужем, дело другое, — сказала ее мать. — И хотя я буду делать все возможное, Вениамин отнимает много времени, и…

— Юдифь, — перебил ее муж, — не расстраивайся.

Она не обратила внимания на его слова.

— Остаются только Наоми, Лия и Ибрагим. Еще Хасинта, но она нужна нам и еще учится. Правда, есть Иона. С Хасинтой подручный на кухне нам не нужен, а Иона смышленый парнишка… — Она умолкла и задумалась. — Может, он и не сумеет находить травы так, как Юсуф. Но может находиться в твоем распоряжении.

— Мама, я буду приходить каждый день и помогать папе, — твердо заявила Ракель. — Даниель всегда понимал это, так ведь, Даниель?

— Конечно, — ответил он. — Я всегда знал, что отец будет нуждаться в тебе.

— Ракель, Даниель теперь твой муж, — сказал ее отец, — и твой первый долг перед ним. Кроме того, у тебя появятся дети, которые будут в тебе нуждаться, поэтому не давай необдуманных обещаний. Пока что я принимаю твое предложение, но, думаю, вскоре мы сможем организовать дела вполне удовлетворительно.

Все трое сидевших там уставились на врача.

— Каким образом? — спросила наконец Ракель.

— Нам нужно приготовиться к приезду моего нового ученика и помощника, Амоса, сына Низима из Монпелье.

— Папа, новый помощник! — воскликнула Ракель. — Когда ты принял это решение?

— Как только его преосвященство предупредил меня, что относительно Юсуфа наводятся справки, — спокойно ответил ее отец. — Я понял, что пришло время сделать то, что, как я всегда знал, придется сделать. В конце концов, Ракель, ты достигла брачного возраста два-три года назад, Натану и Мириам нужно еще как следует выучить буквы и цифры, чтобы изучать травы и основы лечения. Вскоре они смогут начать, но потребуется некоторое время, чтобы стать полезными. Я знал, что положение Юсуфа у нас ненадежное и что мне, видимо, понадобится ученик. Не думал, что это произойдет так скоро, но вот произошло. Если Юсуф вернется, тем лучше. Если по какой-то причине не сможет, будем обходиться без него.

— Я вернусь, — сказал Юсуф.

— Не спеши с этим решением, — сказал Исаак. — У тебя есть семья, которая хочет увидеть тебя вновь, семья, давно оплакавшая твою смерть. Подожди, пока не поговоришь с ними, прежде, чем решать, как хочешь поступить. Кроме того, тебе потребуется убедить царственного эмира. Мы будем очень рады тебе, если захочешь и сможешь вернуться. Здесь ты всегда будешь принят.

— Когда он уезжает? — спросила Юдифь.

— Через три дня, на рассвете. Поедет в Барселону, там сядет на судно.

— Один?

— Нет. Его будут хорошо охранять.

3

Суббота, 9 мая

В тот майский день с ясного неба ярко светило солнце, и к обеденному времени на улицах и в домах стало жарко, как летом. Город с удовольствием погрузился в послеполуденный отдых и не шевелился, пока солнце не стало клониться к западу.

Сибилла Лавор, сидя в своей комнате, обдумывала свое положение. Она жила в этом городе уже два месяца и ничего не добилась. Познакомилась со многими приятными людьми; освоилась с местным говором, понимала всех, даже мальчишек, и почти все понимали ее. Почувствовала себя членом семьи, хотя обещание облегчать страхи своей родственницы все еще тревожило ее совесть. В этом смысле она почти ничего не достигла.

Сибилла поднялась со стула, умылась, причесалась и надела свежее платье. Хотела было вызвать свою служанку, но передумала. Роза вошла в число домашних и была занята на кухне.

Услышав голоса во дворе, Сибилла спустилась по лестнице и вышла под косые лучи предвечернего солнца. Двое мужчин были увлечены разговором с Понсом, рядом с Хуаной сидела молодая женщина с ребенком трех-четырех лет. Хайме сидел на скамье рядом с Франсеской, та выглядела бледной, озябшей, жалкой.

Первым увидел Сибиллу Хайме. Поднялся, взял ее за руку и повел к остальным.

— Сибилла, — сказал он, — хочу представить тебе нескольких друзей, которые хотят с тобой познакомиться.

— Да, верно, — сказала молодая женщина, белолицая, с густыми, темными волосами. — Здесь очень ценятся новые лица и новые разговоры.

— Сеньора Ребекка, — сказал Хайме, — позвольте представить вас моей родственнице… э… моей родственнице Сибилле. — Та сделала легкий реверанс. — Николау, это моя родственница Сибилла. — Николау поклонился. — Карлос, это относится и к тебе.

Маленький мальчик огляделся и поклонился, как смог.

— Какой очаровательный ребенок, — сказала Сибилла Ребекке. — Очень рада познакомиться с тобой, Карлос, — сказала она мальчику.

— Сибилла, позволь мне представить Пау, друга Николау и Ребекки, который только что приехал в город.

Пау тоже поклонился.

— Очень рада, — сказала Сибилла, — встретиться с вами в третий раз. Я много о вас слышала, — и повернулась к Ребекке. — Знакомство с сеньором Пау было давно обещано мне в награду за хорошее поведение.

— В третий раз, сеньора? — спросил Пау. — Я хорошо помню, что имел честь быть представленным вам в лавке шорника, месяц или больше тому назад.

— А вы забыли удрученную молодую женщину, которая только что въехала в городские ворота и спросила дорогу к дому ее родственника, сеньора Понса? У сеньора, который был с вами, по крайней мере хватило учтивости ответить, хотя, казалось, он был в полном замешательстве.

— Сеньора Сибилла, тысяча извинений, — сказал Пау, покраснев. — Я хорошо помню тот случай и помню, что меня ошарашила реакция отца. Я был так озадачен ею, что, должно быть, оказался не в состоянии ответить на ваш вопрос.

— Вы прощены, — сказала Сибилла, властно махнув рукой. — Что так поразило вашего отца в моем вопросе?

— Не знаю, — ответил Пау. — Я спросил его, но он не смог объяснить. Спросил, видел ли я вас, мне пришлось признаться, что, поскольку вы были в плаще с опущенным капюшоном, я вас толком не разглядел. Потом он сказал, что вы красивая и странно, что едете одна из дальних краев — мы поняли это по вашему голосу, — добавил он. — Я боялся, что отец снова заболел, он перенес простуду, которой страдало большинство жителей города.

— Да-да. Мне говорили об этом несколько человек, — сказала Сибилла. — Но я подумала, что моя новая семья не рискует представлять такую бродяжку, как я, своим друзьям. И никто не упомянул о существовании сеньора Пау. Пришлось открывать это самой.

— Увы, но это было не так, — со смехом сказала Ребекка, когда Пау в легком смущении отошел засвидетельствовать свое почтение Хуане. — Мы очень хотели с вами познакомиться, но тут у Карлоса начался кашель, который сильно его беспокоил, потом мальчик великодушно передал его Николау и в конце концов мне. Мы думали, что будет нехорошо в благодарность за удовольствие познакомиться с вами заразить вас нашей семейной болезнью.

— Вам теперь лучше? — спросила Сибилла. — Мне кажется, у вас цветущее здоровье.

— Да, — ответила Ребекка, глянув на сына, который придвигался к стоящим на столе блюдам с пирожными, фруктами и орехами.

— Я завидую вам, у вас такой очаровательный ребенок, — сказала Сибилла, сев на скамью рядом с Ребеккой. — И приятный муж, остроумие и обаяние которого высоко ценят Понс, Хуана и Хайме. Я научилась доверять их суждению и восхищаться ими.

— Эти его достоинства мне дорого обошлись, — негромко сказала, глянув на остальных, Ребекка.

— Дорого? Как, если это не секрет?

— Если секрет, то известный всему городу. Выйдя замуж за Николау, я порвала с матерью и отцом, сестрами и братьями, одного из которых я так и не видела, — серьезно сказала она. — Моя сестра вышла замуж неделю назад, а я не была на ее свадьбе.

— Жизнь может быть суровой, — сказала Сибилла, глядя вдаль. — У меня нет ни сестер, ни братьев, смерть унесла всю мою семью — родителей, дедушку с бабушкой и всех их родственников, некоторых очень жестоко. Франсеска моя единственная родственница, о которой я знаю.

— Она ваша двоюродная сестра?

— Дочь моей двоюродной бабушки — младшей сестры родной бабушки. Перед смертью моя бабушка написала Франсеске письмо с просьбой дать мне приют, потому что больше родственников не было.

— Они умерли во время большой чумы? — спросила Ребекка.

— Нет. По какой-то странной прихоти судьбы — или Божьей милости — она почти не затронула нашу деревню. Наша большая чума была скорее — если можно так выразиться — политической.

— А — война, — сказала Ребекка. — Понимаю. Трудно избежать обычных бичей человечества без прибавления того, что человек способен сделать с человеком.

— Вы жили в какой-нибудь деревне поблизости? — спросил Пау, подойдя поближе к обеим женщинам и избавясь от изначального смущения.

— Нет, не поблизости, — ответила Сибилла. — Разве у меня местный говор?

— Мой слух не привык к особенностям местной речи. Я тоже нездешний. Какая деревня имеет счастье считать вас своей?

— Это, собственно, не деревня. Я из небольшого имения — или, если быть честной, места, близкого по размерам к участку бедного крестьянина. Это к северо-западу отсюда. — Она неопределенно махнула рукой в ту сторону. — Там, где я жила, человек может годами не слышать никаких вестей о том, что происходите мире.

— Вы наверняка преувеличиваете, — сказала Ребекка. — Самая глухая деревня не так уж далека от остального мира. Ярмарочные и бродячие торговцы должны появляться с новостями по крайней мере раз в год.

— Пожалуй, слегка преувеличиваю, — сказала Сибилла. — Ярмарки и бродячие торговцы есть. Пастухи, перегоняющие отары дважды в год, проходят неподалеку от нас, появляются по той или иной причине приезжие и привозят новости. Я даже слышала о королевстве Кастилия. Знаю имя короля и его репутацию.

— Какая же она? — спросил Пау.

— О, говорят, он очень суровый человек. Кое-кто слышал, что честный и справедливый, но строгий. И, разумеется, есть такие, что хорошо о нем отзываются, называют великодушным и добрым.

— Сеньора, вы смеетесь над нами, — сказал Пау.

— Никоим образом. Каждое слово, которое я говорю, правдиво, — сказала Сибилла, приподняв изящно выгнутую бровь.

— В таком случае, дона Педро Кастильского, должно быть, усиленно обсуждают, — сказала Ребекка.

— Там все усиленно обсуждают, — сказала Сибилла. — Как-то в соседней деревне было трое кастильских шпионов, но там не скроешься, поэтому им пришлось исчезнуть.

— Почему не скроешься? — спросил со смехом Пау.

— Там каждый знает фамильную историю не только всех соседей, но и всех коз. Люди через несколько минут проследили родословную этих бедняг до трех королевских вассалов из Бургоса.


На другой день Сибилле ни уговорами, ни силой не удалось вытащить из дому Франсеску. Та говорила, что устала, что нездорова, что слишком занята и даже не может пойти к мессе. Если выйдет, то в течение нескольких дней будет ни к чему не пригодна. Вчерашнее небольшое сборище совершенно вымотало ее.

Сибилла пожелала ей живительного отдыха и оторвала Розу от ее новых дел на кухне.

— Роза, если б я знала, что ты в душе кухонная прислуга, — сказала она, — то оставила бы тебя там и нашла бы себе подходящую горничную.

— Вы не могли обходиться без меня, — сказала Роза, набрасывая на плечи шаль. — А здесь я не нужна вам, вся семья бросается выполнять ваше малейшее распоряжение.

— Тебе просто нравится болтать с кухаркой.

— Она веселее, чем сеньора Франсеска, с которой вы все время разговариваете. Кухарка говорит, она всегда была нервозной, подскакивала, когда обращались к ней, но теперь как будто становится еще хуже. А все оттого, что сидит в четырех стенах, ни с кем не видится. Кухарка думает так.

— Кухарка, видимо, права, — сказала Сибилла. — Я пыталась повести ее к мессе, но, клянусь, когда тянула за одну руку, она хваталась другой за столбик кровати. Я решила, что обеим будет лучше, если денек отдохнем друг от друга.

— Куда мы идем? — спросила Роза.

— К мессе, — ответила Сибилла.

Сибилла, за которой следовала служанка, вышла из собора в западную дверь и быстрым шагом пошла через площадь.

— Сеньора, посмотрите туда, — неожиданно сказала Роза, взяла ее за руку и отвела в сторону. — Там, должно быть, луг, где проводятся ярмарки. Пойдемте, посмотрим. Говорят, это недалеко. Выйти из ворот, спуститься по склону и перейти мост.

— Пожалуй, — сказала Сибилла. — Время еще раннее. Что ты делаешь? — спросила она, когда Роза взяла ее вуаль и стала завешивать ею лицо своей госпожи.

— Сеньора, вы чуть не потеряли вуаль, — ответила Роза, — и солнце очень яркое. Сами знаете, что происходит, когда вам на лицо падает много лучей.

— Хорошо, — сказала Сибилла и оглянулась посмотреть, что делает служанка. Слегка вздрогнула и замерла.

— Роза, ты очень неуклюжая, — сказала она. — Давай я сама. Потом пойдем туда, как тебе хочется. Натянула вуаль на лицо, прикрыв его полностью. — Только постарайся вести себя, как служанка. То, что в моем детстве ты всегда выбирала маршруты прогулок, не означает, что будешь делать это всегда.

— Сеньора, если б я не удерживала вас, один только Бог знает, что бы вы делали, — сказала Роза. — Разговаривали бы с незнакомыми мужчинами, ходили бы одна, когда вздумается.

— Тогда веди себя как служанка, а я обещаю вести себя как скромная, благовоспитанная юная сеньора, — сказала Сибилла.

Они спустились по склону соборного холма и вышли в красивые северные ворота города. Сибилла застенчиво кивала людям, с которыми уже познакомилась. Когда они подошли к большой церкви в Сант-Фелиу, суетливого пригорода у самых ворот, их окликнул приятный мужской голос. Обе обернулись.

— Сеньора Сибилла.

— Сеньор Николау, — сказала Сибилла, оглядевшись и откинув вуаль. — И сеньор Пау. Какая приятная встреча. Как вы узнали меня под этой завесой?

— Вам не скрыть своей грациозной походки, — ответил Николау.

— Он узнал ваше платье, — сказал Пау, — но не хочет признать, что интересуется модами.

— Куда направляетесь? — с улыбкой спросил Николау.

— За мост, к лугу и обратно. А вы?

— Мне нужно доставить корзинку, но мы сопроводим вас до моста, так ведь, Пау? — спросил он, повернувшись к товарищу.

— Конечно, — ответил тот.

Разговор их представлял собой пустую болтовню о погоде и обыденных событиях в городе, пока они не подошли к мосту.

— Здесь я должен вас покинуть, — сказал Николау, приподняв корзинку и поклонясь, — иначе опоздаю к обеду, а Ребекка мне этого не простит. До следующей встречи, — добавил он и ушел широким шагом.

Пау, очевидно, забыв, что был с ним, пошел с обеими женщинами через мост. Сибилла приподняла юбки, чтобы не запачкать их в дорожной грязи, подошла к краю луга и остановилась. Оглядела местность — слияние двух речек, небольшое болото и песчаную отмель, быстро растущую траву у ее ног — с таким вниманием, как генерал осматривает плацдарм большой стратегической важности.

— Здесь очень зелено и приятно, — сказала она, — но я больше не пойду сюда ни по какой причине, кроме желания приятной прогулки.

— Должен заметить, во время ярмарок здесь интереснее, — сказал Пау, когда они повернули обратно к мосту. — Жаль, что вы разочарованы.

— Не слушайте меня, — сказала Сибилла и тут же стала противоречить себе. — Я не разочарована. Однако нахожу эту землю очень странной. Она совершенно не похожа на мою.

— А где ваша земля?

— Знаете Фуа? — спросила Сибилла.

— Слышал разговоры об этой провинции, — ответил Пау.

— Я жила на расстоянии дня верховой езды в горы от Фуа. Жирона не такая, — сказала она, остановясь на середине моста. — Совершенно не такая. Здесь тоже вокруг холмы, но более пологие. Наши горы суровые, крутые, словно громадные стены. — Уставилась в воду, глядя, как рыба лениво плавает в тени моста. — Существует большая разница, — продолжала она, — между защитой скал и защитой стен, сложенных из кусков скал, какими бы стены ни были красивыми и массивными. Можете это понять?

— Полагаю, да, — сдержанно ответил Пау.

— Это как… — Сибилла задумалась. — Как разница между защищенностью Богом и защищенностью человеком. Там, откуда я, в наших стенах есть расщелины и ниши, известные только нам, в них можно укрыться, когда враги поднимутся на перевалы.

Она умолкла. Через несколько секунд выпрямилась, повернулась и пристально посмотрела ему в лицо.

— Извиняюсь. Я веду себя как те безграмотные философы, которые излагают глубокие мысли за чашей вина, что совершенно не подобает молодой женщине.

Сибилла засмеялась и встряхнула головой. Кудри ее рассыпались, и она попыталась привести их в порядок.

Пау странно посмотрел на нее.

— Кое-что из того, что вы говорите, мне понятно. Наша усадьба, где мы сейчас живем, совершенно не похожа на мое небольшое имение.

— Где оно?

— На западе.

— Вы там не живете?

— Нет, конечно, иначе не был бы здесь. Туда много часов езды. Оно принадлежало моему отцу и стало моим, когда мне исполнилось шестнадцать. Там сейчас обрабатывает землю какой-то родственник.

— Но разве ваш отец не тот человек, который не знал…

— Это мой отчим, — сказал с улыбкой Пау. — Отец умер, когда я был еще младенцем. Человек, к которому вы обратились, — второй муж моей матери, Раймон Форастер. Но он всю мою жизнь был самым добрым, великодушным отцом.


Раймон Форастер, его жена и их младший сын шли по дороге после мессы в дружелюбном молчании.

— Тебе сегодня лучше? — спросила жена, стараясь казаться спокойней, чем на самом деле.

— Да, — ответил Раймон. — Сегодня стану только есть, спать и наслаждаться. К завтрашнему дню буду совершенно здоров. Что за черт? — неожиданно произнес он. — С чего это Эстеве спешит навстречу нам?

— О, Господи, — сказала Марта, его жена. — Это сулит недоброе. Интересно, что стряслось на сей раз.

— Кто это позади него? — спросил их сын. — Господи, папа! — воскликнул он. — Посмотри на него!

По дороге от дома широким шагом шел тот человек, который неделю назад наблюдал за приступом головокружения у Раймона на соборной площади. Когда он приблизился к трем членам семьи, все замолчали.

Нарушил молчание Эстеве.

— Сеньор Раймон, — сказал управляющий, — этот человек приехал около получаса назад. Я подумал, что, возможно, вы захотите поговорить с ним, и уговорил его подождать до вашего возвращения с мессы.

— Думаю, мы все хотим с ним поговорить, — твердо сказала жена Раймона. — Сеньор, нам очень интересно узнать, кто вы и откуда.

Незнакомец поклонился всем по очереди.

— Меня зовут Гильем, — представился он. — Гильем де Бельвианес.

— Ни черта подобного, — сказал Раймон, неотрывно глядя на него.

— Сеньор, как вы оказались здесь? — спросил сын Раймона.

— Роже Бернард! — прошипела его мать. — Это невежливое приветствие, кем бы он ни был.

— Возможно, мама, — ответил молодой человек, — но при его внешности этот вопрос необходимо задать.

— При моей внешности? — переспросил незнакомец.

— Вы похожи на моего отца, как две горошины в стручке, — сказал молодой человек, — и наверняка это знаете.

— Вот как? — сказал Раймон. — Признаю, внешность у него очень знакомая, но я не увидел в нем себя.

Все уставились на обоих мужчин. Густые светло-каштановые волосы, высокий рост, грубые черты лица с широкими скулами и челюстью были одинаковы.

— Папа, только этот Гильем моложе тебя на несколько лет, не такой худощавый, и носы у вас не одинаковые, — холодно сказал Роже Бернард. — Папа покрепче, поджарее, и глаза у вас несколько разные. Но сходство очень сильное. Кто вы, сеньор, и как оказались в этом доме?

Незнакомец перевел взгляд с одного на другого и обратился к Раймону.

— Меня зовут Гильем. Я нотариус и приехал из земель моего повелителя графа де Фуа, с северной стороны гор, по делу одного из клиентов в Жироне. Несколько человек останавливали меня на улицах и говорили, что принимали за вас, сеньор Раймон, потом сознавали, что я несколько моложе и несколько отличаюсь внешностью. Дома я слышал разговоры о том, что в Жироне у меня есть родственники, и подумал, что речь, должно быть, шла о вас. Извините, если ошибся. У меня не было намерения как-то злоупотреблять вашей добротой.

— Каким образом мы можем состоять в родстве, сеньор Гильем? — спросил Раймон.

— По линии вашего отца, — ответил Гильем с неловкостью.

— Моего отца? — спросил Раймон. — Это и все, что вы знаете?

— До меня доходило много странных слухов, — ответил Гильем, — которые не хотелось бы повторять, поскольку не сомневаюсь, что они правдивы.

— Вы надолго в Жирону? — спросил Раймон.

— Я еще не решил, — ответил Гильем. — Меня сейчас мало что влечет на север от Пиренеев, хотя со временем это путешествие наверняка придется совершить.

И с веселой улыбкой подмигнул Роже Бернарду, тот отшатнулся.

— Предлагаю пообедать с нами, — сказал Раймон. — Это даст нам время привыкнуть к этой новой мысли. Я всегда считал, что родственников у меня нет. Мне говорили, они все скончались, когда я был ребенком. Вы для меня в некотором роде сюрприз.

5

На другое утро атмосфера в доме врача была очень мрачной, ее не оживил даже приход Ракели и Даниеля к раннему завтраку.

— Юсуф, я буду скучать по тебе, — сказала Ракель. — Я уже выучила буквы и много слов твоего языка, а теперь, без тебя, забуду их.

— Ракель, — мягко сказал ее отец. — Не делай поездку Юсуфа домой более тяжелой. Он повидает родных и, уверен, вернется. Не забудет нас. А если будешь плакать за завтраком, он не сможет есть, а я рассержусь.

— Я не плачу, папа, — сказала Ракель, утирая рукавом несколько слезинок. — Жаль, что не могу поехать в Гранаду, — обратилась она к мальчику. — Говорят, это город неописуемой красоты.

— Я помню только двор, — сказал Юсуф. — И небо. И мать, расчесывающую волосы у фонтана. Боюсь, что когда приеду, мать будет мертва, — понизил он голос до шепота. — Боюсь в глубине души. Если она умерла, я не хочу знать этого.

— По крайней мере у тебя есть сестра, — сказала Ракель. — Ты говорил о ней. Разве она не хочет тебя увидеть? Думаешь, она не скучала по тебе? Теперь доедай свой завтрак, а то Наоми заставит взять его с собой. Пока не узнает, что ты жив и здоров, она будет волноваться о тебе. Мама, — сказала она, стараясь перевести разговор на другую тему, — слышала ты о человеке, который приехал в город и якобы выглядит копией сеньора Раймона?

— Дольса что-то говорила о нем, — ответила Юдифь. — Она подозревает в этом человеке мошенника. Уверена, что он не так похож на Раймона, как говорят, и пользуется легким сходством.

— Нет, сеньора, — сказал Юсуф. — Я видел его. Этот человек очень похож на сеньора Раймона. На площади он отвел меня в сторону и задал о нем множество вопросов.

— Ты ответил на них? — спросил Исаак.

— Когда он спрашивал то, что мог узнать от любой служанки или кухонного прислужника, отвечал. По поводу других говорил, что не знаю. И все время, пока он говорил, сеньор Раймон сидел на скамье перед винной лавкой, побледневший и как будто больной, видимо, от жары. Но этот сеньор Гильем ни разу не посмотрел на него.

Не успел Юсуф договорить, как стук копыт и позвякивание сбруи за воротами подняли его на ноги. Он взял несколько плодов, кусок сыра и хлеба, завернул их в кусок ткани. Исаак тоже поднялся и подошел к мальчику. Что-то пробормотал ему на ухо. Юсуф поклонился, обнял его и сказал:

— Непременно, господин. До самой смерти. Спасибо и до свиданья.

Во двор вошел сержант епископской стражи Доминго.

— Сеньор Юсуф, готов к путешествию?

— Да, сержант. И никогда не подведу своего стража.

— Надеюсь. В конце концов и я, и капитан учили тебя владеть оружием. Бери свой узел, прощайся и поехали. Солнце вот-вот взойдет, и твоя кобыла ждет тебя.

— Папа, это несправедливо, — сказала Ракель. — Юсуф был здесь счастлив и многому у тебя научился.

— Дорогая моя дочь, — заговорил ее отец. — Все это так, но ты неправа. Городу требуется по меньшей мере еще один искусный врач. С начала чумы прошло семь лет; мы оправились от того опустошения, и население разрастается снова. Нам нужно еще одного врача. Иону можно обучить той работе, которой занимался Юсуф, что совершенно не подобало мальчику его сословной принадлежности. Юсуфу нужно было учиться занять надлежащее положение в его обществе. Его Величество был прав, настаивая, чтобы он изучал латынь и арабский, учился обходительности, фехтованию и верховой езде, а также стратегии и дипломатии. Но Юсуф не покинет нас совершенно, дорогая моя. В этом я уверен.

— Надеюсь, что да, папа. Может быть, эмир позволит ему вернуться.

— Может быть, — сказал Исаак. — Но если позволит, то как равному его преосвященству, не собирателю трав из этого дома. Теперь, если возьмешь перо, чернила и напишешь для меня письмо, я спрошу этого Амоса, сына Низима, почему он так долго не едет сюда из Монпелье.

ТРЕТИЙ СОН

Он сидит в большом зале, у камина, в котором пылает огонь. Его окружают друзья и добрые товарищи. Когда он поднимает свою чашу, кто-то бросает горящий факел; факел пролетает над сидящими, и внезапно пламя бушует повсюду. Посреди этого громадного пожара он видит свою мать. Она пробивается через толпу, простирая к нему руки. Пламя охватывает ее. Он поворачивает голову в поисках помощи и снова видит мать в другом конце зала, она стремится к нему и встречает только языки пламени. Он вертится из стороны в сторону, но куда бы ни смотрел, видит ее там, постоянно в опасности, постоянно гибнущей.

1

Вторник, 12 мая

— Где этот зал? — спросил Исаак, когда Раймон умолк.

— Не знаю, сеньор Исаак, — ответил пациент. — Не помню. Но постоянно вижу во сне один и тот же. Всякий раз в этих сновидениях люди разные, но зал тот же самый. Я убежден, это создание моего разума.

— Откуда вы это знаете?

— Я уверен, что никогда не видел этого зала.

— Другие сны вам все еще снятся?

— Горные ущелья и воющий ветер? Да, хотя реже, чем этот зал и факел.

— А эта женщина? Она по-прежнему кажется вашей матерью?

— Не знаю, сеньор Исаак. Знаю, что она в жуткой опасности, ее страдание режет меня, словно ножом, и однако же раньше я ее никогда не видел.

— Пойдемте, сеньор Раймон, погуляем во дворе. День прекрасный, теплый и, полагаю, солнечный. Нам пора поговорить о многих вещах.

Раймон спустился по лестнице следом за врачом. Двор был заполнен ароматом цветов и зреющих фруктов, пением птиц, как сидящих в клетках, так и вольно летающих, они чирикали, щебетали, пели, радуясь весне.

— Приятное место, — сказал Раймон. — Полное жизни. Ваша кошка не интересуется птицами?

— Кошка добивается большего успеха с мышами, — ответил Исаак. — Она давно поняла, что птицы слишком проворны даже для ее быстрых прыжков. Моя дочь Ракель обычно дежурила во дворе, когда оперившиеся птенцы пробовали свои крылья; теперь эту задачу берет на себя маленькая Мириам, старается избавить матерей-птиц от тревог. Когда и как умерла ваша мать? — спросил он, не меняя тона.

— Не знаю, — ответил, вздрогнув, Раймон. — Насколько мне известно, она может быть жива до сих пор.

— Думаете, это возможно?

— Нет. Полагаю, она умерла, когда я был совсем маленьким. Иначе почему меня отдали на попечение чужим людям, пусть и добросердечным?

— Могут быть и другие причины, — сказал Исаак. — Но эта, согласен, наиболее вероятная. Когда вы последний раз видели ее — при каких обстоятельствах?

Раймон прекратил неторопливо расхаживать по двору.

— Не помню и этого. У меня сохранились воспоминания о ней, но обрывочные, перемешанные. Об ужинах у камина, песнях, которые она пела, прогулках по горной тропе.

— По горной тропе? — переспросил Исаак.

— Да, — удивленно ответил Раймон. — Мы жили в горах. Не знаю, в каких. В большом доме. Или он казался мне большим.

— Этот зал был там?

— Нет-нет. Дом был не настолько велик. Этот зал, если он существует, должен находиться где-то в другом месте.

— Знаете причину, по которой начались эти сны?

— Как это понять?

— Мы знаем, что у сновидений много причин. Одни вызываются питанием, другие какими-то потрясениями, третьи болезнью. Есть еще сны, которые Господь посылает нам как пророчества или предостережения.

— Думаете, мои сны пророческие? — спросил Раймон.

— Этого сказать не могу. Пророческие сны не моя область, — ответил Исаак. — У меня нет лекарств от них.

— Кое-кто говорит, что сны — это ловушки, расставляемые дьяволом, — сказал его пациент.

— Есть и такие, — сказал Исаак. — Но они тоже вне моей области. Лучше всего для начала предположить более обычную причину и начать с простых лекарств. Когда начались эти сны?

— Не могу сказать. Два-три месяца назад? Или меньше? Это шло постепенно.

— В то время ничего не случалось?

— Ничего. Единственное странное происшествие случилось всего два дня назад, — неторопливо произнес Раймон.

— Какое же?

— Я узнал, что у меня есть родственник, о котором никогда не слышал, — племянник или двоюродный брат. Я всегда считал, что у меня нет родных, кроме отца, который оставил меня в семье, вырастившей меня, и исчез. Но этот человек услышал о моем существовании и приехал в Жирону, чтобы меня найти. Его направили в усадьбу, и он поехал туда, чтобы встретиться со мной.

— Не хочу казаться подозрительным, — сказал Исаак, — но вы уверены, что это ваш родственник?

— Вы не можете быть более подозрительным, чем моя добрая жена, но даже она признает, что мы должны быть близкими родственниками, раз так похожи друг на друга. Хотя я не вижу сходства так ясно, как члены семьи.

— Этот человек не мог быть причиной ваших снов?

— Нет. Разве что они пророчили его появление в моей жизни.

2

— Пау! — воскликнул Николау. — Что ты делаешь сегодня в городе?

— Я что, не могу приехать в город, когда захочу? — насмешливо спросил молодой человек.

— Разумеется, можешь, и я всякий раз искренне рад тебя видеть. Но во вторник ты обычно не появляешься здесь. Где обедаешь?

— Не думал об обеде, — ответил Пау. — Я только что покончил дело с бондарем и собирался ехать домой.

— Ты проголодаешься к тому времени, как приедешь туда. Пошли, пообедаешь с нами. Ребекка многообещающе говорила о запеченной рыбе и тушеной баранине, а в этом деле ее никто не может превзойти. Она будет очень рада видеть тебя. Где твоя лошадь?

— В долине, на лугу старого Пере, туда четверть часа ходьбы. С ней ничего не случится.

— Превосходно.

И молодые люди пошли через площадь к недалекому дому в скромном пригороде Сант-Фелиу, где жили Николау и Ребекка.

— Расскажи о хорошенькой родственнице сеньоры Франсески, — попросил Пау, когда они вошли в дом. — Что ты знаешь о ней? Откуда она?

— Она не говорила тебе? — спросил Николау.

— Очень неопределенно, — ответил Пау. — Махнула рукой и сказала: «К северу отсюда», это может быть любое место, от Фигуэреса до замерзших краев света. Хотя призналась, что жила в горах, далеко от Фуа.

— Сибилла расспрашивала о тебе Ребекку, — сказал Николау. — Так ведь, дорогая? — обратился он к жене, только что вошедшей в комнату.

— Да, — ответила Ребекка. — Но, должна сказать, расспрашивала и о других людях. Кажется, она очень интересуется тобой по какой-то причине.

— Причину понять нетрудно, — сказал Николау. — Взгляни на него. Привлекательный мужчина с блестящими видами на будущее.

— Она также задавала очень въедливые вопросы о том человеке, что приезжал к вам, — сказала Ребекка. — Который так похож на сеньора Раймона. Он вызвал много разговоров. Кто он, Пау?

— Гильем, — отрывисто ответил тот.

— Гильем? — переспросила Ребекка. — Не знаешь, откуда он?

— Говорит, из местности неподалеку от Фуа, — ответил Пау. — И что доводится родственником моему отцу. Отец ничего не знает о каких-то связях с Фуа, с графом или с кем-то по имени Гильем. Но они похожи.

— Что привело его в Жирону? — спросил Николау.

— Говорит дела, — ответил Пау. — Но я думаю, он здесь для того, чтобы нажиться. Добился у моих родителей приглашения оставаться у нас, пока находится здесь, и теперь серьезно говорит с моим отцом, что отлично может управлять таким имением, как наше. Серьезно расстроил моего доброго друга Эстеве, нашего управляющего.

— В самом деле может? — спросил Николау.

— Не думаю. Говорит, что поднаторел в законах, возможно, это так, но ясно, что о виноградниках, садах и скотине он знает не больше, чем о жизни в женском монастыре. Без Эстеве отцу придется работать вдвое больше.

— Эстеве хочет уйти? — спросил Николау.

— Грозится. Не хочет подчиняться человеку, который ничего не смыслит и тем не менее имеет право — из-за родственных связей — давать ему указания.

— Мне это понятно, — сказала Ребекка. — Тут вопрос гордости своей работой. Однако пойдемте. Пора обедать.

— Но почему Сибилла интересуется Гильемом? — спросил Пау.

— Я не говорила, что интересуется, — сдержанно сказала Ребекка. — Ее почему-то очень занимает его сходство с твоим отцом.

— Сходство? Почему?

— Пау, это совершенно ясно. Вот два человека. Они ничего не знают друг о друге — или так говорят — они очень похожи, хотя приехали из разных частей мира, и оказались в одном городе. Случайность это? Или нет? А если не случайность, тогда что? Теперь, пожалуйста, садись и клади себе рыбы.

Друзья долго сидели за обеденным столом, в конце концов Николау исчерпал причины не возвращаться к своим делам в соборе.

— Должен покинуть тебя, — сказал он. — Я нужен на заседании, которое должно вскоре начаться. Если меня там не будет, чтобы вести протокол, заседание не состоится, и, вне всякого сомнения, — сардонически добавил он, — епархия развалится.

— Я пойду с тобой до собора, — сказал Пау. И вместо того, чтобы взять свою лошадь и ехать домой, пошел в город с Николау, расстался с ним у собора и пошел мимо гетто к дому Понса.


Сибилла снова ушла с Франсеской, но вместо того, чтобы убраться восвояси, Пау с видом человека, который может провести много часов за разговорами, сел во дворе рядом с сеньорой Хуаной. Та взялась за свое вышивание, сделала замечание о погоде и умолкла.

— Родственницы сеньоры Франсески нет дома? — спросил он, хотя служанка уже сказала ему об этом.

— Ушла на прогулку, — ответила Хуана. — Если хочешь поискать их, думаю, они отправились за южные ворота.

— Нет-нет, — сказал Пау. — Просто я проходил мимо и подумал, как приятно будет увидеть вас. Надеюсь, ваша гостья привыкает к новому окружению.

— Пау, — сказала Хуана. — С каких это пор ты начал приезжать в город в начале недели и приходить для разговора со мной?

— У меня было дело в городе, — сказал он.

— А теперь тебе пора бы ехать домой к ужину, пока не стемнело. — Она подалась вперед и легонько коснулась его руки. — Скажи, чего хочешь от меня, если не узнать, как найти Сибиллу?

Пау улыбнулся.

— Сеньора Хуана, вы насквозь видите мои жалкие уловки. Что делать бедному заурядному человеку? — Безнадежно развел руками. — Я хочу знать, кто такая сеньора Сибилла.

— Она родственница Франсески, — сказала Хуана.

— Извиняюсь за свою прямоту; — сказал Пау, — но не знаю, как выразиться поделикатнее, и все же надеюсь на ответ. Кто ее родные? Кто ее опекун? К примеру, если она захочет выйти замуж, у кого нужно будет спрашивать разрешения?

Хуана склонила набок голову и насмешливо посмотрела на него.

— Это очень интересный вопрос, сеньор Пау. Она будет знать это лучше, чем я. Придется спросить ее, когда она вернется с прогулки. Насколько мне известно, никого из ее родственников, кроме Франсески, не осталось в живых. Ее вырастила бабушка, женщина из прекрасной — даже знатной — семьи, ныне покойная. Думаю, она одновременно написала мне и его преосвященству письма, поручая внучку нашим заботам, в разных смыслах. Думаю, вам имеет смысл обратиться к нему, раз не хотите спрашивать Сибиллу.

— Сеньора Хуана, вы насмехаетесь надо мной, — сказал Пау.

— Никоим образом. Или по крайней мере лишь чуть-чуть и очень любовно. Только прошу, не тревожьте Франсеску вопросами о ее происхождении. Кажется, ее беспокоят такие разговоры, а у нее и так немало беспокойств.

— Спасибо. И я выполню вашу просьбу.

Но когда Пау собрался уходить, его прощальные пожелания были прерваны шумом у ворот. Франсеска вошла, кивнула Хуане с Пау и поспешила в дом. Следом за ней вошли Сибилла и Роза.

— Франсеска здорова? — спросила Хуана.

— Думаю, она устала от прогулки и слегка расстроена, — ответила Сибилла.

— Сеньора, я пойду к ней, — сказала Роза.

— Нет — пойду я, — сказала Хуана. — Роза, принеси ей, пожалуй, мятного чая.

— Сеньора Сибилла, как себя чувствуете? — спросил Пау. — Хотя, кажется, это излишний вопрос. Вы превосходно выглядите.

— Я здорова, — сказала она. — И вообще редко болею. Правда, боюсь, что если буду по-прежнему держаться близко к дому, не ходить, по мнению моей родственницы слишком далеко, то вскоре стану слабой, нервозной. А как вы, сеньор Пау? Вы тоже выглядите хорошо, хотя, я бы сказала, слегка сердитым.

— Я никогда не сержусь, — сказал Пау. — Всем известно, что у меня самый спокойный характер в здешней округе, хотя, должен признаться, сейчас несколько раздражен.

— Расскажите мне о незнакомце, который приехал в город и вызвал все это волнение, — неожиданно попросила она.

— О незнакомце? Вы имеете в виду этого Гильема, который появился в нашей усадьбе и не выказывает желания уезжать?

— Вот как? — сказала Сибилла. — Похоже, вам это очень неприятно.

— Он поселился у нас со всеми пожитками, говорит, что, поскольку у него очень мало родственников, хочет помочь тем, какие есть.

— И помогает? — спросила Сибилла. — Так как я делаю то же самое для своей дальней родственницы, мне очень интересно.

— Поскольку почти ничего не знает о ведении фермерского хозяйства, обращении со скотом и доставки того, что мы производим, на рынок, он говорит, что находит это очень интересным. По полдня ходит за Эстеве, пристает к нему с расспросами и мешает работать.

— А остальное время?

— Насколько понимаю, его он проводит в попытках соблазнить нашу служанку, Хустину. Мама очень сердится, поскольку Хустина, которая и раньше не перетруждалась, так увлечена его вниманием, что теперь и вовсе ничего не делает. Не знаю, что Гильем в ней находит — на мой взгляд, она слишком рослая и свирепого вида. А наша маленькая миловидная кухонная служанка отдувается за троих.

Сибилла засмеялась.

— Понимаю, это совершенно не смешно, — сказала она, — но у вас талант описывать события так, что они кажутся комичными.

— В жизни есть комичные минуты, — сказал Пау.

— Я бы хотела увидеть это имение, — сказала Сибилла, — если ваша мама не будет против моего визита.

— Мама наверняка будет очень рада, — сказал Пау. — А я еще больше.

— Тогда мы с Розой и, может быть, даже с Франсеской приедем в один из ближайших дней.

3

Сибилла долгое время стояла во дворе, глядя на ворота, в которые вышел Пау. Нужно о стольком поразмыслить, подумала она, начиная с него, что просто страшно.

— Сибилла, что стоишь, не сводя глаз с ворот? — послышался за ее спиной удивленный голос.

— Хуана! — сказала она. — Извини, но ты меня напугала. Кажется, я так задумалась, что даже не сознавала, что любуюсь вашими замечательными воротами.

— Может, ты думала о сеньоре Пау? — спросила Хуана, сев на скамью под грушевым деревом и приглашающе похлопав по месту рядом.

— Да, в том числе и о нем, — ответила Сибилла, садясь. — Собственно, это была одна из самых приятных мыслей.

— Я рада, что тебе приятно думать о нем. Полагаю, Сибилла, он влюблен в тебя.

— Погоди, Хуана, — сказала Сибилла. — Почему ты так думаешь?

— Потому что он хотел узнать, кто ты — кто твои родители, кто твой опекун…

— Какие у меня перспективы и как велико мое приданое? — резко добавила Сибилла.

— Нет. Об этом Пау даже не заикнулся. Он хотел узнать, у кого просить разрешения ухаживать за тобой.

— Ухаживать за мной?

— Сибилла, если он тебя не интересует, скажи, пожалуйста, и я передам ему. Тебе следует знать, что, несмотря на всю его веселость и остроумие, человек он серьезный и слегка застенчивый. Он будет очень огорчен, если по ошибке принял твои шутки и смех за ободрение.

— Хуана, в этом он не ошибся, но, боюсь, когда узнает, каковы мои обстоятельства, его пыл поостынет.

— Не думаю, — сказала Хуана. — У него уже есть ценная собственность в Льейде. Я никогда не замечала за ним жадности, и будь приданое важно для него, ты бы уже знала об этом. Он кристально честен, дорогая моя. Это один из его больших недостатков.

— У мужчины могут быть и гораздо худшие недостатки, — со смехом сказала Сибилла, — но, думаю, что эта кристальная честность временами может быть неудобной.

— Она лучше, чем ложь и обман, которые многие мужчины приносят в брак, — заметила Хуана. — А о чем еще ты так серьезно думала?

— О Франсеске, — ответила Сибилла.

— О, Господи, — сказала Хуана. — Что неладно на сей раз?

— Вряд ли пока можно говорить о чем-то неладном, — сдержанно ответила Сибилла. — И все, что я говорю тебе, приводит меня к нарушению торжественного обещания помалкивать. Только не могу сидеть и смотреть, как мое молчание может обернуться бедой, поэтому вовлекаю тебя в этот беспокойный заговор.

— О чем ты?

— Франсеска снова беременна.

— Превосходно. Хайме знает?

— Она полагает, что нет. Думаю, знает он или не знает, зависит от того, как реагирует на поведение жены и все такое прочее.

— С какой стати это скрывать?

— Из страха, Хуана. Из страха потерять этого ребенка и не знаю еще чего, но все это сосредоточено вокруг помешанной гадалки, которая дает безумные советы и получает за них большие деньги, утверждая, что в противном случае ребенка она потеряет наверняка.

— Бернада! — сказала Хуана. — Эта ведьма! Сибилла, она проклятье нашего дома с тех пор, как Франсеска нашла ее — или она нашла Франсеску. Не знаю, как это случилось. Вижу в этом свою вину. Считай Франсеска, что может доверять мне, ей бы не понадобился кто-то вроде Бернады, чтобы успокаивать ее страхи.

— Хуана, она не успокаивает страхи Франсески. Она разжигает их. Франсеска была у нее сегодня, и, думаю, эта гадалка сказала ей что-то такое, что она с ума сходит от страха. Она вышла из этого дома, дрожа и утирая со щек слезы, однако клялась, что нет ничего страшного, совершенно ничего.

— Что могла сказать эта отвратительная женщина?

— Не имею ни малейшего понятия.

— Пойду к епископу, — сказала Хуана. — Клянусь, пойду. Изобличу ее как ведьму. Сибилла, ее следует повесить, пока она не натворила еще вреда. Знаешь, у меня холодеет кровь при мысли о несчастных, безумных людях, которых сжигают на кострах за ужасные заблуждения, но в случае с Бернадой, думаю, я бы, пожалуй, одобрила костер.

— А что это даст Франсеске, раз она ходит к Бернаде и следует ее советам?

— Господи Боже, — сказала Хуана. — За что все это моей семье?

— Хуана, возможно, есть способ ее остановить. Моя Роза узнала, что…

— И что это вы здесь замышляете? — весело спросил Понс Манет. — Хайме и я заключили договор, который стоит отметить чашей вина. Франсеска отказалась присоединиться к нам, говорит, что слегка озябла после прогулки, но уж вы наверняка присоединитесь?

— Конечно, дорогой, — ответила Хуана, улыбаясь так, словно ничто на свете не могло быть неладно.

ЧЕТВЕРТЫЙ СОН

Он вновь стоит в дверях просторного зала с высокой, как тучи, крышей и высящимися стенами из серого камня. Видит высокую красивую женщину и теперь знает, что это его мать, она стоит на том же месте у противоположной стены, на ней по-прежнему белое платье, растрепанные кудри снова спадают на плечи. Она смотрит ему прямо в глаза и очень звонко восклицает: «Он здесь и спасет меня; я знаю, что спасет». Он устремляется к ней, чтобы предотвратить трагедию, но волосы ее снова вздымаются и вспыхивают; вопли ее разносятся на весь зал. В ужасе он со всех ног бежит к ней, обнимает ее, и она рассыпается пеплом.

1

— Это поистине ужасающий сон, — сказал врач.

— Погодите, сеньор Исаак. Это еще не все. Я поднялся с постели, надел теплый халат, который держу рядом для таких случаев, и, как часто делаю, спустился в кухню. Вскоре после того, как разжег огонь, этот мой родственник — или кто там — Гильем — вошел туда.

— Возможно, это ничего не значащая случайность. Ваши шаги могли разбудить его.

— Нет, если он находился в той комнате, что мы отвели ему, — сказал Раймон. — Скорее он был в комнате Хустины — нашей служанки, — которая расположена рядом с кухней. Но это ерунда по сравнению с нашим разговором.

— Что он говорил?

— Гильем сказал, что может поведать мне еще многое и долго размышлял, стоит ли это делать. Я ответил, что если ему есть что сказать, пусть говорит. Он подбросил еще дров в топку, уютно сел, приставив ступни к очагу, и начал. Передать все так, как он говорил?

— Если сможете.

— Смогу. Он сказал: «Прежде всего, я не дальний родственник, а твой брат».

— Поистине, не дальний, — сухо сказал Исаак. — А вы знали, что у вас есть какой-то брат?

— Тут я впервые об этом услышал. Но он продолжал, сеньор Исаак. «Точнее, единокровный брат, — сказал он, — потому что у нас разные матери. Наш отец был катаром, одним из „добродетельных“, как они именовали себя, их было много в той части мира, где мы родились. Я веду речь о том времени, когда ты был маленьким, когда была предпринята, как говорил наш отец и другие люди, окончательная попытка уничтожить катарскую ересь на землях графа и вместе с тем обогатить церковь и тех, кто помогал ей захватывать земли людей, державшихся катарской веры. Наш отец, его звали Арнауд, сказал, что готов был отдать жизнь на костре за свою веру, но ему нужно было думать о тебе. Потом он узнал от верной служанки, что твоя мать хочет выдать его инквизиции. Решил, что будет лучше забрать тебя и бежать через горы на юг. Вы вдвоем ехали зимой через горные перевалы и едва не погибли. Наш отец оставил тебя в одной каталонской семье, так как его преследовали. Он сказал мне, что они согласились растить тебя, и он оставил им денег для этой цели».

Раймон умолк, тяжело дыша.

— В самом деле оставил? — спросил Исаак.

— Нет, — ответил Раймон. — Прожив в той семье около года, я подслушал их серьезный разговор обо мне. Думаю, год выдался трудным, денег было мало. Они говорили о своем племяннике, их наследнике, и о том, как мое появление сказалось на его перспективах. Моя приемная мать сказала, что знает — мой родной отец никогда не пришлет обещанных денег, и в своих планах им не нужно на них рассчитывать. В конце концов они оставили мне триста су, а земля и маленький дом перешли племяннику. Лгать они никак не могли, так как считали, что в доме, кроме них, никого нет.

— Интересно, ваш отец лгал вашему брату, или брат лжет вам, — сказал Исаак. — Но продолжайте, пожалуйста. Это интересная история.

— Гильем сказал, что не знает, где был наш отец в течение семи или восьми лет, с тех пор, как оставил меня в Каталонии и до встречи его матери во Франции, но он всю жизнь прятался от непримиримого врага.

— Кто же был этим врагом? — спросил Исаак.

— Он сказал, что моя мать, Раймунда. Она как будто посылала людей найти его, втереться к нему в доверие, а потом выдать инквизиции. Еще он говорил, что какую-то ценную фамильную собственность прибрала к рукам семья Раймунды, и я имею полное право притязать на нее.

— И он хочет получить значительную ее часть, но не имеет права ее требовать как младший сын?

— Не имеет права, потому что он внебрачный сын, — ответил Раймон. — Этот мой так называемый брат, Гильем, говорит, что знает законы и может помочь мне потребовать мою собственность. Он надеется, что если я добьюсь своего, то могу разрешить ему жить вместе со мной — возможно, сделаю его управляющим этой собственностью. Говорит, это его вполне бы устроило.

— Я доволен, что услышал эту историю, — заговорил Исаак, — иначе мне пришлось бы считать, что двое людей, никак не связанных родством, похожи друг на друга, как два семечка в одном яблоке, и что они по чистой случайности одновременно приехали в один город. Однако, если они братья, и более бедный узнал, что живет более богатый, это не такая уж тайна.

— Думаете, он искал меня?

— Я уверен в этом, — ответил Исаак. — Что вы знаете о своей семье?

— Ничего. Мой отец был известен как Форастер, чужеземец, и меня назвали Раймоном Форастером. Мою мать Гильем называл как угодно, только не по имени, чаще всего «эта богатая шлюха, твоя мать».

— Вы не спрашивали приемных родителей, что им известно о настоящих?

— Насколько помню, нет, — ответил Раймон. — Я был счастлив, живя с ними, хотя мой отец исчез.

— Были вы расстроены его исчезновением?

— Не думаю. У приемных родителей я был как сын, хотя фамилия Форастер пристала ко мне. Думаю, вскоре я перестал пытаться вспоминать о прежней жизни и сосредоточился на том, чтобы чего-то добиться в нынешней. За три года до смерти старого короля женился на молодой вдове с маленьким сыном. Я знал ее с тех пор, как приехал в этот город, и женился бы раньше, если б разрешили ее родители. Она была хорошей, красивой женщиной, ей принадлежали луга и виноградники. Десять или двенадцать лет спустя унаследовала собственность неподалеку отсюда. Поскольку земля была давно запущена, требовала трудов и внимания, мы сдали в аренду землю на западе и приехали сюда. Упорно работали и преуспевали. Я никогда не думал о родной семье, о раннем детстве, пока не начались эти сны.

— Вы не думали о последствиях вашей истории, если предположить, что она подлинная? — спросил Исаак.

— Думал, — ответил Раймон, — но моя совесть чиста, и мое поведение может выдержать любую проверку.

— Может быть, ваш отец еще жив?

— Если да, он наверняка старик.

— Стариков не так уж мало, — сказал Исаак. — Но я думаю, что если жив, то пришел к какому-то соглашению с церковью. Могли ваши приемные родители быть заподозрены в ереси?

— Никоим образом. Они были благочестивыми людьми, каждую неделю непременно водили меня к мессе. Видимо, знали о моем происхождении и старались, чтобы никто не заподозрил во мне сына еретика.

— Думаю, теперь, когда этот Гильем появился в вашей жизни, вы уязвимы для подобных обвинений. Думаю также, что вам в этих делах нужно более надежное доверенное лицо и более сильный защитник, чем я, раз вы оказались в этом болоте.

— Что вы мне посоветуете?

— На вашем месте я бы поговорил с епископом, у него очень тонкое чувство политически возможного. А тем временем мы должны постараться восстановить ваши силы. По прикосновению к вашим рукам могу сказать, что вы похудели. И в вашем теле дрожь изнеможения — я ощущаю ее и слышу в вашем голосе. Дела становятся хуже, так ведь?

— Я чувствую себя больным, сеньор Исаак. Или усталым, слишком усталым, чтобы жить, эти жуткие сны как будто ведут меня к смерти. Появление брата с его отвратительным рассказом стало последним ударом. Как могут быть мои сны такими скверными? В них моя мать, преданная, беспомощная, тянется ко мне. Это он преследователь, тот, кто вселяет в меня ужас. Разве не так?

— Похоже на то, — сказал Исаак. — Думайте о других вещах, а я испробую новую смесь для улучшения вашего аппетита и успокоения духа.

2

— Как чувствуете себя, ваше преосвященство? — спросил Исаак, когда его проводили в кабинет епископа.

— Колено опять беспокоит, несмотря на прекрасную погоду, — ответил Беренгер. — Бернат, видимо, думает, что я слишком много времени провожу здесь, выслушивая жалобы людей, и мало бываю на свежем воздухе.

— Возможно, отец Бернат прав, — сказал Исаак, — но давайте обследуем вашу ногу, посмотрим, что она нам поведает.

Из темноты появился слуга епископа со скамеечкой для ног епископа и низкой скамейкой для Исаака. Исаак нашел к ней путь, потянулся к ноге его преосвященства и принялся, начиная с пальцев, ощупывать и массировать ее.

— Исаак, говорят, вы пользуете Раймона Форастера, — сказал епископ.

— На сей раз говорят правду, ваше преосвященство.

— Я хорошо узнал его, когда только приехал в эту провинцию, — сказал Беренгер. — И по мере того, как узнавал, стал считать его хорошим человеком. Славным, хорошим. Он мне нравится, Исаак. А мне нравятся далеко не все люди. Почему-то я редко вижу его в последнее время, — добавил он. — Но отношусь к нему с уважением.

— Я нахожу его в высшей степени достойным и честным человеком, — сказал Исаак. — Притом интересным.

— Знали вы, что о нем говорят, будто он по материнской линии внук или правнук старого графа де Фуа? Спешу добавить, что он не утверждает этого. Мы никогда не обсуждали такие вещи в наших разговорах. Я однажды спросил его, он ответил, что не имеет понятия. Сперва это его, как будто, развеселило, потом стало раздражать. Он указал, что, насколько помнит своего отца, ни один граф в христианском мире не выдал бы самую некрасивую и вздорную родственницу за такого человека, если он не был очень богат, а Раймон не видел никаких признаков богатства.

— Я посоветовал ему прийти к вам, ваше преосвященство, — сказал Исаак. — У Раймона появился некий человек, утверждающий, что он его незаконнорожденный единокровный брат, с поразительными рассказами о его происхождении. Однако он ничего не говорил о графе де Фуа.

— Эти рассказы верны? — спросил Беренгер.

— Думаю, не совсем, — ответил Исаак. — Хотя, может быть, и верны.

— Завтра, если погода не испортится, я, пожалуй, съезжу повидать его, — сказал епископ. — По общему совету секретаря и врача.

— Только не раньше, чем закончим просматривать счета епархии, — сказал Бернат.

— Бернат, ты же хотел, чтобы я бывал на свежем воздухе.

Глава третья ГРАНАДА. ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

1

В течение семидневного плавания под посольским флагом в Гранадский эмират Юсуфу на судне было нечего делать. Хотя оно шло вдоль береговой линии, смотреть было не на что, кроме тусклых очертаний берега время от времени по правому борту. Члены валенсийской делегации в плохую погоду расходились по каютам, в погожие дни вели друг с другом серьезные дискуссии. Юсуф в течение нескольких дней стоял, перегнувшись через борт, им овладевали то скука, то дурные предчувствия, однако к месту назначения они как будто не приближались.

Несмотря на долгие часы наблюдения, когда раздался крик впередсмотрящего, Юсуф спал. От крика он внезапно проснулся, сердце его колотилось, желудок сводило. Мальчик вылез из подвесной койки и оделся в потемках насколько мог аккуратно. Когда вышел на палубу, увидел на фоне более светлого неба смутные очертания горизонта. День едва занимался. На суше первые птицы, очевидно, начинали шевелиться перед тем, как нарушить ночную тишину; в море небо начинало светлеть на востоке, и звезды одна за другой гасли.

— Мы почти на месте, — сказал младший судовой офицер из Валенсии, с которым Юсуф делил каюту.

— От берега до города далеко? — спросил мальчик.

— Ты ведь сам из этого города, — сказал офицер. — А я там ни разу не бывал.

— Я семь лет не был в нем, — сказал Юсуф. — И уезжали мы оттуда по суше.

— Не люблю сухопутных путешествий, — сказал офицер с высоты жизненного опыта пятнадцатилетнего. — Буду держаться судна. Однако, думаю, туда день или два быстрой верховой езды.

— Надеюсь, посол знает дорогу, — сказал Юсуф.

— Вас встретят, сказал офицер. — В порту будет ждать толпа стражников и разодетых чиновников, чтобы сопровождать вас в город. А я буду сидеть здесь, пока остальные члены делегации не вернутся. Меня даже не отпустят на берег, такой уж я невезучий, — проворчал он и отправился по своим обязанностям.

Юсуф обдумывал эти сведения с некоторым беспокойством. Одернул надетый в дорогу камзол и принялся энергично отряхивать его руками от пыли и грязи. Это не помогло. Он понимал, что больше похож на обедневшего ученика, чем на члена правящего двора. Любого правящего двора. И висящий на боку меч отнюдь не гармонировал с его невоинственной одеждой. В его сундуке где-то в трюме была одежда получше, но найти сундук сейчас было невозможно.

Он подумал, приведут ли для него лошадь. Он с дурными предчувствиями оставил свою кобылку в королевских конюшнях в Барселоне, чтобы побыстрее вернуться в Жирону. Его близкий друг, сержант, сказал, что хотя никто не будет возражать против ее перевозки в Гранаду, она будет плохо чувствовать себя в плавании, и если оно будет слишком долгим или море слишком бурным, может не выжить. «Оставь ее, — сказал Доминго, — как залог, что вернешься хотя бы повидаться с нами. И может, в следующий раз поедешь в Гранаду по суше».

И если не приведут лошадь, Юсуф надеялся, что для него там будет хороший мул. Он представлял себя в хвосте процессии, едущим на вьючном осле до Гранады.

Юсуф подумал, что его родные будут ждать, что к ним вернется придворный из дворца Его Величества, и удивятся его бедному, секретарскому виду. «Если только у меня есть еще родные», — мысленно добавил он и удержал нахлынувшие слезы.

— Прошу, — пробормотал он ветру, дувшему в борт судна, — пусть они будут не все мертвы, пусть еще будут живы Зейнаб и моя мать.

Однако стоя на палубе галеры под флагом посольства арагонского короля, быстро приближающейся к Гранаде, его родине, он вряд ли понимал, кому молится о милости.

Когда судно приблизилось, земля, которая поднималась перед ним, казалась странной, неприветливой, Утесы вздымались из моря, почему-то казавшимся совсем не таким, как в Барселоне. Потом старший помощник отдал команду; боцман повторил ее, и Юсуф, уже опытный в таких делах пошел к офицерским каютам на корме. Матросы, которые спокойно бездельничали, разговаривали, смеялись, изредка занимались мелкими делами, внезапно подскочили на ноги, и поднялся строго управляемый хаос. Паруса были спущены; команда села на весла, и начался медленный вход в порт.

Юсуф пошел в каюту, которую делил с двумя младшими офицерами, и увязал свои немногочисленные пожитки в узел. Он собирался ждать там, в безопасной, душной темноте, пока звук укладываемых весел и удары якорей о воду не дадут ему знать, что они прибыли.


Когда Юсуф отважился выйти, мир был залит серебристым светом, близился восход солнца. Судно стояло на якоре, к нему быстро приближался небольшой флот баркасов. Мальчик подошел к борту понаблюдать за ними, первый баркас сделал четкий поворот и остановился у трапа, один из гребцов поднял взгляд.

— Добро пожаловать в Аль-Андалус, — сказал он с улыбкой.

— Благодарю вас за любезность, — ответил Юсуф, произнося непривычные слова с легкой запинкой. — Я рад оказаться на родине.

Его ответ был встречен одобрительными, веселыми криками и привлек внимание секретаря посла.

— Вы уверены, господин, — негромко произнес он, — что вам следует шутить с простыми матросами теперь, когда вы в родной стране?

— Господин? — переспросил Юсуф и погрузился в молчание.

Путь до Гранады занял столько времени, как предсказывал младший офицер. Сундук Юсуфа с одеждой и книгами, одни из которых подарил Исаак, другие епископ, был надежно погружен на осла, как и сундуки с подарками короля эмиру. Группа была большой. Вместе с Юсуфом ехал посол, знатный дворянин из Валенсии, и его небольшая свита, а также группа придворных из Гранады и их стражники, задачей которых было благополучно сопроводить их до эмирского дворца. Задачей посла было официальное сопровождение Юсуфа, но король доверил ему и другие поручения. Как только они тронулись, посол завел разговор с главой придворных, чтобы не терять попусту времени.

Юсуф ехал рядом с молодым человеком из Гранады, который время от времени странно поглядывал на него.

— Я знаю тебя, — сказал он наконец. — Ты Юсуф ибн Хасан.

— Да, — сказал Юсуф, настороженно взглянув на него.

— Извини, я тебя не помню, но все уверяют меня, что я тебя знаю.

— Значит, я тоже должен тебя знать, — сказал Юсуф. — Но ты кажешься мне незнакомым. Можно спросить, кто ты?

— Кто я сейчас совершенно неважно, — ответил молодой человек с улыбкой, чтобы его слова не прозвучали обидно. — Сегодня важная персона ты. На нашем языке ты говоришь очень странно, — добавил он. — То как ученый, то как простой солдат.

— Там, где я жил, мне было почти не с кем разговаривать на нашем языке, — ответил Юсуф. — Я уже почти забыл его, когда один очень образованный человек помог мне с ним. А обычно, к сожалению, это язык рабов.

— Уверен, его высочество простит тебе любые ошибки в речи. Но, должно быть, в последние семь лет твоя жизнь была очень трудной и интересной. Расскажи, как тебе удалось спастись? Нам всем говорили, что ты убит.

— А тебя послали выяснить, что у меня на уме? — спросил Юсуф. — Я в самом деле тебя знаю?

Тот рассмеялся.

— Знаешь. И да, конечно, меня послали выяснить, что у тебя на уме. У эмира Мухаммеда, как раньше и у его почтенного отца, пусть Аллах улыбнется ему в раю, много врагов. Хотя мы беспокоимся, не можешь ли ты злоумышлять против нас, против тебя мы злоумышлять не собираемся. Ты теперь среди родных и друзей.

Юсуфу предстояло вспоминать эти слова с тревожной ясностью.


Когда они тронулись от побережья в глубь материка, солнце поднималось в безоблачное небо. Но когда поднимались по северной дороге, поднялся свежий ветер и нагнал массу темных, быстро несущихся туч.

— Ты взял плащ? — спросил молодой человек, оглядев небо.

— Плащ привязан у меня за седлом, — ответил Юсуф. — Но мне он наверняка не понадобится.

При этих словах на них упали первые капли дождя.

— Думаю, может понадобиться, — сказал его спутник. — Помогу тебе отвязать его.

— Родина мне помнится солнечной, жаркой, — сказал чуть погодя Юсуф. Несмотря на плащ, он дрожал от холода и прятал лицо от дождя и ветра.

Молодой человек искренне засмеялся.

— Иногда это так, — сказал он. — Особенно летом. Очень солнечно и очень жарко, как сам увидишь. Однако весной, даже поздней, редкий день обходится без дождя. И он может быть очень холодным. Но дети зачастую лучше помнят хорошие дни, чем скверные.

Дорога вилась среди холмов, поднимаясь к горам, которые неясно вырисовывались впереди и скрывались вдали на востоке. Когда тучи разошлись и вышло солнце, Юсуф с изумлением огляделся.

— Что это? — спросил он, указав на горы справа.

— Снег, — ответил молодой человек. — Говорят, несколько дней назад там был сильный буран. Раньше ты никогда не видел снега на горных вершинах?

— Должно быть, я был очень… — Юсуф сделал паузу, подыскивая слово. — Очень ненаблюдательным ребенком. Помню цветы и фонтан с большим бассейном во дворе, лимонные деревья, инжир и другие замечательные вещи. Мать и сестер.

— Вся Гранада знает о красоте, мудрости и доброте госпожи Нур. Я видел ее много раз. А как выглядели твои сестры? — небрежно спросил молодой человек.

Какое-то время Юсуф не мог ответить, облегчение охватило его, словно теплый океан. Впервые с тех пор, как он узнал, что возвращается в Гранаду, кто-то случайно подтвердил, что его мать жива.

— Айеша маленькая, — наконец ответил он, — меньше меня и очень серьезная. У нее длинные темные волосы, которые даже тогда — думаю, когда последний раз видел ее, ей было не больше четырех-пяти лет — были очень длинными и блестящими. Другая сестра немного младше меня, очень умная и красивая. — Закрыл глаза, силясь припомнить. — У Зейнаб большие глаза. Светлые, цвета новой кожи или резных деревянных ставней на наших окнах. Длинные волосы, которые вьются, если она забудет хорошенько умастить их после мытья, тогда мать на нее сердится, говорит, что у нее не будет хорошего мужа. Интересно, вышла ли она замуж? Нет — ей, наверно, еще рановато.

— Думаю, у нее будет хороший муж, — сказал молодой человек все так же приветливо. — Позволь представиться. Я Наср ибн Умар, твой родственник со стороны матери, и, как только получу разрешение, стану мужем Зейнаб и твоим зятем. Добро пожаловать домой, брат.


Уже близился вечер, когда дорога последний раз поднялась по склону холма и начала спускаться в долину.

— Смотри, — сказал Наср, остановив коня и указав прямо перед собой. Под солнцем блестела вьющаяся по долине река, на дальнем ее берегу резко поднимался холм. У основания его западного и южного склонов располагался город, а на вершине стояла крепость с великолепными башнями и массивными стенами, казавшимися красными в лучах предвечернего солнца. — Великолепная, правда?

— Что это? — спросил Юсуф.

— Что это? — повторил Наср. — Этот прекрасный холм называется Сабика, а на вершине его самая великолепная в мире крепость. Это Альгамбра. Это дом, Юсуф.

— А река?

— Это Хениль. А когда подъедем поближе, увидишь Дарро. Она стекает с северо-восточного склона Сабики, а эта с юго-восточного, поэтому город и крепость окружены водой.

— Долго нам ехать туда? — спросил Юсуф. — Кажется, что всего минуту.

— Подольше — ответил Наср. — Но будем там задолго до того, как нас понадобится искать с факелами. Если будем ехать слишком медленно, останемся внизу, в городе, а в Альгамбру въедем утром. Ну, думаю, будем там задолго до заката.

— Почему она такая красная?

— Потому что здесь красная земля, башни сложены из камня и кирпича, а кирпичи красные. Но теперь, раз мы на равнине, давай немного проскачем к городским воротам, пусть наши кони разомнут ноги. Ты едешь на коне моего брата. У него есть еще один, можешь ездить на этом, сколько нужно.

Но они были в пути уже очень долго, и шутливая, быстрая речь Насра требовала большой сосредоточенности, чтобы понимать его.

— Конечно, — ответил, зевая, Юсуф, не понявший, о чем говорит Наср.

Тут конь Насра рванулся вперед, словно на протяжении всего дня прерывистого дождя, предательских, узких горных дорог, крутых подъемов и еще более крутых спусков дожидался возможности поскакать полным галопом.

Конь Юсуфа опустил голову, вытянул шею и пошел вдогон. Они обогнали арагонского посла и сопровождавших его степенных людей, едва не сбив их на землю; пронеслись мимо придворных, приехавших сопровождать их; но когда миновали авангард, Юсуф услышал отрывистую команду, и четверо всадников поскакали рядом с ними. Шумевший в ушах ветер и стук копыт заглушали их слова, поэтому Юсуф не представлял, что они говорят, но что имели в виду, было понятно. Наср натянул поводья, Юсуф последовал его примеру.

— Прошу прощения, — со смехом сказал Наср. — Я не собирался причинить вред своему брату. Просто хотел посмотреть, как он среагирует на такой вызов.

— Не сомневаюсь, что господин Юсуф будет состязаться с тобой, сколько захочешь, — сказал капитан. — Поближе к городу где земля больше подходит для скачек. К счастью, пока его не было здесь, он, кажется, стал искусным наездником. Мне было бы интересно узнать, что ты хотел сделать помимо того, чтобы заставить усталых путников скакать с такой скоростью, какой они не ожидали в конце долгого дня.

Он натянул поводья, поскакал назад и негромко заговорил с послом.

— Кто он, раз так просто с тобой разговаривает? — спросил Юсуф.

— Тоже родственник, — ответил Наср. — Мой, возможно, и твой тоже. Вскоре он возглавит армию нашего повелителя. Но должен, как и все остальные, узнать испытания, выпадающие на долю младшего офицера. — Наср покачал головой. — Однако он прав. Я не думал, что вся группа постарается не отставать от нас. Дурно с моей стороны.

Но Юсуф подумал, что на его лице отразился гнев, а не раскаяние.


Тем не менее группа после этого поскакала немного быстрее, и плодородная речная долина осталась позади. Они повернули к западу теперь солнце светило им прямо в глаза, слепя их. Потом дорога повернула на север, и внезапно прямо перед ними выросли городские стены. Юсуф поднял взгляд и ахнул. Холм и крепость были в свете солнца алыми, словно обтянутыми ярко-красным шелком.

— Она поразительная, — сказал Юсуф, однако Наср, казалось, сосредоточился на своих делах и как будто его не слышал. Капитан стражи взял своего рода просвещение Юсуфа на себя. Он вел группу по улицам города, показал им старый королевский дворец и построенную прежними правителями крепость.

— Вас, должно быть, удивляет, — сказал он, — почему они строили на таких небольших возвышениях, когда прямо перед ними находится превосходный для обороны холм.

— Да, — сказал Юсуф.

— Но эти люди, которые были не из рода Насридов[5], наших великих правителей, не занимались проблемой подъема воды на вершину холма, где можно собирать только дождевую.

Юсуф захлопал глазами. День был долгим, и хотя вода представляла собой важную тему, язык гидротехники не входил в его арабский лексикон, и усилия понять то, что говорил капитан, сморили его. Веки опустились, шум и суета города исчезли из его зрения и слуха, ему стало сниться, что он едет по земле, где деревья ярко-синие и красные, а мостовые желтые и лиловые.

— А это Дарро, — громко произнес голос над его ухом. Он резко выпрямился. Кони шли через крепкий мост над быстрой рекой к массивному, крутому склону, где было уничтожено все, способное служить укрытием для вторгшегося врага. Дорога их шла к крепости на вершине холма, ее защищала толстая стена, высившаяся по правую руку от них. Стену защищала шестиугольная башня у приречного подножья холма. Когда их вереница коней, мулов и ослов с трудом поднималась по склону, с западной башни раздался крик. Капитан в ответ молча махнул рукой.

Стена и дорога окончились у пандуса, ведущего к воротам в массивной башне в северной стене крепости. Теперь Юсуф ехал следом за Насром; усталость его исчезла, сменилась тревожным предчувствием. Наср въехал в открытые ворота и скрылся; Юсуф почувствовал себя таким одиноким, как никогда в своей недолгой, богатой событиями жизни.


В башню свет проникал через бойницы высоко в стенах. Юсуф, когда его глаза привыкли к полумраку, увидел двух тяжеловооруженных людей, стоящих по обе стороны головы его коня. Он находился в прямоугольном пространстве, достаточно просторном для того, чтобы конь мог легко повернуться направо, сделать два шага, резко повернуть налево и остановиться у подставки для спешивания. Юсуф счел ниже своего достоинства предложенную помощь и спрыгнул, доблестно делая вид, что от долгой, трудной езды члены у него не затекли и не болят. Люди, которые привели его сюда, пошли обратно с конем, а двое других стали сопровождать по еще одному повороту к воротам, ведущим в крепость.

«Ни один человек не войдет в эту башню без того, чтобы множество людей не узнало о его присутствии», — подумал пораженный Юсуф. Массивная дверь впереди распахнулась, и он снова оказался снаружи, в красном свете вечернего солнца, вокруг были грозного вида оборонительные башни, высокие стены и лагерь, полный солдат, занимающихся своими повседневными делами. Это был большой армейский лагерь, но Юсуф недоумевал, где может быть спрятан дворец — не говоря уж о доме, где он жил со своей семьей, который помнился ему громадным.

— Дворец в этих стенах? — спросил Юсуф.

Один из сопровождавших его стражников, казалось, пришел от этого вопроса в недоумение, но другой покачал головой и указал на другую башню в стене прямо впереди. Доступ в эту был полегче, однако Юсуф обратил внимание, что входная дверь и выход расположены так, что пущенная в один проем стрела не могла пролететь в другой. Проходя через эту башню, он подумал, что, возможно, его встретят новые стражники, но эти двое остались с ним, спустились на несколько ступеней и пошли по открытому пространству, обсаженному по сторонам деревьями и кустами. Из-за деревьев доносились смех и разговоры. Это были ободряющие звуки обычной жизни.

Затем они поднялись по ступеням в мощеный сад с душистыми цветами и плодовыми деревьями, на ветвях некоторых еще сохранялось несколько цветков.

— Господин Юсуф, здесь мы должны вас покинуть, — сказал шедший справа стражник, оба они поклонились, сделали два шага назад, потом повернулись и молодцевато пошли обратно. Юсуф смотрел им вслед в некотором смятении.

— А ты, должно быть, тот пропавший, которого возвратили нам, — послышался голос, в котором, казалось, звенел колокольчиками смех.

Он повернулся в сторону голоса.

— Я Юсуф ибн Хасан, — сказал он, не найдя лучшего ответа, — господин.

Перед ним стоял молодой человек, возможно, мальчик, в длинном камзоле и брюках, какие были на его сопровождающих. В этот прохладный вечер они казались теплыми, удобными. Его длинные, темные волосы были аккуратно зачесаны назад.

— Почтительных обращений не нужно, — сказал он со смешком. — Я, возможно, почти твоего положения, может быть, равного с тобой, но определенно не высшего. Однако будет, это людное место, и Его Величество почти готов принять тебя. Пошли.

Молодой человек повернулся и направился к ступеням, ведущим в патио с фонтанами, изящным бассейном, деревьями и цветами.

— Ну, вот, мы уже почти во дворце, — сказал он, взбежал по очередному маршу ступеней, прошел по мощеной дорожке и вошел в великолепный зал. — Господин Ридван встретит тебя здесь. Ты удостоился большой чести, поскольку никто полностью не уверен… ладно, болтать мне ни к чему.

— Это тут Его Величество…

— Нет-нет. Его Величество принимает здесь обычных граждан два раза в неделю, будто он не великий правитель, выслушивает их жалобы и выносит решения.

Неожиданно молодой человек вытянулся. Его насмешливая улыбка сменилась выражением серьезной задумчивости, и он низко поклонился.

— Мне тоже? — шепотом спросил Юсуф, не зная, кто появился.

— Это было бы тактично, — тихо ответил его провожатый.

Юсуф последовал его примеру.

— Фарадж, я велел послать кого-нибудь ко мне, как только явится наш гость. Это наш гость, не так ли?

— Господин Ридван, позвольте представить вам Юсуфа ибн Хасана, — сказал молодой человек. — Он только что вошел в ворота.

— Превосходно, — сказал Ридван. — Господин Юсуф, я имею счастье быть визирем его величества.

Юсуф поклонился снова.

— Его Величество просил немедленно привести вас к нему.

— Но, господин, — ответил Юсуф, слегка запинаясь, — я не в том виде, чтобы предстать перед Его Величеством. У меня не было даже возможности умыться.

— Рад обнаружить, что вы не утратили чувства обязанности перед своей семьей и своим правителем, — сказал Ридван, благосклонно улыбаясь. — Но Его Величество понимает, что вы только что спешились. Следуйте за мной.

И маленькая процессия из трех человек, Ридван, высокий, тучный, разодетый в шелка; Юсуф, в темном, пыльном, забрызганном грязью камзоле, который в лучшем виде нельзя было назвать великолепным, и загадочный юный Фарадж, похожий на маленького павлина, пошли мимо стражников и слуг по коридорам в другой патио, облицованный мрамором, сиявшим в низких лучах солнца, в последний, самый красивый патио, с соразмерными бассейном и лимонными деревьями. Но Ридван уже видел все это, Фарадж тоже, и они быстро шли, пока не достигли зала, где Мухаммед Пятый величественно восседал с несколькими советниками.

Солнце, уже опустившееся очень низко, лило свет в западные окна, прямо в глаза Юсуфу. Он замигал и сощурился от слепящих лучей. Это не помогло. К его великому огорчению, он не мог разглядеть в этом прекрасном зале с высоким, сводчатым потолком, кто мог быть его родственником. Но под его ногами был мягкий ковер яркой расцветки, и, не имея, выбора, Юсуф бросился на колени, вытянул руки и коснулся лбом пола и мысленно взмолился, чтобы кто-то выручил его.

Потом он услышал довольный голос:

— А меня все уверяли, Юсуф, что ты войдешь сюда в сапогах, как варвар-христианин, и попытаешься пожать мне руку. Встань, брат. Ты несколько запоздал с возвращением из Валенсии, но мы тебя прощаем. Подойди. Мы хотели увидеть тебя раньше, чем кто-либо имел такую возможность, но нас задержали здесь государственные дела.

Юсуф поднялся со всей грациозностью, на какую был способен, и пошел вперед.

— Остановись там. Теперь немного поверни голову к солнцу. Вот, видишь, Ридван, Разве все не так, как говорили. — Эмир повернулся снова к Юсуфу. — Говорить можешь?

— Могу, господин эмир, хотя говорю не с таким изяществом и достоинством, как Ваше Величество. В течение семи лет у меня почти не было возможности говорить на нашем языке.

— Нам сказали, что ты говоришь то как ученый, то как солдат, но речь об этом у нас пойдет потом. Сегодня будешь обедать с нами, но сперва получишь возможность вымыться и переодеться в более подобающую одежду.

— Спасибо, Ваше Величество, — сказал с поклоном Юсуф и поспешил уйти, чтобы не пришлось говорить еще чего-то.

Фарадж подошел к Юсуфу, как только за ним закрылись двери тронного зала.

— Я провожу тебя к бане, — сказал он и щелкнул пальцами. Мальчик лет десяти, сидевший в темном углу комнаты, поднялся и подошел. — Это Абдулла. Он твой, подарок эмира. Он знает двор и не даст тебе заблудиться.

— Но моя мать…

— Увидишься с госпожой Нур завтра, — сказал Фарадж. — Ей сказали, где ты. Она шлет тебе привет и передает, что твой приезд доставил ей громадную радость. Но пока что останешься во дворце.

— А моя одежда…

— Об этом позаботились, — сказал Фарадж. — Баня по тому коридору, потом несколько ступеней вниз. Абдулла проводит тебя. А я нужен господину Ридвану.

— Что у тебя за должность? — спросил Юсуф.

— Я его секретарь, — ответил Фарадж. — Собственно, помощник его секретаря. Должность очень хлопотливая, — сказал он и быстро ушел.

— Абдулла, а ты будешь моим помощником? — спросил Юсуф.

Мальчик поклонился.

— Мне определенно нужна помощь. Сейчас я очень растерян.

— У господина Ридвана, визиря, несколько секретарей, — заметил Абдулла. — Фарадж самый младший из пяти помощников самого младшего секретаря господина Ридвана. Он постоянно вертится на глазах, господин Юсуф, так как самый быстрый из них на ногу и поэтому бегает по всем поручениям.

— Вижу, Абдулла, ты мне будешь очень полезен. А теперь, где баня?


Вышел из бани Юсуф почти два часа спустя. Он отмокал в горячей воде, его растерли грубыми полотенцами, дали обсохнуть, освежили холодной водой, снова дали обсохнуть, после этого натерли усталое тело оливковым маслом и завернули в простыню. Потом оставили в тихом уголке на диване с мягкими подушками, и он быстро уснул.

Разбудили Юсуфа настойчивый голос над ухом и рука, трясшая его за плечо.

— Господин Юсуф, вам нужно проснуться. Уже пора.

— Куда пора? — сонным голосом спросил он.

— Пора обедать с Его Величеством.

Тут он вспомнил, где находится, что делает, у кого в гостях. Сел, захлопал глазами и уставился на мальчика, который стоял перед ним, держа охапку одежды ярких цветов. Это был Абдулла.

— Ваша одежда, господин, — сказал мальчик.

— Это не моя, — сказал Юсуф.

— Мне велено отдать ее вам и помочь одеться, — сказал Абдулла. — И поторопить вас, если можно. Его Величество готов обедать.

— А я готов умереть от голода, — сказал Юсуф, поднимаясь на ноги.


Юсуф решил, что обед представляет собой нечто среднее между государственным пиром и спокойным ужином дома. Проходил он в зале дворца, пристроенном к официальной резиденции эмира, примыкающей к патио с бассейном, но у зала был собственный двор.

В открытые туда двери гостям был виден красивый фонтан замысловатой формы. Покрытие из каменных плит нарушалось широкими, углубленными клумбами с сильно пахнущими цветами, они образовывали великолепный ковер, делавший прохладный вечерний воздух благоуханным. Для тепла в зале были неприметно расставлены жаровни.

Роскошные камзол и брюки, которые принес Абдулла, были такими теплыми, удобными, как Юсуф и предполагал, впервые увидев их на людях. Подаваемые блюда были замечательными, к плеску фонтана добавлялась музыка группы искусных исполнителей.

Когда Юсуф утолил первый голод, к нему вернулась природная любознательность, и он принялся изучать гостей и обычаи двора. Обедавшие были рассажены почти полукругом, эмир сидел в центре, глядя прямо во двор. Юсуфа усадили напротив арагонского посла, он сидел с тремя менее знатными дворянами, все разговаривали с валенсийским акцентом так, словно никто в зале не мог понять их. Юсуф предположил, что это почетные места, но решил ждать и наблюдать, пока в этом не убедится. Визиря, Ридвана, он, разумеется, узнан. Ридван был слишком впечатляющей личностью, чтобы забыть его за несколько часов. Он сидел рядом с эмиром и, очевидно, считал, что государственный пир представляет собой превосходную возможность обсуждать государственные дела. По другую сторону эмира, неподалеку от посла, сидел еще один важного вида человек, неярко, но богато одетый. Он держал чашу с разбавленным вином, но не пил, чутко прислушивался к разговору между эмиром и его визирем, не принимая в нем участия, его острые, проницательные глаза перебегали от одного гостя к другому, с таким же, как у Юсуфа, любопытством, в конце концов Юсуф ощутил их взгляд на себе и смущенно отвернулся.

— Да, господин? — послышался рядом детский шепот.

— Ты все еще здесь? — так же тихо спросил Юсуф.

— Да, господин, — ответил Абдулла. — Я подумал, вы чего-то хотите.

— Только узнать кое-что, — сказал Юсуф. — Кто этот остроглазый человек в темно-зеленом камзоле, который держит чашу с вином, но не пьет?

— Это секретарь Его Величества, он хранит ключи от всех архивов государства, все прошения и юридические документы, заботится о том, чтобы Его Величество прочел все, что нужно прочесть. Кое-кто говорит, что не будь его, управлять государством было бы невозможно. Он знает историю каждого человека в эмирате и, говорят, записывает их все, — прошептал Абдулла.

— Как его зовут?

— Ибн аль-Хатиб. Он очень знаменит, господин.

— Почему он не прикладывается к своей чаше?

— Его Величество эмир хорошо знает запрет пророка пить вино, но позволяет себе в таких случаях выпивать немного вина, разбавленного водой, — ханжеским тоном сказал Абдулла. — Говорят, он терпеть не может пьянства и строго карает за него. Смотрите, как он хмурится потому, что христианский посол просит вина и отказывается от кувшина с водой.

Тут музыка изменилась, в патио вышла группа танцоров и принялась выписывать замысловатые фигуры вокруг фонтана. Абдулла снова удалился в тень, и Юсуф смотрел на представление как завороженный. Один танцор за другим выходили вперед и проделывали сложные движения танца; Юсуф сонно подумал, что, кажется, это пышно растущие на углубленных клумбах весенние цветы выскакивают из увлажненной почвы и пляшут.

Кто-то негромко сказал Юсуфу на ухо, что Его Величество хочет с ним поговорить. Юсуф торопливо поднялся на ноги, как Абдулла, и последовал за смутно видимой фигурой к месту рядом с правителем.

— Ты выглядишь гораздо более чистым, брат Юсуф, — сказал Мухаммед. — Да и пахнешь гораздо лучше. Когда вошел в наш двор, казалось, ты привел с собой свою лошадь.

— Я очень сожалею, что меня привели ко двору в неподобающем виде, чтобы засвидетельствовать почтение моему повелителю и эмиру, — сказал Юсуф.

— Что ты думаешь о нашем дворе? — спросил эмир.

— Ваше Величество, я поражен его великолепием, — ответил Юсуф. — Никогда не видел ничего подобного.

— Он превосходит великолепием арагонский двор?

— Превосходит. Я побывал в четырех дворцах королевства Арагон: в Барселоне, Перпиньяне, Вилафранке и Валенсии, и, хотя они восхитительны, я ни разу в жизни не видел такой красоты, изящества, великолепия, как здесь.

На лице Мухаммеда появилось довольное выражение.

— Приятно слышать, брат. Это великолепие, разумеется, не наше, а нашего отца, нашего дяди и всех правивших до нас Насридов, которые построили все это, но мы будем стараться продолжать работу, которую они начали. Мы строим новый дворец вокруг этого двора — двор красивый, так ведь? Правда, несколько маловат. Особенно нам нравится этот изысканный фонтан с его очаровательными львами. Он будет центром и вдохновляющей идеей нового дворца. Работы вскоре начнутся. Мы уже ведем обсуждение с архитекторами.

— Ваше Величество, я уверен, это будет более красивое здание, чем те постройки, на смену которым оно придет, — сказал Юсуф.

— Мы ничего не будем разрушать, разве что стену в нескольких местах, — сказал Мухаммед. — Этот дворец должен сохраниться, — добавил он, указывая на постройку за двором, — так как мы содержим там наших братьев и их матерей, и в нем можно следить за каждым их шагом. Мы обязаны оберегать вторую жену нашего отца, хотя она как будто бы считает, что единственная ее миссия в жизни — заменить нас на троне одним из своих сыновей.

— С вашей стороны благородно хорошо обращаться с ней, Ваше Величество, — сказал Юсуф.

— Некоторые монархи держат диких, свирепых зверей. Мы держим Мариам. Кроме того, она очень богата и обладает определенной властью над людьми. Некоторыми людьми. — Он сделал паузу, а потом заговорил так быстро, что Юсуф едва понимал его, правда, говорил он как подросток с подростком, а не как монарх с подданным. — Юсуф, теперь я вспомнил тебя. Я думал и думал о тебе с тех пор, как узнал, что ты жив. Ты был спокойным, тихим мальчиком, хорошо ездил верхом, слушал все и задавал вопросы, на которые я не мог ответить. — Нахмурился и снова облекся невидимой мантией власти. — Теперь, когда мы эмир, никто не смеет задавать нам вопросы, но ты по-прежнему слушаешь нас так, словно от этого зависит твоя жизнь, — добавил он и мягко улыбнулся.

— Время от времени это так, Ваше Величество. Я не помню, каким был, когда жил здесь, в этом раю, но то, что вы говорите, несомненно правда, и мне это очень помогало.

— Арагон нападет на нас? — спросил Мухаммед тем же спокойным тоном. — Здесь, в нашем раю?

— Не знаю, Ваше Величество. Арагон очень занят волнениями на Сардинии и озабочен своими границами с Кастилией. Его Величество Педро Арагонский срочно вызвал меня, как только узнал о вашем письме. Меня поспешили отправить на судне в Гранаду. Я не знаю, что у него на уме, но, судя по его поступкам, он хочет улучшить отношения с Гранадой.

— Тогда почему не отправил тебя домой раньше?

— Ваше Величество, он узнал о моем существовании меньше двух лет назад. Думаю, он знал, что я ездил с отцом в Валенсию, так как должен был стать пажом при его дворе, но ему сказали, что я погиб при нападении на моего отца.

— А твой отец погиб при этом нападении?

— Да, Ваше Величество, — ответил, побледнев, Юсуф. — Отец умер прямо у моих ног, он удерживал меня рукой позади себя. Пол был залит его кровью. Нападавшим, должно быть, помешали, потому что они разбежались, и отец дал мне письмо королю Арагона, которое написал по поручению вашего царственного отца. Велел доставить его, но мне потребовалось очень много времени, чтобы найти короля. Пока я не смог передать это письмо Его Величеству, никто не знал, кто я такой, для всех я был одиноким мальчиком по имени Юсуф. Меня, очевидно, искали, но я убежал, как велел мне отец перед смертью.

— Юсуф, ты обладаешь бесценным качеством.

— Бесценным качеством, Ваше Величество?

— Если оно сочетается с добродетелью и смелостью, то представляет собой самый ценный дар Бога человеку. Мой добрый секретарь, который слушает этот разговор, хотя делает вид, что спит, знает, что оно представляет собой, так ведь, Ибн аль-Хатиб?

— Чистое везение, Ваше Величество, — добродушно ответил сидевший рядом с ним серьезного вида человек.

Глава четвертая ГРАНАДА. ВТОРОЙ ДЕНЬ

1

Наутро Юсуф проснулся в незнакомой комнате от льющегося в лицо солнечного света. Сел и скривился. После вчерашних четырнадцати-пятнадцати часов в седле с очень краткими остановками на отдых спина и ноги затекли и болели. Огляделся. Он находился в крохотной, роскошно обставленной, совершенно незнакомой спальне. Последнее, что ясно помнилось, — он сидел на пиру, страдал от непреодолимого желания спать, но понимал, что нужно ждать, пока не уйдет эмир. Должно быть, сюда его привел Абдулла, но он не знал, где находится эта спальня.

Маленькая рука отодвинула портьеру, служившую дверью и стеной его спальни, и в комнату вошел Абдулла. Он нес кувшин и чашу, из которой поднимался весьма аппетитный запах. Поставил их в небольшом пространстве между кроватью и портьерой.

— Господин, я принес сообщение. Когда мой господин умоется, оденется и утолит голод, его благородная мать будет иметь честь принять его, — сказал Абдулла.

Юсуф засмеялся.

— Не помню, чтобы мать разговаривала так со мной раньше.

— Но в те дни господин Юсуф был еще маленьким, — сказал Абдулла.

— Понимаю, что тот, кто выбрал тебя заботиться обо мне, сделал это, так как считал — ты будешь для меня хорошим учителем.

Абдулла засмущался, потом улыбнулся и поклонился.

— Ваша одежда в соседней комнате.

Юсуф заглянул за портьеру и увидел, что спал в маленькой нише спальни и что, по его меркам, ему отвели просторную комнату. Набор одежды синего цвета с темно-красной отделкой был разложен к его просыпу. Он посмотрел на него с беспокойством.

То, что ему предложили одежду, подобающую для обеда с эмиром, вчера вечером показалось ему разумным. Он не знал, где его сундук, он был грязным с дороги, и кто-то мог решить, что в его сундуке нет ничего стоящего. Возможно, его сундук обыскали, пока он мылся в бане, и не нашли ничего достойного двора эмира. Но кто предоставил ему эту одежду? Каково его положение здесь? Есть у него должность? Придется ему снова быть учеником? Сможет ли мать обеспечивать его едой, питьем, одеждой? Эти вопросы, казалось, находились за пределами кругозора маленького раба, как ни сведущ он был в дворцовых порядках.


Юсуф спустился вслед за Абдуллой по лестнице, которая привела его к боковой двери, выходившей на мощеную дорожку.

— Где я провел ночь? — спросил он.

— Во дворце господина Ридвана, — ответил Абдулла. — Но завтра, когда христиане уедут, станете жить в дворцовом помещении для гостей, которое они сейчас занимают.

— Почему я оказался у господина Ридвана?

— Не знаю, господин. Может быть, он хотел оказать вам гостеприимство.

Поскольку Юсуф очень мало видел визиря, это казалось маловероятным, но он ничего не сказал по этому поводу.

Госпожа Нур теперь жила с детьми и слугами в доме неподалеку от дворца. Он был построен у северной стены, в самом благоприятном месте, заверил его Абдулла, и находился всего в нескольких минутах ходьбы от дворцового комплекса.

Однако эти несколько минут были переходом от удушливой чинности дворца к кипению жизни города. Здесь, хотя было немало великолепных домов, были и скромные, и здесь была заполненная людьми улица. Тут жили многочисленные чиновники, необходимые для управления государством, а также с еще более многочисленными слугами, садовниками, всевозможными мастерами и работниками, нужными для управления дворцами. Там были рынки и ларьки с жареным мясом, ароматными, сладкими напитками, конфетами и медовыми пирожными. Настроение у Юсуфа поднялось.

Он услышал позади топот копыт, повернулся и увидел эмира, едущего верхом умеренным шагом по дороге на восток, эмир улыбался и приветливо махал рукой людям.

— Куда это он? — спросил Юсуф, не ожидая ответа.

— Совершает моцион, — ответил Абдулла. — Его Величество часто ездит ясными днями в Хенералифе. — Указал на северо-восток. — Вы должны помнить, это за стенами.

— Абдулла, ничего такого я не помню, — раздраженно сказал Юсуф. — Ну, где дом моей матери?

— Вот он, господин. Мы у двери. Постучать?

Юсуф кивнул и собрался с духом.


Дверь отворилась с неожиданной готовностью. Дверной проем заполнял высокий, широкоплечий мужчина, с виду сильный, но уже начинавший толстеть.

— Господин Юсуф, — сказал он, — добро пожаловать домой.

Яркий свет слепил Юсуфу глаза, он едва мог разглядеть черты стоявшего перед ним в темной прихожей человека, но этот голос он по-прежнему слышал в сновидениях.

— Али! — сказал он. — Ты все еще здесь.

— Где еще мне быть? — спросил этот крупный мужчина. — Кто еще теперь будет защищать госпожу Нур? А ты что здесь делаешь? — обратился он к Абдулле, который стоял рядом со своим временным хозяином.

— Господин Юсуф пришел нанести визит своей почтенной матери, — ответил Абдулла.

— Входите, господин Юсуф, — сказал Али, отступая в темный коридор.

Юсуф увидел в дальнем конце коридора яркий прямоугольник света.

— Так рано, — послышался голос оттуда, и в прямоугольнике появился темный силуэт. — Юсуф, сын мой? Это ты?

Юсуф пошел вперед, он по-прежнему не мог разглядеть ничего, кроме силуэта.

— Здесь очень темно, — сказал он наконец. — Я не вижу тебя.

— Тогда пошли во двор, — послышался слабый, нежный голос. — И мы сможем увидеть друг друга.

В залитом солнцем дворе с небольшим фонтаном и красивым бассейном Юсуф обернулся, чтобы взглянуть на мать. Он помнил ее высокой, стройной женщиной, веселой, восхищавшейся всеми его достижениями и очень радующейся мелочам жизни. Она по-прежнему была стройной, изящной, но теперь они были одного роста. Время и горести создали под ее глазами темные круги, сделали щеки впалыми, но не уничтожили ее красоты.

Тут ребенок, маленькая, испуганного вида девочка, одетая в грубое коричневое платье, быстро подошла с большим кувшином, который с трудом держала в маленьких ручках. Как только поставила его, мать Юсуфа указала на Абдуллу и взмахом руки прогнала девочку.

— Теперь у нас будет несколько минут покоя. Почему ты смотришь на меня так? — спросила она. — Я очень изменилась?

— Мама, ты совершенно не изменилась, — ответил Юсуф. — Только выглядишь немного усталой, и уже далеко не такая высокая.

Она засмеялась, как всегда в разговорах с ним.

— Я немного устала. Я не спала почти всю ночь, молилась, чтобы ты меня узнал. Юсуф, я такого же роста, как раньше, это ты вырос. Каким ты стал блестящим молодым человеком. Прямо-таки не вижу в тебе моего маленького мальчика, хотя кое в чем ты не изменился. — Серьезно оглядела его. — Ты больше похож на отца, чем раньше. И это замечательно, он был красивым мужчиной. Пойдем, сядем у фонтана и поговорим. Потом я позволю остальным прийти и разделить мою радость твоим обществом.

У бассейна были постелены ковры с большими удобными подушками, там можно было непринужденно сидеть и ополаскивать в воде пальцы. Они сели рядом. Али заглянул во двор, мать Юсуфа взмахом руки отправила его обратно.

— Я думал, что когда вернусь, остановлюсь у тебя, — сказал Юсуф. — Но мне выбора не дали. Меня не отпускали из дворца, пока мы не поели, а потом отвели в дом господина Ридвана.

Мать его понизила голос.

— Юсуф, они не знают, что о тебе думать. Сперва боялись, что сообщения о том, что ты жив, представляют собой часть тщательно продуманной хитрости, так как один из членов отряда твоего отца приехал с трогательным рассказом, будто ты лежал с перерезанным горлом рядом с отцом. Когда узнали, что ты жив, здоров и как будто живешь при дворе христианского короля, я не знала, что думать. Эмир тоже. Человек, который свидетельствовал о твоей смерти, клялся, что ты, должно быть, самозванец, стремящийся добиться хитростью положения при дворе.

— Кто он? — спросил Юсуф. — Я бы хотел поговорить с ним.

— К сожалению, он умер, — в сердцах сказала его мать. — Я бы тоже хотела поговорить с ним, обвинить его и знать, что он понес за свою ложь тяжелое наказание. Но Бог, высший судья всех, будет судить его не только за предательство, но и за доставленные матери муки.

— Умер?

— Так говорит его вдова. Возможно, он просто бежал, а его семья похоронила мешок с мусором. Но ты понимаешь, что они хотели тебя видеть, поговорить с тобой и решить, действительно ли ты мой Юсуф.

— И решили?

— Абдулла очень умен, с тонким слухом, он сказал Али, что на эмира произвело впечатление, как сбивчиво ты разговариваешь. Эмир думает, что если б христианский король послал тебя шпионить за нами, тебя бы подготовили лучше.

— Когда он примет решение, смогу я жить в доме вместе с тобой?

— Сынок, я всего лишь женщина, бедная вдова, не имеющая никакой власти, — ответила его мать, голос ее не был ни растерянным, ни подавленным. — Но, думаю, Его Величество хочет пристально наблюдать за тобой и за теми, кто приближается к тебе. Он говорит, что не хочет, чтобы ты стал таким слабым, как два его брата.

— Что с ними? — спросил Юсуф. — В Арагонской империи короля беспокоят сильные братья, а не слабые.

— Знаешь, братья эмира от царицы Мариам всегда жили с матерью, даже после того, как их отец, Юсуф, наш царственный и добрый эмир, погиб. Мухаммед, когда унаследовал трон, решил, что лучше всего держать их всех вместе. Теперь они заперты во дворце, чтобы избежать неприятностей. Но эмир говорит, что жизнь все эти годы среди женщин сделала Исмаила таким слабым и что ни за что не позволит мальчику жить в женских покоях после тринадцати лет.

— Что случилось с его отцом, эмиром Юсуфом? — спросил Юсуф. — Мы слышали много разных рассказов о его смерти.

— Наш великий эмир погиб мученической смертью от руки убийцы, когда молился в мечети в день окончания поста, — расстроенно ответила госпожа Нур. — Для нас это был тяжелый удар, он всегда был надежным другом.

— Кто мог пойти на такое?

— Говорят, убийца был сумасшедшим. Есть такие люди, которые предпочитают видеть, как чужая рука вонзает нож, то такое они всегда говорят в подобных случаях, — добавила она. — Если кто-то при дворе был к этому причастен, большинство людей указало бы на царицу Мариам, она, должно быть, надеялась, что с помощью ее могущественных родственников ее сын Исмаил станет эмиром.

— Он женоподобен?

— Говорят, слегка. У него длинные, красивые волосы, зачесанные на спину, переплетенные шелковыми лентами самых ярких цветов. Но многие мужчины гордятся своей внешностью, а что ему еще делать все свое время? По слухам, он неграмотен.

— Не могу представить такую жизнь, — сказал Юсуф.

— И я не могу, — сказала его мать. — Думаю, что, скорее всего, ребят делает такими жизнь вместе с Мариам, а не просто в окружении женщин, но в этом новом мире мое мнение мало что значит.

— Она такая страшная?

— Она ужасно страшная. И богатая. Такая богатая, что с ней нельзя не считаться, у нее есть могущественные братья и зять, состоящий в родстве с эмиром через дядю. Будь он таким же мудрым, как милостивым, то казнил бы их всех. Они причиняют ему одни неприятности.

— Он говорил мне об этом, только я не понимаю. По-моему, его право на трон совершенно бесспорно.

— Это так. Отец, Юсуф, не только избрал его наследником, но и объяснил, почему, велел записать это и объявить во всеуслышание. Он первородный законный сын; у него есть мудрость и рассудительность, чтобы править, во время смерти отца он был в том возрасте, чтобы занять трон без регента, который правил бы за него. Бесспорнее быть не может, так ведь?

— Мама, сколько мне лет? — внезапно спросил Юсуф, ему это вдруг показалось самым важным вопросом на свете.

— Мой бедный Юсуф, — сказала она, глядя в бассейн, словно на его подернутой рябью воде была запечатлена история ее жизни. — Ты родился перед рассветом в шестнадцатый день восьмого месяца в семьсот сорок второй год от Хиджры.[6] Луна только пошла на ущерб, однако ночь была очень темной, разыгралась жуткая вьюга, твой отец весь день и часть ночи был во дворце и не знал, что у него родился сын. По нашему подсчету это означает, что тебе скоро исполнится четырнадцать, хотя по-христианскому ты, видимо, несколько младше.

— Намного?

— На несколько месяцев, дорогой. Когда было решено, что ты уедешь из Гранады с отцом, тебе только исполнилось шесть лет, ты был слишком мал, чтобы отправляться в путь. Могу заверить тебя, по этому поводу было много споров. Той зимой тоже была вьюга, такая же сильная, как в день твоего рождения, в течение дня и ночи, пока она бушевала, возникла мысль отправить эмиссаров в Валенсию.

— Мне было всего шесть лет, когда мы уехали?

— Нет. К тому времени наступила весна, тебе было почти шесть с половиной. Просто чудо, что ты пережил то страшное путешествие и его последствия.

— Почему меня отправили таким маленьким к чужеземному двору?

— Дорогой мой, не я отправляла тебя. До того как было принято окончательное решение, я плакала несколько недель, пыталась уговорить их передумать. Но эмир, наш царственный Юсуф, наш родственник, сделал многое для твоего отца, и он хотел, чтобы при арагонском дворе была пара чутких ушей и острых глаз. Это казалось превосходным — ты был очень смышленым и наблюдательным, королева — знаешь, тебе предстояло находиться при королеве — была в восторге. Ты должен был вскоре вернуться. Эмир надеялся, что королева потребует тебя обратно, а для их планов это было бы еще лучше.

— Я должен был стать малолетним шпионом, — со смехом сказал Юсуф. — Не думаю, что от меня было бы много проку.

— В первый раз, возможно, нет, но если бы ты вернулся туда, то приносил бы немало пользы. Однако, когда вы приехали в Валенсию, королева умирала. Следующая королева не прожила и года, но к тому времени все знали, что ты мертв.

— Как это ужасно для тебя, — негромко сказал Юсуф. — Но я тоже был уверен, что к тому времени, когда приеду сюда, тебя не будет в живых. Или что ты меня не узнаешь.

— Поговорим об этом потом, — сказала госпожа Нур. — Ну, где твои сестры?

— Здесь, мама, — раздался звонкий голос. Подошли две сестры, одна почти его ровесница, другая немного помладше.

Юсуф поднялся.

— Зейнаб, — сказал он, — я боялся, что больше не увижу тебя.

И обнял ее.

— Ты научился странным манерам при христианском дворе, — сказала его сестра, высвобождаясь через несколько секунд.

— А ты по крайней мере научилась ухаживать за волосами, — поддразнил ее брат. — Однако ты выросла в писаную красавицу. Айеша тоже, — сказал он, поворачиваясь к ней. Та хихикнула, отступила вбок и назад, за ней оказался мальчик шести-семи лет, изумленно таращившийся на Юсуфа.

— Кто это? — спросил Юсуф, повернувшись к матери. — Ты снова вышла замуж?

— Юсуф, это твой братишка. Хасан. Назван в честь твоего и своего отца. Он родился в конце лета в том году, когда вы уехали, — заговорила она. — Замуж больше я не выходила. У меня еще достаточно влияния, чтобы не быть пешкой для чьих-то прихотей. Но посмотри на него, Юсуф. Сразу видно, что он твой родной брат.

— Они как близнецы, только один выше другого, — сказала Зейнаб. — Айеша стесняется, потому что не помнит тебя, — добавила она, понизив голос. — Не дразни ее из-за этого.

— Не буду, — пообещал Юсуф.

Зейнаб хлопнула в ладоши, появилась маленькая служанка с тарелкой закусок, за ней следовал мальчик с низким столиком для тарелки. Их поставили у подушек возле бассейна, принесли кувшин сладкого фруктового питья, и члены семьи снова остались одни.

— Зейнаб, я ехал из порта в город с красивым молодым человеком, который, кажется, думает, что имеет право на тебя, — сказал Юсуф.

— С Насром? — прошептала она, сильно покраснев. — Какой он?

— Но ты же наверняка знакома с ним?

— Я знала Насра, когда мы оба были детьми, играли с другими ребятишками, — ответила она. — И потом видела его, но он бывал не один, или нам удавалось обменяться всего несколькими словами.

— Он самовлюбленный, — сказал Юсуф. — Неосмотрительно бросил мне вызов скакать наперегонки после того, как мы целый день ехали по горам, но я сидел на коне его брата, которому не хотелось оставаться позади.

— И кто выиграл эти скачки? — спросила его мать.

— Никто, разве что считать победителем надменного капитана стражи, который заставил нас остановиться, — ответил Юсуф. — Но общество Насра мне понравилось. Он говорил о многом, человек он умный. Только при моем скверном владении языком мне приходилось сильно напрягаться, чтобы понимать его.

— Я хотела сделать замечание по этому поводу, — сказала Зейнаб. — У нас были девочки-рабыни из деревни, которые говорили лучше, чем ты.

— Я говорю лучше, чем вчера, — сказал Юсуф. — По ходу времени вспоминаю все больше и больше.

— Это хорошо, — сказала его мать. — Мы очень ждем, когда ты заговоришь как культурный человек. Но теперь тебе надо идти. Я добилась возможности видеться с тобой час или два каждый день, но и только. Остальное время ты должен находиться во дворце, где тебе скажут, во всяком случае, первые дни.

Сестры пошли к двери рядом с Юсуфом.

— Зейнаб, мне жаль, что мы провели вместе так мало времени, — сказал Юсуф. — Но мама хотела первая поговорить со мной.

— Да, — сказала Зейнаб. — И не позволяла нам выйти во двор к тебе, пока не убедится, что ты наш брат. Будто ты мог быть кем-то другим и знать о моих волосах, негодник. Говорил ты об этом Насру?

— Конечно. Но еще сказал о твоей непревзойденной красоте и был прав. Ладно, до завтра.

2

На улице Юсуфа ждал не только Абдулла, но и Фарадж.

— Я думал, — сказал Фарадж, — ты никогда не выйдешь оттуда. Уже хотел приказать твоему рабу постучать в дверь, вырвать тебя из когтей твоих женщин.

— Я пробыл там недолго, — холодно сказал Юсуф. — И не просил твоей помощи.

Из-за раздражения слова, которые он не знал, что знает, всплывали в памяти и легко сходили с языка.

— Похоже, та быстро учишь язык, — сказал Фарадж.

— Я уже знал его, — ответил Юсуф. — Но почти не говорил на нем в течение шести лет.

— Я думал, тебя не было здесь семь лет, — сказал Фарадж.

— Да, семь. Первый год я провел с человеком, который говорил на нашем языке. Только потом выучил язык валенсийцев. Чем я обязан этому визиту к дому моей матери?

— С тобой хочет поговорить господин Ридван, — ответил Фарадж.

— Где?

— Во дворце. Где еще он может быть в этот час?

— Разве я мог это знать? — спросил Юсуф. — Я здесь только со вчерашнего вечера.

— Нам нужно спешить, — сказал Фарадж. — Господин Ридван очень занятой человек, и он должен принять группу торговцев, которые его ждут.

— Торговцев? — переспросил Юсуф. — Сам господин Ридван принимает торговцев?

Уязвленный молодой человек повернулся к Юсуфу.

— Это очень богатые и могущественные торговцы. Они прибыли из Феса и более значительны, чем даже послы, которые служат эмиру.

— Очень любопытно, — сказал Юсуф. — Там, где я жил, есть богатые торговцы, но никто из них не является более могущественным, чем королевские послы. С этими людьми я бы хотел познакомиться.

— Вот этого нельзя, — сказал Фарадж. — Уверю, они здесь не для того, чтобы принимать тебя.


Господин Ридван выглядел отнюдь не занятым. Он восседал на большой кушетке с множеством подушек, в комнате рядом с залом, где торопливо трудились его секретари и их помощники. Сидевший поблизости на полу молодой человек с толстым свитком в руках читал вслух негромким, ясным голосом. Юсуфу это казалось похожим на поэзию, довольно трудную поэзию, и он стоял молча, пока чтец не сделал паузу.

— Добро пожаловать, юный господин Юсуф, — сказал Ридван. — Мои обязанности перед Его Величеством бесконечны. Поэт, написавший эти стихи, хочет получить должность при дворе, и я вынужден их слушать, чтобы решить, достоин ли он этой чести. Юсуф, нравится тебе красота любовных стихов? Может, хочешь, чтобы чтение продолжалось?

— Глубоко извиняюсь, — ответил Юсуф, — но я не смогу отдать им должное.

— Очень жаль, — сказал Ридван. — Я думаю, эти стихи должны доставлять больше удовольствия молодому, чем такому старику, как я.

Ответить на это замечание было нельзя, и Юсуф не пытался. Слуги принесли еще одну кушетку, поменьше, тоже с подушками. Юсуф сел и приготовился слушать.

— Почему христианский король отправил тебя обратно к нашему двору после того, как удерживал так долго?

— Я не был при его дворе, господин Ридван, — ответил Юсуф. — Я жил в городе Жирона, отдавался делу учения.

— Под чьим руководством?

Юсуф сделал краткую паузу, привел мысли в порядок и спокойно ответил:

— Под руководством господина Беренгера де Круильеса и разных учителей у него на службе.

— И что ты изучал?

— Разные вещи, господин Ридван. Физические искусства — фехтование, верховую езду и тому подобное, а также философию, математику и естественные науки.

— Право?

— Нет, господин Ридван. Я еще не изучал права.

— Однако ты очень мало занимался родным языком.

— Из-за отсутствия учителей, господин Ридван, в том городе, где я жил.

— Ума не приложу, что с тобой делать, — сказал визирь. — Если бы ты изучал право, то мог пойти по стопам своего выдающегося отца, но сам говоришь, что в этой области ничего не знаешь. Что ж, поразмыслю над этим прежде, чем что-то рекомендовать эмиру.

— Господин Ридван, Его Величество отдал мою судьбу в ваши надежные руки? — спросил Юсуф.

Ридван пристально оглядел его спокойное лицо, расслабленную позу и улыбнулся.

— Пока что нет, но не сомневаюсь, что отдаст, и тут же потребует ответа. Он очень порывистый юноша.

— Но большого ума и рассудительности, — сказал Юсуф. — Это ясно после очень краткого разговора с ним.

— Несомненно, — сказал визирь. — Тебе захочется попрощаться с благородным послом и его свитой, которые сопровождали тебя сюда. Фарадж проводит тебя к ним. Они уезжают завтра на рассвете.

Посол был во дворе, возле которого они обедали накануне вечером. Светило солнце, тепло после вчерашних холодного ветра, дождя и скованности в ногах было приятным.

— Господин, мне сообщили, что вы вскоре возвращаетесь в королевство Арагон, — сказал Юсуф. — Хочу поблагодарить вас за любезность и доброту, с которыми вы позволили мне войти в состав вашего посольства для путешествия сюда.

— Думаю, должно быть наоборот, мой юный господин, — сказал посол. — Думаю, это мне позволили приехать сюда по деликатному делу, потому что ты нуждался в сопровождении. Но мы оба получили пользу, и поэтому, хотя прощание в порядке вещей, благодарность должна исходить от меня. Надеюсь, у тебя здесь все хорошо.

— Меня долго здесь не было, — сказал Юсуф.

— Когда я услышал твой разговор с Али, высоким, рыжебородым матросом, я понял, что нам следовало бы взять на борт кого-нибудь, умеющего разговаривать на правильном придворном арабском, чтобы ты мог использовать часы в море для речевой практики.

— Возможно, в конечном счете лучше, что не взяли. Всем показалось бы странным, если б я после жизни в Жироне приехал, говоря на превосходном придворном арабском.

— Юсуф, ты недоверчив, и это очень кстати. — Посол понизил голос. — Ты находишься здесь в хорошем положении. Если узнаешь что-то такое, что нам следует знать, в городе есть человек по имени… — Умолк, улыбнулся, взял руку Юсуфа в обе свои и простодушно взглянул на него. — Мы будем очень благодарны, — прошептал он. — Желаю тебе наслаждаться жизнью в этом прекрасном городе, — добавил он, убрав руки и оставив сложенный листок бумаги в руке Юсуфа.

— Пожалуйста, передайте мою благодарность Его Величеству, когда будете докладывать о своей миссии, — сказал Юсуф. — Меня огорчает, что я не смог проститься с ним.

Юсуф слегка поправил пояс и сунул в него бумажку. Постоял совершенно неподвижно, думая, что делать дальше, потом огляделся. Абдулла появился рядом с ним — неожиданно и беззвучно, как тень, когда тучи закрывают солнце.

— Где ты был? — спросил Юсуф.

— Поблизости, господин, — ответил мальчик. — Наблюдал, не понадоблюсь ли вам.

— Я хочу снова нанести визит матери, — сказал Юсуф.

— Господин, думаю, это было бы очень неразумно, — огорченно сказал мальчик. — Пока я наблюдал, другие наблюдали за вами тоже, поэтому я наблюдал за людьми, которые наблюдали за вами. Они сочтут, что христианин сказал вам что-то до того секретное и опасное, что вам нужно спрятать это в доме госпожи Нур. Это может принести ей и вашей семье большое горе.

— Тогда что мне делать? — спросил Юсуф.

— Я приведу Фараджа.

— Если уже простился с послом, — сказал Фарадж, появившийся почти так же быстро и бесшумно, как Абдулла, — существуют другие развлечения, о которых можешь подумать после еды.

— Где я обедаю?

— За столом господина Ридвана, — ответил Фарадж. — Через полчаса.

— Тогда мне нужно пойти, привести в порядок одежду, — сказал Юсуф. — Абдулла? — произнес он вопросительным тоном, оглядываясь, и мальчик появился снова.

— Господин, вам нужно посетить моего хозяина, — негромко сказал он, — но сперва действительно нужно слегка привести в порядок вашу одежду. Пойдемте сюда.

— Значит, наконец становится ясно, что ты не мой, — сказал Юсуф, когда они покинули группу во дворе. — Я подумал, что ты очень полезный, умный, расторопный, чтобы кто-то мог отдать тебя. Кто твой хозяин?

— Увидите.

Когда они вошли в комнату, мальчик пристально посмотрел на Юсуфа.

— Волосы у вас немного в беспорядке, — сказал он, причесывая их, — и вы набрались уличной пыли.

И когда мальчик водил грубой тряпкой по запыленным местам, Юсуф догадался, что листок бумаги ловко вынут у него из пояса.

— Теперь лучше, господин, — сказал Абдулла. — Есть еще один человек, который просил возможности познакомиться с вами, потому что был близким другом вашего отца. Я отведу вас к нему. До обеда у нас как раз достаточно времени.


— Ну, вот наконец мой маленький Абдулла привел тебя ко мне, — сказал человек с серьезным лицом, носивший неяркие одежды.

Юсуф низко поклонился.

— Для меня честь быть представленным вам, господин.

— Меня все называют аль-Хатиб, — сказал секретарь эмира. — Всякое другое обращение удивляет меня. Абдулла, что ты хочешь сказать мне?

— Наверняка, что листок бумага, который валенсийский посол тайком сунул мне в руку и который я в страхе сунул в пояс, теперь находится в его поясе, — сказал Юсуф.

— Абдулла редко попадается, — с улыбкой сказал аль-Хатиб. — Ты, должно быть, ловкач.

— Я старался выжить по пути из Валенсии в Жирону в течение более пяти лет, — сказал Юсуф. — И многому научился.

— И все же помнишь свое детство здесь.

— Кое-что помню. Этот город удивил меня. Я мог бы поклясться, что раньше никогда его не видел. Однако двор моей матери, хотя она теперь, кажется, живет в другом доме, представляется мне тем же самым — то же солнце, тот же фонтан, те же цветы. И мать совсем не изменилась, кроме того, что раньше мне приходилось смотреть на нее снизу вверх. Я старался не забывать свой язык, но это было трудно.

— Мне это понятно. Нужно будет немедленно найти для тебя учителя. Ты быстро восстановишь владение языком. Сегодня ты говоришь более бегло, чем вчера вечером. Читать и писать умеешь?

— Немного. Я знал кой-какие буквы, потому что отец учил меня, учил и первый человек, который спас меня по дороге из Валенсии. А прошлым летом на шедшем к Сардинии судне я встретил человека, который научил меня многому и дал мне книгу, чтобы я оставил ее себе и практиковался.

— Христианин?

— Да, аль-Хатиб. Или ставший христианином…

— Таких называли мулади, господин Юсуф.

— Господин, пожалуйста, не называйте меня так.

Секретарь эмира кивнул.

— Тогда в дружеском разговоре я буду называть тебя Юсуфом. А ты теперь христианин? — спросил он без паузы.

— Я верю в единого Бога моего отца, матери и всей семьи, — ответил Юсуф, беспомощно подняв взгляд. — Но я мало знаю о своей вере кроме обрывков, памятных с раннего детства. Я не принял никакой другой веры. И никто не предлагал мне этого, — добавил он.

— Нужно что-то сделать и с этой частью твоего образования, — сказал секретарь эмира, словно составляя перечень ремонтных работ для заброшенного дома. Потом взглянул на Юсуфа, словно подводя итог тому, что мог прочесть в выражении его лица. — Можем мы теперь поговорить о твоем разговоре с валенсийцем?

— Я должен поговорить с кем-то о нем, — ответил Юсуф. — Я не знаю, что делать.


Едва Юсуф вытер пальцы, как Абдулла снова повел его в кабинет секретаря.

— Я нашел для тебя учителя, — сказал Ибн аль-Хатиб. — Это один из самых многообещающих молодых людей, работающих под моим руководством, а так же один из самых приятных. Возможно, твое мастерство возрастет так, что он не сможет помогать тебе. Если будет так, меня это удивит. Но тогда мы обдумаем эту проблему снова.

Секретарь кивнул Абдулле, тот выбежал из комнаты и вернулся, ведя за собой знакомого человека.

— Наср! — сказал Юсуф. — А я-то думал, куда ты пропал. Ты отведешь меня к моему учителю?

— Это будет трудно, господин, — спокойно ответил Наср.

— Наср твой учитель, — сказал аль-Хатиб. — Мало кто говорит по-арабски более правильно, с большей изысканностью и блеском, чем Наср ибн Умар. И хотя он не имам, но определенно разбирается в делах веры лучше, чем ты, и не будет поражен твоим невежеством. Теперь вы должны найти себе тихий уголок в приятном дворе для первого урока, потому что, насколько я понимаю, попозже у вас будут скачки.

— Скачки? — переспросил Юсуф.

— Предоставлю объяснение Насру, — сказал аль-Хатиб.

Наср повел их из дворцового комплекса, мимо примыкающих к нему расположенных радом домов, вверх по склону в просторный сад.

— Здесь нам будет спокойно, никто не помешает, — сказал Наср. — Нужно только… — С задумчивым видом повернулся к Абдулле. — Ты можешь принести нам чего-нибудь пожевать и кувшин холодного питья, так ведь?

— Нет, — господин, — твердо ответил Абдулла. — Я должен оставаться с вами до конца урока, потом позаботиться, чтобы у господина Юсуфа была одежда для верховой езды.

Демонстрируя свою решимость, он сел, скрестив ноги, на каменные плиты и стал чертить рисунки на скопившихся поверх них пыли и песке.

— Когда он становится таким, тут уж ничего не поделаешь, — сказал Наср. — Придется страдать. Но, может быть, он соблаговолит принести нам два прутика, и мы последуем его примеру, только будем чертить в пыли буквы.

— Что мы должны делать?

— Будем разговаривать. А если услышишь незнакомое слово или не сможешь что-то сказать, мы это запишем.

— Когда тебя избрали мне в учителя? — спросил Юсуф, решив начать с того, что может сказать.

— Как только мы узнали о твоем возвращении. Его Величество посоветовался с аль-Хатибом, он был близким другом твоего отца и знал кое-что о том, каким ты был раньше, и аль-Хатиб предположил, что твоей основной трудностью, скорее всего, будет язык.

— Разве мое образование было поручено не визирю?

— При дворе много фракций. — Увидев выражение лица Юсуфа, записал это слово в пыли. — Групп, которые соперничают за благосклонность и являются сторонниками кого-то из могущественных придворных.

— Они есть при каждом дворе, — уверенно сказал Юсуф. — Я понимаю.

— Его Величество отдал это в руки аль-Хатиба, потому что он очень образованный и хорошо знал твоего отца. Они решили, что если ты будешь говорить, как один из нас по прошествии семи лет — тех лет, когда тебе нужно было учиться, — значит, ты самозванец и шпион. Он с большим облегчением обнаружил, как примитивна и своеобразна твоя речь. Иначе не принял бы тебя так тепло.

— Как он мог это узнать до того, как я пришел туда?

— Я сказал ему, — ответил Наср. — Обратил внимание, как медленно слуги вели тебя во дворец? Я был уже избран тебе в учителя, потому что мое скромное мастерство в речи и письме много хвалили, а также потому, что я твой родственник и смутно помню тебя ребенком.

— И должен жениться на моей сестре.

— Если будет угодно Богу, — сказал Наср. — Она такая же красивая, как ты помнишь ее?

— Еще красивее, — ответил Юсуф. — И очень любезная, умная. Наср, ты должен обращаться с ней хорошо.

— Как может быть иначе? А теперь говори как можно больше, и я стану исправлять твои ошибки. Расскажи, как ты избежал убийства и нашел путь ко двору арагонского короля.

— На объяснение этого потребуются дни и дни, — сказал Юсуф. — Это долгая, сложная история.

— Я люблю долгие, сложные истории. Буду слушать, как монарх, которого развлекает любимый рассказчик.

— Мы с отцом ехали отсюда по многим длинным дорогам, через горы и холмы, по большой, пыльной пустыне, пока не добрались до Валенсии.

— Только он и ты?

— Нет, — ответил Юсуф. — Это было бы невозможно. Были и другие, солдаты, стражники, люди, с которыми разговаривал отец. Это заняло долгое время, но сколько дней, сказать не могу. Помню какие-то ландшафты в разных местах. Помню свою лошадь, свой маленький меч — я очень ими гордился, В Валенсии мы жили в большом дворце. Внутри он был синим — все было синее. Он был полон людей, речи которых я не мог понять, но всегда находился с отцом.

— Твой отец говорил на языке христиан?

— Не знаю, — ответил Юсуф. — Я не понимал ничего происходившего, поэтому не слушал, если он не обращался ко мне.

— Конечно, — сказал Наср.

— Потом однажды — день был очень ясным, солнечным, жарким — поднялся шум, люди бегали, кричали, двери хлопали. Мы с отцом были в очень большой синей комнате, вошли несколько человек. Отец обратился к одному из них, очень спокойно, и помню, я перестал бояться. Потом вошли еще люди. Они что-то закричали, и человек, который разговаривал с отцом, указал на него. Я это сейчас вспоминаю. Отец оттолкнул меня назад и велел бежать, отнести письмо королю. Должно быть, он мне говорил об этом письме, потому что я знал, где оно. Эти люди напали на отца, и тут я убежал. Взял письмо и убежал. — Юсуфа била дрожь. — Я был в крови, но и многие люди тоже.

— И сражение прекратилось?

— Нет, но я держался в стороне от сражавшихся групп. Я спрашивал всех встречных, где король, наконец кто-то понял меня, указал на другую улицу и сказал, что король уехал по ней к дороге на восток. Тогда я ушел из города и побрел пешком. Какой-то человек заговорил со мной на нашем языке и потом взял меня в слуги. Я долгое время оставался с ним, потому что он шел на восток, но потом он решил идти в глубь страны, и я ушел от него. Я не знал языка этой страны, но знал, что таких, как я мальчиков, могут продать в рабство.

— Ты уверен, что отец разговаривал с человеком, которого знал?

— Да, уверен. Почувствовал себя в безопасности, когда те люди вошли в комнату, потому что знал их.

— Ты их знал?

— Разве я не говорил? Я знал их, знал, что они нам помогут, но они не смогли, потому что вошли другие люди.

— Нужно будет продолжить этот разговор завтра, — сказал Наср. — А теперь давай поговорим о скачках.

— Почему мы устраиваем скачки? — спросил Юсуф.

— Потому что наш родственник капитан утверждает, что все было организовано вчера за час до захода солнца и что честь требует, чтобы мы состязались в верховой езде. Он сказал всем, что все организовал задолго до того, как сообщил об этом мне. Поэтому мы будем скакать часть пути мимо дворца, а все будут наблюдать за нами с башен и стен, потом до Хенералифе и обратно. Я недоволен. Мы вчера много проехали, и моя лошадь, скорее всего, захромает, если буду сегодня скакать на ней.

— Но мы не соглашались устраивать скачки, — сказал Юсуф. — О них было сказано в шут…

— Кто первым заговорил о скачках?

— Капитан. Сказал, что если мы хотим скакать, как сумасшедшие, то можно устроить это перед городом, там, где упражняются войска, но не на переполненной дороге, сквозь группу видных придворных, пугая их лошадей.

— Мне тоже так помнится. Но, боюсь, отказываться поздно. Все приготовления сделаны.

— На какой лошади мне скакать?

— Конь моего брата все еще в твоем распоряжении, хотя, уверен, можно найти свежую лошадь.

— Но у тебя свежей не будет, поэтому давай скакать на вчерашних. Если придерживать их, они не получат повреждений.

— Сможешь это сделать? — спросил Наср. — Насколько ты умелый наездник?

— Достаточно умелый.

— Абдулла нашел тебе одежду для верховой езды в дополнение к той, что на тебе, — тактично сказал Наср. — Она у тебя в комнате. Перед скачками я зайду за тобой.

Вернувшись в комнату, которую отвел ему визирь, Юсуф с удовольствием растянулся на удобной кровати. Приятный двор, где они занимались, был восхитительным; Наср был таким приятным собеседником, какого только можно желать, и он понял его гораздо лучше, чем накануне; но физические нагрузки были утомительными. Он тут же погрузился в легкий сон, наполненный странными сновидениями.

Когда проснулся, безупречная погода, которой они наслаждались весь день, начала меняться. Утренний легкий ветерок набирал силу и превращался в ветер; легкие облачка сменились густыми серыми и сизыми тучами. Юсуф высунулся в окно. В воздухе ощущалось какое-то беспокойство. Он увидел, что люди надевают плащи; что матери загоняют детей в дома. Где-то вдали сверкнула молния, и вскоре раскат грома поведал о далекой грозе.

Юсуф умылся, чтобы прогнать сон, и осмотрел третий комплект одежды. Большая часть, включая сюда сапоги для верховой езды, была его собственной. Но были и незнакомые стеганые брюки и стеганая шапка, такие он видел на нескольких всадниках.

— Для чего это? — спросил он у Абдуллы, который сидел на подушке, начищая сапоги Юсуфа суконкой.

— Если вам случится упасть на древесный ствол или на острый камень, такая шапка защитит голову, — ответил мальчик. — Они удобные и не спадут с головы. Думаю, господин Наср будет здесь очень скоро, — добавил он.

— Жизнь в этом месте требует многих трудов, — сказал Юсуф, переодеваясь в костюм для верховой езды.

— Интересное получается сочетание, — сказал от порога насмешливым тоном Наср. — Подозреваю, оно войдет здесь в моду, как только тебя увидят.

— Камзол тесноват, — сказал Абдулла обеспокоенным тоном. — Может, надо было найти ему такой, чтобы подходил к брюкам.

— Мне вполне удобно, — раздраженно сказал Юсуф. — Поеду в том виде, как есть. На более просторный камзол я не смогу надеть портупею для ножен с мечом.

— В самом деле, — пробормотал Наср. — Но я должен научить тебя владеть одним из наших мечей, если научишь меня владеть вашим. Владение обоими будет для мужчины большим преимуществом. Они совершенно разные и, полагаю, требуют совершенно разного обращения. Но пошли — надо идти к конюшням.


— Конь твоего брата кажется сегодня очень нервным, — сказал Юсуф, когда тот пошел, приплясывая, по дорожке за Насром и его спокойной серой кобылой. — Будет твой брат на скачках?

— Сомневаюсь, — ответил Наср. — Сейчас, думаю, он до сих пор в Гуадиксе, выполняет поручение эмира. Но если бы знал, наверняка одобрил бы, что ты получил на время Сокола. Как я уже говорил, человек он щедрый, и у него есть еще один конь. А этот, думаю, застоялся.

Тут молния ударила в гору перед ними с оглушительным громом. Испуганный Сокол заржал и поднялся на дыбы. Юсуф твердо потянул его голову вниз, негромко говоря ему в ухо. Конь раздраженно дернул ушами и немного успокоился.

Дождь полил как из ведра, и когда они подъехали к воротам, выходящим на дорогу, по которой предстояло скакать, оба промокли до нитки.

— Послушай, давай отменим скачки, — сказал Наср, повысив голос, чтобы его было слышно сквозь стук дождевых капель, когда они миновали ворота и выехали на дорогу.

— Совершенно согласен, — ответил Юсуф, повернувшись, чтобы Наср лучше слышал его. Когда он сместил вес тела, Сокол обезумел.

Конь подскакивал, изгибаясь в воздухе, вставал на дыбы, бил копытами, а потом взбрыкивал с яростной решимостью избавиться от всадника, который, казалось, причинял ему мучения. Неожиданно он помчался вперед.

Лошадь Насра пустилась за ним.

Сокол свернул в сторону от стены, поскакал в овраг, оступился, заскользил вниз по грязи и упал на бок.

Наср был невдалеке позади, за ним следовали двое конных стражников. Юсуф тоже оказался в грязи, но не под конем. Сокол замер.

— Юсуф, говори со мной, — сказал Наср.

— Вот только освобожу рот от грязи, — ответил Юсуф.

— Вы пострадали, господин? — спросил один из стражников.

— Боюсь, что да — не знаю, как сказать это — рука и плечо отделились друг от друга. В остальном, кажется, все в порядке. А бедный конь?

— Какая рука, господин?

— Та, что внизу.

— Доставьте врача и костоправа, — приказал Наср.

— Они уже едут, — ответил стражник.

Один из стражников спустился в овраг вместе с Насром. Они помогли Юсуфу встать и отойти от коня. Потом Сокол содрогнулся, попытался пошевелиться и содрогнулся снова. Стражник подошел, разрезал ножом подпругу и осторожно снял седло.

— Взгляни на его спину, — сказал через секунду Наср. — Кто это сделал?

Плоть под седлом представляла собой кровавую массу.

— Я уже видел, как такое делалось перед скачками, — сказал стражник. — Увидев сочащуюся из-под седла кровь, я это заподозрил.

— Чтобы лошади скакали быстрее?

— Нет. Чтобы обезумели от боли, попытались убить всадника и были сняты с состязания, — ответил охранник. — Под седлом укрепляется какая-то терка. Когда подпруга затягивается и всадник садится в седло, она впивается в плоть.

— Бедный Сокол. Мой брат будет недоволен. Как он? — спросил Наср. — Можешь сказать?

— Если не сломал ногу, все может быть в порядке, — ответил стражник. — Посмотрим, попытается ли он встать.

После того как седло было снято, Сокол чуть полежал, потряс головой и начал сложный подъем на ноги. По оврагу уже бежала вода. С фырканьем и плеском Сокол поднялся со второй попытки, вызвал одобрительные возгласы зрителей. Отряхнулся и огляделся, решая, куда идти. Теперь уже повсюду стояли люди, свободной была только дорога позади. Конь вскарабкался по склону оврага и спокойно пошел к дороге. Появились еще двое стражников.

— Его Величество хочет видеть коня и седло, — сказал один из них, ухватив поводья Сокола. Другой взял седло, и оба въехали в ворота.

Дождь прекратился также внезапно, как и начался. Ветер начал разгонять тучи, выглянуло солнце.

Юсуф все еще стоял по щиколотку в грязной воде, крепко держа правую руку левой. Он не видел возможности вскарабкаться по скользкому склону без помощи рук. Но двое стражников, избавленные от обязанности устанавливать причину происшедшего, ловко обошлись со второй жертвой. Тот, кто добродушно спустился в воду к Юсуфу, обхватил его за талию и поднял к другому. Поддерживаемый сзади Юсуф сделал два шага и почувствовал, что его с силой подталкивают к стоящему наверху, тот нагнулся, схватил Юсуфа чуть повыше талии, поднял и поставил на ноги.

— Ну, вот и все, господин, — сказал он. — Врач и костоправ уже здесь.

Юсуф ощутил секундную боль, и рука была вправлена в сустав.

— Не двигайте ею какое-то время, — сказал костоправ. — Пусть немного восстановится. Пока что я ее подвяжу.

Он взял бинт, туго, аккуратно обернул им руку и крепко привязал ее к груди.

— Когда я смогу ею действовать? — спросил Юсуф.

— Через день или два. Если будет больно, держите ее в неподвижности, — ответил костоправ. — Я навещу вас завтра. Мы навестим, — поправился он, кивнув коллеге.

— Я пришлю вам лекарства для уменьшения боли. И для ускорения выздоровления, — сказал врач.

Оба повернулись и ушли.

— Надеюсь, они проведут с Соколом больше времени, — сказал Юсуф.

— Конечно, — сказал Наср. — Припарки на рану, потом целебные мази, успокаивающий массаж ног, потом специальная запарка для еды. Люди могут позаботиться о себе сами, — шутливо добавил он. — Но пошли в теплое место, где ты сможешь спокойно отдохнуть.

— Это где?

— Отведем тебя обратно в маленький дворец Ридвана. Мы с Абдуллой позаботимся о тебе.


Когда они пришли в его комнату во дворце Ридвана, Юсуф дрожал от холода. Абдулла снял с него мокрую одежду, надел на него чистую рубашку и уложил в постель с нагретыми камнями у ног. Жаровня уже согревала комнату, и кто-то принес ему горячую настойку разных трав. Юсуф попробовал ее с профессиональным интересом и узнал некоторые ингредиенты. Пытаясь вспомнить рецепт этой настойки, он ощутил приятное тепло и уснул.

Когда Юсуф проснулся, было темно. Портьера его ниши была отодвинута. В главной комнате горела масляная лампа, слышался скрип пера. Потом, когда дверь в нее открылась и закрылось, до него донеслись негромкие голоса. На миг он подумал, что остался здесь один, беспомощный, с привязанной к груди правой рукой и ощутил прилив страха.

Юсуф попытался сесть, но его остановил звук чьих-то шагов. Лег снова, не сводя глаз с проема ниши. Тот человек заглянул внутрь; это был Наср. Почувствовав облегчение, он тут же погрузился в глубокий сон и спал, пока солнечный свет вновь не упал ему налицо.

Глава пятая ГРАНАДА. ТРЕТИЙ ДЕНЬ

1

Утром, когда пришли врач и костоправ, Юсуф снял бинт, которым была привязана к груди рука, и спокойно пользовался за завтраком правой рукой под пристальными взглядами Насра и Абдуллы.

Костоправ мягко ощупал плечевой сустав. Выразил скромное удовлетворение результатом.

— Не возражаю против пользования рукой для таких простых задач, как еда, — сказал он. — Мой учитель давно заметил, что такие повреждения заживают лучше, если вывихнутая конечность не остается слишком долго в неподвижности. Но если выйдете в город, поедете верхом или будете делать что-то такое, где можете упасть, где вас могут толкнуть или стеснить, я настаиваю на том, чтобы рука была привязана. Будет очень скверно, если в ближайшее время она окажется повреждена снова.

Врач посмотрел ему в рот, в глаза, потыкал пальцами в живот и оценивающе взглянул на мочу.

— Похоже, вы вполне здоровы, — сказал он. — Выпейте еще этой настойки, если почувствуете боль, и посылайте за мной. — И добавил: — Я личный врач эмира.

— Я польщен вниманием вас обоих и благодарен за него, — сказал Юсуф. — Чувствую себя совершенно здоровым, если не считать нескольких ушибов и царапин.

— Этого следовало ожидать, — рассудительно согласились оба и ушли.

Наср и Абдулла предписали Юсуфу баню, массаж, а затем визит к брату эмира, который очень хотел познакомиться с ним.

— Пока будешь заниматься этим, — сказал Наср, — тебя переселят отсюда в жилье во дворце, — сказал Наср. — Несколько ночей мы с Абдуллой будем спать там же, чтобы не оставлять тебя без присмотра.

— К брату эмира? — переспросил Юсуф. — Ты имеешь в виду того, что находится в заключении?

— Вряд ли это можно назвать заключением, — неторопливо заговорил Наср. — Он живет во дворце поменьше рядом с матерью, младшим братом и сестрами, получает большой доход и еду, питье, одежду и развлечения, какие пожелает.

— Но Его Величество назвал брата заключенным, — сказал Юсуф. — Я не хотел приписывать никаких…

— Конечно, — перебил Наср. — И я допускаю, что если б Исмаил попросил разрешения съездить в Гуадикс или в Малагу, то мог бы не получить его. Собственно говоря, наверняка бы не получил. И поэтому ему скучно. Думаю, даже очень скучно. Будь он поэтом или ученым, это положение было б для него идеальным, только он ни то ни другое. Твой визит доставит ему огромное удовольствие, потому что сплетни — его любимое занятие. С твоей стороны это будет актом милосердия.

И Юсуф снова не мог решить, говорит Наср серьезно или шутит.

2

— Ну и как себя чувствуешь теперь? — спросил Наср, когда Юсуф вышел из бани.

— Гораздо лучше, — ответил Юсуф. — Массажист превосходно знает свое дело.

— Это так, — сказал Наср. — Говорят, его массаж может воскресить мертвого. Не знаю, правда ли это, но знаю, что если ты устал, или у тебя что-то болит, он может творить чудеса.

— Не уверен, что он сотворил чудо, — сказал Юсуф, — но я определенно чувствую себя лучше. Когда пойдем к Исмаилу?

— Сейчас, — ответил Наср. — Я пойду с тобой. Только имей в виду, что в этом доме каждый шпионит для кого-то, даже принимающий обувь мальчишка и подметающая двор служанка. Не говори в этом дворце ничего такого, если не хочешь, чтобы это сегодня же стало рыночной сплетней. Если тебе зададут вопрос, на который опасно отвечать, я так или иначе вмешаюсь.

— А если мне предложат еду или питье? — спросил Юсуф в шутливой тревоге. — Безопасно будет есть, или нужно попытаться обменяться чашками с хозяином?

— Не думаю, чтобы они осмелились пользоваться ядом в своем доме, — совершенно серьезно сказал Наср. — Но Мариам опасная женщина. Честолюбивая, безжалостная и богатая.

— Ты по крайней мере третий, кто говорит мне об этом, — сказал Юсуф. — Она представляется очень пугающей.

— Я только хочу, чтобы ты был настороже.

— Я увижусь с ней?

— Как вдова эмира, она требует себе таких свобод, каких многие женщины не смеют и желать, — ответил Наср. — Возможно, увидишься.

После того как Абдулла позвонил в колокол, Юсуфу стало казаться, что он снова оказался в мире женщин. Дверь открыла служанка и проводила их в уютную приемную с толстыми подушками, мраморными скамейками, яркими коврами и разнообразными масляными лампами. Они удобно уселись и приготовились ждать.

— Интересно, как долго, на их взгляд, людей более низкого положения нужно томить ожиданием, — негромко произнес Наср.

— Ты уже ждал их? — спросил Юсуф. — После смерти старого эмира?

— Ждал, — ответил Наср. — Это одна из любезностей, которую делаешь вдове эмира, если она это позволит. И я все еще жив, — добавил он с веселым блеском в глазах.

— Это утешает, — сказал Юсуф.

Шум в коридоре известил их о появлении старой вдовы и юного принца. Наср с Юсуфом поднялись и чинно поклонились, когда торжественно вошла вся группа: мальчик четырех-пяти лет, две женщины, одна пожилая, полная, другая почти тридцати лет, поразительной красоты, и располневший молодой человек на пороге возмужания с огромными, подведенными сурьмой глазами, длинными, блестящими волосами с вплетенными в них алыми лентами, в шелковом камзоле шафранного цвета, отделанном зеленой и золотой нитями.

— Ваше высочество, — сказал Наср, поклонясь располневшему молодому человеку, — позвольте вам представить моего родственника Юсуфа ибн Хасана, который стремится стать известным вам. И Ваше Величество, — продолжал он, повернувшись к красавице, — могу я осмелиться представить вам моего родственника, Юсуфа ибн Хасана?

— Мы довольны, что вы отыскали нас, — сказал с легким кивком принц Исмаил и сел на кушетку.

— Мне было любопытно мельком взглянуть на молодого человека, о котором столько говорят, — сказала хриплым голосом красавица, севшая на груду подушек на другой кушетке. Вторая женщина повозилась с подушками, потом усадила маленького мальчика на подушку на полу в позу обожаемого сына.

— Мама, ты прекрасно знаешь, что видела его не мельком, — сказал принц Исмаил. — Ты хорошо разглядела его раньше, чем этот жалкий вор Ридван смог его увидеть. — Повернулся к гостям, жестом предложил им сесть и продолжал: — У нашей царственной матери в башне этого дворца есть комната с окнами, выходящими на восточную сторону, северные подъезды, дорогу к Хенералифе…

— Нет. Мне пришлось бы отодвинуть ширмы и высунуться, — сказала Мариам. — А я никогда не могла сделать этого, так ведь?

— Ты знаешь, что сделала это, — сказал Исмаил. — И ей прекрасно видны Алькасада и западные подъезды. Кто что делает, она знает лучше, чем стражи на башнях, — добавил он доверительно.

— Женщины всегда лучше знают, что происходит, чем мужчины, — со смехом сказал Наср. — Они наблюдают за происходящим, слушают, что говорят люди, и накапливают сведения. Мы, мужчины, немного послушаем и ищем, что бы сказать более значительного, важного или умного, и упускаем часы и часы серьезных новостей.

— Скажи мне, Юсуф ибн Хасан, что привело тебя обратно в Аль-Андалус? — спросила Мариам.

Как только она начала говорить, Юсуф заметил, что маленький принц Кэй смотрит по сторонам. Видя, что никто не обращает на него внимания, он тихо поднялся и пошел в более интересную часть дома. Потом внезапно осознал, что тишина в комнате стоит потому, что все ждут его ответа.

— Его высочество узнал, что я неожиданно оказался в живых, и написал королю Арагона с просьбой о моем возвращении, — ответил он.

— Это всем известно, — сказал Исмаил. — Мы хотим узнать, почему столько времени спустя ты потрудился вернуться.

— Говорят, сейчас между Арагоном и Кастилией серьезные разногласия, — сказала Мариам. — Как думаешь, будет вскоре война?

— Не представляю, Ваше Величество, — ответил Юсуф. — Я жил не при дворе, а довольно тихо в городе Жирона, занимался учебой.

— Когда не был с королем на Сардинии, — сказала Мариам, постукивая ногой в крохотной туфельке о край кушетки. — Иначе зачем он вызывал тебя к себе? Мы не можем представить, зачем такому могущественному монарху мальчик вроде тебя. Или он любит мальчиков? Это было бы полезно знать.

— Ваше Величество здоровы? — спросил Наср. — Но я задаю глупый вопрос, каждый, допущенный в ваше присутствие, поймет, что такая цветущая красота не может быть следствием болезни.

— Наср, тебя нисколько не интересует ни мое здоровье, ни моя внешность. Перестань перебивать меня. Я веду приятный разговор с этим хорошеньким существом. На чьей ты стороне? — спросила Мариам, поворачиваясь снова к Юсуфу. — Арагонского короля или кастильского? Разве не странно, что у них одинаковые имена?

— Педро, или Пере, как его называют в той провинции, где я живу, очень распространенное в христианских землях имя, Ваше Величество, — ответил Юсуф.

— Как Мухаммед, — сказала Мариам со злобой в голосе. — Интересно, любит ли и король Кастилии хорошеньких мальчиков. Не знаешь?

— Я ни разу не видел короля Кастилии и ничего не знаю о нем, но могу уверить Ваше Величество, что король Арагона не питает особой привязанности к мальчикам.

— Ты уверен? Умный мальчик может узнать очень многое даже от самых сдержанных людей. Они очень полезны, — сказала она со вздохом. — Я имею в виду — мальчики. Правда, их приходится многому учить, — добавила она, задумчиво глядя на Юсуфа.

Тут двери открылись, слуги внесли подносы со сладкими сиропами, маленькими пирожными и конфетами. Юсуф посмотрел на них с подозрением, потом взял финик с одного подноса и чашку сиропа с центра другого. Когда надкусил финик, заметил, что принц смотрит на него с любопытством.

— Вижу, ты жил при дворе, — сказал Исмаил.


— Я ожидал увидеть старуху, — сказал Юсуф, как только они вышли из дворца. — Седую, беззубую, с морщинистым лицом. Почему не предупредил меня?

— Ты знал, что у нее есть ребенок младше пяти лет и что ее старшему всего пятнадцать. Ей еще нет тридцати, — ответил со смехом Наср. — Я пытался предостеречь тебя.

— Пытался, но поскольку все называют ее старой царицей, я этого не ожидал.

— Признаю, сегодня она вела более возмутительно, чем обычно, — сказал Наср. — Почему-то хотела, чтобы ты неловко себя чувствовал, и я нахожу это интересным. Обычно она окружает своих гостей лестью и обаянием. Что она может иметь против тебя?

— Не могу представить, — ответил Юсуф.

— Понимаю, это звучит невероятно, — сказал Наср. — Она не может думать, что ты строишь заговор, дабы не допустить ее сына к трону, — негромко добавил он. — Ты жил в другой стране и не знал никого из нас.

— Почему принц Исмаил почти все время именует себя «мы»? — спросил Юсуф. — Это звучит очень странно.

— Нисколько. В течение многих лет он был уверен, что будет назван наследником трона.

— Почему он так думал?

— В этом его убедила старая царица, — ответил Наср. — И хотя он обращается с красивыми речами к своему брату эмиру, всем ясно, что он по-прежнему так считает. Он практиковал на тебе свои царственные речи и манеры, вот и все.

3

— После того как мы виделись вчера, жизнь была очень интересной, — сказал Юсуф. Он сидел у бассейна рядом с матерью, наблюдая, как она расчесывает волосы его братишке, а потом себе.

— Я слышала, — ответила она. — Ты не сказал мне, что собираешься устраивать скачки с Насром.

— Я не знал, — сказал Юсуф. — И Наср не знал. Видимо, обрывок разговора по дороге сюда другие истолковали как брошенный и принятый вызов. Впервые мы узнали об этом намного позже того, как я был у тебя.

— Это любопытно в свете того, что произошло, — спокойно сказала его мать. — Надеюсь, ты оправился от падения.

— Да.

— Хорошо. Мне так говорили, но я не хотела верить всему услышанному, пока не увижусь с тобой.

— Кроме скачек вчера произошло еще кое-что, — заговорил Юсуф. — Я очень хотел увидеться с тобой во второй половине дня, спросить тебя кое о чем — не только о людях, причастных к скачкам, но и о других вещах — потому что начинаю пугаться. Но маленький Абдулла, мой раб, сказал, что это будет очень неразумно. Знала ты, что он на самом деле принадлежит Ибн аль-Хатибу, который приставил его ко мне?

— Я не удивляюсь, — ответила его мать. — Он и твой отец были большими друзьями.

— Как думаешь, Абдулла должен шпионить за мной?

— Сомневаюсь. Аль-Хатиб поверил моим заверениям, что ты сын моего Хасана и никем иным быть не можешь. И, разумеется, он видел тебя сам и убедился в этом. Абдулла, скорее всего, должен оберегать тебя от неприятностей. Думаю, ему можно доверять.

— А Насру? — негромко спросил Юсуф, так как Зейнаб то и дело выходила во двор и прислушивалась к их разговору.

— Надеюсь, что да, — ответила его мать. — Хотя никто не может знать, что в душе у честолюбивого молодого человека. Скорее всего, он заслуживает большего доверия, чем многие. Я слышала, ты встречался с Мариам, Скажи, что о ней думаешь?

— Сперва скажи, почему она как будто ненавидит меня, хотя ни разу не видела раньше.

— Подозреваю, что она строит или пытается строить заговор с христианами, чтобы они помогли ей возвести Исмаила на трон. И, видимо, не может решить, будешь ты помехой или помощником в этом деле. — Она положила гребенку и отправила маленького Хасана за сестрами. — Восшествие Мухаммеда на трон явилось для нее жестоким ударом. Знаешь, говорят, она уговорила нашего великого эмира Юсуфа позволить ей носить многие из царских украшений, а как только услышала, что он убит, спрятала их в надежное место. Теперь она баснословно богата. Говорят, она подкупила кое-кого из кастильских эмиссаров и, вне всякого сомнения, пыталась подкупить арагонских, которые уехали сегодня утром.

— Но не может же она ожидать, что кто-то из христианских королей вторгнется в эту страну только для того, чтобы возвести на трон Исмаила? Если вторгнутся, то, уверяю тебя, мама, для того, чтобы захватить эмират.

— Конечно, но Мариам считает, что решила эту проблему. Она выдала сестру Исмаила Зару замуж в богатое семейство, у которого, по слухам, есть полезные связи с кастильцами. Кажется, город пребывает в покое только тогда, когда она уезжает навестить Зару и ее мужа. Теперь скажи, что ты думаешь о ней.

Зейнаб с Айешей присоединились к ним, и Юсуф, оправившийся от первого шока после знакомства со «старой» царицей, щедро угостил их преувеличенным рассказом о ее возмутительном поведении. Двор оглашался пронзительным смехом, его смех был самым громким. Но когда смех прекратился, на глазах Юсуфа навернулись слезы, и у него защемило сердце по утраченным годам.

Глава шестая ГРАНАДА. ЧЕТВЕРТЫЙ ДЕНЬ

1

Юсуфу показалось верхом роскоши его жилье во дворце, выбранное с расчетом, чтобы поместить там Насра, а также Абдуллу и стражника. Было утешительно иметь вооруженного человека в их комнатах и видеть в коридоре другого.

— Где был Его Величество сегодня вечером? — спросил Юсуф Насра, когда они пришли в свои комнаты на ночь.

— Наверно, обедал где-то, — вкрадчиво ответил Наср. — Наверняка с друзьями.

— Его Величество обедал с женщинами, — негромко сказал Абдулла.

— Вот, видишь? Я должен знать все дворцовые слухи, и половину их приходится получать от Абдуллы, — сказал Наср. — Разумеется, вот почему Ибн аль-Хатиб знает дела каждого даже лучше, чем визирь.

— Интересно, почему нас так хорошо охраняют? — спросил Юсуф.

— Тебя это беспокоит?

— После вчерашнего нисколько, — ответил Юсуф. — Но я не ожидал этого.

— Его Величество поражен — чуть ли не больше нас — этой историей со скачками, — сказал Наср. — Ему кажется, что тут дело выходит за пределы обычного озорства мальчишек с конюшни.

— Это сделал кто-то из тех мальчишек? — спросил Юсуф.

— Ему было бы легче всего повозиться с седлом Сокола, — ответил Наср. — Но мальчишке с конюшни было бы трудно организовать скачки без согласия участников. Скажем так, что это дело еще разбирается. Но по крайней мере эту ночь мы проведем в безопасности. Что собираешься делать завтра?

— Не знаю, — ответил Юсуф. — Кажется, всякий раз, как я оглянусь, меня тот или другой уводят в неожиданные места. Но я собираюсь пойти утром к матери. В этом мне отказать не могут.


На четвертый день своего пребывания в Гранаде Юсуф пришел в дом матери, когда утро уже давно вступило в свои права. Шел дождь, но он сел рядом с ней во дворе под аркой, подпирающей балкон наверху, и стал смотреть на всплески дождевых капель в бассейне. Как только он появился, мать отослала его сестер и брата и заговорила о его отце, об Ибн аль-Хатибе, об эмире, о его младшем брате, о визире Ридване и что о нем думают в городе, о Насре, о всех неугомонных фракциях при дворе, о том, как они объединяются на время ради какой-то цели, а потом расходятся снова. Говорила, кто из мужчин — или женщин — может быть опасен и как она, вдова человека, которым некоторые восхищались, которого некоторые боялись и ненавидели, избегала бед для себя и своих детей.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил Юсуф. — Живешь в этом доме, редко выходишь, мало с кем видишься.

— Должно быть, ты странно представляешь себе мою жизнь, — сказала его мать. — С твоего приезда до визита ко мне я действительно не выходила из дома, чтобы не разминуться с тобой, но у меня много друзей, и женщин, которых я хожу повидать, и почтенных мужчин, которые меня навещают.

— Меня интересует политическая жизнь двора, — продолжала она. — Твой отец, мудрый человек и блестящий законовед, обучил меня всем тонкостям права и обычаев, которым учителя не обучили меня в детстве. Хоть я и не состою в советах могущественных, — сказала она, сильно понизив голос, — мужья моих подруг состоят. То, что мы слышим и обсуждаем, мужчины называют женской болтовней, — добавила она с улыбкой обычным тоном. — Но ты найдешь ее очень точной.

— Ты не боишься так говорить? — спросил Юсуф.

— Неужели мой сын предаст свою мать?

— Ни за что. Ты это знаешь. Притом ты не сказала ничего изменнического. Но кое-что, пожалуй… опрометчиво.

— Это так. Но в душе у меня нет изменнических мыслей, поэтому нет и слов измены на языке. Однако то, что я сейчас сказала, тебе нужно знать для своей безопасности и благополучия. Раньше я не говорила этого, так как очень немногое из того, что говорится в этом доме, не становится известно нескольким заинтересованным людям. Но в дождливый день, здесь, вдали от слуг, услышать, что говорят люди, трудно. Я дожидалась дождя, чтобы сказать тебе это.

— Думаешь, у тебя в доме есть шпион?

— У всех есть шпионы, — ответила его мать. — Нужно научиться тому, как не позволять им причинять слишком много вреда, вот и все.

— По твоим словам, они похожи на мышей, — сказал Юсуф.

— Очень похожи. И, как с мышами, догадываешься, что они у тебя есть, только по красноречивому постукиванию коготков по кафелю ночью да чуточке помета утром в разных местах. Что до рабов, слышишь, как ночью они открывают ставни и тайком выбираются наружу, и они оставляют легкие признаки своего богатства. Это и есть шпионы.

— Тогда тебе нужна кошка, — сказал Юсуф, и его мать весело рассмеялась.

— Пожалуй. Вот я и есть кошка. Постоянно задаю шпионам двойную работу, потому что им все равно много платят. Самые лучшие слуги почти всегда шпионы; они не хотят, чтобы их продали или прогнали, поэтому примиряются со всем.

2

Когда Юсуф вышел наконец из дома матери с Абдуллой, снаружи их поджидал Фарадж. Он хоть и прятался, как мог, у входа, но все-таки промок. Когда они уходили, дождь прекратился с такой внезапностью, какой Юсуф начал ожидать, но вышедшее солнце как будто не приободрило под-под-секретаря Ридвана.

— Фарадж, что привело тебя сюда? — спросил Юсуф.

— Мне поручено привести тебя к столу визиря, — ответил тот. — Он сожалеет, что был очень занят, поэтому смог повидаться с тобой только накоротке, и надеется, что ты сейчас придешь к нему.

— С удовольствием, — сказал Юсуф, и его сердце сжалось.

За столом сидели Наср, Ибн аль-Хатиб с двумя помощниками, лечивший Юсуфа врач и другие люди: Юсуф подумал, что это помощники визиря. Обратил внимание, что Фараджа в этой группе не было.

Еда, пряные изысканные блюда и отварное мясо, была великолепной, Юсуф ел с аппетитом, хотя ему мешала необходимость старательно наблюдать за манерами и обычаями других. Время от времени он спрашивал Насра, которого тактично усадили рядом с ним, что делать с тем или иным блюдом. Или же подражал сидевшим поблизости.

Когда с едой было почти покончено, слуги стали разносить серебряные кубки с холодным шербетом.

— Иногда я думаю, что Ридван слишком много себе позволяет, — прошептал Наср.

— Почему?

— Даже у эмира редко подают напитки со льдом, а для Ридвана на неофициальном обеде, где не присутствует эмир, это чересчур.

— Он, должно быть, очень богат, — сказал Юсуф.

— Невероятно, — сказал Наср. — На месте Ридвана я бы не демонстрировал богатства так вопиюще. Еще до вечера это станет известно всему городу. Но раз уж нам подали такой шербет, давай его пить.

Наср с удовольствием отпил и повернулся посмотреть, как реагирует его друг на это расточительное угощение.

Юсуф держал кубок в руке и тщательно принюхивался к содержимому.

— Наср, — сказал он вполголоса, — возьми этот кубок и ради сохранения жизни не пробуй содержимого, серьезно, не пробуй. Только понюхай его и дай мне на минутку свой.

Юсуф понюхал кубок Насра, и лицо его прояснилось.

— Этот, кажется, хороший.

— Шербет восхитительный, — сказал Наср. — Лучше, чем хороший. Я выпил полкубка. — Понюхал полный кубок, который держал в руке. — Твой пахнет не совсем, как мой, но, кажется, в полном порядке. Правда, тут какой-то странный — даже неприятный — запах. Словно бы в нем размяли какой-то гнилой плод.

— Хуже того, — сказал Юсуф. — Я узнаю этот запах. Это смертельно ядовитое, дурно пахнущее растение. Несколько капель могут убить человека. Кто-то решил, что я не почувствую его вкуса со всеми этими превосходными фруктами и сиропом.

— Вкус холодного напитка почувствовать трудно, — сказал Наср. — Вот почему в шербете со льдом так много сладкого сиропа и фруктов.

— Ты все знаешь, — сказал Юсуф. — Шербет действительно хороший?

— Как я уже сказал, восхитительный, — ответил Наср. — Только я не уверен, что хочу допивать его. Жажда у меня прошла.

— Что мне следует делать? — спросил Юсуф.

— Мы должны кому-нибудь сказать об этом.

— Кому?

— Говорить хозяину, что он пытался отравить одного из гостей, бестактно. Если это сделано по его распоряжению, он будет очень раздосадован, что ты заметил, а если без его ведома, будет очень расстроен, что на твою жизнь покушались. Где Абдулла?

— Поблизости, — ответил Юсуф. — Он всегда поблизости.

Повернулся, чтобы поискать его взглядом, и Абдулла внезапно появился.

— Абдулла, — сказал Наср. — В этом кубке, который подали твоему временному хозяину, содержится яд. Он не отпил ни глотка, но уловил запах ядовитого ингредиента.

— Господин, вы знакомы с ядами и их запахами? — серьезным тоном спросил Абдулла. — Или это просто неаппетитный запах?

— Я знаком с ядами. В своих занятиях мне пришлось изучать травы, как целебные, так и ядовитые.

— Спасибо, господин, — сказал Абдулла. — Наверняка это важное сообщение. Поберегите этот кубок, господин, я скоро вернусь.

Абдулла вернулся меньше, чем через минуту, низко поклонился, взял отравленный кубок и с заверением, что скоро вернется, скрылся опять.

На сей раз он не вернулся. Разговор за сладостями и различными напитками продолжался с прежней оживленностью. Наконец один из слуг тайком вручил Насру маленький, запечатанный свиток. Наср взглянул на печать, поспешно сломал ее и развернул лист.

— Собственно, мой друг, это для тебя. Видимо, они беспокоились, что ты не сможешь прочесть написанного.

— Беспокойство естественное, — сказал Юсуф. — Некоторые буквы я нахожу трудными и делаю множество ошибок.

— Не так уж много, — встревоженно сказал Наср. — Ты делаешь успехи. Нам нужно немедленно идти к Его Величеству. Эмир в комнате рядом с тронным залом, где предпочитает заниматься самыми важными делами; там он может вести с придворными серьезные обсуждения.

3

Они вошли, тяжело дыша, в комнату, окна которой выходили на крутые восточные и северные склоны. Там был аль-Хатиб, он негромко что-то говорил эмиру. Мухаммед сидел посреди комнаты, очевидно, не слушая его. Позади него сидели три писца; несколько вооруженных стражников стояли в стратегически важных местах комнаты. Перед эмиром стоял тот самый серебряный кубок.

Мухаммед сидел в низком кресле, удобно вытянув ноги. Он хмурился и едва кивнул двум вошедшим и вставшим на колени молодым людям. Резким движением руки указал им на толстые подушки. Они сели. Аль-Хатиб сел неподалеку от них.

— Его Величество эмир Гранады Мухаммед Пятый хочет знать, как ты узнал, что в этом кубке, — сказал аль-Хатиб совершенно бесстрастным тоном.

Юсуф сделал глубокий вдох.

— Я изучал естественные науки под руководством искусного врача, хорошо знающего их. Он очень интересовался целебным и смертоносным воздействием трав и растений, в юности он обучался здесь, в Гранаде, у великого Ибн аль-Бейтара.

Мухаммед снова сделал резкое движение рукой.

— И где ты учился у этого человека?

— В городе Жирона. — Юсуф нервозно взглянул на эмира, но тот, очевидно, ждал продолжения. — Когда одного из пациентов моего учителя отравили, он обучил меня — попытался обучить — как распознавать различные яды, чтобы не отравиться самому.

— И как же?

— Первая проверка — капнуть каплю неразбавленного яда в чашку с водой и постараться уловить его запах. Вторая — попробовать вкус этой смеси кончиком языка. Третья — капнуть неразведенным ядом на лоскут и нагреть его над лампой. Обоняние у меня острое, и я смог запомнить запах ядов, которые мы опробовали. В шербете был один из этих запахов, который пересиливал запахи фруктов и специй.

— Мне было бы интересно поговорить с тобой подольше о твоих занятиях и о том, как ты заподозрил, что шербет отравлен, — сказал Ибн аль-Хатиб. — Я хорошо знал Ибн аль-Бейтара — он был великим человеком, и его книги бесценны — но я тоже знаю кое-что о травах и ядах.

Мухаммед слушал с почти профессиональным интересом, но не вмешивался.

— Установлено, что шербет был безопасным, господин? — спросил Юсуф. — Если да, то я не в силах выразить свое величайшее сожаление, что вызвал такое беспокойство.

— Нет, — сказал секретарь эмира. — Он был отравлен. Это совершенно ясно. Того, что содержалось в этом кубке, хватило бы, чтобы убить нескольких человек. Это очень быстродействующий яд.

— Мы поговорим с Юсуфом ибн Хасаном наедине, — произнес Мухаммед. — Ты останься, — сказал он Ибн аль-Хатибу. — Все остальные подождут за дверью.

Комната мигом опустела.

Взгляд эмира был устремлен на окно слева от него. Юсуф открыл было рот, собираясь заговорить, но закрыл снова, так как аль-Хатиб предостерегающе тронул его.

— Человек, который добавил яд в твой кубок с шербетом, смог сказать нам очень мало, — заговорил Мухаммед. — Мы знаем, что за эту службу ему хорошо заплатили — полученные монеты оказались среди его вещей. Поняв, что его арестуют и станут допрашивать, он достал флакончик с этим ядом и выпил. Перед смертью поклялся, что не знает, кто дал ему яд или деньги. Со стороны людей, которые пошли за ним, было беспечностью допустить это, но они не ожидали, что так легко найдут виновного. — Раздраженно топнул. — К тому же, как ты наверняка понимаешь, виновен он не больше, чем убивающая человека стрела. Я сейчас ищу лучника, который направил его.

— Мне очень жаль, Ваше Величество, что я причинил столько затруднений земле, где родился, — сказал Юсуф. — И не могу представить, каким образом моя смерть может быть выгодна кому бы то ни было в этом великом эмирате. Человек я незначительный, совсем недавно никого здесь не знал.

— Существование сына твоего достойного отца явно беспокоит кого-то, — сказал Мухаммед. — Высказывалось предположение, что кто-то в этом эмирате причастен к его убийству. Этот человек — если он существует — может желать твоей смерти. Данный вопрос рассматривается. Но пока что будет лучше, если ты покинешь наш эмират до тех пор, пока не будет разрешена эта проблема. Мне горько отсылать тебя; это не изгнание; ты получишь приглашение вернуться, когда все уладится. Но очередное незначительное приключение может оказаться твоим последним, а я хочу, чтобы ты жил, сражался и, если придется, умер за более великое дело, чем спокойный сон предателя.

— Когда я буду должен покинуть двор Вашего Величества? — спросил Юсуф. — Если вам угодно, могу немедленно или завтра.

— Нет, — ответил эмир. — Ты покинешь этот город в строжайшей тайне, а до тех пор должен вести себя так, словно навсегда остаешься здесь. Поэтому завтрашний день проведешь в мечети, в молитвах и занятиях, как и подобает в пятницу. Тебе будет не вредно узнать до отъезда побольше.

— В данном случае, как и во всем, Ваше Величество знает, что правильно, — нервозно пробормотал Юсуф.

— Аль-Хатиб скажет все, что тебе нужно знать, и объяснит принятые меры. Когда сможешь вернуться, будет сообщено письмами. Он сумеет прочесть их? — спросил эмир.

— Он может читать, Ваше Величество, но ему нужно практиковаться и дальше, — сказал аль-Хатиб.

— Тогда вот наше прощальное слово, — сказал эмир. — Пусть Бог хранит тебя в пути, и практикуйся.

— Ваше Величество, — спросил в страхе Юсуф, — можно мне в последний раз повидаться с матерью?

— По-моему, это неразумно, — неуверенно произнес Мухаммед и взглянул на аль-Хатиба.

— Тысяча извинений за то, что вторгаюсь в ваши мысли, Ваше Величество, — заговорил аль-Хатиб, — но можно мне предположить, что может показаться странным, если он завтра не нанесет визита матери? Может быть, если он поклянется не говорить об отъезде, такое разрешение можно дать. Потом Ваше Величество может позволить передать сообщение госпоже Нур, когда весь город узнает, что он уехал.

— Ей будет передано любое сообщение, какое захочешь, — сказал Мухаммед.

— Ваше величество… не знаю, как это сказать, и это ни в коей мере…

Юсуф не мог подобрать слов.

— Говори, Юсуф, — холодно сказал эмир.

— Ваше величество, если можно, передайте это сообщение тайно, боюсь, что в доме у матери есть…

Он не мог произнести этого слова.

— Шпион? — со смехом спросил Мухаммед. — Конечно, есть. И я удивлюсь, если только один. Тот, кто доставит сообщение, будет хорошо об этом осведомлен. До свиданья, маленький брат. Мы рады, что ты смог нас посетить. И будем в восторге, когда вернешься. Теперь ступай с нашим секретарем, он должен сказать тебе многое.

4

— Мы сейчас уверены, — сказал аль-Хатиб, — что кто-то слышал, как ты говорил о смерти отца и о том, как тебе удалось спастись. Тебя много раз об этом спрашивали, так ведь?

— Да, господин, много, много раз. Я все рассказал матери, многое Насру, кое-что ее высочеству госпоже Мариам, и, может быть, другим. Все этим очень интересовались.

— Еще ты говорил мне, это поразило меня больше всего в твоем рассказе, что ты знал людей, которые вошли, когда уже началась схватка, и один из них указал на твоего отца христианам-убийцам, которые потом убили его.

— Я говорил это, господин? Сам не сознавал, — сказал Юсуф. — И не уверен, что это так было.

— Думаю, так, — сказал секретарь. — И уверен, что теперь об этом знает весь город. Видел ты этого человека?

— Нет, и помню о нем только то, что его знал.

— Он наверняка не знает этого. И, возможно, старался не попадаться тебе на глаза, вдруг при виде его лица у тебя пробудится память. Думаю, было бы интересно оставить тебя здесь, только ни Его Величество эмир, ни я не хотим видеть тебя мертвым, поэтому тебе нужно уехать. Теперь слушай внимательно, сделано это будет вот как.


— Поэтому, Наср, ты должен ехать со мной. Сперва мы поедем в Гуадикс за твоим братом, который тоже будет нас сопровождать, а потом к границе. Выедем среди ночи со стражей и двумя проводниками. В Гуадиксе мы должны быть к рассвету. Когда прибудем к границе, ты и твой брат вернетесь вместе с проводниками и стражниками. Найдется кто-нибудь, кто доведет меня до Валенсии.

— Есть много мудехаров — наших людей, которые с переменой границ остались в христианских землях — они окажут эти услуги для эмира, — сказал Наср. — Как бы мне хотелось вместе с тобой пересечь границу и своими глазами увидеть положение вещей в тех странах.

— Зейнаб ни за что меня не простит, если я покину ее снова и на сей раз заберу с собой ее жениха, — сказал Юсуф.

Глава седьмая ГРАНАДА. ПЯТЫЙ ДЕНЬ

1

— Я слышала, ты все утро провел в мечети, — сказала его мать. — Бедный Юсуф. Ты хоть что-нибудь понимал?

— Кое-что, — ответил он. — Наср читал вместе со мной молитвы, а аль-Хатиб дал мне Коран, чтобы я читал его каждый день. Говорят, мне следовало делать все это ежедневно в течение многих лет, но от этих слов толку мало.

— Не жалуйся, — сказала мать, проницательно взглянув на Юсуфа. — Не твоя вина, что ты оказался среди неверных. Тебе делает большую честь то, что ты, как мог, занимался своим языком. А если придется снова жить среди неверных, у тебя есть возможность продолжать занятия.

— Верно, — сказал Юсуф. — Еще у меня есть книга стихотворений.

— Превосходно. Тогда давай поговорим на менее мрачные темы. Как думаешь, когда Зейнаб следует выходить замуж? Знаешь, она очень влюблена в Насра, но ей всего двенадцать лет. Я вышла за твоего отца в тринадцать — была испуганной, но счастливой невестой — но мне хотелось бы избавить ее от страхов.

— Разве не все невесты пугливы?

— Возможно, — сказала Нур. — Твой отец был так ласков, добр и нежен со мной, что я быстро забыла свои страхи. Как и уверяла меня мать. Ты должен помнить об этом, когда будешь жениться, Юсуф, разве что женишься на смелой вдове, давно отбросившей свои страхи.

— Думаю, ей следует выходить замуж, когда захочет, — сказал Юсуф. — Но, пожалуй, не раньше, чем в тринадцать или четырнадцать лет.

— Где Наср? — спросила его мать.

— Думаю, идет сюда, — ответил Юсуф. — Он должен дать мне еще уроки, как только закончится этот краткий визит.

Тут у ворот зазвонил колокол.

— Должно быть, это Наср, — сказала Нур. — Ну, дай мне обнять моего высокого, красивого сына — ты так похож на отца, что при виде тебя я плачу. — И, обнимая его, негромко сказала ему на ухо: — Помни все, что я тебе сказала, и будь очень осторожен. Не забывай молиться, и пусть Бог хранит тебя в пути.

— Кто сказал тебе? — спросил Юсуф.

— Аль-Хатиб, — негромко ответила она и оттолкнула его со смехом. Утерла с лица слезы шелковой косынкой и позвала Абдуллу. — Увидимся завтра. Тогда у нас будет лучшая возможность поговорить о бракосочетании.

Юсуф прошептал Насру, когда они шли по почти безлюдной площади:

— Кажется, мать знает все наши планы.

— Госпожа Нур знает все, — сказал Наср. — Совсем как Ее Величество госпожа Мариам.

2

По ночному небу быстро неслись тучи. Полумесяц, только что миновавший первую четверть, появлялся прерывисто, как догорающий огонь, который то вспыхивает, то гаснет. К полуночи тучи стали расходиться. Юсуф и Наср в теплой одежде, поскольку ночь была холодной, сидели в потемках в своем жилье и очень тихо разговаривали. Вошел Абдулла.

— Пора идти, господин, — сказал он. — Вас ждут немедленно.

И, поклонясь, исчез, оставив Юсуфа с невысказанными словами прощания и благодарности.

Они бесшумно спустились по каменной лестнице, ведущей во внешний сад. Дверь была открыта, и как только они вышли наружу, луна выглянула из-за туч и осветила их. Юсуф замер. Но двое стражников, мимо которых им требовалось пройти, очевидно, страдали временной потерей зрения, потому что не мигали и не шевелились.

Из темноты вышел третий стражник и жестом велел следовать за собой. Повел их не туда, где Юсуф въехал в укрепленный город, а в противоположном направлении, к одной из восточных башен. Там тоже было двое массивных ворот. В обоих боковые двери были тоже широко раскрыты, чтобы звук открывания или закрывания не выдал их прохода. Стоявшие на посту стражники тоже совершенно не обратили на них внимания, как те, что несли службу у дворца.

Они шли вдоль городской стены как можно тише, пока не оказались у ведущей к реке дороги. Там их ждали шестеро, сидевшие в седлах и готовые тронуться в путь. Еще один человек держал двух оседланных лошадей и вьючного мула. Приведший Юсуфа и Насра стражник поднял руку, веля им остановиться, пошел вперед и пошептался с тем, кто держал лошадей.

— Господин, — негромко сказал он, возвратясь к ним, — они будут рады, если вы поторопитесь сесть на коней. Через час-другой луна зайдет, это замедлит ваше продвижение.

— Тогда давай поспешим, — прошептал Наср.

— Следуйте за этим всадником, — продолжал стражник, — и поезжайте гуськом, пока не будет других указаний. Господин Наср поедет позади вас. Необходимо соблюдать полную тишину, пока не окажетесь далеко от дворца.


Удачно, подумал Юсуф, что лошадь как будто бы знает дорогу, потому что по мере того, как луна клонилась к западу, свет ее становился все более неверным. Они спустились по склону в полную темноту, немного поднялись, там было светлее, и поскакали мерной рысью. Судя по шуму бегущей воды, они ехали вдоль какой-то речки, по уверенности их движения Юсуф решил, что, должно быть, едут по дороге, хотя не мог ее разглядеть.

Внезапно они оказались определенно на дороге. Луна осветила светлую полосу, вьющуюся среди темных пятен, очевидно, обрабатываемой земли. Время от времени Юсуф видел слабое мерцание масляной лампы и понимал, что где-то поблизости находится деревушка, где в ночи болеет ребенок, или рожает женщина, или умирает мужчина.

Эти мысли повергли его в глубокое уныние, и он содрогнулся. Было холодно, время от времени их окутывал туман, замедляя продвижение и лаская их своими сырыми пальцами.

Луна зашла за горизонт, и они погрузились в полную темноту. Лошадь впереди замедлила ход, та, на которой ехал Юсуф, тоже. Он давно перестал пытаться помочь ей находить путь. Казалось, она знает, что делать, гораздо лучше него.

— Мы будем в Гуадиксе до рассвета, — сказал ехавший позади Наср.

И Юсуф осознал, что всадники впереди ведут негромкий разговор.

— Даже при такой медленной езде? — спросил Юсуф.

— Посмотри вперед, — сказал Наср. — Небо уже начинает светлеть на горизонте. Скоро мы будем ясно видеть дорогу.

Следующий час-другой показался Юсуфу кошмарными видениями и снами наяву. Светлая дорога, по которой они ехали в темноте, поднялась и превратилась в громадную серебристую змею, норовящую обвить своими кольцами его тело. Он поднял руку, чтобы отогнать ее, и понял, что сжимал поводья так, будто пытался задушить их. Разглядел, как его лошадь удивленно дернула ушами при этом необычном движении.

— Извини, — негромко сказал он, и она перешла на прежний аллюр, дремотный, как и его собственное состояние.

Неожиданно они вновь поднялись по склону. Небо стало почти светлым, дорога ясно видимой. Юсуф отогнал последние остатки сна и впервые смог разглядеть свою лошадь. Это была темно-гнедая — почти вороная — кобыла изящной стати, как он видел, садясь на нее. Обернулся, чтобы высказать свое мнение о ней, и увидел, что Наср сгорбился в седле, опустив подбородок на грудь.

— Наср, — прошипел он, — проснись!

— Я не сплю, — ответил его предполагаемый будущий зять. — Сна нет ни в одном глазу. Разве я не говорил тебе, что скоро будет светло? Гуадикс уже близко.

— Откуда эта лошадь? — спросил Юсуф.

— Из конюшни эмира.

— То есть его?

— Вряд ли он ездит на ней, — сказал Наср. — Не беспокойся. Эмир ее не хватится.

Всякий раз, когда дорога становилась ровной, процессия ускоряла аллюр, поглощая милю за милей. Когда они стали подниматься на особенно крутой подъем, Наср поравнялся с Юсуфом.

— Как себя чувствуешь? — спросил он.

— Проголодался, — ответил Юсуф. — До того голоден, что, кажется, мог бы съесть одно из этих прекрасных животных.

— Когда поднимемся на этот небольшой перевал, должны будем увидеть стены Гуадикса.


Если Ибрагим ибн Умар удивился, увидев младшего брата, Насра, его будущего шурина, Юсуфа ибн Хасана и шестерых всадников у дверей дома перед восходом, то скрыл это с подлинно дипломатическим мастерством.

— Наср, — сказал он, когда им удалось настолько разбудить домашних, чтобы хозяин мог выйти и приветствовать — или, может быть, узнать — гостей. — Как хорошо, что ты приехал. Откуда ты?

— Из дома, — ответил Наср так, словно это было самым обычным делом. — Мать здорова, все остальные тоже, и если б они знали, что я здесь, наверняка передали бы тебе приветы.

— Скажи, у тебя все хорошо? Если ты предпринял эту поездку в такое время?

— Да, — ответил его брат. — Правда, мы очень проголодались, так как ехали всю ночь.

— Тогда предлагаю всем воспользоваться этой возможностью умыться и подготовиться к утренним молитвам.

Он подмигнул стоявшему поблизости слуге, тот с легким поклоном скрылся.


Завтрак был подан всем, Ибрагиму, его малолетнему сыну, жене Салиме, Насру, Юсуфу и стражникам. Когда стражники поели, за столом остался только человек, который вел отряд по длинной и очень темной дороге; остальные пятеро пошли отдохнуть перед тем, как возвращаться обратно. Сына Ибрагима увела нянька.

— Я попросил Салиме остаться, — сказал Ибрагим, — потому что она уроженка тех мест, которые, по словам Насра, вам предстоит проезжать. Она хорошо знает их. Часто ездит по ним навестить свою семью и слышит все разговоры об условиях там.

— Куда вы собираетесь ехать? — негромко спросила она.

— К Лорке, — осмотрительно ответил Юсуф.

— Через границу?

Юсуф взглянул на Насра, потом на Ибрагима и стражника. Их лица ничего не выражали. С тревожным чувством, что ответив «да» или «нет», он, возможно, подпишет себе смертный приговор, немного помолчал. Если скажет «нет», следующим вопросом будет «Куда держите путь?».

— Да, — ответил он. — К Лорке и дальше.

— Не хочу вынуждать вас открывать то, чего не хотите говорить, — сказала она. — Но сейчас некоторые дороги довольно опасны. Вы едете один?

— Мы найдем ему проводника до Валенсии, — сказал стражник, без опасений назвав конечную цель его пути.

— Валенсия, — сказала Салиме. — И вы хотите ехать отсюда прямо на восток, а потом вдоль побережья?

— Более-менее, — ответил Наср. — Нам велено не пересекать границу, разве что с целью найти надежного проводника.

— Понятно, — сказала Салиме. — Люди говорят, сейчас лучше всего пересекать границу к северу отсюда. На востоке сейчас беспокойно.

— Христиане?

— Думаю, это люди без веры, — ответила она с легкой улыбкой. — Воры, бандиты, убийцы. Отребье всех армий. Говорят, они опаснее настоящих солдат, — добавила Салиме извиняющимся тоном.

— К северу? — спросил стражник, который довел их сюда. — До Гвадалквивира? Тогда его путь до Валенсии окажется на несколько дней дольше.

— Если вы против этого маршрута, — сказала Салиме, — то я бы поехала вот так.

Она хлопнула в ладоши, слуга принес ей очиненное перо, небольшую чернильницу и лист толстой, хорошо выделанной бумаги. Четверо мужчин окружили ее, она начертила карту и вполголоса предложила маршрут.

Глава восьмая ДОРОГА ДОМОЙ

1

Юсуф вытянулся на плотно набитом, уютном тюфяке в тихом углу ибрагимова дома. Еще два тюфяка были уложены для Насра и первого проводника, но они решили посидеть во дворе, поговорить с Ибрагимом. Юсуф попытался подсчитать, сколько времени им потребуется на путь до границы, если ехать по карте и указаниям Салиме, и тут кто-то грубо потряс его за плечо.

— Юсуф, — услышал он знакомый голос. — Просыпайся. Пора трогаться.

Юсуф неуверенно сел.

— Долго я спал? — спросил он.

— Почти полдня. Вставай. Вода для умывания в маленьком дворике. После молитв поедим и отправимся.

— Наср, — сказал он. — Это ты.

— Конечно, я, — ответил тот. — Вставай-вставай.


Величественный слуга и молодая служанка принесли в главный двор разнообразные блюда. Все без церемоний расселись там, где им было всего удобнее. Наср с Ибрагимом сидели рядом и серьезно разговаривали, когда появился Юсуф. Он робко огляделся, встретил дружелюбную улыбку Салиме и с сильным смущением почувствовал, что краснеет.

— Тебе нужно поесть, — сказала Салиме. — Ехать предстоит остаток дня и весь вечер. Ночью будет светить луна. Если не появятся тучи, сможешь быть в пути до полуночи. Иди, садись и насладись последней едой в цивилизованном окружении, — добавила она с дразнящим смехом.

Это замечание оказалось пророческим.


Когда Юсуф и Наср вышли за ворота, чтобы тронуться в очередной этап путешествия, их ждали семь лошадей и вьючный мул, одной лошадью меньше, чем при приезде. Ждали и четверо стражников, уже сидя в седлах. Из ворот появился Ибрагим, за ним шла Салиме. Он повернулся и что-то сказал ей, она покачала головой, улыбнулась и вошла в дом. Ворота за ней закрыли и с резким скрежетом заперли.

— Что происходит? — спросил Юсуф.

— Двух стражников отправили обратно с донесениями, которых требует Его Величество, — ответил Ибрагим. — А мне приказано сопровождать тебя до границы.

— Мне очень жаль, что доставил вам такое беспокойство, — сказал Юсуф.

— Это не беспокойство, — сказал Ибрагим. — По пути я смогу сделать кой-какие наблюдения и доклады для эмира. Он считает, что я могу быть помощником нашим проводникам, но думаю, в своем великодушии преувеличивает мои таланты. Тебе было бы лучше, будь проводником моя Салиме. Она знает каждый камень, каждую низину и холмик по пути отсюда до границы. Но у нее есть другие дела, поэтому нам нужно ехать без нее.

— В таком случае нам, видимо, следует избрать маршрут, который предложила госпожа Салиме, — сказал Юсуф. — Видимо, она женщина большой мудрости.

— Ага — послушайте этого молодого человека, — со смехом сказал Ибрагим. — Она очаровала и его. Позволь уверить тебя, Юсуф, Салиме обвораживает каждого мужчину. Это бы беспокоило меня, но она клянется, что сама не сознает этого. Салиме говорит с детской простотой, но обладает мудростью философа и наименьшей среди женщин кокетливостью.

— Как можно быть в этом уверенным? — спросил Наср.

— И это говорит человек, который всерьез хочет жениться, — сказал Ибрагим. — Поверь, в таком доме, как наш, столько болтовни, что никто не может на минутку уединиться без того, чтобы это не стало предметом обсуждения. У нас, как и у всех, есть злоязычные слуги, которые подлизываются ко мне, донося на мою жену. Я бы моментально узнал о ее неразумном поведении. Но они могут обвинить ее только в совершенно невинных поступках, в том, что я вижу собственными глазами. Салиме не совершенна, я тоже, но она настоящее сокровище.

— Счастливый ты человек, — сказал Юсуф.

— Я не считаю Насра счастливым, и это дурно говорит о твоей сестре, — со смехом сказал Ибрагим.

— Вы оба счастливые, — сказал Юсуф. — Думаю, это было понятно с самого начала. Но мы отказываемся от северного маршрута?

— Думаю, Салиме мучают женские страхи, что с нами случится какое-то зло, — ответил Ибрагим. — Подозреваю, она преувеличивает опасности пути через Лорку, чтобы отговорить нас. Я ничего не слышал о тех бандах, про которые она говорит. Возможно, северный маршрут безопаснее, но он займет больше времени, а нам всем хочется поскорее быть дома.

Ибрагим пришпорил лошадь и поскакал вперед, чтобы поговорить с проводником.


Продвижение их было медленным. Дорога, шедшая через горы и холмы, в одних местах была узкой, в других ненадежной. Там недавно прошли сильные дожди, там и сям внезапные потоки воды, пронесшиеся по обычно сухим руслам, размыли ее.

И, несмотря на заявление Ибрагима, что хочет быстрого путешествия, он настаивал на остановке у каждой деревушки. Иногда это давало полезные сведения о состоянии дороги впереди или присутствии групп сомнительного характера. Главным образом он интересовался возможностью хорошего урожая разных зерновых и других важных культур.

— Вы должны извинить меня, — постоянно говорил Ибрагим. — Мне нужно не только помогать вам, но и представить доклады эмиру.


Под вечер они остановились у очень большого фермерского дома. Хозяин принял Ибрагима с большой учтивостью и пошел с ним по дорожке, ведущей в сад. Через минуту они скрылись, оставив остальных на попечение одного из его сыновей.

— Надеюсь, господа, вы не очень спешите. Боюсь, они задержатся надолго, — сказал сын. — Господин Ибрагим приезжает каждые два-три месяца, ему и отцу нужно многое сказать друг другу. — Застенчиво улыбнулся. — О чем, не знаю, они предпочитают говорить наедине. Но я велел принести закуски и очень серьезно предлагаю спешиться, напоить лошадей, дать им отдых и отдохнуть самим. Прошу вас укрыться в тенистом дворе от солнца и ветра.

Поскольку становилось совершенно ясно, что Ибрагим не просто решил с минутку полюбоваться садом, они неохотно спешились и приняли гостеприимное приглашение молодого человека. Стражники были явно обеспокоены.

— Господин, — обратился проводник к Насру, — пожалуй, следует сказать господину Ибрагиму, что если не ускорить движение, это путешествие затянется на несколько дней дольше, чем мы рассчитывали. Нам было твердо сказано, что молодого человека нужно благополучно сопроводить до границы как можно быстрее. Только поэтому я согласился, что этот маршрут будет предпочтительней. Но мы теряем свое преимущество с каждой ненужной остановкой.

Наср выслушал и кивнул. Без единого слова поднялся и пошел в сад. Далеко идти ему не пришлось, потому что едва он миновал ведущую в ту сторону арку, Ибрагим и Джабир, преуспевающего вида владелец фермы, открыли перед ним дверь и вошли в дом. Джабир что-то пробормотал Ибрагиму и оставил братьев в коридоре.

Юсуф наблюдал за ними, стоящими лицом друг к другу. Наср гневно увещевал брата; Ибрагим спокойно кивал с раздражающей, снисходительной улыбкой. Наконец они вернулись.

На щеках Насра сохранялись пятна румянца, глаза его сверкали гневом.

— Мой заботливый и добросовестный брат, — заговорил Ибрагим, — напоминает мне о предписанной нам торопливости. Поэтому должен попросить вас, друзья, есть и пить досыта за этим обильным столом, но не мешкать. Сегодня вечером луна будет яркой, можно будет ехать при ее свете.

Он улыбнулся, что-то сказал хозяину, хлопнул по плечу его сына и нашел себе место.

Вскоре принесли еще множество блюд, а затем чаши и кувшин сладкого фруктового напитка. Юсуф поднес свою чашу ко рту, машинально понюхал, как всегда, собираясь что-то есть или пить, и замер.

— Наср, — сказал он, — дай мне понюхать твою чашу, пока не пил.

Проводник, с интересом наблюдавший за этим, поставил свою, что-то негромко сказал сидевшему рядом стражнику, а потом просто наблюдал.

Юсуф понюхал чашу Насра, окунул в нее палец, попробовал жидкость и усмехнулся.

— От этого мы не умрем, но далеко уехать не сможем.

— Снотворное? — спросил проводник.

— И притом сильное, — ответил Юсуф.

— Должно быть, кто-то подумал, что мы выглядим очень усталыми, — сказал Наср. — Предусмотрительно с их стороны, так ведь? Однако нужно помешать остальным пить этот напиток.

— Нет смысла, — сказал проводник. — Господин Ибрагим расхваливал его качество и уговаривал всех пить полной мерой. Они пили. Как скоро он начнет действовать?

— Это просто смесь макового сока и травы, названия которой на нашем языке я не знаю, — прошептал Юсуф. — Одно горькое, у другого странный, но характерный привкус. Смесь не очень крепкая, поэтому их начнет сильно клонить в сон примерно через полчаса.

— Они только-только успеют сесть на коней и тронуться в путь, — сказал проводник. — Существует много способов убить лису.

Ибрагим поднялся, чаша его была почти полной, и огляделся, привлекая к себе внимание.

— Поскольку вы все ехали долго и очень устали, наш хозяин предлагает отдохнуть час-другой перед тем, как выезжать. Ночь ясная, луна прибывающая, яркая и будет высоко в небе еще долго после полуночи. Он позаботится, чтобы все проснулись не позже, чем через час-два. Думаю, это превосходная мысль.

— Ибрагим, — сказал его брат. — Прошу тебя, подумай…

— Наср, будь хорошим младшим братом, ладно, позаботься, чтобы у всех было надежное, тихое место для сна.

— Господин Ибрагим, вы можете отдыхать в комнате моего сына. Там тихо, далеко от домашней суеты, — сказал хозяин. — Господин Наср и господин Юсуф, вы можете занять эту комнату рядом с двором. Она очень уютная и прохладная. Стражники могут отдыхать на крыше конюшни или во дворе.

— Я немедленно иду отдыхать, — сказал Ибрагим. — Почему-то чувствую себя очень усталым.

Стражники поднялись и направились к воротам.

— Господа, пожалуй, я и Ахмед останемся с вами, — очень тихо сказал проводник. — Пока не выясним, что происходит.

— Комната большая, — сказал Наср. — Входите, укройтесь от холодного ночного воздуха.


Они молча оставались внутри, пока в доме все не затихло и в комнате с выходящим на восток окном стало постепенно темнеть. Юсуфу казалось, что прошло много часов, но когда Наср открыл дверь и выглянул во двор, солнце еще не село. Двор был пуст. Наср поднял взгляд к верхним комнатам и не увидел никаких признаков движения.

— Я выйду, — негромко сказал он. Прошел по двору, осматривая комнаты, выходящие окнами на сводчатую галерею вокруг него, и вернулся. — Очень тихо, если не считать громкого храпа из какой-то комнаты. Пожалуй, схожу за братом. Кажется, я знаю, в какой комнате его искать, и уверен, он почти не пил этого напитка со снотворным.

Наср тихо вышел. Вскоре так же тихо вошел.

— Если не поднимусь к его окну и начну петь, — сказал он, — то не вижу возможности поговорить с ним.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Юсуф.

— Все двери на второй этаж заперты. Все комнаты внизу тоже — кроме этой.

— А другие стражники, господин? — спросил стражник по имени Ахмед. — Не знаете, где они?

— В соседней комнате, — ответил Наср. — Но, уверяю, от них будет мало проку. Они спят, как убитые, только разве что дышат.

— Я сейчас, — сказал Ахмед и вышел. Меньше, чем через минуту, вернулся.

— Теперь они тоже надежно заперты. Если им понадобится ключ, я его подсунул под дверь.

— Тогда предлагаю, господа, — сказал проводник, — нам четверым воспользоваться их недосмотром и уехать как можно скорее.

Тихо и быстро, как только могли, они пошли в конюшню и взяли упряжь. Лошади их дремали в огражденном деревьями загоне; не спал только мул.

— Без него мы поедем быстрее, — сказал Юсуф. — Его нужно вести в поводу, это несколько замедлит продвижение. Я возьму все, чем дорожу, из сундука и брошу его здесь. Чем еще мул нагружен?

— Бутылями с водой, — ответил Ахмед. — Их двенадцать.

— Возьмем каждый по три и будем наполнять их, пока горы не останутся позади, — сказал проводник.

Они вернулись в полумрак конюшни забрать остальное.

— Господин Юсуф, берите свои вещи и поторапливайтесь, — прошептал проводник.

Непроизвольно среагировав на тревогу в его голосе, Юсуф открыл сундук, вынул книги, кое-какую одежду и завернул все это в свой старый плащ. Крепко увязал узел, отодвинул сундук с дороги, взял бутыли и вышел наружу.

Когда подошел к загону, все лошади кроме его кобылы были готовы; он поднял уздечку, проводник вырвал ее, надел ей на голову одним быстрым движением и сел на свою лошадь. Ахмед тем временем седлал кобылу.

— Господин, суньте свой меч в узел, — прошептал он. — В случае опасности эта штука будет гораздо полезнее.

Говоря, Ахмед прикреплял к поясу Юсуфа длинный кинжал в ножнах. Юсуф привязал узел и меч позади седла, потом поспешил сесть в него.

Когда Юсуф выехал их загона, проводник уже ждал на дороге, позади него был Наср.

— Быстрее, — прошипел проводник и пустил свою лошадь галопом, остальные последовали за ним в ясном вечернем свете на восток.

В общем, подумал Юсуф, они покинули ферму за меньшее время, чем требуется, чтобы спокойно дойти от дома до дороги. Мул наблюдал за их отъездом с любопытством, но благоразумно хранил молчание.

2

Поднимаясь к вершине густо поросшего деревьями холма, проводник перевел лошадь на шаг. Все последовали его примеру и остановились недалеко от вершины.

— Хорошо бы узнать, что делается позади нас, — сказал проводник. — Если кто заинтересуется нашим отъездом, по другую сторону холма есть еще одна дорога, по которой мы могли поехать. Предлагаю заехать в лес, чтобы не выделяться на фоне неба на гребне, и я посмотрю, что смогу увидеть.

— Беда с этим очаровательным лесом, — сказал Наср, когда они поехали между деревьями, — нам ничего не видно, кроме деревьев и друг друга.

— Как только надежно скроемся из виду, — сказал проводник, — я влезу на эти камни. Оттуда открывается превосходный вид.

— Будет быстрее, если я влезу на это дерево, — сказал Юсуф, указывая на толстую ель с частыми ветвями. — Вид оттуда должен быть почти таким же.

— Господин, вы умеете лазать по деревьям? — спросил с легким удивлением проводник.

— Превосходно. Умение прятаться на деревьях много раз спасало меня от плена, — ответил Юсуф. — И зрение у меня хорошее.

Он спешился и начал взбираться, как обезьяна, по ветвям. Когда дерево начало качаться под его тяжестью, остановился.

— Что видите, господин?

— Кажется, вижу ту ферму. Отсюда она выглядит иначе, но на склоне есть еще только одна, гораздо меньшая, вижу и ее. — Юсуф пополз дальше по ветви, на которой сидел. — Да, там сад. В доме зажжены лампы. Или огонь. Он перемещается с места на место.

— Дом горит? — спросил Наср ровным, сдержанным голосом.

— Не думаю, — ответил Юсуф. — Свет перемещается с места на место, словно кто-то ходит с лампой из комнаты в комнату. Не распространяется, как пожар. Кажется, есть еще лампы во дворе, и люди ходят в одной или двух комнатах.

— Всадников видишь?

— Нет, но вижу пелену тумана, возможно, это поднятая пыль. Ага! — сказал Юсуф, повысив голос. — Всадники скачут галопом. Они были за холмом, — добавил он извиняющимся тоном. — Их шестеро или семеро — семь всадников, на этой дороге, быстро скачут к нам.

Говоря, он спускался быстро, как только мог, не обращая внимания на царапины.

— Это нам сигнал уезжать, — сказал проводник.


Они поднялись к вершине, двигаясь гуськом, близко к деревьям, но как только перевалили ее, пустились медленной, осторожной рысью вниз по крутому склону.

— Ну, вот, господа, — сказал проводник. — Левая дорога приведет нас к границе в другом месте, дальше к северу, но, пожалуй, надежнее. Гораздо надежнее.

— Они не догадаются, что мы должны были ехать в этом направлении, возможно, по этой дороге? — спросил Наср.

— Может, догадаются, — ответил проводник. — Может, и нет. На этой местности можно сбиться с толку. Вот увидите.

Дорога шла через лес. Пока они медленно, осторожно спускались, их окружила темнота, заполненная смутными очертаниями. Неожиданно она кончилась. Склон сгладился, лес поредел, и они увидели впереди в оранжевом свете заката неровную, поросшую травой местность. Юсуф оглянулся на холм, с которого они спустились, и удивленно покачал головой. По обе стороны лесной дороги, которой они ехали, вздымались крутые утесы с грудами камней у подножья. Теперь каждый шаг был опасным.

— Здесь нужно ехать шагом, — сказал проводник. — Будем держаться как можно ближе к утесам слева. Не отставайте, господа.

Они осторожно ехали по грубой, растущей пучками траве, огибая груды камней, спускались в сухие русла, по которым еще текли струйки воды. Ландшафт вокруг менялся, но они продолжали ехать по каменистой равнине. На смену сгущавшимся сумеркам пришла высоко поднявшаяся в небо луна. Она была достаточно яркой, чтобы освещать им путь, и Юсуф решил, что по крайней мере половина ночи уже позади. Проводник свернул в сухое русло и остановился.

Сделав знак молчать, он спешился и скрылся. Остальные ждали, напряженно прислушиваясь и вглядываясь в темноту. Через несколько минут проводник появился и встал у стремени Юсуфа.

— Проведем ночь здесь, — сказал он обычным негромким голосом. — Здесь впереди вода, трава и укрытие под утесами.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил Наср.

— Я родился и вырос примерно в миле отсюда. Двигайтесь осторожно. Перед нами глубокое озерцо. Вода хорошая, но холодна для купания, — сказал проводник, и Юсуф не понял, всерьез или с легкой насмешкой.


Юсуф крепко спал, пока его не разбудил щебет готовящихся встретить день птиц. Он перевернулся на спину. Под ним оказалось что-то твердое, острое. Что-то раздражающе касалось щеки. Открыл глаза и увидел над собой тусклые очертания скалы.

Юсуф осторожно сел и огляделся. Он находился в неглубокой пещере. Справа было отверстие, довольно большой овал серебристого цвета, между ним и отверстием лежал мирно спавший на боку Наср. Юсуф очень осторожно встал, нагнувшись, чтобы не удариться головой, и перешагнул через предполагаемого зятя. Присел и спрыгнул с небольшой высоты на землю.

Проводник и Ахмед, их оставшийся стражник, сидели между озерцом и маленьким железным котлом, от которого шел очень аппетитный запах.

— Откуда эта посудина? — спросил Юсуф.

— От доброты соседей, — ответил проводник. — Они живут неподалеку отсюда. У меня еще есть хлеб, творог и фрукты, их нам дал живущий поблизости фермер. У нас есть вода для питья и умывания, у лошадей есть трава. Жаль, что мы не можем остаться здесь, это было бы очень неразумно.

— Что было бы неразумно? — послышался голос сверху.

— Оставаться здесь, господин Наср, — ответил проводник. — Я не единственный, кто знает это место.

Они съели почти всю еду, которую проводник ухитрился раздобыть поблизости, оставили только часть хлеба и фруктов, чтобы поесть потом.

— А как же котел? — спросил Юсуф, хорошо знавший, какой скандал может вызвать на кухне исчезновение котла.

— За ним придут те добрые люди, которые дали его нам на время, — ответил проводник. На лице его появилась улыбка, но тут же исчезла, и он вновь стал серьезным. — Позвольте объяснить, что у меня на уме, а вы, разумеется, можете принять решение, которое покажется вам наилучшим. — Он разровнял клочок сухой земли и взял прутик. — Вот дорога, по которой мы ехали, и ферма, которую покинули, — заговорил он ничего не выражающим голосом. — Мы бы выехали на дорогу к Лорке, идущую через эти долины, за час или меньше, если б не спустились сюда. Я не знаю, что за люди ищут юного господина, но, думаю, ехать прямо на север и искать помощи в крепостях может быть так же неразумно, как поиск отдыха и уюта у Джабира.

— Ты настоящий дипломат, — сказал Наср. — И я согласен с тобой. Если не знаешь лица врага, то не сможешь узнать лицо друга. Но я перебил тебя.

— Да, господин, — сказал проводник, быстро водя по земле прутиком. — Я предлагаю ехать на северо-восток, где есть брод через речку, а потом направиться прямо к перевалу в этих холмах. По нему ездят редко, проще обогнуть холмы, но на этом пути у нас будут вода, продукты и по крайней мере один-два надежных друга.

— То есть более надежных, чем мой брат Ибрагим, — с горечью сказал Наср.

— Мы не знаем, что было на уме у господина Ибрагима, — сказал проводник. — Возможно, то была ловушка, устроенная Джабиром по наущению других.

— Кого других? — спросил Наср.

— Любого, кто видел наш приезд в Гуадикс, — ответил проводник, — и понял, что мы, скорее всего, поедем по дороге, ведущей к ферме Джабира.

— Хотелось бы верить тебе, — заговорил Наср. — Но мой брат, получивший приказ Его Величества двигаться как можно быстрее, умышленно останавливался в каждой деревушке, давая достаточно времени всей Гранаде приехать на ферму Джабира раньше нас. Думаю, он посылал сообщения с теми двумя стражниками. Мне было сказано от имени эмира, что они должны оставаться с нами, пока не достигнем границы. А когда эти всадники прискакали на ферму, к дому, полному спящих, надежно запертых людей, они должны были найти одну комнату с незапертой дверью, а в ней четверых нас, спящих, как убитые.

— Нет, — сказал Юсуф. — Другие двое стражников тоже спали в незапертой комнате рядом с двором, так ведь?

— Да, — ответил проводник. — Но если вы помните, господин, Ахмед запер их дверь и подсунул под нее ключ, чтобы они могли выйти, когда проснутся.

— Дверь была плохо пригнана, — сказал стражник. — И поскольку те всадники, очевидно, не собирались сжигать дом, думаю, они до сих пор спят там.

— Поскольку мы не знаем причины всех этих бед, — сказал проводник, — кроме того, в чем готов поклясться жизнью, что они не могли происходить по приказу эмира, голос которого до сих пор звучит у меня в ушах, думаю, нам нужно по мере возможности избегать людей.

— Когда перевал останется позади, мы выйдем еще к одной речке и будем следовать вдоль нее вверх по течению, пока не окажемся в местности, которую я хорошо знаю, — сказал Ахмед. — Там у меня есть друзья, которые не станут спрашивать, зачем мы едем к границе. У людей для этого много причин, и не все они благородные. Поэтому мы, живущие там, не задаем лишних вопросов.

— Какая удача, что вы оба были выбраны сопровождать нас, — сказал Юсуф.

— Это не удача, — сказал проводник. — Его Величество искал для этой цели трех надежных людей из трех районов восточной границы и велел держаться к вам так близко, как клещ к ослу.

— А кто третий? — спросил Наср.

— Один из двух, отправленных обратно. Когда они вернутся, эмир поймет, что случилось что-то неладное.

— Сколько времени займет у нас этот новый маршрут? — спросил Юсуф.

Двое людей склонились над начерченной на земле картой и негромко заговорили.

— Сегодняшний день и еще два, — сказал проводник. — Может, немного меньше. Это недалеко, но местность зачастую труднопроходима для лошадей. Кое-где будет недостаточно воды, из-за жары лучше будет ехать при лунном свете и по утренней прохладе.

— Если только не пойдет дождь, — сказал с кривой улыбкой Ахмед. — Тогда нам придется остерегаться затопления.


Но дождь не пошел. Они наполнили бутыли холодной водой из озерца, упаковали еду и тронулись в путь. Дорога их пролегала по местности, представляющей собой мозаику скал, лесов и сухих оврагов, мимо ферм с замечательной снедью: оливками, миндалем, грушами и всевозможными овощами, все это росло на террасах, вырытых на крутых склонах холмов и гор, укрепленных каменными или бревенчатыми стенами и орошаемых ручейками, текущими вдоль каждой и затем вниз на следующую.

Они без труда переправились вброд через речку и оказались на превосходной дороге, тенистой, прохладной, шедшей вдоль берега.

— Это уже лучше, — сказал Юсуф. — Теперь бы нам только громадное блюдо риса и турецкого гороха.

— С жареной бараниной, — добавил, смеясь, Наср.

Тут их проводник резко свернул вправо на каменистую, идущую вверх дорогу, снова под палящее солнце.

— Не легче ли ехать вдоль речки? — спросил Наср.

— Каждый найдет, что легче, — последовал ответ. — И посмотрите туда. Там мы снова окажемся возле нее.

Слева от них, на северо-западе, вдали на холмах виднелись крепости.

— Мы поедем к тем холмам, — сказал проводник, поворачивая на северо-восток.

У Юсуфа упало сердце. Они казались очень далекими.

Становилось все жарче и жарче. Когда солнце оказалось прямо над головой, а они двигались по особенно холмистой местности, проводник остановился. Оглядел ландшафт и указал на большое обнажение горной породы. Лошади подняли головы и пошли быстрее. Впереди были деревья и ручейки, трава и тень.

— Будем отдыхать, пока солнце не дойдет до этого места, — сказал проводник, указывая на запад.

Они расседлали лошадей, разделили еду и улеглись на плащах спать.

3

Тем временем, когда Юсуф ехал верхом с некоторыми неудобствами по холмам восточной Гранады, надеясь, что они смогут найти прохладное место для остановки, Исаак неспешно завтракал во дворе. День для конца мая был прекрасным, не жарким, не слишком прохладным, и врач наслаждался относительным покоем вокруг. Пели птицы, как вольные, так и сидевшие в клетках. Где-то спал его сынишка, видя во сне то, что видят младенцы. Над этим вопросом стоит поразмыслить, праздно подумал Исаак.

Но в праздности, чтобы предаться размышлениям, он оставался недолго. Звон колокола у ворот заставил его подняться на ноги и идти в кабинет. На ходу он крикнул Ибрагиму, чтобы тот впустил пришедшего.

— Меня послал хозяин, — сказал мальчик у ворот. — Сеньор Раймон. Он очень болен и срочно нуждается в вас. Хозяйка просила, чтобы вы пришли к нему в усадьбу. Он никак не может передвигаться.

Через полчаса Исаак, Ракель и Иона, кухонный прислужник, следовали за посыльным как только могли быстро к раймоновой ферме.

День становился жарким, и они приехали к усадьбе запыленными. Ворота были открыты. Когда они въехали, дверь большого дома тоже открылась, и какой-то человек вышел приветствовать их.

— Меня зовут Гильем, — представился он. — Я… — сделал паузу. — Член семьи Раймона. Все остальные сейчас с ним. Я сказал, что буду ждать вас здесь и приведу к его ложу.

Пока он говорил, тихо вышел крупный мужчина и помог Исааку затем Ракели спешиться. Отдал их мулов посыльному и отступил назад.

— Я Исаак, врач, — сказал Исаак. — А вы, сеньор? — спросил он, повернувшись в сторону человека, который помог ему.

— Меня зовут Эстеве, — ответил тот. — Я имею честь быть управляющим фермой сеньора Раймона.

— Сеньор Раймон весьма похвально отзывался о вас, — сказал Исаак. — Теперь, если кто-нибудь даст нам, чем умыться, полотенца и отведет нас к пациенту, мы посмотрим, что сможем сделать. Иона, не забудь.

— Чего не забыть, сеньора Ракель? — спросил недоумевающий мальчик.

— Принести все, что нужно, — прошипела Ракель. — Притом бережно. Эту коробку понесу я, — сказала она, взяв контейнер со склянками драгоценных материалов.

Чья-то ладонь мягко легла на руку Исаака, и он вошел в дом вместе с дочерью.

— Сеньор Исаак, я Марта, жена Раймона. Он в комнате за моей спиной.

— Если вас это не расстроит, — попросил Исаак, — не могли бы вы сказать, что именно произошло сегодня? Посыльный говорил довольно бессвязно.

— Разумеется, могу, — быстро ответила она.

— Превосходно. Чем больше я буду знать до того, как его увижу, тем живее смогу работать, поэтому скажите все, что можете, и как можно быстрее.

— Позвольте сперва сказать, что с тех пор, как последний раз виделся с вами, он с неделю чувствовал себя гораздо лучше, — сказала жена пациента. — Он рассказал мне о вашем совете посетить епископа, сказать, что его беспокоит. К нашему удивлению, его преосвященство через несколько дней приехал в усадьбу. У них был долгий разговор, и то, что Раймон услышал, принесло ему облегчение. Я подумала, что положение дел улучшается. Но прошлой ночью он не мог спать. Утром слегка позавтракал и примерно через час почувствовал себя очень плохо, начались боли в желудке и во всем теле. Я послала за вами.

— Изрыгнул он то, что было в желудке?

— Да.

— Хорошо. Пошли к нему.

Ракель была с пациентом и, как только вошел ее отец, быстро прошептала ему на ухо свои наблюдения. Исаак наклонился, потрогал шею Раймона, послушал грудь и очень осторожно ощупал живот.

— Как чувствуете себя, мой друг? — мягко спросил он.

— Лучше, чем раньше, — прошептал пациент. — Как только почувствовал боль в желудке, я вызвал у себя рвоту и полностью опустошил его.

— Разумная предосторожность, — сказал Исаак.

— Я думал о вашем мнении, что сны редко вызывают такие симптомы, как жар и озноб или боль в конечностях, но иногда эти ощущения, как будто, служат причиной дурных сновидений. Не хочу больше страдать от них.

— В конечностях ощущаются спазмы?

— Да, — ответил Раймон.

— Ракель, — сказал ее отец. — Возьми чашку воды, капни туда каплю из первой склянки. Дай мне ее понюхать, убедиться, что это та самая.

Она налила воды, взяла склянку и откупорила ее, держа в нескольких дюймах от отцовского носа.

— Та самая, — сказал Исаак, поворачиваясь снова к пациенту. — Мы очень многого не знаем. Но можем многое замечать и принимать к сведению.

— Папа, готово.

— Тогда выпейте всю эту чашку, — сказал Исаак. — Ракель, это облегчит спазмы?

— Да, папа.

— Будь добра, пойди на кухню и сделай настой из трав от боли на две-три чашки. Делай сама. — Исаак отошел от постели и очень тихо добавил: — Пока будешь там, замечай каждого, кто бы это ни был, кто приблизится к тебе или к микстурам. И никто не должен приближаться к остальным лекарствам. Где они?

— Я велела Ионе принести их в комнату пациента, чтобы они были у меня под присмотром, — ответила Ракель. — И вот что, папа, — тихо сказала она ему на ухо, — тот человек, который впустил нас, очень похож на сеньора Раймона, только не такой приятный.


— Мы готовим микстуру, которая облегчит прочие ваши недомогания и позволит вам немного поспать, — сказал Исаак. — Потом, видимо, вы сможете выпить немного бульона.

— Сеньор Исаак, мои проблемы не стоят всего этого времени и усилий, — сказал Раймон. — Что бы ни делалось, в конце концов это не помогает. Я начинаю думать, что страдаю от болезни души, которой не понимаю, а поскольку не понимаю, не могу ее преодолеть.

— Раймон, это говорит ваше недомогание, а не душа. Возможно, вы съели что-то нездоровое. Попытаемся выяснить, что, — сказал врач.

— Я ел то, что было на столе, — сказал Раймон. — Как и все остальные. Они не больны.

— Вы не ели ничего, кроме того же, что и все? — спросил Исаак.

— Ничего, — ответил Раймон. — Насколько мне известно.

— Я не могу поверить, что причиной ваших жалоб является меланхолия. Я раньше видел крепких, бодрых людей, пораженных меланхолией, и это было мучительное зрелище, но такого не случалось. У вас нет причин — скрытых или явных — впадать в отчаяние. Ваши страдания не так глубоки, как глухота к страданиям членов семьи. Знаете, я думаю, они измучены вашим нездоровьем. Я определенно слышу это в их голосах.

— Я тоже слышу, сеньор Исаак, — сказал Раймон. — Только мой брат — так называемый брат — отравляет мое счастье, смотрит на меня, как ястреб на добычу. Ропщет, что я приютил в доме врага, что он должен обо мне заботиться, потому что у него нет других родных. Его слова леденят мне душу:

— Люди могут лить притворные слезы, но им трудно скрыть в голосах печаль или торжество, — заметил Исаак.

— Торжество, — сказал Раймон. — Вот именно. Я слышу торжество в его голосе. Он побеждает, а я даже не представляю, где происходит битва.

В дверях появилась Ракель с болеутоляющим настоем; поглядела на пациента, потом на отца и поставила его.

— Он достаточно остыл, чтобы пить, — негромко сказала она. — Выпьете?

Раймон кивнул и позволил ей поднести чашку к его рту.

— То, что вы говорите, интересно, — сказал Исаак, услышав, что Ракель закрыла дверь за собой. — Против кого ропщет сеньор Гильем?

— Иногда против моего управляющего, Эстеве, определенно самого честного человека в нашей округе, сеньор Исаак. Иногда против моих сыновей, говорит, что они давно хотят независимости и контроля над моей фермой.

— Прогоните его, — сказал Исаак. — Ваше здоровье сейчас не может вынести таких волнений.

— Как прогнать человека, каждая черта которого говорит о тесности наших уз? Который в таком случае окажется нищим? Только подумайте, как одарила меня судьба, сеньор Исаак и как разочаровала его?

— Не могли бы вы выделить ему какую-то сумму, которая поможет ему жить, даже если он не способен заработать на хлеб? Разумеется, при условии, что он покинет провинцию Жирона и не вернется?

Раймон помолчал, веки его начали сонно опускаться, тело слегка расслабилось с уменьшением боли. Но когда заговорил, голос его звучал твердо и ясно.

— Могу, — сказал он. — Почему я не подумал об этом раньше? Это устранит по крайней мере одно из моих беспокойств.

— Вам еще снились тревожные сны?

— Не знаю, — ответил Раймон. — Не могу сейчас говорить об этом. В голове у меня все перепуталось.

Он умолк и заснул.

Исаак сидел у кровати пациента, прислушивался к его ровному дыханию и обдумывал все, что Раймон сказал ему о себе. Наконец его мысли прервала Ракель, она вошла и негромко сказала, что обед на столе. Может он спуститься и поесть? Она посидит с сеньором Раймоном.

— Поем. Но сперва, дорогая, спустись со мной и выбери одну-две маленьких тарелки для нашего пациента. Кажется, он слегка зашевелился; думаю, скоро проснется.

Когда врач с дочерью спустились, вся семья, включая Гильема и Эстеве, сидела за столом. Ракель бросила быстрый взгляд на расставленные тарелки и подошла к Марте.

— Нам нужна небольшая тарелка чего-нибудь очень легкого, что любит сеньор Раймон, — сказала Ракель. — Можете помочь мне выбрать?

— Конечно, — ответила Марта. — Его любимое блюдо — взбитые яйца.

— Тогда начнем с этого. — Ракель положила в тарелку немного яиц и подошла к Марте.

— Попробуйте, пожалуйста.

— Какая превосходная мысль, — спокойно сказала Марта и отправила в рот полную ложку.


— Сеньор Исаак, вы совершенно не знакомы с моей семьей, — сказала Марта, когда все сели за еду. — Мы все здесь и хотя из-за болезни Раймона, пожалуй, не в себе, чувствуем большое облегчение от того, что ему становится лучше. То, что он способен думать о еде после нынешнего утра, очень обнадеживающий признак, так ведь?

— Да, — ответил Исаак. — Он поправляется.

— Рядом с вами сидит Эстеве, наш управляющий. Не знаю, как бы смогли добиться без него на этой ферме то, чего добились. Когда он появился, мы ничего не знали о погоде и хорошо растущих здесь культурах. В разных местах, как, возможно, вы знаете, требуются разные методы. В Льейде мы боролись с ветром и погодой, с дождем, когда он не нужен, и солнцем, когда оно иссушает землю, — то же самое мы делаем и здесь, но по-другому. Однако Эстеве знал все и удерживал нас от роковых ошибок. И удерживает до сих пор. Рядом с ним сидит наш сын Пау, правая рука отца.

— Я многое слышал о вас, сеньор Пау, — сказал Исаак, — и все только хорошее, притом из разных источников, не только от вашего отца. Знаю, что вы оказываете ему большую помощь.

— Мы боимся, как бы Пау не сделал того, что мы постоянно побуждаем его сделать — поселиться на ферме в Льейде. Она принадлежит ему, но он сдает ее в аренду и предпочитает жить здесь.

— Мама, а кто бы не предпочел? — сказал Пау. — Здесь меня балуют, нежат, к тому же тут у меня прекрасные друзья.

— В том числе очень хорошенькие, — сказал кто-то со смехом.

— А этот отвратительный молодой человек, — сказал Пау, тоже смеясь, — Роже Бернард, мой брат. Но он, сеньор Исаак, в сущности, добросердечен.

— Да, сеньор, — сказал Роже Бернард. — Однако я не хотел указывать, что не только почтительность к родителям удерживает его в лоне семьи.

— Роже Бернард пользуется привилегией младшего сына вести себя вызывающе, — любовно сказала его мать. — А напротив вас, рядом с Роже Бернардом, сидит Гильем. Он любезно ждал вас у двери, чтобы вы могли войти немедленно. Он несколько недель посещал моего мужа и очень помогал нам всем в этих трудностях.

— Я единокровный брат Раймона, — сказал Гильем.

Акцент его был странным, голос беззаботным. В нем нет ничего от Раймона, подумал Исаак, но если то, что говорил ему Раймон, правда, они с раннего детства росли в совершенно разном окружении.

— Из-за причуд жизни, — сказала Марта, — они только недавно впервые встретились.

— В один из приездов в дом моего детства, — негромко заговорил Гильем, — я узнал, что у меня есть единокровный брат, живущий в Жироне. Собственно, я всегда знал, что он у меня есть, но понятия не имел, где он живет и под каким именем. Поэтому, получив поручение провести деловые переговоры в этой местности, я решил оставаться здесь, пока не найду его. Я нотариус, — добавил он.

— И это единственные люди, живущие в этом доме? — спросил врач.

— Если не считать слуг, — ответила Марта. — Вы познакомились с мальчиком, который доставил сообщение. Кроме него в доме живут кухарка, наша служанка Хустина и кухонная служанка Санкса.

— Давно они у вас? — спросил Исаак.

— Кухарка появилась через несколько дней после того, как мы приехали сюда, Хустина здесь около восьми лет, а Санкса — это вторая кухонная служанка в этом доме — около пяти. Но ее сейчас здесь нет. Ее мать заболела, и она уехала домой проведать ее.

— Новых слуг у вас нет?

— Нет. Даже этот мальчик здесь уже два года, — ответила Марта. — А мы знаем его дольше, он сын нашего главного работника и всегда жил в доме на территории фермы. А теперь мне нужно пойти, проведать мужа, — сказала она. — Прошу прощенья.

— Я пойду с вами, сеньора, — сказал Исаак, — проверю, как там мой пациент.

— Я тоже должен извиниться и уйти, — сказал Эстеве. — У меня свои пациенты в хлеву. Со скотиной кое-что неладно. Нужно повидать ее.

Раймон спал, съев немного взбитых яиц и выпив вина, сильно разбавленного водой.

— Посижу с ним еще немного, — сказала Ракель. — Я прихватила свое вышивание.

— Тогда пойдемте в сад, прогуляемся, — предложила Марта. — Мне проще разговаривать за стенами дома.

— Что за человек ваш управляющий? — спросил Исаак, когда они подходили к саду.

— Эстеве? Спокойный, застенчивый, очень любезный, очень услужливый. Притом умный, знающий свое дело, способный выйти из себя, имея дело с напыщенными дураками. Ребята его очень любят. Он вдовец — его жена и дети умерли от чумы, когда навещали ее родных в городе, — и думаю, он так и не оправился от этого удара. У него был небольшой участок земли, но он лишился его, у него не было ни сил, ни воли заботиться о себе после той катастрофы. Его рекомендовал нам его преосвященство епископ, и церковь никогда еще не оказывала нам лучшей услуги.

— Скажите, — спросил Исаак, — доверяете вы своему деверю?

— Моему так называемому деверю? Я понимаю, что раз они внешне так похожи, то состоят в родстве, но во всем остальном это совершенно разные люди. Они не могут быть братьями. Разве что двоюродными.

— Верно, — сказал Исаак. — Я, разумеется, не вижу. Могу только слышать, обонять, осязать их. В этих отношениях они разные. Моя дочь говорит, что внешне они во многом похожи. И не сомневается в его утверждении, что он по крайней мере единокровный брат.

— Так говорят и мои сыновья, — сказала Марта. — Мне он не нравится, — продолжала она, — как вы наверняка догадались, но, сеньор Исаак, если предполагаете, что он вызвал беспокойства моего мужа, существуют по меньшей мере две причины, делающие это невозможным. Во-первых, они начались, когда Раймон его еще и в глаза не видел, во-вторых, ему нет никакого смысла причинять Раймону вред. Гильем незаконнорожденный. Говорит, что дед или кто он там завещания не оставил, а без завещания он не может претендовать ни на грош из его имущества. Чтобы получать какую-то выгоду с фамильной собственности, если она только существует, он вынужден полагаться на щедрость Раймона. Поэтому очень заботится о благополучии моего мужа, проводит с ним много времени.

— Эта собственность, если она существует, переходит по наследству от отца или матери Раймона? — спросил Исаак.

— Должно быть, от отца, — ответила Марта. — Иначе Гильем не имел бы на нее никакого права. Разве не отец был еретиком? Должно быть, конфисковали его собственность или собственность его семьи.

— Интересно, — сказал Исаак.

Под вечер Раймону как будто стало гораздо лучше.

— Ракель, — сказал Исаак, — думаю, мы вполне можем оставить пациента на превосходное попечение его жены.

— Слава Богу, — сказал Раймон. — Мне неприятно, что все в доме ходят из-за меня на цыпочках. Сеньор Исаак, спасибо за помощь.

— Провожу вас до ворот, — сказал Марта. — Я тоже вам благодарна, но эти эпизоды беспокоят меня.

— Сеньора Марта, — заговорил Исаак, как только они вышли из дома, — отныне наблюдайте за каждым кусочком, который съедает больной. Его нельзя оставлять одного, все, что он ест, всякий раз берите из общего блюда и относите ему сами и только сами, пока он не окрепнет настолько, чтобы есть вместе со всеми.

— Буду оберегать его, как только могу, — сказала Марта. — И пусть небеса призовут месть на голову того, кто причиняет зло моему мужу, я уверена, что не какая-то естественная сила причиняет эти треволнения его душе, и Бог не может желать этого наказания такому хорошему человеку, как мой Раймон.

— Теперь, — сказал Исаак, когда они отъехали от усадьбы, — скажи, дорогая моя, что ты наблюдала на кухне.

— Относительно настоя?

— Нет — обо всем, что заметила.

— Если хочешь. Папа, это не дружная кухня, не такая, как наша, Наоми может быть неуживчивой, но она любит Хасинту с Ионой, с Лией они подруги. В усадьбе кухонной служанки почему-то не было, кухарке помогала горничная, и было ясно, что они недолюбливают друг друга.

— У кухонной служанки заболела мать, — сказал Исаак.

— Кухарка мне понравилась. Она хлопотливая, раздражительная, как Наоми, но хорошая женщина и притом умная. Горничная, Хустина, высокая, привлекательная женщина, но она почти все время мешалась и пристально наблюдала за мной. Не знаю, было ли ей интересно, или она просто ленивая и избегала работы. Или хотела испортить настой.

— Думаешь, она могла пытаться это сделать?

— Если да, у нее талант к обману. Мне она показалась просто неповоротливой, ленивой, причиняющей больше хлопот, чем пользы. На месте сеньоры Марты я бы немедленно избавилась от нее.

4

Юсуф, Наср и их проводники поднялись около шести часов вечера и снова тронулись в путь, они ехали по труднопроходимой местности, пока луна не зашла за гряду холмов.

— Остановимся здесь, — сказал проводник, — и продолжим путь, когда рассветет.

Едва Юсуф сомкнул глаза, наступил рассвет, и они, подбодренные водой и двумя-тремя часами сна, снова пустились в дорогу. Местность становилась все более и более трудной для проезда; двигались они медленно, осторожно. Утреннее солнце пекло так, как накануне в полдень. Потом, когда Юсуф стал поглядывать на бутыли с водой, навьюченные на его кобылу, с мыслью вылить немного — совсем чуть-чуть — этой воды на голову, проводник обернулся и заговорил.

— Поедем сюда, — сказал он и свернул на тропинку, ведшую к ветхому фермерскому дому. Позвал хозяина, из-за дома вышел невысокий, согбенный человек, выглядевший так, будто всю жизнь тяжело трудился. Проводника он приветствовал, как давно потерянного сына, громкими восклицаниями и теплыми объятьями.

Проводник прервал его.

— Друг мой, нам нужны постели и еда до тех пор, пока не станет попрохладнее и можно будет продолжать путь. Сможешь предоставить все это? И воду для лошадей? Этот господин охотно заплатит, сколько запросишь.

Фермер выложил на стол хлеб, сыр, оливки, сушеные фрукты и орехи.

— Если хотите, зарежем ягненка. Я отдал бы его вам, если б мог, только…

— Нет-нет. Ты быстро умрешь от голода, если раздашь все свои продукты, — сказал проводник. — Сможешь позаботиться, чтобы его приготовили к вечеру? Мы поедим, немного возьмем с собой, остальное оставим тебе.

— А если кто-нибудь появится и спросит, кому принадлежат эти великолепные лошади?

— Твоему другу-барышнику, который ведет их — куда тебе угодно — и будет расстроен, если они исчезнут. Думаешь, кто-то может спросить?

— Вчера кто-то заезжал, спрашивал, не видел ли я вас, — ответил фермер. — Меня это очень удивило. Он дал мне вот что, — добавил он, достав серебряную монету из горшка на столе. — И пообещал еще, если что-то сообщу о вас.

— Очень интересно, — сказал проводник. — Мой господин даст больше этой жалкой монеты.

— Меня не так легко купить, — сказал старик. — В наши времена друзья дороже и нужнее денег.

Они спали, пока до них не донесся запах жарящегося ягненка. Съели по куску мяса, завернутому в хлеб, еще оливок и фруктов. Завернули большую часть оставшегося в ткань вместе с хлебом, орехами и оливками. Из рук в руки перешла изрядная сумма денег, и они уехали. Когда скрывались из виду, старик закапывал неожиданное богатство в углу сада.

От дома старика руководство группой взял на себя Ахмед. Он вел ее по сухой, пыльной, продуваемой ветром местности, перемежаемой там и сям плодородными участками. Когда жара стала головокружительной, они неожиданно повернули на юго-восток.

— Там мы должны снова встретить ту речку, — сказал Ахмед. — И я знаю кое-кого надежного.

Они надеялись повторить события вчерашнего дня, найти надежный отдых с водой и кормом для лошадей на долгую, жаркую вторую половину дня, но когда подъехали к небольшому фермерскому домику, Ахмед остановился.

— Что-то очень тихо, — сказал он. — Побудьте здесь.

Ахмед спешился, открыл дверь и вошел в дом. Они ждали. Наконец проводник спешился, обнажил меч и тихо пошел к дому. Обогнул его. Через несколько минут вышел оттуда вместе с Ахмедом.

— Их нет там, — сказал Ахмед. — Все исчезли, и то, что оставалось в доме, переломано.

— Оставаться здесь небезопасно, — сказал проводник. — Нужно ехать дальше.

— Ахмед, кажется, очень расстроен, — сказал Юсуф проводнику.

— Очень. Здесь жили его тетя и дядя. Скорее всего, они убиты вместе с его двоюродными братьями, — угрюмо сказал проводник.

Оттуда они ехали вдоль речки, пока Ахмед не остановил их.

— Начиная отсюда, местность с обеих сторон патрулируется, — сказал он. — Поедем опять на север и пересечем границу там, где не ожидают.

Границу они пересекли при свете почти полной луны. Юсуф никак не мог бы определить этого, если б об этом не сказал Ахмед, видимо, очень хорошо знавший эти края.

— Поэтому оставайтесь здесь и не шумите. Я поеду, найду надежного проводника для господина Юсуфа.

5

Юсуф едва успел проститься с Насром и поблагодарить стражников, которые благополучно проводили его сюда, как был отдан под попечение худощавого, загорелого мудехара, одного из многочисленных мусульман, которые при каждой перемене военной фортуны неожиданно оказывались живущими под властью христиан.

— Я очень благодарен, что ты готов сопровождать меня по этой территории, — сказал Юсуф по-арабски. — Меня зовут Юсуф ибн Хасан…

— Если не хочешь, чтобы тебя сразу же арестовали, — сказал его новый проводник с валенсийским акцентом, — немедленно переходи на испанский.

— А тут есть патрули? — спросил Юсуф.

— Их немного, но здешние наверняка знают, как звучит арабский язык. Куда мне нужно отвести тебя?

— В Валенсию.

— Это невозможно, — сказал проводник.

— Почему? — спросил Юсуф. — Я путешествую законно, с документами, хотя у меня и были причины пересечь границу незаметно. У меня есть друзья в Валенсии, — добавил он. — Представительные друзья.

— Я рад этому, — сказал мудехар. — Но проблема в другом. Нужно добраться до города. Если не сможешь, от твоих документов никакого проку не будет.

— А что может помешать нам? — спросил Юсуф с любопытством.

— Тут много трудностей, друг, — ответил проводник. — И для кастильца или валенсийца одет ты странно. Если отправишься прямо на восток и кастильцы не арестуют нас, арестуют валенсийцы. Может, у тебя есть бумаги, на которые кто-то захочет взглянуть, но у меня их нет. — Поднял руку, чтобы предупредить возможные возражения Юсуфа. — Скорее всего, нас схватят бандиты, они сейчас: бедствуют, и им плевать на того или другого короля. Или эмира. Времена здесь тяжелые.

— Тогда как мне добраться домой?

— Где твой дом?

— В Жироне, — ответил Юсуф. — Или в Барселоне. У меня и там есть друзья.

Проводник взглянул на него, потом огляделся по сторонам, словно оценивая окружающие опасности.

— Поведу тебя на север, к Альбасете, — сказал он. — Там найду человека, который поведет тебя на восток к Гандии или еще куда-то на этом побережье. Оттуда можно добраться лодкой до Валенсии или на судне до Барселоны. Откуда едешь?

— Из Гранады.

— Сумасшедший, — сказал мудехар. — Не знаю, что ты делаешь здесь. Нужно было отплыть из Альмерии. Кто мог тебе посоветовать отправляться этим путем в такое время?


На второй вечер яркая луна высоко в небе казалась жаркой, тяжелой. Кобыла Юсуфа была раздраженной, непохожей на себя, а мудехар был еще менее общительным, чем раньше. До сих пор ни одна из грозящих опасностей не возникла, и они довольно быстро ехали по неплохой дороге. Возможно, с западных гор надвигается буря, подумал Юсуф, потому что в воздухе что-то ощущается.

Ехавший впереди мудехар натянул поводья и поднял руку, давая Юсуфу знак остановиться. Юсуф нервозно направил кобылу к обочине, под деревья. Проводник прислушался и тронулся вперед. Внезапно повернул лошадь обратно и крикнул по-арабски: «Беги!». Юсуф мельком увидел толпу всадников вокруг мудехара и пришпорил кобылу. Она поскакала вниз по склону.


Потом Юсуф обнаружил, что лежит на боку в чем-то влажном. Ему было очень холодно, боль ощущалась повсюду от головы до ног. Не понимая причины этого, он осторожно пошевелил одной рукой, потом ногой. Они были затекшими, но в движении боль ощущалась лишь немного сильнее, чем в неподвижности. Перевернулся на спину и не почувствовал никаких скверных последствий, лишь усилился стук в голове. Сел, ощупал руку и в ужасе огляделся. Он был под открытым небом, один, сидел в русле ручья, по которому текла струйка воды. Одежда его исчезла. Он был совершенно голым.

Потом начала возвращаться память. Он ехал верхом; на мудехара напали. Он пытался бежать, видимо, безуспешно. Странно, что он все еще жив.

А где несчастная маленькая кобылка, которая столько везла его и в конце концов попала в руки таких людей? Его голого плеча коснулось что-то теплое, влажное. Он, вскрикнув, подскочил, за его спиной заржала лошадь.

— Как ты оказалась здесь? — спросил Юсуф.

Но объяснения у нее не было.

Что было — так это аккуратно закрепленные позади седла его узел и его меч. А в узле была одежда, в которой он приехал в Гранаду. Он вылез из русла и оделся. Поскольку посоветоваться было больше не с кем, он посмотрел кобыле в глаза.

— Нам следует подождать до утра, как думаешь?

Она заржала, словно выражая согласие.

Юсуф снял с нее седло и уздечку, чтобы ей было удобно пастись, закутался в свой старый плащ и полез в узел за одной из своих новых книг, чтобы взглянуть на нее в лунном свете. Под руку ему попалась та, что дал аль-Хитаб. Коран, священная книга. Юсуф очень медленно сел и принялся читать первую страницу.

Глава девятая ПЯТЫЙ СОН

Маленький мальчик играет во дворе материнского дома. Когда поднимает взгляд от игры, видит очертания отцовских сапог и рейтуз. Отшатывается назад. Это движение совершенно непроизвольно, он знает, что не может избежать этого человека.

Он уже понимает, что отец живет где-то в другом месте, и он нежеланный в этом доме. Поэтому мальчик редко видит его и всякий раз без удовольствия.


Хотя мать никогда не говорит о нем, мальчик думает, что она ненавидит и боится отца так же, как он. Этот человек берет его за руку и сажает на большую лошадь с широкой спиной. Садится позади него, и они уезжают. Этот человек говорит, что они едут к графу. Они очень долго ждут в пустом фойе, потом появляется какой-то господин, улыбается и подмигивает ему, потом говорит, что граф даст им аудиенцию.


Граф сидит за столом, он только что пообедал. Возле него сидят три человека, все увлеченно разговаривают. В обоих концах большого зала ярко горят огни, три больших окна за длинным столом освещают эту сцену. Граф рослый человек, одет в темно-красный, отороченный мехом камзол. При виде отца мальчика он выражает удивление. «Я не посылал за тобой, — говорит он. — Почему ты нарушаешь мой отдых?».

«Господин граф, была у вашей светлости возможность рассмотреть мое прошение? Мальчик быстро растет и скоро станет достаточно большим, чтобы на него воздействовало окружение. Времени остается мало».

Граф хмурится и постукивает костяшками пальцев по резному подлокотнику кресла. «Подойди».

Мальчика с силой дергают за руку вперед.

«Оставь ребенка, — говорит граф. — В зале его повелителя жестокое обращение с ним недопустимо».


Господин, который привел их, ведет мальчика к камину, там какая-то женщина дает ему выпить чашку чего-то теплого, сладкого, роняет каплю ему на руку и приглашает сесть на подушку. Фруктовый напиток чуть-чуть отдает вином. В зале за камином темно, мальчик с любопытством вглядывается туда. Подскакивает с подушки при виде высокого, худощавого человека в темной, простой одежде под грубым темно-зеленым плащом с желтоватым отливом, какие носят пастухи. Высокий человек поворачивает голову, мальчик указывает на него и спрашивает у господина: «Это дядя Пере. Он иногда останавливался в нашем доме. Почему он здесь?».


Дядя Пере прикладывает палец к губам, улыбается, и мальчик умолкает. Господин тоже улыбается и говорит: «У многих есть всевозможные дела с графом. Но зачастую эти дела тайные, и мы не говорим о них, если не знаем, что это разрешено».

Когда они выходят из большого зала в замке, мальчик спрашивает отца, почему дядя Пере был у графа, отец сильно встряхивает его и говорит, чтобы он перестал лгать, что дядю Пере и всю еретическую нечисть вроде него близко не подпустят к графу. Затем ведет его в тот дом, где живет. На другой день сажает на мула, и они едут к дому мальчика.


Спящий знает, что это конец сна, и трясет головой, пытаясь проснуться, пытаясь не допустить его продолжения. На сей раз ничего не получается.


Отец оставляет его одного во дворе и входит в дом. Тут же возвращается с узлом, в котором одежда мальчика. Снова сажает его на мула, едет с ним к реке, где она делает излучину, там можно войти в воду по камешкам и песку и резвиться. Но у реки никто не резвится. Там стоит толпа. Она молчалива. Какой-то человек говорит, но мальчик не понимает его. Он не видит, на что все смотрят, но внезапно раздается громкий рев огня. Он слышит, как вопит женщина. Это голос его матери. Он спрыгивает с мула, чтобы бежать к ней, его хватают и увозят в длинные, темные, продуваемые ветром горные ущелья.

1

Как только рассвело, Юсуф отправился искать воду. Пройдя немного вверх по руслу, обнаружил небольшое озерцо, окруженное слегка болотистой землей с пятнами зеленой травы. Не луг с пышной растительностью, но этого было достаточно, чтобы лошадь на какое-то время заинтересовалась. Он оставил кобылу там и осторожно пошел к дороге выяснить, что произошло.

Все было ясно. Труп мудехара валялся у обочины. Лошадь его исчезла, плащ, кошелек и узел тоже. От гнева и чувства вины к глазам Юсуфа подступили слезы.

— Прости, что довел тебя до этого, — сказал он безжизненному телу. — Если бы не я, ты не оказался бы на этой дороге.

Пока Юсуф ломал голову, что пристойнее, попытаться похоронить его или оставить на виду, чтобы родные — если кто-то из них еще жив — могли узнать, о его участи, топот копыт вдали не оставил ему выбора. Он бросился в кусты и, создавая как можно меньше шума, пополз обратно к кобыле.

Юсуф был голодным, усталым, обескураженным. У него было много серебряных монет в кожаном кошельке, лежавшем в узле, и зашитые в пояс золотые монеты, но какую пользу могли они принести? На этой странной, враждебной территории ему вряд ли представится возможность истратить их. Вернуться в Гранаду он не мог; езда в одиночестве по этой дороге теперь казалась ему сущим безумием. Если там были фермеры или пастухи, у которых можно купить или взять бесплатно немного хлеба, он пока их не видел. Огляделся в отчаянии, ища совета у земли или неба, какое направление выбрать.

Потом, подумав, что положение дел вряд ли может быть хуже, решил продолжать тот путь, который начал с мудехаром.

Когда солнце поднялось настолько, что стало иссушать сухую, затвердевшую землю еще больше, мимо проехало группами по двое или трое несколько приличного вида путников. Юсуф отряхнул с камзола пыль и грязь, сел ка кобылу и поехал к дороге.

Остро сознавая возможность опасности, Юсуф предоставил кобыле самой выбирать путь и оглядывал окружающий ландшафт. Он представлял собой главным образом холмы с рыже-коричневой и золотистой в эту засуху землей с сухой растительностью. Однако там и сям он видел фермы с террасированной землей, нетронутые спорадическими войнами в этих местах, но, несмотря на жажду и голод, не испытывал соблазна подъехать к одной из этих деревушек. Каждый силуэт, каждое легкое движение над головой заставляли его предельно настораживаться; каждый куст, дерево или большой камень, казалось, могли служить укрытием для врага.

Кобыла, отнюдь не зараженная его настроением, явно пришла от однообразия и жары в полубессознательное состояние. В конце концов споткнулась на особенно неровном участке дороги, зашаталась, выправилась и попыталась свернуть на обочину.

Юсуф выбранил ее бойко и бегло на понятном ей языке.

— Привет, друг, — произнес кто-то за его спиной, очень спокойно, тоже по-арабски. — Я был бы поосторожнее, проезжая по этим местам.

Юсуф обернулся и увидел, что следом за ним едет молодой человек на гнедом мерине.

— Здесь никогда не знаешь, кто тебя слышит, — добавил он. — По-испански говоришь?

— Говорю, — лаконично ответил Юсуф. Ему надоели расспросы на тему о языке.

— Превосходно, — сказал молодой человек, тут же перейдя на испанский. — Куда держишь путь? И как оказался на этой дороге? Если нам в одну сторону, можно ехать вместе.

— Откуда ты? — спросил Юсуф.

— Из деревни неподалеку, — ответил тот успокаивающе.

— Тогда твое общество на этой дороге будет мне на руку, — сказал Юсуф. — Здешних людей я не знаю.

— Это ясно.

— Я бы хотел купить еды и утолить голод, — продолжал Юсуф. — Но не испытываю желания быть при этом схваченным или убитым. Пока что мои встречи с местными жителями были далеко не самыми приятными.

Молодой человек засмеялся.

— Может, дело в том, что ты говорил по-арабски, и они почему-то сочли, что ты из Гранады. Здесь, если будешь говорить на арабском языке, тебя либо тепло примут, либо прикончат длинным ножом. Откуда ты?

— Это очень долгая история, — ответил Юсуф.

— Отлично, — сказал молодой человек. — Такие лучше всего рассказывать за завтраком. — Запустил в пояс большой и указательный палец, нахмурился. — Кажется, у меня здесь одна-две монетки, на которые можно купить маленький хлебец и немного сыра.

— У меня есть серебряная монета, — сказал Юсуф и полез под камзол. — Вот она. Но больше почти ничего.

— На это мы купим большую ковригу, сыра, вяленого мяса и фруктов, — сказал молодой человек. — Как хорошо, что я тебя встретил. Чуть подальше есть отходящая влево тропинка, ведущая в деревню. Если не ошибаюсь, сегодня рыночный день, и еды будет в изобилии.

— Мне поехать с тобой?

— Учитывая то, что, очевидно, происходило с тобой до сих пор, не советую, — ответил молодой человек. — Возможно, ты по своей натуре привлекаешь напасти.

— До сих пор, — сказал Юсуф, — я умело избегал напастей.

— Положение вещей здесь подчас другое, — туманно ответил молодой человек. — Жди меня здесь.

Однако Юсуф не послушался. Он съехал с дороги, нашел тень и укрытие, откуда была видна тропинка, по которой уехал молодой человек, и стал ждать, не зная, что последует дальше, но готовый ко всему.

Прошли спокойные полчаса, потом Юсуф услышал приближающийся по тропинке топот копыт и увидел своего спутника с корзинкой, казалось, наполненной снедью.

— Эй, — крикнул он, глядя по сторонам. — Ты усомнился во мне?

Несколько смущенный Юсуф выехал.

— Нет, что ты, — сказал он. — Мы с кобылой отдыхали в тени этой рощицы.

— Значит, ты сообразительный, — ответил молодой человек. — Иди сюда, на твою серебряную монету и монетку вдобавок мы устроим настоящий пир.


— Ну, — заговорил Юсуф, — вот тебе моя история. Я потерял отца в этих землях, сам спасся и до сих пор жил на севере. Скопив немного денег, отплыл на судне в Гранаду поискать родных, попал в беду и вынужден был уехать оттуда самым легким путем.

— Чья это лошадь? Или не следует спрашивать?

— Моего родственника, — ответил Юсуф. — Ему будет жалко терять ее, но я выплачу ему ее стоимость. Когда смогу. Но сейчас у меня есть она, кой-какая одежда, меч и немного денег. Мне нужен только кинжал взамен того, что у меня стащили. С ним я буду чувствовать себя увереннее.

— Если у тебя найдется еще одна серебряная монета, — сказал молодой человек, — то у меня найдется еще один кинжал, который прекрасно войдет в твое голенище.

— Превосходно, — сказал Юсуф.

Его бесхитростный спутник достал откуда-то кинжал и положил плашмя на ладони Юсуфа.

— Годится?

Юсуф внимательно осмотрел его, сказал, что да, достал из пояса еще одну серебряную монету и сунул кинжал в голенище.

— Как тебя зовут, — спросил он, — и почему оказался на дороге?

— Скажем, меня зовут Али, — ответил молодой человек. — Я тоже попал в небольшую беду, однако не думаю, что выплачу стоимость мерина владельцу. Он обманом присвоил хороший участок земли, принадлежавший мне, моей матери и младшему брату, и это самое меньшее, что он задолжал мне. Куда держишь путь?

— В Валенсию, чтобы найти судно, которое доставит меня в Барселону.

— Судя по слухам, — сказал Али, — тебе туда не проехать. Тебе потребовался бы для охраны эскорт стражников и солдат. Оставайся лучше вдали от моря, пока не выяснишь, что делается. Поехали со мной, — предложил он. — Я еду в Куэнку, там есть люди, которые могут оказать мне помощь. Поехали, оттуда можешь ехать по дороге в Теруэль, она благополучно доведет тебя до Валенсии или даже до Барселоны, — неуверенно добавил он, словно слабо представлял, где этот город может находиться. — Еды на какое-то время нам хватит, и я знаю людей вдоль этой дороги до самого Альбасете.

Несмотря на сильное подозрение, что, возможно, он совершает большую глупость, Юсуф ответил с улыбкой:

— Похоже, это превосходный план.

И действительно, он был превосходным до конца следующего дня, когда они приехали в Альбасете. На дороге было довольно много людей, они могли пристраиваться к различным группам; знакомый Али предоставил им надежное пристанище и много чистой соломы, на которой они спали в сарае. Али был занятным, смелым, и Юсуф все больше и больше убеждался, что проблема его заключается в принадлежности лошади, а не «хорошего участка земли». Были его мать и младший брат вымышленными персонажами для придания пафоса его истории, или нет, Юсуф не мог решить. Это была история того же рода, какие выдумывал он, когда был беспризорным мальчишкой и старался выжить, не попадаясь в руки работорговцам.

Когда они въехали на окраину Альбасете, Али остановился перед ветхим зданием.

— Здесь мы проведем ночь, — сказал он. — Спешивайся, я отведу лошадей в конюшню. Подожди здесь.

Несмотря на опасения при виде того, как его кобыла скрылась за углом здания, Юсуф остался у фасада. Под виноградной беседкой по одну сторону здания стоял длинный стол; за ним сидели восемь или десять мужчин. Вечер оглашали громкие разговоры и еще более громкий смех. Служанки ходили с кувшинами вина между домом и беседкой; некоторые из сидевших мужчин делали вялые попытки схватить их, когда они проходили мимо. Иногда одна из служанок вступала в серьезный разговор с кем-нибудь из гостей; она уходила в дом, и через несколько минут гость следовал за ней.

— Я думал, ты будешь там, утолять жажду, — сказал Али, появясь, по своему обыкновению, внезапно.

— Не люблю я такие места, — сказал Юсуф. — Это больше похоже на бордель, чем на гостиницу.

— Что ж, кое-кто может назвать ее так, — сказал Али. — Хозяйка предпочитает называть гостиницей. И здесь вполне можно получить хороший ужин, довольно чистую и удобную постель. Более того, утром обычно находишь на месте свои вещи, в том числе и лошадь, на которой приехал сюда. Разве что был до того щедрым и сентиментальным, что подарил их одной из девиц.

Тут из парадной двери быстро вышла хозяйка, вытирая руки о передник.

— Мария, — сказал Али, — я приехал и привел с собой друга.

— Мой дорогой, дорогой мальчик, — сказала Мария, прижимая его к пышной груди, словно давно пропавшего сына. Это была крупная, темноглазая женщина с загорелой кожей, обильной плотью, постоянно норовящей вылезти из-под одежды и видом непоколебимо хорошего настроения. — Тебя не было очень долго. И какого милого мальчика ты привел мне.

— Мария, он не для тебя, — сказал с усмешкой Али. — Мы просто ехали вместе, следуя одной дорогой, ради компании и развлечения.

— О как это верно, — сказала она. — Мы все следуем одной дорогой, к добру или ко злу, не так ли? — спросила она и подмигнула. — Но я вижу, — сказала она, покачивая головой, — конец пути у вас будет один и тот же. Бедняжка. Это печальная участь. — Тут она издала взрыв смеха, взяла Юсуфа за голову и крепко, приветственно поцеловала. — Если пойдете во двор, найдете там лучший ужин во всей провинции.

И действительно, в центре дома был относительно спокойный двор. Когда они сели, другие едоки им дружелюбно кивнули. Девочка принесла им две тарелки тушеной баранины с чечевицей, довольно большую ковригу хлеба и кувшин вина. Юсуф почувствовал, что поразительно голоден, и мысленно поаплодировал выбору Али места для остановки. Другие путники постепенно расходились к своим временным постелям, и вскоре Юсуф и Али остались с блюдом фруктов и остатками хлеба.

Мария вернулась и села рядом с Али. Он негромко обратился к ней по-арабски, и они какое-то время быстро и тихо разговаривали. Попытки следить за разговором на диалекте, очень отличном от изысканного придворного арабского, оказались непосильными для Юсуфа. Он огляделся и стал думать о других вещах. При взгляде на сидевших бок о бок хозяйку, Марию, и своего нового друга Али, ему пришло в голову, что, возможно, она обращается с ним, как с пропавшим сыном, потому что так оно и есть, и по какой-то причине они не узнают друг друга. Пока он носился с этой мыслью, Али обратился к нему, по-прежнему говоря по-арабски:

— Амири говорит, что тебе лучше всего будет направиться к Теруэлю, но сам город, пожалуй, лучше обогнуть.

— Амири?

— Или Мария, если предпочитаешь. Здесь ей лучше называться Марией.


На другое утро Юсуф проснулся рано. Он был один в комнатке, в которой спали они оба; Али определенно поднялся еще раньше. С мрачной мыслью, что обе лошади тоже могли рано покинуть гостиницу вместе с его новым другом, Юсуф одернул одежду и сбежал вниз. Мария была во дворе, наблюдала за тем, как его подметают, и помогала расставлять завтрак для тех, кто в самом деле провел ночь в ее гостинице.

— Позавтракаешь? — спросила она.

— Нужно сперва взглянуть на свою лошадь, — ответил он, направляясь к конюшне.

— Думаю, найдешь, что за ней хорошо поухаживали, — сказала Мария и вернулась к своим делам.

Возвратился Юсуф из конюшни с несколько застенчивым видом. Кобылка была на месте, вычищенная, с блестящей, мягкой сбруей. Сел, взял хлеба и фруктов.

— Должно быть, у вас очень хорошо обученный помощник конюха, — сказал он, предлагая таким образом мир.

— Пожалуй, — ответила Мария. — Только вот Али, к сожалению, узнал о неожиданном деле и был вынужден на рассвете уехать из города. Он очень жалел, что не смог проститься с тобой. Но тут есть группа торговцев, едущих в сторону Теруэля, они будут рады взять с собой такого симпатичного молодого человека, умеющего владеть мечом. Я не стала говорить им, что ты из Гранады и жил в Каталонии. Сказала, что ты кастилец.

— Далеко до Теруэля? — спросил Юсуф.

— Нет. Четыре-пять дней пути, — бодро ответила она. — Даже меньше, если поедешь вместе с этими господами. Только поспеши, они готовятся к отъезду.


И вот в субботу тринадцатого мая с недоеденным, завернутым в платок завтраком Юсуф выехал в Теруэль. Процессия, четверо стражников, восемь слуг, две телеги, нагруженных товарами и запряженных мулами, и четыре процветающего и подозрительного вида торговца, медленно тащилась в молчании. В первый день Юсуф пытался завязать разговоры с различными людьми в этой группе. Его робкие попытки вызвали многочисленные приподнимания бровей и очень мало слов.

— Откуда ты? — спросил один из стражников. — Явно не из этих мест.

— Нет, сеньор, — промямлил Юсуф. — С границы, — добавил он, ему казалось, что этот ответ можно истолковать как угодно.

— Говор у тебя, как у одного моего знакомого из Наварры, — сказал, немного подумав, стражник.

— Моя мать из Наварры, — сказал Юсуф.

— А отец?

— Он… — Юсуф стал лихорадочно думать. — Из Туделы.

Это был первый город на севере, пришедший ему на ум.

— Тогда все ясно, — сказал стражник и поехал дальше в молчании.


Дорога вилась по равнине милю за милей; они держались вдали от деревень, если и спали на обочине, поднимались с рассветом и ехали одним и тем же мерным шагом до тех пор, пока темнота не сгущалась настолько, что животные не видели, куда идут. Время от времени останавливались напоить животных и на час-другой в самое жаркое время дня поесть и поспать, но если не считать этого, двигались в молчании.

Юсуф не представлял, что это за места. Они ехали от равнин к холмам, от холмов к горам и долинам. Пересекли множество сухих русел и несколько речек, настолько глубоких, что их едва удавалось переезжать вброд. О своем продвижении говорили друг с другом вполголоса, краткими фразами, упоминали названия городов и деревушек, о которых он никогда не слышал, земель, принадлежавших владельцам, имена которых были известны ему из нечаянно услышанных в епископском дворце или при королевском дворе разговоров между дворянами, готовящими какой-то дипломатический маневр, или солдатами, говорящими о прежних сражениях и новых походах.

На третий день Юсуф услышал, что они значительно приблизились к Теруэлю. Было жарко, остановились они только под вечер. Дорога некоторое время была вьющейся, труднопроезжей; лошади и мулы заметно ослабли, люди выглядели недовольно.

— Остановимся здесь, — негромко сказал один из торговцев.

Они въехали в рощу на холме у реки, там было прохладнее, чем на склонах, по которым поднимались. Юсуф поехал к реке отдельно от остальных, намереваясь, если получится, вымыться и дать кобыле напиться вволю. Нашел место, где они оба могли спуститься к воде, расседлал кобылу, снял пропитанную потом одежду и погрузился в поток. Замечательно освеженный вышел, надел старую сухую рубашку и растер кобылу пучком сухой травы.

— Побудь здесь, старушка, — негромко сказал он ей. — Я пойду вздремнуть поддеревья.

Босой и почти раздетый Юсуф бесшумно поднялся по склону и растянулся на ложе из опавшей хвои. Только стал засыпать, когда разговор, слишком тихий, чтобы легко его слышать, но слишком близкий, чтобы не обращать внимания, разбудил его. Он сонно поднял голову и посмотрел в сторону голосов. Никого не увидел, но звук долетал до него словно с другой стороны маленького гамака.

— Через Теруэль не поедем, — сказал один человек. — Придется снова свернуть на юг.

— Они будут недовольны.

— Они получат больше, чем условлено. Будут довольны.

— А что с мальчишкой?

— Пока что он нам не потребовался, — сказал второй. — Не понимаю, зачем ты захотел его взять.

— Нам недостает двух бойцов, — сказал первый.

— Это было бы хорошо, будь он на нашей стороне. Но я сомневаюсь в этом. Если его мать из Наварры, то я из далекого Китая. Я знаю, откуда он, как бы мальчишка ни старался это скрыть.

— Откуда?

— Из Валенсии. Нюхом чую. Как только пересечем границу, он свяжется со своими людьми, и это будет конец нашей миссии.

— Ты уверен?

— Уверен. Прислушивался к каждому его слову и все больше убеждался с каждым часом.

— Тогда оставим его позади.

— Хорошо. Сейчас?

— Нет. Когда остановимся на ночь. У меня есть снотворное, которое можно добавить ему в вино. Он проснется только завтра к полудню.

Юсуф бесшумно пополз к реке. Взял свой узел, седло, уздечку, пощелкал кобыле языком и пошел вверх по течению к недалекому изгибу. Кобыла спокойно пошла за ним. За поворотом речки оказался превосходный брод. Они переправятся здесь, пока другие отдыхают. Но сперва ему нужно было кое-что сделать.

Юсуф надел камзол, пристегнул меч и пошел по берегу к тому броду, где дорога и речка пересекались. Там стояли рядом две телеги. Он неторопливо подошел к ним.

— Где ты был? — спросил сонный стражник.

— Купался в реке, — ответил Юсуф. — Но тут жарко. Я думал, может, под телегами будет попрохладней.

— Ты спятил, — сказал стражник. — На твоем месте я бы спал под деревом, но должен оставаться здесь. Приказ.

С этими словами он сел и заснул. Его мерное дыхание перешло в легкое похрапывание; он повернул голову, прислонил ее к борту телеги и погрузился в глубокий сон.

Неторопливо подошел второй стражник. Открыл было рот, и Юсуф торопливо пробормотал:

— Тише, он спит.

— Как он заснул на посту? — негромко спросил второй.

— Может, разбудишь его перед концом смены, а потом поспишь сам? — предложил Юсуф. — У меня при себе меч. Я буду присматривать за ним и разбужу его, если что.

— Ладно, — сказал стражник. — Сам тоже не засни.

— Я купался в речке, вода холодная, напрочь разогнала сон, — прошептал Юсуф.

И остался один.

Юсуф развязал веревки, удерживающие брезент, прикрывающий товары в телеге, и осторожно приподнял его. Почти сразу же опустил, снова завязал веревки и тихо пошел к своей кобыле и вещам.

— Пошли, голубушка, — сказал он, — поедем дальше сами.

2

Понедельник, 1 июня

Ночь была холодной. Небо было безоблачным, но ветер дул прямо с гор и был настолько студеным, что Исаак решил завтракать в доме. Когда июньское солнце начало согревать двор, дом ожил. Юдифь взяла вышивание и вышла наружу. Тут появилась Ракель, взъерошенная и раздраженная.

— Откуда ты? — спросила ее мать. — У тебя такой вид, будто тебе помешали во время уборки дома.

— Из дома, мама, — ответила она. — Показывала рабочим, что делать. Если не осматривать каждый день, не будешь знать, что будет сделано или насколько плохо. — Отряхнула платье, одернула его, потом привела волосы в какой-то порядок. — Там очень ветрено. Я буду рада, когда сделают калитку, чтобы не ходить вокруг из одного дома в другой.

— Скажи, пусть сделают сейчас, — посоветовала Юдифь.

— Мама, ни в коем случае, — сказала Ракель. — Это они сделают в последнюю очередь. Тебе же не хочется, чтобы рабочие могли входить и выходить в любое время, так ведь?

— Если они сделают это быстро и вставят хороший замок, никакой проблемы не будет, — сказала Юдифь.

Хасинта принесла им питья и закусок, и они спорили об относительных достоинствах легкого доступа и уединенности, пока скверное настроение у Ракели почти не прошло.

— Возможно, ты права, мама, — сказала она. — Я поговорю с Даниелем и с бригадиром.

Тут их прервал настойчивый звон колокола у ворот.

— Я открою, — сказала Ракель. — Ибрагим, похоже, снова исчез.

— Ибрагим на рынке, — угрюмо сказала Юдифь. — Надеюсь, он понял, что нужно купить.

Однако все мелкие домашние заботы были забыты за новостью, которую пытался передать мальчик у ворот.

— Мне нужен сеньор Исаак, — сказал он. — Меня послали позвать сеньора Исаака к моему хозяину.

— Какому хозяину? — твердо спросила Ракель. — К кому должен идти сеньор Исаак?

— К сеньору Раймону, — ответил мальчик. — Я ехал быстро, как только мог, но хозяйка сказала, что вам нужно спешить.

— Папа, — позвала Ракель. — Тебя вызывают к сеньору Раймону.

— Слышу, дорогая моя. Дай мне немного поговорить с мальчиком.

— Папа, мне поехать с тобой?

— Ты можешь понадобиться, — сказал ее отец, отвел мальчика в сторону и серьезно заговорил с ним.

— Хасинта! — позвала Ракель.

— Иду сеньора, — сказала девочка, сбегая по лестнице из кухни.

— Беги, скажи моему мужу, что сеньор Раймон очень болен, что я должна ехать к нему с папой и, возможно, не вернусь к обеду, — сказала она и побежала в отцовский кабинет помочь собрать корзинку.

Они ехали быстро, как только могли, но перед домом их встретил не слуга, даже не Гильем, а жена Раймона. Марта стояла в воротах, дожидаясь их появления.

— Мой Раймон мертв, — сказала она, в голосе ее не слышалось никаких чувств. — Сеньор Исаак, говорят, вы обладаете более ясным и острым зрением, чем те, кто видит глазами. Поэтому посмотрите и скажите мне, кто повинен в его смерти. Я должна знать.

— Повинен, сеньора?

— Он умер не обычной смертью, — сказала Марта холодным, ясным голосом. — Я знаю так же, как то, что солнце жаркое, а дождь мокрый.

— Проводите нас туда, где он лежит, и мы попытаемся установить, от чего он скончался, — сказал Исаак.

3

— Я не позволяла никому выпрямить его тело или входить в комнату, чтобы прибраться в ней, — сказал Марта. — Оставила для вас все, как было.

— В комнате какой-то странный запах, — сказал Исаак. — Помимо запаха смерти. Подведи меня к нему, — обратился он к дочери.

Ракель подвела его к кровати; Исаак нагнулся и быстро провел ладонями по одеялу. Стащил его, ощупал конечности, потом тело, застывшее в искривленном положении. Закончив, выпрямил конечности.

— Умер не мирной смертью, — негромко произнес он.

— Да, папа. Простыни в большом беспорядке. Чашка с водой опрокинута. Лицо покрыто крапинками, глаза широко открыты.

— Закрой их, — вполголоса сказал врач. — Они будут беспокоить его жену и детей.

Ракель мягко закрыла глаза.

Исаак подался вперед и уловил легкие, все еще исходящие от него запахи.

— Он умер недавно. Не только еще не остыл, но я все еще ощущаю запах его дыхания.

— Как только мы поняли, что он скончался, — послышался голос от двери, — я забрала своих сыновей и вышла из комнаты. Плотно закрыла дверь и велела им стоять перед ней, строго охранять ее. Потом спустилась вниз. Остановилась на минутку, чтобы успокоиться, потом пошла к воротам, и тут подъехали вы.

— И в комнате никого не было с тех пор, как вы вышли и пока не вошли мы?

— Никого, сеньор Исаак, — ответил Пау. — Роже Бернард и я стояли у двери с тех пор, как это случилось. И как только мы послали за вами, мама не отходила от него и не впускала в комнату никого, кроме нас.

— Вот почему я послала мальчика, а не одного из сыновей, — сказала Марта. — Сыновья мне были нужны, чтобы помочь охранять их отца.

— Был он болен, когда проснулся? — спросил Исаак.

— Да, — ответила Марта. — У него были боли в желудке — не особенно сильные, но такие, что я заставила его оставаться в постели.

— Ел он или пил незадолго до того, как ему стало хуже?

— Да, — ответил Пау. — Выпил одну из ваших успокоительных микстур, чтобы уменьшить боль.

— Где эта микстура?

— Возле окна, — ответил Пау.

— Я дала ему ее, — сказала Марта. — Это та самая микстура, которую вы дали ему, чтобы он лучше спал. Накануне ночью он спал очень мало, и я боялась, что если не будет спать, то умрет от изнурения. Он принимал эту микстуру несколько раз безо всяких дурных последствий.

— Тогда это не может быть та же микстура, — пробормотал Исаак. — Разве он принимал что-то другое примерно в это же время. Ракель, в комнате есть стол?

— Да, папа, — ответила его дочь. — Возле окна.

— Хорошо, — сказал Исаак. — Ракель, будь добра, принеси мне чашку, из которой он пил.

— Чашка уже на столе, — негромко ответила она. — Почти наполовину полная.

В комнате стояла тишина, слышался лишь легкий шелест дыхания и одежды, который живые не могли сдерживать полностью. Время от времени Исаак негромко давал Ракели указания, та, приносила воду, чистые чашки и свечу, чтобы нагреть несколько капель раствора. Наконец Исаак повернулся к остальным.

— Кто был сегодня в доме? — спросил он.

— Все, — ответил Пау. — Кроме Гильема. Он уехал три дня назад в Барселону. Сказал, по какому-то делу.

— Тогда, если можно, я бы хотел поговорить со всеми, кто был здесь, — мягко сказал он. — Это поможет мне точно установить, в какое время происходили эти события.


— В микстуре, которую я дал вашему мужу, оказались две смертоносных травы, — сказал Исаак, обращаясь к Марте. — Кто готовил ее?

Почти все домашние, за исключением нескольких слуг, собрались в столовой вокруг стола.

— Готовила я.

Ясный голос с легкой дрожью, принадлежащий молодой женщине.

— Кто вы?

— Я Сибилла, родственница Франсески, жены Хайме Манета.

— Можно спросить, как вы сегодня оказались здесь?

— Пришла навестить сеньору Марту — и ее мужа. — Голос ее слегка дрогнул. Она откашлялась и взяла себя в руки. — Я принесла сушеных фруктов от сеньоры Хуаны с наилучшими пожеланиями сеньору Раймону. Боюсь, что все здесь давно ждали моего ухода, но я осталась на тот случай, если смогу сделать что-то полезное.

— Сеньора Сибилла, никто не хочет вашего ухода, — сказал Пау.

— Скажите, сеньора, — спросил Исаак, — почему микстуру готовили вы, а не кто-то с кухни?

— Но, сеньор Исаак, — сказала Марта, — вы сами говорили…

— Какую причину вы назвали, сеньора Сибилла? — мягко спросил врач.

— На кухне не хватает людей, — ответила та, — там только кухарка и одна горничная — кухонная служанка, кажется, больна.

— Больна ее мать, она уехала к ней, — сказала Марта.

— Можете точно сказать, что делали, когда готовили микстуру?

— Взяла маленький пакетик с травой — в тазу других не было — положила его в чашку и залила кипятком. Дала настояться, пока жидкость не потемнела, и от нее не пошел сильный запах, как мне было сказано. Потом вынула траву и отдала ее кухарке.

— Подносили вы чашку к носу, чтобы понюхать?

— С какой стати ей это делать? — спросил Пау.

— Из любопытства, — ответил Исаак. — Из интереса. На ее месте я бы понюхал.

— Да, понюхала, — сказала Сибилла. — После того как отдала траву кухарке, я дала чашку Пау… сеньору Пау…

— Был он вместе с вами в кухне?

— Нет, — ответила Сибилла. — Он, кажется, стоял в дверях. Кухарка дала ему кувшин холодной воды из погреба, и он понес его отцу.

— Нет, — сказал Роже Бернар. — Я дежурил вместе с ним. Воду нес я.

— Моя дочь принесет вам чашку настоя, которую сеньор Пау отнес сеньору Раймону. — Ракель встала и бесшумно вышла из комнаты. — Он будет не совсем тем же, уже остывшим, но я прошу вас понюхать его и сказать, тот ли у него запах.

— Конечно, — сказала Сибилла. — И, если хотите, попробую на вкус.

— В этом нет необходимости. Достаточно запаха.

— Принесла, папа, — сказала Ракель.

— Налей немного в новую чашку и дай понюхать сеньоре Сибилле.

Ракель нашла в шкафу чистую чашку и налила в нее немного жидкости. Поставила ее на стол перед Сибиллой.

Сибилла взяла ее, взболтала жидкость и понюхала. Поставила на место.

— Уфф, — произнесла она. — Это не тот настой, который я готовила для сеньора Раймона. У него отвратительный мускусный запах. Противный, такой не захочешь пробовать на вкус.

— Извини, папа, я дала ей не ту чашку, — сказала Ракель. — Минутку. — Принесла из шкафа другую. — Понюхайте эту.

— Это тот самый, — сказала Сибилла. — Пахнет травами. — Умолкла, пораженная новой мыслью. — В первой был тот настой, который пил сеньор Раймон?

— Да, — ответил Исаак. — Кухарка здесь?

— Я приведу ее, — сказал Роже Бернард.

Кухарка вошла в запахах чеснока и специй.

— В чем дело, сеньора? — спросила она.

— Это я хотел спросить вас кое о чем, — мягко сказал Исаак. — О пакетике с травами, которые сеньора Сибилла настаивала для сеньора Раймона. Походил он на другие пакетики, которые я оставил ему?

— Откуда мне знать? — ответила кухарка с дрожью раздражения в голосе. — Хозяйка запретила мне прикасаться к ним. Они хранились в этой комнате, я их и в глаза не видела.

— Находились они под запором?

— Должны были находиться, — ответил Пау. — Но ключ был на кольце вместе с остальными — от погреба, от кладовой, от бельевой. Всех хранилищ. И боюсь, при нынешнем положении вещей, в том числе нехватки рук, кольцо легко переходило от одного к другому. Мы не думали, тем более при том… при том, что сегодня здесь не все.

— Не могли бы вы принести мне тот пакетик? — спросил Исаак. — Тот, который отдала вам сеньора Сибилла?

— Нет, конечно, — ответила кухарка. — Я велела Хустине выбросить его на мусорную кучу. С какой стати мне его хранить?

— Нет, конечно, — негромко сказал Исаак, словно разговаривая сам с собой. — С какой стати? А Хустина та служанка, которая помогает вам на кухне?

— Когда может найти время, — раздраженно ответила кухарка.

— Спасибо. Сеньор Роже Бернард, — сказал Исаак, — может быть, вы сможете найти Хустину и спросить ее о местонахождении этих трав?

— Конечно, — ответил Роже Бернард.


Роже Бернард вернулся через пять-десять минут, в руке у него была тарелочка, на ней лежал сырой, испачканный пакетик бурого цвета.

— Вот он, сеньор Исаак. К счастью, он валялся наверху мусорной кучи, на нем было лишь чуть-чуть кухонных отбросов. Я стряхнул их. Надеюсь, правильно сделал.

— Конечно. Думаю, ваши кухонные отбросы такие же, как у всех остальных, — сказал врач. — Ракель, взгляни, кажется ли он знакомым.

Ракель взяла тарелочку и взглянула на пакетик. Перевернула его кончиком пальца и осмотрела другую сторону.

— Похож на наши, папа, — сказала она. — Хасинта делала такие с нашими обычными лекарствами. Она складывает их, как конверт, потом аккуратно зашивает на том месте, где ставится сургучная печать, и оставляет длинную нитку, чтобы пакетик можно было вытащить, когда настой готов.

— Дай-ка его мне, — сказал Исаак. Понюхал пакетик, положил снова на тарелочку и бережно развернул. Потер между пальцами влажные листики и сломанные стебли, при этом нюхая их. Наконец достал платок, вытер руки и повернулся к остальным.

— Если сеньора Сибилла использовала этот пакетик, в нем нет никаких вредных веществ, — сказал он.

— Тогда как же он мог причинить вред сеньору Раймону? И почему он так пахнул? — спросила Сибилла.

— Я бы хотел спросить эту Хустину, не видела ли она чего-нибудь, — сказал Исаак.

— Хустина так расстроилась, что слегла, — сказала кухарка. — А теперь можно мне вернуться к стряпне? Бедной хозяйке и ее ребятам нужно есть, что бы ни случилось.

— Конечно, — ответил Исаак. — Вы дали мне много пищи для размышлений, большое спасибо. С вашего позволения, сеньора Марта, я вернусь завтра. Если все еще хотите, чтобы я исполнил вашу просьбу.

— Хочу, — сказала Марта. — Я провожу вас к двери.

— Сеньора, давайте я, — послышался голос из коридора. — Вы, думаю, невероятно устали.

— Эстеве, это ты? Спасибо. Пожалуй, я посижу немного в саду.

— Я принесу вам чашу вина, — сказала Сибилла, — а потом Роза, моя служанка, и я оставим вас в покое.

— Не уходите пока, сеньора Сибилла, — сказал Пау. — Я провожу маму в сад, если вы принесете вино.


— Печальное событие, — сказал Исаак. — Есть семьи, в которых утрата отца и мужа не является такой уж трагедией, но, думаю, эта семья не такая.

— Вы правы, — сказал Эстеве. — Сеньора Марта замечательная женщина, красивая, изобретательная, добродушная, муж души в ней не чаял.

— А сыновья?

— Для таких горячих парней они очень любили отца. Веселились с ним, радовались его обществу. Для них это тяжелый удар.

— Как думаете, кто мог это сделать?

— Сеньор Исаак, мне совершенно ясно, когда в этот дом вошла беда.

— Брат?

— Если только он брат. Внешне он похож на сеньора Раймона, но хитрый, нервозный, а не прямой и спокойный. Разница между ними так же ясна, как между верной собакой и хорьком, хотя шкура у них одного цвета — если только можете себе это представить.

— Тогда как же это могло произойти? Сеньор Гильем в Барселоне.

— Есть разные способы, — ответил Эстеве. — Можно нанять людей; яд может долго храниться среди конфет.

— Но какая может быть у него причина? Он не вправе стать наследником.

— Может, он хочет, так сказать, унаследовать хозяйку, — сказал Эстеве. — Жениться на ней, уволить меня и прибрать к рукам ферму — отправив ребят, если они благоразумны, обратно в Льейду. Давайте, помогу вам, сеньор, сесть на мула.

4

Исаак сидел перед огнем в общей гостиной, обдумывая все, что Раймон сказал ему за последние несколько месяцев. В доме было тихо, все либо спали, либо использовали послеполуденный отдых для личных целей, и это время он находил наиболее благоприятным для раздумий.

Услышав звон колокола у ворот, Исаак раздраженно вздохнул. Звон был тактичным, слишком легким, чтобы разбудить хотя бы Юдифь, и определенно слишком слабым, чтобы поднять от послеполуденного сна Ибрагима. Вышел из комнаты, прошел по коридору, спустился по лестнице во двор и подошел к воротам.

— Кто там? — спросил он, не стараясь придать голосу добродушия или любезности.

— Сеньор Исаак, — послышался в ответ негромкий, ясный голос. — Это Сибилла, родственница Франсески. Извините, что явилась в такой неподходящий час, но мне хотелось поговорить с вами наедине.

Исаак открыл ловкими пальцами ворота и впустил ее.

— Ветер холодный, — сказал он. — Вы ехали верхом от усадьбы?

— Да, — ответила она.

— Тогда давайте посидим наверху перед огнем. Если хотите, могу вызвать одного из слуг, чтобы приготовил вам горячего питья.

— Пожалуйста, не надо, — ответила Сибилла. — Это наверняка разбудит всех в доме.

— Возможно, — сказал Исаак. — Хотя, скорее всего, только тех, кого бы нам не хотелось будить.


— Ну, вот, — сказал врач. — На столе вы найдете кувшин вина и кувшин воды, несколько чашек и, возможно, фрукты или орехи. Налейте нам по чашке — я вполне могу справиться и сам, но у вас это получится быстрее. Когда согреете руки и ноги, утолите жажду, мы сможем поговорить о том, что вас беспокоит.

Сибилла рассмеялась.

— Не представляю, как вы узнали, что у меня замерзли руки и ноги и что меня мучит жажда, но вы правы.

— Я живу среди энергичных, полных жизни, трудолюбивых женщин, они не уклоняются от разъездов или усилий, но, кажется, страдают от мерзнущих рук и ног и от жажды, когда прилагают все усилия. Полагаю, вы прилагаете все усилия и при этом сильно страдаете. Я слышу это в вашем голосе.

— Сеньор Исаак, пожалуйста, избавьте меня от любезностей. — Голос ее прервался, и она сделала глубокий вдох. — У меня есть силы, чтобы продолжать, но любезности подрывают их. По счастью, сеньора Хуана очень беспокоится из-за своей снохи, чтобы обращать на меня внимание, иначе давно сжила бы меня со свету.

— Сеньора, я никому не передам ваших слов, если вам не хочется этого, — сказал Исаак. — Теперь — что хотите мне сказать? Наверняка не что вы отравили сеньора Раймона.

— Нет. Я бы ни за что его не отравила. Ни за что, — повторила она. — Сегодня я в третий раз поехала навестить его. Разумеется, моей надуманной причиной приезда было желание повидать сеньору Марту. Все полагают, и в определенной степени — в значительной степени — верно, что я приезжаю в усадьбу повидать Пау. Но подлинной моей целью было познакомиться с сеньором Раймоном.

— Для чего?

— Думаю, вам это станет ясно. В первый день мы болтали, как старые друзья, потому что сразу почувствовали себя друг с другом очень легко. На второй день он много расспрашивал меня обо мне. Сегодня впервые заговорил о себе. Утром я просидела с ним долгое время, потому что он интересовался моей историей, а я его. В конце он рассказал мне о своих сновидениях, включая последнее.

— Когда оно привиделось ему? — спросил Исаак.

— Прошлой ночью, — ответила Сибилла. — И думаю, этот сон очень значителен. Ему снилось, что он маленький мальчик, играющий во дворе у матери, и отец повез его к графу. Там он увидел человека, которого называл дядя Пере. Сказал об этом отцу, тот назвал дядю Пере «еретической нечистью» и в ярости увел сына.

— Но в этом сновидении не было огня?

— Это еще не все. Перед уходом отец взял узел с его одеждой и повез на своем муле к реке Ауде, к излучине реки, где берег широко усеян песком и камешками, вода там очень мелкая. Он не раз играл на этом мелководье с матерью и няней в жаркие летние дни, там же, где я в жаркие дни играла со своей няней, с Розой.

— Вы знаете это? — спросил Исаак. — Или догадываетесь, что это, должно быть, то же самое место?

— Знаю, сеньор Исаак. Знаю. Оно хорошо известно. Однако в тот день никто не играл у реки. В его сновидении там была такая большая толпа, что ему не было видно, на что все смотрят. Потом с громким ревом взвился огонь, и он услышал вопли своей матери. Попытался бежать к ней, но отец схватил его и увез в Арагон через горные ущелья.

— Но почему он рассказал это вам, а не сыновьям или жене? — спросил Исаак.

— Потому что мог, — ответила Сибилла. — Потому что я уже знала ту историю, которую он видел во сне. Она хорошо известна там, откуда я приехала. Горы Раймона — это мои горы. Собственно говоря, у нас много общего. Раймон и я… Но теперь это совершенно неважно.

— Почему вы рассказываете мне это?

— Гильем — вот кто злонамерен в этом доме, — сказала Сибилла. — Гильем знает правду и однако лгал брату лишь для того, чтобы видеть его страдания.

— Но Гильем в Барселоне, — сказал Исаак. — Во всяком случае, так говорят все.

— Я в замешательстве, — сказала Сибилла, и врач услышал в ее голосе слезы. — Не понимаю, как безобидный пакетик трав мог превратиться у меня в руках в смертоносный настой.

— Есть разные способы, сеньора Сибилла, — сказал Исаак.

— Пусть даже так, с какой стати кому-то убивать Раймона? Он оставил все, когда в детстве его увезли от семьи; никому не предъявлял претензий. Только Гильем настолько злонамерен, чтобы убить его, но Гильем ничего не может выиграть от его смерти. Раймон не мог ничего оставить в наследство. Пау получил наследство от своего отца, уже давно умершего. Усадьба принадлежит Марте, она, вне всякого сомнения, оставит ее Роже Бернарду. Что остается незаконнорожденному единокровному брату человека, который начинал, ничего не имея? Если кто-то в этой семье искал мести, то не Раймону, который за всю свою безупречную жизнь никому не причинил вреда, а Гильему и отцу Гильема Арнауду.

— Знал Раймон, что его мать, должно быть, была катаркой? — спросил Исаак.

— Он сказал мне, что его последний сон был наполнен невыносимой печалью и страхом, а не ужасом кошмара, и что это скорее воспоминание, чем сон. Он был уверен, что визит к графу и поездка к реке были реальными, что там он в последний раз видел свою мать. Мы не говорили о религии, — добавила Сибилла.

— Это понятно, — сказал Исаак, и Сибилла посмотрела на него с любопытством.

5

— Почему вы решили, что буду как-то обеспокоен — если не считать того, что Раймон был добрым человеком и принадлежал к моей пастве в этой епархии — его смертью? — спросил Беренгер.

— Я только боялся, что могут возникнуть религиозные проблемы, способные потревожить ваше преосвященство, — ответил Исаак.

— Ох уж эти слухи, — раздраженно сказал епископ. — Сперва я думал, что они совершенно не распространялись, потом, что они пресечены задолго до того, как кто-то за пределами дворца услышал их. Но здесь невозможно хранить секреты. Очевидно, даже вы их слышали.

— Нет, ваше преосвященство. Я не так узнал о возможности того, что Раймон, когда был очень маленьким, воспитывался в семье, считавшейся еретической. Сам он ничего об этом не знал.

— Тогда как же узнали вы?

— Раймон Форастер обратился ко мне, потому что не мог спать. Его мучили постоянные кошмары, в которых сжигали людей, и его преследовали по мрачным, холодным горным ущельям. Это говорило мне о событиях во Франции. Он был мальчиком четырех-пяти лет, когда началась последняя волна преследования катаров. И всем известно, что те, кто находился под подозрением, покинули свои деревни и бежали с гор в это королевство.

— Да, — сказал Беренгер. — Я бы не хотел видеть возрождения этой проблемы, сеньор Исаак.

Трудно было решить, что имел в виду епископ — проблему существования еретиков, их преследования или их выбор убежища.

— Разумеется, ваше преосвященство. Но хотя Раймон, возможно, начал жизнь среди группы еретиков, а мы не знаем этого, к тому времени, когда ему было около пяти лет, он жил в семье, не имеющей никакого отношения к ним. Он не знал никакой религии, кроме своей, до самой смерти. Его жизнь здесь, в вашей епархии, не должна вызвать никаких проблем.

— Признаюсь вам, — сказал Беренгер, — что когда семья Форастеров появилась десять лет назад в этой округе, мой предшественник интересовался ее прошлым.

— Почему?

— Потому что многие бежавшие из Франции катары осели в Льейде — разумеется, отказавшись от еретических взглядов, — добавил он успокаивающе. — Раймон сказал, что приехал из Льейды, и его фамилия наводила на мысль, что он чужеземец. Его преосвященство, мой предшественник, не обнаружил ничего против них. А потом несколько лет назад кто-то — я так и не выяснил, кто — снова распустил слух, что они еретики, искавшие убежища у собратьев-катаров в Каталонии и, возможно, по-прежнему исповедующие свою веру.

— Они ее исповедовали?

— Подозревать их в этом нет никаких оснований. Мы тайком навели справки. Семья его жены и семья, в которой он вырос, не имели никаких связей с катарами. Прошло много лет с тех пор, как существовал хотя бы слух о катарском перфекте в этой провинции, а без хотя бы одного из них, как вам наверняка известно, эта вера не может существовать. Говорил вам что-нибудь Раймон о своих религиозных взглядах?

— Ваше преосвященство, мне бы меньше всего хотелось говорить с пациентами-христианами об их вере; единственное, что сказал мне Раймон о религии — он молился об избавлении от этих снов, и если это делает его еретиком, тогда большинство остальных моих пациентов — еретики, подозреваю, иногда включая и вас, ваше преосвященство.

— В самом деле, самых неверующих из людей скорее поставит на колени перед Господом приступ подагры, чем одна из моих проповедей, — сказал Беренгер. — Однако не думаю, сеньор Исаак, что кому-то из нас нужно беспокоиться по этому поводу. Но я скорблю из-за смерти Раймона. Он был хорошим человеком. Очень хорошим. Чем она вызвана? Он казался крепким, полным жизни. Но мы не знаем часа своей смерти, так ведь?

— Да, ваше преосвященство. Обычно не знаем. Но кто-то знал час смерти Раймона и очень тщательно подготовил его. Раймон был отравлен. Никаких сомнений в этом у меня нет.

Глава десятая ХУСТИНА

1

Смерть и похороны Раймона Форастера вызвали в Жироне шквал или даже кратковременную бурю слухов и домыслов. Одни говорили, что у него не было причины умирать, но ведь люди часто умирают без особых причин. К нему вызывали врача, говорили другие, но ведь его часто вызывают. Кухарка могла бы рассказать интересную историю о подозрениях и ложных обвинениях, но она была молчаливой, развязывала язык только с подругами и родными. Поскольку все они жили в Олоте и она редко посещала их, ее история не была рассказана.

Что бы ни говорили, приготовления к его похоронам из маленькой церкви поблизости, подновленной благодаря его щедрости, продолжались. Родные, соседи и друзья из города явились проводить его в последний путь, они горевали, плакали, ели и пили, как часто бывает, когда умирает хороший человек. А потом разъехались, обильно раздавая обещания утешения и помощи в будущем. Некоторые из обещаний, как у членов семьи Понса Манета, были даже искренними.

Вопреки их общему мнению, члены семьи отправили с курьером епархии сообщение в барселонский дом, где, по слухам, Гильем, единокровный брат Раймона, вел свои дела. К всеобщему удивлению, он появился в среду, едва успев встать в хвост процессии, несшей тело к церкви. И плакал над могилой, словно они прожили рядом всю жизнь.

— Учитывая, что сеньор Раймон думал о нем, — сказала Сибилла Хуане, — его привязанность, должно быть, совершенно бескорыстна.

— Что думал Раймон о нем? — спросила Хуана Манет.

— Он ненавидел Гильема. — ответила Сибилла. — Во всяком случае, дал мне это понять.

Тем временем Гильем медленно подошел к младшему сыну Раймона.

— Роже Бернард, этот удар сокрушил меня, — негромко сказал он. — Твой отец клялся помочь мне с иском против тех, кто захватил нашу фамильную землю — теперь твою, Роже Бернард. — Искоса взглянул на парня и покачал головой. — Но сейчас не время обсуждать подобные вещи, так ведь?

— Думаю, не время, — ответил Роже Бернард. Голос его был холодным, сдержанным, как у матери. Он кивнул и отошел к ней.

— Боюсь, мне пора ехать, — произнес Гильем, ни к кому не обращаясь. Взял свою лошадь у помощника деревенского конюха, который держал ее, дал ему мелкую монетку и сел верхом.

Собравшиеся у церкви провожали взглядами всадника, пока он не скрылся за поворотом дороги.

— Слава Богу, — сказала Марта. — Для меня это громадное облегчение. Я боялась, он снова собирается жить в доме. Думаю, я бы этого не вынесла.

Это было в среду. В четверг, ясный, солнечный день с прохладным ветерком, к дворцу епископа пришла молодая женщина и потребовала, чтобы ее впустили.

— У меня есть очень важные сведения для передачи епископу, — сказала она.

— Скажите, о чем, — ответил привратник, — и я выясню, примет ли вас его преосвященство. Знаете, обычно не принимает, — добавил он. — Его преосвященство очень занятой человек. Если дело очень важное, возможно, вас примет один из его помощников.

— Мне нужно видеть епископа, — настаивала женщина. — И никого больше.

И, внезапно повернувшись, протиснулась мимо привратника, ворвалась в коридор и оказалась прямо на пути отца Берната.

— Кто вы? — спросил францисканец, остановясь на быстром ходу.

— Эта женщина утверждает, что должна что-то сказать лично его преосвященству, — сказал привратник, нагнав ее и схватив за руку.

— Меня зовут Хустина, — гневно сказала женщина. — И, уверяю, его преосвященство захочет принять меня. Я горничная из усадьбы сеньора Раймона Форастера, отравленного в понедельник, и если его преосвященство хочет узнать, как умер сеньор Раймон, то очень рассердится, что вы не позволяете мне увидеться с ним.

— Пошли со мной, женщина, — сказал привратник, потянув ее за руку. — Его преосвященство не имеет дел с такими, как ты.

Но отец Бернат стоял неподвижно, глядя на нее, очевидно, в глубокой задумчивости.

— Я поговорю с ней, — сказал он. — У нее могут быть нужные для нас сведения. Возвращайся к своей двери.


Хустину проводили в маленькую комнату на первом этаже дворца и велели подождать. Учитывая ее положение в жизни, отсутствие назначенного приема и поведение, она должна была бы удивиться, что вскоре в комнату вошли четыре человека и сели, оставив ее стоять. То были Беренгер де Круильес; отец Бернат, секретарь епископа; его писец и капитан стражи.

Удивленной она не выглядела.

— Ваше преосвященство, то, что я должна сказать вам, секрет, — заявила она, мельком глянув на остальных.

В скромном числе людей, которые осмеливались так уверенно обращаться к епископу, было очень мало молодых женщин. Он удивленно поднял глаза в ее сторону, потом устремил на нее пронизывающий взгляд, который заставлял многих могущественных людей падать духом. Хустина смело отвечала взглядом, глядя на всех сверху вниз с высоты своего немалого роста.

Капитан счел ее возможной нарушительницей спокойствия; писец, питавший слабость к простоватым хорошеньким женщинам, подумал, что черты ее лица больше подошли бы мужчине. Бернат свирепо глядел на нее. Ему предстояло много работы, а эта женщина с серыми глазами и жестким выражением лица, с темными волосами, зачесанными назад и частично скрытыми косынкой, представляла собой ненужное отвлечение. Но Беренгер де Круильес продолжал изучать его. В свое время он встречал немало решительных женщин; одни ему нравились, другие нет; но эта раздражала его непонятно чем.

— Сеньора Хустина, — наконец сказал он. — Я разговариваю по секрету только с одним человеком, это мой исповедник. Дела епархии в секрете не веду. Либо говорите о том, что беспокоит вас, либо покиньте дворец.

— Ну, ладно, — заговорила Хустина. — Я, как уже сказала человеку у двери, служанка в усадьбе, принадлежавшей сеньору Раймону, он был моим нанимателем до своей смерти. В тот день, когда он скончался, я работала как по дому, так и на кухне, потому что кухонной служанки там не было, и видела, как Пау, сын моего хозяина, со своим младшим братом, Роже Бернардом, что-то добавили в чашку с настоем, который несли хозяину. Я пошла за ними из кухни, мне стало любопытно, что они делают. И слышала, ваше преосвященство, как они бормотали заклинания над чашкой по очереди, словно два священника на мессе. Я решила, что нужно сказать вам об этом.

— Что вы имеете в виду под заклинаниями? — спросил Бернат.

— Пау пел — или скорее, как священники…

— Говорил нараспев, — сказал епископ, заинтересованный против своей воли.

— Да, как священник, и Роже Бернард отвечал. Сперва я подумала, что они молятся о здоровье отца, потом поняла, что нет. Во всяком случае, таких молитв я не слышала.

— Что добавил в чашку сеньор Пау? — спросил капитан.

— Не знаю, сеньор, — ответила Хустина.

— Может, это добавил сеньор Роже Бернард?

— Может быть, — ответила Хустина. — Они были вместе.

— Так — добавили они это из склянки или другой чашки? Или он бросил в чашку что-то, издавшее всплеск?

— Кажется, всплеск был, сеньор. Вот почему я это заметила. Услышала и повернулась, чтобы посмотреть.

— Значит, вы, собственно, не видели, кто из них опустил что-то в чашку, — сказал капитан. Вы услышали что-то, похожее на всплеск. — Где вы находились? В кухне?

— Да, сеньор, — ответила она. — В кухне, помогала кухарке.

— А где была хозяйка?

— Наверху с хозяином, — ответила Хустина.

— А сеньор Пау не был наверху с отцом и матерью? — спросил Бернат.

Хустина заколебалась.

— Был сеньор, были они оба, но потом спустились и попросили сеньору Сибиллу приготовить настой. Она приготовила.

— Кто помогал ей? — неожиданно спросил писец, очевидно, проведший в кухнях больше времени, чем видные сеньоры, сидевшие рядом с ним. — Она недавно приехала в город, так ведь? И не может знать, где что находится в кухне.

Хустина снова заколебалась и огляделась.

— Наверно, кухарка. Она принесла чашку и травы, а сеньора Сибилла залила их кипятком. А сеньор Пау и сеньор Роже Бернард ждали.

— Скажите, Хустина, — спросил епископ, — у кого были ключи? Когда вы и кухарка находились в кухне с сеньорой Сибиллой?

— У кухарки, — ответила она. — По-моему. Я носила продукты из кладовой и не смотрела все время, но видела, как сеньор Пау опустил что-то в чашку. Видела.

— Это произошло после того, как лекарство настоялось, — сказал отец Бернат. Хустина кивнула. — А потом сеньор Пау взял что-то — или, может, Роже Бернард?

— Может быть.

— Один из двух молодых людей взял что-то — мы пока не знаем, склянку или что-то еще…

Он взглянул на нее.

Хустина снова кивнула, с легкой улыбкой, словно была довольна, что кто-то следует ее показаниям.

— Откуда он это взял? — спросил Бернат.

— Откуда? — переспросила Хустина и замолчала. — Из пояса, наверно, — сказала она наконец с легкой дрожью в голосе. — Не знаю. Может быть, поднял.

— Может быть. Как думаете, где он раздобыл это вещество?

— Где раздобыл?

— Да, — сказал Бернат. — Ваш дом наверняка не полон смертоносными ядами, так ведь? Как, по-вашему, где он раздобыл его?

Хустина опустила взгляд, потом печально покачала головой.

— Думаю, в городе, во время одной из поездок. Говорят, там есть места, где можно купить такие вещи. Сама я не знаю, где они. Знаю только, что Пау и Роже Бернард убили хозяина, самого доброго человека на свете. — На несколько секунд подняла к лицу передник. — Молодой сеньор Пау и Роже Бернард убили его волшебством и ядом, они еретеки и убийцы.

— Почему вы до сих пор не сообщали нам? — спросил Бернат, увидев, что Беренгер кивнул ему.

— О, ваше преосвященство, я боялась сеньора Пау, — заговорила Хустина, пятясь, словно пыталась втиснуться в какое-то тесное пространство окружающего ее мира. — Думала, что если он узнает, то убьет меня. И сейчас так думаю. Но я узнала, что сегодня утром он уехал, сеньор Роже Бернард тоже, поэтому осмелилась приехать, притом меня подвез на телеге кто-то ехавший на рынок.

— Останетесь здесь до тех пор, пока вам не позволят уйти, — сказал Беренгер. — Мы должны обсудить ваши обвинения перед тем, как принимать какие-то меры.


— Бернат, мой врач будет ждать меня в кабинете, — сказал епископ, когда они вышли из комнаты. — Когда письменные показания будут готовы, будь добр, принеси их туда. И ты тоже, капитан, поднимись. Жду вас в скором времени. Я хочу побольше узнать о сеньоре Сибилле.

Исаак ждал в коридоре у кабинета епископа.

— Отлично, — сказал Беренгер, пройдя мимо него и оставив дверь открытой. — Сделайте что-нибудь с этим противным коленом и расскажите, что знаете, о сеньоре Сибилле.

— Ничего, ваше преосвященство, — сказал врач, сев на скамеечку, где ему было удобно массировать колено прелата. — Не считая того, что она, как будто, совершенно здорова и выросла в горах неподалеку от того места, где родился наш бедный Раймон. Она сказала, что в ее деревне все знают историю сеньора Раймона, что отец забрал его из семьи и увез в Льейду. Собственно, я полагаю, что она знает об этом больше, чем знал он.

— Ага, — сказал епископ. — Чувствую, мое настроение улучшается с каждым движением ваших искусных пальцев. Пришел Бернат, и я хотел бы, чтобы вы услышали то, что мы только что выслушали относительно смерти Раймона. Бернат, пусть зачитают показания.

Пока писец читал написанное ясным, бесстрастным голосом, Исаак продолжал массировать икру епископа и область колена. Покончив с этим, взял полотенце, которое Хорди, личный слуга епископа, набросил ему на ногу, вытер оливковое масло с колена Беренгера, а потом со своих рук.

— Думаю, эта женщина лжет, — сказал Исаак. — Хотя, возможно, нечто подобное могло произойти.

— Вы не думаете, что Пау и Роже Бернард виновны? — спросил Беренгер.

— Это очень бы меня удивило, — ответил Исаак. — Разве что кто-то из них сумасшедший, но ни один не выказывает никаких признаков помешательства. Притом, какую пользу могла бы принести кому-то из них смерть сеньора Раймона?

Разговор их прервал стук в дверь и быстро вошедший посыльный привратника.

— Ваше преосвященство, — сказал мальчик, — сеньор Пау Форастер во дворце и очень хочет увидеться с вами по весьма срочному делу.

— Не знаю, зачем я ездил туда, — сказал епископ. — Если б сидел в этой комнате достаточно долго, на мой порог явились бы все, кого мне нужно видеть. Отведите служанку Хустину в большой зал для заседаний, — добавил он. — Поговорим там с ними со всеми.

Мальчик испуганно огляделся.

— Прошу прощенья, ваше преосвященство, — сказал он. — Но Хустина исчезла из той комнаты. Никто не видел, как она уходила, и никто не знает, куда ушла.

— Пришли ко мне привратника, — велел епископ вкрадчивым от ярости голосом. Мальчик быстро шмыгнул за дверь. — Как могут быть все настолько глупыми, чтобы позволить этой женщине уйти из дворца?

— Она сказала, что боится его, — сказал Бернат. — Страх иногда заставляет людей делать поразительные вещи.

— Если эта женщина не боится меня, — сказал Беренгер, — то очень сомневаюсь, что боится сеньора Пау.

— Видимо, она больше боится того, что он может сказать, — заметил Исаак. — Очень может быть, что это будет противоречить некоторым подробностям в ее показаниях.

2

Поначалу Юсуф старался держаться подальше от дороги, думая, что бывшие попутчики могут его догнать. Двигаясь параллельно ей, он мог избавиться от опасной или по крайней мере неловкой встречи. Потом обнаружил, что в его выборе есть серьезные недостатки. Он не учел, что эта дорога проходит по скалистой местности столько времени, сколько здесь живут люди, потому что все другие пути крайне затруднительны. Осторожно вернулся на нее и заставил свою маленькую кобылу прибавить шагу.

Луна, всего ночь-другую бывшая полной, взошла вскоре после заката и была достаточно яркой, чтобы освещать Юсуфу путь. Но по мере следования леса разной густоты по обе стороны дороги закрывали свет, и по мере того, как сумерки медленно сгущались, луна почти не светила ему из-за полога стволов и листьев.

Юсуф поехал медленней, чтобы привыкнуть к темноте, потом луна поднялась высоко над ним, лучше освещая дорогу. Он подумал, что нужно прибавить аллюра и сохранять его всю ночь. Но прошло по меньшей мере два часа с тех пор, как далекий колокол прозвонил к заутрене, а его кобыла слабела. Дорога поднялась на небольшой гребень, и Юсуф остановился. Впереди она круто спускалась по лесистому склону.

— Ну, все, девочка, — сказал Юсуф. — Остановимся здесь, чтобы нам обоим не сломать себе шею.

Он въехал в лес и спешился. Кобыла негромко заржала и потом решительно пошла по склону между деревьями. Когда Юсуф догнал ее, она опускала голову в небольшой ручей.

— Это место не хуже любого другого, — сказал мальчик и растянулся на мягкой лесной подстилке, держа руку на рукоятке кинжала.

Юсуф так устал, что проспал глубоким сном два-три часа, несмотря на голод. На рассвете проснулся, слыша щебет птиц и какой-то другой непонятный звук. Чуть приподнял голову и огляделся. Не увидел ничего, кроме спящей поблизости кобылы. Потом снова услышал тот же звук.

— Кажется, он просыпается, — произнес кто-то по-арабски.

— Пни его, — донесся другой голос из-за близкого дерева.

— С какой стати вам пинать меня? — спросил Юсуф. — Я ваш соплеменник.


За едой из хлеба и турецкого гороха с оливками, которую эти люди разделили с ним, Юсуф рассказал им свою историю — вернее, ту ее часть, какую, по его мнению, они могли оценить.

— Хуже всего, — сказал он наконец, — что я не знаю, где нахожусь, и не могу никого спросить, потому что вся эта местность кажется враждебной.

Те оба засмеялись.

— Ты находишься в Валенсии. И мы здесь не столько враждебны, сколько осторожны, даже подозрительны, — сказал первый. — Нам приходилось много сражаться. Многие были убиты. Наших жен и дочерей насиловали и убивали или уводили в рабство. Время было нелегкое.

— Тебе повезло, что ты вовремя проснулся, — сказал второй. — Мы решили, что ты бандит. Они есть поблизости.

— Думаю, бандитами были и те люди, которых я покинул, — сказал Юсуф. — Они путешествуют с двумя телегами оружия.

— Оружия? — переспросил первый. — Трудно поверить, — небрежно добавил он. — Уверен, что там была не шерсть или кожа? Проезжающие здесь торговцы большей частью возят их.

— У них было столько шерсти, сколько нужно, чтобы связать пояс, и достаточно кожи, чтобы повесить меч или надеть под кольчугу, — сказал Юсуф. — Не больше.

— Ты видел это оружие?

— Перед отъездом я приподнял брезент, посмотрел, что они так тщательно охраняют. Там было достаточно оружия и легких доспехов для нескольких сотен людей. Но меня это не заботит. Я только хочу доехать до Валенсии и найти идущее в Барселону судно.

— Добраться отсюда до побережья непросто, — сказал второй. — Очень непросто. Тебе лучше ехать по суше.

— Мне говорил об этом еще кое-кто, — сказал Юсуф. — Молодой человек, назвавшийся Али. Он посоветовал мне ехать к Теруэлю. Вот почему я находился с той группой — они держали путь в Теруэль.

— А от Теруэля? Куда ты направляешься?

— В Каталонию. Я думал, что смогу доехать от Теруэля до побережья и найти судно.

— В какое место Каталонии?

Юсуф немного помолчал.

— В Жирону.

Те оба отошли, негромко посовещались, вернулись и сели возле Юсуфа.

— Я бы не советовал ехать от Теруэля к побережью, — сказал первый.

— В настоящее время, — сказал второй. — Тем более, если едешь в одиночестве.

— Почему? — спросил Юсуф.

— Дорога отсюда до Теруэля неплохая, — сказал первый. Смахнул с земли листья, палочки, иглы, взял прутик и стал чертить. — Поедешь отсюда, через этот хребет. Найдешь на дороге достаточно других путников, они защитят тебя от грабителей, способных позариться на твою кобылу.

— А потом куда?

— Если поедешь дорогой на Сарагосу, сможешь свернуть с нее на Льейду. Можно также ехать путем пастухов через горы, он тоже идет в ту сторону мимо Льейды. Мой друг говорит, что Льейда недалеко от Жироны.

— А отсюда куда ехать? — спросил Юсуф.

— Спустишься с этого холма и окажешься на дороге в Теруэль. Через него проезжает столько людей, что, думаю, еще на одного мальчика не обратят внимания, если постараешься не делать ничего возмутительного.

— Спасибо, — сказал Юсуф. — Интересно, проехала ли та группа, пока я спал. У меня нет желания встречаться с ними.

— Не знаю, — сказал первый. — Мы были здесь всю ночь и не видели их. Желаю тебе доброго пути.

Он кивнул второму, поднял с земли большой кожаный мешок и стал спускаться по склону холма.

— Если не хочешь останавливаться в Теруэле, — негромко сказал второй, когда его компаньон отошел на некоторое расстояние, — возле города у самой стены обнаружишь горстку домов. Спроси, где живет столяр Пере, и скажи, что тебя направил к нему Хуан, его товарищ по плаванию. Он направит тебя на нужную дорогу.

Поднял другой кожаный мешок и пошел за первым.


Следующие четыре дня слились в марево жары, голода, усталости. Столяр Пере принял Юсуфа любезно, на ночь постелит ему на полу соломенный матрац, накормил его и позаботился о кобыле, потом направил на нужную дорогу.

— Остерегайся гостиниц по пути, — неторопливо, словно нехотя предостерег он. — Некоторые из них приличные, но в большинстве хозяева ворье, готовое за грош перерезать горло. Спи в полях рядом с кобылой, подальше от дороги, чтобы тебя не видели.

— Спасибо, сеньор, за мудрый совет, — сказал Юсуф, хотя не узнал ничего нового. — Я последую ему.


И в самом деле, придорожные гостиницы были не из лучших. Юсуф покупал, какую удавалось, еду на фермах вдоль дороги и высматривал для сна поросшие травой участки в отдалении от нее. Ехал, когда мог, вместе с группами — торговцами, музыкантами, рабочими — и в одиночестве, когда приходилось, бдительный к признакам опасности на каждом подъеме и каждом повороте дороги.

Жара с каждым днем усиливалась, вскоре Юсуф начал передвигаться по ночам и утром, спал, как мог, в знойное послеполуденное время. Дошел до изнеможения; от пыли, песка и яркого солнца глаза воспалились и покраснели. Все мышцы и кости болели от усилий держаться в седле. В жаркой дымке ему начали мерещиться странные видения деревьев или белых домов прямо посреди дороги. Иногда он хлопал глазами и тряс головой, понимая, что их там нет; иногда заставлял удивленную лошадь съезжать на обочину, чтобы объехать их.


На четвертое утро Юсуф проснулся на рассвете, ощущая во всех членах боль. Оседлал кобылу, внезапно обратив внимание, до чего матовая, пыльная у нее шкура, и что голова ее поникла от усталости и уныния.

— Бедняжка, — сказал он. — Ты тяжело трудилась на этих дорогах, и травы здесь негусто.

Достал оставшийся кусок хлеба, разломил его надвое и отдал ей большую часть. Как только солнце поднялось над холмами, температура повысилась. Вскоре начала повышаться и дорога.

Свет, отражавшийся от дороги, от обнаженных скальных пород, от редких ручьев бил в глаза Юсуфу, и он даже подумал, как бы не ослепнуть. Заболела голова. Дорога начала длинный спуск, и кобыла изо всех сил упиралась на ходу копытами, чтобы не скользить.

Когда они достигли ровного места, она едва передвигала ноги. Слева мерцал в солнечном свете белый дом с рощицей олив по одну сторону и плодовым садом по другую. Когда Юсуф решил, что это очередное вызванное жарой видение, кобыла остановилась. Потрясла головой и осталась стоять.

В саду двое мулов наблюдали за дорогой с большим любопытством. Один из них заорал, и кобыла пошла к ним, отведя назад уши в открытом бунте. Хлопнула дверь, и из-за угла вышла крепкая, приятного вида женщина.

— Так-так, — сказала она. — Молодой человек, ты выглядишь усталым и запыленным.

— Найдется у вас вода для меня и моей кобылы? — спросил Юсуф. — И, может быть, часть каравая? Я охотно заплачу за любую еду, полученную из ваших рук, сеньора.

— Лучшего предложения я сегодня не получала, — ответила со смехом она. — Поезжай задом в тень двора, а я посмотрю, что смогу сделать.

3

В пятницу той недели Исаак и маленький Иона, бывший кухонный прислужник, быстро шли к дому Понса Манета. То есть Исаак шел быстрым, широким шагом, как всегда, когда его ладонь лежала на плече помощника. Иона тяжело дышал от усилий идти, следуя указаниям, чуть впереди него.

Подняв руку, Иона позвонил в колокол и отступил назад, очень довольный собой. Дверь слегка приоткрылась, служанка опустила взгляд на мальчика, потом подняла и сказала:

— О, сеньор Исаак. Хозяйка будет очень довольна. Она очень беспокоится о сеньоре Франсеске. Велела сейчас же проводить вас в ее комнату.

— Конечно, — сказал врач. И негромко спросил: — А что беспокоит сеньору Франсеску?

— Никто как будто не знает, — ответила служанка. — Думаю, она снова расстроена.

Вскоре Исаак вышел из комнаты. Все домашние, в том числе мальчик, собрались в стратегических пунктах у комнаты, пытаясь узнать, почему Франсеска упала в обморок на соборной площади, когда гуляла с Сибиллой. Исаак, не обращая на них внимания, спросил, может ли он поговорить с Хайме Манетом, мужем Франсески. Они вошли в другую комнату, где разговаривали так тихо, что подслушивающие разбирали только отдельные слова или фразы. До них доносились такие выражения, как «укрепляющее питание» и «веселые развлечения», но поскольку то и другое рекомендовалось во множестве случаев, никто ничего нового не узнал. В конце концов они оба вышли и направились к лестнице.

— Сеньор Хайме, лучшее, что вы можете сделать, это поощрять ее побольше двигаться. Ей нужно бывать на свежем, здоровом воздухе, разговаривать с людьми или хотя бы их слушать. Худшее, что она может сделать, — сидеть дома из страха снова упасть в обморок. Это ослабит ее еще больше и серьезно угнетет ее дух. Настоятельно рекомендую избегать жары и яркого полуденного солнца, гулять утром и по вечерней прохладе. Если сможете поначалу выходить с ней, чтобы успокаивать пустые страхи, возможно, это принесет пользу. Прогулки и хорошее питание помогут ей лучше, чем любые лекарства.

Когда врача проводили до двери, кто-то легонько взял его за руку.

— Сеньор Исаак, это я, Сибилла. Вы не против, если я немного пройду с вами? Мне хотелось бы кое о чем вас спросить.

— Совершенно не против, сеньора Сибилла, — ответил врач. — Буду рад вашему обществу.

— Тогда, пожалуй, лучше посидим во дворе, если у вас есть время.

— Сеньор Исаак, — сказала Сибилла, когда они удобно уселись в рассеянной тени грушевого дерева, — у меня есть для вас сообщение от Ребекки. Вашей дочери.

— Я прекрасно знаю, кто такая Ребекка, — сказал Исаак. — У нее какие-то трудности?

— У Ребекки? Нет. Она здорова, ее муж и маленький Карлос тоже. Просит передать вам привет и надеется, что вскоре вы сможете наведаться к ней, хотя понимает, что без этого плутишки Юсуфа у вас меньше времени для незначительных визитов.

— Хотелось бы, чтобы побольше людей, которые приносят сообщения, были так точны в их передаче, — со смехом сказал Исаак. — Я слышу ее голос в каждой фразе. Но это не может быть сутью сообщения, — добавил он. — Она прекрасно знает, что я приду если не сегодня, то завтра.

— Да — суть не в этом. Сообщение заключается в том… — Сибилла сделала паузу. — Просто она и ее муж очень озабочены судьбой сеньора Пау, одного из их ближайших друзей. Ребекка не знает, слышал ли ее отец обвинения против него. — Снова пауза. — И, разумеется, против его младшего брага, Роже Бернарда.

— Я слышал, что их обвиняли, — сказал Исаак. — И очень огорчен этим, мне кажется, для этих обвинений никаких оснований нет.

— Вы тоже так считаете? — оживленно сказала Сибилла. — Я рада… то есть Ребекка будет рада услышать это от вас. И она просила меня передать вам ее сильное желание, использовать, если это возможно, ваше влияние на епископа, чтобы спасти Пау. Вы, наверно, знаете, что он преданный друг ее мужа, Николау.

— Пау арестован? — спросил Исаак. — Если да, я еще не слышал об этом.

— Нет, — ответила Сибилла. — Пока не арестован, но знает о выдвинутых обвинениях — весь город знает о тех обвинениях, которые эта злобная служанка выдвинула против Пау и его брата. А когда обвинения выдвинуты, их нужно проверить, так ведь? И каждый, кто будет разбираться в них, должен знать, что Пау не мог этого сделать.

— Моя дочь очень красноречиво просит за юного сеньора Пау, — сказал Исаак. — Я только удивляюсь, почему она не обратилась прямо ко мне вчера, когда я был у нее. Она отдает себе отчет, что просит меня использовать мое влияние на епископа?

— Возможно, она не знает, что я разговариваю с вами сейчас, — уклончиво сказала Сибилла. — Но упомянула, что епископ, возможно, вмешается, если вы его попросите. И сказала, что когда увидится с вами в следующий раз, предложит это.

— И вы хотели гарантировать, чтобы она не забыла об этом, — сказал врач.

— Простите меня за этот легкий обман, сеньор Исаак, но существуют причины, веские причины, чтобы Пау ни на секунду не заподозрили в убийстве отца — говоря об отце, я имею в виду Раймона, это единственный отец, которого Пау знал. И очень любил его. Он подавлен его смертью. И даже будь у него характер или склонность быть отравителем, во что я не могу поверить, он не мог ничего выиграть от этой смерти.

— Сеньора Сибилла, думаю, это знает даже его преосвященство. Думаю, это одна из причин того, что он не предпринимает никаких действий в связи с этим обвинением. Поскольку родной отец сеньора Пау умер, когда он был еще младенцем, он уже, полагаю, владеет значительной собственностью. А эта усадьба принадлежит его матери, она может распоряжаться ею, как захочет. Убийство ее мужа никак не повлияет на то, что она будет делать с усадьбой.

— Вы знали это? — спросила Сибилла.

— Думаю, это знают многие. Не нужно расстраиваться из-за слухов. Они возникают, исчезают, и люди забывают о них. Так происходит постоянно.

— Но, сеньор Исаак, сказать, что слухи неважны, недостаточно. Сеньора Раймона кто-то убил. Это не слух. И мне причина убийства непонятна. Я только уверена, что этого не мог сделать сеньор Пау, и не верю, что это сделал юный Роже Бернард.

— Но ведь определенно никто не верит, что Роже Бернард отравил отца, — сказал Исаак. — Думаю, это совершенно невероятно.

— К сожалению, он единственный человек, который мог получить выгоду от смерти Раймона, — сказала Сибилла. — В материальном смысле.

— О чем вы говорите? — спросил Исаак. — Какую выгоду получает Роже Бернард? Разве вы считаете его настолько бессердечным, что он способен убить и мать?

— Я думаю, что он совершенно не способен ни на то, ни на другое. Он очень веселый, дружелюбный. И любит родителей. Обоих.

— Тогда что вы имеете в виду?

— Напрасно я повела речь об этом, — пробормотала Сибилла. — Когда расстроена, я говорю, не думая о последствиях. Эти сведения не могут никому помочь, но, если о них все узнают, могут привести к неприятностям.

— Тогда скажите мне, только негромко.

— Я случайно узнала о собственности, которая вполне может перейти юному Роже Бернарду по смерти отца.

— Собственность значительная?

— Полагаю, да, — ответила Сибилла. — Люди говорили о ней, как о значительной.

— Какого рода эта собственность?

— Земля, — ответила она. — У хорошей реки. Часть ее гористая, но там есть покрытые урожайными виноградниками склоны, а также луга и лес. Роже Бернард не мог отравить отца, чтобы получить эту собственность. Он не только очень любил его, но и не мог сделать ничего подобного, чтобы приобрести собственность, о которой ничего не знает.

— Что вы имеете в виду? — спросил Исаак.

— Эта собственность должна была достаться Раймону.

— А почему не досталась?

— Потому что он не знал о ней и не предъявлял на нее права. Значит, не мог сказать о ней сыну.

— Откуда вы это знаете?

— Это одна из тем, на которые мы разговаривали в то утро, когда он умер, — заговорила Сибилла, голос ее звучал тихо и очень грустно. — Когда я сказала, что, по-моему, у него есть собственность, ждущая, когда он ее потребует, Раймон поднял меня на смех, сказал, что его отец был жалким бедняком без гроша в кармане, а не крупным землевладельцем.

— Откуда все это вам известно? — спросил Исаак.

— Семья Раймона жила в той деревне, где я родилась, — бесхитростно ответила Сибилла. — Там все знают, что существует ферма и что право собственности на нее еще не определено.

— Но эта ферма не возле Льейды, — сказал Исаак. — Говор у вас совсем не такой, как у тамошних жителей.

— Да, — сказала Сибилла. — Мы не каталонцы. Мы жили по ту сторону гор. Но я знаю семью, из которой происходил Раймон. Некоторые из ее членов доводятся свойственниками моей семье. Конечно, все в деревне имеют какие-то родственные связи со всеми остальными — это маленькая деревня.

— Я передам эти сведения — или только те, которые представляются важными — его преосвященству, — сказал Исаак. — Уверен, что он найдет их полезными. А теперь мне пора идти. Нужно посетить и других пациентов.

4

— Вы жалко выглядите, — сказала Юсуфу владелица фермы. — Ты и твоя покрытая пылью кобыла. Когда вы оба ели последний раз?

— На рассвете я разделил с ней кусок хлеба, — ответил Юсуф. — Там, где мы остановились, травы почти не было.

— Ну, так спешивайся, пока эта бедняжка не упала, — сказала женщина. Они уже обогнули дом, там был подметенный двор, сарай в хорошем состоянии и прачечная, из которой доносился чистый, характерный запах кипятящегося белья. Хозяйка была подтянутой женщиной тридцати с лишним лет, с сильными руками и привлекательным лицом. Волосы ее были убраны под косынку и спускались до середины спины. Судя по виду, она была способна справляться со всем, что выпадало на ее долю.

Как только нетвердые ноги Юсуфа коснулись земли, она расседлала кобылу, положила седло на жердевую изгородь, подвела ее к корыту, наполненному до середины водой, и позвала:

— Фелип, ленивый бездельник. Иди сюда!

Из сарая вышел вытянувшийся не по возрасту мальчик, длинноногий, длиннорукий.

— Да, сеньора Эстелла.

— Когда эта бедняжка напьется, вычисти ее и отведи в сад к мулам. Потом почисти сбрую.

— Хорошо, сеньора Эстелла.

— Он тупой, но добродушный и всегда выполняет, что велено, — сказала хозяйка. — Я не смогла бы без него обходиться. Теперь — ты, — сказала она, глядя на Юсуфа. — Ты просто мальчишка, не так ли? Сколько тебе лет?

— Тринадцать, — ответил Юсуф, краснея под ее взглядом.

— Подаешь хорошие надежды. А как звать тебя?

— Юсуф.

— Любопытное имя, — неопределенно сказала она, быстро, оценивающе оглядев его, как до того кобылу. — Сейчас, — оживленно сказала она, — тебе нужно помыться, переодеться в чистое и поесть. Иди сюда.


Хозяйка привела его в просторную, полную воздуха кухню, затем в соединенную с ней пристройку. Там был стол с тазом для умывания и кувшин с водой.

— Принесу тебе еще воды, — сказала она. — Тебе повезло, на этой неделе у нас стирка, так что снимай все с себя и бросай на пол. Смена белья у тебя есть?

— Чистой нет.

— Тогда давай мне свое грязное белье из узла, я и его постираю.

— А что же тогда…

— Принесу тебе рубашку и халат. Достаточно этого будет для твоей стыдливости? — со смехом спросила она.

— Спасибо, сеньора Эстелла, — сказал Юсуф, слишком усталый, чтобы спорить. Как только она вышла, он снял пропитанную потом, дурно пахнувшую одежду и принялся энергично мыться.

— Не обращай на меня внимания, — послышался за его спиной веселый голос. — Я принесла тебе еще воды и одежду.

Дверь хлопнула, и Юсуф остался один.

Когда он вышел в кухню, на столе стояла большая тарелка дымящегося мяса с овощами в бульоне с большим количеством трав и специй. Рядом с ней лежала большая коврига деревенского хлеба, стоял кувшин с вином и две чашки.

— Есть с тобой я не буду, — сказала хозяйка. — У меня много дел. Но вина выпью за компанию. А когда поешь, нужно будет поспать, а то свалишься замертво от усталости.

Хозяйка отвела Юсуфа в темную комнату с резной деревянной кроватью, сундуком, столом и стулом. Указала на кровать, вышла и закрыла дверь. Он сбросил шлепанцы, которые она нашла для него, снял слишком большой халат и лег в рубашке. Когда проснулся, сквозь щели в ставнях падали косые лучи солнца и слышался разговор людей.

Юсуф умылся, надел одолженную одежду и пошел снова на кухню. Там сидела хозяйка, болтая с женщиной, судя по ее могучим рукам, это была прачка, которая стирала его белье и делала, что могла, с камзолом.

— Привет, — сказал он обеим женщинам.

— Я, пожалуй, вернусь к работе, — сказала прачка. — Юный сеньор, твое белье не высохнет до завтра. Но теперь оно замечательно чистое.

— Спасибо, сеньора, — сказал Юсуф.

Прачка поднялась и пошла к прачечной.

— Сеньора Эстелла, я хотел уехать сегодня вечером, — сказал Юсуф.

— Вздор, — ответила хозяйка. — Пока что уезжать тебе нельзя. Если твоя кобыла не отдохнет по крайней мере до утра, то не оправится.

— Не оправится?

— У нее стерты копыта, и одна нога уязвима. Если уедешь сегодня, лошадь захромает. Если сядешь на нее завтра, она повезет тебя, но ехать придется медленно. Ей следует отдохнуть по меньшей мере до послезавтра.

— Где мы находимся? — спросил Юсуф.

— Неподалеку от Льейды, — ответила хозяйка. — В четырех часах спокойной езды шагом на лошади или муле. Пешком для человека часов пять, шесть, если он медлительный. Куда ты держишь путь?

— В Жирону, — ответил Юсуф.

— Тебе нужно заезжать в Льейду?

— Нет, — ответил Юсуф. — Нужно ехать домой.

— Есть тропа через холмы, которая выведет тебя к восточной дороге и поможет сберечь немного времени, — задумчиво сказала хозяйка. — Если дашь отдохнуть своей лошади еще день, она этим путем дойдет до Жироны за три дня. Если выедешь завтра на рассвете, то, наверно, за четыре.

— Сеньора Эстелла, вы, кажется, очень многое знаете о лошадях, — раздраженно сказал Юсуф.

— Знаю многое, — заговорила она. — С тех пор как была девочкой твоего возраста, я вырастила много прекрасных коней для дворян и аристократов. Это была собственность моего отца. Когда я вышла замуж, муж переехал сюда и помогал, хотя толку от него было мало, потому что он почти ничему не научился. Потом началась чума, и они умерли — умерло даже много лошадей. И я осталась с Фелипом, сыном старшего конюха, тупым, но надежным, несколькими лошадьми и мулами. Мы постепенно наращиваем табун. Если передумаешь и не поедешь в Жирону, я охотно приму тебя вместе с этой кобылой. Она красавица, даже после того, что вынесла по пути. Видишь ли, она молодая, у нее нет той силы и выносливости, которые появятся с возрастом, но она превосходных кровей. К счастью, ты легкий, иначе бы загубил ее.

— Я охотно бы отдал ее вам, — сказал Юсуф, — но тогда мне придется добираться до Жироны пешком, и хотя я могу дойти, путь будет долгим.

— Где ты ее взял? — спросила сеньора Эстрелла.

— Это очень долгая история, — ответил он. — И не все я могу рассказать.

— Тогда пошли в сад, и расскажи то, что можешь.

Она взяла кувшин питья из раздавленных фруктов, меда и холодной колодезной воды и повела Юсуфа к саду. Он огляделся по сторонам. Впервые с тех пор, как кобыла остановилась на дороге, голова у него была достаточно ясной, чтобы замечать окружение. Сад находился под защитной стеной высоких холмов на юге и западе. На севере земля поднималась к далеким горам. Холмы на востоке образовывали вокруг сада последнюю стену.

В саду, под большим деревом, стоял большой стол и скамья с толстыми подушками. Они удобно уселись, и Юсуф начал свой рассказ.

Он назвался сыном незначительного чиновника из правительства Гранады, сказал, что сопровождал отца, поехавшего с поручением в Валенсию и ставшего жертвой восстания, вспыхнувшего в чумной год.

— Каким-то образом, — сказал он, — в Гранаде стало известно, что я остался жив; мать уговорила одного чиновника, бывшего другом моего отца, потребовать моего возвращения в эмират.

— Эмират кишит мелкими политическими интригами, — продолжал Юсуф. — Люди постоянно стараются создать проблемы другим, чтобы добиться выгоды для себя. К сожалению, там я оказался в центре одной такой интриги, и будущий муж моей сестры помог мне покинуть эту страну. Он и дал мне эту лошадь. Спешу добавить, что она у него на втором месте после самой любимой.

— Интересно было бы взглянуть на самую любимую, — сказала со смехом сеньора Эстелла. — Значит, кобыла прямо из Гранады, — задумчиво добавила она. — Притом из конюшни эмира.

— Я не говорил, что она из конюшни эмира, — возразил Юсуф.

— Послушай, дружок, матери помощников конюха и кухонных прислужников не имеют доступа к высоким чиновникам в правительствах — тем, которые могут написать письмо Его Величеству или одному из его представителей здесь, в Каталонии, которое заставит немедленно отправить даже такое нежное существо, как ты, в Гранаду.

— Она не из лошадей эмира, — сказал Юсуф, решив по крайней мере держаться буквальной правды.

— Может быть, и нет, — сказала сеньора Эстелла. — Возможно, подарок для короля. Жила она в эмирской конюшне?

— Ну, — сказал Юсуф, — пожалуй, можно сказать так. Только не думайте…

— Я знаю, что думаю. Я думаю, что у меня есть сильный мерин, сильно застоявшийся, который может довезти тебя до Жироны за три дня или даже быстрее. Его мать покрыл один из коней курьеров покойного короля. Один из лучших. Он не знает, что такое усталость.

— Хочу взглянуть на него, — сказал Юсуф.

— А после того, как у меня появится жеребенок-другой от твоей красавицы-кобылы, можешь при желании потребовать ее обратно. Возможно, когда-нибудь тебе захочется доказать своему незначительному зятю, что ты оценил его вторую по качеству лошадь.

— Вы очень умная женщина. Составить соглашение можете?

— Могу. Читать умеешь?

— На двух языках.

— Пошли на конный двор, покажу тебе Флетксу, если вы не понравитесь друг другу, соглашение отменяется.

Сеньора Эстелла повела его мимо сарая, через ряд густо растущих деревьев. За ними находились конюшня, конный двор, тоже хорошо подметенный, и огражденный выгул с двумя лошадьми. За выгулом был большой, окруженный деревьями луг, по которому протекала бегущая с холмов речка. Там паслось больше десятка лошадей и мулов, в том числе четыре или пять кобыл с жеребятами. Юсуф на миг подумал о месте, которое предлагала ему сеньора Эстелла, и почувствовал искушение остаться здесь.

Она свистнула; несколько лошадей с любопытством повернули головы.

— Флеткса, — сказала сеньора Эстелла и протянула руку. Мышастая лошадь со светлой гривой и хвостом, изящной, высоко поднятой головой и плотным, сильным телом подскакала рысью к стене.

— Съешь морковку, — сказала она воркующим голосом. — Что скажешь о нем?

— Красавец, — ответил Юсуф. — Сколько ему лет?

— Восемь. Подумай о нем до ужина. Посмотри, как он скачет. Все, малыш, — обратилась она к Флетксе, — скачи.

Лошадь ускакала галопом.

Они вернулись в сад и сели.

— Я знаю одного человека в Жироне, который вырос неподалеку от Льейды. — сонным голосом сказал Юсуф. — Это странная история.

— Правда? — спросила сеньора Эстелла. — Тогда расскажи. Я люблю странные истории.

— Кажется, отец привез его из-за гор еще малышом и оставил здесь, в одной семье, которую не знал раньше.

— Похоже, такое случается довольно часто, — сказала сеньора Эстелла. — У нас были соседи, которые вырастили такого мальчика. Какой-то человек привез его, спросил, не согласятся ли они позаботиться о нем какое-то время, и больше не возвращался. Правда, говорят, что он приезжал однажды, но его почти никто не видел, а потом приезжал кто-то другой справиться о нем и мальчике, но не вернулся за ним. Сказал соседям, что мальчика нужно беречь, как зеницу ока, что мальчик очень богат, что, когда вырастет и сможет заявить права на свое имение, они будут щедро вознаграждены.

— И они получили вознаграждение?

— Нет, конечно. Они с самого начала знали, что все эти обещания из сказки, которую зимой рассказывают перед очагом, чтобы скоротать время. Мы здесь трезвый, практичный народ, и эти люди не ожидали ни гроша за то, что взяли ребенка. Они хорошо с ним обращались, заботились о нем, как только могли, потому что он был хорошим мальчиком, и они привязались к нему. Он вырос у них и влюбился в Марту, жену старика Грегори, усадьба его находится примерно в часе пути отсюда. Когда Грегори умер, он женился на Марте.

— Как его звали? — спросил Юсуф, внезапно насторожась снова.

— Раймон, — ответила сеньора Эстелла. — Его называли Раймон-чужеземец.

— Нашего тоже так зовут, — сказал Юсуф. — Должно быть, Раймон здесь вырос. Как странно.

— Когда старый Грегори умер, усадьбу унаследовал сын Марты, — сказала она. — Дела на ней вел Раймон, потом ее сдали в аренду, кажется, родственнику, который до сих пор работает там и получает хороший доход, несмотря на арендную плату. Уехали они отсюда лет десять назад. Как они поживают?

— Когда я покидал Жирону, у них было все замечательно, — ответил Юсуф.

— Моя мать будет очень рада услышать вести о них, — сказала сеньора Эстелла. — Пошли, познакомишься с ней.

— Здесь еще кто-то живет? — спросил Юсуф, пока что не заметивший признаков ничьего присутствия, кроме сеньоры Эстеллы, прачки и надежного Фелипа.

— Неужели думаешь, что я живу в таком большом доме совсем одна? — сказала она снова со смехом. — Мать живет очень тихо в другой части дома. Кухарка и две служанки все еще помогают со стиркой. Здесь живет и мой брат, но он повел лошадей на ярмарку.

— Рад, что вам не приходится делать самой всей работы, — сказал Юсуф.

— Я бы могла взять еще одного человека, — лукаво сказала она. — Но мы говорили о моей матери. Она хорошо знала Раймона Форастера — он всего на несколько лет моложе ее — и она всегда была к нему очень привязана. Я была маленькой, когда он женился на Марте и перебрался в усадьбу, но мать хорошо знала его и до сих пор о нем говорит. Он был таким приятным ребенком, говорила она, с манерами, как у маленького аристократа, но сильным, как кузнец, — мог работать, как целая упряжка волов, когда стал мужчиной.

— Раймон не изменился, — сказал Юсуф. — Он до сих пор сильный, а также любезный и обаятельный.

— Марте повезло, — сказала сеньора Эстелла, — что после этого отвратительного старика Грегори она вышла за такого красивого, доброго мужчину, как Раймон.


Дверь комнаты старой сеньоры открывалась прямо во двор, и несколько лучей вечернего солнца еще падали в широкий проем. У северной стены без окон находилась кровать, плотно занавешенная от зимних ветров, с воем дующих с гор, кроме того, там были удобного вида кушетка, стол и несколько стульев. Были окна, выходящие на восток и на юг. Когда они вошли, ставни были открыты, и Юсуф видел в них горные хребты на востоке и дорогу, по которой он так мучительно ехал утром. Клонившееся к западному горизонту солнце окрашивало скалы гор в оранжево-розовый цвет и придавало комнате роскошный вид.

Из этого маленького царства, подумал Юсуф, можно наблюдать за всей деятельностью как в доме, так и снаружи.

Старая сеньора лежала на кушетке, прислонясь спиной к подушкам, слушала девочку, та рассказывала ей историю, которую, видимо, только что слышала.

— Мама, — сказала сеньора Эстелла, — я привела к тебе молодого человека, который проезжал мимо по пути в Жирону. Его лошадь захромала и остановилась у наших ворот, мы сделали для нее, что могли.

— Судя по тому, что я видела, лошади нужно несколько дней отдыха, и только, — твердо сказала старая сеньора. — Если только лошадь не страдает от чего-то очень серьезного, о чем может знать только он.

— Нет, не думаю, — сказала сеньора Эстелла. — Но он знает Раймона в Жироне. Раймона Форастера. Разве не поразительно?

— По-моему, нет, — сказала старая сеньора, улыбнувшись Юсуфу. — Раз они оба живут там, не нахожу в этом ничего странного. И это не в первый раз кто-то приезжает, ища сведений о Раймоне.

— Мама, но это было много лет назад, — сказала сеньора Эстелла.

— Не так уж много. У нас было два или три гостя, которые интересовались, так сказать, приемным сыном нашего соседа. Последний приезжал с севера всего несколько лет назад.

— Несколько лет, мама? Это было до смерти моего мужа. Помнишь? И он прогнал эту бедную женщину — как ее звали?

— Беатриу.

— Да-да — и ее дочь — прогнал, будто амбарных крыс.

— Они были немногим лучше амбарных крыс, — твердо сказала старая сеньора. — Но нашего гостя, Эстелла, не интересуют наши воспоминания. В вашем появлении странно то, сеньор Юсуф, что вы приехали по этой дороге с юга, и что ваша лошадь решила перед нашими воротами, что дальше не сделает ни шагу. Как вы, наверно, догадались, я наблюдала за вашим появлением.

— Именно это и произошло, сеньора, — сказал с поклоном Юсуф. — Судьба или сообразительность моей кобылы отдали меня в ваши благородные руки. Моя кобыла решила, что, достигнув ваших ворот, достигла исполнения своих нужд и желаний, и остановилась. Бедное, прекрасное существо. Она провезла меня далеко за две недели.

— Вы очень желанный гость, — любезно сказала старая сеньора. — У нас бывает мало гостей из внешнего мира, и они всегда интересны. Садитесь, молодой человек, рядом со мной, потому что руки-ноги у меня плохо действуют и болят, хотя в остальном я совершенно здорова. Расскажите, как вы познакомились с Раймоном.

5

В тот день Исаак не смог передать его преосвященству сообщения от Ребекки — или от ее подруги Сибиллы. Два предположительно кратких визита к пациентам превратились в долгие, делать приходилось много, а помощи в трудах от бестолкового Ионы почти не было.

Четыре или пять раз Исаак был готов отправить мальчика за Ракелью, но он дал себе слово, что будет вызывать ее только в тех случаях, когда дело будет касаться жизни и смерти. Это решение удерживало его от беспокойства дочери лишь ради собственного удобства. И он мучился, рылся в беспорядочно уложенной корзинке среди лежавших не на месте материалов в поисках самых употребительных лекарств. Ему постоянно приходилось обнюхивать пакетик или склянку или пробовать их содержимое на вкус, дабы убедиться, что не дает пациентам потенциально смертоносные смеси.

Закончил дела Исаак усталым, раздраженным, голодным. Уже наступило время обеда, и в домах пациентов ощущался запах стряпни.

— Пошли домой, Иона, — сказал он.

— Сеньор, я все делал правильно? — спросил мальчик.

Исаак глубоко вздохнул.

— Иногда, — ответил он. — Но ты должен изучить, где лежит в корзинке каждое лекарство. Будь сеньора Анна в худшем состоянии, она бы умерла до того, как я нашел нужные капли. Иона, так не годится. Это не работа на кухне. Людям не нравится скверно приготовленный обед, но от него обычно не умирают. Медицина другое дело.

— Да, сеньор, — сказал подавленный мальчик.


Поданный в тишине двора обед несколько улучшил настроение Исаака, но не решил его основной проблемы. Когда со стола убрали, он остался там, у фонтана, размышляя, что делать. Близнецы, уже почти девятилетние, научились читать и очень этим гордились, но не могли вскрыть письмо от другого врача, написанное второпях, со множеством подробностей относительно лекарств и болезней, даже правильно прочесть его. Юдифь читать не училась, все слуги тоже, за исключением маленькой Хасинты, но читала она лишь немногим лучше близнецов.

Дети, вне всякого сомнения, научатся читать, но письмо требовалось прочесть сейчас. По печати Исаак определил, что оно почти наверняка от Низима, его коллеги из Монпелье, который обещал прислать сына для замены Юсуфа и Ракели, но до появления дочери вскрывать письмо не было смысла. И у него не было желания вызывать ее по столь банальному делу.

Его размышления прервал звон колокола у ворот.

— Сеньор Исаак, — послышался негромкий знакомый голос. — Это Сибилла. Можно поговорить с вами?

— Конечно, — ответил врач. — Минутку, я открою ворота.

Уж это он мог сделать быстро и без помощи.

— Я кое-чего не сказала вам сегодня утром, — заговорила она, когда они сели на скамью у фонтана. — И, поразмыслив о том, что сказала — а после нашего разговора я только и делала, что размышляла — поняла, что должна сказать вам все.

— О чем вы? — спросил Исаак.

— Я имею в виду историю Гильема и его матери.

— Матери Гильема?

— Да, сеньор Исаак. Незаконнорожденный Гильем сын отца Раймона, Арнауда де Бельвианеса, от его служанки Беатриу, — твердо сказала она. — Его преосвященство должен спросить Гильема, почему он приехал сюда на поиски Раймона и что он знает о его смерти.

— Вы ведете рассказ, как опытная рассказчица, сеньора Сибилла, удерживая внимание слушателей, рассказывая им каждый день понемногу, — сказал Исаак. — Но могу ли я полагаться на ваше сообщение?

— Клянусь, что в нем все достоверно. Все знали мать Гильема, Беатриу, — заговорила Сибилла, — потому что она родилась в той деревне. И, разумеется, все знали, что сеньор Арнауд был отцом Раймона и Гильема. Беатриу сама говорила моей няньке, Розе, что Арнауд был ее любовником. Неудивительно, что незаконнорожденный Гильем больше похож на отца, чем законный сын. Роза говорила, что Арнауд дурно обходился с Раймоном потому, что хотя мальчик и был похож на него, но всякий раз, когда отец входил в комнату, бежал к матери. Арнауд и Раймунда ненавидели друг друга.

— Раймунда была матерью Раймона? — спросил Исаак.

— Да, — ответила Сибилла. — Я не знала ее, так что не могу ничего сказать по собственным впечатлениям. Но люди все еще продолжали говорить о маленьком Раймоне и незаконнорожденном Гильеме, — добавила она.

— Знали вы эту Беатриу? — спросил Исаак. — Была она доброжелательной?

— Беатриу уехала из деревни, когда я была еще совсем маленькой. Ее место в нашем доме заняла Роза.

— Но Беатриу работала в вашей семье? Ваши родные хорошо ее знали?

— Беатриу была служанкой моей бабушки. Но что до знания — это особый вопрос. И дело не в том, что она была прислугой. Самой близкой моей подругой — особенно после смерти бабушки — была моя служанка Роза. Но Беатриу и моя бабушка друг друга недолюбливали.

— И все-таки она оставалась в услужении у вашей бабушки?

— У нее не было выбора, — сухо сказала Сибилла. — Вскоре после того, как она начала работать у нас — ей тогда было четырнадцать или пятнадцать лет — у нее родился ребенок, и другого места ей было не найти. И у нашей семьи были свои трудности. Мы были бедны, и прислугу найти было трудно. Бабушка согласилась держать ее, платить ей небольшое жалование, а она, в свою очередь, делать всю работу, какую могла. Она и ребенок жили у бабушки на этих условиях, пока Гильему не исполнилось двенадцать, и бабушка заставила Арнауда отправить его в Тулузу изучать право.

— Вы знали Гильема?

— К сожалению, да. Время от времени он возвращался в деревню и всегда останавливался у бабушки. Она разрешала ему, так как, по ее словам, Гильем не знал другого дома, кроме нашего. Я не могла его не знать — дом был не особенно большим.

— Но эта Беатриу не приезжала к вам вместе с ним?

— Нет, конечно. Через два или три года после того, как Гильема отправили учиться в Тулузу, Беатриу покинула деревню. Тайком, ночью, забрав все ценности, какие могла унести. Потом мы узнали, что Гильем уехал из Тулузы. Все решили, что мать и сын бежали вместе искать счастья.

— Куда они отправились?

— Не знаю, сеньор Исаак. Как я уже сказала, Гильем возвращался в деревню время от времени, но ничего о ней не говорил, вполне возможно, не знал, где она. После того как перестал приезжать, я не видела Гильема и не слышала о нем, пока не увидела его на похоронах.

— Но он поселился в доме Раймона несколько недель назад, — сказал Исаак. — Приезжая туда, вы ни разу его не видели?

— Ни разу, — ответила Сибилла.

— Гильем, наверно, знал, кто вы, и что живете в городе.

— Не думаю, — сказала она. — Сибилла довольно распространенное имя, и, насколько я знаю, дальнее родство моей семьи с Франсеской здесь почти неизвестно — даже если кто-то здесь слышал о моей семье, в чем я сомневаюсь.

— Узнать вас Гильем не мог?

— Нет. Когда он последний раз приезжал в деревню, мне еще не исполнилось десяти. А когда увидела его на похоронах, у меня была вуаль. Я закрыла лицо вуалью и прошла мимо него.

— Полагаю, сеньора Сибилла, в истории сеньора Гильома есть еще многое, о чем вы мне не сказали.

— Люди всегда многого не говорят, — сказала она.

— Я имею в виду многое относительно этой призрачной собственности, вашей семьи и семьи Раймона. Боюсь, что если попрошу его преосвященство разобраться с этим делом, с вопросом о виновности Пау в этом ужасном происшествии, епископ может выяснить больше, чем выгодно этой хорошей семье.

— Больше ничего сообщить вам не могу, — сказала Сибилла. — Я ничего больше не знаю. Мне пора идти. Роза ждет за стеной гетто. И, наверно, недоумевает, что задерживает меня.


После ее ухода Исаак сидел во дворе, обдумывая создавшееся положение. Ему не нравилось то, во что он оказался втянут. Возможно, сеньора Сибилла не понимала подоплеки этой семейной истории, но ему она была совершенно ясна. То, чего Раймон не мог сказать ему, сказали его сновидения. Но рассказывать епископу — не о том, что, как ты знаешь, сделал человек; не о том, что, по словам других, человек сделал; а о том, что его беспомощное сознание нечаянно открыло о нем — было совершенно непростительным видом предательства.

С другой стороны, возражал он себе, Раймон мертв. Сказать то, что ты установил, чтобы спасти его любимого пасынка, не будет предательством Раймона, его невозможно предать, ему невозможно причинить зло. Будь Раймон жив, он наверняка захотел бы помочь сыну.

Но Исаак не мог забыть голос своего великого учителя, Ибн аль-Байтара, в ответ на его просьбу, когда ему было двенадцать лет, на его заявление, что умерший соученик хотел бы, чтобы его драгоценная книга о травах досталась ему, Исааку, если б этот мальчик знал, что так внезапно умрет. «Самыми низкими и эгоистичными из наших желаний являются те, которые мы приписываем беспомощным мертвым, говоря, что этот или тот человек — если бы знал — хотел бы, чтобы нам досталось то, чего мы не осмеливались потребовать по своим заслугам».

Если бы Раймон хотел, чтобы его история стала известна всему городу, он разгласил бы ее сам. А почему не сделал этого? Может быть, знал или догадывался, что где-то у него есть родные, которые могут в этом случае серьезно пострадать.

Он поговорит с его преосвященством, но только о том, что знает не из сновидений Раймона или деревенских слухов в изложении Сибиллы, а по собственному опыту.

6

Юсуф выехал на другое утро на мышастом мерине, и даже его любимая кобыла в Жироне никогда не была так довольна тем, что ее седлают. Мерин, как только его вывели из конюшни, приплясывал в предвкушении дороги. Тем временем кобылу из Гранады массировали, чистили, расчесывали, кормили отборным кормом и всячески баловали, чтобы вернуть блестящую безупречность.

У Юсуфа была большая сумка с продуктами, свежей водой, чистым, чуточку влажным бельем, небольшой добавкой к его запасу монет — сеньора Эстелла признала, что арабская кобыла ценнее ее мышастого красавца — и копией документа об обмене.

В голову его были вколочены указания ехать через холмы к дороге на восток, которая приведет его к дому, а также много весьма интересных подробностей относительно Раймона Форастера и его отца, Арнауда.


Фелип, парень с конюшни, подошел к воротам, чтобы помахать на прощание рукой Юсуфу и Флетксе, мышастому мерину. Он знал, так как ему несколько раз было сказано, что они уезжают надолго и, может быть, никогда не вернутся. Но что такое «надолго», ему было трудно понять, потому что каждый день, казалось, приносил что-то свое, и до конца дня он то и дело выходил на дорогу посмотреть, не возвращаются ли они, и печально возвращался, когда его звали работать.

На третий раз появился другой всадник на другом коне и остановился возле Фелипа. У них завязался долгий разговор, гораздо более долгий, чем с кем бы то ни было, тем более с незнакомцем.

Когда всадник уехал, старая сеньора, наблюдавшая все это со своей кушетки с любопытством и некоторой озабоченностью, велела позвать парня к себе.

— Фелип, — сказала она, — садись, поговори со мной. Мария, принеси для Фелипа то блюдо с фруктами и орехами, а потом иди и не появляйся, пока я не позвоню.

Девочка поспешно сделала то, что было велено, а потом выбежала из комнаты на несколько минут драгоценной праздности.

— Кто был тот славный человек верхом на лошади? — спросила старая сеньора.

— Он не славный, — ответил Фелип, и глаза его наполнились слезами. — Он сказал мне плохие слова и уехал.

— Это нехорошо с его стороны, — сказала она. — Что ему было нужно?

— Ему был нужен Раймон. Он спросил: «Жил Раймон здесь?».

— И что ты ответил, Фелип? — негромко спросила она.

— Я сказал: «Здесь нет никакого Раймона».

— Ты прав, Фелип, никакого Раймона здесь нет. А что он сказал потом? — спросила она, зная, что тут нужны спокойствие и терпение, иначе толку от Фелипа не добьешься.

— Он повторял снова и снова: «Жил Раймон здесь?». Закричал на меня и сказал, что я дурак.

— Это некрасиво, — сказала мать Эстеллы. — А что сделал ты?

— Я сказал ему, что я не дурак, и назвал имена всех людей, кто здесь живет, и лошадей с мулами.

— Можешь назвать мне все эти имена? — спросила старая сеньора.

С довольной улыбкой, закрыв глаза, Фелип нараспев перечислил их. Упомянул и Юсуфа.

— Ты назвал и Юсуфа, когда этот человек спрашивал?

— Сказал и про Юсуфа, только, что Юсуфа здесь нет, Флетксы тоже, но его кобыла здесь, это красивая лошадь, но у нее нет имени.

— Верно, и ты должен придумать для нее хорошее имя, такое, чтобы ей понравилось. У тебя хорошая память, — твердо сказала старая сеньора. — Этот человек, наверно, был доволен, что ты помнишь всех.

— Нет. Он спросил, куда уехал Юсуф, но мне никто не говорил, куда Юсуф уехал. Потом он спросил меня, как Юсуф уехал, и я сказал, что на Флетксе. А он все кричал: «Как, как», а потом спросил, не в Льейду ли он поехал, а я не знал.

— Конечно, — сказала старая сеньора. — Откуда ты мог знать? Никто и не ждал от тебя этого. Твоей работы это не касается. Но ты очень хорошо вел себя с этим человеком, а он нехороший человек, и если появится снова, больше не разговаривай с ним.

— Почему?

— Потому что он говорил тебе плохие слова, а мне это не нравится. Теперь забирай то, что осталось на блюде, и пришли ко мне Марию.

— Спасибо, сеньора, — сказал Фелип, прижав деревянное блюдо к груди, и с гораздо более довольным видом, чем при своем появлении там, пошел искать маленькую служанку.

А старая сеньора лежала на своей кушетке и долго ломала голову над этим случаем.

7

В понедельник утром, когда солнце было еще на востоке, но поднялось достаточно высоко, чтобы заливать двор теплом и светом, Юдифь сидела у фонтана, шила в отчаянной попытке угнаться за ростом сына-младенца. Вениамин спал у ее ног в люльке, из которой тоже скоро вырастет. Когда раздался звон колокола у ворот, она отложила работу и быстро пошла открыть их. За воротами стояли двое незнакомцев, женщина и мужчина.

— Мы ищем дом сеньора Исаака, врача, — сказала женщина.

— Это его дом, — сказала Юдифь. — К сожалению, Исаака сейчас нет, но я жду его с минуты на минуту. Я его жена, Юдифь.

— Я Марта, жена… вдова Раймона Форастера, сеньора Юдифь, — сказала женщина. — А это мой управляющий, Эстеве.

— Входите, пожалуйста, сеньора Марта. Мой муж скоро вернется. Он пошел к епископу, тот наверняка слишком занят, чтобы отнимать у Исаака много времени. Хасинта, принеси нам холодного питья, — крикнула она и повела гостей в удобное место в тени. Через несколько минут маленькая служанка принесла им напитки из мяты и лимона, а также пряные закуски.

Воцарилось неловкое молчание, потом взгляд Марты упал на колыбельку.

— Какой очаровательный младенец, — сказала она. — Сколько уже ему?

— Всего три месяца, — ответила с улыбкой Юдифь.

— Только три месяца, и уже такой хорошенький, большой малыш, — заворковала Марта, склонясь над люлькой. — И спит, как ангелочек.

— Мне очень повезло, — сказала Юдифь. — Мой первый ребенок был не таким тихим…

И они заговорили о младенцах и зубках, проблемах и трудностях, поэтому, когда Исаак с Ионой вошли, женщины их не заметили.

— Сеньора Марта? — спросил Исаак, услышав ее голос.

— Прошу прощения, — сказала Юдифь. — К тебе пришли сеньора Марта и ее управляющий, сеньор Эстеве.

Тут проснулся Вениамин и обнаружил, что находится на грани голодания. Юдифь торопливо подняла его, извинилась и ушла.

— Моя жена угостила вас чем-нибудь в этот жаркий день? — спросил Исаак.

— Да, сеньор Исаак, угостила. И вот чашка для вас. Давайте налью вам напитка.

Исаак выпил, поставил чашку и повернулся к гостям.

— Что привело вас сюда в такую жару?

— Я беспокоюсь, — ответила Марта.

— О своих сыновьях, Пау и Роже Бернаре?

— Да, — ответила она дрожащим голосом, — конечно, о них. Нам дали понять, что вскоре — завтра, может быть, послезавтра, их арестуют за убийство своего отца по показаниям нашей служанки Хустины.

— Но ведь одно лишь показание Хустины никак не может привести к такому исходу Я слышал его, оно во многом противоречиво, — сказал Исаак. — Не представляю, что кто-то мог принять его на веру.

— Проблема заключается в том, что Хустина исчезла, и теперь говорят, Пау убил ее, чтобы она не обвинила его в других преступлениях. Что если б Пау отдали под суд, как только ее показания были записаны, она была бы жива.

— Есть у Хустины семья, к которой она могла бы уйти? — мягко спросил Исаак, потому что в голосе Марты зазвучали истерические нотки.

— Семья? — переспросила она. — Не знаю. Она куда-то уходит, когда не работает. Я всегда предполагала, что это родные — сестра или какая-то родственница. Может быть, это даже мужчина. Если сможем найти моего деверя, сеньор Исаак, то, наверно, найдем и Хустину. Думаю, она прячется.

— Зачем ей прятаться?

— Она не сказала его преосвященству ни слова правды и знает, что не сможет подтвердить своих показаний.

— И думаете, Хустина может находиться у сеньора Гильема?

— Думаю. Боюсь, что мой деверь Гильем заигрывал с ней с какой-то целью.

— Почему вы так думаете?

— Потому что несколько раз заставала их, разговаривающих очень тихо, как договаривающиеся о встрече любовники. И видела, как он поцеловал ее в лоб — поступок не особенно предосудительный, но очень странный, если между ними нет взаимопонимания.

— Ваш муж говорил, что видел подобные вещи, — сказал Исаак.

— Я невольно задаюсь вопросом — я всегда думала, что Гильем имел какое-то отношение к смерти моего мужа, и задаюсь вопросом, не могли он использовать Хустину для убийства.

— Чтобы избавиться от подозрений? — спросил врач.

— Но с какой стати, сеньор Исаак? Какую выгоду могла принести его смерть Гильему? Кому бы то ни было?

— Говорил вам когда-нибудь Раймон о собственности, на которую имел право?

— Сам он не говорил. Сперва Гильем, потом сеньора Сибилла говорили Раймону, что в деревне неподалеку от Фуа есть какая-то собственность, на которую он может притязать.

— Как он на это реагировал?

— Засмеялся и сказал, что у него нет желания копаться в прошлом, даже будь у него средства для этого. Что он доволен настоящим.

— Как думаете, есть какая-то правда в их заявлении?

— Не знаю, — ответила Марта. — Думаю, что даже если и есть, потребуются годы и немалые деньги, чтобы довести это притязание до суда.

— Очень может быть, что вы правы, сеньора Марта. Итак, что я могу для вас сделать?

— Не знаю, — ответила Марта. — Я отношусь с высочайшим почтением к вашему искусству, сеньор Исаак, но, честно говоря, думаю, что совет ярмарочной гадалки принес бы мне столько же пользы, как ваш, епископа или любого умного человека в городе.

— Вы имеете в виду сеньору Бернаду? — спросил Исаак.

— Нет, кого-нибудь из ее коллег. Думаю, Бернада в жизни никому не сделала добра.

— У меня есть предложение, — сказал Исаак. — Думаю, есть смысл потратить время на поиски вашей кухонной служанки.

— Кухонной служанки? — переспросила Марта. — Но она не могла иметь к этому никакого отношения. Уехала по меньшей мере за неделю до смерти Раймона. До того как он в первый раз заболел, и вы приехали помочь нам.

— Тем не менее, сеньора, эту служанку следует найти. Ее отсутствие могло быть кому-то на руку.

— Пау съездит за ней, — сказала Марта. — Кухарка знает, где она живет.


— Папа, что случилось? — спросила Ракель, выходя чуть попозже во двор и снимая вуаль.

— Ничего, дорогая моя.

— Должно быть, случилось. Ты выглядишь почти недовольным. Такое выражение иногда может быть у мамы, у меня, но не у тебя. Тебе нужно выпить чего-нибудь холодного.

Исаак рассмеялся.

— Признаюсь, я слегка недоволен. Мне недостает тебя рядом, чтобы я мог сказать: «Ракель, иди сюда и немедленно прочти мне это письмо».

— Письмо! Папа, что же сразу не позвал меня? Я бы тут же пришла. Скажи, где оно, я его тут же прочту.

— У меня в кабинете, на нем печать Низима из Монпелье. Думаю, оно касается его сына Амоса.

— Сейчас принесу, папа, — сказала Ракель.


Ракель удобно уселась, поглядела на конверт с печатью, как ее учили, казалось, очень давно, и сломала ее.

— Папа, письмо очень короткое, написано на одной странице. Оно начинается: «Мой досточтимый коллега Исаак. После моего последнего письма, в котором я уверял вас, что мой негодник-сын отправится в Жирону, как только уладит дела здесь, с горечью вынужден сказать, что он не приедет совсем или по крайней мере в течение нескольких месяцев. Я сказал ему, что за это время вы, скорее всего, заключите другие соглашения, но, как бы ни хотелось ему учиться у вас, он упрямо отказывается уезжать в настоящее время.

Подозреваю — нет, знаю — что причиной тому женщина, притом не стоящая утраты такой возможности. Как наши дети, несмотря на всю нашу заботу о них, разрушают все наши планы относительно их успеха и счастья. Надеюсь, вы простите меня и моего несчастного сына за нарушенные обещания. Ваш, и так далее».

Ракель положила листок.

— Что будешь делать, папа? — спросила она. — И, пожалуйста, имей в виду, что я готова помогать тебе всякий раз, когда буду нужна.

— Пока что буду пытаться обучить Иону и полагаться на твою добрую волю, дорогая моя. И стану тайком наводить дальнейшие справки.

— Я думала, что пора бы нам получить весточку от Юсуфа, — сказала Ракель.

— Он не только очень далеко от нас, но и в государстве, которое находится в состоянии войны с нашим. Отсюда отправить письмо очень легко, поэтому мы тратим время и деньги, обмениваясь глупостями. В Гранаде он не может спросить, можно ли положить письмо в сумку королевского или епископского курьера.

— Тогда они, видимо, сберегают много времени и денег, — сказала Ракель, лениво обмахиваясь большим листом, сорванным с растения поблизости.

— Ничего подобного, — весело сказал Исаак. — У них курьеры скачут из города в город и отправляются в Магриб быстроходными галерами, а потом возвращаются. В этом отношении они совершенно такие же, как мы.

— Как там у них, папа?

— Красиво, дорогая моя. Наши сады, фонтаны и бани не могут достигнуть красоты тамошних. Иногда арабы добиваются успеха; но не часто. Они мастера в искусстве превращать пустыню в рай, где песни, ароматы, цвета и формы сочетаются, чтобы обратить помыслы человека к великим вещам — любви, красоте, небу.

— Значит, они лучше нас?

— Они совершенно такие же люди, как и мы, — оживленно ответил Исаак. — Но арабские архитекторы великие мечтатели. И творениями их можно наслаждаться. Надеюсь, Юсуф наслаждается. Он ценит красоту, и гранадский двор предложит ему вознаграждение за одиночество, которое он может ощущать.

— Интересно, увидим ли мы его снова, — сказала Ракель. Поднялась на ноги. — Ну, вот, я опечалилась, хотя собиралась помочь тебе. Что я могу сделать?

— Исправить тот жуткий беспорядок, который Иона устроил в корзинке.

8

На другое утро, во вторник, Исаак с Ракелью сидели во дворе, наблюдая — в четвертый раз — как Иона укладывает неглубокую, узкую корзинку с плоским дном.

— Нет, Иона, — сказала Ракель, — это очень сильная, очень опасная смесь. Ей не место в правом конце корзинки. Там должны лежать мягкие мази и травяные лекарства.

— Сеньора Ракель, но если корзинку повернуть, это будет левый конец, — возразил он.

— Вот для чего с одной стороны корзинки привязана лента. Когда укладываешь корзинку, лента всякий раз должна находиться перед тобой. И всякий раз, когда ставишь корзинку на стол, лента должна быть с внешней стороны.

Ее прервал громкий стук копыт за воротами, словно туда подъехал целый полк солдат. Зазвонил колокол; Ракель положила ладонь на плечо Ионы.

— Я сама открою, — сказала она.

Перед ней стояла, отдав лошадей помощнику конюха, который приехал с ними, большая часть домашних Раймона Форастера: сеньора Марта, Пау и Роже Бернард, Эстеве и взволнованного вида молодая женщина, которую Ракель раньше не видела.

— Входите, пожалуйста, — сказала она, скрыв удивление.

— Я подожду здесь с лошадьми, — промямлил мальчик, встретив красноречивый взгляд Эстеве.

— Папа, это сеньора Марта и ее сыновья, — сказала Ракель. — С Эстеве и…

Она вопросительно взглянула на Марту.

— Вы хотели, чтобы мы отыскали нашу кухонную служанку, — сказала Марта. — Пау с Роже Бернардом нашли ее, и она может рассказать любопытную историю. Она любезно согласилась приехать сюда и рассказать ее вам. Ее зовут Санкса.

— Мы очень довольны, что вы приехали поговорить с нами, — сказал Исаак. — Правда, Ракель? Видимо, наши гости не отказались бы слегка закусить. От усадьбы путь не близкий. Вы приехали из усадьбы?

— Сейчас да, — ответил Пау. — А вчера вечером вернулись туда из Педринии. Там живет семья Санксы, и, разумеется, она была там. Ей пришлось проделать нелегкий путь для непривычных к верховой езде.

— Что ты имеешь рассказать нам? — спросил Исаак.

И когда Хасинта принесла кувшины холодных напитков и вина, тарелки с пряными закусками, небольшие блюда орехов и фруктов, Санкса нервозно огляделась, кашлянула и начала.

— Началось это две недели назад. Хустина подошла ко мне и спросила, собираюсь ли я выходить замуж. Дело в том, — сказала она извиняющимся тоном, — что у меня есть молодой человек, с которым мы понимаем друг друга, и оба усердно работаем, откладываем каждый грош, какой возможно. Она знала, что как только у меня будет пристойное приданое, мы сможем пожениться.

Санкса повернулась и нервозно взглянула на сеньору Марту.

— Продолжай, — ободряюще сказал Пау. — Все отлично.

— Ну, потом Хустина спросила, помогут ли мне двадцать су, я ответила, что конечно, только где их мне взять? Это целое состояние, так ведь? Приличная плата за три месяца работы. А она сказала, что приезжает ее подруга, ей нужно приличное место, чтобы спать и кормиться, и она готова ради этого усердно работать. Это всего на две-три недели, но Хустина боялась, что если попросит хозяйку взять ее, хозяйка может отказать. Поэтому хотела, чтобы я сказала хозяйке, будто моя мать больна и очень нуждается во мне. А она потом приведет подругу, скажет, что она может выполнять мою работу.

— Где собиралась Хустина взять двадцать су? — спросил Пау.

— Сказала, что эта подруга дала их ей.

— Как думаешь, в чем была тут истинная причина? — неожиданно спросил Исаак.

— Я подумала, что молодая женщина хочет уйти от мужа, или девушка, которая ждет, чтобы жених приехал за ней, и они смогли пожениться. Должно быть, это кто-то из богатой семьи, так ведь? И кто готов много платить за укрытие, потому что никто не обратит внимания на кухонную служанку.

— Почему ты говоришь «много»? Думаешь, для девушки из хорошей семьи это значительная сумма за надежное укрытие на две-три недели?

— Сеньор, — сказала Санкса, — вы определенно не знаете Хустину. Если она предложила мне за отъезд на две недели двадцать су, то сама взяла не меньше пятидесяти. Она всегда берет больше справедливой доли.

— И ты согласилась? — спросил Исаак.

— Нет, сеньор, не согласилась. Я была недовольна. Мне это показалось нехорошим, поэтому я отказалась.

— Что заставило тебя передумать?

— Я думала, все об этом знают. Я получила сообщение, что моя мать больна, очень больна и может умереть, поэтому я сказала Хустине, что согласна. Тогда она сказала, что подруга дала ей всего десять су, я взяла их, сказала хозяйке о болезни матери и поехала домой.

— Мать была больна?

— Да, была, — ответила Санкса. — Два-три дня ее рвало, мучили жуткие спазмы в ногах и спине. Но потом ей постепенно становилось легче, и через неделю она поправилась. Однако я ждала, так как Хустина прислала сообщение, что я смогу вернуться, когда сеньор Пау и сеньор Роже Бернард приедут за мной.

— Повезло твоей матери, — негромко произнес Исаак.

— Женщина, которая пришла на мое место, хоть сносно работала? — спросила Санкса.

— Никто не приходил, — ответила Марта. — Хустина делала и свою, и твою работу.

— То есть, — сказал Роже Бернард, — все делала кухарка, или кто-то из нас, или ждущий на улице мальчишка.

— Очень странно, — сказала Санкса.

— А Хустина исчезла, — сказал Исаак. — Не знаешь, куда она могла скрыться?

— Нет, сеньор Исаак. Откуда мне знать, куда она уехала? Мне она ничего такого не говорила.

И Санкса оглядела людей во дворе, все они, кроме Исаака, смотрели на нее, как на льва в клетке.

Ракель заметила этот взгляд. Подошла к отцу, словно предлагая ему еще питья, и прошептала несколько слов ему на ухо. Налила ему немного в чашку и села рядом с Санксой.

Исаак поднял голову.

— В последние несколько дней произошло кое-что, не совсем понятное мне, — сказал он. — Можете побыть здесь еще немного и обсудить это со мной?

— Конечно, — твердо сказала Марта, и все сели снова.

— Тебя не было здесь в последние дни, так ведь? — негромко спросила Ракель у испуганной кухонной служанки.

— Нет, сеньора, — ответила та.

— Мы переделываем соседний дом, собираемся в нем жить, и хотим начать с кухни, — прошептала Ракель. — Можешь пойти туда со мной, взглянуть на нее? Уверена, ты сможешь дать очень полезные советы.

— Это интересно, — сказала Санкса, и обе молодые женщины тихо вышли из ворот и пошли к новому дому.

Когда люди с усадьбы наконец уехали, Исаак обратился к дочери.

— Узнала у нее что-нибудь?

— Немного, — ответила Ракель. — Хустина хорошо ездит верхом, почти как сеньор Пау, часто берет одну из лошадей из конюшни и уезжает на полдня.

— Одну из лошадей?

— Эстеве почти всегда ездит на мулах, в остальное время настаивает, чтобы они отдыхали. С лошадьми, видимо, тут вопрос, чтобы они регулярно совершали моцион, а не чрезмерно трудились.

— Куда она ездит?

— Санкса не знает. Предполагает, что к мужчине, но, думаю, только потому, что ничего другого предположить не может. Если б она — Санкса — могла ездить верхом и брать лошадь, то через день ездила бы к жениху.

— Это все?

— Нет-нет. Судя по тому, что сказала Санкса, я думаю, что Хустина приезжает сюда, когда у нее есть свободное время, потому что приносит городские слухи или слухи о событиях вокруг собора.

— Но городские слухи быстро доходят до соседних деревень, — сказал Исаак.

— Это верно, папа, но, кажется, Хустина два-три раза привозила конфеты, которые можно купить только у Катерины, Иначе нужно ехать за ними в Фигуэрес или Барселону.

— Это уже определеннее, дорогая моя. Что еще?

— Санкса призналась, что хотя Хустина работает мало, оставляет свои дела другим, без нее будет скучно. Она хоть и не особенно приятная, но интересная. Знает множество историй о живущих в горах людях, о чародеях, волшебниках и колдовских зельях. И в темные зимние вечера, чтобы скоротать время, предсказывает им будущее по картам, семенам льна и песчинкам. По словам Санксы, она может говорить, как гадалка на ярмарке, всякую чушь о хромых сильных брюнетах, о возможности неожиданного богатства, о том, что красивый мужчина с раздвоенным подбородком приносит несчастье, и все такое прочее. Никто ей не верит, но слушать забавно.

— Это очень интересно, — сказал Исаак. — Но я хотел бы знать, к кому она еженедельно приезжала в Жирону. Узнала еще что-нибудь?

— Она дала несколько превосходных советов относительно кухни, которые удержали меня от нескольких серьезных ошибок. Я была так довольна, что дала ей другие десять су, обещанные Хустиной. Теперь у нее двадцать су, и она сможет быстрее выйти замуж.


Исаак готовился нанести несколько послеполуденных визитов пациентам, когда его потревожил вежливый мальчик у ворот.

— Сеньор Исаак, — заговорил он, — мой хозяин, Мордехай, приносит глубочайшие извинения и просит, чтобы вы пришли к нему как можно скорее. Он велел сказать, что не болен, поэтому вам нет нужды брать с собой тяжелую корзинку. Не будь это важно, сказал он, то не вызывал бы вас в такое неудобное время.

— Беги домой, мальчик, — сказал Исаак, — и передай хозяину, что я всегда рад навестить его по какой угодно причине. Через минуту буду там.

И действительно, всего через несколько минут Исаак сидел с Мордехаем во дворе, под раскидистым лимонным деревом в центре.

— Я очень благодарен, что вы пришли, притом так быстро, — сказал Мордехай.

— Мордехай, что заставило вас послать за мной мальчика? По всей этой секретности я полагаю, что вам не просто скучно или одиноко.

— Секретности? — Мордехай рассмеялся. — Вас не проведешь, Исаак, друг мой. Да, мы сидим во дворе, и мне со своего места видно все, разве что кто-то перелезает за моей спиной через стену. К тому же думаю, что вы услышите карабканье по стене или шаги по камням, которые я могу не уловить. Это одно из немногих мест в доме, где я уверен, что нас не подслушают. Двор и моя спальня. И сейчас это важно, потому что не хочу, чтобы то, о чем я должен спросить вас, стало известно всему городу. Если я ошибаюсь в своих страхах, и о них узнают другие, последствия для старого знакомого — собственно, для старого друга — будут очень неприятными.

— Мордехай, по крайней мере я буду помалкивать.

— Я знаю, — сказал он и сделал паузу. — Мне трудно задавать этот вопрос, потому что этим я насилую свою совесть и вашу — но я спрашиваю не из любопытства или со злым умыслом. В этом я клянусь.

— Мордехай, — сказал Исаак, — задавайте вполголоса свой вопрос, и я отвечу на него, как смогу. Иначе ваши заверения продлятся до ночи.

— Исаак, вы правы. Что вам известно о Понсе Манете, чего не знаю я? Говорю как деловой человек. Может быть, он почему-то нуждается в деньгах? Ему грозит потеря всего?

— Почему вы задаете такой вопрос? — спросил Исаак. — Что случилось такое, о чем я не слышал?

— Насколько мне известно, ничего, но сегодня утром его сноха, сеньора Франсеска, пришла ко мне и хотела одолжить двести золотых мараведи. Принесла в кожаной сумочке все свои драгоценности, которые хотела оставить в залог.

— Вы дали ей эти деньги?

— Нет. Обычно я не занимаюсь такими делами — сегодня пять су под залог серебряного кольца, завтра пять грошей под залог чьего-то лучшего платья. Есть другие люди, которые ведут такого рода дела и вполне ими довольны.

— Что вы сказали ей?

— Я был так ошарашен и удивлен, что не смог принять решения, поэтому сказал, чтобы она пришла завтра. Кстати, она уже второй раз обратилась ко мне за деньгами. В первый она попросила пятьдесят су. Сказала, что на подарок мужу, что вернет долг через неделю. Эту сумму я ей дал, и она сдержала слово.

— Тогда, должно быть, она ожидала какого-то поступления денег.

— Выделяемых на одежду, — сказал Мордехай. — Однако на сей раз я хочу знать, не посылает ли Понс сноху за деньгами для дела. Это было бы очень странно, потому что репутация у него превосходная, и мы часто оплачивали большие партии приходящих ему товаров. Он не может считать, что я не ссужу ему денег, если опять дело в этом.

— Могу сказать вам вот что, — заговорил Исаак, — и не думаю, что злоупотреблю доверием, по крайней мере серьезно. Сейчас, по словам Понса, деньги у него есть. Он недавно завершил несколько крупных сделок и получил плату. Насколько я знаю, Понс готовит несколько еще более крупных, и кажется вполне довольным жизнью. Ни он, ни его жена не расточительны; для людей своего положения они живут довольно скромно.

— Исаак, я это знаю. Потому так и удивился. Я думал, может, вы знаете о каком-то тайном беспокойстве или какой-то жуткой утечке денег. Как их врач.

— По-моему, единственной темной тучей на их горизонте является сама сноха. Она как будто глубоко страдает, и никто не знает, отчего.

— Это снимает у меня камень с души, но не говорит, что мне следует делать, — сказал Мордехай.

— Завтра, когда она придет, отправьте ее к наименее вороватому из мелких ростовщиков, — сказал Исаак. — А я тем временем поговорю с Понсом Манетом.

— Не с ее мужем?

— Понс более спокойный человек, — сказал Исаак.


Выйдя из дома Мордехая, Исаак направился в сторону собора и епископского дворца. Настало время нанести один из регулярных визитов Беренгеру, как личный врач его преосвященства он должен был ненавязчиво, но постоянно следить за его здоровьем.

Привратник впустил Исаака с почти вежливым приветствием и соблаговолил сказать, что его преосвященство находится в личном кабинете, занят содержимым почтовой сумки, которую привез курьер.

Исаак, не смущенный этим зловещим предупреждением, поднялся по лестнице и пошел по коридору к кабинету епископа.

— Исаак! — произнес Беренгер. — Как вы кстати.

— Ваше преосвященство опять беспокоит колено? — спросил врач.

— Не больше, чем обычно, — ответил епископ. — Собственно говоря, даже меньше, чем обычно, хотя от вашего лечения всегда становится лучше. Нет, я рад вас видеть, потому что получил весьма любопытное письмо из Фуа от представительного, даже известного нотариуса и юриста, касающееся нашего несчастного друга Раймона Форастера. Бернат зачитает его вам.

— Конечно, ваше преосвященство, — негромко сказал францисканец.

— Опусти приветствия и тому подобное, переходи сразу к сути.

— Хорошо, ваше преосвященство. Письмо адресовано его преосвященству с обычными приветствиями и всеми подобающими титулами.

— Исаак, Бернат дает понять, что это серьезный корреспондент, понимающий церковную жизнь в этой провинции.

— Спасибо, ваше преосвященство, — сказал Исаак.

— Автор письма сеньор Робер де Ганак, нотариус из Фуа, как уже сказал его преосвященство. Он пишет: «Неотложные обстоятельства придали мне смелости побеспокоить ваше преосвященство делом, касающимся значительной собственности на реке Ауде, которой я в настоящее время управляю от имени двора.

Эта собственность была законным образом конфискована при осуждении некоей Раймунды де Лавор, она представляла собой значительную часть приданого вышеупомянутой Раймунды, когда сочеталась браком с Арнаудом де Бельвианесом. К моему досточтимому отцу обратился представитель семейства вышеупомянутой Раймунды с просьбой подать ходатайство о возвращении этой собственности ее наследнику Раймону, неповинному в правонарушении, так как во время осуждения его матери он был пятилетним ребенком.

Мой отец с моей незначительной помощью довел это дело до папского суда и добился весьма положительного решения.

В настоящее время мы заняты поисками наследника собственности мадам Раймунды, Раймона, законного сына от ее брака с Арнаудом де Бельвианесом, а в случае его отсутствия — его наследников. Один из членов семейства, не имеющий интереса в этом деле, поскольку лишен правопреемства, утверждал, что установил местожительство вышеупомянутого Раймона в Льейде, а затем в жиронской епархии, приход неизвестен. Полагаю, что из-за печальной известности дела его матери он сменил фамилию.

Я осмеливаюсь писать вашему преосвященству, потому что если эта собственность не будет востребована в течение этого года, решение суда потеряет силу из-за отсутствия наследника».

— Дальше следуют заключительные извинения и почести, — сказал Бернат.

— Мне понравился его старомодный юридический стиль, — сказал Беренгер.

— Может, потому, что он живет и практикует в Фуа, ваше преосвященство, — пробормотал Бернат.

— Чепуха, — сказал Беренгер. — Все нотариусы пишут так, если только способны. Сеньор Исаак, что скажете об этом письме?

— Оно очень похоже на вторую половину истории Раймона Форастера, так ведь?

— Однако для Роже Бернарда будет нелегкой задачей доказать, что он является внуком «вышеупомянутой Раймунды». Видимо, я напишу этому сеньору Роберу, что, возможно, у нас проживает нужный ему наследник. Мысль, что он сможет представлять человека и сделать большой отчет за всю проделанную работу, наверняка обрадует его сердце.

9

На другое утро, вскоре после завтрака, Франсеска вышла из дома Мордехая, снова с кожаной сумочкой в руке. Посмотрела в одну сторону улицы, в другую, потом пошла к северным воротам гетто. Несколько человек узнали ее и приветственно улыбнулись или поклонились. Она, как будто не заметив их, продолжала путь, вышла из ворот, спустилась к соборной площади и пошла к пригороду Сант-Фелиу. Наконец остановилась перед лавкой, занимающей первый этаж высокого узкого дома. Дверь его была закрыта и заперта. Дрожа, Франсеска подняла руку, чтобы постучать. Однако, не коснувшись двери, опустила руку и вгляделась в темную лавку через высокое, узкое окно, только для виду защищенное в то утро среды единственным потрескавшимся ставнем.

Внутри она увидела длинную комнату, разделенную на две неравные части узким столом, заваленным всевозможными вещами. Дверь вела в маленькую переднюю часть лавки, куда едва могли бы втиснуться четыре человека. Там можно было либо заключить сделку с ростовщиком, либо осмотреть жалкие пожитки, которые были не выкуплены и теперь выставлены на продажу. Сквозь щели в ставне Франсеска видела набор тарелок, кастрюлю, глиняный горшок, коричневое шерстяное платье с испачканным подолом, две рубашки, камзол и грязную сорочку. Попыталась на миг представить на этом столе свои драгоценности — золотую цепочку, браслет, украшение для волос, два кольца — вещи, которые она любила, подаренные ей мужем, отчимом, Понсом и Хуаной — небрежно брошенные поверх грязной сорочки какой-то бедняги, и ее охватила дрожь. Она не могла войти в эту лавку.

— Жалкое зрелище, правда, сеньора Франсеска? — послышался сзади приятный голос.

Она обернулась и узнала эту женщину, случайную знакомую родителей мужа.

— Раньше я не замечала этой лавки, — сказала Франсеска. — Но, должно быть, она здесь уже давно.

— Ее основали его дедушка с бабушкой, когда здесь жило мало людей, притом очень бедных. Но теперь все время от времени обнаруживают, что им нужно немного денег, поэтому он преуспевает.

— Да, — сказала Франсеска и повернулась обратно к городским воротам. Сделала глубокий вздох, чтобы успокоиться. — Вам в эту сторону, сеньора? — спросила с уверенностью, извлеченной из какого-то забытого уголка ее духа. Когда знакомая кивнула, предложила: — Тогда пойдемте вместе. Я иду домой.


Франсеска, когда подошла к своему дому, была почти спокойной. Хуана с Сибиллой лениво болтали во дворе, но энергично работали иглами.

— Приятно прогулялась? — спросила Хуана.

— Да, — ответила Франсеска. — Встретила сеньору Анну — высокую, с косым глазом, не другую — и мы обратно шли вдвоем. Она говорит, что лето будет жарким.

— Откуда она знает? — спросила Сибилла.

— Кажется, это как-то связано с поведением ворон, — ответила Франсеска. — Я, собственно, не слушала, Глупо так судить. Откуда вороны знают?

— Да, Франсеска, — сказала Сибилла, — ты гуляла так долго, что твои покупки прибыли раньше тебя. Там, у лестницы, лежит сверток.

— Мои покупки? — переспросила Франсеска.

— Какой-то мальчик пришел к воротам, — сказала Сибилла, — дал мне сверток и сказал, что это для тебя. Сейчас принесу.

Она отложила шитье, потянулась, как кошка, и пошла за свертком.

— Вот он, — сказала Сибилла, возвратясь со свертком почти цилиндрической формы, длиной с ее предплечье. — Если это что-то съедобное, то слишком твердое и шишковатое, — добавила она со смехом и стала ждать, снедаемая любопытством, что там.

— Не знаю, что это может быть, — сказала Франсеска. Развязала белую ленту, связывающую сверток из бежевой ткани и развернула его. Несколько секунд пристально смотрела, потом издала пронзительный вопль, бросила сверток на каменные плиты двора и взбежала по лестнице.

— Господи, — сказала Хуана, подскочила на ноги и быстро подошла. — Что в этом свертке?

Сибилла подняла сверток, внимательно посмотрела на него, потом показала ей. Это была вязанка прутиков и сухих веточек, толщиной с запястье сильного мужчины, перетянутая еще одной белой лентой.

— Это деревяшки, — сказала Хуана, коснувшись их, чтобы убедиться. — Только и всего. Просто-напросто перетянутая лентой связка деревяшек. Как странно.

— Это вязанка дров, — сказала Сибилла. — Посмотри, какие они сухие.

— С какой стати посылать их ей? — спросила Хуана. — Франсеска определенно не ожидала этого.

— Да, не ожидала, — сказала Сибилла.

— Пойду к ней, потребую объяснений, — твердо сказала Хуана. — Я хочу знать, что происходит.


Некоторое время спустя Хуана спустилась во двор и подняла брошенное шитье.

— Франсеска отдыхает, — лаконично сказала она. — Когда я спросила, что напугало ее, она сказала, что в дровах был большой черный паук, а она всегда боялась пауков. Паук напугал ее, она закричала, вот и все, она здорова, но устала и хочет отдохнуть, потому что много прошла.

— Я не видела паука, — сказала Сибилла.

— Никакого паука там не было, — сказала Хуана.


Время близилось к обеду, когда Исаак пришел повидать сеньора Понса. Как обычно в это время дня Понс сидел, уединясь в той части дома, которая была отведена процветающему семейному делу, торговле шерстью и тканями.

— Сеньор Исаак, — сказал он спокойно, приветливо. — Что привело вас сюда? Мне казалось, все мы здоровы, и врач нам не нужен, — произнес он со смехом. — Очевидно, вас вызвали женщины. Заметили, насколько мой дом сейчас полон женщин? Все хорошенькие, очаровательные, уверяю вас, за исключением кухарки, которая восполняет недостаток физической красоты необычайным кулинарным талантом. Я живу в страхе, что она примет одно из многочисленных предложений выйти замуж, которые получает, поэтому всякий раз, когда вижу глазеющего на нее мужчину, повышаю ей жалованье. — Подошел к столу для закусок. — Хватит мне болтать чепуху, давайте налью вам вина. Я усердно трудился все утро и рад поводу прекратить работу.

— Немного вина с большим количеством воды, — сказал Исаак. — После утренних хождений у меня сильная жажда.

— Пожалуйста, — сказал Понс. — Да. Дом, где много женщин, зачастую очень приятное, веселое место. Моя Хуана не только умна и проницательна в деловых вопросах, главным образом она обладает талантом счастья. И маленькая Сибилла тоже подает хорошие надежды. Если бы только Франсеска не была такой несчастной, — добавил он. — Я часто задавался вопросом, с чего это так. Дело не в Хайме. Он очень любит ее, обращается с ней мягко, терпеливо. В таком небольшом доме слышно, если человек дурно обращается с женой. Хайме не занимает целого крыла, чтобы скрывать скверный характер и дурные манеры, как иные люди. Когда Франсеска с ним, она иногда смеется и поддразнивает его, как счастливые женщины.

— Понс, я и пришел поговорить с вами по поводу сеньоры Франсески, — сказал Исаак. — Я рад, что вы затронули тему ее несчастливости. То, что я собираюсь вам сказать, представляет собой нарушение всего, что должно храниться в секрете, поэтому прошу вас воспринимать это так.

— В чем дело? — резко спросил Понс.

— Сеньора Франсеска вчера утром пришла к Мордехаю и попросила в долг двести мараведи, предложив свои драгоценности в виде залога. Он был так ошарашен, что сказал ей, что не может дать ей денег сразу, попросил прийти сегодня утром. И послал за мной, чтобы с соблюдением полной секретности выяснить, не знаю ли я, для чего ей понадобились деньги.

Понс встал, подошел к окну кабинета и выглянул наружу.

— Мордехай, конечно, поинтересовался, не я ли послал ее, — сказал он, повернувшись снова к врачу. — Исаак, вот таким образом и возникают губительные слухи.

— Мы с ним это понимаем, — сказал Исаак.

— И он хочет знать, понадобились эти деньги мне, или Хайме нужно скрыть какой-то недостаток в счетах, — сказал Понс. — Я бы не хотел, чтобы все об этом узнали.

— Именно так и считает Мордехай. Я заверил его, что денежных затруднений у вас нет. Я даже не рассматривал вероятности, что деньги понадобились сеньору Хайме, дабы скрыть заимствования из ваших средств. Он не распутник и не мот.

— Спасибо за веру в моего сына. Я уверен, что Мордехай рассматривал ее, потому что не знает Хайме так хорошо, как я. И все-таки… — Понс подошел к двери кабинета и позвал секретаря. — Пере, начнем после обеда подведение итогов за этот квартал? — спросил он. — Говорят, лето будет жарким, а эта работа пыльная. Те сводки могут подождать.

Наступила пауза, секретарь что-то спросил.

— Начни с подсчета наличности, когда покончим с этим, сосчитаем запас на складе.

Понс закрыл дверь.

— Я полностью доверяю сыну, — сказал он. — Но хочу иметь возможность говорить с полным основанием. Да и все равно мы бы занялись этим на будущей неделе.

— Ваш секретарь не сочтет это странным?

— Нет-нет. Я всегда занимаюсь такими кропотливыми делами, когда считаю, что для них пришло время, и всегда неожиданно. Это давний совет Хуаны, притом хороший. Но если секретарь никакой недостачи не обнаружит, перед нами остается вопрос, для чего Франсеске так уж потребовалась эта сумма, что она готова пожертвовать ради нее своими драгоценностями. Она ведь не сможет их выкупить, не попросив денег у кого-нибудь из нас.

— Сейчас она как будто сосредоточена на секретности.

— Кстати, что Мордехай сказал Франсеске? Собирается он ссудить ей эти деньги?

— Мне он сказал, что предпочитает не иметь дела с такими займами и хочет отправить ее к кому-нибудь, кто обычно берег в залог вещи.

— И мы не знаем, получила ли она деньги. Пойду, поговорю с ней. Если да, мы первым делом должны выкупить ее драгоценности, а потом я постараюсь выяснить, для чего она влезла в долг.


Выйдя из кабинета Понса, они услышали шаги по ведущей во двор лестнице.

— Понс, мне нужно с тобой поговорить.

Это был голос Хуаны, резкий, встревоженный.

— В чем дело, дорогая моя? — спросил он.

— Франсески нет в ее комнате, — ответила Хуана.

— Должно быть, отправилась прогуляться, — успокаивающе сказал Понс.

— Ничего подобного, — заговорила Хуана. — Утром она гуляла больше часа — почти два — и вернулась усталой. Пошла в свою комнату, сказала, что ей нужно отдохнуть. Вызвала одну из служанок, велела ей приготовить успокаивающее питье, которое оставил сеньор Исаак, и заперлась, попросив не беспокоить. А теперь ее нет.

— Знаете, где она хранит свои драгоценности? — спросил Исаак.

— Как странно, что вы об этом спросили, — сказала Хуана. — Я знаю, где она обычно хранит их, но сейчас там их нет. Они лежат на ее кровати перемешанной кучей. Как вы узнали? — спросила она.

— Пошли в кабинет, объясним, — сказал Понс. — Возможно, ты сможешь помочь нам в этом деле.

Он быстро выложил все полученные от Исаака сведения.

— Это громадная сумма, — сказала Хуана. — Хоть Франсеска и очень любит красивую одежду, она никогда не была расточительной. В голову приходят только неприятные предположения.

— Кроме того, — сказал Исаак, — две-три недели назад она одолжила пятьдесят су, сказала, что они нужны на подарок мужу. Неделю спустя вернула их.

— Из выделяемых на одежду денег, — сказала Хуана. — Помню, она спрашивала Хайме, может ли она получить их пораньше, так как хочет сделать какую-то важную покупку. Но, насколько я знаю, она никому не делала подарков.

— Дорогая моя, ты что-нибудь в этом понимаешь?

— Нет, потому что у меня есть вопросы, которые требуют ответа. С какой стати кому-то посылать ей связку прутиков и сухих веток, перехваченную белой лентой? Франсеска получила ее сегодня утром, увидев, закричала — в крайнем ужасе, Понс, клянусь — и побежала к себе в комнату. Я хотела поговорить с ней, но она заперлась. Я очень беспокоюсь о ней. За завтраком она почти ничего не ела и потом ни к чему не притрагивалась. Я отправила к ней Розу — она как будто чувствует себя с Розой спокойнее, чем с кем бы то ни было, не знаю, почему, — та понесла ей супа и кое-какой еды, которую она любит, но дверь комнаты была открыта, и Франсески там не было. Не знаю, как она ушла, потому что мы были во дворе все утро. Как она могла покинуть дом?

— Может, она где-нибудь в доме, — сказал Исаак.

— Нет. Мы смотрели повсюду, даже на чердаке. Понс, где Хайме? Он нам нужен.

— Хайме пошел посмотреть товары на складе за рекой. Должен скоро возвратиться.

— Сеньор Исаак, давайте спустимся во двор, посмотрим, что можно сделать. Я рада, что вы здесь — сказала Хуана. — Возможно, что-нибудь посоветуете нам.


Когда они спустились во двор, Сибилла ждала там вместе с Розой.

— Не было ее в кабинете с Понсом? — спросила она.

— Нет, — ответила Хуана. — И я не думала, что будет.

Шаги на улице и краткий обрывок разговора возвестили о появлении Хайме.

— Ждете меня? — весело спросил он. — Я не опоздал, так ведь? Папа, я видел интересные материалы. Думаю… Что случилось? — спросил он, внезапно уловив напряженность атмосферы.

— Мы не можем найти Франсеску, — напрямик ответила Хуана. — Не знаешь, где она?

Хайме пошатнулся и оперся рукой о стену.

— Франсеску? Что значит — не можете найти? Господи, что она сделала? — испуганно спросил он.

— Ничего, насколько нам пока известно, — спокойно ответил Исаак. — Но, думаю, вы правы, ее нужно отыскать. Мы всего несколько минут назад обнаружили, что ее нет в доме, и не знаем, что делать.

— Скажите мне хотя бы то, что знаете, — попросил Хайме.

Исаак изложил последовательность событий, начав со вчерашнего визита к Мордехаю.

— Все это очень странно, — сказал он. — Знаете, зачем ей могли понадобиться деньги?

— Деньги? Как Франсеска могла нуждаться в деньгах? Деньги у нее есть. В маленькой серебряной шкатулке. Там хороший замок, ключи есть у нас обоих. Каждую неделю я заглядываю в эту шкатулку и добавляю еще денег, так как знаю, что она не любит просить. Отчета я не требую, и большую часть времени она как будто тратит очень мало. Когда ей нужно больше, оставляет шкатулку открытой, знает, что я ее наполню. Желания у нее настолько скромные, что мы всегда могли исполнить их. Так ведь, папа? Сколько она просила у Мордехая?

— Двести золотых мараведи, — ответил Исаак.

— Я бы нашел для нее эти деньги, — удивленно сказал Хайме, — но не могу понять, зачем они ей потребовались. Для такой женщины, как Франсеска, это большая сумма. — Хайме оглядел всех. — И я знаю, что вы думаете, но не может быть и речи о том, чтобы она совершила что-то очень постыдное и ей потребовалась такая сумма, чтобы заставить кого-то помалкивать об этом, — твердо сказал он. — Я знаю Франсеску и ее манеры. Она застенчивая и скромная. Почти никогда не выходит из дома без кого-то из нас или одной из служанок. У нее нет ни склонности, ни возможности навлечь позор на наш дом, я клянусь в этом.

— Думаю, Хайме, тут ты прав, — сказала Хуана. — Это была у меня одна из первых мыслей, и исчезла она так же быстро, как и пришла. Франсеска не могла этого сделать. Она как будто жаждала убежища и защиты. Не искала минутной свободы; ветреная жена с ума сошла бы, ведя такую жизнь, какую она предпочитает. Должно быть, она у какой-нибудь подруги. Которой доверяет.

— У кого? — спросил Понс.

— Сеньор Исаак, может она быть у вас, дожидаться вашего возвращения? — спросила Хуана.

— Возможно.

— Пошлю мальчика узнать, — сказала Хуана.

— Франсеска могла пойти к сеньоре Ребекке, она ей доверяет, — сказал Хайме.

— Тогда пойдемте, спросим Ребекку, — сказал Исаак. — Только не все. Кто-то должен остаться на тот случай, если она вернется и скажет, что ничего не случилось, что вышла купить какую-нибудь мелочь.

— Это не похоже на Франсеску, — сказала Хуана, — но и все утро она вела себя необычно. Я останусь. Роза, останешься здесь со мной, ладно?

— Конечно, сеньора, — ответила та.


Ребекка подошла к двери с Карлосом, цеплявшимся за ее юбку; из глубины дома доносился сильный запах лука, чеснока и специй.

— Папа! — сказала она. — Вот неожиданность. И Хайме. И сеньор Понс, и Сибилла. Входите. Я как раз…

— Мы войдем всего на минутку, дорогая моя, — сказал Исаак. — Чтобы не обсуждать свое дело на улице. Но у нас есть обоняние, и нам ясно, что ты готовишь обед.

— Николау должен вот-вот прийти, — сказала Ребекка. — Если вы хотели поговорить с ним.

— Нет, дорогая моя. Мы только хотели узнать, не у тебя ли сеньора Франсеска. Если по какой-то причине она здесь и хочет остаться, прекрасно. Но мы хотели бы знать, потому что очень беспокоимся о ней.

— Франсеска? Нет, она не здесь, — сказала Ребекка. — Я видела ее утром, но она не заглядывала ко мне.

— Когда ты ее видела? — взволнованно спросил Хайме; — И не знаешь, куда она шла?

— Карлос, иди, скажи Серафине, что я подойду через несколько минут. — Как только малыш запрыгал от стены к стене, направляясь на кухню, она повернулась снова к пришедшим. — Извини, Хайме, что отвлеклась. Карлос болел, теперь он беспокойный, и с ним трудновато. Франсеску я видела где-то в середине утра. Пошла за покупками, а она стояла вон там, глядя в окно лавки ростовщика, видимо, на что-то интересное, выставленное на продажу, — иногда там продаются хорошие вещи. Потом кто-то проходил мимо, они заговорили, а я спешила к Карлосу, поэтому не пошла поговорить с ней. Теперь жалею об этом. А потом, думаю, чуть после полудня, я вышла поговорить с соседкой и увидела, что Франсеска снова проходит мимо. На сей раз я побежала за ней, потому что мы давно не разговаривали, но она шла очень быстро, и последнее, что я видела, — она свернула к дороге на Сант-Даниель.

— Одна? — спросил Исаак.

— Да, — ответила Ребекка, — и это было странно. Оба раза Франсеска была одна, а она не любит ходить в одиночестве, так ведь?

— Заметила еще что-нибудь? — спросил Понс.

Ребекка на минутку задумалась.

— У нее была широкая корзинка, с которой она ходит за грибами, нож и какой-то большой узел. Казалось, она идет в лес по грибы, только жаркий июньский полдень не самое подходящее время для этого, особенно у Сант-Даниеля. Но тогда я не увидела в этом ничего странного.

— Это верно, — сказал Хайме. — Франсеска любит ходить по грибы — это очень спокойное, приятное занятие, к тому же ей нравится бродить по лесу.

— Да, — сказала Ребекка. — Я часто видела ее с ножом и корзинкой, правда, без узла. Надо было обратить внимание на то, что с ней никого не было, — добавила она огорченно. — Она никогда не ходит одна за грибами. Всегда берет кого-то с собой — обычно высокую, рыжеволосую служанку.

— Фаусту, — сказал Хайме.

— Да. Она тоже застенчивая, спокойная, Франсеске с ней хорошо. И если б я подумала, то поняла бы, что происходит что-то странное.

— Ребекка, мы не знаем, странное или нет, — сказал ее отец предостерегающим тоном. — Возможно, она ушла от шума в доме.

— Но как нам ее найти? Может потребоваться несколько часов, чтобы обыскать лес, — сказал Хайме. — А найти ее необходимо. Вы же знаете, обычно Франсеска не уходит одна. Что-то стряслось.

— Ее было бы легко найти, будь у нас охотничья собака, — заметила Сибилла. — Которая хорошо выслеживает дичь. Тогда нам бы потребовался только какой-то предмет одежды Франсески.

— Неподалеку отсюда живет человек, — негромко заговорила Ребекка, — у которого, по слухам, есть собака, способная найти по следу что угодно. Только он не любит признавать ее достоинства, люди могут заподозрить, что он охотится с нею в тех лесах, где это запрещено.

— Ты его знаешь? — спросил Исаак.

— Знаю его жену, — ответила Ребекка. — И разговаривала с ним. Сейчас, перед обедом, он будет дома.

— Пойдешь ты к нему, предложишь десять су, если он приведет свою собаку и поможет нам искать Франсеску? — спросил Понс. — Если найдем ее, он получит вдвое больше, и никто не будет его ни о чем спрашивать.

— Тогда кому-то нужно немедленно пойти, принести ее чулок или сапог, которые она недавно носила и пока что их не стирали и не чистили, — сказала Сибилла.

— Папа, я пойду за ними, — сказал Хайме, — и вернусь до того, как вы переговорите относительно собаки.

10

Когда мальчик ушел сообщить Хуане, что Франсески в доме врача нет, Юдифь вздохнула и сказала Наоми, чтобы та повременила с обедом.

— Ясно, что мой муж где-то задержался. Должно быть, он сказал сеньоре Франсеске, что будет здесь.

— Это нетрудно, — сказала Наоми. — Рыба уже холодная, заправлена лимоном, маслом и травами, цыпленок готов. Он может лежать в кастрюле, оставаясь горячим. А вот вам нужно чего-нибудь поесть. Маленький сеньор Вениамин не может расти, питаясь водой и воздухом.

— Подожду немного, — сказала, зевая, Юдифь. — А, вот они, у ворот. Где Ибрагим?

— Хасинта, — сказала Наоми. — Ворота заперты, хозяин не может войти.

Хасинта сбежала по лестнице к воротам и с трудом распахнула их.

— Юсуф! — воскликнула она.

— Я дома, — сказал он, поднял девочку, обхватив за талию, и закружился вместе с нею. Поставил на землю и спросил: — Где все?

Следующей во дворе оказалась Юдифь, за ней близнецы, за ними Наоми.

— Ты вырос, — сказала Юдифь. — Уезжал совсем ненадолго и уже вырос. А мы думали, что получим от тебя письмо раньше, чем увидим тебя во плоти. Посмотри на себя, ты выглядишь так, будто целый год не мылся. Лия, принеси чистую одежду сеньора Юсуфа, а ты ступай, смой с себя дорожную пыль. От тебя пахнет лошадью.

— Знаете, сеньора, именно это сказал мой родственник эмир, когда я приехал в Гранаду. А где сеньор Исаак?

— Он задерживается, — ответила Юдифь, — но сейчас уже может быть в доме сеньора Понса. Там какая-то неразбериха с сеньорой Франсеской.

— Мне нужно поставить лошадь в конюшню, — сказал Юсуф. — Я остановлюсь у дома сеньора Понса и скажу учителю, если он там, чтобы шел домой к обеду. Если нет, быстро разыщу его в городе.

— А мы найдем для тебя чистую одежду, — сказала Юдифь. — Очень рада вновь тебя видеть, Юсуф, — добавила она со слезами на глазах и быстро отвернулась.

— Пойти сказать сеньоре Ракели? — спросила Хасинта.

— Иди, — ответила Юдифь. — Ракель захочет увидеть его, как только он вернется.


Подъехав к дому сеньора Понса, Юсуф увидел Хайме, выходящего из ворот с сапогом в одной руке и какой-то тряпкой в другой.

— Сеньор Хайме, — крикнул он со спины мышастого мерина, — я ищу сеньора Исаака, хочу сказать ему, что вернулся.

— Юсуф, — встревоженно сказал Хайме. — Он у дома сеньоры Ребекки. Можешь поскорее поскакать туда, взять это с собой для охотничьей собаки? — Сунул в руку Юсуфу сапог и тряпку, оказавшуюся чулком. — Я пойду следом.

— Конечно, — ответил Юсуф. Взглянул на сапог и чулок, задался на миг вопросом, для чего они нужны, потом пришпорил лошадь. Возвращение домой представлялось ему не таким, но чего-то подобного, подумал он, можно было ожидать.


В небольшой толпе перед домом Ребекки, к которой прибавились двое соседей и Николау, необычайное возвращение Юсуфа было едва замечено.

— Превосходно, — сказал Исаак. — Ты верхом? Это может оказаться кстати, — и прошептал что-то зятю на ухо.

— Сейчас сделаю, — сказал Николау и быстро ушел.

Собаку подвели туда, где Ребекка последний раз видела Франсеску, и дали понюхать сапог и чулок. Через несколько секунд неразговорчивый хозяин отстегнул поводок и сказал:

— Ищи.

Собака, скуля, заметалась с таким видом, будто обнаружила несколько других соблазнительных следов, возможно, кроликов, но не тот, что нужен хозяину. Напряжение среди зрителей нарастало.

— Когда… — начал было Понс.

— Дайте ей время, — сказала Сибилла с таким уверенным видом, словно успешно занималась браконьерством всю жизнь. — Ну, вот. Она взяла след.

И в самом деле, собака побежала вприпрыжку. Какое-то время все думали, что она убежит, но всякий раз, когда след терялся, она останавливалась, рыскала взад-вперед, потом бежала по нему снова.

Появился Хайме, тоже приехавший верхом.

— Не могу поверить, что Франсеска ушла так далеко, — сказал он. — Не могла в своем состоянии и расположении духа. Мы оставили ее позади.

Но собака остановилась в растерянности. Заметалась, скуля, в одну сторону, затем в другую, потом обратно. Неожиданно, взвизгнув, побежала вперед, в лес на склоне холма. Скрылась среди деревьев, потом взволнованный лай привел их к небольшой поляне, густо усеянной палой листвой и хвоей.

Там на коврике в рассеянной тени лежала Франсеска, лицо ее и шея были в крови, а на раскрытой ладони лежал грибной нож.

11

— Она мертва, — произнес Хайме. — Это невыносимо. Она мертва.

— Погоди минутку, парень, — сказал Понс, обняв сына за плечи, чтобы успокоить. — Давай сперва убедимся в этом, потом будем горевать. Сеньор Исаак, вы здесь?

Юсуф спешился и повел врача к поляне.

— Господин, она лежит на спине, — сказал он, тут же перейдя к прежней манере речи. — На горле и на лице у нее кровь.

— Много?

— На горле много, только на левой стороне, ее левой стороне, и мазок на правой щеке.

— И все?

— Да.

— Даже на земле возле нее нет крови?

— Насколько я вижу, чуть-чуть.

— Она дышит?

— Я не вижу отсюда.

— Значит, надо подойти поближе.

Оба они, учитель и ученик, опустились подле Франсески на колени. Исаак легонько положил ладонь ей на грудь, подержал там. Потом прислонился ухом к левой стороне груди и прислушался.

— Она жива, — сказал он. — Рана еще кровоточит?

— Кровь сочится, довольно сильно.

— Но только сочится?

— Да.

— Тогда она не могла глубоко порезаться, — сказал Исаак, словно думая вслух. — Но я не ожидал такой реакции… Нужно…

Он ощупал ее лицо пальцами, потом наклонился и понюхал рот.

— Понюхай, Юсуф.

Мальчик повиновался.

— Она пьяна, господин, — сказал он. — И вот глиняная бутылка, — добавил он, поднял ее и встряхнул. — Почти пустая. И вот брошенная пробка.

— Да, действительно она пила. Но ты не обнаружил никакого другого запаха? Понюхай еще. Воспользуйся своим превосходным носом. Не обращай внимания на запах рвоты — ее определенно вырвало — и постарайся обнаружить другой.

Юсуф понюхал и снова сел на корточки.

— Мак. Очень легкий запах макового сока.

— Это мое лекарство, — сказал Исаак. — Я дал Франсеске эту смесь после потери ребенка, и она ее сберегла. Нужно было предупредить сеньору Хуану. Теперь ее нужно перевязать, отвезти в город и посмотреть, сможем ли вывести ее из этого оцепенения.

— Зачем было приходить сюда, чтобы выпить бутылку вина с маковым соком?

— Нет, Юсуф, она пришла сюда, чтобы перерезать себе горло, а это вино должно было прибавить ей смелости и притупить боль, — сказал Исаак. — Но я сомневаюсь, что она выпила все. Осмотри землю вокруг.

Юсуф провел ладонями по сухим листьям, потом по коврику, на котором лежала Франсеска. Приподнял край ее накидки и выжал.

— Коврик и ее накидка мокрые, — сказал он. — Я сперва не заметил этого, потому что цветом они темнее, чем вино, и влажные пятна едва видны.

— И вот поэтому она до сих пор жива. Нам нужны чистые лоскуты для бинтов и вода, — сказал Исаак, повысив голос. — А потом, пожалуйста, принесите носилки. Сеньор Хайме, это будет гораздо лучше, чем волноваться.

Кто-то сунул широкие полосы ткани в руку Исааку. Врач протянул их Юсуфу.

— Подойдут? — негромко спросил он.

— Думаю, они от чьей-то рубашки, — сказал Юсуф. — С виду совершенно чистые.

— Перевяжи эту рану. Плотно, только имей в виду, что это горло. Нельзя, чтобы мы задушили ее в попытке остановить кровь.

Юсуф осторожно обернул бинтами тонкую шею Франсески. Последним, самым длинным, обвязал остальные, плотно, но не слишком туго.

Появился Хайме с тряпками, пропитанными ледяной водой в каком-то ручье, и Юсуф принялся смывать застывшую кровь. От холодной воды на щеках и под нижней челюстью веки Франсески затрепетали.

— Пожалуйста, оставьте меня, — прошептала она. — Я очень устала и больше не могу переносить боль.

— Нет, сеньора Франсеска, — сказал Исаак. Взял ее руку и легонько похлопал по ней. — Вы должны проснуться, — произнес он оживленным, нормальным голосом. — Мне очень жаль, но должны. Сейчас спать нельзя. Хайме здесь, вы повели себя глупо, но он не сердится, никто не сердится, но он очень расстроится, если вы не будете бодрствовать.

Кивнул Юсуфу, тот выжал на ее лицо еще холодной воды.

— Хайме, — сказала Франсеска, — не позволяй меня сжигать. Я очень боюсь огня. — Голос ее звучал так тихо, что Юсуф едва слышал его. — Не позволяй.

Она умолкла, и веки ее снова сомкнулись.

— Юсуф, смачивай ее лицо холодной тряпкой. Ей нельзя спать.

— Я хочу пить, — прошептала Франсеска, — и у меня очень болит голова. Дайте мне заснуть.

— Конечно, голова у нее болит, — сказал Исаак. — Бедняжка. Нужно отвезти ее в город. Можете подвесить носилки между лошадьми? И кому-то придется снести ее с холма.

— Я снесу, — сказал Хайме. — Она очень легкая.

Он поднял жену с коврика и нахмурился.

— Ее платье мокрое и отвратительно пахнет вином.

— Ей требовалось большое мужество, чтобы сделать то, что сделала, — сказал Исаак. — Без вина она бы не смогла сделать этого. Теперь нужно благополучно доставить ее домой.


Когда Исаак с Юсуфом вышли из спальни Франсески, врач подождал с минуту, чтобы кто-нибудь заговорил.

— Сеньора Хуана? — произнес он наконец, слыша только дыхание и шелест, издаваемый двумя или тремя молча ждущими людьми.

— Я здесь, сеньор Исаак. Понс тоже.

— Хорошо. Сеньора Франсеска теперь легче дышит, чем дышала, когда мы ее нашли. Это хороший признак. Я оставил заботиться о ней Розу — она производит впечатление спокойной, надежной.

— Это так, — сказала Хуана. — И хорошо утешает Франсеску, когда та расстроена.

— С ней остались еще сеньор Хайме и сеньора Сибилла. Предлагаю, чтобы кто-нибудь один — или двое — оставались с ней до завтра. Ее нужно будить и давать ей сперва воды, потом бульона с частыми интервалами. Когда почувствует голод, она может поесть. Если снова впадет в прежнее оцепенение, вызывайте меня.

— А ребенок? — спросила Хуана.

— Сохранит ли она ребенка, это в Божьей воле, — сказал Исаак. — Мы сделали все, что могли. Это может оказаться проблемой, но имейте в виду, что многие здоровые дети рождаются у матерей, которые страдают от худших невзгод. К счастью, ее вырвало, и, возможно, она пролила больше вина, чем выпила, — сказать трудно.

— Господин, это правда? — спросил Юсуф, когда Хуана с мужем спускались по лестнице впереди них. — Что она выпила немного сделанной смеси?

— Я только знаю, что часть она пролила, часть изрыгнула; будем надеяться, что больше, чем кажется. Но она оправляется от оцепенения. Боюсь, что когда проснется, будет чувствовать себя неважно, но это обычное дело, когда люди выпьют больше вина, чем привыкли пить, — особенно смешанного с чем-то даже вроде малой дозы макового сока.

— Но почему она это сделала? — спросил Юсуф. — И что говорила об огне?

— На этот вопрос нужно непременно найти ответ, — сказал Исаак. — Но пошли домой, пообедаем, и расскажешь нам, почему так рано вернулся.

Глава одиннадцатая СИБИЛЛА

1

В ту среду обед в доме Исаака был подан постыдно поздно. Пришли Ракель и Даниель, уже однажды поевшие; они сели на места, освобожденные близнецами, которые не могли выносить мук голода в ожидании, когда вернутся их отец и Юсуф, поели и играли во дворе. За столом царило большое оживление.

— Как ты вернулся? — спросила Ракель. — Морем?

— Тем же путем, каким впервые добрался сюда. Ехал верхом. Теперь у меня есть еще одна лошадь, и в конюшне его преосвященства косо посмотрели на меня, когда я появился с ней. Этого мерина зовут Флеткса, он курьерской породы. Может скакать сколько угодно без отдыха. Вот почему я приехал так быстро — выехал в воскресенье утром с фермы за Льейдой, и вот я здесь. Флеткса, видимо, думал, что мы везем очень важные депеши.

— Ты ехал мимо Льейды? — спросил Исаак. — Думаю, я не выбрал бы этого маршрута.

— Выбора у меня не было, — сказал Юсуф. — Я хотел добраться до побережья и оттуда отплыть в Барселону, но дороги там были не особенно безопасны, во всяком случае, так все мне говорили. Дороги, по которым я ехал, тоже были не особенно безопасными, но мне посчастливилось уцелеть.

— Расскажи, если можешь, что случилось в Гранаде, — попросила Юдифь. — Твоя семья… твоя мать…

Она умолкла, не зная, как сформулировать вопрос.

— Мать здорова, чему я очень рад, кроме того, я обнаружил, что она замечательная женщина, — заговорил Юсуф. — Сестры взрослеют. Зейнаб красавица и уже просватана, но мать считает ее пока что слишком юной, чтобы выходить замуж. И к моему громадному удивлению, у меня есть маленький братишка, Хасан, названный в честь нашего отца. Он родился после того, как мы уехали в Валенсию. Мать была очень рада видеть меня. Айеша и Хасан, конечно, меня не помнят, но по крайней мере слышали обо мне. Все жаловались, что я говорю по-арабски как портовый грузчик, хуже, чем их служанка из далекой деревни, и я начал быстро выучивать язык заново, но тут пришлось внезапно уехать. Я обещал своему родственнику эмиру практиковаться в нем, пока все не успокоится и я не смогу вернуться. Знаете, — добавил он, скорее как взволнованный мальчишка, чем опытный путешественник, которого изображал из себя, — в доме матери есть шпионы. По ее словам, они есть у всех. Мать говорит, что они как мыши; есть у каждого, и нужно внимательно высматривать их признаки.

— Значит, ты вращался в значительных кругах, — сказал Исаак.

— Пожалуй, — сказал Юсуф тоном серьезного сомнения. — Все слуги и рабы называли меня господин Юсуф. Слышать это было очень странно. Но придворное общество чересчур сложное, понять его трудно. Не знаю, как к нему приспосабливаться.

— Господин Юсуф? — спросила Ракель. — Ты уверен?

— Я думал, что у тебя есть какой-то титул, — сказал Исаак. — Но имей в виду, придворное общество здесь тоже сложное. Тебе так не казалось, потому что о нем ты узнавал медленнее.

— Это так, — сказал Юсуф с благодарной улыбкой. — Трудно было понять всю запутанность жизни там за столь краткое время. Ибн аль-Хатиб дал мне своего раба на то время, пока я был там, и тот старался объяснять мне, с кем я разговаривал, какое место занимает каждый человек, действительно ли он значителен или просто делает вид. Он был мне очень полезен, но я совершал ошибки. Не знаю, сказал я что-то или сделал, что кому-то не понравилось, или дело в чем-то другом…

— Подозреваю, это связано с тем, кто ты есть, а ты этого не знаешь, поэтому тебе трудно, — сказал Исаак.

— Да, — сказал Юсуф. — Но хотя меня называли господином, мне никак не казалось, что я влиятельное лицо. Тем не менее было ясно — кому-то очень хотелось, чтобы я больше не оставался при дворе.


Дневная жара начала спадать, когда Юсуф в рассказе о своих приключениях дошел до описания фермы в Льейде.

— Самым необычным, — сказал он, — было то, что из-за больной ноги моей кобылы мы остановились прямо посреди той местности, где у Раймона Форастера до переезда сюда была усадьба. Нужно сказать Раймону, что я привез ему приветы от нескольких бывших соседей. Как он поживает?

Во дворе внезапно наступила тишина.

— Ты не слышал? — спросила Ракель.

— О чем?

— Что он мертв, Юсуф, — ответил Исаак. — Его отравили. И поэтому ты должен рассказать нам все, что узнал о нем в Льейде. Все считают, что сеньор Пау и сеньор Роже Бернард сговорились убить отца, а закон часто действует на основании общего мнения.

— Я знаю только, что Раймон рассказывал нам о своей жизни правду. Его привезли туда пяти-шестилетним, и он вырос в семье добрых людей, которым было обещано большое богатство за его содержание.

— Эти люди что-нибудь получили? — спросил Исаак.

— Ни гроша. Но они и не ожидали этого. Люди там практичные, трезвые и не верят в громадные богатства невесть откуда.

— Узнал ты еще что-нибудь? Хоть что-то, имеющее к нему отношение?

— Я был четвертым, кто расспрашивал о Раймоне, — ответил Юсуф. — До этого люди трижды приезжали выяснить, где Раймон, и задавали о нем другие вопросы, — неторопливо ответил Юсуф, стараясь припомнить все подробности, услышанные на конеферме.

— Кто они? Или хотя бы что представляли собой? — спросил Исаак.

— Первым был мужчина, приехавший через семь или восемь лет после того, как отец оставил там Раймона. Говорят, Раймон тогда был примерно моего возраста. Супружеская пара, которая взяла его, отнеслась к этому человеку с крайним недоверием — Арнауд предупредил их, что за его голову и голову мальчика, возможно, назначена цена. Они решили, что этот человек хочет получить деньги, и сказали, что Раймон умер от лихорадки, Этот человек уехал.

— А потом?

— Второй раз был девять или десять лет назад, когда сеньор Раймон уже уехал в Жирону. О нем спрашивала женщина сорока с лишним лет, с ней была дочь лет десяти-двенадцати. Правда, она как будто больше интересовалась его отцом, Арнаудом, чем Раймоном, — ответил Юсуф. — Третий прошлой осенью. Тот человек назвался родственником Раймона, Задал несколько вопросов о нем, остановился у соседей тех людей, которые приютили меня, потом уехал. Назвался он Роже, но все сочли, что это ненастоящее имя.

— Почему?

— Он не отзывался на него.

— Что-нибудь еще можешь припомнить? — спросил Исаак.

— Та женщина сорока с лишним лет оставалась там довольно долго. Говорила, что подумывает осесть там; стала работать кухаркой на одной процветающей ферме, ее дочь взяли кухонной служанкой, но известна она была там главным образом из-за других достоинств. Могла делать талисманы и приворотные зелья; готовила лекарства для больного скота. Видимо, она очень хорошо лечила животных от разных болезней, но запрашивала за это большую цену, поэтому большинство фермеров держалось старых методов.

— Интересная женщина, — пробормотал Исаак.

— Это еще не все, — сказал Юсуф. — Она гадала, предсказывала будущее, предлагала счастливые имена для младенцев и все такое, но только за деньги, — добавил он. — Все считали, что, видимо, ее обвинили в колдовстве — может быть, заслуженно — там, откуда она приехала, потому она и появилась в Льейде.

— Как они полагали, откуда она?

— А с севера, конечно, потому что сеньор Раймон и его отец приехали оттуда. И хотя она как будто интересовалась, видел кто-нибудь отца сеньора Раймона или нет, она еще хотела знать, что сталось с сыном и где он теперь. Девочка слегка походила на сеньора Раймона в детстве, поэтому местные жители решили, что сеньор Арнауд, видимо, и ее отец. Но эту женщину никто не спрашивал.

— Как она выглядела? — спросила Ракель.

— Не знаю, — ответил Юсуф. — Никто не говорил, а спросить мне в голову не пришло. Правда, старая сеньора сказала, что она была высокой, сильной, настоящей сельской женщиной. Умела обращаться с самыми большими животными, ничего не боялась. В общем, она оставалась там, пока не получила плату за полгода, а потом однажды ночью исчезла, прихватив все свои вещи и несколько чужих.

— Ей сказали, что сеньор Раймон и сеньора Марта уехали в Жирону?

— Да, — ответил Юсуф. — И старая сеньора на той ферме — мать сеньоры Эстеллы — сказала, что, когда она скрылась, люди слегка беспокоились из-за того, что сказали ей, насколько они ее знали, она казалась несколько…

Он умолк, подыскивая нужное слово.

— Неприятной? — спросила Ракель.

— Опасной, — ответил Юсуф. — И мстительной, словно имела что-то против Раймона.

— Как она называла себя? — спросил Исаак.

— Беатриу, — ответил Юсуф. — Мне это запомнилось.

— Беатриу, — повторил врач. — Это самое интересное. Возможно, в тех местах это распространенное имя, но так звали мать сеньора Гильема. А дочь? Как ее звали?

— Простите, господин, — ответил Юсуф. — Я не спросил. Как глупо с моей стороны.

— Юсуф, ты не мог знать, что это окажется важным. Ты и так привез нам очень много интересных сведений.

2

Как только все в обоих домах позавтракали, Исаак с Юсуфом позвали Ракель и отправились к дому Понса.

— Мы надеялись, что вы скоро придете, — сказала Хуана. — Франсеска проснулась, но постоянно плачет и отчаянно держится за Хайме. Бедняга. Наконец-то он пошел позавтракать, сейчас с ней Роза.

— Пойду, обследую ее, — сказал Исаак.

— Папа, мне пойти с тобой? — спросила Ракель.

— Да, пожалуйста, хотя бы на первое время, — ответил ее отец и уверенно стал подниматься по лестнице.

Франсеска лежала в своей затемненной комнате, Роза, служанка Сибиллы, меняла на ее лбу холодный компресс. Исаак сел у кровати и взял Франсеску за руку. Рука дрожала, но была сравнительно холодной.

— Жара у нее нет? — спросил он Розу.

— Нет, сеньор Исаак. Сейчас у нее только болит голова. И рана на шее.

— Рану перевяжем снова. Сможешь найти чистые бинты?

— Конечно, сеньор, — ответила она. — Я вернусь через минуту.

— Будем надеяться, что нет, — сказал врач. — Потому что, сеньора Франсеска, я хочу сказать вам кое-что до того, как приняться за перевязку.

— Не браните меня, сеньор Исаак, — сказала Франсеска. — Если б вы знали, под какой тучей я живу…

— Кое-что об этом я знаю, — бодрым тоном сказал Исаак. — И сегодня узнаю гораздо больше. Достаточно, чтобы прогнать эту тучу полностью и навсегда, уверяю вас.

— Сомневаюсь, — сказала Франсеска. — Это невозможно.

— Еще как возможно, — сказал Исаак. — Вы сегодня ели?

— Я не могу есть. Меня тошнит.

— Именно потому, что не ели, — оживленно продолжал Исаак. — Сегодня вам нужно есть понемногу каждый час. Иначе, как сможет расти ваш ребенок?

— После того что сделала, у меня нет надежды сохранить ребенка, — сказала Франсеска и снова залилась слезами.

— Я не удивлюсь, если у вас родится совершенно здоровый ребенок, — заговорил Исаак. — Некоторые женщины, сеньора, живущие в самые счастливые времена, теряют детей, многие, живущие в голоде и хаосе войны, имеют их. Общего правила не существует. Но вам нужно делать все, чтобы помочь ребенку, и больше не слушать пустую болтовню. Если Ракель снимет старые бинты, будет ясно, что у вас с раной.

— Папа, мне понадобится свет. Сеньора, можно открыть ставни?

— Конечно, — вежливо ответила Франсеска. — Роза не открывала их из-за моей головной боли.

Ракель открыла ставни и достала свои ножницы, чтобы срезать старые бинты, жесткие от засохшей крови.

— Папа, нужно размочить их, чтобы снять с раны. Можно?

— Да. Размочи вином с водой и осторожно снимай. Нужно приложить к ране целебной мази, чтобы она заживала, как следует.

Едва Ракель сняла последний жесткий бинт с шеи пациентки, вернулась Роза с новыми бинтами. Ракель наклонилась, чтобы осмотреть рану.

— Ничего страшного, — сказала она. — Судя по тому, что говорили, сеньора, казалось чудом, что вы остались живы. Вы будете ощущать боль еще несколько дней, но могло быть и хуже.

— Нет, не могло, — сказала Франсеска, и слезы вновь заструились из ее глаз. — Я напрасно испортила себе внешность, потому что еще жива — во всяком случае, до тех пор, пока ношу ребенка.

— Чепуха, — сказала Ракель. — И не двигайтесь так. Ни к чему, чтобы рана открывалась вновь, когда я накладываю на нее мазь. Ну, вот. Теперь перевяжем вас снова, но бинтов на горле будет поменьше.

И она аккуратно наложила и завязала бинты.

— Ракель, посидишь с ней? — спросил Исаак. — Мне нужно поговорить с Розой. Возможно, она поможет нам развеять эти сомнения, и сеньора Франсеска вновь сможет спокойно спать.

— Конечно, папа.

Уходя, они слышали, как Ракель твердо говорила:

— Начнем с этого обжаренного кусочка хлеба и с маленькой чашки бульона. Если съедите это, дам вам час отдыха, потом снова потревожу, чтобы поели.


Выйдя с Розой во двор, Исаак услышал негромкие звуки, издаваемые сидящими вместе людьми, которым было нечего сказать друг другу.

— Кто здесь? — спросил он.

— Все мы, — ответил Понс. — То есть я, Хуана, Хайме и Сибилла. Мы так потрясены, что не можем разговаривать. И все не способны заниматься обычными делами.

— Юсуфа с вами нет? — спросил Исаак.

— Нет, — ответила Хуана. — Не знаю, куда он делся.

— Он в кухне, болтает с Фаустой и с кухаркой, — сказала Сибилла.

— Где его, наверняка, кормят еще одним завтраком, — сказал Исаак. — Но это придется прекратить, он нужен нам здесь.

— Фауста, — крикнула Хуана. — Пришли сюда Юсуфа.

Через мину ту Юсуф вышел во двор и сел рядом с Исааком.

— Рана Франсески заживает, — сказал Исаак, — и вскоре она избавится от физических страданий. Но она только сказала то, что очень рассердило меня.

— Франсеска рассердила вас? Чем же? — спросил Понс.

— Она сказала мне, что напрасно испортила свою внешность, потому что еще жива — во всяком случае, до тех пор, пока носит ребенка.

— Она не может думать, что из-за шрама от раны я перестану ее любить, — сказал Хайме. — Пойду, скажу ей…

— Пока что не ходите. Время для этого еще будет. Сейчас Ракель уговаривает ее поесть. Да и все равно, она не поверит вам полностью, пока вы не увидите шрама. Вот другое, что она сказала, вызвало у меня гнев и дало мне понять, чего она страшится.

— Она определенно страшится казни, — сказала Сибилла. В голосе ее слышался холод, который ощутили все во дворе. — Это единственное, что не может быть приведено в исполнение, пока она носит ребенка.

— Но почему? — спросил Хайме с отчаянием. — Что такого сделала Франсеска, за что ее казнить? Я не могу в это поверить. Когда мы познакомились, она была почти ребенком. Не была ни распущенной, ни строптивой, однако за ней наблюдали с большой, любовной заботой. Будучи на Мальорке, я не слышал о ней никаких слухов. В конце концов я влюбился в нее и поэтому расспрашивал разных людей, что они знают о ее характере и происхождении.

— И что они говорили?

— Они сказали мне — это были серьезные люди, нотариус, с которым мы имели дело, крупные торговцы шелком и редкими тканями, не деревенские сплетники — что она милая, добрая, скромная девушка. Мать ее была вдовой, они приехала из Эмпорды с мужем, дворянином из хорошей семьи, но бедным, который надеялся улучшить свое положение на островах. Он умер, и она вышла за богатого, уважаемого торговца, который воспитывал Франсеску как родную дочь. Когда мы получили вести от ее тети, то с удивлением узнали, что ее семейство жило неподалеку от Фуа, но поняли, что ее родные уехали оттуда в Эмпорду, а оттуда на Мальорку.

— И где родилась Франсеска?

— На Мальорке, — сказал Хайме.

— В Бельвианесе, — сказала Сибилла одновременно с ним.

— Так где же? — спросила Хуана.

— Франсеска родилась в Бельвианесе, — впервые заговорила Роза. — Я хорошо помню ту ночь, когда она появилась на свет. Мне тогда было около тринадцати лет, и я впервые в жизни помогала при родах. Моей бедной сеньоре Сесилии приходилось тяжко — роды, казалось, продолжались целую вечность — правда, у сеньоры Сесилии не было сил сеньоры Мателине. Но наконец девочка родилась. И каким хорошеньким младенцем была маленькая Франсеска. Сеньора Мателине, несмотря на свое положение в обществе, оставалась со своей сестрой всю ночь, помогала ей, ободряла ее так же, как повитуха. Она ведь ее вырастила. Сеньора Сесилия была ее младшей сестрой. Их мать умерла вскоре после ее рождения.

— От чего умерла их мать? — спросил Исаак.

— Мы не говорим об этом, — сказала Роза, сверкнув глазами на врача. — Это приносит несчастье, а сеньоре Франсеске сейчас нужна удача.

Роза снова села на скамью и вызывающе скрестила руки на груди.

— Лучшая удача, какую мы можем принести сеньоре Франсеске, — это выяснить, откуда берутся ее страхи. Только тогда сможем уничтожить их или противостоять им. Однако о некоторых вещах приходится говорить, как бы ни были они неприятны. Когда сеньора Сесилия уехала из Бельвианеса? — спросил Исаак.

Наступила пауза.

— Когда маленькой Франсеске был год, — заговорила Роза, взвесив возможные опасности ответа. — Она хотела взять меня с собой, но мне не хотелось отправляться в путь, тем более не зная, где он окончится.

— Почему Франсеска говорила, что родилась на Мальорке? — спросил Хайме.

— Видимо, ей так сказали, — заговорила Хуана. — Ее мать явно хотела начать новую жизнь и не беспокоиться о семейных горестях. По-моему, это глупо — нам всем нужны наши семьи — но такое случается. Хотя, — добавила она, — редко, когда женщина происходит из хорошего семейства — Сесилия происходила из такого, правда?

— Да, сеньора, — ответила Роза, возвратясь на надежную почву. — Оно было значительным, очень уважаемым всей округой и, покуда не начались их горести, богатым.

— Может, Франсеска сделала то, что сделала, из-за того, что Роза упорно именует «семейными горестями»? — спросила Сибилла. — Если да, я согласна, что пора поговорить о них, пока они не привели к более жутким проблемам.

Не успел никто из недоумевающей группы во дворе ответить, как раздался громкий стук в ворота.

— Роза, — сдержанно сказала Хуана, — будь добра, подойди к воротам.

— Иду, сеньора, — ответила та и открыла их Пау и Роже Бернарду. — Доброе утро, сеньоры, — сказала она. — Посмотрю, здесь ли хозяйка.

— Конечно, здесь, Роза. Как и все остальные, — отрывисто сказала Сибилла.

— Мы выехали, как только узнали, — сказал Пау, обращаясь к Хуане. — Приехали бы вчера вечером, но никто не сказал нам, что произошло нечто ужасное.

— Ничего ужасного не произошло, — сказала Хуана. — Франсеска поранилась; это могло быть ужасным, но не было. Мы просто обсуждали обстоятельства случившегося. Фауста, принеси сеньорам питья. Думаю, им было жарко в дороге.

— И думаю, вам следует присоединиться к этому разговору, — сказал Исаак. — Речь идет о семействе сеньоры Франсески, но вполне может оказаться, что и о вашем.

— О семействе Роже Бернарда определенно, — сказала Сибилла. — И о том, почему он носит это имя.

— Если о его семействе, значит, и о моем, — сказал Пау. — Он мой брат и в радости, и в горе, и его семейство — мое семейство. Раймон был единственным отцом, какого я знал.

— Сеньор Исаак задал нам несколько очень простых вопросов о нашем семействе, на которые оказалось очень трудно ответить. Как раз, когда вы подъехали, я предположила, что нам пора поговорить о нашей маленькой семейной беде. И мне пока что никто не возразил, — сказала Сибилла.

— Что это за маленькая семейная беда? — спросил Пау.

— Я родилась двадцать четыре года спустя после нее, — ответила Сибилла, — но каждый день своей жизни жила с ней, рядом с бабушкой, отцом и всеми остальными в деревне, кто знал все ее подробности и постоянно об этом говорил.

— О чем об «этом»? — спросил Исаак.

— Представьте себе, если хотите, — с горечью заговорила Сибилла, — полосу песка и камешков у излучины реки и громадную толпу там — говорят, в ней было почти сорок человек, для маленькой деревни это громадная толпа. В толпе, разумеется, были и мстительные, и любопытные, а также все, кто не хотел быть там, но боялся не пойти. А вперед вытолкнули четверых детей, кто-то решил, что детям для блага их бессмертных душ нужно видеть это назидательное зрелище.

— Какое зрелище? — спросил Пау.

— Не перебивайте, — сказала она. — Поймете по ходу рассказа. Там были Сесилия, мать Франсески, тогда восьмилетняя; Бернард, мой отец, семилетний; Раймон, ваш отец, и Беатриу. Оба они были пятилетними. Во имя веры им нужно было смотреть, как сжигают еретика.

— Мать Раймона, — сказал Исаак.

— Нет, — сказала Сибилла. — Отца Бернарда, Роже Бернарда. Раймунду, мать Раймона, привели туда вместе с детьми, она пока что не была арестована, и ей пришлось смотреть, как ее брат-близнец гибнет таким образом.

— Какой ужас, — сказала Хуана. — Но был он еретиком?

Сибилла пожала плечами.

— Наше подлинное преступление состояло в том, что мы были верны графу и своим повелителям. Но да, в моем семействе в прежние дни было много последователей чистых. Не все, а те, что были еретиками, давно умерли или исчезли.

— Но если он действительно был еретиком, у них не было выбора… — Хуана не договорила. — Право, не знаю. Когда знаешь кого-то, это совсем другое дело.

Она обратила взгляд на Роже Бернарда.

— Да, — заговорила Сибилла. — Вы, Роже Бернард, названы в честь брата-близнеца вашей бабушки, погибшего в тот день на костре, он был и моим дедушкой. И это любопытно тем, как каждый ребенок реагировал на происходящее. Раймон, возможно, поскольку был самым маленьким, забыл его полностью. Когда мы разговаривали, я поняла, что он ничего об этом не помнил.

— Если не считать сновидений, — сказал Исаак.

— Да. И выбора имени для сына.

— Я помню это, — сказал Пау. — Мне шел двенадцатый год, когда родился Роже Бернард, и помню, как мать спросила: «Почему Роже Бернард? Разве мало имен для такого милого младенца?». А он ответил, что не знает, но это имя пришло ему на ум и понравилось. Вот его и назвали Роже Бернардом.

— Второй ребенок, Сесилия, пришла в ужас и продолжала жить в ужасе, — продолжала Сибилла. — Бабушка говорила мне, что с того дня она дожидалась возраста, когда сможет выйти замуж, покинуть Бельвианес и графство Фуа. К тому времени все наши земли были конфискованы. Наши дальние родственники поумирали или обеднели, как мы. Бабушка устроила для Сесилии брак с человеком из хорошей семьи в другом графстве, который, к нашему большому удивлению и огорчению, был так же беден и по той же самой причине. Поэтому вместо того, чтобы увезти Сесилию, ее муж стал жить вместе с нами. Сесилия заставила его переехать, очевидно, в Эмпорду, и, видимо, когда из этого не вышло ничего хорошего, на острова.

— А как выжила ваша семья? — спросила Хуана.

— Бабушка обратилась с прошением к нескольким могущественным друзьям, ей разрешили пользоваться до конца жизни домом — частью ее приданого, и прилегающим к нему небольшим участком земли. Мы кое-как кормились с него. Но смерть отца и наша бедность превратили моего отца, Бернарда, третьего ребенка, в молчальника. Он почти не раскрывал рта и с возрастом становился все хуже. Я росла в доме бабушки, постоянно ожидая молчания отца и внезапных вспышек ярости. Иногда он с воплем просыпался в ужасе. Мать проводила все время, ухаживая за ним и утешая его. Потом она умерла, и отец махнул на себя рукой.

— Какой ужас, — сказала Хуана. — Что сталось с ним?

— Мы делали для него, что могли, но отец не хотел жить в мире, где был лишен почти всего. Бабушка тоже очень страдала, так как не могла находиться с ним, когда он в таком состоянии. Мы с Розой ухаживали за ним, пока он не умер. Но то была не его вина, — с жаром сказала Сибилла.

— А чья? — равнодушно спросил Понс. — По вашему мнению?

— После войн и массовых расправ над приверженцами старой веры чистых, катаризм умирал сам собой. Поблизости от нас не было перфектов, которые могли бы возглавить верных и совершать последнее таинство. Эта вера не могла существовать дальше, — сказала она. — Никто не приходил в нашу деревню выяснить, не был ли сделан донос на нашу семью. Вот чья это была вина. Того, кто донес на нас.

— Кто же это сделал? — спросил Понс.

— Арнауд, — ответила Сибилла, — Арнауд де Бельвианес, отец Раймона. Он предал нас всех. Происходил Арнауд из довольно заурядной семьи; был честолюбив и алчен. Женился на моей двоюродной бабушке Раймунде, чтобы занять более высокое положение в обществе, и жена быстро стала его презирать. Он решил от нее избавиться — они уже ненавидели друг друга — и при этом надеялся, что, сделав донос на жену и ее брата, сможет завладеть их фамильной собственностью. Но так не получилось, думаю, к великому для него сожалению. Собственность досталась другим, а наши друзья и соседи сделали для Арнауда дальнейшую жизнь в графстве невыносимой.

— Что сталось с матерью Раймона?

— Раймунду сочли менее виновной, чем ее брат, но, чтобы иметь надежду увидеть вновь сына, ей требовалось отречься и принять то наказание, какое будет наложено. Она отреклась и просидела в тюрьме шесть лет. Выйдя на волю, истратила все оставшиеся деньги на его поиски. Однако человек, которого она отправила на юг, вернулся с вестью, что Раймон умер от лихорадки, и Раймунда вскоре скончалась.

— Господи, — произнес Юсуф. — Должно быть, это тот самый…

— Да, — поспешно перебил его Исаак. — Какая жалость, что они умерли, так и не найдя друг друга.

— А четвертый ребенок? — спросил Пау. — Кто это был?

— Четвертой была Беатриу, — ответила Сибилла. — Мать Гильема. Люди говорили, она наслаждалась каждой секундой этого зрелища. По их словам, жутко было видеть, как эта хорошенькая девочка хлопала в ладоши всякий раз, когда пламя взвивалось вверх. Бабушка утверждала, что она выросла шлюхой, возможно, потому, что у нее была связь с Арнаудом. Вот, сеньоры, и все, что я знаю, если не считать того, что раз Франсеска росла, проникаясь материнскими страхами, как я отцовскими, реакция ее понятна. Почему она отличается от моей, сказать не могу. Но могу сказать, что жить с этими страхами ужасно.

— Возможно, — сказал молча слушавший Хайме, — но я не понимаю, как это может угрожать моей Франсеске в глазах мира. Где она родилась, в Бельвианесе или в городе Мальорка, не имеет значения ни для кого. Ни для церкви, ни для меня, ни для моей семьи.

— Вы совершенно правы, сеньор Хайме, — сказал Исаак, — и если бы кто-то не играл на страхах Франсески, вам не нужно было бы этого знать. Но думаю, кто-то играет.

— Зачем? С какой стати кому-то играть на них?

— Кто-то делает это ради денег, — ответил Исаак. — И я, кажется, знаю, почему сеньора Франсеска была готова платить своему мучителю. Вчера, когда только очнулась, она не сознавала, что говорит, и, думая, что обращается к вам, просила вас, чтобы вы не позволяли сжигать ее, потому что она очень боится огня.

— Господи Боже, — сказал Хайме. — Как это может быть? Она не еретичка. Я в этом уверен.

— Конечно, нет, — сказала Хуана. — Это нелепость.

— Кто-то убедил ее, что многие невиновные сгорели на костре из-за друзей или фамильных связей, — сказал Исаак.

— Но кто? Кто может здесь знать столько об этом семействе, чтобы угрожать Франсеске?

Все посмотрели на Сибиллу.

— Не глупите, — сказала Хуана. — Это не может быть Сибилла. Франсеска была испуганной и нервной, как кошка, задолго до ее приезда. Помните? Вот почему я с такой радостью узнала, что Сибилла должна приехать. У меня на душе полегчало при мысли, что в доме появится еще одна молодая женщина, потому что Франсеска не любила выходить на улицу.

— Но это из-за потери ребенка, — сказал Хайме.

— Потеря ребенка вызывает горе, не ужас. А Франсеска страдает от приступов ужаса.

— Мне хочется узнать кое-что о Сибилле, — сказал Исаак. — Поскольку сам не могу определить этого, придется спросить. На кого из членов своей семьи она похожа? На мать? Отца? Бабушку?

— Нет, — заговорила Роза. — Она нисколько не похожа на мать, та была высокой, рыжеволосой, или на сеньору Матильде, свою бабушку'. В ней есть что-то отцовское, но люди говорили, что она пошла в дедушку и его сестру, сеньору Раймунду. Сама я не могу сказать, потому что видела их всего один раз, когда мне шел только шестой год. Сеньору Раймунду я видела только перед ее смертью. Но я видела ее портрет на стене в замке — и старые люди хорошо ее помнили. Они говорили, что сеньора Раймунда была писаной красавицей, невысокой, стройной женщиной с будто бы мраморной кожей, сероглазой, с изящно выгнутыми бровями и тонким, изогнутым носом с широкими ноздрями. У нее были широкие скулы, темные, вьющиеся волосы, и даже на портрете было видно, что она выглядела императрицей.

— Это похоже на описание Сибиллы, — сказал Пау. — Особенно внешность императрицы.

— Мучительные сны начались у вашего отца сразу же после приезда Сибиллы в город. Не знаете, когда он впервые увидел ее? — спросил Исаак.

— Раймон был первым, кого я увидела, въехав в городские ворота, — сказала Сибилла. — Я спросила его, где этот дом, а он, не отвечая, неотрывно смотрел на меня, притом очень странно.

— Словно увидел привидение? — спросил Исаак.

— Да, — ответила Сибилла. — Но я не могла вызвать его смерть, правда? Я бы ни за что не приехала, если б думала…

— Отравить человека из-за сходства с его покойной матерью невозможно, — бодрым тоном сказал Исаак. — А Раймон быт отравлен. Но, разумеется, никто не сознавал, что вы похожи на кого-то из семьи Раймона. Насколько я понимаю, он больше походил на отца.

— Да, — сказала Роза, — он был похож на Арнауда, только у него были более естественные манеры, более открытое, честное выражение лица.

— Ты знала его отца? — спросила Сибилла. — Для меня это новость.

— Знала. Он вернулся, вызнавал относительно собственности и денег перед тем, как Гильема отправили в Тулузу. Собственно говоря, так старая сеньора, то есть ваша бабушка, сеньора Мателине, прижала его. Он был в кухне, снова разговаривал с Беатриу, и сеньора пригрозила ему, не знаю, чем, но в результате мальчик поехал учиться. А Беатриу забеременела снова.

— У нее был еще ребенок? — спросила Сибилла.

— Не знаю, был ли, но перед уходом живот у нее округлился, и старая… сеньора Мателине начала колоть ей этим глаза. Я всегда думала, что Беатриу и ушла из-за этого.

— Должно быть, это тот ребенок, с которым она была в Льейде, — сказал Юсуф. — Похожий на сеньора Раймона в детстве.

— Эта женщина была в Льейде? — спросил Пау.

— Да, — ответил Юсуф. — Расспрашивала о вашем отце. Но уже несколько лет спустя после вашего отъезда оттуда. Проработала там полгода и уехала. Должно быть, это она, господин, — сказал он Исааку.

— Видимо. Похоже, эта Беатриу где-то поблизости.

— Поблизости?

— Достаточно близко, чтобы Франсеска разговаривала с ней во время ежедневных прогулок, поскольку она не часто берет лошадь для моциона, так ведь?

— Никогда не берет, — сказала Хуана. — Но с какой стати ей сводить дружбу с такой женщиной?

— Возможно, они не подруги. Это вполне может быть кто-то с рынка или из мастерской. Франсеска видится с ней, не сознавая, что эта женщина знает про нее больше, чем кто-либо в городе, — сказал Исаак.

— Ее портниха, — сказала Хуана. — Или травница, к которой она ходит за кремами для лица и рук.

— Может быть, гадалка? — спросила Сибилла. — Нет. Франсеска была у нее всего один раз, думаю, для того, чтобы узнать, беременна ли.

— Но как нам узнать что-то у Франсески, не напугав ее еще больше? — спросил Хайме. — А я этого не допущу. Пожалуй, пойду, узнаю, как она себя чувствует.

Он внезапно поднялся и побежал по лестнице в их часть дома, перескакивая через две ступеньки.

— Пока не выясним, кто эта женщина, двое людей подвергаются большому риску, оба они сидят здесь, во дворе, — сказал Исаак.

— Кто? — спросила Хуана.

— Два человека, которые могут претендовать на поместья, которые Арнауд так старался присвоить.

— Кто они?

— Сибилла и Роже Бернард. Правнуки отца близнецов — Роже Бернарда и Раймунды.

— Правнуки Раймона, — сказала Роза. — Их отца звали Раймон де Лавор.

— От Франсески мы ничего не узнаем, пока Хайме стоит стражем над ней, — сказала Хуана. — Я знаю своего сына.

— Может, кто-нибудь посетит лавки и мастерские, где сеньора Франсеска любит делать покупки, и попытается выяснить, кто может мучить ее, — предложил Исаак.

— Я займусь этим, — сказала Сибилла.

— Нет, — сказала Хуана. — Разве не слышала, что сказал сеньор Исаак? Ты и Роже Бернард находитесь в определенной опасности.

— Да, — сказал Исаак. — Пока мы не будем знать больше, оставайтесь дома и будьте осмотрительны с едой. Ешьте простую еду, нюхайте ее перед тем, как отправлять в рот. Если, она покажется хоть чем-то странной, ешьте что-то другое.

— А тем временем я пойду за покупками вместо своей снохи, — сказала Хуана. — Кто еще?

— Дорогая, ты уверена, что это разумно? — спросил Понс. — Пойду я.

— Ни в коем случае, — сказала Хуана. — Никто не станет разговаривать со мной, если будешь, оберегающе рыча, стоять рядом. Я возьму Пере и мальчика. Они будут стоять в стороне, выглядеть, как обычно, лоботрясами, и никто ничего не заподозрит.

— Превосходная мысль, — сказал Исаак. — А мне бы хотелось немного поговорить с Сибиллой.

— Пожалуйста, сеньор Исаак, — сказала Сибилла. — Раз я должна торчать дома, ничто не доставит мне большего удовольствия.

— Сеньора Сибилла, — заговорил врач, как только остальные разошлись, — хотя для моей пациентки было бы прекрасно, если б мы узнали, кто разжигает ее страхи, и остановили этого человека, у меня есть и другая обязанность. Я обещал сеньоре Марте выяснить, кто отравил ее мужа. В определенном смысле узнать, кто сделал это, просто, но я не могу понять, как это было сделано. Для этого мне, сеньора Сибилла, нужна ваша помощь.

— Вы знаете, кто его отравил?

— Знаю, кто, должно быть, является отравителем, — ответил Исаак. — В том смысле, как можно знать — сообщение доставил епископский курьер, даже не зная имени этого курьера и не видя его лица. Но попрошу вас, если вы не против, припомнить тот день.

— Если это поможет, — сказала Сибилла.

— Тогда, пожалуйста, закройте глаза и вспоминайте. Вас попросили приготовить настой. Кто попросил?

— Сеньора Марта, — ответила Сибилла, чуть подумав. — После разговора с сеньором Раймоном я гуляла в саду с Пау — с сеньором Пау — а когда мы вошли в дом, я поднялась и спросила, могу ли чем-то помочь. Сеньора Марта подошла к двери и объяснила, что вы сказали ей — что готовить что-то для сеньора Раймона могут только члены семьи, если этого не едят все, а когда делается травяной настой, за человеком, который его делает, нужно постоянно наблюдать. Я сказала, что приготовлю сама.

— И?

— И приготовила, сеньор Исаак. Спустилась и приготовила настой.

— Расскажите о каждом движении, насколько помните.

— О каждом движении? Трудная задача, но постараюсь. Я вошла в столовую и взяла пакетик с травами.

— Он находился под запором?

— Не знаю, — ответила Сибилла встревоженным голосом. — Только я не помню, чтобы мне давали ключ или чтобы пользовалась ключом. Нет — пакетик лежал на полке шкафа, в чаше. Он был последним. Я принесла его в кухню. Должно быть, кто-то дал мне чашку…

— Кто?

— Не знаю, — ответила Сибилла. — Но, думаю, Хустина. Да, потому что кухарка бормотала под нос, помешивая что-то на огне. Значит, должно быть, чашку дала мне Хустина, Потом кухарка сняла чайник с крюка и залила кипятком пакетик в чашке.

— Вы держали при этом чашку?

— Нет, конечно. Что, если б рука у нее задрожала? Она могла бы ошпарить меня. Так что да, я поставила чашку на стол, и кухарка налила в нее воды.

— Вы подняли ее снова?

— Не сразу. Чашка была очень горячей. Я стояла рядом и смотрела на нее.

— А потом?

Сибилла снова задумалась.

— Сеньора Марта потребовала кувшин свежей воды, и я велела кому-то отнести его.

— Кому?

— Возможно, кухарке. Нет. Она не переставала помешивать рис. Должно быть, мальчику. Или Хустине. Она то входила в кухню, то выходила.

— Что она делала?

— Не знаю. Кажется, накрывала скатертью стол.

— Вы говорили, что нюхали настой. Когда?

— Да, нюхала. Подняла чашку и понюхала. А потом пошла с ней к двери посмотреть, насколько потемнела вода. Она была очень светлой, и я отнесла чашку обратно. Снова поставила на стол. И что-то отвлекло меня.

— Что?

— Вспомнила. Это было, когда сеньора Марта потребовала воды. Худшего времени для этого быть не могло. Рис в кастрюле внезапно высох и стал прилипать к стенкам. Чашка стояла посередине стола, и кухарка не могла поставить кастрюлю на стол, пока я не переставлю чашку. Я была у двери, звала мальчика, чтобы он отнес воды. Кто-то переставил чашку к шкафу, а мальчик понес воду. Вот как это было.

— А кто был настолько услужлив, что переставил чашку?

— Хустина, конечно. И она сказала, что настой, кажется, готов, я велела ей вынуть пакетик и дать чашку мне. Отнесла чашку Пау, и он пошел с ней наверх.

— Теперь ясно, как это произошло. Только не могу понять, почему.

3

Верная своему слову, сеньора Хуана одернула платье, поправила волосы и, дав несколько указаний к обеду, позвала Пере, сильного и надежного, пусть и не самого умного из людей, и мальчика, который быстро бегал и выполнял конкретные поручения.

— Так, — успокаивающе сказала она мужу, — если Пере услышит, что происходит нечто странное, он пошлет за тобой мальчика и придет мне на помощь.

— Под каким предлогом? — спросил Понс.

— Ему нужно только сказать: «Вы звали, сеньора?». Он уже говорит это десять-двадцать раз на день. У него получается хорошо, — отрывисто завершила Хуана.

— Будь осторожна, — сказал ее муж.


Хуана начала с портнихи, оставив обоих своих защитников на ступеньках узкого дома, где эта искусная женщина жила и занималась своим делом.

— Новая мантия для сеньоры Франсески? — спросила портниха, нервозно оглядывая мастерскую. — Я не получала такого заказа. Я бы запомнила. Я ее больше года не видела. Боялась, моя последняя работа ей чем-то не понравилась, а потом услышала, что она…

— Да. Франсеска упала и ушиблась, но не так сильно, как казалось, и спрашивала о новой мантии. Выходить она пока что не может, и, похоже, это беспокоит ее, поэтому я решила прийти, спросить. — Хуана умолкла и огляделась. — Знаете, наверно, она собиралась заказать мантию, и, видимо, это ее беспокоило, потому что не сможет этого сделать, пока не поправится, а тогда не успеет получить ее к Иванову дню.

— Но если б я знала, что ей нужно, то непременно сшила бы к этому времени, — сказала Портниха. — Я знаю ее рост и ширину плеч. Это к ее темно-красному платью?

Вскоре Хуана ушла, оставив портниху работать над серебристой мантией с золотой отделкой, которая, надеялась она, Франсеске понравится.

Она зашла к сапожнику, дав себе слово не заказывать сапог, и там узнала, что его дело хиреет без заказов сеньоры Франсески. Пообещала, что сеньора Франсеска скоро появится. В мастерской перчаточника оказалась пара перчаток, которые Франсеска оставила на ремонт, но, на взгляд Даниеля, сеньоре требовались новые перчатки, а она не показывалась больше года.

— Если не считать того случая, когда она заносила эти перчатки, — сказала Хуана.

— Нет, — сказал Даниель. — Их занесла служанка. Новая.

— Роза, — сказала Хуана. — Франсеска наверняка скоро появится, — добавила она. — Я только вчера от нее слышала, что ей нужна новая пара перчаток.

Кроме того, Хуана выяснила, что Франсеска не заказывала серебряных цепочек или пряжек, однако приносила для оценки золотую цепочку на тот случай, если захочет ее продать. Не бывала на складах тканей, не заказывала никакой мебели.

Хуана стояла на соборной площади, решая, куда пойти теперь, когда подошел Понс.

— Выяснила что-нибудь? — спросил он.

— Я обнаружила, что при всех деньгах, которые дает ей Хайме, Франсеска больше года не покупала себе ни единой вещи. Отправила в ремонт пару перчаток, вот и все. Куда девались все эти деньги?

— Хуана, я беспокоюсь о тебе. Пошли домой.

— Понс, время только близится к полудню. Со мной двое слуг; и мне нужно повидать всего двух людей.

— Кого? — спросил он.

— Травницу и парфюрмера. Больше на ум не приходит никто.

— А эти лавки? — спросил ее муж.

— Всеми продуктами занимается кухарка, — ответила Хуана, — под моим руководством. Франсеска не имеет к ним никакого отношения, разве что любит что-то особенное, но я никогда не замечала за ней этого. Иди, Я скоро вернусь.

Дело травницы тоже, очевидно, хирело из-за отсутствия интереса сеньоры Франсески к ее товарам уже в течение года.

— У меня есть очень хорошая мазь для рук, которая всегда нравилась сеньоре Франсеске.

— Куплю ей баночку, — сказала Хуана. — Вскоре она сможет выходить и посмотрит сама на ваши товары.

— Ей лучше? — опасливо спросила травница.

— После того незначительного падения? Да, значительно. Она почти здорова, но врач считает, что ей следует несколько дней отдыхать.

— Эта мазь очень помогает от шрамов и царапин на коже, — прошептала травница, достав из-под полки маленькую баночку. — Особенно если применять ее, пока шрам свежий.

Хуана кивнула и добавила ее к покупкам.

Парфюмер улыбнулся при виде Хуаны; Хуана со вздохом сказала, что пришла взять заказ сеньоры Франсески.

— Он у меня здесь, — сказал парфюмер, достав небольшую баночку из-под прилавка. — Это будет стоить два су за аромат и обычную сумму для Бернады.

— Для Бернады? — переспросила Хуана.

— Сеньора Франсеска не объяснила? Бернада делает великолепный крем для кожи, сеньоре Франсеске он очень нравится. Потом я добавляю в него любимый аромат клиентки и укладываю его в баночку. Но Бернада предпочитает, чтобы ей платили отдельно. Обычно сеньора Франсеска заворачивает плату в тряпочку и кладет в этот особый ящик для денег Бернады.

— Теперь ясно, — сказала Хуана. — А я удивлялась, почему деньги, которые она мне дала, завернуты в какой-то лоскут.

Она развязала шнурки кошелька и подошла к окну, где было виднее. Порывшись там, достала маленький носовой платок с завернутыми в него монетами.

— Вот, пожалуйста. Не скажете, как найти Бернаду? Я хочу заказать ей кое-что для себя.


— Вот, видишь, со мной ничего не случилось, — сказала Хуана ждущему мужу, войдя в ворота. — А где все? Сеньор Исаак, сеньора Ракель, Сибилла?

— Я здесь, — отозвался Исаак. — Я услышал ваши шаги у ворот и очень хотел спросить, узнали вы хоть что-нибудь?

— Узнала, — ответила она. — Выяснила, что Франсеска не истратила ни гроша из выделяемых денег на то, что ей нужно для себя. Они постоянно уходят к парфюмерше, где Франсеска покупает какой-то особый крем для кожи, за который, подозреваю, платит сумасшедшие деньги. Делает его эта гадалка, Бернада, специально для Франсески.

— Думаю, пора поговорить с этой Бернадой, — сказал Исаак.

— Согласна, — сказала Хуана. — Пойду, позову Хайме. Он тоже должен об этом знать.


— После потери ребенка, — говорила Франсеска, снова плача, когда в комнату бесшумно вошла Хуана, а за ней Исаак и Понс, — я пошла к Бернаде, этой гадалке, потому что к ней обращалась одна знакомая и сказала, что она поразительная. Так и оказалось. Я только хотела узнать, будет ли у меня еще ребенок, но Бернада как будто бы знала обо мне все.

— Что именно, Франсеска? — мягко спросила Ракель. — Если только можешь сказать это нам.

— Когда я только вошла, она приветствовала меня, назвав по фамилии отца, не отчима, и сказала, что видит большие горы вокруг места моего рождения. А потом, что видит опасность, особенно от огня, и что мне нужно всячески беречься его. Как я могла усомниться, что Бернада обладает волшебными способностями? Я чуть с ума не сошла, потому что огня боюсь ужасно. — Франсеска отхлебнула немного бульона и продолжала: — Она знала все о моей семье, откуда мы, что сделали, какие были у нас проблемы. Все. Это было жутко.

— А потом?

— А потом сказала, что людей до сих пор сжигают на кострах, если подозревают, что они продолжают держаться прежних еретических взглядов, и если я не хочу, чтобы такое случилось со мной, это будет стоить больших денег. И с тех пор я платила ей, но больше платить не могу.

— С какой стати платить?

— Моя мать была до конца верна чистым, — ответила Франсеска. — И другие члены семейства тоже.

— Как ты узнала об этом?

— От Бернады. Я знала, что мать была в определенном смысле верной до конца, и Бернада сказала мне о других. Я знала всех этих людей, и Бернада обещала стереть память о вере матери из сознания ее соседей и знакомых, чтобы они не могли донести на меня. Для этого ей нужно будет поехать туда, где они живут, и заниматься каждой группой отдельно. Сказала, что это будет дорого стоить.

— И ты поверила ей?

— Да, — ответила Франсеска. — Нет. Не совсем. Я боялась, что все это правда. По крайней мере знала, что она может на меня донести.

— О том, что у тебя была глупая мать, дорогая моя? — сказала Хуана. — Об этом не доносят.


Их прервал осторожный стук в дверь и появление Фаусты, служанки.

— Во дворе сеньор Пау и сеньор Роже Бернард, они хотят поговорить с сеньорой Сибиллой, — негромко сказала она.

— Сейчас иду, — сказала Сибилла.

— Одна? Кому-нибудь нужно… — сказала Хуана, с отчаянием оглядываясь по сторонам.

— Не беспокойся, Хуана, — сказала Сибилла. — Обещаю хорошо вести себя во дворе. И Пау с Роже Бернардом кажутся довольно надежными.

— Конечно, они надежные, — сказала Хуана. — Только…

За Сибиллой закрылась дверь, оборвав слабые возражения Хуаны.


— Сеньоры, — сказала Сибилла. — Вы звали меня, и вот я.

— Как сеньора Франсеска?

— Понемногу садится, пьет бульон и говорит. Где вы были, что не знаете?

— У его преосвященства, — ответил Пау. — Рассказали ему все, потом подумали — довольно поздно — что это не совсем наша история, и нам следовало посоветоваться с вами. И вот мы здесь. Чтобы посоветоваться.

— Точнее, рассказать, что мы уже сделали, — сказал Роже Бернард.

— На тот случай, если я захочу умчаться, как ветер, чтобы сесть на первое же судно, отплывающее из этой страны? — спросила она.

— Конечно, — сказал Пау, — если возникнет такое желание.

— Так вот, такого желания у меня не возникает, — сказала она. — Но оно могло бы возникнуть. Надо было б спросить меня раньше. Что вы рассказали ему?

— Историю вашего семейства — нашего семейства — и какое место занимает в ней папа и все мы, включая Гильема, — ответил Роже Бернард. — Он как будто заинтересовался.

— Не сомневаюсь, — послышался более низкий голос с лестницы. — Он очень заинтересовался. И раз уж так далеко зашли, можете вернуться и сказать его преосвященству, что эта Бернада занимается чарами и волшебством.


В конце концов Исаак с Юсуфом, Роза, Сибилла, Пау и Роже Бернард пошли вниз по улице мимо гетто, а потом вверх, к епископскому дворцу. Встретили его преосвященство в коридоре, епископ направлялся к выходу.

— Почему вы вернулись? — спросил он. — Я думал, что уже уладил ваши трудности.

— Пока мы разговаривали с вами, ваше преосвященство, сеньора Хуана расспрашивала всех лавочников и ремесленников, с которыми сеньора Франсеска имела дело, была ли она у них недавно, — ответил Пау. — И для нее по-прежнему работал только один парфюмер. Эта работа связана с некоей Бернадой, женщиной, имеющей репутацию гадалки, она живет над его мастерской. Думаю, что…

— Да, конечно. Ее допросят. Она время от времени вызывала у меня интерес.

— Я ни разу не разговаривала с сеньорой Бернадой, — сказала Сибилла, — но слышала, как она говорит. Ее говор кажется очень знакомым моему слуху, словно она приехала из тех же мест, что и я. Моя служанка думает, что, возможно, знает ее, так ведь, Роза?

— Сеньора, я не разглядела ее как следует, — с некоторым смущением ответила та. — Поклясться в этом не могу.


Задача доставить Бернаду для допроса была возложена на сержанта епископской стражи и одного из стражников.

— Было бы хорошо, если б кто-нибудь пошел вперед и сыграл роль клиентки, — сказал сержант. — При виде меня Бернада становится пугливой, как лесная зверушка, и, видимо, постоянно наблюдает за тем, кто подходит к дому. Может быть, сеньора Сибилла сможет пойти с нами, и ее служанка, само собой, чтобы не дать Бернаде скрыться, когда мы станем подниматься по лестнице.

— Конечно, пойдем, — сказала Сибилла. — Правда, Роза?

— Да, сеньора, — покорно ответила служанка.

— Сержант, я тоже пойду с вами, — тут же сказал Пау. — И захвачу моего брата. Может, мы пригодимся.

— Конечно, — удивленно сказал Роже Бернард.

— По-моему, там сейчас живет еще одна женщина, — сказал Габриэль, стражник, который должен был делать захват, если придется. — Помоложе Бернады, рослая и с виду сильная. Я видел, как она выходила из дома и входила в дом с таким видом, будто живет там, вся закутанная вуалью, как знатная сеньора.


На улице перед мастерской парфюмера никого не было. Сержант огляделся.

— Здесь должен быть задний двор, так ведь.

Габриэль кивнул.

— По-моему, да, сержант. С калиткой в маленький переулок.

Вид у него был явно смущенный.

— Тогда охраняй этот задний выход. Смотри, чтобы никто, крупнее кошки, не выходил оттуда без моего ведома.

— Ясно, сержант, — сказал Габриэль и убежал.

— Этот парень, — сказал сержант, — знает хорошеньких девушек в каждом доме города и окрестностей. Иногда это полезно, поэтому я не люблю слишком его смущать. Пойдемте наверх.

— На каком этаже живет Бернада? — спросила Сибилла.

— Парфюмер живет позади мастерской, — ответил сержант. — Бернада над ней. Давайте не терять времени.

— Пойдем все? — спросил Пау.

— Вы с братом останьтесь на лестнице и просите всех выходящих подождать, — ответил сержант. — Сеньора Сибилла и Роза войдут первыми под видом клиенток. Я следом за ними.


В гостиной квартиры над мастерской парфюмера находились только две женщины. Бернада и другая, моложе тридцати. Когда Бернада открыла дверь, младшая пошла в глубину комнаты. Бернада взглянула на пришедших и хотела захлопнуть дверь у них перед носом, но сержант, столь же поднаторелый и более сильный, чем она, проскользнул между двумя женщинами и встал в дверном проеме. Сильно толкнул дверь и оказался в комнате, Роза и Сибилла последовали за ним вплотную.

— Будьте добры, остановите ту, — попросил он, указав подбородком на младшую. Потом свистнул и позвал: — Сеньор Пау! Вы нам нужны.

Оба молодых человека появились; Роже Бернард остался в двери; Пау вбежал в комнату.

— Мы здесь, — сказал он.

— Подержите ту, если сможете, — сказал сержант, указав на младшую, которую с трудом удерживали Роза и Сибилла.


В конце концов, когда сержант держал Бернаду, Пау младшую, а Роже Бернард из любопытства осматривал задние помещения, в гостиной установился относительный покой.

— Ну, вот, — сказал сержант. — Сеньора Бернада. Я с нетерпением дожидался этого дня.

— Нет, сеньор, — сказала Роза, указывая на женщину, которую он держал. — Эта женщина не Бернада. Ее зовут Беатриу. Бог мне свидетель, это Беатриу.

— Ерунда, — сказал сержант. — Это Бернада. Я не спускал с нее глаз с тех пор, как она появилась здесь, и она всегда была Бернадой.

— Я знаю ее с раннего детства, — сказала Роза. — Это Беатриу.

— Тогда кто эта? — спросил сержант.

— Эта? — переспросил Роже Бернард, возвращаясь в гостиную. — Хустина, наша никчемная служанка. И могу засвидетельствовать, сержант, что в этой квартире нет больше ни единого человека, мужчины, женщины или ребенка.

Внезапно сержант поднял руку, требуя тишины. Послышался топот сапог по лестнице, затем веселый голос:

— Мама, я вернулся. Можешь забыть все, что делаешь. У меня новый замысел — он сулит большой куш…

Войдя, мужчина умолк.

— Можно узнать, кто вы? — спросил сержант.

— Гильем де Бельвианес. Я просто зашел за гороскопом. Гороскоп готов? — спросил он с невинным видом.

— Я отчетливо слышал, как вы назвали эту женщину «мама», сеньор Гильем. Вы уверены, что просто зашли за гороскопом?

— Я называю женщин старше определенного возраста «мать», а вы?

— Иногда. Только не называю их «мамой». Пойдемте, пусть с этим разберется епископ.


Но когда сержант передал Беатриу Сибилле с Розой, чтобы подойти к заднему окну и позвать Габриэля, она внезапно вырвалась у них и вихрем понеслась вниз по лестнице. Случайные свидетели говорили, что она пробежала мимо них, как мальчишка, и помчалась по дороге к мосту. Выбежав на середину, бросилась через перила, прямо в толстых юбках, фартуке, накидке и прочем. Все говорили, что даже если она умела плавать, то не смогла бы спастись. Вода поглотила ее, а течение вынесло на песчаный берег два дня спустя.


— Как она могла утонуть в реке? — спросила Сибилла, когда в дом сеньора Понса пришла весть, что тело Беатриу найдено. — Там не так уже глубоко.

— Тонули и другие, — ответил Пау. — Они впадают в панику, а весной — и даже в июне — вода еще очень холодная. Беатриу погрузилась в самом глубоком месте, а уровень воды в реке в этом году высокий.

— Я бы не утонула там, — сказала Сибилла.

— Нет — я в этом уверен, — сказал Пау восхищенным тоном. — Но как она у вас вырвалась? Казалось бы, вдвоем, — добавил он, указав подбородком на Розу, — вы могли ее удержать.

— Она была очень сильной, — признала Сибилла. — Но дело не в этом. Роза, ты выпустила ее, так ведь?

— В это не было ничего дурного, — ответила Роза, стоявшая у кухонной двери. — Я знала, что она сделает.

— Откуда, Роза? — спросил Пау.

— Потому что она любила болтать, — раздраженно ответила Роза. — Особенно о том, как были глупы люди, шедшие на костер, когда им нужно было только убежать.

— Но она не убежала.

— Беатриу была не такой умной, как мнила себя. Она говорила, что нужно просто броситься в реку с сильным течением, и пусть оно унесет тебя подальше, потом выбраться на берег, и все сочтут, что ты утонула. И что она ни за что не пойдет на костер, так как знает, каково гореть заживо. Она это видела.

— Не пойдет на костер?

— Ее осудили бы за колдовство, и хотя сейчас обычно казнят через повешение, она боялась, что могут вернуться к сожжению.

— Значит, с твоей стороны это была чистой воды доброта, — сказала Сибилла.

— Доброта! — возмущенно произнесла Роза. — Это не было добротой. В голове у нее было множество историй, а душа ее была исполнена злобы. Беатриу хотела смерти всем вам, сеньора. Сдуру. Она не понимала закона, не понимала, что существует разница между законным ребенком и парой побочных. Знаете, она всегда считала, что получит ту собственность, если никого из вас не останется в живых. Сын знал закон, но не мог ей ничего втолковать.

— Ты имеешь в виду Гильема, — сказал Пау.

— Других сыновей у нее не было, — сказала Роза.


А в епископском дворце Беренгер наблюдал, как Исаак массирует мучившее