КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 403286 томов
Объем библиотеки - 530 Гб.
Всего авторов - 171610
Пользователей - 91600
Загрузка...

Впечатления

kiyanyn про Тюдор: Спросите у северокорейца. Бывшие граждане о жизни внутри самой закрытой страны мира (Культурология)

Безотносительно к содержанию книги - где вы видели правдивые рассказы беглеца из страны? Ему надо устроиться на новом месте, и он расскажет все, что от него хотят услышать - если это поможет ему как-то устроиться.

Вспомнить, что рассказывали наши бывшие во времена СССР о жизни "за железным занавесом" - так КНДР будет казаться раем земным :)

Конкретную оценку не даю - еще не прочел.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
djvovan про Булавин: Лекарь (Фэнтези)

ужас

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
nga_rang про Семух: S-T-I-K-S. Человек с собакой (Научная Фантастика)

Качественная книга о больном ублюдке. Читается с интересом и отвращением.

Рейтинг: -1 ( 2 за, 3 против).
Stribog73 про Лысков: Сталинские репрессии. «Черные мифы» и факты (История)

Опять книга заблокирована, но в некоторых других библиотеках она пока доступна.

По поводу репрессий могу рассказать на примере своих родственников.
Мой прадед, донской казак, был во время коллективизации раскулачен. Но не за лошадь и корову, а за то что вел активную пропаганду против колхозов. Его не расстреляли и не посадили, а выслали со всей семьей с Украины в Поволжье. В дороге он провалился в полынью, простудился и умер. Моя прабабушка осталась одна с 6 детьми. Как здорово ей жилось, мне трудно даже представить.
Старшая из ее дочерей была осуждена на 2 года лагерей за колоски. Пока она отбывала срок от голода умерла ее дочь.
Мой дед по материнской линии, белорус, тот самый дед, который после Халхин-Гола, где он получил тяжелейшее ранение в живот, и до начала ВОВ служил стрелком НКВД, тоже чуть-было не оказался в лагерях. Его исключили из партии и завели на него дело. Но суд его оправдал. Ему предложили опять вступить в партию, те самые люди, которые его исключали, на что он ответил: "Пока вы в этой партии - меня в ней не будет!" И, как не странно, это ему сошло с рук.
Другой мой дед, по отцу, тоже из крестьян (у меня все предки из крестьян), тоже был перед войной осужден, за то, что ляпнул что-то лишнее. Во время войны работал на покрытии снарядов, на цианидных ваннах.
Моя бабушка, по матери, в начале войны работала на железной дороге. Когда к городу, где она работала, подошли фашисты, она и ее сослуживицы получили приказ в первую очередь обеспечить вывоз секретной документации. В результате документацию они-то отправили, а сами оказались в оккупации. После того, как их город освободили, ими занялось НКВД. Но ни ее и никого из ее подруг не посадили. Но несмотря на это моя бабушка никому кроме родственников до конца жизни (а прожила она 82 года) не говорила, что была в оккупации - боялась.

Но самое удивительное в том, что никто из этих моих родственников никогда не обвинял в своих бедах Сталина, а наоборот - говорили о нем только с уважением, даже в годы Перестройки, когда дерьмо на Сталина лилось из каждого утюга!
Моя покойная мама как-то сказала о своем послевоенном детстве: "Мы жили бедно, но какие были замечательные люди! И мы видели, что партия во главе со Сталиным не жирует, не ворует и не чешет задницы, а работает на то, чтобы с каждым днем жизнь человека становилась лучше. И мы видели результат". А вот Хруща моя мама ненавидела не меньше, чем Горбача.
Вот такие вот дела.

Рейтинг: +4 ( 6 за, 2 против).
Stribog73 про Баррер: ОСТОРОЖНО, СПОРТ! О ВРЕДЕ БЕГА, ФИТНЕСА И ДРУГИХ ФИЗИЧЕСКИХ НАГРУЗОК (Здоровье)

Книга заблокирована, но она есть в других библиотеках.

Сын сослуживца моей мамы профессионально занимался бегом. Что это ему дало? Смерть в 30 лет от остановки сердца прямо на беговой дорожке. Что это дало окружающим? Родители остались без сына, жена - без мужа, а дети - без отца!
Моя сослуживеца в детстве занималась велоспортом. Что это ей дало? Варикоз, да такой, что в 35 лет ей пришлось сделать две операции. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!
Один мой друг занимался тяжелой атлетикой. Что это ему дало? Гипертонию и повышенный риск умереть от инсульта. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!
Я сам в молодости несколько лет занимался каратэ. Что это мне дало? Разбитые суставы, особенно колени, которые сейчас так иногда болят, что я с трудом дохожу до сортира. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!

Дворник, который днем метет двор, а вечером выпивает бутылку водки вредит своему здоровью меньше, живет дольше, а пользы окружающим приносит гораздо больше, чем любой спортсмен (это не абстрактное высказывание, а наблюдение из жизни - этот самый дворник вполне реальный человек).

Рейтинг: +6 ( 6 за, 0 против).
Symbolic про Деев: Доблесть со свалки (СИ) (Боевая фантастика)

Очень даже не плохо. Вся книга написана в позитивном ключе, т.е. элементы триллера угадываются едва-едва, а вот приключения с положительным исходом здесь на первом месте. Фантастика для непринуждённого прочтения под хорошее настроение. Продолжение к этой книге не обязательно, всё закончилось хепи-эндом и на том спасибо.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Дроздов: Лейб-хирург (Альтернативная история)

2 ZYRA
Ты, ЗЫРЯ, как собственно и все фашисты везде и во все времена, большие мастера все переворачивать с ног на голову.
Ты тут цитируешь мои ответы на твои письма мне в личку? Хорошо! Я где нибудь процитирую твои письма мне - что ты мне там писал, как называл и с кем сравнивал. Особенно это будет интересно почитать ребятам казахской национальности. Только после этого я тебе не советую оказаться в Казахстане, даже проездом, и даже под охраной Службы безопасности Украины. Хотя сильно не сцы - казахи, в большинстве своем, ребята не злые и не жестокие. Сильно и долго бить не будут. Но от выражений вроде "овце*б-казах ускоглазый" отучат раз и на всегда.

Кстати, в Казахстане национализм не приветствовался никогда, не приветствуется и сейчас. В советские времена за это могли запросто набить морду - всем интернациональным населением.
А на месте города, который когда-то назывался Ленинск, а сейчас называется Байконур, раньше был хутор Болдино. В городе Байконур, совхозе Акай и поселке Тюра-Там казахи с украинскими фамилиями не такая уж редкость. Например, один мой школьный приятель - Слава Куценко.

Ты вот тут, ЗЫРЯ, и пара-тройка твоих соратников-фашистов минусуете все мои комментарии. Мне это по барабану, потому что я уверен, что на КулЛибе, да и во всем Рунете, нормальных людей по меньшей мере раз в 100 больше, чем фашистов. Причем, большинство фашистов стараются не афишировать свои взгляды, в отличии от тебя. Кстати, твой друг и партайгеноссе Гекк уже договорился - и на КулЛибе и на Флибусте.

Я в своей жизни сталкивался с представителями очень многих национальностей СССР, и только 5 человек из них были националисты: двое русских, один - украинский еврей, один - казах и один представитель одного из малых народов Кавказа, какого именно - не помню. Но все они, кроме одного, свой национализм не афишировали, а совсем наоборот. Пока трезвые - прямо паиньки.

Рейтинг: +3 ( 5 за, 2 против).
загрузка...

Фантастический триллер (fb2)

- Фантастический триллер [Антология] (пер. Н. Дальний, ...) (а.с. Антология) (и.с. vega-14) 1.21 Мб, 460с. (скачать fb2) - Эрик Фрэнк Рассел - Роберт Уэйд - Дуглас Уорнер

Настройки текста:



Фантастический триллер

Антология

Дуглас Уорнер Смерть на горячем ветру

Джону и Монку в память об Агадире

Часть первая Время умирать

Глава первая

Роберт Колстон умирал трижды, но лишь в последний раз — насовсем. Дважды он возвращался из мира теней, тревожа и смущая своих врагов, и даже когда он, наконец, уже не мог воскреснуть, его дух продолжал возмущать их покой.

В первый раз Колстон умер в конголезских джунглях. Там был найден обглоданный зверями труп. Сочли, что это Колстон, потому что в карманах нашли его рукописи, включая статью о достопамятном сигаретном деле, и на основании этого «Таймс» поместила некролог в один дюйм. Вскоре после этого выяснилось, что тело принадлежало наемнику-африканеру, которому помогал Колстон. Наемник отплатил ему за отзывчивость, ограбив его и затем сбежав, но лишь для того, чтобы погибнуть.

Во второй раз Колстон погиб во время трагедии, происшедшей в Арминстере. Оставшийся в живых свидетель видел, как стена здания обрушилась на него, и был уверен, что он не спасся. Поэтому его имя появилось в длинном, но тем не менее неполном списке жертв. Должно было пройти пять лет, прежде чем мы обнаружили, — а было это почти за двадцать четыре часа до его убийства, — что ему удалось тогда спастись.

В третий раз Колстон умер в моем особняке на крыше офиса «Ивнинг Телеграм», и на этот раз отсрочки не было. Пули убийцы пронзили его легкие, а одна попала в сердце. Даже невероятная выносливость Колстона не выдержала этого свирепого разрушения плоти, и он умер.

Я видел убийство, хотя мое присутствие при этом и не было предусмотрено. Я брился в своей гостиной, глядя в окно на плавно поднимающийся к собору Святого Павла Людгейтский Холм.

Перед глазами у меня стоял Колстон — и не только Колстон, но и Маргарет Рэйнхэм, и ее свекор, сэр Гай, и другие уцелевшие из Арминстера: полисмен Фримен, торговец зеленью Боском, хозяин бара Чисирайт, банковский клерк Хэйнес, Рэг Картрайт, исчезнувший га следующий день после выхода из тюрьмы, Сандра Мартин и Барнс, который был мэром Арминстера, когда был еще Арминстер, мэром которого можно было быть. Арминстер был мертв, но, как и Колстон, он отказывался смириться. Об этом написал Джон Холт, один из моих репортеров, который подготовил свой горький, жестокий, противоречащий официальному, а потому неприемлемый для публикации отчет о катастрофе под заголовком «Могила была запечатана». Быть может, он прав; но, когда «Телеграм» начала раскапывать дело, оно оказалось таким тошнотворным, что я его прикрыл. Но Арминстер — и Колстон тоже — озадачивали и беспокоили меня. Что-то здесь было не в порядке, и когда я отложил бритву, мой разум был занят вопросами, на которые все еще не было ответов. Где Роберт Колстон сейчас? Почему он неистово носился по Лондону с ружьем, угрожая людям и, в том числе, сэру Гаю Рэйнхэму? Зачем Колстон нужен спецслужбам? Кто сообщил полиции о его местонахождении с такой невероятной скоростью? Почему?.. Но в этот момент мое внимание было отвлечено странным поведением автомобиля, спускавшегося по Людгейтскому Холму.

Это был зеленый «форд-кортина», полускрытый за автобусом. Автобус буквально полз, потому что на площади горел красный свет светофора. Автомобиль тоже полз, что было странно: впереди было достаточно свободного места; в этот час движение еще не было оживленно. Лондонские водители обычно не плетутся за общественным транспортом без причины. Я лениво размышлял об этом, когда увидел человека.

Он спрыгнул со ступеньки автобуса, когда тот снизил скорость до скорости идущего человека — обычный, хотя и запрещенный маневр. Однако его дальнейшее поведение было необычно. Он побежал рядом с автобусом. Я заметил, что на светофоре загорелся желтый свет. Автобус прибавил скорость. И человек, прячась, побежал впереди него. Я увидел лицо водителя, искаженное страхом и гневом, когда он жал на тормоза. Бегущий человек, проскользнув в нескольких дюймах от автобуса, добежал до противоположного тротуара. Он приостановился за почтовым ящиком, как будто тот мог послужить надежным укрытием, а затем неожиданно помчался через Людгейтскую площадь. С него слетела шляпа. Я увидел повязку на голове и узнал его. Это был Роберт Колстон, и он пытался попасть в здание «Телеграм».

Я как зачарованный наблюдал, не в силах помочь, не понимая до последней секунды, что была необходима настоящая помощь. Я знал, что наш офис открыт — служащие приходят рано, чтобы распределить рекламу по газетным полосам в зависимости от ее оплаты, — и полагал, что Колстон без труда войдет внутрь.

Колстон скрылся за утлом. Мое внимание сконцентрировалось на машине. Она мчалась вокруг площади по широкой дуге, пока не оказалась напротив Фаррингдон-стрит, и там притормозила. И тогда я увидел винтовку. Ее ствол появился там, в окне, где должен быть пассажир. Вероятно, водитель целился, упершись рукой в сиденье. Я увидел три вспышки и затем услышал звуки выстрелов. Машина вильнула, и одно колесо заехало на тротуар. Винтовка исчезла. «Кортина» выехала на мостовую и, взревев, помчалась вниз по Фаррингдон-стрит. Я сохранил достаточно хладнокровия, чтобы посмотреть на регистрационный номер и записать его на листке, всегда лежащем у моего телефона. После этого я побежал вниз.

Колстон лежал, уткнувшись лицом в пол, наполовину в дверях, наполовину на асфальте, придерживая двери весом своего тела. Кровь заливала его грязную куртку. Я понимал, что он представлял собой прекрасную мишень, силуэт на фоне стеклянных дверей, но все равно это был фантастический выстрел по движущейся мишени из движущегося транспорта, который вели к тому же одной рукой. Мой голос отдавал приказы: позвонить доктору, вызвать городскую полицию, позвать нашего сотрудника, отвечающего за первую помощь, с носилками. (Мы также сделали фото. Как раз в это время на работу пришел один из моих фотографов, Питер Маршалл).

Мы подняли Колстона в мою квартиру и положили на кровать. Я чувствовал себя буквально больным от гнева и разочарования. Он шел в «Телеграм» дать нам ответы на мучившие меня вопросы, и его убрали, когда оставалось несколько секунд до спасения. Я на всякий случай установил микрофон включенного магнитофона в нескольких дюймах над его головой. Когда пришел доктор, он посмотрел на эту затею мрачно.

— Он должен быть мертв, — сказал он безапелляционно. — Это чудо, что он еще живет.

Я позвонил Маргарет — чувствовал, что ей следует это знать. Она сказала, что приедет тотчас. Я вернулся в спальню. Я прислушивался, пытаясь уловить его дыхание, но в комнате только шуршала лента магнитофона. Он лежал, тихий и неподвижный, как мертвый — хотя все еще продолжал жить. Он рисковал жизнью и свободой, чтобы прийти в «Телеграм», и его дух не позволит ему умереть, не передав информацию.

Прибыли сотрудники городской полиции, стали задавать вопросы, потом приехала Маргарет. Она с состраданием посмотрела на Колстона, затем на лице ее отразилось удивление.

— Я где-то его раньше встречала, — прошептала она, — но не могу вспомнить где.

Потом прибыл отряд Специальной Службы, и нас вежливо, но твердо отстранили от развития дальнейших событий. Нас отвели в гостиную. Дверь в спальню закрыли, оставив двух человек у смертного одра Колстона и еще одного — снаружи у дверей на страже. Тут я понял, что даже если Колстон заговорит, я никогда не узнаю, что он сказал. Таким образом, для меня он умер, сохранив молчание.

Маргарет придвинулась ко мне. Она игнорировала детектива, бесстрастно стоявшего у двери. Ее стройная фигура дрожала от напряжения. Глаза, всегда большие, казались сейчас громадными на овальном лице: явный признак стресса.

— Кто убил его, Иэн? — спросила она. — И почему?

— Что касается «кто», то я не знаю, — сказал я. — Я не видел его лица. Что касается «почему», то в этой отвратной истории больше «почему», чем глазков в больном картофеле. Иными словами, дело ясное, что дело темное.

— Жаль, что я не могу вспомнить, где я его встречала, — сказала она раздраженно. — Это было очень давно.

— Пусть это тебя не волнует. — Я попытался мягко успокоить ее. — Возможно, это была ничего не значащая встреча. Ты встречалась с таким количеством людей.

Маргарет была репортером до того, как вышла замуж за Гая Рэйнхэма — младшего; тогда мы с ней и познакомились. Она поступила на работу в «Дэйли Уорлд», когда я был там заместителем старшего помощника редактора, и я влюбился в нее по уши. Потом она ушла от меня к Рэйнхэму, а теперь я опять ее нашел.

— У тебя есть копия рассказа Джона Холта об Арминстере? — внезапно спросила она.

— Одна лежит у меня в столе, — ответил я.

— Я бы хотела перечитать заново.

— Зачем? — забеспокоился я. — Первый раз ты как бы лечилась. Это расчистило всю ту ложь, которой ты жила пять лет. С этим покончено…

— И все же. Возможно, я вспомню, где встречала Роберта Колстона. — Она положила ладонь мне на руку. — Не надо со мной так нянчиться, дорогой. Вмешательство было успешным: пациент выздоравливает и может воспринять все.

Я поцеловал ее. К черту детектива! «Я люблю тебя», — прошептал я. Ее улыбка была короткой и рассеянной. И я капитулировал перед ней: не будет спокойствия, покуда дело Колстона не раскроется — если это вообще когда-нибудь произойдет.

Я принес машинописный текст, положил его на кофейный столик, еще раз поцеловал ее и спустился на редакционный этаж. Несмотря ни на что, я все же был редактором, и мне нужно было проделать массу черновой работы. Итак, я написал свои свидетельские показания об убийстве Колстона, исправил корректуру своей разносной редакционной статьи о качествах сэра Гая Рэйнхэма как руководителя, разметил первую страницу сегодняшнего номера и проделал остальную повседневную работу. Я уже собрался просмотреть весь номер до последней статьи, чтобы окинуть его единым взглядом, как моя секретарша Валери доложила о посетителе. Им был старший инспектор Теренс Морган из Специальной Службы.

Глава вторая

Газеты окрестили Моргана «Король выдающихся сыщиков». Его внешность не давала повода к такому титулу: он отнюдь не выглядел, как король чего бы то ни было. Все, что в нем и на нем, абсолютно стандартно: средний рост (ни дюймом больше и ни дюймом меньше), стандартная шляпа из мягкого фетра и, когда на улице не так жарко, как в момент нашей встречи, стандартный плащ. Его верность стандартной серости проявляется даже в том, что он носит стандартные ботинки. А на его ленивых глазах вуалью лежит стандартная пелена: знак внутренней замкнутости, которой помечен каждый хороший полицейский в мире. За этой вуалью — подозрительные, недоверчивые глаза человека, обоснованно полагающего, что вы с ним не откровенны. Всего этого нельзя скрыть, и ни веселое лицо Моргана, ни его мягкий голос с еле заметным акцентом уроженца Уэльса, ни его широкая улыбка не могли обмануть меня. Поэтому я откинулся на стуле назад под углом, бросающим вызов силе тяжести, — знак, по которому те, кто меня знают, безошибочно определяют, что я взволнован или внутренне напряжен, — и приготовился к допросу.

Мою позицию можно было охарактеризовать как встревожено невинную. Насколько мне было известно, я не совершил преступления, но я определенно был на стороне нарушителя закона. Я был сторонником Колстона, хотя и не мог объяснить почему, и это ставило меня в опасное положение. Вряд ли я мог ожидать, что Морган одобрительно посмотрит на человека, ставящего себя в один ряд с Колстоном. С Колстоном, которого искала Специальная Служба за нарушение Закона о государственной тайне, что ставило его практически в положение подрывного элемента. С Колстоном, который за последние несколько часов брал на мушку трех человек — и одним из них был человек, занимающий, пусть даже и временно, высший пост в Королевстве. Я не видел, какая будет польза Колстону, мне или любой газете от моего сочувствия теперь, когда Колстон умер, не доставив известие. Но я ощущал зловоние и не мог избавиться от него, пока проблема оставалась нерешенной.

Если даже Морган и почувствовал мою скрытую враждебность, то не подал виду. Мы перешли к обмену любезностями, как полагается цивилизованным людям.

— Сигарету?

— Спасибо, я предпочитаю трубку. — Палец шириной с небольшую лопатку забил порцию табака в чашечку трубки.

— Что-нибудь выпьете? — Тут я вспомнил, что было только восемь часов утра, и поспешно добавил: — Чай первоклассно способствует пищеварению, но если…

— Благодарю вас, мистер Кэртис, я не буду пить. — Туша устроилась поудобнее в обитом серой тканью кресле. Затем последовал допрос, постепенно переходивший со спокойных тонов на все более резкие.

— Насколько я понимаю, вы были свидетелем убийства?

— Да, я говорил ребятам из городской полиции…

— Если не возражаете, не могли бы вы?.. Я пожал плечами.

— Встал я рано, так как ночью мой сон был прерван…

— На то была какая-то причина, сэр?

Ну что общего имеют мое ночное пробуждение и убийство Колтона, черт побери? Я уже хотел сказать ему это, но сдержался. Мудрые люди не отвечают опрометчиво старшим детективам Специальной Службы.

— Миссис Рэйнхэм позвонила мне в два часа ночи…

— Невестка министра внутренних дел? С чего бы это?

— Она хотела рассказать мне о нападении Колстона на сэра Гая.

— Ах, да! А почему она решила, что вам это будет интересно?

— А почему Роберт Колстон «интересен» Специальной Службе? — перешел я в контратаку.

— О, об этом еще пойдет речь! У нас на то есть свои причины, — лучезарно улыбнулся он.

— Ну, а мои причины интересоваться Колстоном были опубликованы в двенадцатичасовом выпуске вчерашней «Телеграм».

— Которые были изъяты при публикации вашего следующего выпуска, — лениво сказал Морган. Он мог теперь вернуться к теме нашего разговора, зная, что поставил меня на место: «Телеграм» была под неусыпным надзором со времени той неосторожной публикации. — Мы говорили об убийстве, сэр.

— Да-да. Я брился и глядел в окно, откуда видел Людгейтский Холм и собор Святого Павла. — Я подвел Моргана к окну и рассказал о том, как мое внимание привлекло странное поведение «кортины».

— Вы хотите сказать, что она плелась за автобусом?

— Выглядело это именно так. Он кивнул.

Я описал опасный маневр Колстона перед самым автобусом и добавил:

— Колстон побежал к нашему офису по ломаной линии — прямо через дорогу к ближайшему тротуару, а затем напрямую к нам.

— Зачем?

Тогда я об этом не подумал и сейчас, поразмыслив, сказал после небольшой паузы:

— Я полагаю, что ему это казалось безопаснее, чем пересекать площадь по диагонали против потока движения транспорта.

У меня вдруг возникла дикая мысль, что Колстон все-таки добрался к нам. Мне еле удалось остаться внешне спокойным.

— На улице было оживленное движение? — спросил Морган.

— Я как-то не заметил; мое внимание было поглощено финтами Колстона и машины.

— Конечно, конечно. Что произошло дальше?

Я рассказал ему о дальнейшем. Когда я отметил мастерство убийцы в стрельбе, Морган задумчиво сказал:

— Не исключено, что эта информация может оказаться полезной. Вряд ли в Англии много народу умеет так ловко обращаться с оружием. — Он улыбнулся. — У вас хватило присутствия духа записать номер и марку машины. Мы вам очень признательны.

Я пожал плечами:

— Не за что. Номера, без сомнения, фальшивые.

— Может быть. Вы не видели этого человека?

— Нет. Угол был слишком острый, а убийца, конечно, не прикладывал лицо к стеклу и оставался невидимым мне.

— Неудача, — прощающим тоном сказал Морган. — Нельзя объять необъятное, не так ли, сэр? — Затем он добавил с нарочитой небрежностью, которая, конечно, не могла обмануть меня:

— Колстон заговорил?

— Нет, — коротко ответил я.

— При нем были какие-нибудь бумаги?

— Насколько мне известно, нет. Его одежду обыскали сотрудники городской полиции. Я его не обыскивал.

— Хм! — воскликнул Морган.

— Это звучит так, будто вы мне не верите! — в ответ на это восклицание резко бросил я.

— Ну, я бы не стал так формулировать, — успокаивающе сказал Морган. — Но я как раз подумал, что вчера вы опубликовали просьбу присылать сведения о Роберте Колстоне. Позже вы обнаружили, что он жив. Когда вы увидели, что Колстон сам идет к вам, то вы могли предположить, что он что-то записал, и — э… как бы это сказать — проверить, так ли это.

— Я этого не делал, — раздраженно ответил я. — Возможно, если бы я думал об этом, я бы так и поступил, но я думал не о бумагах, а о жизни.

— Естественно, — сказал Морган, потирая нос. — Хотел бы я знать, почему при нем не оказалось бумаг.

— Это вас удивляет? — спросил я. — Память вернулась к Колстону менее чем за двенадцать часов до того, как ваши парни нашли его. Он смылся, когда вы пришли его будить — по-видимому, он был в квартире, когда вы стучали во входную дверь. Не думаю, чтобы он задержался, разыскивая ручку и кусок бумаги.

— Во внутреннем кармане у него была шариковая ручка и маленький блокнот с отрывными листками для ежедневных расчетов поступлений и долгов, заметок на память, ну, вы понимаете. Так вот, некоторые листки вырваны.

Невероятная догадка осенила меня сильнее прежнего снова даруя надежду;

— У нас нет данных о том, когда он выдрал листки, — заметил я. — Он мог это сделать в любой момент, когда был Флэшем Эдди.

— Мог, — согласился он.

— И у него было совсем немного времени, когда ваши парни шли за ним по пятам.

— Не забывайте, что он где-то провел целую ночь, мистер Кэртис.

Тут я сдался:

— Прекрасно! Итак, он мог написать первую часть своей истории. Вы ничего не нашли. Я ничего не нашел, потому что не искал. Желаете обыскать меня?

Он усмехнулся:

— Боже мой! Конечно нет, сэр. Я вижу, когда человек говорит правду. Вы просто кусаете локти от досады, что он мертв и не успел рассказать вам то, что вас так интересует. — Затем последовал неожиданный вопрос: — А как вы вышли на эту историю, мистер Кэртис?

Зазвонил телефон — Валери попросила передать, что просят старшего инспектора Моргана.

— Это вас, — я протянул ему трубку. Морган односложно отвечал собеседнику, и я погрузился в мечты, строя воздушные замки по поводу исчезнувших листочков из записной книжки Колстона и его остановки у почтового ящика на углу.

Морган положил трубку и сказал:

— Такие вот дела, мистер Кэртис. Мы нашли нашего убийцу.

— Нашли? Кто он?

Он склонился над столом, руки в карманах, бесстрастное лицо будто вырублено из камня.

— Зовут Морони, — бесцветным голосом сообщил он. — Бывший сержант Стефан Морони, кавалер ордена «Крест Георгия», медалей «За выдающиеся заслуги» и «Военная медаль».

— «Врежь им, Морони!» — воскликнул я, вспомнив его газетную кличку.

— Он самый. И Колстон был не единственным, кого он убил. В багажнике «кортины» был второй труп.

— Не говорите, кто это был, — медленно промолвил я. — Я сам вам его назову. Другое тело принадлежало Рэгу Картрайту.

— Вы правы, сэр, — удивленно сказал он. — Откуда вы знаете?

Я выдвинул ящик стола и вынул из него копию рассказа Джона Холта об Арминстере. Потом я ответил Моргану:

— Картрайт вчера вышел из тюрьмы. Джон Холт достал ему место, но Картрайт сбежал от него. Вы знаете, что произошло дальше?

Глаза Моргана задумчиво глядели на рукопись, но он ответил на мой вопрос:

— Картрайт отправился к Морони с оружием в руках. Но Морони поджидал его — он содержит пивную в Ист-Энде[1], и среди его клиентуры есть несколько птичек, вылетевших из тюрьмы, которые предупредили его. Морони устроил ловушку, и Картрайт в нее попался. Морони застрелил его прошлым вечером в здании заброшенной школы рядом со своей пивной. Он не мог прямо тогда убрать тело, и поэтому вернулся рано утром. А Колстон, по-видимому, был вынужден этой ночью переночевать в том же здании. Он увидел Морони с телом и убежал. Морони погнался за ним, думая, что Колстон направляется в полицию.

— Какое кровавое, глупое, отвратительное, бессмысленное преступление, — яростно проговорил я.

— Да, именно так, — спокойно сказал Морган. — Морони не узнал Колстона, иначе бы он сообразил, что полиция — это последнее место, куда бы тот направился, учитывая список преступлений, за которые мы его разыскивали.

Это было не совсем то, что я имел в виду, но я об этом не сказал. Морган не читал рассказа Холта.

— Кроваво-бессмысленное! — повторил я.

— И очень печальное, — заметил он. — Выдающийся солдат, кавалер «Креста Георгия» за Арминстер. Нам будет неприятно вести его дело.

— Вы оправдываете убийцу? — резко спросил я.

— Конечно, нет. Морони следовало обратиться в полицию за защитой. Но все равно, когда на твоем пути встает лунатик вроде Картрайта… — Он позволил себе не закончить мысль. Усевшись, он сказал: — Я спрашивал, как вы вышли на историю с Колстоном.

— В этом нет никакой тайны, старший детектив. Это все наш глупый сезон, когда новости обычно редки. Не сегодня, конечно, когда у премьер-министра удар, и стоит проблема его преемника, да еще дело Колстона. Но три недели назад я дал задание Джону Холту сделать серию из трех статей, чтобы заполнить несколько колонок. Она должна была называться: «Арминстер: 5 лет спустя». Исследование катастрофы вглубь плюс данные об уцелевших — где они сегодня и так далее. — Я положил машинописный текст перед ним. — От того, что он узнал, Джон просто-таки закипел и написал статью, точнее, целую историю, совершенно непригодную для публикации. Часть, посвященная Колстону, была максимумом того, что мы могли спасти, но даже она навлекла на нас недовольство. Поэтому мы и изъяли наше обращение после первого же выпуска. Это может объяснить вам многое из того, что, возможно, ставит вас в тупик.

— Я прочитаю это.

— С другой стороны, — сухо добавил я, — вы можете получить меньше ответов, чем новых вопросов. — Я поднялся. — Чувствуйте себя как дома. Какие-нибудь странные личности могут заглядывать сюда время от времени — не обращайте на них внимания. Я предупрежу мою секретаршу — она даст мне знать, когда я вам понадоблюсь.

Я пошел в соседнюю комнату и прикрыл за собой дверь. Роберт Колстон, перебегающий дорогу и останавливающийся у почтового ящика, стоял у меня перед глазами.

— Вал, я посадил старшего детектива Моргана у меня в комнате. Он побеспокоит тебя, если я ему понадоблюсь. — Я понизил голос и настоятельно попросил: — Сбегай к начальнику отдела корреспонденции. Скажи ему, что он должен просматривать каждую пачку почты лично. Я ожидаю письмо, и оно может быть адресовано мне или просто «редактору». — Немного подумав, я добавил: — Оно может быть даже адресовано Джону Холту.

— Все такие письма откладывать?

— И не вскрывать. Я почти уверен, что на нем не будет штампа. Если мои предположения правильны, на нем будет уведомление о доплате сверх марки.

Я пошел в отдел обработки материала и в отдел выпуска, пока Морган и Маргарет погружались в воссозданную Джоном Холтом трагедию Арминстера.

Часть вторая Взгляд в прошлое № 1

Глава третья

Вот что они прочли:

Жара потной ладонью придавила Арминстер. Она отшлифовала море до блеска полировочного лака, замедлила шаг прогуливавшихся отдыхающих, приглушила крики детей, отняла силы и затруднила дыхание. Неправдоподобная погода в Арминстере вот уже на протяжении пяти лет служила темой для разговоров во всей Англии, но на этот раз и наиболее преданные Арминстеру курортники соглашались с тем, что город превзошел самого себя. За тридцать пять дней ни одного дождя. Изо дня в день с безоблачного неба светило солнце. В час дня средняя температура была 29°, самая низкая ночная температура, зарегистрированная с начала июня, была 17 С. И сейчас, в воскресный праздник Августовского Берега, ни единого признака перемены погоды.

Город был запружен толпами народа. Каждый отель и пансион, каждая вилла и квартира переполнены. Тенты и фургоны теснились в переполненном кемпинге. Сотни людей спали на пляже, еще больше — в машинах. Люди все прибывали — поездом, автобусом, на машинах, потоком лились из менее удачливых мест в город, о котором реклама, не преувеличивая, говорила: «Наслаждайтесь итальянским солнцем в Британии: Арминстер, жемчужина Английской Ривьеры».

В то праздничное воскресное утро бриз подул в одиннадцать часов одну минуту. Флаги зашевелились, деревья зашелестели листвой, рубашки и платья затрепетали на потных телах. Но ветер не принес облегчения. Сухой и горячий, он дул с юга. От него першило в горле, кололо кожу, затруднялось дыхание. Опытные путешественники вспоминали другие места в других краях: Флоренцию во время жары; Аккру, когда из Сахары дует «хамматан», коробящий древесину и скручивающий обложки книг; Малагу, когда из раскаленной Испании приносится «терраль»; Брисбен, когда с Большого Водораздела спускается западный ветер.

* * *

Роберт Колстон не сразу заметил перемену погоды. Он лежал на своей незастеленной кровати в грязном пансионе, расположенном в Старом Городе, и начинал третью бутылку виски. Он не заметил горячего сухого ветра, потому что воздух в его комнате всегда был недвижим. Узкие улицы Старого Города не давали разгуляться ни жарким, ни холодным ветрам, а его внимание было отвлечено мрачными мыслями.

И лишь только в четверть двенадцатого его опьяневший мозг осознал, что липкий воздух стал сухим и давящим. Он потянулся и что-то раздраженно пробормотал. Когда до него дошла причина неудобства, он выругался и резко сел, свесив ноги с кровати, а затем выбежал в грязный коридор. На секунду он задержался, беспомощно оглядываясь вокруг, в то время как его сознание захлестнули гнев и страх.

Из общей ванны появился толстый потный человек, вокруг бедер которого было обмотано полотенце. Колстон свирепо проговорил:

— Сколько времени дует этот ветер? Человек проворчал:

— Спокойно, приятель! Не высовывайся! Колстон провел рукой по щетине на подбородке.

— Когда он начался? — повторил он.

— Какого дьявола я должен знать? Я не предсказатель погоды. Все, что я знаю, так это то, что он чертовски жаркий! — Мужчина промчался мимо Колстона и скрылся в своей комнате.

Дверь отворилась. Из нее украдкой высунулась голова в бигуди, принадлежавшая особе среднего возраста с глупым лицом. Колстон попытался сдержать свой темперамент.

— Прошу прощения, вы не заметили, когда изменился ветер? — спросил он. Высоким и резким голосом женщина крикнула:

— Прекратите пугать порядочных людей! Все в порядке. — И захлопнула дверь.

Колстон покачал головой. Ну, бог с ними и с ним самим, сейчас важно установить точный момент перемены погоды. Он был важен сам по себе. Как бы то ни было, он не мог произойти раньше, чем пятнадцать или двадцать минут назад. Около одиннадцати часов. А это означало…

Когда он понял, что это означало, из его груди вырвался стон гнева и отвращения. Приложив руки рупором к губам, он прокричал:

— Бегите отсюда! Убирайтесь из Арминстера! Спасайтесь из Арминстера, или вы все будете мертвы сегодня же вечером!

Вновь появился толстяк.

— Убирайся отсюда сам! — разгневанно крикнул он. — Да прихвати с собой свою белую горячку! — И он с шумом захлопнул дверь.

С верхнего этажа спустилась девушка в пляжном костюме поверх бикини, прошла мимо него, бросив странный взгляд, и постучалась в дверь. Оттуда вышел молодой человек в яркой рубашке и плавках. Девушка что-то сказала ему. Он взглянул на Колстона, поморщился и покрутил указательным пальцем у виска. Девушка прыснула. Юноша взял ее за руку, и они пошли вниз.

Колстон глубоко вздохнул. Он думал примерно следующее:

«Вы меня не слышите. Ни один не слышит. Я зря теряю время. Погибайте, черт с вами!»

Он вернулся в комнату, налил стакан виски и залпом выпил. Он сел на край кровати и заплакал. Пьяные мысли нашептывали:

«Я пьян. У меня есть полное право быть пьяным. Разве я мало пытался?.. Господь видит, что я все испробовал».

Тихий голос внутри него насмехался над его слезами:

«Все, кончай с этим. Ты сделал все, что мог. Ни один человек не может обвинить тебя. Ни один тебя и не будет обвинять. Допивай виски и спи, пока не придет время, и все это не обрушится на тебя. Не делай больше ничего. Не пытайся спасти ни единой жизни».

Он тяжело вздохнул, встал и вытер лицо грязным полотенцем. Потом он сказал себе:

«И все же я попробую. Я пойду сначала к Хэджесу, а если он не станет меня слушать, к Барнсу. А если и тот не станет меня слушать, то… Но я заставлю их слушать. Я заставлю их».

Колстон полез в ящик письменного стола и вытащил оттуда рукопись с загнутым верхним углом, свернул в трубочку и вышел на улицу, неся ее, как жезл.

* * *

Хэнри Хэджес, известный всем своим читателям как «Х.Х.», находился в здании газеты «Еженедельная Хроника», которая ему принадлежала и которую он редактировал. Помещения пусты, машины стояли. У Хэджеса не было никакой необходимости именно сегодня быть в конторе, но Хэджесу и не нужно было повода для работы. Буквально несколько дней в году, включая воскресенья и праздники, Хэджес не был в конторе. Он был вдовцом, а все его родственники находились далеко от Арминстера. Газета стала его главным, почти единственным интересом в жизни.

Он вошел в офис, повесил куртку на спинку стула, сел и положил перед собой пачку листов бумаги. Однако он не стал сразу же писать, а уставился перед собой, нахмурившись. События последних суток опечалили его. Каким нужно было быть идиотом, думая, что он сможет взять верх над мэром, и еще большим идиотом, чтобы вообразить, что бредни этого пьяницы Колстона станут рычагом, способным сломать стальную хватку, которой владыка Барнс держит Арминстер. Оглядываясь назад, Хэджес поражался, как Колстон смог его провести. Должно быть, он дал своим чувствам возобладать над рассудком. Если Барнс не удовлетворится официальным предупреждением, если он пойдет, в свою очередь, войной на «Хронику», то газета окажется в тяжелом положении.

Звонок с улицы, прервавший мысли Хэджеса, его не удивил: большинство населения города знало, где его искать в любой час дня.

Он открыл дверь и с неудовольствием уставился на небритое лицо и затуманенные глаза Колстона.

— Оно наступает. Около девяти часов вечера, — сказал Колстон.

Хэджес отступил назад и попытался закрыть дверь.

— Убирайтесь! — презрительно бросил он.

Колстон успел вставить ногу между дверьми и настойчиво произнес:

— Горячий сухой ветер с юга! Я говорил вам — помните? Через десять часов после того, как горячий сухой ветер подует с юга…

— Убирайтесь! Вы мне доставили уже достаточно неприятностей!

— Вы поверили мне, Х.Х., вы должны поверить мне. Издайте предупреждение-листовки, все, что угодно! Город должен быть эвакуирован.

Хэджес вытянул голову на длинной тонкой шее.

— Убирайтесь, или я позову полицию! — воскликнул он. Колстон съежился и начал размахивать руками от отчаяния.

— Пожалуйста, Х.Х., если я смогу уговорить Барнса, не могли бы вы с ним сотрудничать? Осталось так мало времени!

Хэджес сделал шаг вперед и толкнул Колстона обеими руками. От этого толчка тот вылетел на улицу и чуть не упал. Перед его лицом со стуком захлопнулась дверь.

Колстон стоял на тротуаре, уставившись на окна, и беззвучно шевелил губами.

Наконец он начал взбираться по холму к виллам богачей.

* * *

Советник Чарльз Барнс («Владыка»), мэр Арминстера, потягивал холодное пиво на террасе своей виллы и смотрел на изящное здание отеля «Имперская Башня». Он был большим и сильным мужчиной пятидесяти с липшим лет, державшим себя в форме путем непрестанных тренировок тела и разума. Фенвик, репортер из лондонской «Ивнинг Телеграм», сидел напротив него с записной книжкой на коленях. Его фотограф Маршалл рыскал по террасе, делая, где только возможно, снимки «теневой» жизни города.

— Вас называют «Владыкой», мистер Барнс. Вы не обижаетесь? — спросил репортер.

Барнс слабо улыбнулся.

— Отнюдь. Я думаю, в этом имени слышна привязанность.

— Люди, которые использовали его, говорили без всякой привязанности, — холодно сказал репортер.

Улыбка Барнса стала шире.

— Нет? А с кем вы говорили, хотел бы я знать? — Улыбка поблекла. Холод коснулся его глаз и рта. — У меня есть враги. Я этого не отрицаю. А у какого добившегося успеха человека их нет? Я упорно сражался за Арминстер. Я знаю, чего я хочу для города, и я не продешевлю. Я создал это место, мистер Фенвик; да, я создал его. Арминстер — бриллиант, но есть масса дешевых фраеров, которые разрушили бы его, чтобы побыстрее получить прибыль. И если я стою у них на дороге и использую любые средства, чтобы сорвать их планы, то это мое право. — Он внезапно поднялся и сказал: — Подойдите сюда! — Он подошел к краю террасы и указал на открывшуюся панораму. — Взгляните на это! Это мое, все мое!

Перед ними раскинулись: сначала широкий залив с песчаными пляжами, рейдом и променадами, а затем Старый Город на скалистом отроге — мешанина зданий, раскрашенных веселыми яркими красками. Ниже — современные виллы ярус за ярусом спускались к краю Нового Города. На другой стороне, между жилыми кварталами и морем, располагался коммерческий центр: офисы, отели, магазины, склады. И венчало все это четырнадцатиэтажное сверкающее здание отеля «Имперская Башня» из стали и бетона.

— Мое, — повторил Барнс. — Все мое! Памятник моему предвидению, моей энергии и моим деньгам. Об этом говорили много раз, но я снова повторю эту историю, потому что я люблю ее и горжусь ею. — Он указал на старый город. — Пятнадцать лет назад отсюда не было видно Арминстера. Здесь была крохотная рыбацкая деревушка, зажатая между холмом и громадной скалой, выступавшей в море. Все остальное, то, что сейчас называется Новым Городом, вообще не существовало…

Он влюбленно окинул взглядом Арминстер.

— Я приехал сюда в 1948 году с женою на отдых. Я был в очень плохой форме: давали знать о себе раны, полученные на войне, да еще провалилась попытка сделать бизнес в Штатах. И моя жена предложила Арминстер. Она слышала, что это спокойное, приятное место, особенно очаровательное не в сезон. Итак, мы приехали, и мне здесь очень не понравилось — убогая маленькая деревушка с одной приличной дорогой, окруженная утесами, а ее отвратительные жители погрязли в кровной вражде.

Но однажды я забрался на скалу и посмотрел вниз, на противоположный берег. Я был ошеломлен. Я увидел бухту с песчаным берегом в полкилометра длиной, абсолютно нетронутую. Почва здесь слишком твердая для земледелия, а море слишком мелкое для рыбной ловли или порта. Я подумал: «Бог ты мой! Если бы эта бухточка была в два раза больше, из нее вышло бы прекрасное место для нового курорта». А затем я подумал: «Так сделай ее в два раза больше! Взорви к черту эту проклятую скалу и сделай здесь залив».

— Так я и сделал, — усмехнулся Барнс. — Я потратил год, чтобы заполучить права, и еще несколько лет, чтобы достать первоначальный капитал и подготовить планы. Многие считали меня сумасшедшим, но мне удалось сманить несколько человек на свою сторону. — Он опять усмехнулся. — Хотя они и побаивались. Знаете ли вы, что мы потратили примерно полмиллиона фунтов стерлингов, прежде чем заложили первый кирпич? Это было за пять лет до того, как смогли прибыть первые курортники, и еще за два до того, как Арминстер можно было считать чем-то законченным. Итого, это было десять лет назад — а сегодня компания платит прекрасные дивиденды.

— А отель? — указал рукой Фенвик. — Это уже позже, не так ли?

— Да. Мы уже неплохо зарабатывали, но я чувствовал, что что-то упущено. Я решил, что Арминстеру нужен отель высочайшего класса, чтобы он мог соревноваться с любым отелем в мире по комфорту, сервису и кухне. А этот ровный участок земли был естественным постаментом для него. Я набросал планы строительства и приступил к делу. Когда я запланировал потратить на него полтора миллиона, то говорили, что я сошел с ума, и это будет белый слон[2]. Но я оказался прав. — Барнс вернулся к своему пиву. — Сегодня, через два года после постройки отеля, он прекрасно окупается. Все номера в нем заказаны на три года вперед, даже не в сезон. Мы принимаем заказы на пять или шесть лет вперед. — Он поднял бокал в свою честь. — И вы можете меня осудить, если я чувствую себя хозяином всего этого?

Фенвик покачал головой и сказал:

— И все же вы шли на большой риск. Например, несколько дождливых сезонов…

— Под настроение я шучу, что изменил погоду, убрав эту скалу. На самом деле риск был не слишком велик. Эта область всегда отличалась мягким климатом.

Барнс допил бокал и потянулся к звонку, чтобы вызвать экономку. И тут за стеклянной дверью послышались чьи-то шаги по гравию. Барнс увидел Колстона. Его лицо исказилось гневом. Он поднялся и, твердо сказав: «Простите!», решительными большими шагами пересек террасу. Колстон проговорил, глядя на него:

— Вы должны выслушать меня, Барнс. Вы должны… Барнс прошел в дом, буквально таща за собой Колстона.

Захваченный врасплох Колстон спотыкался, еле поспевая за ним.

— Вы, пьяная задница! Довольно! Я вас уже предупреждал и больше предупреждать не намерен. — Рука Барнса потянулась к телефону. — Пришло время полиции. Я не позволю, чтобы ко мне приставали в моем собственном доме!

— Послушайте! — отчаянно проговорил Колстон. — Вы должны мне поверить. Горячий сухой ветер с юга. Вы о нем читали — здесь все написано. — Он потряс рукописью. — И все становится правдой, каждое слово. — Увидев, что рука Барнса все же тянулась к телефону, он взволнованно добавил: — Уберите их. Уберите людей. Предупредите по радио, по системе громкоговорителей, как угодно, но эвакуируйте их!

Рука Барнса опустилась на трубку.

— Я не собираюсь обсуждать с вами этот вопрос, — сказал он, взвешивая каждое слою. — Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Вы — сумасшедший, и к тому же пьяный сумасшедший. Сколько бутылок вы сегодня выпили? Это ваш последний шанс, Колстон. Уходите, или я запросто запрячу вас в тюрьму.

Колстон задрожал, его плечи опали. Он покачнулся, его взгляд помутнел. Его дух был подорван разочарованием, ложными обвинениями и алкоголем.

— Не звоните, — сказал он. — Я ухожу, и больше не вернусь. — По его губам пробежала жестокая улыбка. — Некуда будет возвращаться.

И он ушел, ссутулившись, тяжелым шагом.

Барнс беспокойно смотрел ему вслед, как будто предсказание Колстона вызвало в нем тень сомнения. Затем он поднял трубку, но набрал номер не полиции, а виллы, расположенной выше по склону, и попросил к телефону сэра Гая Рэйнхэма.

* * *

Пэр Англии, 9–й баронет, кавалер орденов «За безупречную службу» и «Военный крест», член Тайного Совета, член парламента, государственный секретарь по внутренним делам, сэр Гай Рэйнхэм принимал у себя на вилле узкий круг избранных. Он состоял из болтливых женщин и вежливых мужчин. Женщины обсуждали сына сэра Гая, который только вчера женился. Мужчины говорили о деньгах.

— Дорогой сэр Гай! — говорила одна из женщин. — Ваш мальчик замечательно выглядел вчера. Такой ужасно, ужасно красивый. Хотя, — игриво добавила она, — и не такой красивый, как его папа.

Рэйнхэм улыбнулся, притворно негодуя.

— Иногда мне хочется, чтобы все эти писаки забыли о «красоте Рэйнхэмов». Я убежден, что в политике это не преимущество. Разве не справедливо, что ум и красота вместе не ходят?

Вандерс, лакей сэра Гая, что-то прошептал ему, и тот, извинившись, вышел к телефону. Выслушав взволнованного Барнса, он воскликнул:

— Я вам два дня назад говорил, что этот человек сумасшедший!

— Да, но сейчас ситуация изменилась. Он говорит, что…

— А я вам говорю, что знаю этого человека, — прервал Рэйнхэм. — Он маньяк! Без сомнения, он искренне верит, что его теория правильна. Но она не работает.

— Спасибо, — с облегчением вздохнул Барнс. — Я просто хотел удостовериться. Увидимся сегодня вечером, как договорились.

— До вечера. — Рэйнхэм положил трубку и вернулся к гостям.

* * *

Колстон сидел на разрисованной каменной скамейке в Ботаническом саду и глядел через променад на берег и море, но не видел ни того, ни другого. Он был погружен в себя, в свои невеселые мысли. Он проклинал себя, ругал Барнса, обвинял Хэджеса в предательстве. Ему никогда не стать дипломатом. Сверкающие зубы, ясный взор, свежее дыхание, хорошо отутюженный костюм, соответствующий лексикон — вот необходимые условия успеха в обществе. Роберт Колстон — новый Дейл Карнеги. Читайте его книгу «Как терять друзей и восстанавливать против себя людей»!

Наконец Колстон спустился с небес на землю и обратил внимание на окружающий мир. Смутные очертания стали резче и превратились в разношерстную толпу людей. Колстон с удивлением смотрел на них: хоть он и пытался их спасти, но не воспринимал их как индивидуальности. Для него они были массой, толпой, громадным количеством народа, обреченным на коллективную гибель. Теперь он увидел и понял их.

Он увидел Берта Боскома[3], с которым они пили в «Золотом льве», взвешивавшего яблоки на углу рядом со своим магазинчиком. По улице прошел констебль, высматривавший карманных воришек. Человек в шляпе с загнутыми полями, гавайской рубахе, с большой сигарой и гирляндой кинокамер и фотоаппаратов, на руке которого повисла высокая, сильно накрашенная девица, прошествовал мимо него. Типичный американский турист, ехидно подумал Колстон. Он ошибался. Его «американцем» был Гроинз Маккензи, специалист по продаже бриллиантов, который никогда не выезжал дальше Дартмура.

Рядом с ним на скамейке шепталась парочка. С первого взгляда было видно, что они молодожены, и мужчина — скорее даже юноша, он выглядел чуть старше восемнадцати, а его жена еще моложе — казалось, старался убедить ее в чем-то, с чем она не соглашалась. Наверное, хочет завлечь ее в постель, а она считает, что слишком рано, цинично подумал Колстон.

Его блуждающий, сардонический взгляд привлекло новое лицо. Оно плыло между незажженной трубкой в сильных белых зубах и шелковым платком, повязанным вокруг головы с особой изысканностью. Яркая фланелевая рубашка со значком на накладном кармане, фланелевые плавки и белые тапочки для гольфа. Стройная элегантная женщина с громадными глазами на овальном лице шла рядом, взяв его под руку. Колстон припомнил заметку, промелькнувшую в утренней газете. Гай Рэйнхэм, сын министра внутренних дел, известный спортсмен-любитель, больше не был самым выгодным женихом в Англии: свадьба состоялась вчера…

Высокая, стройная, хорошо сложенная женщина в черно-белом бикини поднялась с пляжа на променад и положила пляжный коврик. Она взяла за руку маленького ребенка и что-то стала говорить невзрачному мужчине, чьи рубашка, плавки и куртка представляли собой дурную копию элегантных одежд Рэйнхэма. Колстон увидел, как мужчина резко наклонился, обнял жену за талию и быстро поцеловал ее. Смутившись, она отдернула голову. Колстон с удивлением заметил, что мужчина покраснел, как будто был пойман на чем-то нехорошем. Вся троица прошла мимо Колстона к ступенькам террасы «Золотого льва», по другую сторону площади. Одновременно сидевшие рядом молодожены поднялись и пошли в противоположном направлении, причем девушка — явно неохотно.

Ярость Колстона прорвалась наружу, и в нем закипела страсть. Живые люди, глядящие в завтрашний день, планирующие свое будущее, надеющиеся и ненавидящие, любящие и борющиеся, хорошие и плохие, знаменитые и безвестные. А многие ли из тех, кто сейчас смеялся, пил, любил, купался в лучах солнца, многие ли из них будут живы, когда оно зайдет? Он закричал.

Люди обернулись к нему. Он увидел их лица, одни — расплывшиеся, другие ясные и чистые. Лица Рэйнхэма и его жены были ясными; мужчина обернулся и, вынув трубку изо рта, надменно глядел на Колтона. Молодожены приостановились, причем девушка попыталась воспользоваться этим, чтобы сбить своего мужа с шага. Блондинка на руке «американца», женщина в бикини с мужем, стоявшие на террасе, Берт Воском, взвешивавший в этот момент связку бананов. Колстон удивился, почему они все уставились на него, и вдруг осознал, что он стоит на скамейке, крича и жестикулируя. Он был невероятно горд собой. Наконец-то он обрел свою аудиторию. Теперь его услышат! Он продолжал кричать…

— Проходите, пожалуйста! — властно сказал чей-то голос. — Проходите, прошу вас проходить.

Взглянув вниз, Колстон увидел П.С. Фримена и сержанта. Фримен сказал:

— Эй, вы, слезайте!

Колстон замолчал и шагнул вниз. Полицейские встали рядом с ним, как эскорт.

— Проходите, пожалуйста, представление закончено, — сказал Фримен стоявшим рядом людям. — Прошу вас, проходите.

— С нас достаточно, Колстон, — сказал сержант. — По закону я должен вас арестовать. Так бы я и сделал, если бы не сегодняшнее праздничное настроение. Видно, вы родились под счастливой звездой, потому что я сегодня встал с правой ноги. Но это ваш последний шанс, ясно? Больше я не потерплю, это последнее предупреждение.

Колстон кивнул.

— Договорились, — спокойно сказал он. Это было окончательным поражением. — Я понимаю. Спасибо. Я обещаю, что больше не доставлю вам никаких неприятностей. Это было моим последним предупреждением.

Сержант удовлетворенно кивнул. Колстон взглянул на его часы.

— Час дня, — сказал он. — Я немного выпью. Не соблаговолите присоединиться ко мне, джентльмены?

Полицейские ушли, а Колстон поднялся по ступенькам на террасу «Золотого льва», вошел в бар и наткнулся на взгляд хозяина, угрюмого, но вполне расторопного Харри Чисирайта, владельца лицензии на продажу пива, вина, крепких напитков, табачных изделий, а также на музыку и танцы. Чисирайт с сомнением глядел на него.

— Двойной, Харри, — проговорил Колстон, садясь.

Чисирайт решил, что Колстон, несмотря на быстроту своего появления, был значительно трезвее, чем обычно, и принял заказ, но не смог удержаться от предупреждения.

— Пей, но тихо! Понятно? — сурово спросил он. — Один выкрик, и я тебя вышвырну вон.

— Какое замечательное единство взглядов! — воскликнул Колстон. Как ни странно, он чувствовал какое-то сверхъестественное спокойствие, почти безразличие. Он поднял бокал. — Я сказал свое последнее слово, Харри. Я повторял его снова и снова. Теперь уже слишком поздно. Не более восьми часов. Но никто не хочет слушать, и я затыкаю пасть.

Клиенты слева и справа требовали обслужить их, но насторожившийся Чисирайт не обращал на них внимания. Он долго смотрел на Колстона внимательным взглядом. Наконец отвернулся, бормоча себе что-то под нос.

Колстон полуобернулся от стойки и встретился глазами с невзрачным мужчиной, чья жена, как припомнил он, была одета в черно-белый бикини. Теперь мужчина, посмотрев на него, с неожиданной решительностью заговорил.

— А что должно произойти через восемь часов? — спросил он.

Колстон до дна выпил бокал и осторожно поставил его на стойку. Он улыбнулся, как добрый дядюшка, собирающийся преподнести красивый подарок дорогому племяннику.

— Примерно в девять часов вечера, — сказал он, — произойдет землетрясение.

Невзрачный человечек широко разинул рот. Он не знал, смеяться ему или нет. Между тем Колстон продолжал:

— Сила достигнет 8,73 балла по шкале Рихтера — сила землетрясения в Скопле — а эпицентр… — Тут он помолчал и посмотрел на опилки на полу бара. — Его эпицентр будет примерно здесь, — и он указал пальцем на пол. Улыбнувшись опять, он добавил: — А теперь, если вы не возражаете, я вас покину. Я собираюсь пойти домой и напиться.

Глава четвертая

Фотограф Маршалл стоял на очень выгодной позиции, немного выше виллы мэра, и смотрел вниз, на запад. Фотоаппарат с телескопическим объективом был направлен на город, море и заходящее солнце. Маршалл вытер лоб — сумерки не принесли облегчения от давящей жары. Единственным его желанием было поскорее закончить работу. Он бы с радостью выпил сейчас холодного пива, даже не одну, а несколько бутылок.

Положив в нагрудный карман носовой платок, он склонился над треножником. Через объектив весь город был как на ладони. Сверкающим каскадом он спускался с горы; он казался фонтаном изумрудов и сапфиров, рубинов и топазов, аквамаринов и жемчуга. Огни фар оставляли после себя желтые и белые полосы вдоль улиц, последние солнечные лучи омывали небо. Такие закаты были еще одним чудом, которым знаменит Арминстер: небосвод отсвечивал терракотовым, серо-стальным, малиновым и бледно-бледно голубым.

«Почти то, что надо!» — подумал Маршалл. Он взглянул на часы. Была одна минута десятого. Еще минута, пожалуй, даже меньше, еще тридцать секунд, и надо снимать. Если солнце и небо будут себя хорошо вести, еще несколько секунд прибавят богатство краскам.

Он опять вытер лоб и снова прильнул к фотоаппарату. Когда Маршалл взглянул на город, его огни мерцали. Он моргнул, думая, что жара пагубно сказалась на его зрении, и, прищурившись, глянул еще раз. Нет, зрение ему не изменило: огни Арминстера колебались, а некоторые погасли.

* * *

Жена и сыновья Барнса простились и вышли, перебрасываясь репликами. Сев в машину, они уехали в казино. Барнс вернулся к гостям.

— Не пересесть ли нам к кофейному столику? — радушно предложил он.

Рэйнхэм отошел от стола, и оба мужчины потонули в глубоких креслах под ветвями вяза, растущего над террасой.

Вежливая улыбка Барнса сошла на нет. Он резко посмотрел на Рэйнхэма.

— Кто продает, сэр Гай? — спросил он.

— Откуда я знаю? — вскинул голову министр.

— Я надеялся, что вам это известно. Это кто-то очень большой. На четыре шиллинга, черт побери! Упали на четыре шиллинга за неделю!

— Это меня не удивляет. — Рэйнхэм сделал глоток бренди. — Несколько недель назад я говорил вам, что акции стояли слишком высоко, на уровне, не отражавшем действительность. Их цена в понедельник, семьдесят девять и шесть пенсов, была идиотской. Вполне естественно, что любители легкой наживы решили погреть на этом руку, особенно после того, как главный редактор «Телеграм» посоветовал их продавать. Если вы еще не продали часть своих акций, то вам стоит сделать это.

— Я не продаю. Я покупаю. — Барнс сделал вычурный жест в сторону пейзажа. — Разве этот пейзаж не великолепен? — Он говорил так, будто закат, как и остальные достопримечательности Арминстера, появились на свет благодаря любезности «Владыки» Барнса. — Воистину он великолепен.

Он замолчал и нахмурился. Нагнувшись, он пристально посмотрел на «Имперскую Башню».

— Невероятно! — задумчиво сказал он. — Сегодня вечером, наверное, какая-то аберрация света. Если бы я не был уверен в противоположном, то сказал бы, что отель шатается.

* * *

В главном зале гостиницы «Имперская Башня» оркестр начал исполнять известную песню «Через Рэйнвоу». Солистка подошла к микрофону и запела лирическую песню в стиле Джуди Гарланд. Маргарет Рэйнхэм, прильнув к своему мужу, скользнула в толпу танцующих пар. Она закрыла глаза, и ее охватило чувство полного счастья. Она чувствовала, что каждая минута ее медового месяца на долгие годы оставит о себе неизгладимое впечатление. Серые будни притупят восторг, но даже в самые тусклые дни ее будет согревать воспоминание о счастье, которое она испытывала в самом начале…

Гай Рэйнхэм взглянул на ее сияющее лицо и усмехнулся.

— Даешь подработать ребятам из светской хроники?

— Любишь меня? — вопросом на вопрос ответила она.

— Идиотский вопрос!

— Не испытываешь сомнений?

— Через тридцать шесть часов после свадьбы? У меня даже больше пыла, чем тогда! А у тебя нет сомнений?

Она покачала головой.

— Я не отваживался спросить тебя раньше, но… ты не уйдешь из газеты?

— Может быть, — откинула голову она, — я буду меньше работать. Это было забавно. И потом, я, наверное, буду тратить больше денег, зная, что у меня есть свой доход. Мне сначала будет неловко ощущать, что все наши средства — твои. — Она еще плотнее прижалась к нему. — Нет, это не имеет значения. Я хочу любить тебя каждую минуту. О, Гай, я тебя так люблю.

Несколько па они сделали молча. Заканчивая песню, певица выкинула руки перед собой и пропела: «Когда ты мечтаешь о звездах…» — Чтобы усилить последние слова, она откинула голову назад. — «Твои мечты…»

Вдруг песня оборвалась, и она закричала, указывая рукой на потолок. Испуганные пары остановились и обернулись.

Громадная люстра из 5000 кусочков сверкающего хрусталя с 365 электрическими лампочками раскачивалась, как маятник.

* * *

Берт Боском, торговец зеленью, написал последнюю цифру в гроссбухе и удовлетворенно кивнул головой. Захлопнув со стуком тетрадь, он потянулся к стакану пива, стоявшему под рукой.

— Совсем неплохо, мать, — сказал он сидевшей у открытого окна жене. — Еще один такой сезон и, я полагаю, мы погасим задолженность банку.

— Хотела бы я в это верить, — с сомнением покачала она головой.

Открылась дверь. Внутрь заглянул мальчик лет восьми и девочка лет десяти, одетые в пижамы.

— Это еще что такое! — воскликнула мать. — Вы же должны быть в постели.

— Очень жарко, мама. Мы не можем спать. Правда, Колин?

Колин кивнул. Он жаждущим взглядом смотрел на папин стакан пива.

— Ладно! — рассмеялся Боском. — Спуститесь в магазин и вылейте по стакану кока-колы из холодильника. Но только по стакану!

— Хорошо, папа! — И они побежали через комнату вниз по ступенькам.

Боском отодвинул стул и встал, держа в руках бутылку пива и стакан. Стол повернулся под тяжестью его тела. Боском уронил пиво и стакан.

— Смотри под ноги, медведь! — резко сказала его жена. Боском недоумевающе покачал головой.

— Не могу понять, что произошло, — пробормотал он. — Я мог бы поклясться, что пол качнулся у меня под ногами.

* * *

Ви Картрайт, новобрачная, сидевшая рядом с Колстоном на каменной скамье, съежилась на кровати в гостиничном номере Старого Города.

— Не прикасайся ко мне больше! Не прикасайся ко мне! — воскликнула она.

Истерические нотки в ее голосе остановили ее мужа возле кровати. Он нерешительно сел. Ви и Рэг Картрайт, как и Рэйнхэмы, обвенчались за день до того, но Ви не разделяла блаженства Маргарет Рэйнхэм. Ей было шестнадцать, а ее мужу не было восемнадцати. Она была несведуща, а он неуклюж. Они не знали, что делать, но точно знали, что Это Дело в журналах описывали совсем не так.

— Мы женаты, не так ли? — спросил Картрайт. — Это мое право!

— Я никогда не думала, что это так выглядит. — Она начала плакать. Но тут ей в голову принта мысль: — У других это не так. Это все ты, Рэг Картрайт! Ты зверь, зверь!

Он сердито посмотрел на нее. Обнаженная, она лежала на постели, охваченная страхом и болью.

— Это мое право! — крикнул он. — Мы женаты! Я могу получить то, что я хочу!

Он зарычал и бросился на кровать. Она схватила кочергу из старомодного камина. Когда она повернулась лицом к нему, ее глаза пылали гневом.

— Я убью тебя! Еще шаг и, клянусь, я убью тебя! Честное слово.

Картрайт упал на колени. Они посмотрели друг на друга, трагикомичные в своей наготе и непонимании. Кочерга задрожала. Ви пошатнулась и упала на кровать. Рэг коснулся ее и, как ни странно, это прикосновение охладило его. Он обнял ее защищающим, а не агрессивным жестом.

— Прости меня, Ви! Я не знал. Я буду хорошим. Я действительно буду хорошим.

— Меня как будто что-то толкнуло, Рэг, — удивленно сказала его жена. Вдруг она скатилась с кровати.

— Бог ты мой! — воскликнул Рэг. — Что происходит, Ви? Неужели этот проклятый дом падает?

* * *

В саду около бара «Золотой Лев» тоже танцевали. Невзрачный человек, банковский клерк из Лондона по имени Джонни Хэйнес, сидел за столом, глядя на улицу, где его жена Гейл танцевала со своим братом Питером Бартоном. Его дочь, Лили, счастливо прыгала у него на коленях. Ей давно уже полагалось лежать в постели, но она была слишком возбуждена, и ее решили взять с собой вниз из номера, пока она не устанет. Хэйнес был в затруднительной ситуации. Небритый человек его разволновал. Он нерешительно предложил провести вечер в Эксетере. Но когда это вызвало удивленные взгляды Гейл и Бартона, он не смог никак аргументировать свое предложение. Как он мог сказать: «Здесь произойдет землетрясение. Мне это сказал парень в баре»? Как бы там ни было, но он чувствовал себя скованно.

Музыка прекратилась. Гейл и Бартон пробрались через толпу обратно к своему столику и сели за него. Бартон зажег трубку и бросил все еще горевшую спичку через плечо. Хэйнес проследил ее полет и увидел, как она упала на улицу и подожгла маленький клочок бумаги.

— Не сегодня, так завтра, ты сожжешь это проклятое местечко! — пробормотал Хэйнес, недолюбливавший своего шурина. Он поднялся и пошел через террасу в бар.

Бар был переполнен. У края стойки его так тесно окружили люди, что он не почувствовал толчка. Но он все же заметил, что расторопный Чисирайт не обслуживал клиентов.

* * *

Гроинз Маккензи остановился у окна магазина, перед которым висела вывеска:

М. Гринбаум и сын. Первоклассные ювелирные изделия, свадебные и обручальные кольца — наша специальность.

Он смотрел через стальную решетку и наслаждался видом кольца, которого он давно домогался. Оно было превосходным, без единого изъяна.

— Я это сделаю! — удовлетворенно сказал он, решившись. Накрашенная блондинка, которую звали Сандра Мартин, бесцветным голосом произнесла:

— О, во имя Господа! Гроинз, оставь ее! Ты так часто смотришь на эту вещицу, что узнаешь ее в темноте. Я хочу пить! Эта проклятая жара меня убивает.

— О'кей, дружок. — Гроинз бросил последний взгляд на камень. Он мерцал и манил. Вдруг его взгляд уставился в одну точку. Это ему показалось, или кольцо действительно придвинулось ближе? Он потер глаза.

— Эй, Гроинз! — воскликнула Сандра. — Мне нехорошо, как будто я на корабле.

— Ага, мне тоже, — удивленно заметил Гроинз. — Должно быть, это все чертова жара.

Он еще раз взглянул на бриллиант и на этот раз отчетливо увидел, как футляр, в котором он лежал, подвинулся к оконному стеклу по крайней мере сантиметров на пять.

Пока он стоял, сбитый с толку, П.С.Фримен вышел из-за угла и остановился, подозрительно нахмурившись.

* * *

В одном нижнем белье Роберт Колстон сидел у себя в комнате и занимался тем, что пил, курил и потел. Его глаза были затуманены, а мысли путались. Он перестал думать. Думать вредно.

Он осушил бокал и потянулся к бутылке виски. Она мягко упала на бок и покатилась по столу. По мере того, как жидкость лилась на потертый ковер, запах спиртного усиливался. Стол резко дернулся, будто пытаясь сбросить с себя ношу. Желудок Колстона надавил на диафрагму. Он подумал: «Я перебрал. Меня сейчас вырвет».

Стол сдвинулся с места. Сознание Колстона прояснилось, и он сел. С потолка упал кусок штукатурки.

— ГОСПОДИ, БОЖЕ МОЙ! — закричал он. — ЭТО ОНО!

Глава пятая

Толчок длился четыре пятых секунды. Земля тряслась две минуты. В 9 часов 3 минуты Арминстер потряс первый и самый страшный удар.

* * *

Маршалл был слишком далеко, чтобы почувствовать толчок, и он почувствовал просто досаду. Про себя он ворчал:

— Ну что за невезение! Перебои со светом, и в такой момент. Впрочем, если это неполадки на электростанции, то какие-то странные. Если бы электроэнергия была полностью отключена, то город был бы в полной темноте. Если частично, то без света осталась бы одна часть города.

А между тем повсюду были видны вспышки и мерцание огней. Город не погас, а только потускнел.

Маршалл в недоумении покачал головой и вернулся к фотоаппарату. Но тренога слегка сдвинулась, и видоискатель показывал небо. Раздражение Маршалла еще усилилось. Он начал поворачивать треножник, когда удар чуть не опрокинул его на фотоаппарат. Он безотчетно схватился за треножник и не дал тому упасть. Окончательно разъярившись, он резко обернулся и закричал:

— Какого дьявола вы?… И замер. Он был один.

Установив треножник и направив фотоаппарат, он взял город в фокус. Так он и остался стоять, глядя в видоискатель, пораженный и парализованный удивлением и ужасом.

Город лежал в развалинах.

* * *

Танцы в «Имперской Башне» мгновенно прекратились, как мелодия, прокручиваемая на плохом заводном граммофоне. Оркестр перестал играть. Пары в нерешительности стояли, переговариваясь, задавая вопросы, рассматривая потолок. Сквозь встревоженные голоса Маргарет слышала перезвон тысяч хрустальных граней. Одновременно она услышала циничный голос за спиной.

— Если бы мы были не в Англии, то я бы сказал, что это землетрясение. Но поскольку это все-таки она, то я думаю, что это просто непрочная постройка виновата.

И тут — удар.

Люди рухнули на пол, а инструменты издали какофонию на эстраде. Окна взорвались звенящим ливнем, как шипение кусочков льдв в огромном бокале. Пластик и дерево разламывались и разрывались. На потолке появилась огромная трещина.

Маргарет осознала, что стоит на коленях посреди танцзала и ошеломленно смотрит вверх. Она всхлипнула и закричала:

— Гай! О, Гай! Что происходит?

Она видела лишь массу копошащихся тел. Все кричали и стонали. В этой истерии выделился голос, звучавший громче и сильнее всех, и в нем слышался ужас.

— Это землетрясение! Это землетрясение! — Тут голос поднялся еще выше, пока не стал звучать так, как будто шел с неба. — Выпустите меня! Выпустите меня! Я не хочу умирать! Я не хочу умирать!

По телу Маргарет прошла дрожь отвращения. Она поднялась, не обращая внимания на люстру над головой. И тут она увидела своего мужа. Он был уже в десяти метрах от нее и яростно прорывался к выходу через толпу, крича, что есть мочи. Его голос она и слышала. Окаменев, она смотрела на то, как он отступил на шаг от толстой женщины, преграждавшей ему дорогу, и, сильно размахнувшись, ударил ее ребром ладони по шее. Толстая женщина упала, и Гай Рэйнхэм наступил на ее тело. Между ними оказались люди, и она больше не могла его видеть, но продолжала слышать его нечеловеческий вопль.

Циничный голос заговорил опять, по-прежнему спокойно, но быстрее.

— По-видимому, джентльмен вспомнил о неотложных делах, — проговорил он. Чья-то рука обхватила ее за талию. — Простите мою фамильярность, моя дорогая, но если вы не хотите испортить прическу, то надо что-то предпринять.

Неизвестный человек повалил ее на пол и упал сверху. Люстра сорвалась с креплений и рухнула вниз. Лампочки взрывались в унисон с трескающимися и разбивающимися хрусталиками. После первого удара продолжался треск, правда более слабый.

Потрясенная, но в сознании, она лежала на полу, когда страшный удар потряс тело, лежавшее на ней. Почти одновременно что-то тяжелое ударило ее по голове и она потеряла сознание.

* * *

Когда земля перестала дрожать, выяснилось, что Гроинз Маккензи стоял, вцепившись обеими руками в решетку на окне. Он разжал пальцы и выпрямился, тряся головой.

— Что здесь происходит? — раздался сзади него отрезвляющий голос.

— О боже, фараон, — пробормотала девушка.

— Нет, — повернулся Гроинз к констеблю, — нет, офицер, — решительно проговорил он. — Это вы мне скажите, что происходит.

И он повернулся обратно к окну.

Окно взорвалось, и осколки полетели внутрь. Решетка согнулась и сломалась. Страшная сила метнула Гроинза вперед. Его голова врезалась в коробки с драгоценностями. Сзади него послышались выкрики, вопли, звуки бьющегося стекла и разбивающихся кирпичей. На его ноги свалились остатки сломанных шкафов и полок. С левой щеки стекала струйка крови. Ошеломленный, он стоял, широко разинув рот, посреди сокровищницы: кольца, ожерелья, часы, браслеты и другие драгоценности устилали пол перед ним. Издав хриплый вой, он бросился на драгоценности и стал набивать карманы добычей, забыв о Сандре и полицейском.

Когда наконец повернулся, его карманы были переполнены, а пальцы сверкали от колец. Он бросил взгляд наружу через то, что осталось от окна. Здания, стоявшие на другой стороне улицы, исчезли. И с ними Сандра Мартин и полицейский.

* * *

Миссис Боском встала, нагнулась и подняла с пола бутылку и стакан.

— Не разбились, — удовлетворенно сказала она и добавила: — Мы еще поговорим об этом с хозяином.

Вбежали дети, держа в руках кока-колу и соломинки.

— Что это за смешная тряска, папа? — спросил Колин.

Как это ни странно, но они не почувствовали удара. Боском, только открывший рот, чтобы ответить ребенку, с ужасом увидел, как задняя стена комнаты начала проваливаться вниз и исчезла из поля зрения, будто открывающиеся наружу ставни. Конец крыши сверкнул сквозь брешь, и за ним полетел целый ливень шифера. Пол резко осел. Стул его жены перевернулся и исчез. Боском прыгнул назад, в направлении, противоположном наклону пола — естественная реакция человека, побывавшего на флоте. Его руки зацепились за каминную решетку, вмурованную в очаг, и вцепились в нее. Лежа на боку и ухватившись за свой единственный шанс на спасение, он видел, как его жена и дети исчезли сквозь то место, где была стена. Они даже не вскрикнули.

* * *

В момент удара Джонни Хэйнес как раз достиг дверей «Золотого Льва»: он возвращался к своему столику. Его бросило на пол. Он попытался подняться, и первое, о чем он подумал, были жена и ребенок. На него навалилась кричащая женщина. Не отдавая себе отчета в том, что он делает, Джонни отбросил ее и умудрился встать. Он посмотрел на террасу через толпу копошившихся на полу людей. Гейл, Лили и шурин бесследно исчезли.

Крича во всю мощь своих легких, Хейнес бросился вперед. При ударе сегмент террасы оторвало от сада. Остановившись на краю бетонного пола, он увидел жену. Она лежала на боку, на улице, все еще сжимая ребенка в руках. Она была в сознании и что-то говорила. Хотя он и не мог услышать ее слов, но Джонни показалось, что она произносила его имя. До нее было метров семь. Хэйнес начал оглядываться, ища место для спуска. Он почувствовал странный запах и в ту же секунду заметил кусок бумаги, подожженный спичкой Бартона. Маленький огонек безразлично мерцал, явно выказывая пренебрежение к землетрясению. Хэйнес вспомнил о Бартоне, но того нигде не было. И тут он узнал запах, щекотавший ему ноздри — запах газа. Услышав дикий крик Джонни, Гейл обернулась.

Громадный язык огня взметнулся к небу, обжигая зрачки Хэйнеса. Он прижал руки к глазам, но через несколько минут вновь попытался взглянуть вниз.

Он снова закричал: в тот момент, когда его жена пыталась встать, держа девочку на руках, ее одежда вспыхнула. Он кричал и кричал, не в силах остановиться, не в силах помочь им, не в силах отвести глаз от страшного зрелища сгорающих заживо жены и дочери.

Огромное пламя все еще полыхало, когда стена «Золотого Льва» наклонилась вперед, как будто желая получше познакомиться с полом, и с грохотом рухнула. Хэйнеса что-то ударило со страшной силой сзади по шее, и он полетел вперед.

* * *

Рэйнхэм рассматривал «Имперскую Башню». — Все кончилось, — сказал он. — Должно быть, это был обман зрения.

— Аберрация света, — повторил Барнс, который не был склонен соглашаться с противоположным мнением, даже если его высказывал член кабинета министров. — Еще бренди?

Он наклонился вперед, держа в руках бутылку, но налить не успел. Его стул подпрыгнул и толкнул его на стол. На брюки Рэйнхэма полилось бренди. Рэйнхэм сердито выругался и вскочил на ноги, но тут же рухнул на пол. Распростершись на спине, он глядел в небо. Барнс свесился со стола, и бренди продолжало литься из бутылки.

Послышался резкий, скрежещущий звук. Край террасы отваливался. Медленно, торжественно, с каким-то величием, мебель, цветы в кадках, стена террасы исчезали из виду, как на невидимом лифте.

Правда потрясла Барнса. Он вскочил и бросился к Рэйнхэму.

— Проклятый дурак! Ты же говорил мне…

Рэйнхэм тоже уже был на ногах. Уставившись на «Имперскую Башню», он сердито воскликнул:

— Заткнись! Это неправда. Понятно? Это неправда!

Не думая об опасности, Барнс подбежал к краю террасы и посмотрел вниз. У него из груди вырвался стон умирающего.

— Мой город! — произнес он. — Мой отель! Миллионы и миллионы фунтов. Миллионы и миллионы фунтов!

Он заплакал. Рэйнхэм застыл сзади него, как в трансе, и глядел на отель, затихший и ставший черным. Губы двигались, но не было слышно ни звука. Про себя он вновь и вновь повторял:

— Мой сын, мой сын.

* * *

Колстон распахнул двери комнаты и выбежал в коридор. Из комнат вышли удивленные люди. Женщина в бигуди осуждающе посмотрела на нижнее белье Колстона и отвела глаза.

— Это землетрясение! — крикнул ей в лицо Колстон. — Бегите отсюда к дьяволу. На улицы, на открытую местность. Это ваш единственный шанс.

— Ради бога, — сказал толстяк, — можно заткнуться? Просто тяжелый самосвал, а здание плохо построено.

Колстон выругался так крепко, что женщина побледнела, а толстяк покраснел. Не обращая на них внимания, он промчался по коридору и сбежал по ступенькам на улицу.

Женщина в бигуди растерянно произнесла:

— Он на редкость неприятный человек, но хотела бы я знать… пойду-ка я лучше уложу волосы.

И она вернулась в свою комнату, оставив сбитого с толку толстяка оглядываться по сторонам.

Дом рухнул. Он упал, как механическая игрушка, у которой кончился завод. Колстона бросило лицом об асфальт, на него упала стена и похоронила под обломками.

* * *

Картрайты выпрямились. Ви прижалась к мужу и прошептала:

— Что это было, Рэг? Что это было?

— Н-н-не знаю, — он растерянно поглядел вокруг, как будто ответ мог быть написан на стене. Тишина успокоила его. — Просто здание плохо построено, — неуверенно сказал он. — Ну, как бы то ни было, все прошло. — Рэг поглядел на Ви и сочувственно улыбнулся. — Мы выглядели хорошенькой парочкой! Давай-ка оденемся и пойдем выпьем.

Ви успокоенно улыбнулась. Он повернулся к своим вещам, но тут кровать сорвалась с места и полетела через всю комнату, ударив его сзади под коленки. Рэг полетел вперед. Ви Картрайт закричала, когда угол мраморного умывальника врезался ей в грудную клетку. В вихре планок и штукатурки рухнул потолок. Затем комната, находившаяся на верхнем этаже, сотрясаясь, медленно опустилась на уровень мостовой.

* * *

Хэнри Хэджес воспринял толчок просто как необычный ухаб под колесами машины и не обратил на него внимания. Он ехал из города освещать события в Загородном клубе. Проезжая по улице Моряков, взглянул на указатель бензина и решил заправиться. Заехав на заправочную станцию на углу Главного бульвара, он увидел Герберта Ламба, обслуживающего колонки, который вышел из здания и стоял, покуривая и глядя на находящееся напротив здание отеля «Беллевю». Хэджес спешил и не обратил внимания на удивленный взгляд Ламба, иначе он бы заметил, что огни отеля погасли.

— Герберт, — позвал он. — Заправьте баки и побыстрее.

— Да, мистер Хэджес, — очнулся Ламб. Аккуратно положив сигарету на подоконник, он направился к насосам. Тем временем Хэджес вышел из машины размять ноги.

От удара его бросило на спину. Он услышал проклятия Ламба, а затем увидел, как здание станции рухнуло внутрь. Сигарета Ламба упала на цементный пол.

Ругаясь, Хэджес поднялся и почувствовал сильный запах бензина. В цементном полу образовалась огромная трещина. Запах доносился из нее, точнее, из расположенных в подвале цистерн с бензином.

— Сигарета! — закричал Хэджес. — Господи, помилуй, сигарета!

Сигарета продолжала невозмутимо катиться, как бильярдный шар в лузу. Хэджес упал и распластался на асфальте во всю свою длину.

В пяти сантиметрах от его судорожно вытянутых пальцев сигарета перекатилась через край трещины, и 45000 литров бензина тут же превратились в пышущий жаром столб пламени.

Взрыв был слышен за двадцать пять километров. Останки Хэджеса, Ламба и автозаправочной станции разбросало на площади десять квадратных километров. Деревья на бульваре остались без веток, а обломки машины Хэджеса пролетели стрелою метров сто и угодили в старушку.

В образовавшейся воронке можно было спрятать шесть двухэтажных автобусов. Впоследствии ее использовали для более практических целей.

Глава шестая

Гроинз Маккензи выбрался из заведения Гринбаума. Он глупо улыбался, глядя по сторонам и горя желанием поделиться с кем-нибудь своим счастьем.

— Эй, малышка, где ты? — позвал он. — Гляди-ка, что принес Дед Мороз!

Ему ответил тротуар. Как ни странно, он говорил голосом Сандры Мартин.

— Вытащи меня, Гроинз! — сказал он. — Вытащи меня отсюда.

Сбитый с толку, Гроинз нагнулся и увидел глядевшую на него из глубокой ямы девушку. Все ее лицо было в синяках и кровоподтеках, а волосы посерели от копоти.

— Что ты там делаешь, Сандра? — спросил Гроинз и протянул ей руки. — Смотри, что я нашел!

— Ты что, чокнулся, Гроинз? — закричала она. — Это же землетрясение! Вытащи меня!

Он будто очнулся и, поднеся руки к глазам, увидел, что они полны драгоценностей. С неожиданной ненавистью он стал срывать их с пальцев. Кольца, звеня, покатились по тротуару. Гроинз лег на тротуар и опустил обе руки в трещину. Схватив Сандру за запястья, он сильно рванул ее на себя.

Нетренированные мышцы напряглись, и Сандра начала медленно высвобождаться. Ее остроконечные туфельки скользнули по стенкам ямы в поисках опоры. Вспотевший Гроинз что-то пробормотал и еще раз рванул. Сандра вылетела из ямы, как пробка из бутылки, и упала на него сверху, тяжело дыша. Гроинз бессильно уронил руки и лег; на его глаза стекали струйки пота.

— Вставай, чертов идиот! — воскликнула Сандра, только поднявшись на ноги. — Вставай и бежим!

Гроинз вытер пот и с трудом встал на колени.

— Там, внизу, легавый, — произнес он.

— Да, я лежала на нем. Он кончается. Ради бога, пошли, Гроинз!

— Но он же не мертвый, дорогуша, — проговорил Гроинз. — Он движется.

Она грязно выругалась.

— Ты, проклятый истеричный идиот! Он легавый. И он видел, как ты грабил магазин этого Гринбаума.

— Он еще жив, — рассудительно заметил тот.

— Пусть помирает! А я спасусь! И черт с тобой!

И она побежала вверх по дороге, прихрамывая. Все еще стоя на коленях, Гроинз покачал головой.

— Жаль, — задумчиво проговорил он. — А была хорошей девочкой.

Фримен застонал. Гроинз опять лег на тротуар и крикнул вниз:

— Эй, фараон! Можешь встать? Фримен открыл глаза и посмотрел вверх.

— Я думаю, — сказал он сквозь стиснутые зубы, — что моя левая нога канула в небытие, но я попробую.

Постанывая, он зашевелился. Ему удалось встать на одно колено. Он протянул вверх руки, и их пальцы коснулись, но они не смогли схватить друг друга за руки.

— Пятнадцать проклятых сантиметров! — разочарованно вымолвил. Гроинз.

Передняя стенка ювелирной лавки запоздало рухнула, как смеется человек, до которого соль анекдота дошла в последнюю очередь.

— Уходи, парень! Это бесполезно. Спасайся сам, — выдохнул Фримен.

— Для начала заткнись, — ответил Гроинз.

В поисках подручных средств и помощи Гроинз огляделся вокруг, но ничего и никого не нашел.

— Но я-то! — покачал он головой. — Забиваю себе голову заботами об истекающем кровью фараоне! Совсем чокнулся.

— Подвинься на кроватке, малый, — сказал он Фримену. — Я спускаюсь вниз.

— Не будь дураком, — ответил тот. — У тебя ничего не выйдет.

— Заткни свою пасть! — и он свесил ноги через край пролома. — Вот и я.

Он прыгнул, и они оказались прижатыми друг к другу в тесной яме.

— Если ты не слишком жирный, — сказал Гроинз, — то я подниму тебя так, что ты сможешь ухватиться за край ямы, а когда ты вылезешь, я выпрямлюсь, и ты меня вытащишь за руки.

Места было мало, но Гроинз медленно, постанывая, поднялся на ноги, на спине у него сидел полицейский. Фримен ухватился пальцами за край и попытался подтянуться. Гроинз сильно толкнул его, и Фримен выкарабкался на поверхность.

— Хватай меня за руки, фараон, — сказал Гроинз, — и побыстрее, это местечко — не кабаре.

Фримен перевернулся на живот и заглянул вниз. От второго удара улицу тряхнуло, и земля, разверзшаяся на какое-то время, вновь закрылась. В нескольких сантиметрах от носа Фримена серым цветом отливал асфальт, твердый, как раньше. И лишь незаметная трещина указывала, что здесь было отверстие.

Тротуар был в пятнах и поблескивал в этом месте. Он заплакал. В первый раз с детства.

* * *

Закинув оборудование в машину, Маршалл дал задний ход и, выбравшись из проезда, помчался по главному шоссе, которое вело вниз с холма в сердце Арминстера. Подъезжая к городу, он гнал все быстрее и быстрее, как сумасшедший. От его внимания даже ускользнул тот факт, что он был один на шоссе. Не доезжая километра до Арминстера, он свернул с шоссе и выехал на специальную площадку для обзора.

Выпрыгнув из машины, Маршалл проигнорировал небольшую кучку людей, толпившихся у перил и о чем-то переговаривавшихся. Он подошел к краю. Его камера должна была запечатлеть это зрелище для потомства.

Солнце зашло, но над разрушенным городом быстро поднималась полная луна. В дюжине мест горели здания, набрасывая на все оранжево-красную паутину, придававшую жуткий вид картине. «Имперская Башня», выглядевшая с этого расстояния при таком освещении почти нетронутой, все еще парила над водами залива. Там и тут, как заметил Маршалл, виднелись здания контор и другие строения, которые, то ли из-за более основательной постройки, то ли по причуде случая, были не тронуты землетрясением. Все остальное лежало в развалинах. Часть холма, расположенная ниже виллы мэра, рухнула на находящиеся у его подножия постройки. Старый Город выглядел как бойня. На глазах Маршалла другая часть скалы отделилась от берега и обвалилась в море.

Внизу показались несколько групп уцелевших. Все шли пешком. Медленно поднимались они наверх, шатаясь, как пьяные. Маршалл сфотографировал их. На лицах этих людей отражалась внутренняя опустошенность. Мужчины, женщины и дети, грязные и запыленные, в большинстве своем раненые, как привидения, карабкались на холм. Другие даже не пытались спасаться. Маршалл увидел женщину, сидевшую на земле и схватившуюся руками за голову. Она даже не плакала. Посреди дороги стояла, подбоченясь, девушка, откинув назад голову так, как будто она смеялась. Повсюду виднелись фигуры, роющиеся в обломках.

От второго удара Маршалл покачнулся, но продолжал наблюдение. Взгляд его упал на море, и он издал страшный вопль.

Море медленно отступало от берега. Оно уходило неторопливо, как в замедленной съемке, оставляя после себя обнаженное дно. Стоявшие на рейде яхты завалились на бок, когда их кили врезались в землю. Маршаллу показалось, что он увидел неистово бегущих людей и услышал их крики.

Море отошло на сто, двести, триста метров. И пошло обратно, сначала медленно, почти лениво, как хищник, выбирающий позицию, чтобы прыгнуть на свою жертву. Его скорость росла, объем воды увеличивался. К городу море подошло пятнадцатиметровой стеной, тысячами и тысячами тонн воды, страшной, все сокрушающей силой. На рейде море подхватило беспомощные суда, сорвало их с якорей и понесло их, как за пазухой, над набережной. Промчавшись над низиной, волна врезалась в стену «Золотого Льва». Она загасила пламя, убившее Гейл и Лили Хэйнес, и с ревом и гулом потушила пожар, разгоравшийся на месте автозаправочной станции. На поверхности вала неслись бревна, кирпичи и камни, как будто в нем ничто не могло утонуть. Как жадная рука, он поднимался все выше и выше и, наконец, остановился — и отхлынул. Отступая, море оставляло тяжелые предметы: прогулочное судно на разбитой крыше магазина подарков; шлюпку в ветвях дерева; пятнадцатиметровую рыбацкую шхуну посреди Главного бульвара, напротив здания почты. Оно оставляло кирпичи и камни; деревья и валуны оно одело слоем дурно пахнущей тины. Более Легкие предметы море унесло с собой: в основном обломки мебели, выхваченные из-под руин, занавески, одежду, обувь — и людей. Оно унесло многих, и не все они были мертвы, когда нахлынула вода.

* * *

До того, как нахлынуло море, пол в квартире Боскома остановился под углом в сорок пять градусов. Боском разжал пальцы и соскользнул к тому месту, где была стена. Упершись в кусок кирпича, ему удалось сесть. Он перегнулся и посмотрел на улицу. Ее не было видно под обломками мебели и остатками магазинной обстановки и товаров. Через улицу на четвереньках переползала человеческая фигура. Боском позвал ее, но та не остановилась и быстро скрылась из виду, как испуганный краб.

Внизу лежали сваленные в грубую пирамиду кирпичи. Боском убрал ногу с уступа и покатился вниз. Он упал на землю побитый и исцарапанный, но, в общем, целый. Спустившись с пирамиды, он встал посреди улицы. Его внимание привлек предмет, валявшийся в канаве. Это был шлепанец, принадлежавший его жене. Он беспомощно огляделся вокруг и позвал:

— Мать! Колин! Фло!

Ему ответил чей-то искаженный и приглушенный голос. Он раздался из-под той самой груды, которая помогла Боскому благополучно спуститься на землю. Издав хриплый возглас, он бросился к обломкам. Как пес, добирающийся до закопанной кости, Боском стал раскидывать завал, отшвыривая кирпичи, куски черепицы и шифера. Но глыбы, будто насмехаясь над ним, заваливали всякий раз проделанные бреши. Руки его кровоточили, а ногти были сломаны. Время от времени он кричал, а погребенное существо отвечало стоном.

Вода была уже совсем рядом, когда Боском заметил, а скорее, услышал ее. Он оглянулся, и глаза его расширились.

— Уходи! — безумно закричал Боском. — Уходи! Я еще не кончил.

И он продолжал карабкаться по обломкам, поглядывая через плечо.

Море подмяло его под себя, а затем, будто смилостивившись, подняло на поверхность. Его несло на гребне вала, он оставался в сознании.

— Пусти! — кричал он, бессильно шлепая руками по воде. — Пусти меня!

Боскома несло все выше и выше, пока его затуманенному мозгу не почудилось, что его забросит на Луну. Затем он закричал волнам, чтобы они не несли его с собой, а убили, как они это наверняка сделали с его семьей.

Вдруг он понял, что больше не движется. Он услышал злобный шипящий звук и открыл глаза. Вода отступала, оставляя его зажатого в груде автобусов. Коварство моря потрясло Боскома.

— Вернись! — истерически закричал он. — Вернись и убей меня! Я хочу умереть.

Вода зашипела и ушла.

* * *

Фримену тоже было суждено остаться в живых. Он беспомощно сидел на улице и смотрел на подступающие волны. Как и Боскома, его подхватила вода. В отличие от Боскома, он не закрыл глаза. Заметив вертевшуюся в круговороте шлюпку, Фримен ухватился за нее, когда ее проносило мимо. От непосильного напряжения его мускулы застонали, но он крепко держался за борт. Именно шлюпка спасла его, зацепившись за дерево. Фримен висел на ней до тех пор, пока вода не схлынула. Тогда он разжал руки и упал на землю. Там, лежа в полубессознательном состоянии, он дожидался смерти или спасения.

Пришло спасение. Во всем мире сейсмографы сообщили о бедствии и определили его эпицентр. Первое спасательное армейское подразделение из расположенной неподалеку штаб-квартиры Юго-Западного командования прибыло на место происшествия через тридцать минут после первого удара. Это были опытные солдаты регулярных войск, повидавшие войны во многих уголках земного шара, но когда они выскочили из машины, в ужасе застыли. С первого взгляда казалось, что никто не мог остаться здесь в живых.

Командир подразделения, сержант Стефен Морони, награжденный медалью «За выдающиеся заслуги» и «Военной медалью», выругался сквозь зубы. Чтобы скрыть свои чувства, он грубо приказал:

— Пошли, ублюдки! Пошли, кому сказано!

Глава седьмая

Медленно и болезненно возвращалось сознание к Рэгу Картрайту. Болела голова, а спину будто жгло раскаленным железом. Что-то мягкое и теплое прижимало его тело к земле. Это могла быть Ви, но она была куда легче, чем это тело. Его рот и ноздри были забиты пылью. Вокруг было темно. Но он мог дышать, слышать и даже немного шевелить руками. Он осторожно попробовал изменить позу, но тут же отказался от этой мысли, почувствовав угрожающее шевеление камней вверху.

По мере того как сознание возвращалось, он стал соображать и понял, что может слышать, что происходит, и довольно хорошо. Послышался шум, а затем шорох. Рядом обвалилась кирпичная кладка, а вдалеке послышался еле различимый человеческий крик. Его щеки коснулся теплый ветер. По-видимому, где-то в этой могиле было отверстие. Рэг почувствовал запах бензина, газа, кирпичной пыли и, как ни странно, рыбы. Он воспрянул духом. Хоть он и был похоронен, но был все еще жив и мог дышать. Скоро должна прийти помощь. Она будет разнообразной: отряды спасателей, бульдозеры, другое оборудование, доктора, медсестры, санитарки, машины «скорой помощи», медикаменты, передвижные полевые госпитали и многое другое. Он весь погрузился в раздумья об этих обнадеживающих деталях, пока не вспомнил Ви. Ему стало стыдно. Он позабыл о Ви.

— Ви! — позвал он. — Ты меня слышишь, Ви? Ответа не было.

Должно быть, она умерла, подумал он. Бедная Ви! Он был невнимателен к ней.

Что-то шевельнулось у него на груди. Рэг встрепенулся. Ви была с ним. Она была такой тяжелой из-за обломков, лежавших на ней. Но она была еще жива. Он прислушался и скорее почувствовал, чем услышал: ее сердце слабо билось напротив его сердца.

Вдруг Картрайт сообразил, что если он мог слышать, то и его могли услышать. Он с трудом раскрыл рот и закричал:

— На помощь! На помощь! Мы здесь — нас двое, я и жена. Помогите!

Он долго кричал, но никто не отозвался. Его жена опять зашевелилась и застонала.

— Я здесь, Ви, — успокоил ее Картрайт. — Это я, Рэг. Он услышал слабый голос:

— О, Рэг!

— Все в порядке, любовь моя! — Он осторожно коснулся ее, забыв о том, что двигаться опасно. — У нас есть воздух, и нас могут услышать. Скоро появятся спасательные отряды.

— У меня болит спина, Рэг. Очень болит.

— На ней просто несколько кирпичей, дорогая, и все. У тебя останутся только синяки, все пройдет.

— Я очень слаба. У меня течет кровь?

— Ты будешь совершенно здорова! — заверил ее Рэг. — Здорова, как бык!

Ее тело опять обмякло. Она не ответила.

— Ви! Что с тобой, Ви? — спросил Рэг.

Тишина. Но сердце билось. Он ощупал, насколько это было возможно, ее и почувствовал что-то теплое и липкое на пальцах. Ви была ранена, и, возможно, тяжело. Ее нужно было срочно доставить в больницу. Но первая же попытка выбраться отсюда привела к такому угрожающему грохоту камней, что пришлось отступить.

Внезапно раздались тяжелые шаги. Они были на удивление близко. Одновременно послышались голоса: один принадлежал уроженцу Севера, говорившему с характерным акцентом и шепелявившему.

— Хорошо, ребята, — резко сказал он. — Посмотрите, что осталось в этих домах, кричите, стучите, шумите. Услышите ответ, зовите на помощь.

Второй голос, принадлежавший лондонцу, заметил:

— Не много осталось в живых под этими развалинами.

— Вперед! — приказал первый голос. Шаги разошлись в разные стороны.

— Помогите! На помощь! Тут нас двое в этой ловушке. Я и моя жена. Ради бога, помогите. Моя жена тяжело ранена. — И еще многое в том же духе кричал Рэг Картрайт.

Внезапно он услышал, как голос уроженца Севера пробормотал себе под нос:

— Как будто тут кто-то есть.

Картрайт сообразил, что снаружи слышно куда хуже, чем у него внутри.

— Помогите! Помогите! — закричал он еще сильнее. Услышав восклицание снаружи, он завопил: — Нас двое, я и жена. Моя жена тяжело ранена.

Послышались приближающиеся шаги. Раздался еще один голос.

— Сержант, пожалуйста! — задыхаясь, произнес Рэг. — Моя жена! Она под этим домом. Вытащите ее, сержант. Вы должны ее вытащить!

— Она жива, сэр? — спросил сержант.

— Не знаю… Надеюсь, да.

— Мы занимаемся живыми, сэр. Прошу прощения.

— Пожалуйста, сержант! Я уверен, что она жива. Она — это все, что у меня осталось. К тому же, я вам заплачу. Смотрите, вот деньги. Сто фунтов. Вытащите ее первой.

У Картрайта застучало в висках. Он открыл слипшиеся от волнения губы, чтобы опять закричать, но в рот ему попала кирпичная пыль. Он закашлялся.

— Хорошо, сэр, — сказал сержант. — Прекрасно. Где она примерно находится?

Шаги стали удаляться. Голос с северным акцентом позвал:

— Сюда, ребята. Женщина заживо замурована под этим магазином.

Усталость и переживания сломили Картрайта. Он потерял сознание.

* * *

Маргарет Рэйнхэм медленно приходила в себя в темноте. У нее болела голова. Она с трудом соображала.

Должна быть, я перепила шампанского. И почему так темно? Через окно должна сиять полная луна. Одеяла тяжелые, как листы железа. Становится все холоднее от них. Я их сниму. Гай ничего не заметит.

Гай! Она вспомнила и содрогнулась. Она лежала на полу танцевального зала, и на ней лежал человек. А его руки, лежавшие на ее глазах, его холодные руки и были причиной окружавшей ее темноты. Он был мертв, а Гай сбежал. Где он сейчас? Какое это имело значение? Живого или мертвого, она не хотела его больше видеть.

Она попробовала пошевелить руками и не смогла.

«Неужели я парализована? — подумала она. — Нет, это не паралич. Я чувствую свое тело; грудь и голени болят. А могу ли я двигать головой?»

Она пошевелила головой. Пальцы мертвеца соскользнули с ее глаз.

Она взглянула на луну. Громадная и серебристая, та сияла через дыру в стене.

«Который сейчас час? — подумала Маргарет. — И почему такая тишина? Ведь должны быть какие-то звуки, например, крики, вопли, шаги. А может быть, все погибли? И я единственное живое существо на Земле, мир мертв, все деревья и птицы погибли».

Тут она сообразила, что у нее кружится голова, и попробовала превозмочь боль. Она напрягла слух и тут же успокоилась. Тишина была не полной. Да и была ли она? Тишина — это тот уровень шума, ниже которого человек не слышит. На самом же деле шумов было много: разбивалось стекло, падали руины зданий, что-то шуршало. Были слышны и голоса людей: зовы о помощи, стоны, слабые крики.

Вдруг близко послышался чей-то громкий пронзительный голос.

— Лулу! — звал голос. — Непослушная собака, Лулу! Подняв голову, Маргарет увидела женщину, стоявшую в дверном проеме.

Большая и пухлая, она держала в руках поводок. Должно быть, она лежала в постели во время землетрясения, так как под пледом у нее было только нижнее белье. Она встревоженно оглядывалась и повторяла:

— Лулу! Непослушная, непослушная Лулу, сбежавшая от своей хозяйки.

— Помогите! Помогите, пожалуйста! — повторила Маргарет.

Лицо уставилось на нее. Оно было толстым, глупым, а сумасшедшие глаза — пустыми.

— Вы не видели Лулу? — спросила женщина. — Это моя собачка. Просто маленькая собачка. Крошечная чи-хуа-хуа.

— Помогите, пожалуйста! — простонала Маргарет. — Я не могу передвигаться. Нам надо отсюда уходить.

— Совершенно верно, — кивнула женщина. — Сервис здесь просто скандальный. Я буду жаловаться начальнику. Сплошные пьяницы!

И она пошла прочь, осторожно прокладывая себе дорогу среди тел, как босой ребенок на каменистом пляже.

— Лулу! — звала она. — Лулу!

Сознание Маргарет затуманили боль, горе и отвращение. Она лишилась чувств.

* * *

Приходя в себя, Картрайт услышал у своего уха голос:

— О'кей, ребята, здесь все ясно. Под этими грудами в живых никого не осталось. Пошли дальше.

Он хотел закричать. Он должен был позвать людей. Нельзя было допустить, чтобы их опять предали. Но ему в рот набилась пыль, и он только смог что-то булькнуть.

— Смотрите! — раздался чей-то испуганный возглас. — Стена сейчас упадет!

Картрайт инстинктивно съежился. Послышались шаги убегавших, зловещий шелест и грохот обвала. Затем Рэг услышал приглушенный треск и стук стекла, кирпичей и камней. Луна низко плыла над горизонтом в ночном небе. От этого неожиданного зрелища у Рэга отвисла челюсть, но его измученный мозг сообразил, что же произошло. Волею судеб жестокая земля, заживо похоронившая их, сейчас их же и освободила.

— Ви! Ви! — закричал во весь голос Картрайт. — Мы свободны! Мы свободны!

— Черт возьми! — сказал голос. — Тут человек, еще живой.

Перед Картрайтом возникли четверо: капрал и трое рядовых.

— Осторожно, ребята, — сказал он. — Поднимайте ее осторожно. Это моя жена. Она жива, но без сознания.

Военные переглянулись.

— Я вам говорю, она жива! — закричал Картрайт. — Минуту назад она говорила со мной. Я ее слышал.

Его голос прервался. Нет, не минуту назад они говорили. Это было давно. Судя по тому, что луна уже закатывалась и рассветало — несколько часов назад.

— Ви! — с мукой в голосе крикнул он и обхватил ее тело руками. Тесно прижатое к его сердцу, ее сердце больше не билось; она была холодна как лед.

— Спокойно, дружище, спокойно! — проговорил капрал. Солдаты осторожно разжали его руки и сняли с него тело.

Сильные руки подняли его, и он понял, что может стоять, и что боль была совсем незначительна! Только от многочисленных порезов и ушибов, да вызванная ими головная боль.

Не обращая внимания на свой внешний вид, Картрайт посмотрел вниз, на Ви. А выглядел он экзотически: его большое, обнаженное тело почернело от пыли и крови. Ви лежала на дороге. Ее светлые волосы посерели и растрепались; стройное тело, ставшее неподвижным и холодным; прелестное личико, чересчур юное для смерти.

— Она не мертвая, — упрямо повторил Картрайт. — Она не может быть мертвая. — Тут ему в голову пришел новый аргумент: — Ведь мы были женаты только один день, и у нас были ночь и день, вот и все.

— Вот, надень это, дружище, — сказал один из солдат. — Похоже, это твой размер.

Он послушно натянул протянутые брюки и рубашку. Кто-то наклонился, чтобы накрыть тело его жены покрывалом.

— Нет! — воскликнул Картрайт, а потом добавил: — Да, прикройте ее.

Тело Ви исчезло под армейским одеялом. Он отвернулся, и в его мозгу зазвучал голос, голос, который он не забудет до конца своей жизни.

— Среди вас есть сержант, — спросил он, — говорящий с северным акцентом и слегка шепелявящий?

Военные переглянулись, а капрал спросил:

— Откуда ты знаешь?

— Он имеет в виду Морони, — проговорил один из солдат.

— Сержант Морони, — повторил Картрайт. — Я запомню это имя.

— Ну, пока что забудь о нем, — сказал капрал. — Тебе нужно к врачу. Мы тебя сейчас доставим туда.

Картрайт не двинулся с места.

— Когда ваши ребята сюда прибыли? — явно не к месту спросил он.

— Послушай, друг… — нахмурился было капрал, но потом решил не обращать внимания на этого парня. По-видимому, слегка тронулся, что при таких обстоятельствах неудивительно. — Примерно в двадцать минут десятого.

— А сейчас сколько?

— Четверть пятого.

Картрайт кивнул, как будто ждал этого.

— Эй, там, внизу, — раздался грубый голос сверху. — Над какой гениальной идеей задумались?

— Морони, — сказал капрал, но это было излишне.

— Да, — произнес Картрайт.

Он внимательно рассматривал Морони. Сержант был высоким, с грубыми чертами лица и широкими плечами — типичный военный. Картрайт смерил его взглядом. Человек, который убил Ви. Человек, в кармане гимнастерки которого лежат запачканные кровью деньги.

Картрайт поглядел по сторонам и заметил железный стержень, торчавший из груды мусора и кирпичей. Он шагнул вперед, выхватил стержень и побежал вверх по улице навстречу приближавшемуся Морони. Тот в изумлении глядел на приближающуюся фигуру, тяжело ступавшую босыми ногами по земле и державшую железный стержень в правой руке.

— Какого черта?… — только и успел сказать Морони.

Стержень опустился. Услышав треск костей плеча, Картрайт удовлетворенно улыбнулся. Морони упал на одно колено и закричал:

— Остановите его, он сошел с ума. Остановите его! Здоровой рукой он прикрыл голову от взметнувшегося стержня.

Картрайт почувствовал, как его грубо схватили за руки. Он зарычал, как зверь, у которого отняли добычу:

— Я убью его! Я убью его! Я убью его! Потребовались усилия всех четырех мужчин, чтобы оттащить его.

* * *

Опять послышались голоса. Маргарет вздрогнула, подумав о сумасшедшей женщине, ищущей свою собаку.

— Похоже, что здесь мы больше сможем сделать, сержант, — произнес мягкий голос уроженца западной Англии. — Здесь получше, чем в домиках бедняков под холмом.

— Богачам можно доверять! — проговорил другой голос. — Они отроят на совесть. — И потом с жалостью: — Поосторожнее с этим типом, он потерял много крови.

— И вообще, работайте осторожнее, — сказал третий голос, — а не то этот проклятый отель свалится нам на голову.

Маргарет облегченно вздохнула.

— Помогите! — слабо вымолвила она.

Над ней склонилось смешное подвижное лицо, над которым был виден армейский берет.

— Все в порядке, леди! — сказало оно. — Вы в надежных руках. Мы вас отсюда вытащим в два мига.

— Осторожнее, пожалуйста, — сказала Маргарет подошедшим мужчинам. — Этот человек еще жив.

— Боюсь, что нет, сударыня, — покачал головой первый. На нее больше ничто не давило.

— На счастье, — послышался голос, — перекрытие выдержало, а не то они были бы сейчас под десятью жилыми этажами и мебелью.

С нее сняли спасшего ее человека. Ее ошеломленный мозг отказывался примириться с тем, что она давно уже знала.

— Осторожнее, пожалуйста.

— Ваш муж, леди?

— Да! — В ее голосе звучала гордость. — Мой муж. Мы были женаты только один день. Он был очень храбрым.

— Я очень сожалею, — сочувственно сказал парень. — Примите мои соболезнования.

Ладони мягко скользнули и положили Маргарет на носилки. Ложь тяготила ее; она оскорбляла человека, пожертвовавшего своей жизнью ради нее. Считается, что все же мужья, а не незнакомые люди, должны жертвовать собой.

Она хотела сказать: я солгала вам. Он не был моим мужем. Мой муж убежал. Этот человек спас мою жизнь ценой своей, он был посторонним.

Маргарет этого не сказала. Она подумала: «Я не могу сказать это его отцу. Смерть Гая и так будет для него страшным ударом. Последний Рэйнхэм. Он должен верить, что его сын был героем».

Маргарет закрыла глаза и почувствовала, что ее уносят. Размышляя о спасшем ее человеке, она подумала: «Смешно! Я никогда не видела его лица. И теперь уже никогда не увижу».

Глава восьмая

Луна зашла. Вскоре солнце осветило развалины во всей их страшной наготе. Оно высушило глотки неутомимо работавших спасателей, спекло оставшуюся от моря тину, подняло пар и миазмы из застоявшихся водоемов.

Весь день, не ослабевая, оно палило, пока ужаснувшийся мир отправлял первые посылки в фонд помощи мэра, обезумевшие родственники обрывали телефоны, радио и телевидение разносили подробности по земному шару, а любопытствующие люди собирались на склонах холмов за импровизированными баррикадами. Когда солнце зашло, жара уменьшилась, но во вторник утром оно опять светило так же яростно.

В полдень, на второй день после землетрясения, командующий Юго-Западным округом, кавалер орденов «За безупречную службу» и «Военный крест», генерал-лейтенант А.О.К. Варбуртон и офицер, руководивший спасательными работами, вошли в здание виллы мэра. Его дом, как и все, оставшееся на холме, был реквизирован под штаб-квартиру спасательных операций. Гостиная была временно предоставлена Барнсу и деятелям различных религиозных организаций.

Варбуртон остановился на пороге, с неприязнью оглядел сидевших. Священнослужители находились в весьма щекотливой ситуации из-за сложностей, связанных с выяснением вероисповедания погибших, решением вопроса о соответствующей тризне и месте захоронения.

Варбуртон обратился к Барнсу. Мэр постарел лет на десять за эти два дня. Щеки ввалились, плечи сгорбились, а глаза стали пустыми.

— Господин мэр, джентльмены! Я должен сделать сообщение.

Тишина.

— Все спасательные отряды и весь обслуживающий персонал выведены из города. Я приказал немедленно очистить площадь, использовав все имеющиеся бульдозеры и все запасы гербицидов. В интересах оставшихся в живых и для предотвращения эпидемии, руины города должны быть сравнены с землей и политы обеззараживающими средствами.

— Нет, сэр, нет! — закричал шокированный голос. — Под развалинами могут еще оставаться живые люди. А мертвых следует надлежащим образом похоронить.

— Я понимаю ваши чувства, сэр, и вполне их разделяю, — сказал Варбуртон. — Но мы должны смотреть фактам в лицо. В воскресенье вечером в Арминстере было около 125000 человек. Было выведено из города менее 30000 уцелевших. Выкопано было не более десяти тысяч тел. Жара продолжается… Я очень глубоко сожалею. Может быть, вы смогли бы отслужить отсюда, с террасы, какую-нибудь общую службу?

— Но мы различаемся по… — раздался жалобный голос.

— Сэр! — резко возразил Варбуртон. — Два дня назад они были в первую очередь людьми.

* * *

На смотровой площадке над руинами был воздвигнут похоронный алтарь. Погребальную службу вел архиепископ англиканской церкви, обратившийся с короткой, энергичной проповедью. Безмолвно висели приспущенные флаги. Главу государства представлял принц крови. Сэр Гай Рэйнхэм представлял правительство. Мистер Фрэнк Лартер, лидер оппозиции, представлял вторую половину страны. Барнс тусклым взглядом смотрел перед собой. За прелатами и сановниками виднелась безбрежная толпа спасшихся и родственников погибших.

— Господь Всемогущий, — завершил свою речь архиепископ. — Ты, который поразил этих детей Своих, даруй им милосердие Свое…

Внизу земля опять сдвинулась с места. Медленно, будто просыпаясь от летаргического сна, она двигалась вперед и раздвигалась в стороны под ножами бульдозеров. Мусор тщательно счищался, захламленные улицы обнажили свой первозданный вид. Случайно устоявшие сооружения — стены, гаражи и другие постройки — секунду сдерживали напор человеческого разрушения, поддавались и падали. Обломки сгребали в аккуратные холмики, в курганы из коричневой земли. За бульдозерами кружили вертолеты, поливая все гербицидами. Жидкость лилась на землю, впитывалась, проникала вглубь и все заживляла, уничтожая.

Барнс смотрел вниз. «Имперская Башня», казалось, издевается над ним, делая вид, что нетронута. Отель возвышался над городом, вызванным силой его воображения, слишком большой, чтобы его снести бульдозерами, и слишком пострадавший, чтобы его восстановить.

А внизу пряталась аккуратно скрытая от глаз людских смерть: возвышались ровные холмики земли, на пустых улицах ничего не было, они уходили в никуда.

Могила была запечатана.

Часть третья Взгляд в прошлое № 2

Глава девятая

Морган кончил читать. Он не заметил, как я вошел. Он положил последний лист, сложил в аккуратную стопку, но затем его чувства взяли верх. Мощными руками он сжал рукопись так, что ее верхняя половина разошлась веером. «Ну вот, теперь ты можешь себе представить, каково было мне, когда я вчера в первый раз прочел это», — подумал я безо всякой жалости.

От моего испытующего взгляда Морган пришел в себя.

— Это правда? — страшным голосом спросил он. — В свое время нам говорили совсем другое. Это правда?

Ему хотелось, чтобы я ответил «нет». Я не стал отвечать прямо. Опустив гранки первой страницы сегодняшнего выпуска на журнальный столик, я подошел к письменному столу и вытащил из него пухлую папку. Когда я бросил ее на стол, раздался звук, похожий на звон пощечины.

— Аффидевиты, то есть письменные показания, данные под присягой и заверенные, — проговорил я. — Подписанные свидетельства восьми человек, плативших Морони, спасателей, говоривших с Картрайтом, солдат, нашедших тело Гая Рэйнхэма в двадцати метрах от Маргарет, за дверями зала. Джон Холт — хороший репортер. Он не забывает о доказательствах.

— И его наградили георгиевским крестом… О, господи! Как честного чиновника, чтящего кодекс чести, его больше всего потряс Морони.

— Но почему? — яростно закричал он. — Ради бога, почему? Что его заставило так поступать? И какого черта Картрайт не заговорил на суде?

— А на что он мог надеяться в атмосфере того времени? Морони был героем Арминстера. К тому же Картрайт жаждал только личной мести, а что касается причин падения Морони, то ему были позарез нужны деньги.

Морган что-то пробормотал с отвращением.

— Много лет назад от него ушла жена. Их единственный ребенок, дочь, осталась у него. Он был от нее без ума, и скоро девица поняла, что может вертеть им, как хочет. Она вышла замуж против воли отца за мерзавца с уголовным прошлым, который обнаружил, что может положиться на своего тестя — тот всегда вытащит его из любой переделки. Буквально за десять минут до землетрясения Морони позвонила дочь и сообщила, что ей требуется двести фунтов, чтобы уберечь эту свинью от тюрьмы.

— Хорошо, — сказал Морган. — Я понимаю. — Минуту он с грустью размышлял в тишине, а потом вдруг взорвался. — Но я не верю в то, что здесь написано о молодом Рэйнхэме! К черту ваши доказательства. Тут какая-то ошибка.

— О, это-то меня не удивляет, — спокойно отреагировал я. — Я этого ожидал. Я всегда знал, что у него нет силы воли. Мы с ним вместе учились в школе, а детей не обманешь. Никакой силы воли. Все, что угодно: деньги, внешность, положение, соответствующие им способности к учебе и невероятная врожденная склонность ко всем играм с мячом — но никакой силы воли.

— Неправда, — упорно настаивал Морган. — Я хорошо помню, как он выступал в Уимблдоне. Он уступил только чемпиону, да и то со счетом 3:2, причем последний сет он доигрывал с растянутой щиколоткой.

— Ах, да, эта щиколотка, — презрительно протянул я. — Вы не следили за его карьерой с такой заинтересованностью и личным знанием, как я. Гай Рэйнхэм был первым, покуда он мог выигрывать без усилий. Когда же ситуация менялась, он терял самообладание, и всегда в критический момент его подводило колено, щиколотка или локоть. Травмы — великая вещь для сохранения симпатий к доблестному проигравшему.

Морган посмотрел на меня долгим, ровным, задумчивым взглядом. Я его правильно понял. Не в первый раз я видел такой взгляд.

— Не придите к неверным выводам, — резко сказал я. — Вы слышали, что Рэйнхэм — младший увел у меня девушку. И выдумаете, я сейчас на него клевещу. Вы, не исключено, также думаете, что я перенес свою неприязнь на его отца. Личная вражда — это слишком простое объяснение моих резких нападок на сэра Гая. Но, видите ли, это все не так. Я не обвиняю Маргарет в том, что она от меня ушла. Наверное, это моя собственная вина. Я был тогда слишком озабочен карабканьем на крутые склоны Флит-стрит, чтобы уделять Маргарет внимание, которое она заслуживает. Что касается сэра Гая, то мое отношение объясняется чисто политическими причинами. Я считаю его совершенно некомпетентным. Я считаю, что если ему удастся пробраться на Даунинг-стрит, 10, то это будет бедствием для Британии. Конечно, было бы абсурдом думать, что сэр Гай заставил своего сына жениться на Маргарет, чтобы свести со мной счеты, тем паче, это произошло за два года до того, как я сел в это кресло и смог публично выражать свое мнение во весь голос.

На эту тираду Морган отреагировал одобрительным кивком головы. Тут он понял, что все еще сжимает в руках манускрипт Холта и безрезультатно попытался разгладить листы.

— «Могила была запечатана», — процитировал он. — Мне трудно поверить, мистер Кэртис, что вы не дали ход этому делу.

— Мы не могли все это опубликовать, — произнес я, — но правда раньше или позже всплывет. Так всегда бывает. Катастрофы — войны, кризисы, концентрационные лагеря, тирании, природные бедствия — приходят и уходят, и мы их забываем, потому что не видим последствий. Но они — яд, действующий еще долго после того, как он впрыснут в историю. Не будет преувеличением сказать, что все спасшиеся в Арминстере и упомянутые в рассказе Холта люди тем или иным образом оказались изувечены своим опытом.

— Все? — удивился Морган.

— В большей или меньшей степени. Это показывает продолжение рассказа Холта. Возьмем, например, Боскома. Он не может напиться пьяным.

— Что?

— Он вернулся на море и стал самым печальным из всех пьяниц — пьяницей, который не может напиться. Сходя на берег, он тянет спиртное как губка, но никто и никогда не видел его пьяным в стельку.

— А Фримен? — заинтересовался он.

— Фримен делал карьеру хорошего местного полицейского. Но он так и не смог забыть, что обязан жизнью грабителю, а это отразилось на его отношении к преступникам. Он уволился из полиции и теперь работает мастером на заводе.

— М-да… — задумчиво кивнул Морган.

— Хэйнес стал мрачным, раздражительным человеком и очень постарел. Он почти год пролежал в больнице, и его ни разу никто не пришел проведать. Родители умерли, а родители жены отвернулись от него, обвинив Хэйнеса в том, что тот спасся, тогда как их сын, дочь и внучка погибли.

— Отвратительно! — бросил Морган.

— Совершенно верно. Кто еще? О, Барнс. Барнс — это худший случай. Начался развал личности. Он сильно погрубел, много пьет, стал толстым, дряблым и снова женился на дешевой блондинке с панели, которая на тридцать лет его моложе. И это еще не все. К тому времени, когда Холт брал у него интервью, Барнс весьма и весьма разбогател. Джон стал разнюхивать, в чем тут дело, и он почти уверен, что Барнс запускал руки в фонд помощи жертвам землетрясения.

— Страшный каталог, — произнес Морган. — Но, может быть, вы меня все-таки ободрите? Что случилось с женщинами? С Сандрой Мартин и миссис Рэйнхэм?

— Сандра, пожалуй, то исключение, которое подтверждает правило. Она на редкость удачно выпуталась из этой истории, впрочем… до вчерашнего дня. Как вы знаете, Колстон потерял сознание, когда на него рухнул дом, но он умудрился как-то выкарабкаться, а потом спас Сандру, когда море ринулось на город. Оба они оказались, так сказать, потерпевшими кораблекрушение и решили дальше жить вместе. Сандра вернулась к своей старой работе ночной певицы в кабаре, а Колстон под именем «Флэш Эдди» продавал подержанные автомобили на Уорренс-стрит. Так все и шло более или менее спокойно, пока вчера Эдди — Колстон не получил дубинкой по голове во время драки в Сохо, и к нему не вернулась память.

— А миссис Рэйнхэм? Ведь здесь хэппи-энд, не так ли? У нее родился ребенок.

— Сын, плод единственной брачной ночи. Для сэра Гая это был, конечно, хэппи-энд. В Англии появился новый Рэйнхэм. Но для Маргарет это было не так приятно, хотя сэр Гай и предоставил ей апартаменты в своем особняке в Белгравии. Она сохранила в тайне трусость Гая, но не могла забыть об этом. Как хищница, высматривала она в своем ребенке черты его отца. Постепенно Маргарет стала нервной, развился невроз. — Здесь я улыбнулся. — Однако лечение оказалось эффективным. Я несколько раз встречал ее с тех пор, как она спаслась в Арминстере, а вчера рукопись Холта объяснила мне то, что ставило меня в тупик. Я принес ее Маргарет и заставил прочитать все от корки до корки.

— Шоковая терапия, не так ли? — пробормотал он.

— Очень грубая, — ответил я, — но сработала. Я не буду утомлять вас подробностями, скажу лишь, что к полуночи я убедил Маргарет, что Кэртис — лучшая фамилия, нежели Рэйнхэм. Объявление об этом скоро появится в «Таймс».

— Поздравляю.

— Ну вот и все, наверное. О! Кроме Чисирайта.

— Да, этот Чисирайт. Хотел бы я знать, чем объясняется его отсутствие в баре в тот вечер.

— Это был один из трех самых прибыльных вечеров в году для хозяев, — мрачно проговорил я, — а Чисирайт был в самоволке. Он отрицает, что на то были какие-нибудь причины, но истина очевидна. Колстон посеял в его душу семена страха, и он смылся, оставив жену и дочерей умирать под обломками заведения. Я надеюсь, что эта мысль тяжким грузом лежит на его совести, — если она у него есть.

Мы замолчали. Мы подходили к вопросу о 64000 долларов, и Морган боялся его задать.

— Итак, Колстону удалось спасти одного человека, — пробормотал он и добавил: — Не понимаю, почему о предупреждениях Колстона не говорилось ранее. Можно было ожидать, что хоть кто-то что-нибудь да скажет.

— Почему? — спросил я. — Большинство никогда не слышало предупреждений или, по крайней мере, слышало их искаженный вариант. Единственный из жителей — насколько нам известно, — кто знал все в деталях, Хэйнес, в течение многих недель лежал без сознания, а когда очнулся, охи и ахи поутихли. Он сказал Холту, что все эти годы его беспокоили воспоминания об этом, но он думал, что ему никто не поверит.

— Но были же и официальные лица — Барнс, например.

— Ну, что вы, инспектор! Не думаете же вы, что Барнс сознается в том, что, будучи предупрежденным, он своим бездействием способствовал гибели 95000 человек?

— Но почему не действовал сэр Гай? Он сказал Барнсу, что Колстон сумасшедший. По-видимому, его дезинформировали.

— Он не был дезинформирован, — улыбнулся я. — Это самое интересное во всем деле. Колстон мог предсказывать землетрясения не лучше меня.

— Не мог? — ошеломленно переспросил Морган.

— Явно, определенно и несомненно не мог! — торжественно провозгласил я. — Ни за что на свете не мог. Теория Колстона — бред.

— Этого не может быть! — возмутился Морган. — Черт побери! Он предсказал его Хэйнесу до минуты, точнейшим образом определил силу по шкале Рихтера и указал точный эпицентр — с точностью одного-двух метров.

— Да, — улыбнулся я. — Не мог, а предсказал. Смешно, не правда ли?

— Какое тут смешно, мистер Кэртис! Это не могло быть совпадением — таких фантастических совпадений просто не бывает. Я не понимаю, почему вы так настаиваете на том, что Колстон не мог сделать, но так явно сделал.

Тут я ему выложил все то, что уже выложили мне, и притом с большим напором.

— Потому что любой сейсмолог, от Вашингтона до Пекина, готов поклясться в этом под присягой. Теория предсказаний землетрясений Колстона была полной галиматьей. А если вы мне все еще не верите, вам стоит только поднять трубку и позвонить профессору Эдварду Ятсу, президенту Британской Сейсмологической Ассоциации, и спросить его, что он думает о теории Колстона. Но перед этим я бы посоветовал вам положить кусок асбеста между трубкой и ухом, иначе Ятс расплавит его.

В наступившей тишине ворвавшиеся в окно звуки только подчеркивали гробовое молчание в комнате; на улице что-то грохотало, снизу слышались телефонные звонки, а из подвала доносился слабый рокот машин, печатавших экземпляры первого сегодняшнего выпуска. Дважды Морган собирался заговорить и дважды останавливался. Наконец я мягко произнес:

— Это бесполезно, инспектор. Тут не может быть ошибки. Я уже обдумал все те возражения, которые возникли у вас за первые же полминуты. Специалисты могут ошибаться, сказал я себе, но не целая же конференция экспертов по данному вопросу из двадцати стран мира: Америки, Англии, России, Китая, Западной Европы и так далее. Я думал о профессиональной подозрительности, о сохранении профессиональной тайны — ведь Колстон не был сейсмологом, — но ни одно из предположений не выдерживает критики. Ученые не признают показаний, даваемых им дилетантами, но они не отказываются рассматривать теории, если те обоснованы, стройны и убедительны. Теория Колстона таковой не была, и поэтому она была отвергнута.

— Ничего не понимаю. — Морган был явно сбит с толку. — Расскажите подробнее.

— В хронологическом порядке это выглядело так: Холт представил текст вчера утром. Я его прочел и решил опубликовать статью о Колстоне. Кто он был такой? Мог ли он предсказывать землетрясения? Мы поместили статью рядом с портретом Эдди с повязкой на голове и рассказом о драке. Не прошло и десяти минут с момента поступления газеты в киоски, как все дьяволы точно с цепи сорвались. Телефон Холта звонил, не переставая. Позвонил Боском, чей корабль стоял в Лондонском порту. Потом Фримен и Хэйнес. Они утверждали одно и то же: Колстон и Флэш Эдди — одно и то же лицо. Я послал Джона в дом Сандры Мартин, где он встретил ваших ребят, стучавшихся в дверь, тогда как Колстон ускользнул через окно.

Мне вдруг пришло в голову спросить, как Специальная Служба так быстро вышла на него, но я сдержался. Он бы мне не ответил, а я пробудил бы в нем уснувшего полицейского.

— Между тем позвонил профессор Ятс и яростно заявил, что Колстон ничего не может предсказывать. И, наконец, позвонил Уолли Марш, наш научный репортер, весь вспотевший, как из турецких бань, что дополнило картину.

— Почему вы не связались с Ятсом и Маршем до публикации статьи?

— Мы связывались с Сейсмологической Ассоциацией, у которой не было данных о Роберте Колстоне. Мы посмотрели вырезки из газет, но нашли только краткий некролог в «Таймс». С Уолли мы не могли связаться, потому что он возвращался с конференции в Стокгольме.

— Понятно.

— Уолли знал все о Колстоне. Любой, кто что-нибудь значит в сейсмологии, знает о Колстоне. Это один из тех профессиональных секретов, о которых все знают, но никто не говорит вне своего круга.

Морган понимающе кивнул.

— Факты вкратце таковы. Колстон был физиком-ядерщиком. Около пятнадцати лет назад он бросил эту область и начал разрабатывать идею о том, что землетрясения можно предсказывать. Пять с половиной лег назад он написал письмо профессору Ятсу, прося разрешения прочесть доклад на всемирном сейсмологическом конгрессе, состоявшемся в Лондоне на пасху — это было в год Арминстера. После некоторых колебаний разрешение было дано.

— Ятс видел копию доклада?

— Нет. У Колстона была блестящая репутация физика-ядерщика. Опять же, его репутация была одной из тех, которые гремят в своем кругу и почти неизвестны широкой публике.

— Он прочел свой доклад? Я кивнул.

— И это был провал. Именно поэтому Ятс так ругается. Он думает, что Колстон его подвел. Говоря словами Уолли, это был один из крупнейших ляпсусов в истории науки. Дело дошло до того, что слушатели ушли из аудитории. Первыми ушли русские, затем китайцы — редкий случай в наши дни, учитывая китайско-советские отношения, — а затем и все остальные.

— Не кажется ли вам странным? — удивленно спросил Морган. — Я имею в виду то, что такой замечательный ученый допустил такую вопиющую несообразность?

— Такое бывало, особенно когда человек из одной области науки переходит в другую. Классический пример — хронология Библии, составленная Ньютоном.

— Или полицейский стал объяснять редактору, как тому издавать газету?

— Вроде того. В данном случае Колстон, так сказать, не справился с домашним заданием. Согласно Маршу, в его аргументации было две пропасти, достаточные, чтобы провести сквозь них космический корабль.

— Полное сумасшествие! — воскликнул Морган. — Он изложил свою теорию мировым звездам в этой области. Его аудитория ушла от него. Он знал, что его имя было опорочено в сейсмологических кругах…

— Он даже вошел в научный жаргон. «Сделать Колстона» означает бросить тень на свое имя в научном мире.

— И все же, перед лицом всеобщего неприятия его теории, он настаивал на своей правоте. И, видит Бог, он был прав.

В наступившей тишине мы думали о необъяснимом. И в этот момент раздался женский крик.

Он ворвался в открытое окно. Женщина кричала и кричала, и в ее крике слышался ужас существа, узревшего конец света. Я узнал голос.

Это была Маргарет.

* * *

Грязно выругавшись, я вылетел из комнаты. Не дожидаясь лифта, я помчался наверх, перескакивая через три ступеньки; за мной бежал Морган. Когда я прибежал, она уже не кричала. Конвульсивно дыша, она лежала на полу. Опустившись на колени, я взял ее на руки.

— Маргарет! Дорогая! Это я, Иэн. В чем дело, дорогая? Что еще произошло на этой планете?

— Бриз! — проговорила она, прижимаясь ко мне. — Ветер, Иэн, ветер! — Она слегка шевельнула рукой в сторону открытого окна. Я тупо уставился на нее. — Неужели ты не понимаешь, Иэн? Горячий ветер с юга. — У меня отвисла челюсть. — На этот раз Лондон.

Глава десятая

— Это-то Колстон и пытался передать нам, — помнится, сказал я. А потом, когда смысл этих слов дошел до меня: — О, господи Боже!

Тут мой мозг отключился. Обычно я не теряюсь в критических ситуациях, но тут на меня за двадцать четыре часа навалились Арминстер, Колстон, полиция, согласие Маргарет. А ее страшный крик доконал меня. Я мог заниматься в этот момент только ею. Я положил Маргарет на диван и подложил под голову подушку. Затем наполнил стакан бренди. Она не любит крепкие напитки, но сейчас она выпила стакан, и ей стало лучше. На лице проступил румянец, а дыхание успокоилось. Все это я делал автоматически, повинуясь инстинкту мужчины, помогающего своей женщине. Затем я вспомнил о стоявшем в дверях Моргане.

— Вы слышали? — спросил я.

— Слышал.

Он вошел в комнату и закрыл дверь.

— Не думаю, чтобы кто-нибудь еще слышал, — добавил он.

Морган взглянул на Маргарет профессиональным взглядом. Я вспомнил, что они незнакомы и, как последний идиот, формально представил их друг другу.

— Если вы чувствуете себя лучше, миссис Рэйнхэм, — сказал Морган, — то не могли бы вы нам подробно описать, как все произошло.

— Да, я попробую. Мне немного лучше, — произнесла она срывающимся голосом, все еще задыхаясь. — Глупо было с моей стороны так кричать.

Ей удалось сесть, и она взяла меня за руки. Ее руки были горячими и влажными.

— Я дочитала рассказ Холта. Он подействовал на меня сильнее, чем вчера; может быть, из-за убийства Колстона. Меня опять окружили ужасные миазмы, отвратительный смрад, глупость, трусость и жадность. И ужас; да, ужас от предупреждений Колстона, которым не вняли. Я задрожала. Я опять была в Арминстере, вдыхая эту отвратительную сухую жару, пыль развалин, запах моря и рыбы. Эта женщина опять стала звать собаку, и я услышала крик мужа. В комнате было невыносимо душно. Я открыла окно и выглянула на улицу. Звуки города ободрили меня. Воздух был недвижим и невероятно горяч. А потом подул ветер. Он шевельнул прядь волос, пробрался в ноздри и коснулся моей памяти. — Маргарет теснее прижалась ко мне. — Я была потрясена, жутко напугана. Я ничего не могла с собой поделать, и вот тогда-то я закричала.

— Спокойнее, дорогая! — произнес я.

— Вы абсолютно уверены, что это тот самый ветер? — спросил Морган.

— О, да, я не могла ошибиться.

— Простите меня, миссис Рэйнхэм, но могли, — ответил он. — Воспоминание о трагедии глубоко взволновало вас. Подувший в этот момент ветер…

— Нет! Нет! Нет! — запротестовала Маргарет. — Я его все еще чувствую! Ни до, ни после я никогда не встречалась с таким ветром. Мы говорили об этом в Арминстере. Поверьте, это именно тот самый ветер, сухой горячий ветер с юга.

— В таком случае… — начал Морган, но его прервал телефонный звонок. Звонил Джон Холт.

— Иэн, фантастическая повесть! Мне сейчас звонит Хэйнес и клянется, что подувший несколько минут назад ветер идентичен с тем…

— Я знаю, Джон, — прервал его я. — Здесь Маргарет Рэйнхэм. Она его тоже узнала.

— Кто-то еще? — торопливо подошел Морган.

— Хэйнес.

— Он хочет знать, что ему делать, Иэн, — сказал Холт. — Он… момент, не вешай трубку — звонит другой телефон. — Послышались приглушенные голоса, а потом опять подключился Холт. — На этот раз Берт Боском. Он на Тауэр-хилл, ждет открытия пивной. Страшно испуган.

— Пусть немного подождут, — сказал я и повернулся к Моргану, благодаря судьбу, что он здесь.

— Боском. То же самое. Что мы им скажем?

— Уже трое, — нахмурился Морган. — Потом будут и остальные. При любых обстоятельствах мы должны не допустить паники. Скажите Холту, чтобы он их успокаивал. Наша линия такова: скоро появятся официальные инструкции, которые надо будет беспрекословно выполнять. Если они хотят, могут принять меры для обеспечения собственной безопасности, но ни в коем случае не должны говорить кому-нибудь об этом. То же самое пусть Холт говорит всем, кто еще позвонит.

Я передал эти инструкции и добавил несколько мыслей от себя. Моя голова опять начала варить.

— Джон, скажи ребятам на коммутаторе, чтобы они переключали на тебя все звонки, касающиеся дела Колстона. А сам перебирайся в мой кабинет — так будет проще соблюдать тайну. Скажи Валери, что это мое распоряжение.

— Уже иду.

— Еще одно, Джон. Позвони в метеослужбу и узнай, что им известно об этом ветре. Особенно важно выяснить, над каким районом он дует. Если он связан с землетрясением, то эта область может соответствовать району разрушений.

— Будет сделано.

Я повесил трубку и посмотрел на одобрительно кивавшего Моргана.

— Что дальше? — спросил я его.

— Вы двое, — сказал он, — Хэйнес и Боском, утверждаете, что этот ветер предвещает землетрясение. Согласно Холту, он начинает дуть за десять часов до первого толчка. Когда миссис Рэйнхэм закричала, я посмотрел на часы, — рефлекс полицейского. Было десять часов шесть минут.

— Я уловила его буквально за несколько секунд до того, — проговорила Маргарет.

— Следовательно, в восемь часов шесть минут, сегодня вечером, должна быть эвакуирована неизвестная часть Лондона, в которой могут проживать миллионы людей.

Маргарет прижалась ко мне, и я почувствовал холод ее тела.

— В такой ситуации усилия отдельных людей бессмысленны. Только действия властей могут предотвратить хаос и панику. Следовательно, вы вместе должны обратиться к самой высшей инстанции и изложить факты. Вы должны убедить этого человека в том, что Колстон был прав, а специалисты ошибались.

Предчувствие поразило меня, как обухом. Это был первый удар из многих, предстоявших мне в тот день.

— Одну минуту, Морган, — произнес я. — «Высшая инстанция» — это сэр Гай Рэйнхэм.

— Я это отлично знаю, — сказал он.

— Тогда вы знаете, что я последний, кого он станет слушать. Я тот, кого он больше всего ненавидит, больше всех проклинает, тот человек, который его постоянно преследует со страниц «Телеграм». Сегодня я обрушился на него в редакционной статье.

— Все еще от него не отстали, да? — бросил Морган. «Не-ет, — мысленно возразил я, — не отстал и сейчас не собираюсь. Есть принципы, с которыми нельзя идти на компромисс. Один из них — расизм; другой — агрессивный национализм. А третий, может быть, самый живучий из них — вера. Если неблагодарная нация когда-нибудь возведет меня в рыцарское достоинство, я выберу своим девизом следующий лозунг (несомненно, переведенный на латынь): «Нет вчерашнему дню». Рэйнхэм — это Вчера. Эдлай Стивенсон однажды заметил, что некоторых членов республиканской партии США нужно волоком на аркане затаскивать в двадцатый век. Рэйнхэмы у власти попытались бы отбуксировать страну в век королевы Виктории. Конечно, им бы это не удалось, но своими попытками они безвозвратно подорвали наш статус державы второго класса[4]. Мы пали бы так низко, что навсегда потеряли свой престиж. Для меня Рэйнхэм представляет тот образ мышления, который привел к всеобщей забастовке 1926 года, создал многомиллионную безработицу во времена кризиса 30–х годов благодаря использованию в финансах методов 1850–х годов, позволил Гитлеру безнаказанно истреблять людей, а затем вовлек нас в безнадежную борьбу за сохранение Британской Империи, которая привела нас на грань банкротства. И не говорите мне, что я догматичный коммунист или закоренелый социалист. Я ненавижу тоталитаризм в любой его форме, от авторитарного социализма до монополистического капитализма. Я не вижу причин, чтобы человеку, который может извлечь выгоду для себя, обогащая при этом мир, не следует это разрешать. И, когда в газете я припираю к стенке Рэйнхэма, я просто суммирую крупные события тридцати лет пребывания у власти партии, наиболее приспособленной для управления Британией[5]. Рэйнхэм грезит о возврате Золотого Века. Он никогда отчетливо не сознавал, что профсоюзное движение стало реальной силой, что дипломатия канонерок канула в прошлое, что нельзя восстановить золотой стандарт, не вызвав мировой войны или широкого распространения коммунизма. А что касается современных методов в экономике и технике, проблемы демографического взрыва, я боюсь, что он о них даже не слышал. Итак, перед нами крайний консерватор старой закалки. Но я повторяю, что его твердолобость не была чем-то необычным. Она дополнялась — пусть выраженной в других терминах — тупостью политиков другой стороны. Как не было ничего персонального в моей борьбе против Рэйнхэма, так не было ничего политического в их партийной склоке. Я не сторонник партии какого-либо цвета и терпеть не могу их политиков. Я держусь простого, элементарного — некоторые скажут, слишком элементарного — взгляда, что есть работа, которую надо сделать в этом мире, а политики большую часть времени только симулируют работу. Эта работа — сохранение мира и благосостояния всех народов Земли — и не имеет значения, каким образом ее делают, пока делают. А эта работа не будет сделана, пока мы продолжаем растрачивать свою кровь, способности и богатства на пустяковые перебранки. На перебранки, которые так часто уходят корнями в глубокое прошлое, прошлое как левых, так и правых. Примите это во внимание и помните также, если вам покажется, что я балансирую между противниками: Рэйнхэм был опасностью, и особенно Рэйнхэм, медленно пробиравшийся к высшей власти, используя личные разногласия лучших людей, министра финансов Фиггиса и министра иностранных дел Грэм-Лонга».

Эти имена неожиданно указали мне лазейку. Оба оказали бы мне более доброжелательный прием. Но Морган сразу зарубил эту идею.

— Нет. Сэр Гай исполняет обязанности премьер-министра. Его коллеги не будут действовать через его голову. Вы только зря потратите время.

— Но он не станет меня слушать! — проговорил я. — Я с ним даже не увижусь!

— Может быть, миссис Рэйнхэм может помочь?

— Конечно, могу! — Она успокаивающе сжала мне руку. — Ты не понимаешь Пьера. — Так она называла сэра Гая. — Это событие выше личностей и политики. Пьер достаточно умен, чтобы понимать это.

— Я думаю, вам не о чем беспокоиться, мистер Кэртис, — сказал Морган. — Посмотрите на проблему с точки зрения сэра Гая. Он еще не утвержден на посту премьер-министра. Ваша новость решит этот вопрос. Человек, который нажимает кнопку, спасающую жителей Лондона, завтра будет героем.

Его слова сильно подействовали на меня. Ирония судьбы! Я, человек, больше всего желавший Рэйнхэму отправиться на свалку истории, должен помочь ему удовлетворить свои амбиции. Но мне ничего не оставалось. Я не мог позволить Лондону рухнуть на головы своих жителей. Из двух зол приходится выбирать меньшее. А таковым все-таки являлся Рэйнхэм. Лондон точно будет разрушен, а карьера Рэйнхэма — это такая штука, которой играют изменчивые ветры политики. И шторм может налететь из непредвиденного места.

Глава одиннадцатая

Беседа провалилась. Сначала я обвинял в этом себя. Я думал, что неправильно вел себя, что выбрал неправильный подход. И лишь несколько часов спустя но каких часов! — я осознал, что моя задача была невыполнима. Я переоценивал силу своих доводов, и делал это совершенно автоматически, как любой убежденный человек. Не было подхода, который оказался бы успешным. Мягко или напористо я говорил бы — ничего бы не случилось. Сначала я привлек его внимание к политической выгоде (сработало совсем не так, как предсказывали Маргарет и Морган), а затем вызвал личную вражду ко мне. Мне никогда не приходило в голову, что правдой была абсолютная, монументальная глупость. Против глупости сами боги бессильны. А я ведь даже не бог.

Маргарет провела меня через свою часть дома на половину Рэйнхэма. Он сидел за столом и читал — ну конечно, «Ивнинг Телеграм» — и именно мою передовицу. Я поежился. Плохое начало.

— Маргарет, моя дорогая! — воскликнул он, подняв голову от газеты. — А я уже было начал беспокоиться…

Он увидел меня, и его лицо одеревенело. На людях он демонстрировал шутливое, более сожалеющее, чем недовольное, отношение к «Телеграм» и ее редактору. Но здесь ему нечего было скрывать и не перед кем притворяться. На какое-то мгновение я увидел в его глазах всю глубину чувств, которые он испытывал ко мне. Он ненавидел мои взгляды, и это означало, что я был для него опасен. Это знание, которое меня бы крайне вдохновило еще пару часов назад, не доставило мне никакого удовольствия.

— Маргарет, — произнес Рэйнхэм, поднимаясь. — Ты меня удивляешь! Ты знаешь глубину моих чувств к этому… этому… лицу.

Я пал бы слишком низко, если бы меня трогали такие оскорбления.

— Пожалуйста, Пьер! — попросила Маргарет. — Это срочно, ужасно срочно. Пожалуйста, выслушай его.

— Надеюсь, он скажет что-нибудь более приятное, чем то, что пишет в своей статье.

Он опустился в кресло, но нам сесть не предложил. Я уже собрался пуститься в объяснения, когда зазвонил телефон.

— Рэйнхэм. — Он переменился в лице. — Кого? Нет, не дам! — И он собрался положить трубку.

— Это меня, сэр Гай? — спросил я. — Я просил, чтобы со мной связались, если произойдет что-то срочное.

Я думал, он бросит трубку, но воспитание взяло верх. Он положил ее на стол и отвернулся. Звонил Холт, получивший у метеорологов важную информацию. Я записал ее на лежавшем около телефона листке от блокнота. Чувствуйте себя как дома, Кэртис, кисло подумал я. Все, что у него есть — ваше.

— Спасибо, Джон. — Я повесил трубку.

Во время этой интерлюдии Маргарет и Рэйнхэм молчали. Он стоял спиной ко мне, и Маргарет выглядела несчастной.

— Прошу прощения, сэр Гай, за то, что я так неожиданно ворвался, — начал я, — но это вопрос жизни и смерти. У нас есть крайне веские причины полагать, что Лондон будет разрушен землетрясением через… — я посмотрел на часы, — грубо говоря, девять часов.

— Да ну! — скептически протянул Рэйнхэм.

— Я понимаю, что это звучит почти невероятно…

— Почти, мистер Кэртис?

— Совершенно невероятно, если хотите, — проговорил я, стиснув зубы. — Но данные очень серьезные.

— Сомневаюсь!

— Пожалуйста, Пьер! — умоляюще попросила Маргарет. Я воспользовался передышкой и ринулся вперед.

— Один мой репортер разбирался в трагедии Арминстера. Среди прочего, он выявил данные, доказывающие, что Роберт Колстон предсказал землетрясение с поразительной точностью за много часов до него. Если необходимо, я могу представить свидетелей. Одним из погодных явлений, предшествовавших землетрясению, был горячий, сухой ветер, задувший с юга за десять часов до стихийного бедствия.

Я сделал паузу, чтобы придать больший вес следующим словам.

— Сегодня точно такой же ветер начал дуть над Лондоном.

— А также над половиной Юго-Восточной Англии, я полагаю, — процедил он сквозь зубы, даже не шевельнувшись.

— Ваше предположение ошибочно. — Тут я почувствовал благодарность к Холту, вовремя сообщившему мне эту новость. — Мы связались с метеорологической службой. Ветер четко локализован. Он дует только в области, которая почти точно охватывает двенадцать внутренних районов Лондона.

Маргарет в смятении повернулась ко мне.

— Эта область представляет собой неправильный эллипс, — продолжал я. — На востоке его границей является Гринвич и Кокни, а на западе Хаммерсмит и Уондсворт. Общее население этого района составляет около трех миллионов человек.

Рэйнхэм зажег сигару.

— Метеорологи сказали, что этот ветер похож на восходящие потоки теплого воздуха, и в их практике он уникален.

— Уникален? — спросил он, подняв глаза. — Но ведь он дул в Арминстере.

— В Арминстере не было метеослужбы, — сказал я, — просто были люди, отмечавшие количество солнечных часов, осадки и ежедневную температуру. Никто не занимался ветрами.

— Вы должны поверить нам, Пьер, — заговорила Маргарет. — Я узнала этот ветер. Другие уцелевшие тоже.

— Колстон знал это, — продолжил я. — Это и было той вестью, которую он пытался довести до нашего сведения с того момента, как к нему вернулась память. Разве он не об этом говорил с вами сегодня ночью?

— Он болтал о своей «гениальной теории». Я не мог обращать на это слишком много внимания: оно было слишком занято его пистолетом.

— Мы оба знаем, что, согласно экспертам, теория Колстона научно необоснованна… — Мне вдруг очень захотелось выяснить, откуда министр внутренних дел узнал об этом до Арминстера, но я сдержался. — Однако становится совершенно ясно, что Колстон был прав, а специалисты ошибались.

— Я не припоминаю, чтобы я читал в свое время показания свидетеля о справедливости предсказания Колстона.

— Свидетель был ранен и без сознания, — парировал я. — Он выздоровел лишь несколько месяцев спустя, и тогда уже ему показалось поздно что-либо предпринимать. Но его показания вполне определенные. Они, плюс другие факты, приводят к неопровержимому заключению, что Колстон прав в вопросе о Лондоне.

— Да, вы так думаете? — Рэйнхэм поглядел на меня поверх дымящей сигары. — И что же, мистер Кэртис, вы ждете от меня?

— Мы думаем, сэр Гай, — вежливо произнес я, — что вы могли бы предпринять необходимые шаги для эвакуации жителей из находящейся под угрозой области.

— Мы думаем! — Он был корректен, но при этом абсолютно неумолим. — Скажите мне, на милость, мистер Кэртис, как именно должен я сделать такое распоряжение? Я должен сказать жителям Лондона… что же я должен сказать? Гм? Я скажу — гм — я скажу что-нибудь в этом роде: «Лондонцы! Покиньте ваши рабочие места. Покиньте ваши дома. Бросьте ваше имущество. Лондон будет разрушен страшным землетрясением примерно в восемь часов вечера». — Мое лицо непроизвольно исказилось. Маргарет смотрела на своего свекра со страхом и сомнением. Холодный саркастический голос продолжал: — Я добавлю — почему бы и нет? — следующее: «Сохраняйте спокойствие! Без паники! Ситуация под контролем правительства». А когда меня спросят, на каких основаниях я срываю жизнь и работу громадного города, я отвечу: «У меня на то есть достоверные сведения. Мне сообщили, что в Лондоне дует странный ветер, который, как говорят люди, так же дул перед землетрясением в Арминстере». — Он выдержал паузу. — Вы думаете, мистер Кэртис, что это их убедит?

— Вы могли бы использовать мои данные о том, что Колстон предсказал землетрясение в Арминстере, — сердито ответил я.

— Ах, да! Конечно! Тогда я продолжу примерно так. «Меня проинформировали очевидцы катастрофы в Арминстере, крепкие задним умом и собиравшие о ней факты, что эксцентричный ученый по имени Роберт Колстон предсказал там землетрясение. Правда, тот самый Роберт Колстон разоблачен как шарлатан, когда его теория была представлена ведущим специалистам мира. Правда и то, что в эту теорию не было внесено никаких исправлений, которые могли бы обосновать ее. Более того, является правдой и то, что имя Колстона стало легендарным из-за его ляпсуса. Несмотря на это, я убежден, что он прав, а все научное сообщество ошибается».

— Колстон был прав! — взорвался я. — Он знал об Арминстере. Он знал о Лондоне. Зачем еще он приходил к вам ночью? Это была отчаянная попытка преследуемого человека проинформировать единственного человека в Англии, который мог действовать, и действовать быстро. Зачем он шел в «Телеграм» сегодня утром, если не для того, чтобы использовать последний шанс? Шанс, который он увидел в нашем вчерашнем обращении к читателям?

— Немного поздно, не так ли, мистер Кэртис? Ваше обращение опубликовано в полуденном выпуске. А Колстон прибежал к вам через двадцать часов.

— Не все читают «Телеграм»…

— Несомненно, печально для вас, — сыронизировал Рэйнхэм.

Я игнорировал насмешку.

— Возможно, он увидел издание позже, или его сокращенную перепечатку в другой газете.

— Возможно. Когда начал дуть этот таинственный ветер?

— Вскоре после десяти часов утра, — подавленно ответила Маргарет.

— А Колстон был убит на пути к «Телеграм» где-то между шестью и семью утра. Он что, собирался сообщить вам о таинственном ветре, который начал дуть не раньше, чем через два часа после его смерти?

— Наверно, были другие признаки, — бесстрастно ответил я. — Даже наверняка должны были быть. Колстон предупреждал всех в Арминстере за несколько дней до того, как поднялся ветер. Это только заключительная фаза.

— А какие эти ранние признаки?

— Черт его знает! — не выдержал я. — Он умер, так и не заговорив.

— Так! — Рэйнхэм сбросил с лица маску рафинированного сарказма и взялся за плеть. — Вы дурак, Кэртис. Я давно это знал — и не только потому, что вам доставляет удовольствие поливать грязью все то, за что выступаю я, то, за что выступает Англия. Вы имеете право отстаивать свои взгляды, и вы не нарушаете законы о клевете. Вы дурак, потому что вы наивны. Вы полностью игнорируете сложности политики и скандально — если не сказать «предательски» — слепы по отношению к жизненным интересам вашей страны. А теперь вы приходите ко мне с неправдоподобной историей и хотите, чтобы я запустил машину эвакуации трех миллионов человек, оторвав их от работы и от домашнего очага. И на каком основании? Неправильно понятые аргументы дискредитированного ученого и недостоверные воспоминания переживших землетрясение в Арминстере. Да, Маргарет, я включаю в это число тебя! Я считал тебя умной молодой женщиной. — Он опять обратился ко мне. — А чем еще вы можете подкрепить ваши абсурдные аргументы? Ветром! Каким-то горячим ветром!

Это был провал, и мне оставался небогатый выбор: быть выведенным за шкирку, как побитая собака, или уйти с гордо поднятой головой, громко бросив ему вызов. Не слишком громко, наверное, но что тут поделаешь: вызов будет отчасти пустой угрозой, но так лучше, чем просто позорно сбежать. Мои намерения опередил телефон.

— Кого? — воскликнул Рэйнхэм. — Это невыносимо! Я не позволю использовать свой частный телефон в качестве отделения редакции «Телеграм»!

Я успел схватить его запястье и вырвать трубку.

— Простите! — мягко произнес я. Это был Джон Холт.

— Я думал, что тебе следует знать об одном крайне интересном звонке Барнса. — И Холт передал мне его слова.

Кажется, мне удалось сохранить равнодушие на лице — на меня, не моргая смотрел Рэйнхэм, и я не заметил особой любви в его взгляде.

— Спасибо, Джон, — с удовлетворением сказал я. — Через несколько минут я выезжаю обратно.

— Вы можете ехать прямо сейчас, — ледяным голосом заметил Рэйнхэм.

Я с ненавистью посмотрел на него, все еще переваривая то, что мне сказал Холт. Потом, решив, что куда проще счесть человека негодяем, чем дураком, я сделал крупную ошибку. Меня извиняют только страшная спешка и мысль, что появилось оружие, которым его можно будет одолеть и заставить запустить систему эвакуации.

— Вы отлично знали, что Колстон прав, — заговорил я. — Вы знали это даже до Арминстера. Вы позволили произойти катастрофе, не так ли? — Мой голос гремел и поднимался на дрожжах страшной правды. — Вы позволили 95000 человек погибнуть, чтобы уберечь свой карман. Поэтому вы и продали весь свой пакет акций Арминстера за неделю до катастрофы.

Маргарет в ужасе вскрикнула. Лицо Рэйнхэма посерело и приобрело цвет сигаретного дыма — такого я еще никогда не видел. Костяшки его пальцев побелели.

— Значит, эта пьяная свинья Барнс выполнил свою угрозу. — Его голос дрожал, но не от страха. — Я дам вам тот же ответ, что я дал ему вчера вечером, когда он пытался шантажом заставить меня прикрыть его махинации с деньгами фонда помощи жертвам Арминстера.

Он встал во весь рост.

— Вы всегда ненавидели меня, Кэртис. Вы считали меня имбецилом в политике, а теперь я подлец, хладнокровно обрекший на смерть тысячи людей — включая моего единственного сына — на страшную смерть ради собственной выгоды, готовили. Да, я продал акции Арминстера. Я на этом заработал. Акции слишком высоко стояли — по крайней мере, на девять шиллингов выше, чем это позволяли доходы и дивиденды. Поэтому я их продал, поступив согласно лучшему из возможных советов. — Он сделал паузу, прежде чем нанести удар. — Вашему совету, Кэртис. Или, точнее, совету редактора газеты «Ивнинг Телеграм».

Я выругал себя. Как я мог забыть упоминание обо мне у Холта.

— Так что все очень просто. Теперь слушайте меня, Кэртис, я вас честно предупреждаю: если вы попытаетесь опорочить мое доброе имя публикацией подобной клеветы, я вас и ваших писак сотру с лица земли! А теперь — убирайтесь вон!

Мы вышли. Это было не отходом с поля боя, а беспорядочным отступлением, если не сказать бегством. Уже закрыв дверь, я услышал телефонный звонок. Мне хотелось узнать, не меня ли зовут к телефону, но я не стал возвращаться. Все равно Рэйнхэм просто бросит трубку, подумал я.

Но я ошибся. Звонила Валери, а у Рэйнхэма достало здравого смысла, чтобы принять известие. Валери сказала ему, что мне пришло письмо от Колстона.

Глава двенадцатая

Мы в молчании ехали в редакцию. Нам не о чем было говорить.

— Может быть, мы ошибаемся, Иэн? — наконец жалким голосом спросила Маргарет. — Мы ведь не можем ошибаться, да?

— Нет, — ответил я. — Плохо наше дело. Я проиграл, Мэгги. Подумай о себе. Забирай мальчика и уезжай из Лондона куда-нибудь подальше, на тот случай, если мы ошибаемся, и землетрясение охватит большую область, чем та, над которой дует ветер.

— Я иду с тобой, — решительно заявила Маргарет. — Я просто отправлю няне записку, и она увезет Гая на дачу моих родителей. (Еще один Гай: каждый первенец в семье Рэйнхэмов получает имя Гай при крещении со времен Реставрации).

— Езжай с ним, — попытался уговорить ее я. — Тебе здесь нечего делать.

— Откуда, ты знаешь? Между прочим, я все еще пытаюсь вспомнить, где я видела Роберта Колстона. Я уверена, что это важно.

Маргарет настаивала на своем, и я сдался. В любом случае, я еще задолго до катастрофы удостоверюсь, что она в надежном месте.

В редакцию мы возвращались медленно, движение было еще оживленнее, чем обычно. Эта передышка дала мне время подумать. В этом не было ничего приятного. Я проиграл и был вынужден бежать с поля боя. Мое положение было хуже, чем раньше. Теперь мне требовалось чем-то подкрепить свои соображения, чтобы заставить Рэйнхэма действовать, а где мне было взять доказательства? Оставалась слабая надежда, что Колстон написал мне письмо, но и получив его, что я мог сделать? Разве могло быть в письме что-нибудь такое, что мне было неизвестно и могло сыграть решающую роль? Я ничего не мог придумать. Загадка оставалась, как запертая дверь, от которой потерян единственный ключ.

Когда мы выходили из машины, Маргарет неожиданно сказала:

— Надеюсь, мы ошибаемся. Я надеюсь, что все совсем не так. Я очень хотела бы, чтобы Колстон намеревался сообщить все, что угодно, но не предсказать новое землетрясение. Я люблю Лондон, и мне страшно подумать, что все это… — она взволнованно взмахнула рукой, — все это — да, и промахи, и безвкусица тоже, — сегодня вечером превратится в руины.

Громадный город, по обломкам которого ползают человеческие существа, подумал я. Лунный свет, струящийся через проломы в стенах и льющийся через разбитые окна. Сколько будет потерь? Сколько зданий уцелеет, сколько можно будет восстановить? Сколько людей не успеет спастись, если их предупредят слишком поздно? Сколько неповторимых произведений искусства и исторических памятников будет безвозвратно утрачено? Сколько семей потеряют все свои сбережения?

— Нет, Маргарет, — сказал я, — мы должны надеяться, что мы правы. Не понимаешь? Человечество всегда было бессильно против пароксизмов Природы. Колстон дал нам оружие, могущее свести их последствия к минимуму. Мы можем спасти жизнь, ценности, движимое имущество. Здание из камня и кирпича можно отстроить заново. Кто знает? Может быть, из руин поднимется еще более прекрасный Лондон? Еще более величественный Лондон войдет в двадцать первое столетие.

С этой благочестивой надеждой мы рука об руку вошли в здание «Телеграм», где нас поджидал удар, от которого во мне все перевернулось.

Валери стояла за моим столом. Во всей ее позе чувствовался протест. Она стояла лицом к лицу с человеком, который мог быть только сыщиком. Молодое лицо Джона Холта было крайне напряжено. Он мучительно озирался.

— Я не волнуюсь! — услышал я голос Валери. — Это письмо является собственностью редактора, и вы его не получите до тех пор, пока он вам его сам не даст!

Письмо! Оно пришло!

— Что происходит? — спросил я, входя.

— Этот человек… — начала Валери, но детектив ее прервал.

— Инспектор Специальной Службы Бирнс, мистер Кэртис. У меня есть основания полагать, что в вашем распоряжении находится информация, нарушающая Закон о государственной тайне.

— Это абсурд! — в отчаянии я попытался блефовать.

— Мне известно, что вы получили сведения от лица, подозреваемого….

— Это письмо! — сказала Валери, приоткрывая листок почтовой бумаги, дважды согнутый, с загнутым уголком, как у циркуляров. На письме не было штампа, и оно было адресовано просто: «Редактору газеты «Ивнинг Телеграм», Е.С.Ч.». Как я и предполагал, доплата была произведена.

— Я сильно сомневаюсь, что я нарушил закон. — Я тянул время, пытаясь что-нибудь придумать. — Очевидно, что письмо не находится в моем распоряжении. Оно лежит нераспечатанным на моем столе, и я еще пальцем его не коснулся.

— Я уполномочен настаивать, чтобы вы передали мне отправление под официальную расписку. В случае отказа будет подписан ордер на арест. Последствия могут быть серьезными.

Его помпезность раздражала меня, но я не подал виду.

— А если письмо будет совершенно невинным?

— В этом случае, сэр, оно будет вам тут же возвращено.

— Я предполагаю, — негодующе заявил я, — что это письмо содержит жизненно важные новости, не имеющие никакого отношения к национальной безопасности.

— В этом случае, сэр, — упрямо повторил инспектор, — вы получите его обратно и сможете его напечатать.

Он был неподвижен как скала. Меня опять одолели.

— О, заберите его, ради Бога! — яростно воскликнул я. — Валери, получите от него расписку. И побыстрее — у нас еще много работы.

— Хорошо, мистер Кэртис, — сказала Валери. — Напишите расписку под копирку, — холодно обратилась она к полицейскому.

— Благодарю вас, мисс, — ответил тот, не сдвинувшись с места.

Он склонился над столом. Мы встретились глазами. Валери подмигнула мне. Мое сердце забилось, как двигатель реактивного самолета на взлете. Мне показалось или она действительно слегка подчеркнула слово «копирка»?

Секунды показались часами, пока Бирнс писал расписку. Даже тогда, когда он сказал «До свидания» и вышел из комнаты, мы выждали, пока он уйдет достаточно далеко и не сможет нас слышать.

— Валери, — изумленно выдохнул я, — преступница, ты надула этого бедного полицейского?

— Оно на наколке, — ответила Валери, напуская на себя строгий вид.

В любой редакции вы найдете десятки наколок, они служат для того, чтобы отвергнутые материалы, гранки и корректура страниц, а также ненужные бумаги не загромождали рабочее место. Я кинулся к наколке, стоявшей у меня на столе. Под корректурой первой страницы, чистой стороной кверху, была наколота ксерокопия письма Колстона.

— Вал, воистину ты мой ангел-хранитель, добрый гений. Но, ради всех святых, что здесь произошло?

— Я была не слишком умна и позвонила по телефону сэра Гая. Он поднял трубку и сказал, что вы только что от него ушли, но что он пошлет за вами человека, который передаст вам сообщение. Я была осторожна, насколько это было возможно: просто сказала ему, что вам пришло письмо, которое вы ожидали.

— Вот подонок! — воскликнул я. — Я сказал ему, что просил звонить со срочными новостями прямо туда.

— Затем, — продолжала Валери, — позвонили снизу и сказали, что мужчина, выглядевший как детектив и отказавшийся сообщить свое имя, направляется прямо в кабинет редактора. Я только успела вскрыть письмо, сделать с него ксерокопию, обратно сложить его и наколоть копию, как он вошел.

— Ты изумительна!

— Да, мистер Кэртис, — невозмутимо ответила Валери и вышла в свою комнату.

Дрожащими руками я перевернул листок бумаги. Наконец, ключ попал в мои руки. Проблема была решена. А была ли?

В заголовке Колстон написал: «Моя Теория». И подписался. Остальная часть письма представляла собой шесть строк символов. Я оторопело глядел на них. В жизни я ничего похожего не видел. Они, очевидно, были набросаны в большой спешке, в неудобном положении. Я предположил, что Колстон написал их во время последней поездки в автобусе, когда понял, что за ним гонятся.

Эти иероглифы меня как обухом по голове ударили. У меня появилось ощущение, что я, как Сизиф, обречен вкатывать глыбу в гору только затем, чтобы она опять катилась вниз. Отчаяние охватило меня. Таяли драгоценные минуты, но я не мог его прочесть. Во мне нарастала иррациональная злость против Роберта Колстона. Какого черта он не написал по-людски? Ведь даже в экстремальных обстоятельствах он наверняка не забывал, что личный код, а это, по-видимому, был он, труднее всех шифров поддается декодированию. Труднее? Практически невозможно, если ключ к нему погребен в мозгу мертвого.

Хватаясь за соломинку, я вопросительно посмотрел на Холта.

— Мне очень жаль, шеф, но мне это ничего не говорит.

— О, Иэн! — воскликнула Маргарет со слезами в голосе.

— Хорошо, — утомленно произнес я, — эмоции в сторону. Джон, попроси Уолли Марша зайти ко мне. Может быть, он найдет разгадку. Если его нет, вызови профессора Джудда. — Джудд был одним из трех ведущих специалистов в Англии по шифрам. — Если никто этого не сделает, то это сделает он — если ему дадут время. — Джон вышел, и я сказал Маргарет: — Беда в том, что у нас нет этого времени.

Через пять минут я полностью погрузился в апатию. Уолли Марша в редакции не было, и никто не знал, где его искать. А Джудд проводил выходные дни где-то в Бретани.

Глава тринадцатая

Следующие несколько минут были самыми черными за этот черный день. И потом были плохие, жуткие, страшные моменты, когда я думал, что сойду с ума, но ни в один из них я не чувствовал себя таким беспомощным. Казалось, я окружен со всех сторон непреодолимыми стенами. Потом последовала нормальная реакция человека на отчаяние и беспомощность. Со всей силой неправедного гнева я обрушился на невинную и отсутствующую жертву, на Уолли Марша. Тем легче мне это было, что и в лучшие времена он меня раздражал, не говоря о худших. Работник он прекрасный, успешно переводит научную абракадабру на нормальный газетный язык, но можно сойти с ума от его нерешительности.

— Черти бы разодрали этого безмозглого негодяя! Где этот идиот бродит?

— Спокойно, Иэн, спокойно! — откликнулся Холт. — Тебе не в чем обвинять Уолла. Я следовал инструкциям: никто за порогом этой комнаты не знает о кризисе. Все нормально работают, хотя некоторые начинают догадываться, что пахнет большим делом. Ты же знаешь, атмосфера…

Это было справедливо. Ситуация не прояснилась, но я достаточно оклемался, чтобы сообразить, что единственное спасение в деятельности — в любой деятельности — или я сойду с ума.

— Спасибо, Джон. — Я обратился по селектору к Валери. — Мне необходим Уолли Марш, Вал. Обзвони все места в Лондоне, где он только может быть. — Я повернулся к Маргарет: — Мэгги, положи лед на голову и попробуй вспомнить, где ты встречалась с Колстоном. Любая мелочь может помочь нам. Любая. Поднимись в мою квартиру — там тише.

Она кивнула и вышла. Я хватался за соломинки, но даже соломинки лучше в такой ситуации, чем сидение сложа руки:

— Давай сведем все воедино, может быть, из этого что-то и выйдет.

— С чего начнем?

— Бог его знает!

— Но не скажет, — вымученно улыбнулся Джон.

— Что-нибудь произошло, пока я отсутствовал?

— Не многое. В добавление к Барнсу позвонили Фримен и Сандра Мартин по поводу ветра.

— Они могут подкрепить наши доводы. Мы можем их всех собрать и использовать как делегацию?

— Боском, Хэйнес и Фримен еще позвонят. Что касается Сандры и Барнса, то на них рассчитывать не приходится. Сандра не собирается подъезжать к району любого землетрясения ближе, чем на сто миль. Барнс вернулся в Арминстер.

— Хэйнес, Фримен, Боском и, конечно, Маргарет. Четверо. Как мы их можем использовать? Пока Рэйнхэм выступает против самой идеи, а любой сейсмолог от Пекина до Вашингтона убежден в том, что теория Колстона пустой звук — мы в безвыходном положении.

— Предположим, мы смогли бы обойти Рэйнхэма, — предложил Холт. — Или как-то нейтрализовать его. Если бы могли доказать, что он лично был вовлечен в это дело и прикрывал…

— Только не со стороны продажи акций. У него есть прекрасный ответ: наш собственный совет вкладчикам продавать их.

— Ах ты, черт, и впрямь! — вспомнил Холт.

— И все равно, — продолжил я, — Рэйнхэм действительно лично запутан в дело. Я убежден в этом, хотя мне было бы трудно четко объяснить, почему. Думается, потому, что он везде возникает. Я знаю, его вездесущность можно легко объяснить. Он — член парламента от округа, в который входит Арминстер. Он был лишь одним из десятков вкладчиков в Арминстере. Он исполняет обязанности премьер-министра, именно к нему и должен был прорваться неистовый Колстон. Но все равно, я не могу отделаться от мысли, что здесь дурно пахнет!

— А ты уверен, что не впутываешь сюда личные взаимоотношения, а? — извиняющимся тоном спросил Холт.

— Не думаю, — искренне ответил я. — Надеюсь, я достаточно умен, чтобы отделить человека от его политики. Давай попробуем ретроспекцию, Джон. Не знаю, как это нам поможет, но попробуем.

— Откуда начнем?

— Мы знаем, что произошло в Арминстере. Незадолго до землетрясения Колстон вернулся в Англию, увидел признаки — какими бы они ни были — и примчался предупредить о нем. Никто его не слушал, и…

— Кроме Хэджеса, а его заставили замолчать, — заметил Холт. — Это мне напомнило: сюда заходил Морган, когда ты поехал к Рэйнхэму, и я ему вдруг, по наитию, рассказал о том, что мне сообщил Фримен. Ну, о том, что двое детективов из уголовного розыска Арминстера предупреждали Колстона, что если он не прекратит распространяться на эти темы, его арестуют за нарушение Закона о государственной тайне.

— Мы не придали этому значения, потому что это выглядит чушью. Мы еще решили, что Фримен ошибается. А что сказал Морган?

— То же самое: то, что сказал Фримен — чепуха. Местная полиция не вмешивается в дела о национальной безопасности. Кроме того, нельзя предостерегать человека от нарушения этого Закона, как нельзя предупредить взломщика, чтобы он не шея на дело во вторник на будущей неделе. Вы либо нарушили закон, либо нет. Все же он этим заинтересовался и обещал посмотреть. Пока что не звонил.

— Не знаю, чем это нам поможет, — пессимистично заметил я. — Давай прыгнем на пять лет назад и восстановим события вчерашнего дня. Может быть, передвижения Колстона по городу дадут нам ключ.

— Ты же знаешь, я мало что выяснил. Полиция отказалась прокомментировать эти события. Колстон сбежал. Сандра Мартин, когда мне все-таки удалось добиться беседы с ней с глазу на глаз, отрицала, что помогла Колстону бежать — она это повторит, где угодно, — и не имела понятия, где его искать. Но она сказала, что во вчерашних вечерних газетах он заметил что-то такое, что поразило и взволновало его.

— Давай здесь остановимся, Джон. — Я поднялся и взял, со шкафа подшивку последних номеров газеты. — Мы знаем, что Колстон увидел «Телеграм» значительно позже — где-то ночью, наверное, когда редакция была закрыта — значит, он что-то прочитал в «Стандарт» или в «Ньюс».

Мы сличили первые страницы двух номеров. Заголовки были на одни и те же темы: старик «Ф.Л.», премьер-министр, слег от удара, и исполнять обязанности премьера, пока к ним не сможет приступить Ф.Л., поручено Рэйнхэму; драка в Сохо, один человек получил ранения, защищая женщину от бандитов; погода, в Лондоне тридцать пятый день стоит жара.

Тут я запнулся.

— Вот что его поразило! — взволнованно воскликнул я. — Должны же быть другие признаки надвигающегося землетрясения до этого проклятого ветра. Тридцать пять дней высокой температуры, температуры выше среднего. Они были в Лондоне. Они были в Арминстере — у тебя об этом упомянуто. Должно быть, это что-то вроде инкубационного периода. Это его и ужаснуло.

— Уже шаг вперед, — воодушевился Холт. — Небольшой, но здесь и маленькие полезны. Температурные данные Арминстера сохранились. Я позвоню в библиотеку и попрошу их сравнить Арминстер и Лондон.

Пока он звонил, я рассматривал копию теории Колстона. У меня было такое ощущение, что моя судьба заперта в сейф, от которого утеряна комбинация цифр.

— Продолжим, — сказал я отошедшему от телефона Холту. — Колстон исчез из Сохо, появился в Ист-Энде, где купил шляпу, чтобы прикрыть повязку на голове, а потом о нем не было ни слуху, ни духу несколько часов.

— Примерно в половине седьмого вечера, — подхватил Холт, — он опять появился в пригороде, уже с пистолетом, и взял на мушку человека, сидевшего на террасе пивной, — а этого парня, между прочим, охранял телохранитель из полиции. Говорит о железных нервах!

— Какой такой телохранитель? — поразился я.

— Разве ты не знал? — удивился Холт. — Мы это уже не напечатали, было слишком поздно, но все утренние газеты опубликовали.

— Я их не читал, и так дел хватало.

— Зовут его Клифф Уотчетт, — медленно проговорил Холт, о чем-то думая. — Чиновник. Вот и все, что мы о нем знаем. Полиция не дала о нем сведений.

— Но почему к Уотчетту прикрепили телохранителя до нападения? Как могла полиция предсказать этот шаг Колстона?

— Наверное, им сказал Уотчетт…

— Это означает, — я почувствовал, как во мне зашевелилась надежда, — что должна быть связь между таинственным чиновником и Колстоном. Несомненно, что-то, похороненное в прошлом. Но что?

— Что-то, — вступил Холт, — из-за чего Уотчетт ожидал мести со стороны Колстона. Иэн, а может, этим и объясняется такое быстрое появление полиции у дверей Колстона? Например, так: Уотчетт увидел «Телеграм» со статьей «Флэша Эдди». Он узнал Колстона, которого уже пять лет как считал мертвым. И позвонил в полицию.

— Сообщить им, что Колстона разыскивают за нарушение Закона о государственной тайне?

— Я не совсем понимаю, откуда здесь появилась национальная безопасность.

— Если бы мы могли ответить на этот вопрос, — пророчески сказал я, — мы бы знали все.

— Уотчетт — это ключ, Иэн. — Холт вскочил со стула. — Теперь, когда Колстон мертв, ему ничего не угрожает, и до него можно добраться. Я пойду к нему и буду его трясти пока…

Зазвонил внутренний телефон. Голос Маргарет дрожал от возбуждения.

— Я вспомнила, Иэн! Где я встречала Колстона. Я так долго вспоминала, что у меня заболела голова, и я решила немного отдохнуть и послушать запись Санджорджи «88 ключей от Рима до Парижа». И тут меня осенило! Париж, аэропорт Орли и полет на самолете БЕАК[6] в Лондон. Я сидела рядом с Робертом Колстоном.

Зазвонил второй телефон.

— Спускайся, Мэгги, — сказал я и взял трубку.

— Я нашла Уолли, мистер Кэртис. Он едет сюда.

— Слава богу! — воскликнул я.

— А старший инспектор Морган хотел бы с вами поговорить, — добавила Вал.

— Соединяй. — Я жестом указал нетерпеливому Холту на стул. — Это Морган.

— Вы не позвонили мне, мистер Кэртис, — послышался укоризненный голос.

— Я ничего не добился, — коротко ответил я.

— При полном отсутствии указаний сверху я добился не большего.

— Лично вы можете что-нибудь сделать?

— Я поговорил наедине с помощником начальника уголовной полиции. Он счел, что я рехнулся. Между прочим, я узнал, что пока меня не было в Скотланд-Ярде, наши мальчики получили известие о письме Колстона, и вы его отдали.

— Учитывая, что мне грозили тюрьмой, если я хотя бы прикоснусь к нему, надо признать, что мне не из чего было выбирать.

— Я думаю, — согласился Морган, но в его голосе прозвучало разочарование. — Впрочем, я звоню не по этому поводу. Я тут кое-что разузнал об этой истории с мнимым предостережением, будто бы сделанным Колстону Специальной Службой, о котором упомянул Холт.

Вошла Маргарет, вся сияя от своих новостей.

— Я думаю, вам не стоит принимать это во внимание, мистер Кэртис. Оно было совершенно необосновано. По-моему, это было делом рук людей Барнса. Он чувствовал себя настолько «Владыкой», что мог использовать это как оружие против Колстона и Хэджеса.

— Но чтобы оно было эффективным, — возразил я, — а оно таковым было в случае Хэджеса, — его оно запугало, — в нем должна была быть доля правды.

— Она и была. Я выяснил кое-что еще, но если вы когда-нибудь сошлетесь на источник информации, я на вас сфабрикую дело и засажу лет на двадцать.

— Я нем как рыба.

— Тем лучше! Ну, ладно. Итак, ордер на арест Роберта Колстона за нарушение Закона о государственной тайне был подписан в начале марта пять лет назад, в год Арминстера. В это время Колстона не было в Англии, и во все порты и аэропорты были посланы соответствующие сообщения. В момент, когда он вступил бы на английскую землю, его бы арестовали.

— Понял, — сказал я, делая себе заметки.

— Затем, первого мая ордер был ликвидирован, а его имя вычеркнуто из списка разыскиваемых.

— Почему?

— Без понятия.

— А потом?

— Еще один ордер был подписан двадцать четыре часа спустя.

— А между этими датами?

— На Колстона ничего нет.

Последовала долгая пауза, во время которой я безуспешно пытался переварить полученную информацию.

— Не понимаю, — наконец сказал я, — но все равно спасибо.

— Я тоже не понимаю, а вы попробуйте расколоть орешек. Если что-нибудь получится, сообщите, пожалуйста, мне.

— Единственный совет, который я могу вам дать, — мрачно произнес я, — так это взять билет на первый же поезд до Абердина.

— Где я, по-видимому, должен буду навестить всех подозреваемых и занести расходы на счет нашей Службы, — сухо ответил Морган и повесил трубку.

Я взглянул на Джона и Маргарет, немного подумал и предложил:

— Теперь твоя очередь, Маргарет. Посмотрим, можно ли будет как-нибудь привязать сюда твои факты.

— Как я уже сказала, я возвращалась из Парижа. Я сидела рядом с Колстоном, и его поведение заинтриговало меня с самого взлета. Конечно, я не знала его имени, и одной из причин, почему я его запомнила, явилось его странное поведение и внешность. Его лицо было очень худым, а кожа на шее и щеках отвисла, как будто он резко похудел. Кроме того, он был очень загорелым — куда темнее, чем это возможно под европейским солнцем. Но особенно удивила меня его нервозность. Он сидел на краешке сидения, постоянно выглядывал в иллюминатор и четыре раза спросил стюардессу, не опаздывает ли самолет.

— Ты думаешь, он боялся летать?

— Отнюдь. Он вел себя, как ребенок, в первый раз попавший на самолет, — но с другой стороны, было видно, что он опытный путешественник. В этом невозможно ошибиться.

— Понятно. Продолжай.

— Случайно завязался сумбурный разговор. Просто перебросились несколькими словами, но когда он в пятый раз спросил стюардессу, не опаздываем ли мы, я пошутила по поводу его беспокойства. Он засмеялся и сказал: «Я думаю, это из-за того, что я еще не привык быть знаменитостью». Я пошире раскрыла уши, думая, что наткнулась на материал, но он не стал откровенничать со мной. «Не надо спешить, — сказал он. — В аэропорту меня встретит целая ватага ваших парней с телевидения, Би-Би-Си и все остальные».

Чувство замешательства, как будто я ощупью пробираюсь сквозь заросли, несколько раз возникшее у меня за тот день и частично рассеявшееся, когда мы пытались реконструировать прошлое, вернулось. Я пораженно смотрел на Маргарет.

— Когда мы проходили все формальности, я стояла довольно близко к нему, но его задержали при прохождении иммиграционной службы, и я прошла в зал отдыха для прибывающих. Я сразу увидела, что никаких приготовлений для встречи знаменитости не было, и поэтому не стала ждать. Помнится, я его пожалела. Очевидно, человек думал, что сделал что-то, потрясшее мир, а мир не захотел потрясаться.

— Когда именно это было? — спросил я, предчувствуя ответ.

— За десять дней до свадьбы. «Уорлд» послал меня в Париж с заданием, и я получила возможность сделать кое-какие покупки для моего приданого. Я купила поистине очаровательную шляпку.

— Но это же с каждой минутой становится все более и более бессмысленным, — с раздражением воскликнул я. — Если память тебе не изменяет, Мэгги…

— Не изменяет.

— … тогда ты встретила Колстона в середине августа. Очевидно, что он говорил о своей теории. Но он не мог в августе считать себя знаменитостью! Он прочел свой доклад в Лондоне в апреле и видел, как ото слушатели покидали зал.

— Быть может, это не так нелепо, как выглядит с первого взгляда, — предположил Холт. — Он отправился в Конго, чтобы собрать данные о землетрясении, происшедшем в Рифт Валди в мае. И это могло предоставить в его распоряжение факты, доказывающие правоту его теории. Если так, то он, конечно, послал информацию в Англию, не правда ли?

— Кому послал? — спросил я. — Первым в голову приходит Ятс, которого он так подвел. Но Ятс по-прежнему считает его сумасшедшим.

— Тут есть еще одна странность, — неожиданно вмешалась Маргарет. — Посмотрите на числа. Первый ордер на арест датирован началом марта и отменен первого мая, — по-видимому, потому, что Колстона считали погибшим в Конго. Но Колстон был в Лондоне на Пасху, — которая приходилась в тот год на конец марта, — чтобы прочесть доклад. Тогда почему его не арестовали?

— Может быть, он проскользнул сквозь сети, — предположил Холт неуверенным голосом после недоуменного молчания: нельзя было обойти тот факт, что Колстон обращался к публике под своим именем.

В полной растерянности мы сидели, уставясь друг на друга, когда раздался стук в дверь, и Уолли Марш ворвался в комнату. Его волосы, выглядевшие как клок шерсти, стояли дыбом, круглое лицо сияло, а обычная болтливость изливалась из него потоком слов.

— Здорово, Иэн! Узнал, что ты меня разыскивал. В чем дело? — Он продолжал, прежде чем я смог вставить слово: — Экстраординарная штука, да? Я говорю о том, что бедный Боб Колстон был еще жив, когда мы вчера днем говорили о нем. А потом позволил себя укокошить.

Я уставился на этого ненормального, и перед моими глазами встала картина: сокрушающийся Уолли и я стоим над экземпляром «Телеграм» с фотографией Колстона, он же Флэш Эдди, напечатанной в треть листа.

— Черт тебя раздери, Уолли! — взбешенно закричал я. — Ты знал это еще вчера! Какого черта ты мне не сказал, что Флэш Эдди и Роберт Колстон — одно и то же лицо, проклятый дурак?!

— Спокойно, дружище, не падай на меня, как тонна кирпичей! — печально проговорил Уолли. — Откуда мне было знать это? Я никогда не видел Роберта Колстона.

Бывают моменты, когда рассудок садится на мель, как нагруженная лодка во время отлива. Это был один из таких моментов. Я схватил собеседника и притянул к себе.

— Послушай, Уолли, — произнес я, тщательно выговаривая слова и разделяя их паузами, как учитель дикции, — вчера ты мне сказал, что присутствовал на международной сейсмологической конференции, на которой выступил Колстон со своим докладом.

— Но Колстон не читал доклада. — Тут он понял смысл своих слов. — О, ну да! Разве я это не объяснял?

Я готов был его задушить.

— Он должен был, но в последний момент не смог, — затараторил Уолли. — Отправился в Конго или еще куда-то и поручил приятелю прочесть его за себя. Как звали того парня? Какой-то странный специалист-консультант из министерства обороны.

Пытаясь вспомнить, он вцепился в волосы, а когда это не помогло, стиснул пальцы.

— Вспомнил! — просиял Марш. — Этого парня звали Уотчетт. Клифф Уотчетт. Старый знакомый Колстона. Этот тип и прочитал за него доклад.

В этот момент я ощутил себя близким родственником всех убийц в истории. Я мог бодро задушить Уолли и станцевать на его трупе канкан! Один простой, элементарный факт: будь он в моих руках двадцать четыре часа назад, и ход событий принял бы другой оборот.

Не стоило обвинять Уолли за оговорку. В любом случае было слишком поздно для взаимных упреков. Моя задача была почти выполнена. Оставалось собрать несколько фактов, чтобы быть абсолютно уверенным. Нужно было заставить Уотчетта подписать признание. Тогда я отправлю сэра Гая Рэйнхэма туда, куда он хотел: на канаты, в глухой нокаут.

Глава четырнадцатая

Десятью минутами позже я был готов объяснить все в деталях сбитой с толку Маргарет, которая ничего не слышала о Уотчетте. Холт помчался в Министерство обороны, надеясь поймать там Уотчетта. Уолли не смог расшифровать иероглифы Колстона, но я ему позволил срисовать некоторые из них, и он отправился на встречу с крупнейшей звездой на небосклоне ядерной физики. У меня также были сравнительные данные о температурах в Арминстере, а библиотека подтвердила то, что подсказывала память: что Рэйнхэм был министром обороны в течение года до очередной перестановки в кабинете в июле того же года, года Арминстера. А Уолли подтвердил мое предположение, что в теории Колстона, представленной на конференции, не было секретной информации.

— Пожалуй, одно из наиболее ловких убийств, когда-либо совершенных политиком, — зло сказал я. — Вот что произошло: Колстон представил копию своей теории — которая была изложена доступным, в худшем случае, научным языком — Уотчетту и попросил прочесть его на конференции вместо себя. Колстон, как физик-ядерщик, работавший над атомной бомбой, имел доступ к самой секретной информации. Должно быть, он использовал часть этого материала, чтобы доказать свою теорию. Уотчетт сразу же понял, что такое содержание нельзя раскрывать перед аудиторией, включающей русских и китайцев. Он также знал, что Колстон совершил уголовное преступление, нарушив закон о государственной тайне сообщением этой информации ему, не имевшему допуска к ней; более того, он тоже формально нарушил этот закон, прочитав ее, хотя и не по своей воле. Поэтому, как хороший, делающий карьеру служащий и гражданин, Уотчетт положил проблему на стол министра, твоего уважаемого свекра.

Маргарет слушала меня, затаив дыхание.

— Но что делать? Рэйнхэм попал в затруднительную ситуацию. Он мог приказать арестовать Колстона — что он и сделал, — но приказ не мог быть выполнен, пока Колстон не вернулся в Великобританию. Рэйнхэм мог запретить вообще читать доклад, но тогда возникала другая трудность. Если бы Колстон до ареста выяснил это, он мог ужасно себя повести. Его открытие знаменовало собой гигантский переворот в сейсмологии. Он мог оказаться настолько высокомерным, что счел бы его важнее нескольких атомных секретов как минимум десятилетней давности. Допустим, он предложил бы свою теорию коммунистам. Они ухватились бы за шанс наложить руку на наши атомные познания.

— Я начинаю понимать, — тихо сказала она.

— И тут, — продолжил я, — Рэйнхэма осеняет блестящая идея. Изъять секретную информацию и разрешить Уотчетту представить выпотрошенную теорию. Репутация Колстона уничтожена. С этого дня он может предлагать свою теорию от Москвы до Пекина, а ему будут вежливо показывать на дверь. Теория предсказаний землетрясений Колстона мертва.

— Бог ты мой! — Голос Маргарет задрожал, и она сжала кулаки. — А в августе этот бедный человек возвращается домой, как он думает, к триумфу и почестям, потенциальный спаситель несказанного числа жизней и неисчислимых богатств, Нобелевский лауреат и гений. — Ее голос прервался. — А пять лет спустя он жалко погибает в трущобах, жертва серии событий, вытекающих из того, первого, безнравственного решения. — Я ненавижу Пьера! Ненавижу его! Я б его убила собственными руками.

Я подошел к Маргарет и заговорил успокаивающим тоном.

— Он будет политически мертв и публично проклят, прежде чем я с ним покончу. И не только потому, что он убил Колстона. Я могу понять причину решения Рэйнхэма. Пока мы живем в сумасшедшем мире с его национальным соперничеством и идеологической ненавистью, каждая страна должна защищать себя. Если несколько индивидуумов при этом погибнут, это, я думаю, неизбежно. Печально, но с этими потерями не считаются.

— Это сумасшествие, бред.

— Но Рэйнхэм мог предпринять и другой шаг. Если от этого зависит наша безопасность, уничтожьте любыми средствами Колстона. Но почему он не представил полный текст теории нашим собственным сейсмологам, после надлежащей проверки на благонадежность? Конечно, они нашли бы способ опубликовать данные о признаках, предшествующих землетрясению, не нарушая требований национальной безопасности. Конечно, могли! Тридцатипятидневная жара, за ней десять часов дует ветер с юга — какие секреты это может раскрыть? — Зазвонил телефон, и я договаривал свою мысль, пересекая комнату. — Именно из-за оплошности — и тех 95000 человек, которые уже погибли — из-за этого я его никогда не прощу.

Я поднял трубку. Звонил Холт.

— Иэн? Птичка улетела.

— Что?

— Уотчетт удрал. Вчера ночью. Он позвонил руководителю своей секции и попросил ежегодный отпуск за неделю до положенного срока. В качестве объяснения он представил факт нападения на него вооруженного преступника и вызванное этим потрясение. Ему разрешили. Он и его жена упаковали вещи и уехали на машине, как говорят соседи, к полуночному парому в Дюнкерк.

Я уже почти не реагировал на удары.

— Что еще ему оставалось? — спокойно ответил я и бросил трубку. — Вислозадая крыса смылась. Почему бы и нет? Он знал, что Колстон прав. Он читал теорию Колстона в полном варианте. Только дурак стал бы здесь болтаться и ждать, пока все рухнет.

— Он мог сделать заявление, — ужаснулась Маргарет. — Он мог сделать что-нибудь.

— С Арминстером на своей совести? С тюрьмой, грозящей ему за разглашение секретной информации? — Я беспомощно взмахнул руками. — Мы вернулись на круги своя. Теперь мы знаем всю правду, но у нас нет и клочка реальных доказательств, которые можно было бы представить.

Шесть строчек символов, содержащих уравнение Колстона, в котором был спрятан секрет, насмехались надо мной со стола.

— Говори же! — истерически выкрикнул я. — Говори! Опять зазвонил телефон.

— Пусть звонит! — сказал я. — Пусть звонит!

— Хуже не будет, Иэн, — сказала Маргарет и подняла трубку. — Кабинет редактора. — Затем, с повышающейся интонацией: — Да, Уолли? — Потом: — О, благослови тебя бог! — И мне: — Иэн, Уолли нашел выход. Человека, могущего расколоть код.

Через секунду я держал трубку в руках.

— Уолли? Это Иэн. Кто он?

— Тот, с кем я пил чай, профессор Уайт. Эти символы для него — открытая книга. Он…

— Тащи его сюда, ко мне в кабинет!

— Ну, я не знаю, — с сомнением протянул Уолли. — Он, кажется, собирается на важную конференцию.

— Тащи его сюда! — заорал я. — Меня не волнует, как ты это сделаешь, но ты мне его притащишь! Свяжи его, засунь ему в рот кляп, усыпи его, приставь пистолет к его виску, но притащи его, и чем скорее, тем лучше.

— О! Это что, срочно?

— Тащи его сюда, — полузадушенно выдавил я. — И быстрее, быстрее!

Глава пятнадцатая

Энтузиазма не было. Была только пустота ожидания, мимо которой мчались минуты. Пустота — и страх. Так много надежд уже рухнуло, что я более ни в чем не мог быть уверен. Мысленно я проследил весь маршрут такси от Вест-Энда до редакции. Это было ужасное путешествие, все светофоры горели красным огнем, все регулировщики отдавали предпочтение перпендикулярному потоку машин, а все сумасшедшие водители вовлекали Уайта и Марша в пустые перебранки. Предстояло поднять на ноги три миллиона человек, и каждая потерянная секунда значила кто знает сколько жизней.

Маргарет оторвала меня от этих с ума сводящих размышлений. Умница! Она послала за ленчем! Он прибыл на двух подносах из соседней пивной, и я с жадностью набросился на еду. Только тут я вспомнил, что не ел со вчерашнего дня.

Во время еды ко мне начали возвращаться силы. Завязался разговор. Если быть точным, то говорила Маргарет. Чувствовалось, что она внутренне напряжена.

— Что ты собираешься делать, когда у тебя будут доказательства? — начала она.

— Отнесу их Рэйнхэму.

— Нет! — в ужасе воскликнула Маргарет. — Нет, невозможно! Ты не должен иметь с ним дело.

— Я больше ничего не смогу сделать.

— Он не лучше обыкновенного преступника! — возмутилась она. — Как ты не понимаешь? Он действительно позволил произойти трагедии Арминстера, чтобы обогатиться — совет газеты был просто удобным предлогом, прикрывающим его.

— И послал своего единственного сына на смерть? Продолжение рода Рэйнхэмов — это для него все.

— Он этого не хотел, — произнесла Маргарет. — Он предложил нам провести медовый месяц на его вилле на мысе Антиб. Гай хотел согласиться — он привык принимать подарки от отца. Эта черта мне в нем не нравилась, и я отказалась. Я считала, что делаю шаг к независимости, и настояла, чтобы мы поехали в Арминстер.

— Ты могла бы сказать об этом сегодня утром.

— Что бы это дало? Он бы так же снял шкуру с меня, как и с тебя. Это было совершенно естественное предложение. Его большой и уютный дом стоял пустым. А для медового месяца трудно найти место лучше, чем мыс Антиб. Ведь только теперь мы знаем, как сильно он заметан в деле Колстона.

Вошел удрученный Джон Холт. Стоя на пороге, он смотрел то на на Маргарет, то на меня.

— Входи, — сказал я, указывая рукой на стул. — Садись! Маргарет возводит страшное обвинение на Рэйнхэма в том, что он самый большой мерзавец в мире. И хочет, чтобы я не имел с ним дела.

— Иэн не должен работать с таким человеком, — пояснила она. — Рэйнхэм знал, что Колстон прав по поводу Арминстера, и продал акции с большой для себя выгодой. Вчера, когда выяснилось, что Колстон еще был жив, он послал по его следу полицию.

— Тогда почему он не заткнул рот Колстону до Арминстера? — спросил Холт.

— Потому что в этом не было необходимости. Колстон казался сумасшедшим. В Англии не бывает землетрясений. Но вчера все переменилось. Уже был Арминстер. Колстон оказался жив. А «Телеграм» задавала неприятные вопросы. Сэр Гай понимал, что ему не удастся заставить замолчать «Телеграм» так же легко, как Барнс смог запугать владельца еженедельника в провинциальном городке.

— Рэйнхэм мог убрать Колстона, арестовав его, это верно, — проговорил Холт. — Но лишь временно. Готов поклясться жизнью, что на суде Колстон все бы рассказал.

Я посмотрел на часы. Прошло двадцать минут со звонка Уолли. Уж не потерпел ли он фиаско при выполнении моего задания?

— Я не могу понять, — продолжал Холт, — почему, когда Колстон вернулся в Англию и не услышал ожидаемых фанфар, он не связался с Уотчеттом.

— Должно быть, он пытался, — предположил я. — Простейшее объяснение заключается в том, что Уотчетт был в отпуске, вне пределов досягаемости.

— Какое это имеет значение? — нетерпеливо спросила Маргарет. — Сейчас имеет значение настоящее. До суда над Колстоном прошло бы не менее нескольких недель, да и состоялся бы он при закрытых дверях. Сэр Гай любыми путями пытается усесться в кресло премьер-министра (я с радостью заметил, что она опустила обычное «Пьер»). Вопрос этот — вопрос дней, если не часов. Скандал сейчас уничтожит его шансы наверняка.

Оставалось четыре с половиной часа. Поднять три миллиона человек на ноги (немного меньше, если учесть счастливцев, греющихся на пляжах Англии и Европы). Как за 270 минут очистить жилища и конторы? А ведь процесс этот еще даже не начался.

— Алчность и амбиции, — продолжала Маргарет. — Равнодушие к человеческим жизням. Монстр. Нечего и думать иметь дело с подобным типом.

— Я этого не хочу, — сказал я. — Я бы хотел его уничтожить; хотел бы поместить его имя в словарях между Рахманом и Квислингом. Вместо этого я собираюсь поместить его в учебники истории среди таких людей, как Уолпол, Дизраэли, Гладстон Ллойд-Джордж и Черчилль.

— Но, Иэн… — начала Маргарет.

— Все, что ты сказала, Маргарет, — это правда. — Заметьте, что я все еще придерживался точки зрения «скорее злодей, чем дурак». Тупость наиболее трудна для восприятия. — Но это лишь укрепляет меня в моем решении. Проблема сейчас — это время. Часы, минуты, секунды — каждое мгновение — жизнь, десять жизней, сто жизней. Рэйнхэм может быть только временной мерой, но сейчас он важнее кого бы то ни было. Он обладает властью, пусть только по нашей милости. Что важнее, он знает всю историю. Если я пойду к любому другому, я должен объяснить, дать ему изучить доказательства, взвесить их, решить, что делать — включая вопрос об этичности действий за спиной Рэйнхэма. Нет, Маргарет, я должен идти к Рэйнхэму. Наше молчание в обмен на его содействие. Мне тяжело об этом даже подумать, но у нас нет другого выбора.

— Самая большая сенсация, — с тоской промолвил Холт. — Самая большая сенсация, которую нам когда-либо удалось заполучить. И мы должны дать этой птичке упорхнуть!

— Запомни ее, занеси в мемуары, — горько предложил я, — и опубликуй через пятьдесят лет после смерти всех нас.

И в этот момент они, наконец, вошли.

Вошли? Это слабо сказано. Они ворвались в комнату. Дверь без стука распахнулась, и первым влетел Уайт, тщедушный рыжий человек, хорохорящийся, как индюк. За ним следом — Марш в своем поношенном плаще, который он носит при любой погоде. Он выглядел, как утомленная наседка, гонящая своего цыпленка в требуемом направлении.

— Очень извиняюсь за опоздание, дружище, — устало начал он через голову Уайта, — но…

— Это насилие! — закричал тот. — Марш меня приволок силой. Черт возьми, он даже не дал мне закончить ленч! А я должен быть на важной встрече через… — он поглядел на часы. — Ровно через двадцать три минуты.

Я мобилизовал все мое обаяние. Его нужно было любой ценой успокоить.

— Я страшно сожалею, профессор, но дело не терпит отлагательств и…

— Не терпит отлагательств! Знаю я этих газетчиков. Всегда требуете, чтобы все было сделано еще ко вчерашнему дню, а затем не печатаете месяц.

— Только не на этот раз. И это не займет много времени. Я подсунул ему листок Колстона. Он бросил на него беглый взгляд и сразу переменил тон.

— Конечно, не займет. Каких-то шесть строчек. Просто чиркнуть пару фраз на нормальном языке между затяжками сигареты. — Он отбросил саркастическую усмешку. — Боже мой! Эта работа может отнять часы, а может и дни.

— Что?

— Конечно же, — молвил он, бросив на меня подозрительный взгляд, — вы не так наивны, как кажетесь. Символы используются для краткости и точности. Чтобы перевести даже один символ на простой человеческий язык, может потребоваться сотня слов. В качестве грубого примера возьмем число 777 — один символ, повторенный три раза. Если мы его распишем, то есть напишем «семьсот семьдесят семь», то нам потребуется двадцать букв, а это много меньше того, что обычно получается. Учтите, что цифры — это простейшие символы. Эти иероглифы выражают бесконечно сложный ряд понятий. Поэтому этот язык и был изобретен: чтобы физики-ядерщики могли выражать на нем новые концепции. Знаете ли вы, что на всей Земле, вероятно, наберется не больше сотни людей, умеющих его использовать?

— Тогда нам повезло, что мы нашли вас, сэр, — поспешно вставил я, не имея ни малейшего желания выслушивать лекцию о правильном и неправильном использовании символов. — Но мне не нужен трехтомный труд с аннотацией. Мне нужно содержание этого, написанное понятным и доступным языком. Конечно, это не займет много времени?

— Наверное, нет, — уступил Уайт. — Дайте-ка мне его. — Он взял листок и положил во внутренний карман. — Я сделаю это так быстро, как смогу. Дайте подумать. После встречи я лечу в Брюссель на конференцию, на весь уик-энд.

— В понедельник, гм — сомнительно. Скажем, во вторник, в это же время.

Я обошел вокруг него и встал напротив двери, одновременно махнув рукой Холту, заблокировавшему дорогу в комнату Вал.

— Я держусь другого мнения, профессор. Мне это нужно, и нужно сейчас. — Он ощетинился. — В Лондоне произойдет землетрясение через… — Я спародировал его педантизм —…ровно через 250 минут. Власти не станут действовать без доказательств. Этот документ — мое доказательство.

Он моргнул и вытащил листок из кармана.

— Теория Колстона? — произнес он. — Я слышал о ней. Но я думал…

— Я знаю, что вы думали, и это все неверно. — Я повернулся к Уолли и Маргарет. — Проведите этого джентльмена в мою квартиру — там ему будет удобнее работать. Маргарет, запри дверь и снабжай его кофе, скотчем, холодными компрессами и чем угодно, что потребуется для стимуляции мыслительных процессов. Уолли, окажешь профессору помощь в переводе. Мне этот перевод нужен точным, но в то же время простым для понимания, насколько это возможно.

У Уайта отвисла челюсть. Вытаращив глаза, он смотрел на бумагу, и во второй раз за день я увидел, как кожа приобретает цвет сигаретного дыма.

— Вы себе представляете, — неистово закричал он, — что вы мне здесь дали? Это же важнейшие государственные тайны! Вы совершаете преступление, даже показывая это мне! Меня могут осудить лишь за чтение этого! — Он бросил бумагу и подошел ко мне. — Выпустите меня отсюда! Это дело полиции!

Я сжал его запястья. При росте сто девяносто сантиметров я тоньше жерди, но Уайт, почти такой же худой, как я, ниже меня сантиметров на тридцать пять, поэтому я без усилия мог удержать его.

— Меня не волнует, чье это дело, — решительно заявил я. — Вы подниметесь в мою квартиру, переведете теорию Колстона и сделаете это сейчас же. Если, конечно, вы не предпочитаете иметь у себя на совести десятки тысяч трупов.

Он сделал выбор.

— Отлично, мистер Кэртис, — резко сказал он. — Но я оставляю за собой право после этого действовать в соответствии со своими интересами.

— Впоследствии вы сможете действовать так, как в голову взбредет. Но мой совет — взять билет на самолет в Брюссель.

С этими словами я его отпустил. Они вышли втроем: Уайт впереди, Уолли и Маргарет сзади и по бокам.

— Еще одна задержка, — устало сказал я Холту. — Я, как дурак, думал, что он тут же нам все выложит. Ну ладно, потратим появившееся время с максимальной пользой.

— Что ты собираешься делать? — спросил Джон.

— Обложить Рэйнхэма со всех сторон. Не думаю, что он будет вилять, когда узнает, что у нас на него есть — наоборот, если он что-нибудь соображает, он сам прибежит к нам.

Я начал действовать, и неожиданно все пошло как по маслу. Я диктовал Валери текст заявления, в то время как Холт обзванивал Лондон в поисках профессора Ятса. Когда я упомянул Колстона, Ятс меня чуть не испепелил, но теперь у меня было оружие против него. Я его использовал, и он согласился приехать в здание редакции «Телеграм», чтобы проверить доказательства, потрясенный и испуганный. Затем я наметил работу для Холта и Маргарет. А потом, когда я гадал, подтолкнет Уайта или только помешает ему звонок в мою квартиру, мы получили наш главный козырь. Уотчетт, наконец, сознался.

Его исповедь пришла в письме, адресованном Джону Холту, написанном в Дувре и отправленном ночью.

«Я покидаю Англию, — писал он. — Я не вернусь. Не выдержу всеобщего позора, который окружит мое имя, когда откроется правда.

Действуя по прямому указанию моего министра, сэра Гая Рэйнхэма, я изъял секретную информацию, содержавшуюся в теории Колстона, и прочел доклад о ней в «сокращенном» виде. Прошу верить мне, когда я говорю, что не хотел подрывать репутацию Колстона. Я не сейсмолог, но я не думал, что он доказал свою теорию. Это было слишком фантастично, а секретная информация, будь она разглашена, была бы бомбой страшной силы.

Прошу также поверить, что я ничего не знал об Арминстере, пока все не было уже позади. Июль и август того года я провел за границей, присутствуя на испытаниях оружия на полигоне Вумера, в Австралии.

Арминстер потряс меня. Когда я вернулся, я сопоставил факты с данными Колстона и увидел, что они сходятся. Во-первых, «инкубационный период» повышенной дневной и ночной температуры, длящийся тридцать пять дней, за которым следует короткий, но резкий спад температуры. Это начинается вторая фаза, которую Колстон назвал «вариабельной», потому что она может длиться от пары часов до нескольких дней. В течение этого периода температура опять поднимается. Последняя фаза характеризуется необычным, горячим, сухим ветром с юга, дующим ровно десять часов.

С этими фактами в руках я отправился к сэру Гаю Рэйнхэму, который к тому времени уже был министром внутренних дел. Он отказался что-либо предпринимать. Я был беспомощен. Как оригинал, так и урезанные копии были уничтожены — я думаю, лично сэром Гаем. По памяти я не мог воссоздать теорию. За разглашение секретной информации мне грозил трибунал.

Теперь я понимаю, что мне не хватило храбрости. Я должен был пойти к профессору Ятсу и во всем признаться. Я должен был рассказать ему все, что я мог возомнить, чтобы над этой проблемой смогли работать ученые. Я этого не сделал, и теперь на очереди Лондон.

Вы можете использовать это письмо, как сочтете нужным. Я изменю имя, попробую прожить наедине с собой. Мне будет легче, если вы успеете получить письмо, когда еще можно будет спасти людей».

«Еще бы, он послал письмо экспрессом, или, того лучше, поездом», — возмущенно подумал я. Но я был удовлетворен.

— Это добьет мерзавца! — сказал я Холту.

Я грелся в преждевременных лучах, когда все опять осложнилось. Маргарет позвонила и сообщила дрожащим от волнения голосом:

— Немедленно поднимайся, Иэн. Он хочет видеть тебя наедине. Он нашел в теории Колстона что-то такое, что его жутко расстроило.

«Бог ты мой, что там еще?» — подумал я. Маргарет и Уолли встретили меня у дверей квартиры. Я обеспокоенно посмотрел на их лица. Уолли покачал головой.

— Он мне ничего не сказал, Иэн. Он вообще не стал пользоваться моей помощью.

— Он в твоем домашнем кабинете, — добавила Маргарет. — Мы тебя будем ждать внизу, в официальном кабинете.

Мы разошлись.

С Уайтом произошла пугающая перемена. Он сидел за моим столом, перед ним были разбросаны бумаги. Пять листков покрыты его аккуратным разборчивым почерком. Исчез заносчивый индюк, так же как и боевой петух.

— Вы хотели меня видеть?

— Мы одни? — не поворачивая головы, печально спросил Уайт.

— Одни.

— Тогда я могу вам сообщить, что я обнаружил. — Он говорил ровным, бесстрастным, мертвым голосом. — Роберт Колстон не может предсказывать естественные землетрясения, мистер Кэртис. Землетрясения могут происходить так же неожиданно, как если бы Колстона никогда не существовало.

Я почувствовал резь в желудке.

— Но это невозможно! — воскликнул я. — А как же Арминстер?

— Арминстер не был естественным бедствием. Так же, как не будет им землетрясение, которое разрушит Лондон этим вечером.

Даже ради спасения своей жизни я не мог бы проследить ход его мысли и потому схватился за единственный ясный в нем момент.

— Но если в Лондоне должно произойти землетрясение.

— То оно не будет естественным бедствием, — повторил он. — Оно было подготовлено руками человека.

Глава шестнадцатая

Шлепнувшись на стул, я уменьшил давление на ноги, но не на свои куриные мозги. Я не понимал, почему эта информация вызвала в нем такую перемену, и меня это совсем не трогало. Любой был бы по горло занят, если бы на нем висели три миллиона человеческих жизней. К тому же информация, хоть и интригующая, казалось, не имела отношения к основной проблеме.

— Черт возьми, какое значение для лондонца, погребенного под руинами собственного дома, будет иметь то, что своей гибелью он обязан деятельности человека, а не бога? — раздраженно спросил я.

— Никакого, — ответил Уайт тем же безжизненным голосом. — Но знание этого не может не повлиять на ваш подход к властям.

— Не вижу, каким образом, — возразил я. — К тому же я не понимаю, как в это дело влез человек.

— Я все здесь написал в форме реферата, — апатично сказал Уайт. — Эти землетрясения являются цепной реакцией, вызванной результатами подземных испытаний атомных бомб. Вот что происходит вкратце: в результате как самих взрывов, так и радиоактивности, что в деталях описывает Колстон и чем я не буду вас утруждать, потому что вы из этого ни единого слова не поймете, происходит размягчение земли, аналогичное разложению трупа. Когда процесс достигает определенной стадии, а также когда наличествуют особые условия, эта размягченная земля проваливается под весом верхних слоев, вызывая, таким образом, конвульсивное сотрясение, похожее на землетрясение.

— И это может происходить за многие тысячи километров от места самих взрывов?

— В этом-то все и дело. Из теории неясно, как и почему это происходит — в этой и других областях открытия еще придется провести массу исследований, — но я полагаю, что разрушительная сила, как обычно в таких случаях, избирает путь наименьшего сопротивления. Таким образом, одна область может пострадать, а другую это минует.

— Не знаю, почему я так удивлен, — грустно продолжал он, — и, прямо скажем, шокирован. Для узкой группы физиков, работавшей над этими проблемами, это не явится полной неожиданностью. Естественно, в печати мало что появлялось, но несколько неприсоединившихся стран провели недавно конференцию, обсудившую последствия ядерного оружия. Как выяснилось, в Соединенных Штатах наблюдалось загадочное явление, которое, если проследить его истоки, уходит корнями в последствия ядерных взрывов. Зная это и другое, о чем я не могу говорить, я не мог считать себя неподготовленным. И все же я шокирован и взволнован, по-видимому, сверх ваших ожиданий.

Я молчал.

— Я думаю, мистер Кэртис, это связано с тем, что у меня есть совесть. Меня уже давно мучили проблемы, связанные с «производством» ученых знаний на благо человечества. Особенно мое беспокойство возросло в последние годы. Младенцы-уроды; отравленные растения, животные и люди; фабрики, производящие все новые и новые виды химического и биологического оружия — все это тяжелым грузом давило на меня. Должен ли ученый воздерживаться от новых открытий? Должен ли он принять на себя большую политическую ответственность? И если да, то как? Поле действий обширно и небезопасно. Оно затрагивает щекотливые стороны национальных, международных и коммерческих интересов. А ученые совершенно непривычны к кабинетным интригам. Мы имеем дело с истиной, а не с увертками. — Он покачал головой. — А теперь — это. Теперь мы уже больше не можем доверять земле, по которой ходим. Источником страха и беспокойства становится неделя жары. Единственный луч света на эту темную картину бросает открытие Колстона. Он, по крайней мере, дал нам ключ к проблеме.

Судя по голосу, эта идея его воодушевила.

— Это был великий человек, мистер Кэртис. Явление, описанное им, замечали и другие ученые. Но потребовался человек его таланта, чтобы связать причину и следствие, и человек его силы воли и упорства, чтобы за свой счет работать в течение десяти лет и доказать свою правоту. Мы не можем вернуть его к жизни, мистер Кэртис, но мы можем и должны воздать ему должное. Его надо похоронить в Вестминстерском аббатстве.

— Боюсь, что его могила будет находиться не в столь освященном месте, — сухо заметил я. — Позвольте, я возьму реферат?

Он сложил листки бумаги.

— Не могли бы вы проставить свои инициалы на всех страницах и расписаться на последней? — попросил я, глядя в сторону.

Он без колебаний выполнил мою просьбу.

— Будьте добры, напишите над самой первой строкой: «Я, нижеподписавшийся», ваше имя и титулы, «составил этот реферат теории Колстона по собственноручным записям Колстона».

Понимая причины этой просьбы, он ее тут же выполнил.

— Благодарю вас, — искренне сказал я. — Я более чем благодарен вам, как будет благодарен каждый лондонец, оставшийся в живых после сегодняшнего вечера; потому что не будь вас, он бы погиб.

Уайт неопределенно махнул рукой.

— Вы не подождете меня в кабинете? — добавил я. — Я вас должен попросить еще кое о чем.

Он кивнул и вышел, опечаленный, встревоженный и съежившийся. По моим часам оставалось три часа и сорок пять минут.

Я замер на месте. Вдруг до меня дошел смысл, точнее, политическое значение сказанного Уайтом. Я сидел, словно парализованный. Во мне более не было уверенности в том, что я имею право или обязан что-то делать для спасения Лондона. В разверзшейся пропасти я пытался найти точку опоры. Я смотрел в глаза обнажившемуся передо мной страшному будущему, которое я собирался создать, и безжалостному настоящему, которое было не лучше. И — помоги мне Боже правый — не знал, что выбрать.

Хотя Рэйнхэм и думает наоборот, я не наивен в политике. Я слишком хорошо знаю грязную механику власти, чтобы меня было легко шокировать. Метя не приводят в смятение такие книги, как «Шпион, пришедший с холода», рассказывающие о лояльных гражданах, принесенных в жертву на алтарь политических интриг. Меня не трогают романы типа «Адвокат дьявола», показывающие структуру римской католической церкви. Метя печалят, но не ужасают сцены, описанные в «Жестком море», где капитан английского эсминца топит глубинными бомбами своих соотечественников, пытаясь уничтожить подводную лодку. Такие вещи мне не нравятся, я хочу изменить общества, которые их допускают. У меня есть моральное право выступать за такие перемены вместе со всеми, кто хочет жить в лучшем мире. И у меня есть право противодействовать тем, кто, в силу своей близорукости, стоит у нас на пути. Но одно дело выступать, другое — действовать. Завтрашний день еще не родился; со всех сторон нас обволакивает сегодняшний день со всеми его мерзостями. Я хотел бы видеть, как звериный национализм уступает место международной гармонии, но это не давало мне права предавать мою страну в руки врага. А в этом-то и заключалась суть дела. Все дело Колстона с самого начала пронизывал вопрос о национальной безопасности, а я его игнорировал.

Впервые за этот деть (и за все остальные) я попробовал поставить себя на место Рэйнхэма. Я даже спросил себя: не зря ли я его осуждал? А если он все же государственный деятель? Не был ли он вынужден сделать страшный выбор и принести меньшинство в жертву интересам большинства? Не сказал ли он себе: «Три миллиона англичан могли жить»? Никого нельзя заставлять делать такой выбор, но он только масштабом отличается от тысяч аналогичных решений, принимаемых на войне почти автоматически.

Не ошибаюсь ли я? — спросил я себя. — Допустил бы я, находясь на месте Рэйнхэма, чтобы потрясенный и ужасающий мир узнал, что наши испытания по частям подрывают нашу планету? Не стал бы я тайно, в строжайшей секретности пытаться добиться прекращения подземных испытаний? Не послужило ли открытие Колстона толчком к новому раунду переговоров, проходящих в Женеве и посвященных запрещению испытаний? Если даже я смогу принудить Рэйнхэма действовать, не добьюсь ли я лишь разглашения жизненно важных секретов и распространения по всему миру паники?

Теперь я полагаю, что я был немного не в себе; открытие Уайта надломило меня еще тогда, когда я не придавал ему значения на фоне надвигающейся гибели Лондона. Но вдруг — к счастью, вовремя — паранойя прошла. Я вновь мог ясно рассуждать, и видел, что подобный выбор не стоял перед Рэйнхэмом. А если и стоял, и он действовал, исходя из него, то он еще больший дурак, чем я его считал. На меня отрезвляюще подействовали мои же собственные слова, сказанные ранее: «Предупредить людей можно было, не подрывая национальную безопасность. Рэйнхэм этого не сделал, и по этой причине я его никогда не прощу».

Воспрянув духом, я поднялся и побежал в кабинет. Через десять минут Холт вез нас к резиденции Рэйнхэма. Я отдавал последние распоряжения и готовился к новой схватке. События быстро приближались к развязке.

Глава семнадцатая

— К Рэйнхэму, и как можно быстрее, Джон. Но, ради бога, не попади в лапы регулировщика и ни в кого не врежься.

Мы влились в толчею городского движения и направились на запад. В битком набитой машине прямо за Джоном сидели Уолли Марш, Маргарет, а я был зажат между Уайтом и профессором Ятсом, оказавшимся почти таким же высоким и худым мужчиной, как и я, с крючковатым носом, придававшим ему вид рассерженной птицы.

— Извините меня, если я покажусь бесцеремонным, — обратился я к нему, — но меня поджимает время.

У меня на коленях в папке лежало все досье Колстона: письмо Уотчетта, теория Колстона, перевод Уайта, повествование Холта об Арминстере и два экземпляра документа, отпечатанного Валери для меня. Я раскрыл папку и вынул из нее реферат Уайта и признание Уотчетта.

— Прочтите, пожалуйста, эти бумаги, как можно быстрее. Не утруждайте себя комментариями — я их уже слышал.

Было видно, что Ятса коробил мой тон, но он ничего не сказал и начал читать. За время чтения он издал один странный возглас, но в остальном выполнил мою просьбу.

Теперь Маргарет.

— Мэтти, я вьшужден использовать тебя, чтобы попасть к Рэйнхэму. Проведи меня к нему, как ты это сделала утром, но потом оставь нас наедине. Это должно остаться между нами.

— Хорошо.

— Нам не должны помешать. Я смогу запереть дверь?

— Ключ обычно в замке.

— Прекрасно Следующим был Холт.

— Джои, от тебя требуется обзвонить вечерние газеты, информационные агентства, Би-Би-Си и телевидение из квартиры Маргарет. Скажи им, что говоришь по поручению сэра Гая. Попроси их прислать своих людей прямо туда в… — Я немного подумал. — Скажем, тут же. Если он заупрямится, им, может, придется подождать, но они к этому привыкли. Скажешь им, что Рэйнхэм сделает важное заявление.

— Они на это клюнут? — с сомнением спросила Маргарет.

— Они подумают, что это связано с вопросом о премьер-министре. Не исключено, что некоторые из них уже там. Попроси ребят с телевидения прислать съемочную группу и быть готовыми прервать свои программы для чрезвычайного сообщения. Да! Когда будешь звонить в газеты, будь пай-мальчиком и позвони в «Телеграм». Не хотел бы я лишиться собственной сенсации!

— Я попрошу прислать фотографа. А уж напишу об этом сам, — заявил Холт.

Я повернулся к закончившему чтение профессору Ятсу, который подравнивал дрожащими пальцами листы бумаги.

— Из всех презренных… — начал было он и запнулся, не в силах выбрать подходящие из эпитетов, вертевшихся у него на языке.

— Если вас обуревают такие чувства, то вы, наверное, с чистой совестью подпишете это.

Он прочел подготовленное мною заявление, из которого следовало, что профессор Ятс ознакомился с полным текстом теории Колстона и удостоверил ее научную обоснованность.

— Тут неверно только одно, мистер Кэртис, — заметил Яте. — Эти формулировки не отражают моих чувств. Но я с удовольствием подпишусь.

Подписались также Уолли и Маргарет в качестве свидетелей. Я положил документ обратно в папку. Мы подъезжали к дому. Я сказал: — Выслушайте меня внимательно, пожалуйста. Я хочу, чтобы вы ясно понимали, что я собираюсь делать, или хотя бы попытаться сделать. А также, что вы должны согласиться сделать.

Машина замедлила ход и свернула на боковую улицу.

— Я собираюсь вступить в соглашение с сэром Гаем. Простая сделка: жизни трех миллионов лондонцев в обмен на полное молчание об этих событиях. А это значит абсолютное молчание. Я должен иметь возможность уверить его, что ему не следует опасаться ответного удара по окончании кризиса. Мы, шестеро, и Уотчетт, который будет молчать, — единственные, кто знает всю историю. Я должен абсолютно положиться на ваше благоразумие. Вы ничего не знаете. Какую бы историю ни рассказал общественности Рэйнхэм, вы ее одобрите. Когда он будет принимать панегирики благодарных масс, вы будете хлопать в ладоши вдвое громче остальных.

Они, конечно, согласились, хотя Ятс и сказал:

— При условии, что теория Колстона будет опубликована, а его репутация будет восстановлена.

— Я не могу ставить условия, — ответил я, — но думаю, что Колстону воздадут должное.

— Тогда я, естественно, согласен.

Машина замедлила ход. Уолли, Уайта и Ятса я попросил позаботиться о собственной безопасности. Ученые хотели остаться, считая, что их личное содействие может помочь, но я знал, что оно только помешает. У меня были их подписанные свидетельства, и этого было достаточно.

Через девяносто секунд мы с Маргарет прошли на половину Рэйнхэма. Лондону оставалось жить три часа и десять минут.

Мы были вынуждены тут же изменить сценарий, потому что ключ торчал снаружи.

— Чуть не забыла! — воскликнула Маргарет. — Он с трудом вынимается. Это может вызвать шум. Я войду внутрь, закрою дверь и заговорю его. Когда будешь готов, войдешь.

— А если появится охранник?

— Ты ждешь встречи с ним, а я подготавливаю вашу беседу.

Я кивнул, и Маргарет открыла дверь и вошла. Послышался приглушенный голос Рэйнхэма. Мне не удалось различить слов, но говорил он радостным тоном. Наклонившись над замком, я осторожно потянул ключ. Он не шевельнулся. Меня прошибло холодным потом. Невесело было бы, если бы в этот момент вошел дворецкий и увидел редактора «Телеграм», с глупым видом возившегося с ключом от кабинета Рэйнхэма. Но ничего не произошло, и мне все-таки удалось вытащить ключ. Я взялся за дверную ручку и приоткрыл дверь.

— Итак, моя дорогая, — послышался голос Рэйнхэма, — дело идет к тому, что если не произойдет ничего непредвиденного, выбор падет на меня. Как тебе нравится быть хозяйкой в Номере 10, то есть в резиденции премьер-министра?

— Сожалею, сэр Гай, — сказала Маргарет немного нервным голосом, — но я выхожу замуж за Иэна Кэртиса.

Неплохой знак для моего появления.

— Спасибо, Мэгги, — сказал я, распахивая дверь. Она повернулась и улыбнулась.

— Удачи! — прошептала она, выходя. Я запер дверь.

Моя наглость застала его врасплох, но когда я повернулся к нему, он уже пришел в себя. Его рука лежала на телефоне, а лицо побледнело от ярости.

— Вы уже во второй раз врываетесь в мой кабинет. Я этого не потерплю. Меня сдерживает только мое отношение к Маргарет, но я предупреждаю вас, Кэртис, мое терпение на исходе. Выметайтесь отсюда — или я звоню в полицию.

— Я здесь для деловой беседы, — проигнорировал я угрозу.

— Мне нечего с вами обсуждать. Нечего.

— Это хорошая сделка, Рэйнхэм, — прервал я его. — Мое молчание о деле Колстона в обмен на ваше содействие в эвакуации находящихся в опасности районов Лондона.

— Это ваш последний шанс, Кэртис! — тем же тоном ответил он. — Вы уходите?

Я был потрясен. Не станет же проклятый дурак рисковать разоблачением? Даже в эту секунду я считал его больше мерзавцем, чем дураком.

— У меня есть доказательства, — продолжал я. — Копия полного текста теории Колстона. Уотчетт сознался и выдал вас. Профессор Ятс подписался под тем, что теория Колстона научно обоснована, и это не та теория, которую Уотчетт представил на конференции. Все это завязано в тесный узел. Я предлагаю вам их все в неопубликованном виде и гарантирую молчание немногих людей, знающих всю историю.

Он поднял трубку. Несмотря на потрясение, меня хватило на то, чтобы вырвать у него трубку и положить на соседний столик, до которого он не мог дотянуться. При этом у меня выпала папка, и бумаги вывалились на стол. Но Рэйнхэм даже не смотрел на них. Он глядел только на меня.

— Вы слишком далеко зашли, Кэртис, — наконец обрел он дар речи. — Вы заплатите за это.

— Проклятый дурак! — воскликнул я. — Почему вы меня не слушаете? Я предлагаю вам место премьер-министра!

— Переживу как-нибудь без вашего подарка, — холодно заметил Рэйнхэм.

Он смерил расстояние между нами, как бы прикидывая шансы на побег.

— Вы уничтожили репутацию Колстона! Вы позволили погибнуть девяноста пяти тысячам человек в Арминстере.

— Все так. — За закрытыми дверями и без телефона он был вынужден поддерживать беседу. — У Колстона не было репутации, которую я мог бы разрушить. Я не санкционировал гибель людей в Арминстере, потому что было невозможно предсказать непредсказуемое.

Это было потрясающе.

— Но, ради бога, вы же знаете, что теория Колстона справедлива. Вы ведь читали ее перед тем, как зарезать!

— Не читал. У меня хватает других забот, важнее всякой чуши.

— Чуши? Это не чушь! У меня здесь…

— Это бред, вздор. Всем известно, что землетрясения непредсказуемы. Тем более, в Англии не бывает землетрясений.

— Тогда чем же был Арминстер? — возмутился я. — Или кто-то слишком сильно чихнул и подорвал его?

— Причуда природы, — спокойно парировал Рэйнхэм. — Насколько мне известно, сейсмологи все еще ищут причины.

— Колстон предупреждал о катастрофе заранее.

— Кроме того, Англия расположена вдалеке от пояса землетрясений.

— Но не от землетрясений такого рода, черт побери!

— А, вы об этом слышали? Видите ли, Кэртис, даже если бы Колстон был прав, его бы, наверное, стоило заставить молчать. Не думаю, что было бы целесообразно сообщить миру, что мы не можем больше доверять земле, по которой мы ходим. По счастью, он ошибался, и такой вопрос не встал.

— Но, послушайте, Колстон был-таки прав. У меня есть доказательства. Они лежат у вас под носом. Посмотрите их!

Пока я, второй раз за день, пытался воззвать к его здравому смыслу, он возился с сигарой, явно нервничая.

— Я убежден, что Колстон ошибался.

— Убежден! Как вы можете быть убеждены, когда вы не читали его? Прочтите же сейчас!

— Нет, не хочу! Все это абсурдно. Абсурдно и политически опасно. Я приказал Уотчетту изъять не подлежащие разглашению материалы. Это было все, что я мог сделать. Колстон был вне моей юрисдикции.

— Вы не компетентны судить об обоснованности теории. Вы ведь не ученый. Вы не показали ее ни одному специалисту.

— Зачем? Ее заслушала целая сейсмологическая конференция и сочла чепуховой.

У меня волосы встали дыбом.

— Но это вы превратили ее в чепуху!

— Нет, нет! Она была нонсенсом с самого начала.

— Вы изъяли связующие нити между аргументами!

— Естественно. Не мог же я допустить, чтобы сверхсекретная информация о наших ядерных испытаниях дошла до Москвы и Пекина. — Он выпустил кольца дыма и устало добавил: — Сколько вы еще собираетесь тянуть этот мерзкий фарс?

Я предпринял последнюю попытку.

— Сэр Гай, ради бога, выслушайте меня! Говорю вам, теория Колстона обоснована. У меня есть свидетельство этому, данное ведущим сейсмологом Англии. Из него явствует, что сегодня в восемь часов вечера в Лондоне произойдет землетрясение. Просто прочтите доказательства — это все, о чем я прошу.

— А я прошу вас только об одном — уйти, — ответил Рэйнхэм.

Меня трясло. Я почувствовал физическую боль от разлившейся в животе желчи. Мой мозг был изнурен битьем головой об стену, которой оказалась тупость Рэйнхэма.

— Старый глупец! — вышел я из себя. — Вы не станете слушать. Вы вбили себе в голову, что Колстон сумасшедший, и не сдвинетесь с этого, не станете смотреть доказательства обратного. Вас не прошибешь фактами. И, черт возьми, вы «доказываете» свою точку зрения реакцией ученых на документ, вами же и сфальсифицированный.

В его глазах загорелись злые огоньки.

— Вы поступаете, как расист, который держит негра в нищете, болезнях и страхе, а затем «доказывает», что тот дикарь, когда последний восстает. Как французские колонисты в Алжире, сопротивлявшиеся будущему, пока их не выкинули из истории в крови и мучениях. Вы смотрите через плечо в Золотой Век, который никогда не существовал, а из-за этого мы погибнем.

— Убирайтесь! — побледнел Рэйннхэм.

— О, я ухожу, — сказал я с глубоким вздохом. — И видит бог, когда я с вами покончу, ваше имя будет втоптано в грязь. Читатели «Телеграм» узнают всю эту отвратительную историю. Они со свистом прогонят вас из вашего кресла. — Никогда в жизни я не чувствовал себя таким беспомощным и униженным, и, зажмурившись, я нанес удар в самую болезненную точку:

— И они также узнают, что ваш сын погиб как трус! Сверкая глазами, он вскочил на ноги.

— Вы возьмете свои слова обратно, Кэртис!

— Он погиб в двадцати метрах от своей жены, на террасе отеля. Маргарет спас незнакомец. У меня есть заверенные показания спасенных и спасателей. Я отвечаю за свои слова.

Его губы беззвучно шевелились, а ноздри побелели от ярости. Но на какой-то момент показалось, что я победил. Мне хотелось верить, что забота о сохранении доброго имени семьи перевесит в нем глупость.

— Теперь вы прочтете эти бумаги и станете действовать? Он перевел взгляд на меня.

— Вы жестокий и злой человек, Кэртис. Не понимаю, чем я вызвал такую вашу враждебность по отношению ко мне. Всю свою жизнь я работал ради одной-единственной вещи: ради интересов моей страны. Я хочу восстановления ее былой власти и величия. Разве это недостаточная цель? — Взмахом руки он отмел возможные возражения. — И сегодня, когда, кажется, меня уже должны попросить нести самое ответственное бремя в королевстве, вы пытаетесь уничтожить меня.

Он был невозможен. Он был недоступен для аргументов. Было бы простой тратой времени убеждать его, что я тоже работаю для достижения этой цели, что спор между нами — это спор между мистером Глядящим Назад в Ностальгии и мистером Глядящим Вперед в Надежде. Между Прошлым и Будущим, между Старым и Новым.

Побежденный, я собрал свои бумаги и оставил его предаваться стерильным, опасным, самоубийственным мечтам.

Глава восемнадцатая

Я ощупью вошел в квартиру и рухнул в кресло. Меня подташнивало. Все и так было написано у меня на лице, но я пересказал им содержание разговора. Маргарет хотела броситься к Рэйнхэму, но я удержал ее.

— Его не пронять доводами разума. Это форма сумасшествия или умственная слепота. Она — бич человечества.

— Но что нам теперь делать? — шепотом спросила Маргарет.

Еще до того, как Джон Холт заговорил, я знал ответ; и, зная его, вздрогнул от ужаса.

— Нам остается только одно, и это может сделать единственный человек, — произнес Холт. — Это ты, Иэн. Лондон должен быть оповещен., И ты его оповестишь.

— Нет!

— Да, — твердо сказал Холт.

— О, да, Иэн! Да!

— Они ждут, — продолжал Холт. — Я им сказал, что сэр Гаи выступит перед ними со ступенек дома. Так как он не будет выступать, это должен сделать ты.

— Это единственное решение, — сказала Маргарет.

— Но я недостаточно авторитетен, чтобы выступать! Меня никто не станет слушать.

— Ты заставишь их слушать.

— Я вызову панику!

— Нет, если найдешь правильный подход.

— Но я его не найду! Я не оратор.

— Хорошую историю не нужно хорошо рассказывать. Это слова одного редактора «Телеграм», который не любит красивых фраз.

— Расскажи правду и заклейми дьявола, — вставила Маргарет.

— Заставь людей сдвинуться с места, — заключил Джон Холт.

Я весь вспотел и страшно перетрусил.

— Мы должны попробовать обратиться к Фиггину или Грэм-Лонгу. Даже к Моргану.

— Я выйду на них, — пообещала Маргарет. — Я им обрисую всю ситуацию. Но, как ты сам говорил, это займет время. Ты же можешь дать первый толчок снежному кому.

Я вздрогнул.

— Это твое дело, Иэн. Твоя история. Ты довел ее до логического конца. Ты должен смотреть в лицо фактам. — Холт положил руку мне на плечо. — Это не так страшно, как тебе кажется. Большинство ребят за дверью, ты знаешь.

Я представил себе последствия провала. Увидел станции метро, атакуемые охваченными паникой толпами, кричащих людей, сражающихся за места в автобусах, ошалевших водителей, мчащихся по запруженным улицам. На ноги я встал не очень твердо. Но время поджимало.

— Первым я обращусь к Моргану, — сказал Холт, — потому что он одной ногой на нашей стороне. Пусть он пойдет к комиссару полиции. Затем я возьмусь за политиков.

— Да, — согласился я, мысленно уже находясь снаружи, пытаясь найти слова, чтобы убедить, заставить поверить — и не вызвать панику.

— Мы должны попытаться пройти к входной двери, — сказала Маргарет. — Тебя должны видеть выходящим из дома сэра Гая, а не вылезающим украдкой из-за утла.

— Удачи! — пожелал Холт, набирая уже чей-то номер. Маргарет прошла вперед, чтобы удостовериться в том, что путь свободен, и через несколько минут мы на цыпочках прошли через весь дом. Маргарет распахнула входную дверь. Мне в глаза ударило солнце. Со всех сторон на меня смотрели удивленные и заинтересованные лица. Завращались объективы теле- и фотокамер, берущие меня в фокус. Микрофоны приблизились к моим губам. Черт бы меня взял, если я знал, что собирался сказать!

Неожиданно чей-то голос сказал:

— Большинство из вас знакомы со мной хотя бы мельком, как с редактором газеты «Ивнинг Телеграм».

Боже мой! Это был мой голос! Я слушал себя с громадным интересом.

— Я сегодня весь день работал над ужасной историей. Все документы, относящиеся к ней, здесь, у меня в руках. — Я взмахнул стопкой бумаг. — Они предсказывают Лондону страшную катастрофу и ужасающее число жертв, если мы все сразу же не примем меры.

Я прервался, чтобы передать документы Маргарет.

— Раздай их им для ознакомления, — попросил я ее. Шаг за шагом я пересказал всю эту историю, сжимая и сокращая ее, упоминая ключевые моменты, вскользь упоминая о действующих лицах, выкидывая несущественное. Редко когда мне так помогали навыки, приобретенные на должности помощника редактора, привыкшего сокращать повествование без ущерба для связности и занимательности. И я их увлёк. И, видит бог, заставил поверить! Пока я не кончил, никто не издал ни звука.

Но это было лишь первое и простейшее испытание. Я убеждал людей, привыкших к обработке новостей, проверке данных, принятию быстрых решений и действию в соответствии с ними. Теперь же я должен был обратиться по телевидению непосредственно к потенциальным жертвам. Я должен был сказать им, что самое сердце великого города обречено, и они должны бежать из него, спасая свои жизни. Что еще можно сказать, кроме как «Бросайте все и удирайте отсюда»? А это будет толчком к паническому бегству.

Ребята с телевидения меня подбодрили, что было очень кстати, и я вышел в эфир. Из сказанного мною я помню очень мало, но очевидно — хотя и неясно, как, — что я взял правильный тон. Мое вспотевшее лицо, изможденные черты и выдававший крайнее отчаяние голос убедили зрителей в срочности дела, пока мои слова описывали худшие стороны ожидаемого несчастья. Я не стал объявлять точного часа землетрясения и грубо, как политикан, солгал, заверив их, что власти приводят в действие экстренные планы эвакуации. Я описал с возможно большей точностью границы области, которую охватит землетрясение. И в этот момент, когда я уже подходил к концу, Рэйнхэм попробовал испортить все дело. Из-за угла вынырнула машина. Поняв, в чем дело, я тихо выругался: как министр внутренних дел, Рэйнхэм приказал арестовать меня за нарушение Закона о государственной тайне на основании того, что в мои руки попала секретная информация.

Я ускорил ход своих рассуждений, подхлестываемый временем. Зрители не должны стать свидетелями моего ареста. Это вызвало бы невероятное замешательство и зачеркнуло бы все то, что я смог сделать.

— Те из вас, кто живет или работает в опасном районе, пожалуйста, немедленно покиньте его. Если вы на работе, оставьте ее и уходите. Если вы дома, закройте двери и отправляйтесь в безопасное место. Возьмите минимум одежды и принадлежностей — принимаются меры к тому, чтобы вы были размешены соответствующим образом, где бы ни оказались. — «Ты проклятый лгун, Кэртис», — подумал я. — Владельцы машин, пожалуйста, возьмите с собой пешеходов. Семьи, разделенные обстоятельствами, работой или покупками, пожалуйста, не пытайтесь найти друг друга. Вы только парализуете линии связи и помешаете принятию необходимых мер соответствующими службами. Можете быть уверены, что через несколько часов вы сможете воссоединиться.

Боковым зрением я видел, что время кончалось. Ко мне бежали полицейские.

— Уходите мирно, — сказал я. — Уходите спокойно, в полном порядке. — А затем, почувствовав вдохновение, добавил: — Более того! Уходите как Лондонцы! Идите с песней!

Я подал рукой команду «конец» и вышел из поля зрения операторов. Я только-только уложился. Через десять секунд меня арестовали.

Я не оказал сопротивление. Маргарет хотела поехать со мной, но я понимал, что это бесполезно. И хуже, это вовлекло бы и ее. Я поцеловал ее и попросил позаботиться о том, чтобы самой выбраться вовремя из опасной зоны. Потом меня повели через шумевшую удивленную толпу. Меня привезли в полицейский участок, зарегистрировали и предъявили официальное обвинение, а затем заперли в камере. Во время этих процедур единственными моими словами, кроме сообщавших мое имя и адрес сидевшему за столом сержанту, была повторная просьба о получении разрешения на разговор со старшим инспектором Специальной Службы Морганом.

Когда за мной захлопнулись двери камеры, я разволновался. Смог ли я что-нибудь сделать? Или только ухудшил ситуацию? Где Маргарет? Ее не арестовали; хватило ли у нее здравого смысла последовать моему совету и покинуть центр Лондона? Стала ли полиция разговаривать с Морганом? А если даже и стала, то что он мог сделать? Как дела у Холта? Даже если он и убедил Моргана действовать, то смог ли Морган убедить комиссара полиции? Мог ли Холт побудить действовать остальных министров? Ведь принятие положительного решения политиками — это медленный, болезненный процесс.

Эти и многие другие бесполезные размышления были неизбежной реакцией человека, у которого, с одной стороны, нервы на пределе, а с другой, нет возможности что-либо предпринять. У меня хватило ума понять это и перестать беспокоиться о вещах, для меня не достижимых. Я даже начал смотреть на вещи беспристрастным, чтобы не сказать циничным, взглядом. Это отучит тебя высовываться, Кэртис, говорил я себе. Ты и Колстон, вы оба ждете похорон, каждый в своей могиле, один в грязи какого-то морга, куда его доставили, а другой в тюремной камере. Живой и мертвый, оба готовы к погребению. А может быть, участок и морг переживут даже землетрясение?

«Зек», вот кто я такой», — подумал я, давая другой ход своим мыслям. Заключенный. Помещенный в тюрьму за пропаганду своих убеждений. О, я оказался в хорошей компании. Половина премьер-министров в Британском Содружестве Наций побывали в тюрьмах Еe Величества до того, как их посвятили в рыцари…

Часы у меня отняли вместе с другими валами, и я не мог определить время. Было уже далеко за шесть — возможно, около семи. Я попробовал прикинуть, сколько времени ушло на то, чтобы арестовать меня, привезти сюда, зарегистрировать, и сколько времени я пробыл в камере. Получалось примерно три четверти часа на формальности. Но определить, сколько времени я думал, мне совершенно не удалось.

Как выяснилось впоследствии, смятение началось в десять минут восьмого. Я услышал крики, звуки бегущих ног, лязг и звон металла. Открывались двери камер, раздавались приказания. Стражник открыл и мою дверь.

— Выходите, эй, там! — крикнул он. — И пошевеливайтесь!

— Что происходит?

— Приказано перевести вас куда-то. Выходите! Становитесь в строй!

Воспрянув духом, я присоединился к другим заключенным. Это было организовано. Мы потащились обратно в ту же комнату. Нам вернули вещи. Потом вывели на улицу. У поребрика стоял «черный ворон». Точнее, он полузаехал на тротуар, чтобы освободить место на дороге. Движение машин показалось мне странным, но у меня не было времени понять, чем оно меня удивило. В тот момент, когда из участка вышел сержант, из-за утла выехала Маргарет.

— Мистер Кэртис, — обратился ко мне сержант. — Вы свободны. Как сообщили из Скотланд-Ярда, с вас сняты обвинения. — Он добавил: — Но я вам советую поехать с нами, сэр. Так будет безопаснее.

— Он со мной, сержант, — вмешалась Маргарет. — Пошли, Иэн. Нам придется бежать.

Я удивился, но последовал за ней.

— Куда мы идем?

— В редакцию.

— Как в редакцию? Зачем?! Она же в самом центре опасной зоны.

— Джон вызвал редакционный вертолет.

— Блестящая мысль! — восхитился я. — Разве нельзя найти машину?

— Мы не в ту сторону идем, — ответила Маргарет. — Сейчас на всех улицах Лондона одностороннее движение — от центра.

Теперь я понял, почему движение на улице показалось мне странным: весь транспорт по обеим сторонам улицы ехал в одну сторону.

— Нам еще повезло, — заметила она. — У большинства обитателей этого района есть машины, а у кого нет, тех подвезли, или они сели на автобусы и в метро.

У меня не хватало дыхания, чтобы задать сотни вопросов, готовых сорваться с языка. Меня поразил спокойный, упорядоченный поток машин, ехавших на север. Я почти не замечал свидетельств беспорядка, и лишь несколько — грубости или страха. Один раз из окна проезжавшей машины высунулся человек и крикнул: «Эй, вы, двое! Вам не в ту сторону. Забирайтесь на крышу моей машины». Он не мог остановиться, и Маргарет просто покачала головой, улыбнулась, и мы пошли дальше. Как я заметил, движение было не быстрым, но непрерывным. Я попытался подсчитать среднюю скорость, прикинуть требуемое время и оценить, сколько народу не успеет выбраться. Это было пренеприятнейшее упражнение в устном счете. Я скоро запретил его себе и сосредоточился на том, чтобы выжать из себя все возможное. Но я успел подумать: странные создания люди. Подойди к ним неправильно, и они паникуют, бегут, бесчинствуют, грабят. А подойди к ним правильно — даже в Лондоне и Нью-Йорке в час пик — и они проявят удивительное спокойствие и мужество.

Мы добежали до редакции. На часах было без десяти восемь.

Двери были распахнуты, первый этаж — пуст.

— Мы спасены! — воскликнула Маргарет.

Она бросилась ко мне в объятия, рыдая и целуя меня.

— О, Иэн! Ты был замечателен по телевизору. Я никогда тебя так не любила.

Это проливало бальзам мне на сердце, но сейчас было не до того.

— Как ты меня нашла?

— Морган. Он сумел позвонить Джону. Он сделал для тебя все, что смог. Я сразу же помчалась через Лондон.

Мы поднялись в мою комнату пешком — электричество было отключено, и лифт не работал. Маргарет начала рассказывать все в деталях.

— Джон довольно быстро нашел Моргана, но ты сыграл основную роль. Мистер Фиггис смотрел телевизор, когда до него добрался Джон. На экране был ты. Ты произвел на него громадное впечатление — он связался с комиссаром полиции, армейскими казармами, транспортным управлением, гражданской обороной и всеми остальными в два счета. Фиггис полностью отстранил сэра Гая. Из него выйдет прекрасный премьер-министр.

Я с трудом поднял тяжелую железную дверь, и мы вышли на крышу. На фоне заходящего солнца вырисовывалась фигура Джона Холта.

— Великолепная работа, Иэн! — произнес он.

Я подошел к парапету. Вокруг нашего здания не было ни души. Улицы вокруг нас в пределах видимости были пустынны. До самого собора Святого Павла не было видно ни одного человека.

— Ты слышишь, Иэн? — спросила Маргарет, кладя руку мне на плечо.

Прислушавшись, я уловил за порывами дьявольского ветра обрывки песни.

Маргарет крепко обняла меня и сказала:

— Они уходили с песней…

Тишину разорвал шум винта. Вертолет прилетел с юга с уже привязанной веревочной лестницей. Один за другим мы поднимались в зависшую над нами машину, в безопасность.

Я посмотрел с неба на землю. Оставались минуты. Мое сердце было готово разорваться на части. Это был мой город. Здесь я родился, вырос, создал себе имя в газетном мире. Заходящее солнце покрыло золотой краской шпили, купола и даже бетонные коробки. Древняя река, мерцая, изгибалась в своем вечном течении к океану. Посмотри на это, внимательно посмотри на все это и запомни на всю жизнь, все черное, и серебряное, и серое, и зеленое, и не изменившееся под солнечными лучами темно-голубое и коричневое. Смотри и оплакивай, потому что творцы, создавшие город, ушли навсегда, а дураки приговорили его к смерти.

Мы не могли спасти всех. Никогда не было, да и не будет составлено приблизительного списка погибших. Среди жертв был и сэр Гай Рэйнхэм. От отказался эвакуироваться и ни секунды не колебался в том, что землетрясения не будет. Хотел бы я знать, о чем он думал в те последние страшные минуты, когда Лондон заколебался и рухнул? Может быть, он принял смерть более стоически, оттого, что знал: род Рэйнхэмов не обрывается.

Десятый в роду баронет, мой приемный сын, сейчас, когда я пишу эти строки, играет на лужайке за окнами. Он здоровый и красивый ребенок, прекрасный сын, и я им горжусь. И каждый день я замечаю, что он становится все более похожим на Маргарет.

Агадир, март 1963
Фуэнгирола, Испания, февраль 1967

Эрик Фрэнк Рассел Война с невидимым врагом

Глава 1

Крепче, чем Форт Нокс, мрачнее, чем Алькатраз, неприступней Бастилии, таинственней Кремля — серое здание из алюмоцемента, крепость, в которой всего лишь две бдительно охраняемые двери. Много лет глаза врагов тщетно ищут трещину в этих стенах, слабинку в охране. Нерушимая твердыня — национальный научный центр. Здесь решались судьбы мира, здесь созидалось будущее, его процветание или погибель. Режим секретности вечной повивальной бабкой стоял над колыбелью будущего. И, конечно, прозевал самое главное.

Бессмысленно кидаться на эти стены извне. Но можно взорвать их изнутри…

Несмотря на хитрости и предосторожности, очевидное было упущено. Люди, стоящие высоко на лестнице научного центра, были блестящими специалистами каждый в своей сфере и полные невежды в других областях. Главный бактериолог мог часами рассказывать о новом вирусе и не мог ответить на такой вопрос: сколько спутников имеет Сатурн. Главный баллистик мог быстро нарисовать сложнейшую шую траекторию движения тела, но не мог сказать, к какому классу относится опоссум, — к лошадям, оленям или жирафам. Все предприятие было напичкано высококвалифицированными специалистами, там не было лишь такого, который мог бы заметить и дать оценку признакам, становившимися уже явными.

Например, никто не придавал значения тому факту, что если служащие и смирились с постоянными подслушиваниями, подсматриваниями и периодическими обысками, то большинство из них ненавидели принятую для административного удобства цветовую систему. Цвет стал символом престижа. Служащие желтого отдела считали себя обделенными по сравнению со служащими голубого отдела, хотя и те и другие получали одинаковое жалованье. Человек, работающий за красными дверями, считал себя на голову выше, чем служащий находящийся за белыми. И так далее.

Женщины, которые всегда были ревнивы к чужому благополучию, раздули это еще сильнее. Женщины-служащие и жены работников в своих связях твердо придерживались кастового принципа. Жены работников черного отдела считали себя выше остальных и гордились этим, а жены работников белого отдела очень на это сердились. Сладкая улыбка, воркующий голос и в то же время по-кошачьи показанные когти были нормальной формой приветствия у них.

Такое положение дел было принято всеми и рассматривалось просто как заведенный порядок. Но это был далеко не простой порядок, а прямое доказательство, что в центре работают обычные люди, а не стальные роботы. Отсутствующий специалист — грамотный психолог — мог увидеть это с первого взгляда, даже если бы он и не мог отличить системы навигации ракеты от системы наведения той же ракеты.

Вот в этом-то и была главная слабость. Не в бетоне, граните или стали, не в механизмах или электронных устройствах, не в режиме, не в предосторожностях, не в бюрократии, а просто — во плоти и крови.

Отставка Хаперни принесла больше раздражения, чем тревоги. Он был специалистом по глубокому вакууму. Все, кто его знал, считали его умным, работящим и спокойным, как гипсовая статуя. Насколько было известно, его ничего не беспокоило, кроме работы. То, что он был холостяком, рассматривалось как доказательство преданности делу.

Байтс, начальник отдела, и Лендлер, начальник охраны, вызвали его для собеседования. Они сидели рядом за большим письменным столом, когда Хаперни, шаркая ногами, вошел в кабинет и, мигая, уставился на них сквозь толстые стекла очков. Байтс взял из стопки лист бумаги и положил его перед собой.

— Мистер Хаперни, я только что получил вот это. Ваше заявление об отставке. В чем дело?

— Я хочу уйти, — ответил Хаперни, нервно двигая руками.

— Почему? Вы нашли себе лучшее место где-нибудь еще? Мы должны это знать.

Хаперни начал шаркать ногами. Вид у него был довольно несчастный.

— Нет, я не нашел еще другой работы. Да я и не искал. Пока что нет. Может быть, потом.

— Тогда почему вы решили уйти? — спросил Байте.

— С меня довольно, — сказал Хаперни смущенно и взволнованно.

— Довольно? — скептически переспросил Байтс. — Довольно чего?

— Работы здесь.

— Давайте говорить прямо, — настаивал Байтс. — Мы вас ценим. Вы работаете здесь уже четырнадцать лет. До сих пор вы, казалось, были довольны. Ваша работа считалась первоклассной, и никто никогда не критиковал ее или вас. Если вы будете продолжать в том же духе, вы обеспечите себя до конца своих дней. Вы действительно хотите отказаться от выгодной и интересной работы?

— Да, — подтвердил Хаперни.

— И не имеете ничего лучшего в перспективе? — Именно так.

Откинувшись на спинку стула, Байтс уставился на него и задумался.

— Знаете, что я подумал? Вам стоит показаться врачу.

— Я не хочу, — ответил Хаперни. — Более того, мне это не надо, и я не буду этого делать.

— Врач может просто определить, что вы страдаете неврозом в результате того, что много и упорно работали. Он, может быть, просто порекомендует вам долгий и полный отдых, — настаивал Байтс. — Вы можете тогда взять оплачиваемый отпуск. Поехать куда-нибудь в спокойное местечко, порыбачить и в положенное, время вернуться — такой же блестящий, как миллион долларов.

— Я не интересуюсь рыбалкой.

— Какой же черт вас тогда интересует? Что вы собираетесь делать после того, как уйдете отсюда?

— Поеду куда глаза глядят, попутешествую немного. Мне хочется быть свободным и ехать, куда захочу.

Нахмурившись, вступил Лендлер.

— Вы хотите выехать из страны?

— Не сразу, — ответил Хаперни.

— Вы еще ни разу не запрашивали заграничного паспорта, — продолжал Лендлер. — Я должен предупредить, что вам придется ответить на много нескромных вопросов, если вдруг запросите этот паспорт. Вы были допущены к информации, которая может быть полезна врагу. Правительство не может игнорировать этот факт.

— Вы хотите сказать, что я намереваюсь торговать этой информацией? — спросил Хаперни, слегка покраснев.

— Совсем нет. По крайней мере, не при этих обстоятельствах, — горячо заявил Лендлер. — На данный момент ваша репутация безупречна. Никто не сомневается в вашей преданности. Но…

— Что но?

— Обстоятельства могут измениться. Субъект, который просто ездит по стране, без работы, без каких-либо источников доходов, в конце концов встает перед финансовой проблемой. И тоща он получит свой первый опыт в испытании бедностью. Его убеждения начнут меняться. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Я найду работу когда угодно и где угодно, если мне понадобится.

— Ах так! — вмешался опять Байте, ехидно подняв брови. — Кому это, интересно, пригодится специалист по глубокому вакууму?

— С моей квалификацией я могу и посуду мыть, — отрезал Хаперни. — Если вы не возражаете, я бы хотел решать свои проблемы сам, на свой манер. Это ведь свободная страна, не так ли?

— Мы просто хотим внести ясность, — с угрозой в голосе сказал Лендлер.

Байтс глубоко вздохнул и возразил:

— Если человек настаивает на том, чтобы стать сумасшедшим, то мне его не удержать. Так что я принимаю его отставку и передаю его дело в штаб-квартиру. Если они решат, что вас надо пристрелить до рассвета, то это будет на их совести, — он махнул рукой. — Хорошо, идите, я все сделаю.

Когда Хаперни вышел, Лейдлер сказал:

— Ты заметил его реакцию, когда сказал, что его надо пристрелить до рассвета? Мне она показалась чересчур острой. Может быть, он чего-то боится?

— Иллюзия, — возразил Байтс. — Я думаю, он просто поддался естественному зову природы.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Он просто задержался в сексуальном развитии, а сейчас созрел. Даже в сорок два не поздно заняться тем, чем занимаются в юности. Бьюсь об заклад, что он пустился отсюда во всю прыть, как разгоряченный бык. И так и будет скакать, пока не наткнется на подходящую самку. Тогда он ею воспользуется по прямому назначению, остынет и захочет обратно на свою работу.

— Возможно, ты и прав, — согласился Лендлер, — но я бы на это свои деньги не поставил. Нутром чую, что его что-то беспокоит. Хорошо бы узнать причину.

— Не тот тип, чтобы психовать, — заверил его Байтс. — Никогда таким не был и никогда не будет. Все, что он хочет, это поваляться с кем-нибудь на сене. А против этого нет закона, не так ли?

— Иногда я думаю, что такой закон не мешало бы принять, — многозначительно молвил Лендлер. — Во всяком случае, когда высококвалифицированные специалисты вдруг впадают в лирику, я не могу рассматривать это просто как начало брачного сезона. Здесь могут быть более глубокие причины. Нам надо знать о них.

— И что?

— За ним надо вести наблюдение, до тех пор, пока мы не убедимся, что он не сделает никакого вреда и не намерен это сделать в будущем. Пара агентов из контрразведки потаскается за ним это время. Это, правда, стоит денег.

— Не из твоего же кармана, — заметил Байтс.

— Конечно, нет.

— Так чего волноваться?

Новость об отставке Хаперни растеклась но центру, но обсуждалась как бы между прочим. В столовой Ричард Брансон, металлург из зеленого отдела, упомянул об этом своему сослуживцу Арнольду Бергу. В дальнейшем они будут участниками еще более таинственных событий, но тогда ни один ив них об этом еще и не подозревал.

— Арии, ты слышал, что Хаперни собрался слинять?

— Хм, неужели задержка с результатами но его тематике так его разбила? Или, может, ему где-нибудь предложили большие деньги?

— Нет, — возразил Берг, — он сказал, что устал от режима и хочет какое-то время пожить свободно. В нем просто проснулся цыган.

— Странно, — пробормотал Брансон. — Он никогда не казался мне непоседой. Всегда был таким домоседом, прочным как окала.

— Да, он никогда не производил впечатления бродяги, — согласился Берг. — Но ты же знаешь, недаром говорят: чужая душа — потемки.

— Может, ты и прав. Я сам иногда устаю от этих порядков. Но уж, конечно, не настолько, чтобы бросить хорошую работу.

— Тебе надо содержать жену и двух наследников, — возразил Берг. — У Хаперни — никого, кроме него самого, нет. Он может делать все, что захочет. Если он хочет поменять профессию научного работника на уборщика мусора, я могу пожелать ему только удачи на новом поприще. Кто-то должен для нас и помои убирать, а то мы все в них утонем. Ты об этом не думал?

— Мои мысли заняты более высокими делами, — уклончиво ответил Брансон.

— Твои мысли опустятся, если твои завязни двор будет утопать в помоях, — пообещал Берг.

Проигнорировав последнее замечание, Брансон сказал:

— Хаперни — зануда, но не дурак. У пего блестящая голова, хоти он и тугодум. Если уж он уходит, то это, несомненно, но важной причине, но он достаточно умен, чтобы не афишировать эту причину.

— Например, какую?

— Не знаю. Я могу только догадываться. Может, он нашел себе работу где-нибудь в другом государственном центре, но ему велели держать язык за зубами.

— Может быть. В этом нестабильном мире вое может быть. В один прекрасный день я сам могу исчезнуть и сделать карьеру как стриптизный танцор.

— С таким-то пузом?

— Это может подогреть интерес, — хохотнул Берг, любовно похлопывая себя но животу.

— Ну, пусть будет так, — Брансон помолчал, потом сказал: — Теперь, когда я думаю об этом, мне кажется, что это место становится все более и более гнилым.

— Все, что можно рассматривать как бремя для налогоплательщиков, должно получать время от времени толчок, — пояснил Берт. — Всегда есть кто-нибудь, кто воюет с расходами.

— Я не имею в виду разговоры о новых сокращениях в бюджете. Я думаю о Хаперни.

— Его уход работы не остановит, — заверил его Берг. — Просто небольшие затруднения. Для того, чтобы найти специалиста, надо приложить усилия и потратить время. Количество таких специалистов не безгранично.

— Точно. А мне кажется, что за последнее время такая трата сил и времени происходит все чаше и чаще.

— С чего ты взял? — спросил Берг.

— Я здесь уже восемь лет. За первые шесть лет наши потери были вполне разумными, и их можно было предсказать. Мужики достигали шестидесяти пяти и пользовались своим правом на пенсию. Другие продолжали работать и через какое-то время умирали или заболевали. Несколько молодых загнулись от естественных причин, да и то это были вполне заменяемые работники. И так далее. Как я уже сказал, потери можно было предвидеть.

— Ну?

— А теперь посмотрим на последние два года. Кроме нормального количества ушедших в отставку, переведенных на другую работу, умерших, появились такие, которые исчезли по менее обычным причинам. Например, были Маклайн и Симпсон. Поехали в отпуск на Амазонку и прямо как растворились, никаких следов не нашли до сих пор.

— Это было полтора года тому назад, — согласился Берг. — Бьюсь об заклад, что они давно мертвы. Могло произойти все что угодно: утонули, змеиный укус, лихорадка или просто их живьем съели пираньи.

— Потом был Хакобер. Женился на состоятельной даме, у которой был замок где-то в Аргентине. Поехал туда помочь по хозяйству. Но вряд ли этот очень способный химик мог точно сказать, из какого конца коровы раздается «му».

— Он мог этого и не знать. Но выучил бы из-за любви и денег. Это стоит усилий. Дай мне шанс, я бы сумел.

— Хендерсон, — продолжал Брансон, не обращая внимания на замечание, — та же история, что и с Хаперни. Попросил отставку. Я слышал, что потом его видели где-то на западе, он там заимел промтоварный магазин.

— А я слышал, что как только его там обнаружили, то тут же он исчез опять, — заметил Берг.

— Да, ты напомнил мне о слухах. Так вот, был еще один слух, о Мюллере. Его нашли застреленным. Заключение: смерть от несчастного случая. По слухам это было самоубийство. А ведь Мюллер не имел каких бы то ни было причин лишать себя жизни, и он не был похож на идиота, который небрежно обращается с оружием.

— Ты хочешь сказать, что его убили? — спросил Берг, подняв брови.

— Я хочу сказать, что его смерть была странной, мягко говоря. К этому прибавь случай с Арваньяном, который произошел пару месяцев назад. Свалил свою машину с набережной прямо в воду на глубину сорок футов. Сказали, что он был в обморочном состоянии. Ему тридцать два года, атлетического сложения и прекрасного здоровья. Версия с обмороком не кажется мне слишком убедительной.

— И какое у тебя медицинское звание?

— Никакого, — согласился Брансон.

— Ну, а парень, который выдвинул версию с обмороком, опытный доктор. Я думаю, он знал, что говорил.

— А я и не говорю, что не знал. Я только сказал, что он сделал подходящую догадку, а не поставил диагноз. Но догадка есть догадка, а не диагноз. И это не зависит от того, кто ее выдвинул.

— У тебя есть лучшее предположение?

— Да. Если бы Арваньян был любителем закладывать за воротник и вел бы машину в пьяном виде, то в этом случае все сходится. Но, насколько я знаю, он не был любителем выпить. Не был он и диабетиком. — Брансон задумался на минуту и добавил: — Может, он заснул на рулем?

— Вполне возможно, — согласился Берг, — со мной самим такое произошло много лет назад. Я заснул от долгой монотонной дороги в темноте, от шуршания шин и пляски огней от фар на шоссе. Я зевнул несколько раз и потом — бам! Очнулся на полу с портфелем на голове. Этот случай встряхнул меня на несколько недель, скажу я тебе.

— Арваньян недолго был в пути. Он проехал точно двадцать четыре мили.

— Ну и что? Он мог от переутомления задремать после рабочего дня. Может, он до этого не выспался. Несколько испорченных ночей могут подкосить человека. Он может в таком состоянии уснуть где угодно.

— Ты прав, Арни. Как отец двоих детей я знаю, что это такое. Недосыпание может свалить человека. И это заметно по его работе. — Брансон постучал по столу, подчеркивая свои слова. — По работе Арваньяна этого не было заметно.

— Но…

— Более того, он по всем данным ехал домой. А набережная была в стороне от прямой дороги домой. Он делал крюк в три мили. Зачем? Чтобы попасть туда?

— Понятия не имею.

— И я тоже. Это выглядит, как самоубийство. Вполне возможно, это и не было самоубийством. Никто не знает, что произошло. У меня такое чувство, будто во всем происходящем есть что-то странное. Это все, что я знаю.

— Ты чересчур подозрителен, — заметил Берг. — Тебе бы надо стать частным детективом, и открыть сыскное агентство.

— Слишком беспокойно и никаких гарантий, — ответил Брансон.

Он взглянул на часы и вздохнул:

— Пора вкалывать…

Через два месяца Берг исчез. В течение десяти дней, предшествовавших его исчезновению, Берг был тихим, задумчивым и молчаливым. Брансон, который работал рядом с ним, первые дни относил это просто на счет плохого настроения. Но постепенно он начал беспокоиться и как-то поинтересовался:

— Что-нибудь случилось?

— А?

— Я говорю, у тебя что-нибудь случилось? Ты ходишь нахохлившись, как наседка.

— Я этого не замечал, — возразил Берг.

— Так обрати внимание на это теперь, когда я тебе сказал. Ты хорошо себя чувствуешь?

— Со мной все в порядке, — отмахнулся Берг, — не может же человек постоянно трепаться.

— Про тебя-то уж такого не скажешь.

— Ну вот и нормально. Я говорю, когда мне этого хочется, и молчу, когда хочу.

После этого молчание уже не нарушалось. В последний день от Берга слышали только слова, которые были необходимы но работе. На следующий день он не появился. В обед Брансона вызвали в кабинет Лейдлера. Лейдлер поприветствовал его, нахмурившись, и указал на стул.

— Садитесь. Вы работаете вместе с Бергом, не так ли? — Да.

— Вы с ним в дружеских отношениях?

— В достаточно хороших, но я бы не назвал это дружбой.

— Что вы хотите этим сказать?

— Мы вполне сработались, — ответил Брансон. — Он понимает меня, а я его. Каждый из нас знает, что он полностью может положиться на другого. Вот и все.

— Чисто рабочие отношения?

— Да.

— А вне работы вы не общаетесь?

— Нет, вне работы у нас нет никаких контактов.

— Хм, — Лейдлер был разочарован. — Он сегодня не появился на работе. И никаких объяснений не оставил. Вы не знаете, в чем тут дело?

— Нет. Вчера он ничего не говорил. Может, он болен?

— Нет, — возразил Лейдлер. — У нас нет медицинского сертификата.

— Прошло еще слишком мало времени. Бели сертификат послали сегодня, то вы сможете получить его только завтра.

— Он мог позвонить, — настаивал Лейдлер. — Знает же, как пользоваться телефоном. Он уже вполне взрослый для этого. И даже если он где-нибудь прикован к постели, то мог попросить кого-нибудь позвонить там.

— Может быть, его привезли в больницу в таком состоянии, что он не мог говорить, — предположил Брансон. — Такое иногда случается. Во всяком случае, телефон работает в оба конца. Если бы вы сами позвонили ему…

— Гениальная идея! Это делает вам честь, — огрызнулся Лейдлер раздраженно. — Мы звонили ему два часа назад. Никто не подходит. Затем позвонили соседу. Сосед поднялся и несколько минут колотил в дверь. Никакого ответа. Сосед нашел хозяина, и они открыли дверь запасным ключом. Осмотрели дом. Никого. Квартира в обычном состоянии, ничего необычного они не заметили. Хозяин не знает, когда Берг вышел из дому и, кстати говоря, приезжал ли он вчера вечером домой, тоже не знает. — Лейдлер потер подбородок, немного подумал, потом продолжил: — Берг разведен. Вы не знаете, у него есть какая-нибудь знакомая?

Брансон задумался:

— Случайно он упоминал о девушке, с которой встречался и которая ему нравилась. Он упоминал о ней четыре или пять раз. Но мне кажется, это все не настолько серьезно. Просто развлечение. В отношении к женщинам он напоминал замороженную рыбу, и они это чувствовали, по крайней мере, большинство из них, и платили ему тем же.

— В таком случае не похоже, чтобы он проспал в каком-нибудь любовном гнездышке, — вздохнул Лейдлер, потом добавил, — если только он не восстановил отношения со своей прежней женой.

— Сомневаюсь.

— Он говорил о ней в последнее время?

— Нет. Я думаю, что он вообще не вспоминал о ней. По его словам, они были совершенно несовместимы, но выяснили это только после свадьбы. Ей нужна была страсть, а ему — покой. Она называла это интеллектуальным мучением и выбросила его за борт. Через несколько лет она вышла замуж снова.

— В его личном деле сказано, что у него нет детей, а ближайшим родственником является его мать. Ей восемьдесят лет.

— Может, с ней плохо, и он помчался к ней? — предположил Брансон.

— Как мы уже говорили, у него был целый день, чтобы позвонить нам. А он не позвонил. Более того, с его матерью все в порядке. Мы проверили это совсем недавно.

— Тогда ничем не могу помочь.

— Нет, можете, — возразил Лейдлер. — Последний вопрос. Есть еще кто-нибудь в центре, кто мог бы быть хорошо информирован о личных делах Берга? Кто-нибудь, кто разделяет его вкусы и хобби? Кто-нибудь, кто может с ним проводить выходные дни?

— Никого из таких людей я не знаю. Берг не был замкнутым, но и общительным его не назовешь. Полное ощущение, что после работы он вполне удовлетворен своей собственной компанией. Я всегда на него смотрел как на очень самодовольного индивидуума.

— Ну, если завтра он появится на работе с улыбкой во всю рожу» то ему понадобятся все его самодовольство, так как он тут же попадет на ковер за прогул без уважительной причины и без предупреждения. Это против правил и заставляет нас волноваться. Правила созданы не для того, чтобы их нарушать. А мы не любим волноваться, — закончил Лейдлер с нотками раздражения и властности в голосе. — Если он появится или вы услышите о нем что-нибудь из каких-либо источников, ваш долг немедленно сообщить нам.

— Я обязательно так и сделаю, — пообещал Брансон.

Покинув кабинет Лейдлера и отправившись в свой зеленый отдел, Брансон все время думал о происшедшем. Может быть, ему следовало рассказать Лейдлеру о недавнем разговоре или о подозрениях Берга? Но что это даст? Он не может ничего этого объяснить. А может, следовало рассказать о недавней грубости Берга? Может быть, он просто, сам того не желая, оскорбил Берга? Но Берг не похож на человека, который долго носит в себе обиду. И еще меньше он похож на человека, который будет отсиживаться в укромном местечке, как обиженный ребенок.

Обдумывая и взвешивая все это, он вспомнил замечание Берга несколько месяцев тому назад: «В один прекрасный день я сам, может быть, исчезну и сделаю карьеру стриптизного танцора». Что это — простая шутка, или здесь скрыт какой-то смысл? И если в этом есть смысл, то что Берг подразумевал под «стриптизным танцором»? Все это были вопросы без ответов.

— Да Бог с ним, — подумал про себя Брансон, — у меня довольно своих собственных проблем. Во всяком случае, он наверняка завтра появится с какой-нибудь уважительной причиной.

Но Берг не появился ни завтра, ни послезавтра. Он исчез навсегда.

Глава 2

В следующие три месяца пропали еще три высококвалифицированных специалиста при обстоятельствах, которые могли и должны были вызвать тревогу, но не вызвали. Один, так же, как Берг, просто исчез в неизвестном направлении, очевидно, следуя своей прихоти. Два других ушли официально, сославшись на малоубедительные обстоятельства, которые только усилили гнев Байтса и Леидлера. Последний решил, что в связи с этим надо что-то делать. В свободной стране каждый может оставить свою работу и искать другую без того, чтобы его арестовывали за недостаточную откровенность или заставили сделать лоботомию! Потом пришла очередь Ричарда Брансона. Мир начал для него распадаться в пятницу, тринадцатого. До этого дня он жил в приятном удобном мире, не обращая внимания на некоторые недостатки. В нем были досадные случайности, рутина, скука и соперничество, страх и тысяча разных других неприятностей, которые переживает каждый человек. Но жизнь надо прожить. Жизнь полна мелочей, которые мы принимаем как должное и почти не замечаем их, пока они не исчезнут.

Каждое утро в восемь десять отходил поезд. Те же лица, тот же шелест разворачиваемых газет и тот же гул голосов при разговоре. Или вечерняя дорога домой вдоль обсаженной деревьями аллеи, где всегда можно встретить какого-нибудь соседа, чистящего машину или подстригающего газон на лужайке. Щенок, прыгающий вокруг тебя перед твоим крыльцом. Улыбающееся, раскрасневшееся от кухонной жары лицо Дороти, приглашающей тебя в дом, когда двое детей виснут у тебя на руках и просят сделать для них что-то смешное и веселое.

Вот это и есть малюсенькие, но ценные крупицы, из которых и состоит обычный день; и вот разом они потеряли свою ценность, утратили реальный смысл, оставив его в ужасном умственном одиночестве.

Все началось с нескольких случайных слов… Брансон возвращался домой в холодный предзимний вечер. Клубы тумана плавали в густых сумерках. Как всегда, он должен был пересесть с поезда на поезд, и для этого ему надо было двенадцать минут подождать на платформе. Следуя своей обычной привычке, он прошел в буфет, чтобы выпить за это время кофе. Он сел на стул за стойкой с правой стороны и сделал заказ, который делал уже бесчисленное количество раз:

— Черный кофе, пожалуйста.

Рядом с ним сидели два человека, вертели в руках чашечки с кофе и вели несвязную беседу.

Они выглядели, как ночные шоферы — «дальнобойщики», собирающиеся вскоре приступить к своим обязанностям. Один из них говорил со странным непонятным акцентом, который Брансон не смог определить.

— Шансы пятьдесят на пятьдесят, — сказал тот, что говорил с акцентом. — Даже если это было сделано вчера. Полиция никогда не раскрывает более половины убийств. Они сами в этом признаются.

— Не знаю, — возразил другой. — Цифры могут врать. Например, сколько раз они прихватывали кого-нибудь, кто совершил более одного преступления, к примеру, дюжину?

— Что ты этим хочешь сказать?

— Давай разберемся, как все происходит на самом деле.

Никого не наказали за убийство: это будет начальный факт. Парня, допустим, приговорили к смерти совсем за другие грехи. Но они знают, что он убийца, а доказать этого не могут. А должны доказать, иначе им его не прихватить.

— Ну?

— Но он, возможно, замешан в нескольких других убийствах, о которых они не знают или не могут их доказать. Все эти убийства остаются нераскрытыми. Но что толку, если они и сумеют их на него повесить? Никакого! Они же не могут казнить его несколько раз. Когда-то он ответит за свое убийство. Но не за все сразу. Он заплатит за определенное преступление, которое они раскрыли, — говоривший задумчиво отхлебнул кофе. — Этот факт никогда не публиковался и никогда о нем не скажут. Но если бы он был обнаружен, то мы бы увидели, что шанс для убийцы остаться безнаказанным — это двадцать из ста.

— Пусть будет так, — согласился тот, что говорил с акцентом. — Но как они утверждают, это было совершено лет двадцать назад, что дает преступнику кое-какую фору.

— А как ты оказался в этом замешан?

— Я же говорил тебе. Вода подмыла то большое дерево. Оно очень низко склонилось над дорогой. Заставило меня даже пригнуть голову, когда я проезжал мимо. Через несколько миль я встретил патрульную полицейскую машину. Я остановил ее и предупредил их о том, что пятьдесят тонн готовы перекрыть дорогу. Они поехали туда посмотреть.

— А потом?

— Затем полицейский пришел в контору и спросил меня. Он сказал, что дерево спилили и увезли, а вот под корнями нашли человеческие кости, принадлежавшие женщине, убитой около двадцати лег назад. Что они ждут какого-то эксперта, который осмотрит эти кости, — говорящий отхлебнул кофе, посмотрел, нахмурившись, на стену и продолжил. — Он сказал, что у нее пробит череп. При этом он уставился на меня, как будто я и есть тот кадр, которого они ищут. Он спросил меня, сколько лет я езжу по этой дороге и не видел ли я там кого-нибудь или что-нибудь подозрительное.

— И ты ему ничего не сказал, — усмехнулся второй собеседник.

— А я ничего и не мог ему сказать. Он записал мой адрес, на случай, если я им еще понадоблюсь. Может быть, они теперь будут за мной следить, когда я буду проезжать через Бельстон. Это все, что я получил за заботу об обществе.

Бельстон!

Бельстон!

Человек, слышавший все это и сидевший с другой стороны прилавка, уставился в свою чашечку кофе. Чашка опустилась вместе с рукой, как будто из руки внезапно утекла вся сила. Бельстон! Чашечка чуть не упала. Он не дал ей упасть, только собрав всю свою силу, поставил ее аккуратно на блюдечко, затем соскользнул со стула и медленно вышел. Шоферы не заметили, как он удалился. Он шел медленно, коленки дрожали, по спине пробегал колодок, голова кружилась.

«Ричард Брансон, высококвалифицированный металлург, государственный служащий. Мне доверяет мое начальство. Уважают друзья и коллеги. Меня любит моя жена, дети и даже щенок. Прежде чем меня поставили на секретную работу, меня проверяли люди, специально обученные этому. Мое дело чистое. Моя репутация безупречна. На мне нет ни одного пятна.

Нет пятна?

Боже, почему мертвые встают из могил и вмешиваются в дела других? Почему они не лежат в своих могилах и не дают живым жить в мире и покое?»

Он стоял и пустыми глазами смотрел на подходящий поезд, которого он до этого ждал, и сейчас не осознавал его приближения. Ноги сами внесли его в вагон, в котором он обычно ездил. Он шел как слепой. Он непонимающе огляделся, сел на свое обычное место, и все это как во сне, не понимая, что он делает.

«Почему я убил Элайн?»

Вагон был, как всегда, полон. Рядом с ним и вокруг него сидели все те же люди. Он приветствовал их при входе обычным кивком головы, и они были готовы, как всегда, поболтать с ним о пустяках.

Человек, сидевший против него, Фамилоу, свернул свою вечернюю газету, пихнул ее в карма», откашлялся и сказал:

— Сегодня был прекрасный день, я думаю, вы со мной согласитесь. За последнее время погода компенсирует нам… — он осекся и продолжил уже громче: — Вы плохо себя чувствуете, Брансон?

— Я? — Брансон заметно вздрогнул. — Нет, все в порядке.

— Вы плохо выгляните, — сообщил Фамилоу. — Вы такой бледный, как будто вас побелили. — Он наклонился в сторону и, хихикнув, легонько толкнул локтем Коннелли, человека, сидящего рядом с ним. — Слышишь, что говорю: Брансон такой бледный, как будто его побелили.

— Да, он выглядит плоховато, — согласился Коннелли, не собираясь восхищаться чужим остроумием. Он отодвинул в сторону свои колени. — Не споткнись о мои ноги.

— Все нормально. Со мной все в порядке, — слова прозвучали как-то ненатурально.

Почему я убил Элайн? Фамилоу оставил его в покое и начал жаловаться то на жуликов-жокеев, то на падение деловой активности.

Все это время он смотрел на Брансона своими бесцветными, слегка вытаращенными глазами. Казалось, что он все время ожидает, что произойдет нечто неприятное, Коннелли тоже ожидал чего-то, правда, не в таком явном виде. У них был вид людей, которые не по своей воле были вызваны оказать первую помощь человеку, катающемуся в припадке по полу.

Поезд продолжал громыхать колесами по рельсам, разговор заглох, и все трое сидели, чувствуя себя не в своей тарелке. Никто не пытался возобновить беседу. Наконец за окном показалась полоса огней, и поезд остановился. В туманной темноте на платформе послышались голоса. Кто-то в голове поезда с грохотом вез сундук. Коннелли и Фамилоу не отрывали пристальных взглядов от Брансона, который, похоже, совершенно не замечал их внимания.

В конце концов Фамилоу наклонился и похлопал Брансона по коленке:

— Если вы, конечно, не проехали, то это ваша станция.

— Да? — Брансон недоверчиво посмотрел на него. Он приподнял занавеску и уставился в окно.

— Действительно! — он схватил свой портфель и ринулся в проход. — Должно быть, я просто задремал.

Когда он выходил из вагона, то услышал, как Коннелли сказал:

— Задремал с кошмарами, наверное.

Затем Брансон оказался на платформе, наблюдая, как отходит поезд. Ярко освещенные вагоны один за другим проезжали мимо него. Он мог видеть в окнах пассажиров, которые болтали между собой, читали газеты или покачивались в полудреме. Ни у кого из них не было настоящих причин для волнения. Их головы были заняты вполне тривиальными мыслями. Что им подадут сегодня вечером на стол? Чувствовали желание провести вечер перед телевизором и задумывались, хочет ли Мабл тоже провести вечер дома или же лучше куда-нибудь сходить. Они были ленивы и благодушны, каким был и он сам по дороге домой до сегодняшнего дня.

Но сейчас началась охота, и дичью на этой охоте был Брансон. Стоя один, если не считать этих проезжающих вагонов, он испытывал настоящий страх преследования. Это было не какое-нибудь ощущение приключения, если так можно сказать. Это было разбивающее сердце, расстраивающее мысли психическое состояние, которое он никогда не испытывал. И в конце этого бега на длинную дистанцию стоял приз — для побежденного электрический стул. Он мог представить со всей отчетливостью этот стул, и это видение вызывало в нем головокружение.

Он не мог избежать этих мыслей и в то же время не мог ничего придумать. Выйдя со станции, пройдя по улице и завернув за угол, он продолжал идти, совершенно не представляя себе, где он. Автопилот, который находился у него в голове, взял управление на себя и вел его домой по хорошо известному маршруту. Он видел ярко освещенные окна соседей. Раньше эти огни наводили на мысли о жизни, протекающей повсюду, теперь он смотрел на них как на просто огни, потому что мысля его были о смерти. Кости под корнями, которые должны были остаться там до тех пор, пока не пройдет столько времени, что связать эти кости с настоящим будет невозможно. В этой цепи случайностей, казалось, есть какое-то дьявольское упрямство, которое хотело уличить виновного. Из миллиона деревьев только одно, вполне определенное, должно было наклониться и тем начать окоту на человека.

Навстречу ему попался маленький Джимми Лендстром, таща за веревку игрушечный грузовик ярко-красного цвета.

— Здравствуйте, мистер Брансон, — крикнул он.

— Здравствуйте, — машинально ответил Брансон, забыв прибавить «Джимми», как он всегда делал.

Он пошел дольше механически, будто робот.

Пару месяцев назад он заполнял однообразные часы какого-то путешествия чтением одного из сенсационных журнальчиков о преступлениях. Кто-то забыл этот журнальчик на сиденье в поезде, и Брансон подобрал его, из любопытства начав перелистывать. Одна из правдивых историй в журнале рассказывала, как собака во время прогулки выкопала кости руки с золотым кольцом на пальце, всего лишь с золотым кольцом. И отталкиваясь от этой малюсенькой детали, шаг за шагом, они проследовали по всей линии, задавая вопросы, пока вся паутина лжи не легла перед ними. Шериф и его помощники, адвокаты и детективы разъезжали по всему свету и собирали, складывали кусочки мозаики в течение Двух лет. И вдруг стала видна вся картина во всей своей неприглядности, и человек пошел на электрический стул через четырнадцать лет после совершения преступления.

А теперь вот это. Где-то недалеко находится большая контора, в которой работают криминологи, и они уже изучают жертву: определяют примерную дату убийства, пол, вес, рост и множество других деталей, которые понятны только специалистам. Распутывание паутины лжи началось, а окончание этой процедуры зависит только от времени.

Его пульс участился от таких мыслей. «Когда настанет конец? Дома, на работе или, может быть, вот как сейчас, по дороге домой или на работу? Возможно, дома», — этого он боялся больше всего. В своем мозгу, возбужденном происходящим, он легко мог представить себе эту сцену. Дороти пойдет, откроет дверь и впустит двух или больше суровых мужчин с грубыми лицами и будет стоять с широко раскрытыми глазами, пока один из них будет говорить.

— Ричард Брансон? Мы из полиции. У нас есть ордер на ваш арест, и мы должны вас предупредить, что все, вами сказанное, может…

Визг Дороти. Дети плачут и пытаются выставить полицию за дверь. Щенок повизгивает от симпатии к нему и ищет укромное местечко. А полиция уведет его, ежи пойдут рядом, с обеих сторон от него, чтобы он не убежал. Поведут его от Дороти, от детей, от щенка, от дома, от всего, что для, него так дорого. И это навсегда, навсегда, навсегда.

Его прошиб холодный пот, несмотря на ветреный вечер, когда он обнаружил, что прошел собственный дом. Развернувшись на одном каблуке, он вернулся, поднялся на крыльцо и как пьяный начал беспорядочно шарить в карманах в поисках ключа.

Как только он вошел в дом, дети с визгом бросились к нему и начали на него прыгать. Каждый визг казался ему особенно пронзительным и ударял по нервам, такого он еще никогда не испытывал. Щенок повизгивал и крутился у него под ногами, заставляя его постоянно спотыкаться. Ему потребовалось собрать всю свою волю, чтобы не реагировать на визг и водворить на лицо фальшивую улыбку. Он погладил две растрепанные головки, похлопал по двум мягким щечкам, осторожно переступил через щенка и, сняв пальто и шляпу, повесил их на вешалку.

Дети сразу заметили: что-то не в порядке. Они замолчали, отошли в сторону и мрячно наблюдали за ним, зная, что у него какие-то неприятности. Он попытался развеселить их, но теперь ему это уже не удалось. В свою очередь, они не сделали ничего, что мотло бы его успокоить. Даже сам их вид как бы говориш о том, что они знают о его страшной тайне.

Из кухни послышался голос Дороти:

— Это ты, дорогой? Ну, как прошел день?

— Беспокойно, — признался он.

Он прошел на кухню, поцеловал ее и на какое-то время поддался слабости. Он обвял ее чуть-чуть слишком сильно и держал ее в руках чуть-чуть слишком долго, как будто хотел сказать, что никогда с ней не расстанется.

Она немного отодвинулась от него, внимательно посмотрела, и ее изогнутые брони нахмурились.

— Что-нибудь серьезное, Рич?

— Что серьезное?

— То, что у тебя в голове.

— Нет, меня ничего не тревожит, — соврал он, — просто сложности на работе. Со всеми этими проблемами сойдешь с ума, но за это мне и платят деньги.

— Ну, — сказала она с сомнением, — постарайся не поддаваться этому. Дом — это то место, куда люди укорят от всего этого.

— Знаю, — согласился он, — но от проблем не так просто избавиться. Может, некоторые и могут отбросить их сразу же после выхода из лаборатории, но у меня так не получается. Даже дома мне надо еще около получаса, чтобы от них избавиться.

— Но тебе за такую переработку не платят.

— Мне и так платят достаточно.

— Ты этого заслуживаешь, — сказала она убежденно, — лучшие головы заслуживают лучшей платы.

Он похлопал ее по щеке.

— Они это знают, милая ты моя. Но на свете есть куда лучшее головы, чем моя.

— Ерунда, — ответила она, ставя под миксер мяску. — У тебя появимся комплекс неполноценности. Ты меня просто удивляешь!

— Нет, — возразил он. — Хорошая голова достаточно хороша, чтобы увидеть еще более хорошую голову. В институте есть такие, которые достойны широкий известности, поверь уж мне. Умные люди, Дороти, очень умные. Хотел бы я быть таким же компетентным, как они.

— Ничего, если ты еще не такой, то скоро обязательно будешь таким, — заверила Дороти.

— Надеюсь.

Он задумался. Будешь, сказала она. Будущее время. Это имело смысл еще вчера, но не сегодня. Его будущее было отобрано чужими руками, медленно, по кусочку, частичка за частичкой. До того дня, рано или поздно…

— Ты какой-то вялый сегодня. Голоден?

— Не очень.

— Обед будет готов через несколько минут.

— Хорошо, дорогая. Я как раз за это время помоюсь. По дороге в ванную он стянул с себя рубашку и начал мыться, как будто таким образом хотел смыть черные мысли. Его мутило, каждый раз, как он наклонялся над раковиной, его слегка качало в стороны. Поспешно вошла Дороти.

— Я забыла тебе сказать, там есть сухое и теплое полотенце… Ой, Рич, ты где-то рассадил себе руку.

— Знаю, — он взял из ее рук полотенце и начал промокать себе шею и грудь, потом согнул руку, чтобы посмотреть на ссадину на локте. Локоть побаливал. — Упал на ступеньках в Браншгане сегодня утром. Разбил локоть и ударялся затылком.

Она ощупала его затылок, запустив свои тонкие пальцы ему в волосы.

— Да, там здоровая шишка.

— И не говори. Очень больно, когда до нее дотрагиваешься.

— Рич, ты так можешь сломать себе шею. Там очень крутые ступеньки. Как же это случилось?

— Сам не знаю. — Он кончил вытираться и взял рубашку. — Я спускался по ним так же, как и тысячу раз до этого. И вдруг нырнул прямо вниз. И не поскользнулся, и ни за что не зацепился. Не помню, чтобы плохо себя чувствовал, головокружение там или еще что. Просто взял и нелетел вниз, прямо лицом на землю. Навстречу поднимались два парня, они увидели, как я пошатнулся, кинулись ко мне и сумели подхватить. Я думаю, если бы не они, все было бы гораздо хуже.

— Ну, а потом?

— Я, видимо, вырубился на какое-то время, потому что, хлопал меня по щеке и спрашивал: «С вами все в порядке, мистер?» Я с трудом поднялся, ноги у меня дрожали, и пошел дальше. Надо сказать, я чувствовал себя очень глупо.

— Ты сходил к доктору?

— Нет. Не было каких-либо оснований. Пара синяков и все. Я не привык бегать к докторам каждый раз, как ударюсь или поцарапаюсь.

Она озабоченно оглядела его.

— Но, Рич, если с тобой случился такой обморок, то значит, что-то не в порядке и…

— Со мной все в порядке. Я настолько здоров, что вполне могу упасть с Большого Каньона и потом запрыгнуть туда обратно. Не надо беспокоиться о какой-то ссадине и шишке. Дети, пока не повзрослеют, получают их постоянно, — он взял воротничок и галстук и начал их надевать. — Я просто о чем-нибудь задумался или оступился, что-нибудь подобное. Это научит меня смотреть, куда я иду. Давай забудем об этом. Хорошо?

— И все равно, я… — ее голос вдруг затих, на лице появилась озадаченность. — Что-то горит, — вскрикнула она и бросилась на кухню.

Он внимательно осмотрел себя в зеркале, пока завязывал галстук. Вытянутое аскетическое лицо, тонкие губы, довольно темные глаза, темные волосы. Маленький белый шрам на левом виске. Хорошо выбрит, хорошо одет. Через сколько времени они составят это описание его наружности? Как долго до того момента, когда какой-нибудь писака, без галстука, постоянно жующий сигареты, напишет о нем статью с броским названием вроде: «Фанатик-убийца из Купер-крик!»?

То лицо, что смотрело на него из зеркала, никак не походило на лицо убийцы. Слишком интеллигентное. Но его вполне можно изменить, особенно на фотографии с глазами, уставленными в камеру и с полицейским номером, висящим на шее. Каждый может выглядеть убийцей при таких обстоятельствах, особенно, когда глаза устали от яркого света и сам валишься с йог от бессонной ночи, проведенной на допросе.

— Обед готов!

— Иду, — отозвался он.

Ему совершенно не хотелось есть, но надо было пройти через всю эту процедуру обеда — отказ от пищи мог вызвать еще больше нежелательных вопросов. Ему пришлось есть через силу.

Перед смертью не надышишься. Смешно!

Когда человек видит свой конец, ему должно быть не до еды.

Он прошел мимо охраны как всегда, в девять утра. Кивнул охранникам всех трех отрядов, переминаясь, подождал у каждой двери. По инструкции охранники должны были спросить его пропуск и изучать его несколько минут, несмотря на то, что хорошо знают его. Но это правило перестало быть строгим после того, как Кейн изорвался, когда его шурин спросил у него пропуск в семнадцатый раз за день. Теперь охранники лишь кивали знакомым и бросались на тщательную проверку только к незнакомым для них лицам.

В раздевалке он снял пальто и шляпу и повесил их в металлический шкафчик, потом натянул на себя рабочий халат темно-зеленого цвета с металлической круглой бляхой на груди. Затем прошел по коридорам мимо еще нескольких охранников и отворил темно-зеленые двери. Дальше миновал хорошо оборудованную лабораторию и, наконец, дошел до большого помещения в глубине. Помещение по своим раз — мерям напоминало авиационный ангар. Кейн и Портер были уже там, они водили карандашами по чертежу, разложенному на скамейке, обсуждая что-то в устройстве, стоящем в центре зала.

Блестящий металлический объект напоминал нечто среднее между автомобильным двигателем и длинноствольной зениткой. Но его вид не мог никого обмануть. Любой грамотный специалист-баллистик после краткого изучения мог понять назначение этого устройства. Ряд маленьких ракет, стоящих у основания устройства, выдавал его предназначение с головой: снаряды без гильз.

Кейн прекратил ворчать на Портера и повернулся к Брансону:

— Ну, вот еще един непризнанный гений, — сказал он. — Да будет вам известно: мы пришли наконец к решению проблемы.

— И какое же это решение? — спросил Брансон.

— Или же корпусы ракет должны быть направляющие, или же их надо делать из сплава, опадающего минимальное трение, — улыбнулся Кейн. — Как специалисту в области сплавов теперь тебе и карты в руки. Так что давай, дерзай!

— Очень хорошо. Сделаю, если, конечно, смогу.

— Но нам надо обскакать Хиндельмана, — заметил Портер, — если они смогут стабилизировать полет снарядов самостоятельно, то это можно просто выбросить, — он махнул рукой в сторону установки. — Ракеты будут управляемыми, и тогда нужна всего лишь стартовая установка, чтобы получилась гигантская базука.

— Я не специалист во взрывчатых веществах, но не понимаю, чем этот способ лучше нашего, — заметил Кейи. — Впрочем, и его надо попробовать. — Он четыре раза обошел вокруг установки. — Эта штука — жертва собственной эффективности. Нам надо найти какой-то способ, чтобы устранить все недостатки и сохранить достоинства. И что бы мне в свое время не заняться литературой, тогда бы у меня была сейчас такая легкая жизнь.

— Установка должна быть многоствольной, — сказал Портер.

— Это значит признать поражение. А я не хочу признавать поражение. Да и ты, думаю, тоже. Нет, сдаваться нельзя. Я строил эту штуку. Это — моя жизнь. Это — моя любовь. И пусть идут к чертям все критики. — Он заметил сочувствие в плазах Брансона. — Вот ты бы выбросил предмет своей любви только из-за того, что он приносит тебе много хлопот?

Когда Кейн увидел, что Брансон при этих словах побледнел и, не отвечая, отошел в сторону, то спросил Портера удивленно:

— Я что-нибудь не так сказал? Черт побери, я так и не понял, то ли он хочет броситься на меня, то ли выброситься в окно. Я никогда таким его не видел.

Портер уставился на дверь, через которую вышел Брансон, и заметил:

— Ты, наверное, наступил на его любимую мозоль…

— Какую мозоль? Я только сказал…

— Я слышал, что ты сказал. Я слышал тебя прекрасно. Очевидно, это для него что-то значит, что-то очень важное. Может, у него дома неприятности. Может, они поругались с женой, и сгоряча он пожелал ей смерти?

— Рич никогда такого не сделает. Я его очень хорошо знаю. Он не такой, чтобы поддаться эмоциям, даже дома.

— Может, его жена? Некоторые женщины могут впасть в истерику из-за любого пустяка. Может, жена довела его до того, что ему свет не мил?

— Я думаю, он в таких случаях просто умолкнет и не будет подливать масла в огонь. В последний раз на курорте он просто собрал чемодан и уехал.

— Да, я тоже так думаю о нем, — согласился Портер. — Но мы можем и ошибаться. Никто не в состоянии сказать, что можно ожидать от человека в критической ситуации. Здоровенный, сильный мужчина начинает как страус зарывать голову в песок, в то время как хилый мужичонка совершает героические подвиги.

— Да Бог с ним, — сказал терпеливо Кейн. — Пусть сам решает свои проблемы, а нам хоть бы наполовину сократить свои собственные.

И вернувшись к чертежам на скамейке, они снова принялись обсуждать орудие.

Глава 3

Брансон вышел с работы в пять, кивком попрощался с охранниками и направился домой. День был очень неудачным, самым неудачным из тех, что он мог вспомнить. Все получалось не так, как хотелось. Казалось, что весь день он оглядывался в страхе через плечо, отгоняя ужас перед будущим, и пытался сосредоточиться на работе.

Способность сосредоточиваться на своей работе — главная черта любого ученого. А как человек может решать научные задачи, если в его голове постоянно крутятся мысли об электрическом стуле? Теперь он страдал все двадцать четыре часа кряду от нервного напряжения только из-за того, что подслушал болтовню двух водителей грузовиков о районе Бельстона. Дерево, о котором они говорили, не обязательно было тем деревом, а кости были не обязательно костями его жертвы. Вполне возможно, что на свет появился совсем не его старый грех, а чей-то другой, и сейчас полным ходом идет травля не его, а кого-то совеем другого.

«Очень жаль, — думал он, — что у меня не хватило ума вмешаться в разговор водителей и выпытать у них кое-какие детали, чтобы быть полностью уверенным. А, может, это было, наоборот, очень мудрым решением?» Ведь он мог бы этим вызвать к себе подозрение. В таком положении, как его, лучше сохранять максимальную скромность. «А вам-то что до всего этого, мистер?» Как ответила на такой вопрос? Что тут можно сказать? Только что-нибудь глупое или совсем неподходящее. И это тоже может вызвать еще большие подозрении. «Да просто я там раньше жил поблизости». «Около Бельстона? А может быть, вы сами знаете что-нибудь?» Если эти двое будут опять там в буфете, что сделать лучше: не обратить на них внимания или, наоборот, подсесть к ним и навести их на разговор об этом и выяснить подробности? Он не мог этого решить. Если бы он умел пить спиртное в больших дозах, то можно было бы подсесть к парням и навести их на разговор за пивом, купить несколько бутылок и пить с ними вместе. Но он редко пил спиртное, да еще в таком обществе, и боялся, что у него не хватит способностей сделать все это естественно, не возбуждая подозрения. Все эти мысли вылетели из его головы, как только он повернул за угол и столкнулся лицом к лицу с полицейским. Его сердце так и подпрыгнуло. Он постарался пройти мимо с видом полной независимости и безразличия, он даже начал насвистывать какую-то песенку. Полицейский следил за ним глазами, поблескивающими под козырьком фуражки. Брансон старался идти как можно более независимо и спокойно, чувствовал или воображал, что чувствует, как глаза полицейского сверлят его затылок. Брансон шел и думал, не привлекает ли он внимание тем, что переигрывает свое безразличие, как ребенок выдает свой проступок, делая слишком невинный вид. Он шел вперед, натянутый как струна, и прекрасно понимал, что раздайся сейчас за его спинои повелительный окрик «Эй, ты!», он бросится бежать. Тогда он побежит, как сумасшедший, по тротуару, через улицу, не обращая внимания на движение, потом куда-нибудь в дальние аллеи, а за его спиной будут греметь чьи-то шаги, будут свистеть свистки и раздаваться крики. А он будет бежать, бежать, бежать, пока не упадет без сил. И тогда они его возьмут. Но окрика, который заставил бы его бежать, не последовало. Дойдя до следующего угла, он не смог удержаться, чдобы не взглянуть назад. Полицейский стоял все на том же месте и все так же смотрел ему вслед. Оказавшись за углом, Брансон остановился, досчитал до десяти и после этого выглянул за угол. Полицейский стоял все на том же месте, но теперь его внимание привлекало что-то на другой стороне улицы.

Он облегченно вздохнул (от миновавшей опасности его прошиб пот) и направился дальше, к станции. На станция купил вечерние газеты, спешно просмотрел их, ища там новости, которые его так волновали, но ничего не нашел. Правда, это еще ничего не значило. Полиция может дать материал в газеты только после того, как его арестуют, и не раньше. Обычно они не любят преждевременного шума, разве что имя преступника им уже известно и огласка в прессе только поможет в охоте, тогда — другое дело.

Поезд вез его к станция пересадки. Выйдя из вагона, он направился прямо в буфет. Водителей там не было. Единственный посетитель — здоровенный мужчина с невыразительным лицом, который сидел на стуле у стойки и рассматривал со скуки свое отражение в зеркале, висящем в углу буфета.

Брансон заказал черный кофе, сел за стойку, и когда кофе подали, его глаза встретились с глазами посетителя. Ему показалось, что незнакомец не просто взглянул на него, а рассматривал его с подозрительным интересом. Брансон отвел взгляд, подождал минуту, потом взглянул в зеркало снова. Детина все еще изучал его отражение в стекле, и взгляд его был полон надменности, как будто в его привычке было вот так уставиться на людей и этим открыто вызвать их на какие-то действия.

В буфет зашел железнодорожник, купил пару сандвичей и вышел. Детина продолжал сидеть, вопросительно уставившись в зеркало. Брансон старался изо всех сил безразлично пить кофе и не смотреть туда, но какая-то гипнотическая сила так и притягивала его взгляд к зеркалу. И всякий раз его взгляд встречался с другим взглядом.

«Мне надо избегать этого буфета, — решил он. — Слишком часто и слишком давно я захожу сюда. Надо постоянно менять привычки, иначе преследователи будут точно знать, где меня найти в любой момент. Все, что им потребуется, это пройти по созданному мной же маршруту и взять меня в одной из его точек. Надо изменить привычки, и тогда ищейки не будут знать, где меня искать».

Кто они?

Служители закона всех рангов, конечно. Не исключено, что и этот здоровенный детина. Вполне возможно, что это — переодетый полицейский, которому не хватает улик, чтобы его арестовать, и который следит за ним в надежде, что Брансон совершит какую-нибудь огромную ошибку и выдаст себя с годовой.

Ну нет, он сам себя выдавать не будет. Нет, по крайней мере, пока что он в здравом уме. Полиция нашла груду человеческих костей и пусть сама решает их загадку. Он им в этом не помощник. Свое дело пусть делают сами, потому что жизнь прекрасна, даже если у тебя в голове сидит дьявол и грызет тебя. А смерть ужасна.

Не доняв кофе, он слез со стула и направился к выходу. Детина повернулся, тоже встал со стула, все его внимание было устремлено на Брансона. Он как бы чуть-чуть ослабил веревочку, чтобы дать преследуемой жертве отбежать подальше, когда жертва дается слишком просто в руки.

Если идея заключалась в том, что Брансон сейчас бросится бежать как заяц, то она не сработала. И хотя в играх с законом Брансон был новичок, он все же был не дурак. Он был человек высокого интеллекта и пытался действовать разумно в незнакомой ему обстановке, хотя любой уголовник знает наизусть, как поступать в таких случаях. Но у него было большое желание научиться этому, и медленно он осваивал криминальные приемы. Та встреча с полицейским на улице научила его не действовать слишком быстро и открыто. Поспешность — это поражение.

«Правильная тактика, — решил ой, — это действовать совершенно нормально. Это тяжело, чертовски тяжело. Особенно для человека, у которого нет актерской подготовки. Но это надо сделать».

Таким образом, при выходе он постарался на взгляд детины ответить таким же взглядом. Он вышел на станцию и сел в самый последний вагон. Это давало ему преимущество: он мог наблюдать за всей платформой и видеть все происходящее, в то время, как окружающие думают, что он читает газету.

Он увидел, как детина из буфета прошел на перрон и сел в третий вагон, как раз в тот, где сейчас сидели Коннелли и Фамилоу.

Почему детина сел в тот вагон? Было ли это просто совпадением или же они уже знают его привычки? Если так, то детина должен что-то предпринять, когда обнаружит, что Брансона в вагоне нет. Но что он тогда сделает? Он наверняка попадет в затруднительное положение, когда обнаружит, что Брансона в поезде нет, и у него уже нет времени, чтобы обследовать поезд до отправления. Перед ним встанет выбор: или ехать в поезде и осмотреть его во время пути, или же остаться на станции и обыскать все вокруг там.

Поезд загудел, дернулся и стал набирать скорость, постукивая все быстрее и быстрее на стыках. Брансон не заметил, чтобы детина выходил из поезда. Очевидно, остался в вагоне. Если он останется в поезде и не выйдет на станции, где выходит обычно Брансон, то все в порядке. Все это просто докажет, что его перепуганный мозг куста боится.

Но если этот тип пойдет вдоль поезда, если попытается следить за Брансоном, если сойдет на той же станции, что и Брансон…

Возможно, он сейчас сидит и пытается втянуть в разговор Коннелли и Фамилоу, стараясь свести разговор на интересующую его тему и получить крохи информации, которые не имеют огромного значения для говорящих, но имеют огромное значение для слушающего, и все это делается с привычной профессиональной сноровкой. Может быть, именно в этот момент детина узнает, что сегодня первый раз за многие месяцы Брансон отказался от своих обычный попутчиков, что вчера он вел себя очень странно: был чем-то озабочен или просто болен и так далее.

Это ставит перед преследуемым дилемму выбора. Изменить ли свои обычные действия, если они уже известны противнику, или же продолжать жить как ни в чем не бывало. Изменишь привычки, и они не узнают, где тебя искать, но прекрасно будут знать, что ты виновен.

«Не виновен, да? А почему ты тогда бегал от нас и петлял как заяц?»

Или же: «Нам пришлось побегать за тобой! А от нас бегают только виновные. Как ты все это объяснишь»?» И с этого момента все и начнется. «Почему ты убил Элайн?»

«Ну, давай, рассказывай нам про Элайн… Элайн!» Это ударило его, как кирпичом. Элайн… А как, дальше?

Поезд подъехал к его станции и остановился. Он автоматически вышел, не вполне соображая, что делает. Он был так занят попыткой вспомнить имя своей жертвы, что совсем забыл проследить за детиной из буфета.

«Я должен точно знать имя женщины, которую убил. Я мог стать забывчивым, но не до такой же степени. Имя должно быть где-то у меня в памяти, просто я не могу его так быстро найти. Двадцать лет — большой срок. Я знаю, я очень старался стереть этот эпизод из своей памяти, как дурной сон, я пытался убедить себя, что этого никогда не было, что все это я просто придумал. И все равно это очень странно, что я не могу вспомнить ее полного имени».

Элайн?..

Детина из буфета попал в его поле зрения, когда поезд дал гудок и тронулся с места. Проблема с именем сразу же вылетела у Брансона из головы, он вышел со станции и направился по дороге к дому. У него похолодел затылок, когда услышал спокойные уверенные шаги позади себя, всего лишь в нескольких метрах за ним.

Вопросы один за другим нанизывались на нитку. Он завернул за угол, шаги последовали за ним. Он перешел улицу, шаги — за ним. Он вышел к своему кварталу, человек следовал за ним.

Теперь перед ним стоял новый вопрос: знает ли преследователь его адрес или же он хочет выяснить это? В первом случае Брансон может спокойно идти домой. Во втором варианте пойти домой означало снабдить их информацией, которую они хотят получить.

Наконец он пришел к решению и твердо прошел мимо собственного дома, молясь в душе, чтобы дети его не увидели и не выбежали с криком ему вдогонку, раскрывая незнакомцу то, что он старался скрыть. Ни на одно мгновение в его голове не возник вопрос, почему его преследователь делает свою работу так небрежно. Если бы он догадался задуматься об этом, то сразу же понял бы, что цель такой наглой слежки — заставить его паниковать и в панике выдать себя.

Ни одна знакомая фигура не попалась на пути и не поставила под угрозу его обходной маневр, пока он не заметил вдали малыша Джимми Лендстрома. Но он очень удачно избежал встречи, свернув на боковую улицу. Тяжелые шаги продолжали его преследовать.

На другом конце своей улицы он заметил полицейского, прислонившегося к столбу. Брансону показалось, что он нашел удачный выход из ситуации.

Ускорив шаг, он подошел к полицейскому и сказал:

— Здоровенный детина преследует меня вот уже полчаса. Мне это не нравится. Я боюсь, что он хочет обокрасть меня.

— Что за парень? — спросил полицейский, уставившись вдоль улицы.

Брансон обернулся — парня нигде не было видно.

— Я слышал, как он повернул за мной еще у того угла. Полицейский со свистом втянул воздух сквозь сжатые губы и сказал:

— Пойдемте посмотрим.

Они вместе подошли к углу. Парня нигде не было видно.

— Вы уверены, что вам не показалось?

— Вполне, — ответил Брансон.

— Значит, он свернул в одну из боковых аллей или зашел в какой-нибудь дом.

— Возможно. Но я знаю почти всех здесь в округе. Его я вижу впервые.

— Это ничего не значит, — отрезал полицейский, — люди приезжают и уезжают. Если бы я дергался всякий раз, как увижу новое лицо, то я бы поседел десять лет назад, — он внимательно осмотрел Брансона. — У вас что, с собой большая сумма денег?

— Да нет.

— Где вы живете?

— Вон там, — указал Брансон.

— Хорошо, мистер, идите домой и не думайте об этом. Я понаблюдаю за вами. И я еще побуду здесь какое-то время, так что успокойтесь.

— Спасибо, — ответил Брансон. — Извините, что побеспокоил.

Он направился к дому, стараясь сообразить, правильно ли поступил. Этот детина вполне может и сейчас наблюдать за ним, просто присутствие полицейского заставило его быть более осторожным. Конечно, преследователь мог быть и вполне невинным новоселом в этом районе. А если нет…

Впервые он начал задумываться, сколько так протянет и к какому концу это может привести.

Дороги встретила его с видом заботливой жены:

— Рич, у тебя такое разгоряченное лицо. А сегодня на улице очень холодно.

Он поцеловал ее:

— Я очень спешил. Не знаю даже, почему. Просто хотелось быстрее домой.

— Спешил? — она с удивлением нахмурилась и посмотрела на часы. — Но ты ведь минут на семь позже обычного. Что, опаздывал поезд?

Он постарался продумать подтверждение прежде, чем оно сорвалось с его губ. Так просто сказать ложь и так же просто она будет открыта. Сложности накапливались. Теперь он должен был решать, как себя вести с собственной женой. Даже в такой мелочи он не мог врать и не хотел делать этого, по крайней мере, пока.

— Нет, дорогая, — ответил он. — Я просто поболтал немного с полицейским.

— Но это не заставило же тебя бежать, как сумасшедшего. Обед всегда может подождать несколько минут, ты же знаешь, — она положила свою изящную руку ему на щеку. — Рич, ты мне говоришь правду?

— Правду о чем?

— О себе.

— Зачем ты задаешь такие странные вопросы? — поинтересовался он.

— Ты весь горишь, я тебе это уже сказала. И ты какой-то необычный. Я все время это чувствую. Я прожила с тобой довольно долго, достаточно, чтобы видеть, когда с тобой что-то не в порядке.

— Хватит придираться ко мне, — огрызнулся он, но тут же пожалел об этом и добавил: — Извини, дорогая. У меня сегодня был очень тяжелый день. Я сейчас умоюсь и несколько освежусь.

Он пошел в ванную, в голове у него крутилась мысль, что все это с ним уже было. Нервозное возвращение домой, раздражающие вопросы Дороти, резкости с его стороны, бегство в ванную. Это не может продолжаться долго.

Раздевшись по пояс, он осмотрел свой локоть. На локте был еще синяк и подсохшая царапина, но рана больше не саднила. Шишка на голове тоже уменьшилась. В конце концов, это падение было не очень-то серьезным.

Скоро он присоединился к своей семье за обеденным столом. Они сидели за столом и ели в непривычной тишине. Даже щенок вея себя тихо. Над домом как будто нависла какая-то темная туча, которую все чувствовали, но никто не видел. Через некоторое время напряжение стало невыносимым. Они нарушали тишину короткими вопросами и такими же короткими ответами, но разговор был вымученным и фальшивым, и все понимали это.

В эту ночь, в кровати, Дороти не могла угомониться около часа, она ворочалась с боку на бок и наконец прошептала:

— Рич, ты спишь?

— Нет, — ответил он, понимая, что не сможет ее провести, притворившись спящим.

— Может, тебе взять неделю отпуска?

— Мне еще далеко до отпуска.

— Разве ты не можешь попросить недельку авансом?

— Зачем?

— Тебе надо отдохнуть, это пойдет тебе на пользу.

— Слушай… — начал он, но тут же постарался прогнать раздражение, так как ему в голову принта идея. — Я посмотрю, как буду чувствовать себя утром. А сейчас давай спать, ладно? Уже поздно.

Она дотронулась до него и нежно поглядала. За завтраком она вернулась к этой мысли.

— Возьми себе отпуск, Рич, — сказала Дороти. — Другие же делают это довольно часто. Когда чувствуют себя хоть немного уставшими. Почему ты не можешь? Ты же не железный.

— Но я и не уставший тоже.

— И не надо этого дожидаться. Небольшой отпуск сделает тебя совсем другим, вот увидишь.

— Почему другим? Каким другим?

— Ты будешь ко всему спокойней относиться и не будешь таким издерганным, — убеждала она. — Я знаю, что твоя работа для тебя все, но здоровье прежде всего.

— Никто еще не умирал от работы.

— То же самое говорил Джефф Андерсен своей жене, помнишь?

Он кивнул и возразил:

— Джеффа хватил удар не обязательно от работы. У многих людей случаются удары.

— Возможно и так, — согласилась она, но добавила: — А может, и нет.

— Посмотри на меня, — сказал Брансон резко. — Ты уговариваешь меня не нервничать, а сама занята с самого утра тем, что раздражаешь меня.

— Рич, но мы же супруги. Мы должны заботиться друг о друге. Если не мы, то кто же еще?

— Хорошо, — сказал он.

Он встал из-за стола, нашел свою шляпу и портфель. Поцеловав ее на крыльце, он сказал:

— Я обдумаю все это в поезде. С этим он и уехал.

Так продолжалось четыре дня. В первый вечер верзила опять преследовал его до дома. В остальные три дня он изменил маршрут и отвязался от непрошеного попутчика. Но так как каждый обходной маршрут был длиннее обычного, то он приходил домой все позже и позже. А это опять означало объяснение с Дороти и все большее волнение с ее стороны. Он видел, как ее беспокойство все растет, и что она делает все, чтобы скрыть это.

На работе было еще труднее. Несмотря на то, что он изо всех сия старался казаться вполне нормальным и обычным, люди, которые его хорошо знали, были удивлены резкой переменой в его поведении. Они с подозрением смотрели на него, когда он делал неожиданные промахи, когда он не сразу соображал, о чем идет речь. Многие начали обращаться с ним, как обращаются с больным или с человеком, который вот-вот заболеет.

Но четвертый день был самым худшим. Высокий человек с цепким взглядом появился в отделе и все время околачивался недалеко от Брансона. Возросшая подозрительность Брансона подсказывала ему, что тот собирается следить за ним, и вскоре он заметил, что человек делает это почти в открытую. Но так как никто не может попасть в институт без разрешения властей, видимо, соглядатай имел разрешение.

Боже правый, но не могли же ищейки так быстро напасть на его след после двадцати долгих, долгих лет? Неужели они уже выяснили, что он и есть преступник, и сейчас держат его под постоянным наблюдением, чтобы просто собрать достаточно улик для суда? Все это так застряло в голове Брансона, что он решился поднять вопрос в разговоре с Портером во время обеда.

— Что это за парень, который болтается и ничего не делает?

— Какой-нибудь детектив, я думаю.

— Да? И что или кого он здесь изучает?

— А черт его знает, — ответил безразлично Портер. — Я как-то видел его раньше. Года полтора назад.

— Его не было у нас в отделе. Я никогда его раньше не видел.

— Он таскался по красной зоне, — объяснил Портер, — поэтому ты и не заметил его. Он появился вскоре после того, как пропал Хендерсон. Все думали, что он будет работать на месте Хендерсона, но ошиблись. Он просто болтался вокруг, ничего не говоря, ничего не делая, а потом убрался восвояси. Может, он просто следит, чтобы никто не валял дурака на работе. Может быть, там, в Вашингтоне, думают, что мы все тут превратимся в бездельников, если они не будут следить за нами время от времени.

— Какой-то детектив, — задумчиво повторял Брансон. — Болтается без дела, курит сигарету за сигаретой и ничего не говорит. Даже никаких вопросов.

— А тебе еще вопросы нужны?

— Нет.

— Тогда чего ты дергаешься?

— Меня просто раздражает, что какой-то тип дышит мне в спину.

— Меня это не трогает, — сказал Портер. — У меня совесть чиста.

Брансон уставился на Портера, сжав губы, и на этом разговор и закончился.

Он знал, что еще один такой день, и ему не выдержать; замечание Портера засело у него в голове, острые глаза Рирдона преследовали его повсюду, домой ему надо идти, избегая встречи с тем верзилой, и дома ему надо объясняться с Дороти. Отчаянное решение созрело в его голове: пора взять отпуск.

Когда кончилась работа, он отправился прямо в отдел персонала, нашел там Макхена и сказал:

— Очень сожалею, что явился без предупреждения, но мне надо бы взять недельку отпуска без содержания, прямо с завтрашнего дня.

— А почему без содержания?

— Не хочется потом гулять неполный отпуск. На лице Макхена появилось сочувствие:

— Неприятности дома? Дети болеют?

— Нет, там все в порядке, — он судорожно искал подходящую причину, казалось, что теперь он всю оставшуюся жизнь проведет в поисках подходящих причин и объяснений. — Просто неприятности у родственников. Я съезжу навестить их, улажу все дела и сразу же обратно.

— Это не предусмотрено режимом, — сказал Макхен, покусывая губы.

— Я знаю, но я бы не стал просить, если бы не было необходимости.

— Конечно, конечно.

Он немного подумал, потом взял телефон, коротко переговорил с Кейном и сказал Брансону:

— Кейн не возражает, значит Лейдлер тоже возражать не будет. В таком случае все в порядке. Значит, вы будете через неделю?

— Да.

— Хорошо. Я отмечу это в вашей карточке.

— Большое спасибо. Я очень вам благодарен. Выходя из отдела, в дверях он столкнулся с Рирдоном.

Боковым зрением, через окно, он увидел, что Рирдон беседует с Макхеном. По непонятным причинам он прибавил шаг.

Случайный знакомый, которого он встретил по дороге, подвез его на машине почти до дома. Это позволило ему не беспокоиться о верзиле и прибыть домой вовремя. Возможно, удача опять вернулась к нему. Он сможет лучше обдумать все происходящее, если события не будут меняться в худшую сторону.

Семья с восторгом приняла новость о его кратковременном отдыхе. Это показало ему, насколько все были удручены и обеспокоены его мрачным настроением. Дети визжали от восторга вокруг него, а щенок даже намочил на коврик. Дороти улыбнулась, потом взглянула на часы и кинулась было на кухню.

— Я ненадолго уеду, дорогая.

Она замерла, продолжая держать в руке сковородку.

— Ты хочешь сказать, что поедешь отдохнуть, как я тебе советовала?

— Совсем нет! Я бы не стал проводить отпуск один, без тебя и детей. Это не совсем отпуск. Но это еще и лучше.

— Что же тогда?

— Я еду в командировку, всего на неделю. Это будет и переменой обстановки, и небольшим отдыхом.

— Я рада. Это как раз то, что тебе надо, — она поставила сковородку и накрыла ее крышкой. — И куда же они тебя посылают?

«Куда?» До этого момента он об этом и не думал, даже для того, чтобы иметь готовый ответ. Все, что ему хотелось, это побыстрей уехать из города, от соглядатаев, детективов, института, просто найти укромное место, все обдумать и прийти к какому-нибудь спасительному решению.

«Куда?» Жена ждала ответа.

— Бельстон, — ответил он в мрачном отчаянии.

Он не мог сказать, почему назвал это местечко. Это название, которое он ненавидел, вырвалось изо рта против его воли.

— Где это?

— Небольшое местечко на Среднем Западе.

— А… почему?

Он поспешно старался предупредить следующие вопросы:

— Я буду там четыре дня. На самолете не полечу, поеду поездом, буду качаться в кресле и любоваться пейзажем. В этом безделье и отдохну, — он выдавил из себя улыбку в полной належне, что она выглядит натурально. — Поездка, конечно, скучная, если едешь один, хорошо бы, конечно, вместе с тобой.

— Придумал! И оставить детей, предоставив их самим себе? Или хочешь сказать, что надо ваять их на неделю из школы? Не будь глупым! — Она снова погрузилась в работу на кухне, но ее настроение заметно улучшилось. — Это прекрасно, что ты едешь, Рич. Хорошо питайся, хорошенько выспись и ни о чем не думай. И тогда ты вернешься вполне отдохнувшим и посвежевшим.

— Слушаюсь, доктор, — сказал он, изображая видимое послушание.

Но вернуться к чему? Он может вернуться только в опасную зону. Зачем тогда уезжать?

Таким образом, ему надо за эту неделю найти место, где он начнет новую, анонимную жизнь, где за ним не будут постоянно наблюдать зоркие глаза, где за каждым его шагом не будут слышны эти тяжелые шаги. Но это не все, ему надо будет еще найти способ внезапно и без следов переселить Дороти и детей из одного дома в другой. А это значило, что ему придется рассказать Дороти очень много, и неизвестно, как она все воспримет.

Но альтернативы не было. В противном случае придется покинуть семью, оставив ее на съедение детективам.

Хотя это очень рискованно: связывать себя семьей в таких обстоятельствах, он никогда не бросит их, если его, конечно, не вынудят чрезвычайные обстоятельства.

Смертный приговор может стать таким обстоятельством.

Глава 4

Утром он выехал из дома на такси, взяв с собой всего один чемодан. Дороти стояла на дороге около их машины и улыбалась ему на прощанье. Она собиралась отвезти детей в школу. Дети прыгали на лужайке перед домом и махали ему на прощанье руками. Ему в голову пришла мысль, которая чуть было не повергла его в панику: он подумал, что если его возьмут в ближайшие четыре дня, то это последний раз, когда он винит их веселыми. Повернувшись, он не отрывал от них взгляда, смотря на ник через заднее стекло такси, пока машина не повернула за угол.

Такси остановилось у местного отделения байка и подождало, пока он возьмет скромную сумму. Большая сумма была для него удобней, но могла сделать для Дороти более тяжелой жизнь, если вдруг их воссоединение задержится. Он должен был пойти на компромисс между своими неотложными нуждами и нуждами Дороти в будущем. За время их совместной жизни у них накопилась солидная сумма.

Оттуда он поехал на станцию. Такси уехало, а он остался одни на станции и стал с тревогой оглядываться, стараясь первым заметить знакомые лица. Но никто из знакомых на глаза ему не попадался, и за это он был ужасно благодарен судьбе. Он прибыл на час позже, чем обычно, и это спасло его от любопытства знакомых.

Поезд увез его от дома. Он добрался до города без каких-либо происшествий и затерялся в суете миллионной толпы, как крупица песка в кузове самосвала. У него было только желание избавиться от всех своих неприятностей. Он надеялся, что его не так-то просто будет поймать, если он будет постоянно переезжать с места на место и делать это без всякой системы, без заранее продуманного плана.

Он бесцельно бродил по тротуарам, толкаясь в толпе, пока внезапно не обнаружил себя на главной станции. Тогда и только тогда он понял, что какая-то часть его мозга, работая независимо и ясно, привела его сюда, считая, что отсюда он должен начать свой новый маршрут. Ему даже показалось странным, что какой-то участок его мозга еще может работать спокойно и без паники. Он и не подозревал тогда, что все проблемы, которые волнуют человека, будоражат только верхнюю часть мозга, в то время, как аналитический ум остается таким же трезвым, как и во время спокойной работы.

Во всяком случае, он получал команды от инстинкта или из глубины своего мозга, или все равно откуда. Он пришел на станцию, подошел к кассе и совиными глазами уставился на кассира, как будто ожидал, что кассир сам сейчас же предложит ему маршрут. Ведь нельзя же спросить билет куда-нибудь в спокойное место, недосягаемое для закона. Надо самому назвать место назначения, любое, даже то, которое первое придет в голову. Он уже раскрыл рот, чтобы назвать станцию, как сообразил, что именно это место он назвал Дороти, когда судорожно подыскивал ответ на ее вопрос: куда он едет.

Та часть мозга, которая продолжала работать ясно, остановила это слово на полпути к губам. Если они начнут искать тебя, они быстро проследят твой путь до города и начнут спрашивать всех на автобусных и железнодорожных станциях, пока не нападут на след. Они будут говорить с этим кассиром, и он им все расскажет. И хотя мимо него и проходят сотни людей, он может иметь блестящую память и вспомнить тебя по самой малюсенькой детали, и тогда он расскажет все, что знает, а это может быть очень много. Не рискуй с ним. Не рискуй ни с кем. Те, кто сидят сейчас в тюрьме, это те, кто шел на необязательный риск.

Брансон купил билет в город, который находился на расстоянии трех четвертей пути от того места, куда он хотел попасть. Положив билет в карман, Брансон взял чемодан, повернулся и почти наткнулся на высокого человека, худого, с коротко подстриженными волосами и сверлящими глазами.

— А, мистер Брансон, — сказал Рирдон с деланным радушием. — Отдыхаете?

— По официальному разрешению, — ответил Брансон, собрав всю свою волю, чтобы взять себя в руки, потом добавил: — Люди иногда должны отдохнуть.

— Конечно, конечно, — согласился Рирдон, уставившись на чемодан Брансона с таким видом, как будто он может видеть вещи насквозь. — Желаю приятного времяпрепровождения.

— Ради этого и еду, — ответил Брансон, затем в нем поднялась злоба. — А вы что здесь делаете?

— То же, что и вы, — улыбнулся Рирдон, — уезжаю. Нам случайно не по пути?

— Не знаю, — отпарировал Брансон. — Я не знаю, куда вы направляетесь.

— Ну, какое это имеет значение, куда ехать, — ответил Рирдон, словно не заметив неприязненного тона Брансона, потом взглянул на вокзальные часы и бросился к кассе. — Мне надо спешить. Еще увидимся.

— Может быть, — согласился Брансон, не выражая восторга от этой идеи.

Он сел в поезд, не уверенный, что отделался от Рирдона. Его мысли прыгали резвей, чем кошка на углях. Встретить этого парня здесь — это уже совсем не похоже на совпадение. Когда он проходил через барьер перрона, то быстро и незаметно оглянулся. Рирдона поблизости не было.

До отправления поезда оставалось десять минут, и эти десять минут Брансон провел очень беспокойно, ожидая в любой момент появления нежелательного попутчика. Если Рирдон следит за ним, то у него есть соответствующий документ, и ему не составит труда выяснить на станции, куда взял билет Брансон, и взять себе билет на тот же поезд. А чего меньше всего хотелось Брансону, так это видеть любопытное, нахальное лицо напротив себя и нескольких часов беседы, в которой нельзя расслабиться и надо постоянно обдумывать свой ответ. Он с волнением всматривался в окно поезда, но не заметил, чтобы Рирдон сел на этот же поезд.

Прибыв на станцию назначения, Брансон бесцельно начал бродить по городу, постоянно следя за тем, что происходит у него за спиной, но никаких признаков какой-либо слежки не обнаружил. Он перекусил в какой-то закусочной, совершенно не чувствуя вкуса пищи, поболтался еще по городу и вернулся на станцию. Насколько он мог определить, никто за ним не шел и никто не околачивался у входа на станцию в ожидании его появления.

— Мне надо попасть в Бельстон, — объявил он в билетной кассе.

— С этим городом нет железнодорожного сообщения, — развел руками кассир. — Ближайшая станция — Хенбери, всего в двадцати четырех милях от Бельстона. Оттуда вы можете добраться автобусом.

— Хорошо. Дайте мне билет до Хенбери, — согласился он. — Когда отходит ближайший поезд?

— Вам повезло. Поезд отходит через две минуты. Девятая платформа. Поторопитесь!

Схватив билет, Брансон галопом бросился на девятую платформу. Он заскочил в поезд и не успел еще занять свое место, как поезд тронулся. Это принесло ему громадное удовлетворение: если его действительно преследовали, и он этого не смог обнаружить, то такой поспешный отъезд наверняка стряхнул хвост.

На нем лежало проклятие из прошлого, которое делало его настоящее таким мрачным: у него было постоянное чувство, что его преследуют, что его подозревают, что за ним наблюдают. Ему казалось, что его окружают всезнающие глаза, которые видят правду и осуждают его.

«Почему я убил Элайн?»

Когда в его голове мелькнул этот вопрос, он сразу почувствовал, как похолодело в животе. По каким-то непонятным причинам у него перед глазами встали картины прошлого, теперь более отчетливые.

Теперь он мог вспомнить ее полное имя: Элайн Лафарк. Да, так ее и звали. Она как-то сама объяснила ему, что ее первое имя происходит от обычного Элин, а фамилия напоминает о французских предках. У нее была замечательная фигура, и она всячески это подчеркивала, вот, пожалуй, и все, что можно было о ней сказать. У нее были темные волосы, темные глаза, и еще она расчетлива и совершенно бездушна. Старая ведьма в молодом обличьи.

Она имела на него почти гипнотическое влияние тогда, когда ему не было еще и двадцати, и он был в десять раз большим дураком, чем до или после этого. Она собиралась держать его на расстоянии, пока он не сделает карьеру. А до этого времени ему отводилась роль горящего желанием любовника-раба, мечтающего когда-нибудь получить ее тело в награду за все. Время от времени она требовала подтверждений того, что ее влияние на него безгранично. И он покорно предоставлял их ей, желая и ненавидя ее одновременно.

И вот тогда, два десятка лет назад, он взорвался. Она вызвала его в Бельстон, на денек, желая помахать перед ним наживкой, как перед рыбкой, она хотела просто вытереть об него ноги и убедиться еще раз, что он принадлежит ей душой и телом. Это-то и было ее ошибкой. Что-то в нем лопнуло, от сердца что-то оторвалось, и его ненависть достигла критической массы. Он швырнул ее на землю, но его ярость была слишком большой, чтобы удовлетвориться этим. Вот так он и проломил ей череп. А потом он похоронил ее под тем деревом.

Он, должно быть, был тогда совсем сумасшедшим.

Детали всего этого всплыли в нем так живо, как будто это было вчера, а не двадцать лет назад. Он увидел ее бледное лицо, сведенное судорогой от яростного удара, ее измятое тело, неподвижно лежащее на земле, маленькую струйку крови, вытекающую из-под ее темных волос. Он до сих пор чувствовал ту ярость, которую вложил в удар. Он видел себя, укладывающего последний кусок дерна между корнями и утаптывающего рыхлую землю, чтобы скрыть следы своего преступления.

А потом последовал долгий период умственной тренировки, которой он приучал свой мозг забыть прошлое: он полностью убедил себя, что ничего этого не было, что Элайн Лафарк никогда не существовало, а он за всю свою жизнь никогда не был в Бельстоне.

И он сумел-таки изгнать ужасные воспоминания из головы, пока катились мимо года. Сегодня он мог представить свое преступление ясно и в оттенках, тогда как в предшествующие годы оно уже полностью потерялось в тумане. Даже для того, чтобы вспомнить полное имя Элайн, ему потребовалось какое-то время. Но как он ни старался, он никак не мог воспроизвести в своей памяти ни одного из пейзажей Бельстона, он был совершенно не уверен, помнит ли он вообще именно этот городок. В прошлом он много поездил и видел очень много одноэтажных провинциальных городков, и в этом смысле ему было трудно отделить их один от другого.

И даже сейчас он не может понять, почему Элайн выбрала тогда именно Бельстон.

Ко всему прочему, он не мог сейчас точно сказать, чем его так взяла Элайн. Очевидно, он должен был помнить это, потому что именно здесь и лежало начало его преступления. И все равно он этого не помнил. Насколько помнил Брансон прежние времена, он не превзошел своих товарищей в юношеских безумиях, никогда не был мартовским котом. Здесь должна быть какая-то необычная причина, заставившая его избавиться от Элайн. Где-то когда-то он сделал что-то и, очевидно, Элайн это знала и держала его в руках.

Но он не мог найти в своей памяти и намека на подобное. Что бы это могло быть? Воровство? Вооруженное ограбление? Растрата или подлог? В своих мыслях он снова прошел все свое детство и юность с пеленок до двадцати лет, но ничего, что могло бы отдать его во власть бесстыжей бабы, вспомнить не мог. Насколько можно было доверять его памяти, кроме детских проступков, таких, как синяк под глазом у соседского ребенка или разбитое мячом окно, он вспомнить не Мог. Ничего большего.

Он устало начал потирать лоб: длительное нервное напряжение иногда играет странные шутки с памятью, он слышал об этом и от своих коллег. Иногда он со страхом начинал думать о том, что где-то внутри его гнездится безумие. Наверное, тогда он был не совсем в здравом рассудке.

Когда он приехал в Хенбери, было уже темно. Он снял комнатку в небольшой гостинице, спал беспокойно, постоянно ворочаясь и вздрагивая, позавтракал с тяжелой головой и без аппетита. Первый автобус на Бельстон отходил в девять тридцать. Он поехал на этом автобусе, оставив свой чемодан в гостинице.

Автобус привез его в Бельстон в десять пятьдесят. Он несколько раз прошелся по главной улице взад и вперед, но совершенно не мог вспомнить ее. Впрочем, это его не очень удивило: за двадцать лет многое может измениться. Иногда города становятся совсем неузнаваемыми, когда сносятся старые дома, а на их месте встают новые, пустые места застраиваются, вместо старых помоек вырастают скверы. За двадцать лет хутор может превратиться в деревню, деревня — в городок, городок — в город.

На его взгляд, Бельстон был теперь провинциальным городком с населением около четырех тысяч. Он оказался большим, чем он того ожидал. Он не мог сказать, почему он считал Бельстон таким маленьким в прошлом, просто, видимо, память о его первом визите в Бельстон лежала где-то в подсознании.

Какое-то время он стоял на улице, не зная, что делать дальше. Он даже не мог понять, почему его внутренний страх привел его сюда, наверное, он повиновался какому-то инстинкту без всякой логики и мысли. А может, это и было то пресловутое желание преступника вернуться на место преступления, хотя он и не знал, где находится это место: к югу, к северу или как раз там, где он сейчас стоит.

В его памяти сохранился только вид пригородной дороги, такой же, как и в сотне других мест. Он отчетливо видел эту дорогу: прямое двустороннее шоссе, хорошо асфальтированное, с молодыми деревцами по краям, посаженными с интервалом в пятьдесят футов. Вокруг были ноля невысокой пшеницы. Одно дерево он помнил особенно хорошо-то, под которым он вырыл яму и спрятал жертву. Он пихнул ее туда головой вперед. Ее туфли никак не хотели прятаться в дыре, они скрылись только под последними кусками дерна и последними комьями земли.

Это было где-то в пригороде Бельстона, по крайней мере, должно было быть. В миле от города, в пяти, в десяти? Он не знал. И в каком направлении? Этого он не знал тоже. На улице он не видел ничего, мало-мальски знакомого, ничего, что могло бы ему подсказать ответ.

Ему надо было решить эту проблему наилучшим способом, так, чтобы не начали задавать лишних вопросов. Он нанял такси и сказал шоферу, что он бизнесмен, который ищет место для небольшой фабрики в пригороде. Шофер, которого намного больше интересовал заработок, чем цель поездки, повез его по всем пригородным дорогам в радиусе десяти миль. Бесполезная трата времени. Ни одной из дорог он не смог узнать.

Когда они вернулись к месту начала своего путешествия, Брансон сказал шоферу:

— Мне советовали посмотреть участок среди полей, вдоль двусторонней дороги, обсаженной по краям деревьями через равные интервалы. Где бы это могло быть?

— Не знаю. Мы проехали по всем дорогам, проходящим вблизи города. Других дорог нет. Я не знаю обсаженной деревьями дороги ближе, чем в десяти милях в другую сторону от Хенбери. Могу свезти вас туда, если хотите.

— Нет, спасибо, — поспешно отказался Брансон. — Мне определенно говорили про Бельстон.

— Тут что-то напутали, — предположил шофер. — Умные советчики всегда что-нибудь напутают.

С этим философским утверждением он и уехал.

Ну, возможно, что дорогу расширили и деревья спилили. А может, он протрясся в нескольких футах от этого места, но не узнал его? Нет, вряд ли. Шофер, который напутал его, говорил определенно о дереве, которое склонилось над дорогой и готово было упасть. То дерево, кажется, спилили. Но во время своей поездки он нигде не видел пней только что спиленных деревьев.

Потом он еще несколько раз прошелся взад и вперед по главной улице, рассматривая магазины, кабачки, гостиницы, стараясь получить хоть какой-нибудь намек для своей памяти, любое смутное воспоминание. Бесполезно. Все оставалось таким же незнакомым, как и любой другой чужой город. Если это действительно так, если он действительно никогда не был здесь, значит он неправильно помнит название. Значит, это был не Бельстон. Это должно быть тогда какое-нибудь местечко с подобным названием, например, Больстаун или Бельефорд, или даже Бейкертаун.

«Это Бельстон», — настаивала память.

Странно!

Его память говорила одно, а глаза утверждали другое. Его память говорила:

«Сюда ты и приехал, чтобы убить Элайн». А его глаза утверждали:

«Этот город тебе так же знаком, как Сингапур или Серингопотам».

Затем стало еще хуже: его сознание раздвоилось на две антагонистические части, и одна часть говорила:

«Смотри! Полиция ищет доказательства! Смотри, осторожней!»

Другая ей возражала:

«Да черт с ней, с полицией. Ты должен доказать это хотя бы себе. Вот в чем все дело».

«Шизофрения», — поставил он сам себе диагноз. Это все объясняло. Он живет и жил в двух различных мирах. Тогда его правая рука не знает, что делает левая. Тогда Брансон-ученый не может отвечать за дела Брансона-убийцы.

Может, это и есть спасение? Они не казнят маньяков. Они просто направляют их в сумасшедшие дома.

Лучше уж смерть!

Полный мужчина в дверях магазинчика обратился к нему, когда он прошел мимо него в шестой или седьмой раз:

— Что-нибудь ищете, мистер?

На этот раз Брансон не колебался. С практикой приходит умение легко придумывать правдивые истории, а за последнее время у него была большая практика. Он сразу же сообразил, что история должна сочетаться с той, что он рассказал шоферу такси. Люди в маленьких городках часто сплетничают между собой, и несовпадение истории вызовет только лишнее подозрение.

— Я ищу место для маленькой фабрики за городом. Да вот не могу найти ничего. Видно, что-то напутали, когда мне рассказывали.

— В Бельстоне? — переспросил толстяк и сощурился, изображая тем самым глубокую задумчивость.

— Нет, в пригороде.

— А что нужно? Если вы мне опишете, я думаю, что смогу помочь вам.

Брансон, насколько мог, описал местечко и добавил:

— Мне говорили, что одно из деревьев недавно подмыло потоком воды, и оно упало на дорогу.

Это было рискованно. Он с волнением стоял, ожидая, что его собеседник воскликнет: «А, это там, где нашли скелет этой бедной девушки!»

Но, к его удивлению, собеседник оскалился и сказал:

— Такое могло быть только лет пятьдесят назад.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я здесь уже пятьдесят лет, и за это время здесь нигде не было и не могло быть потоков воды.

— Вы в этом уверены?

— Да уж куда быть уверенней!

— Может, это просто не тот Бельстон?

— Сомневаюсь, — возразил толстяк. — Я никогда не слышал о другом Бельстоне. По крайней мере, в этом полушарии.

Брансон пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным.

— Ничего не остается, как вернуться и проверить все снова. Поездка оказалась пустой тратой времени и денег.

— Не повезло, — посочувствовал его собеседник. — А почему бы вам не попробовать обратиться в контору по недвижимости Кастера в Хенбери?

— А это идея! Спасибо.

Он вернулся на автобусную остановку в полной растерянности. В таком малюсеньком городишке такое событие, как убийство, пусть даже и очень давнее, должно было вызвать массу разговоров. И уж шофер такси об этом непременно рассказал бы, когда они проезжали мимо. А толстяк, услышав об упавшем дереве, должен был тут же выложить все детали этого события. Увы, ни один из них об этом даже не заикнулся.

И тут ему в голову пришла очень простая мысль.

Как он раньше не додумался? Надо просто просмотреть местные газеты! Он узнает все, не привлекая излишнего внимания.

Он обратился к старику на соседней скамейке:

— Где здесь редакция местной газеты?

— У нас нет такого заведения. Мы пользуемся «Хенбери газет», она выходит по пятницам.

Подошел автобус, он сел в него и устроился у окна. Через улицу, в дверях магазинчика, все еще стоял толстяк и со скучающим видом наблюдал за автобусом. Он вполне теперь был уверен, что если толстяка кто-нибудь спросит о нем, то тот сможет дать точное его описание и точное время приезда и отъезда. Он вполне выглядел внимательным наблюдателем, который ничего не упустит, если его спросить о том, что он видел.

Господи, почему другие люди обладают такой хорошей памятью, в то время как его собственная так его подводит?

Если его преследователи докопаются до его поездки в Бельстон, это может быть серьезной уликой. Возможно, он и сделал серьезную ошибку, поехав сюда. Возможно, ему не следовало поступать так, давая волю подсознательным порывам. Когда начнутся допросы, это путешествие будет иметь очень большой вес на чаще обвинения.

«Очень хорошо. Вы не виновны. Допустим такой вариант. Допустим, что вы никогда не знали Элайн Лафарк. Тогда почему вы пустились в бега? Почему вы покинули свой дом в таком паническом бегстве?»

«Я совсем не пускался в бега. Мне не от кого убегать. Я просто решил недельку отдохнуть от работы. Я просто устал, и мне нужен был отдых».

«Это вам сказал врач?»

«Нет, я не консультировался у моего доктора по этому вопросу».

«А почему нет? Если вы настолько устали, то доктор выдал бы вам на этот счет документ, и все было бы намного проще, не так ли?»

«Я не настолько устал. Я этого не утверждал. Не надо приписывать мне липшее».

«Не надо нас учить. Просто давайте прямые ответы на прямые вопросы. Вам ведь нечего скрывать, не так ли?»

«Да».

«Отлично. Вы сказали, что очень устали и хотели немного отдохнуть». «Да».

«Вы сами себе поставили диагноз, и сами себе прописали лекарство?»

«Да, против этого нет закона».

«Мы хорошо знаем законы. А теперь ответьте на такой вопрос: вам не кажется странным, что вы решили отдохнуть как раз в тот момент, когда мы напали на ваш след? И почему вы не могли отдохнуть дома, вместе с женой и детьми?»

«Это никому бы не принесло пользы».

«Что вы хотите этим сказать?»

«Мое состояние беспокоило их, и это, в свою очередь, беспокоило меня. Чем хуже я себя чувствовал, тем хуже сказывалась на мне их тревога. И я решил, что единственно правильное: решение — это отдохнуть где-нибудь в мирном спокойном местечке».

«В таком, как Бельстон?» «Раз я уезжал из дома, мне надо было куда-то ехать, не так ли? Я мог поехать куда угодно, совершенно произвольно».

«Вы сами сказали, что могли поехать куда угодно во всем большом мире. Но вы поехали в Бельстон. Как вы это можете объяснить?»

«Я никак не могу этого объяснить».

Возможно, что в этот момент он начнет кричать, и они обменяются многозначительными взглядами, давая друг другу понять, что тот, кто кричит, обычно загнан в угол. Он прокричит ответ, желая подчеркнуть свою невиновность, а на самом деле только покажет им, что он находится на пределе и вот-вот сломается.

«Я не могу вам сказать, почему я поехал именно туда. Я был на грани нервного срыва и не мог логически рассуждать. Я поехал куда глаза глядят, считая, что эта поездка поможет мне. Это чистая случайность — то, что я поехал в Бельстон».

«Так и никак иначе?»

«Да».

«Вы совершенно случайно поехали именно туда?» «Правильно».

«Вы вполне в этом уверены?» «Да».

Дальше последует волчья улыбка.

«Когда вы уезжали из дома, вы сказали жене, что едете в Бельстон?» «Да».

Попытка выиграть время, отчаянное обдумывание ответа.

«Она так сказала».

«Она ошиблась».

«Ваши дети тоже слышали это».

Молчание.

«Все трое совершенно одинаково ошиблись?»

«Возможно, я это и говорил, но я не помню этого. Возможно, это название и сидело у меня в голове, и я сказал, не думая».

«И таким образом вы поехали в Богом забытый уголок, а? Многие из ваших соседей и не подозревают о его существовании. И как же это пришло вам в голову? Как вы узнали об этом городке?»

«Не знаю».

«Насколько мы знаем, вы там не родились. Вы там не женились. Ваша жена тоже не из тех мест. Таким образом, у вас с этим местом нет ничего общего. Так что же побудило вас поехать туда?»

«Я вам уже говорил несколько раз, что я не знаю, почему я туда поехал».

«А почему вы решили наговорить кучу лжи об этой поездке?»

«Я ничего не говорил. Я сказал об этом только своей жене, вы сами это только что утверждали».

«Не берите в голову, что мы говорили. Подумайте лучше о том, что вы сами говорили. Вы сказали Макхену, что у ваших родственников неприятности. А ваша жена об этом ничего не знает. Вы сказали жене, что едете по делам в Бельстон, а на службе это начисто отрицают. Вы сказали шоферу такси и владельцу магазина, что ищете место для фабрики, а на самом деле болтались, по вашим словам, без дела».

«Я не хотел, чтобы Макхен знал, что я устал».

«А почему нет?»

«Я не хотел, чтобы он подумал, будто я выбился из ритма. Я не хотел показывать своей слабости».

«Ах так, но это не очень убедительно. Это вполне нормально, когда служащий признается, что он устал и ему нужен отдых, а ему его предоставляют. Десять процентов персонала только в этом году пользовались отпуском. Почему вы считаете свой случай исключением?»

Молчание.

«А что вы скажете о той сказке, которую вы рассказали жене? Мужчины не врут привлекательным женщинам без основательных на то причин».

«Она и так уже была очень взволнована моим состоянием. Я не хотел усиливать ее волнение».

«Хорошо. Значит, вы поехали в Бельстон искать место для фабрики или, по крайней мере, сказали, что ищете. У нас есть два свидетеля на этот счет. Вы хотели завести собственное дело? И что за производство вы хотели там организовать? Почему вы выбрали Бельстон, где нет даже железнодорожной ветки?»

«Свидетели ошиблись».

«Оба сразу?»

«Да».

«Хм, они страдают галлюцинациями, так же, как ваша жена и дети? Странно, как это все вас не понимают или понимают неправильно. А?»

Ответа нет.

«Медицинская экспертиза показала, что девушка была убита. Из всех подозреваемых вы единственный, у кого была такая возможность, и, мы думаем, мотивы тоже. Преступление было совершено двадцать лет тому назад, за это время вы успели сделаться любящим отцом и мужем, благонадежным гражданином. Вы стали образцом провинциальной респектабельности».

Молчание.

«И вот еще одно совпадение: вы устали от всего этого в то время, когда выплыло наружу убийство. Еще большее совпадение: вы неожиданно взяли отпуск. И куда же вы поехали? В Бельстон!»

Молчание.

«Хватит валять дурака. Мы и так потеряли уже достаточно времени. Давайте посмотрим фактам в лицо. Новость заставила вас подпрыгнуть, так как у вас были для этого основательные причины. Вы решили все проверить. Вы решили выяснить, напала ли полиция на чей-нибудь след, и если да, то на чей? Иначе вам не спалось».

Молчание.

«Мистер, вы достаточно выдали себя, все это удовлетворит любого судью. Ваша единственная надежда — чистосердечное признание. По крайней мере, только это может спасти вашу шкуру».

Тишина, пристальный взгляд, потом небрежный взмах рукой.

«Уведите его. Пусть посидит и подумает, пока его адвокат не приедет сюда».

Брансону не составило труда представить весь этот ужасный диалог, в котором ему была предназначена роль загнанной в угол крысы. Неужели это все так и будет, когда придет конец? Когда он подумал об этом, его пульс резко участился.

Глава 5

Это неприятное чувство прошло к тому времени, как он достиг Хенбери. Он сумел убедить себя в том, что плохое предчувствие и реальность — совершенно разные вещи. Будущее в руках Бога. Худшее может вообще никогда не случиться, А если и случится, то он встретит его в свое время и не раньше.

Он нашел редакцию «Хенбери газет» в нескольких ярдах от своего отеля, вошел туда и спросил худого юношу с болезненным лицом, сидящего за прилавком:

— У вас есть старые номера газет?

— Смотря насколько старые.

— Несколько, начиная с последнего.

— Сколько угодно. Сколько вам?

— Дайте мне, пожалуйста, дюжину, — сказал Брансон, немного подумав.

— Вы хотите двенадцать копий последнего номера?

— Нет. Я хочу по одному номеру последних двенадцати выпусков.

Парень подобрал номера, свернул их в сверток, перевязал бечевкой и подал Брансону. Брансон заплатил и вернулся к себе в номер. Он закрыл дверь, сел на стол у окна и начал изучать газеты, страница за страницей, колонка за колонкой, не пропуская ничего.

Эти газеты освещали период в три месяца. Они сообщили о пожаре, о нескольких ограблениях, о кражах машин, о самоубийстве где-то за городом и о перестрелке. Но ничего экстраординарного не произошло ни в Бельстоне, ни в его окрестностях.

Он мог объяснить это двояко. Шофер в буфете мог говорить о преступлении, которое было совершено где-нибудь в другом месте. Это обнадежило Брансона.

С одной стороны, история, которую рассказал шофер, могла быть и чистой правдой, без всяких ошибок, но произошла она много раньше. Хотя с другой стороны, парень имел такой вид, будто пережил все это совсем недавно: несколько дней назад или, по крайней мере, на прошлой неделе. Из его рассказа Брансон ясно понял, что все это рассказывается по свежим следам.

У Брансона закружилась голова. До этого он считал, что у властей еще слишком мало времени, чтобы выследить его. Если же у них было более трех месяцев, то они могут висеть у него на пятках. Может быть, сейчас, в этот момент, они уже обстреливают своими вопросами Дороти.

«Куда, говорите, он поехал? В Бельстон? А где это? Джо, попробуй связаться там с полицией. Скажи им, что его надо задержать. Если это не ложный след, они могут его тут же прихватить».

Он сидел в своем номере, борясь с сомнениями. С самого первого момента до этой поры он поддавался панике. Теперь он пытался бороться. В его ушах как бы гудели провода, по которым допрашивающие Дороти пытаются связаться с полицией в Бельстоне или Хенбери. День или два назад от такой мысли он бросился бы наутек без оглядки. Но не сейчас. Он просидит здесь до утра и попробует чего-то добиться.

Ему просто необходимо дождаться здесь утра, так как редакция «Хенбери газет» сейчас уже наверняка закрыта. Новых номеров газет он не сможет получить до завтра. Та часть мозга, которая боролась с паникой, которая убеждала его трезво оценить ситуацию, настаивала, чтобы он не уезжал отсюда, пока не убедится, что его либо ищут, либо его преступление так и осталось похоронено навечно. Для такой цели можно и рискнуть.

Бросив газеты в урну, он потер свой подбородок и решил, что ему стоит побриться перед обедом. Открыв свой чемодан, он уставился на него с подозрением. Вещи были аккуратно уложены, ничего не пропало. Он всегда был очень аккуратен в вопросах упаковки своих вещей и, подобно всем людям такого типа, мог с первого взгляда определить, заглядывал ли в его чемодан посторонний. Вещи в чемодане лежали все, но не совсем так, как он их укладывал. Он был в полной уверенности, что кто-то опорожнил чемодан, а потом заново его уложил.

Он не был абсолютно уверен, что его чемодан быстро и грамотно обыскали. Что же они искали? При данных обстоятельствах можно было дать только один ответ: они искали доказательства. Вор не стал бы так аккуратно паковать чемодан снова. Скорее всего он бы разбросал вещи по всему номеру от злости, что ничего ценного в чемодане не было. Только при официальном обыске так стараются замести следы.

Он проверил замки, взламывались ли они, но замки работали легко и четко. А не ошибся ли он? Может, чемодан просто протрясло в дороге, и вещи слегка сдвинулись? Или все же полиция в Хенбери начала уже действовать?

Следующие несколько минут он тщательно осматривал комнату, пытаясь найти окурок, небрежно сброшенный табачный пепел или что-нибудь еще в этом роде, что могло бы свидетельствовать о непрошенных гостях. Он ничего не нашел. Ни кровать, ни платяной шкаф не выдавали никаких признаков обыска. Никаких доказательств не было, если не считать, что его запасной галстук был сложен слева направо, а не наоборот, и пачка воротничков лежала кончиками вперед, а не назад.

Затем он боком подошел к окну и, скрываясь за занавеской, долго наблюдал за улицей напротив отеля, пытаясь определить, находится ли отель под наблюдением. Это тоже ни к чему не привело. Прохожих было много, но насколько он заметил, никто из них не прошел в течение двадцати минут мимо отеля дважды, никто не проявил к отелю повышенного интереса.

Конечно, тому, кто официально наблюдает за отелем, не обязательно шляться снаружи. Он вполне может находиться в самом отеле, сидеть в холле и с невинным видом изображать, что он кого-то ждет, или сидеть за конторкой под видом отдыхающего клерка. Брансон пошел вниз взглянуть, что там происходит. Единственными посетителями фойе были две престарелые леди, которые оживленно что-то обсуждали; ни одна из них не походила на полицейского, преследующего убийцу. За стойкой сидел дежурный. Это был очень тощий парень, который явно не годился в полицейские. Брансон подошел к нему.

— Меня никто не спрашивал, пока меня не было?

— Нет, мистер Брансон.

— А кому-нибудь показывали мою комнату?

— Насколько я знаю, нет.

— Хм…

— Что-нибудь не в порядке? — спросил клерк, уставившись на него.

— Ничего особенного. Просто у меня такое чувство, что кто-то побывал в моей комнате.

— Что-нибудь пропало? — спросил клерк, напрягаясь в предчувствии неприятностей.

— Нет, нет, ничего. Клерк заметно расслабился.

— Может быть, уборщица?

— Возможно.

Брансон в растерянности опустил глаза: Перед его носом оказалась гостиничная книга, раскрытая на последней странице. Книга была развернута в сторону клерка, но Брансон мог вполне четко видеть последнюю запись:

ДЖОЗЕФ РИРДОН, КОМНАТА № 13.

— Спасибо, — поблагодарил он клерка.

Он быстро поднялся наверх, закрылся в номере, сел на кровать и, судорожно сжимая и разжимая пальцы, попытался представить, сколько может быть в мире Рирдонов. Ну, скажем, шесть или семь тысяч, может быть, даже десять или больше. Он этого не знал и не мог сказать даже приблизительно. К тому же этот долговязый с острыми глазами шпик из института не обязательно должен быть Джозефом. Он может быть Дадли или Мортимером, или еще как-нибудь, только не Джозефом.

И все равно, это было неприятное совпадение. Равно как и случайная встреча с ним на станции перед отъездом.

Какое-то время он думал оплатить счет и уехать, уехать не совсем из города, а перекочевать куда-нибудь в пригород и там провести ночь. Это, конечно, не просто. В Хенбери только два отеля, а ходить сейчас по улицам в поисках дома, где можно снять жилье, слишком поздно.

Была, конечно, и альтернатива. Он пойдет в тринадцатую комнату, постучит в дверь и встретится лицем к лицу с Рирдоном. Если парень окажется незнакомцем, то все нормально.

«Извините, я ошибся комнатой».

Но если это окажется тот самый Рирдон, то у Брансона будет наготове несколько вопросов, как только он откроет дверь.

«Какого черта ты здесь делаешь? С чего это ты меня преследуешь?»

Да, это может сработать. Рирдон не сумеет обвинить его в чем-либо, не имея доказательств. А если бы такие доказательства существовали, то он, Брансон, был бы уже арестован. То, что еще никто не сумел найти достаточно улик, дает ему преимущество, хотя и временное.

Преисполненный решимости, он вышел в коридор и поспешил к двери с номером тринадцать. Он решительно постучал в дверь в полной готовности закатить сцену, если покажется знакомое лицо. Брансон постучал еще раз, на этот раз более громко и с нетерпением. Ответа не было. Он приложил ухо к замочной скважине — за дверью не было слышно ни звука. Он попробовал открыть дверь, но ему не повезло.

В конце коридора послышались шаги, Брансон метнулся к своей комнате, нырнул в нее, но оставил дверь слегка приоткрытой, а сам стал наблюдать за коридором через щелку. Крупный, с большим животом мужчина прошел мимо, комнаты тринадцать и проследовал к выходу. Брансон закрыл свою дверь, сел на кровать и стал задумчиво смотреть на чемодан.

В конце концов, для большей безопасности он подставил под ручку двери стул, долго изучал в окно улицу, стараясь найти соглядатаев, и, не обнаружив ничего подозрительного, лег спать. Он скучал по Дороти и детям, представляя их в мыслях, пытался догадаться, что они сейчас делают, и мечтал, когда снова увидит их. Часами он лежал, находясь в каком-то состоянии, которое можно было определить как нечто среднее между бодрствованием и полубессознательным забытьем. Иногда он погружался в царство каких-то кошмарных снов, из которых его выводил малейший посторонний звук. К рассвету он был совершенно разбитым, с опухшими глазами.

В восемь тридцать утра он был уже в редакции «Хенбери газет», едва она успела открыться. Возвратившись в отель, он принес огромную кипу газет, положил их себе в номер и спустился завтракать. В столовой было около дюжины людей, которые ели и болтали. Но среди них не было никого, кого бы он мог опознать.

Покончив с завтраком, он поспешил к себе в номер, чтобы быстренько просмотреть все газеты. По газетам он вернулся на год назад. Нище не упоминалось о его преступлении. Ни в одном номере ни слова. Может быть, полиция по известным только ей причинам задержала публикацию новости, но такое долгое молчание казалось тоже нереальным. А вдруг, все это произошло еще раньше, и упоминание есть в более старых газетах? Или все же шофера говорили о подобном, но о другом преступлении?

Он считал, что ему надо узнать все точно, но старался не испытывать судьбу методами, которыми он будет этого добиваться. И все же он смог придумать единственный способ, чтобы узнать всю правду. Вот только хватит ли у него смелости? Он должен пойти в полицию и спросить их об этом прямо и откровенно, вот так!

Но сможет ли он улизнуть от них, если появится там под чужим именем и придумает какую-нибудь правдоподобную историю? Ну, например, представится писателем, который пишет запутанные детективные истории, и попросит у них помощи по делу об убийстве Элайн Лафарк? Афера! Это уж слишком! Он сразу представил реакцию полиции на такой визит.

«Эй, а как вы об этом узнали? В газетах об этом ничего не упоминалось! А как вы узнали имя жертвы? Мы его еще сами не знаем. Нам кажется, мистер, что вы знаете об этом слишком много, чтобы это хорошо сказалось на вашем здоровье. Только один человек может так много знать об этом деле — тот человек, который это сделал!»

Затем они задержат его, как главного подозреваемого, довольно скоро установят настоящее имя и вот тогда у него под ногами загорится земля. Слишком рискованно и настолько же глупо. А что, если позвонить им по телефону-автомату? Это идея. Они не смогут схватить человека, который находится от них на расстоянии нескольких миль на другом конце медного провода, как бы они того ни хотели. Равно как и не смогут проследить, откуда звонят, если он не будет затягивать разговор. Потихоньку он начал обучаться тем трюкам, которые обычно используют беглецы.

Телефонная будка около автобусной станции будет идеальным местом. Надо узнать, когда отходят автобусы, и сделать звонок перед отправлением двух-трех рейсов в разные концы. Если полиция бросится в погоню за автобусами, он спокойно пойдет к себе в отель. Полиция догонит автобусы, но никого там задержать не сможет, так как у них не будет описания преступника.

Отлично, он это попробует и, может быть, ему улыбнется удача, он узнает что-нибудь важное. Если, к примеру, он скажет дежурному, что знает кое-что о тех костях, которые нашли под деревом, и в ответ дежурный заинтересуется, начнет задавать вопросы, попросит подождать, пока он позовет детектива, то значит все это мрачная реальность: преступление обнаружено, и власти работают над его раскрытием.

Обдумав свои действия, он решил, что нет смысла оттягивать выполнение операции, и отправился на станцию, предварительно убедившись, что дверь и чемодан надежно закрыты. Он бодро шагал по коридору, а когда поравнялся с комнатой номер тринадцать, дверь комнаты открылась и на него уставился Рирдон.

Даже не изобразив удивления, Рирдон воскликнул:

— Вот так неожиданная встреча…

Он не успел закончить, как Брансон тут же заехал ему по зубам. Это был очень сильный удар, в который Брансон вложил всю свою ярость и страх. Рирдон сразу же отлетел обратно в комнату.

В отчаянном гневе Брансон бросился за ним и нанес ему еще один удар, на этот раз в подбородок. Это был сильный, хорошо нацеленный удар, который мог бы свалить с ног человека намного здоровее и тяжелее Рирдона. Но, несмотря на свою худобу, Рирдон оказался крепким малым. И хотя удары были совершенно для него неожиданными, Рирдон удержался на ногах. Он развернулся, взмахнул руками и попробовал сгруппироваться.

Брансон решил полностью использовать свое преимущество и не дать Рирдону никакой возможности сопротивляться. Ярость родила в нем такую силу, о существовании которой он и не подозревал. Он отскочил в сторону и со всех сил ударил Рирдона по горлу. Рирдон издал хриплый кашляющий звук и начал падать.

Брансон нанес еще три удара, прежде чем Рирдон упал, упал не резко, а тихо и спокойно, словно лишенный человека костюм. Да, он был крепкий мужик, и ему пришлось нелегко. Брансон, тяжело дыша, склонился над ним. Бросив взгляд назад, он заметил, что дверь в номер широко раскрыта. Он подошел к двери и выглянул в коридор. Ни души. Никто не слышал шума короткой схватки, никто не поднял тревогу. Тщательно закрыв дверь, он вернулся к своему противнику.

Стоя над Рирдоном и глядя на него, Брансон задумчиво потирал костяшки пальцев. Внутри у него все еще дрожало от возбуждения, а нервы были натянуты как струны.

Сейчас у него была отличная возможность избавиться от Рирдона навсегда. Человека можно казнить за убийство только один раз. Они не могут посадить его на электрический стул дважды. И в то же время, Брансон не мог бы так хладнокровно убить кого-нибудь и за миллион долларов.

Брансон не мог убить Рирдона даже для собственного спасения. Рирдон лежал на полу, его пиджак раскрылся и была видна кобура, из которой торчал пистолет. Брансон задумчиво посмотрел на пистолет, но трогать его не стал.

Брансон подошел к чемодану Рирдона и открыл его. Внутри он обнаружил полдюжины наручников, а также два галстука и прочие необходимые для путешествия вещи. При помощи наручников и галстука Брансон связал руки и ноги Рирдона и заткнул рот кляпом. К тому времени, когда он кончил это дело, Рирдон начал сопеть и потихоньку приходить в себя.

Брансон быстренько обыскал его, нашел бумажник и решил его осмотреть. Купюры, несколько писем, не представляющих интереса, сложенная страховка на машину. В другом отделении — почтовые марки. В кармашке лежала запечатанная в целлофан продолговатая карточка. Брансон взглянул на карточку, и волосы его встали дыбом. На карточке был вытиснен орел, серийный номер и надпись:

ФЕДЕРАЛЬНОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО

СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ

ОТДЕЛЕНИЕ ВОЕННОЙ РАЗВЕДКИ

ДЖОЗЕФ РИРДОН

Во имя всего святого, что может делать военная разведка в обычном уголовном расследовании? Это его поразило. Единственным объяснением, которое он смог придумать, было то, что разведка взяла его дело у полиции, ведь он служащий чрезвычайно секретного учреждения. Но это тоже казалось маловероятным. Насколько он знал, полиция никогда не отдавала свои дела, кто бы ни был в них замешан.

Но, как ни говори, ищейка пока выведена из строя. Теперь все зависело от быстроты действий. Положив бумажник на место, он затащил Рирдона под кровать, выглянул в коридор, там никого не было. Он вышел из комнаты номер тринадцать и услышал, как за ним щелкнул замок.

После этого он заскочил в свою комнату, схватил чемодан, быстро оглядел номер и убедился, что ничего не оставил. Спустившись в фойе, оплатил свой счет. Клерк был медлительный и томный, как будто хотел испытать терпение Брансона. Пока клерк возился с бумагами, Брансон со страхом ожидал, что вот-вот наверху начнется шум. Взяв счет, он выскочил на улицу и быстрым шагом направился к автобусной станции, но там оказалось, что в ближайшие пятьдесят минут не отходит ни один автобус. Тогда он отправился на вокзал. Но и там в ближайшие полтора часа не отходил ни один поезд.

Это означало нежелательную задержку. Инстинкт преследуемого подсказал ему, что ему не стоит задерживаться в Хенбери ни на минуту дольше необходимого. На время он оставил идею звонить в полицию. Можно будет позвонить туда откуда угодно, даже из-за тысячи миль.

Главная задача — выбраться из города до того, как Рирдон высвободится, и власти закроют город. Он решил отправиться пешком. Автобус подберет его в четырех или пяти милях от города, и таким образом он избежит облавы, если в ближайшие пятьдесят минут Рирдон сумеет высвободиться и поднять шум. Первое, что тогда сделают власти, отправят патрули на автобусную и железнодорожную станции, опросят шоферов такси и водителей грузовиков.

Итак, он быстрым деловым шагом направился из города, думая только о том, что до конца дня ему надо будет позвонить Дороти и узнать, как дела у нее и у детей. А также он спросит ее, не интересовался ли кто-нибудь его местопребыванием. И опять сказалось отсутствие у него опыта преступника: ему и в голову не пришло украсть машину и быстренько на ней удалиться, бросить машину в первом же большом городе и украсть другую. За свою жизнь он украл только раз, в возрасте шести лет, предметом кражи было большое яблоко.

С другой стороны, если дела обстояли так, как он предполагал, то отсутствие опыта давало ему преимущество. С точки зрения полиции все закоренелые преступники действуют очень похоже. На каждый шаг полиции они в ответ предпринимают вполне определенные действия. А вот новички непредсказуемы. Опытный преступник был бы уже далеко, мчась на чужой машине, а вот новичок мог сотворить все, что угодно, даже попытаться остаться незамеченным, шагая на своих двоих. Вот так Брансон и шагал.

Вначале ему повезло. Через двадцать минут пути его обогнал изрядно помятый, фыркающий седан. Машина остановилась, и шофер предложил ему подвезти его. Брансон принял предложение, залез в машину и устроился рядом с краснолицым шофером; он честно сказал шоферу, что просто идет по дороге, чтобы убить время, и рассчитывает сесть на автобус, когда тот его догонит.

— А куда направляешься-то? — спросил краснолицый.

— В любой большой город, — ответил Брансон и похлопал по своєму чемодану, чтобы привлечь к нему внимание шофера. — Я хожу по домам.

— А что продаешь?

— Страховку.

Неужели это никогда не кончится: вопросы и быстрое придумывание ответов на них?

— Грязное дело, — заметил краснолицый с полным отсутствием такта. — Мою жену почти уговорили купить такую штуку. Точно тебе говорю! Я-то ей, конечно, сказал: «Только попробуй! Почему ты хочешь, чтобы я мертвый стоил больше, чем живой?» Грязное дело, скажу я тебе. Заинтересовать бабу трупом! Нехорошее это дело! В этом мире и так достаточно неприятностей, чтобы предлагать кому-нибудь сорвать банк за то, что парень сыграл в ящик.

— Я продаю против пожаров и ограблений, — попробовал успокоить его Брансон.

— Ну, это совсем другое дело, мистер. В этом есть еще смысл. Вот у моего дяди из Декатора сеновал полыхнул — прямо как вулкан. Он вообще-то скряга, а тут столько потерял сразу. Я всегда говорил…

Шофер продолжал болтать, пока седан кряхтел, подпрыгивал на ухабах, и оставлял за собой милю за милей. Шофер перечислил и описал в деталях все большие пожары в этом регионе за последние сорок лет и кончил тем, что страховка от пожаров — стоящее дело, а вот страховка против ограблений гиблое дело, потому что здесь очень мало проходимцев.

— Это ты лучше попробуй где-нибудь в другом месте, — посоветовал краснолицый. — У нас даже жулики не задерживаются.

— Должно быть, хорошо жить в таком уголке, — предположил Брансон. — А как насчет убийств? Бывает?

— Да было несколько. Все из-за баб или водяры. Только одно никак не раскрыли.

— Это какое же? — навострил уши Брансон, рассчитывая хоть теперь услышать что-нибудь стоящее.

— Да это было лет восемь-десять назад, — охотно ответил краснолицый. — Старика Джефа Воткинса нашли здорово избитым. Он так и умер, ничего не сказав. Полиция искала одного тут сезонника, но его и след простыл. Так его и не нашли.

— А что с той девочкой, которую нашли под деревом?

Краснолицый тут же все внимание переключил с дороги на Брансона.

— Какой девочкой?

— Вероятно, это только слухи, — сказал Брансон, — просто несколько дней назад я слышал, как два парня говорили, что где-то возле Бельстона нашли под деревом скелет девушки.

— Это когда же?

— Да я не знаю, когда это случилось. Может, неделю назад, а может, и несколько месяцев. Похоже было, что парень говорил о чем-то совсем недавнем.

— Выдумал он все это, — определенно заявил краснолицый.

— Может, и так.

— Если бы такое произошло, это разлетелось бы на сотню миль, как степной пожар, — заверил он. — В этих местах любят поговорить и делают это основательно. Я-то уж об этом точно слышал бы.

— А не слышал?

— Нет, мистер. Вы, наверное, не так поняли этого парня.

В это время машина въехала в городок поменьше, чем Хенбери, но побольше, чем Бельстон. Краснолицый взглянул на пассажира:

— Ну, как местечко?

— Вполне подойдет, если дальше не едешь.

— Могу провезти еще сорок миль. Но тогда вам останется еще двадцать, чтобы добраться до города.

— Попробую туда. А может, мне повезет, и меня кто-нибудь подвезет дальше.

— Хочешь отъехать подальше? Думаешь, здесь ничего не заработаешь?

— Сказать по правде, я устал от маленьких городков. Думаю, мне лучше податься куда-нибудь в большой город.

— Не могу вас за это осудить, — сказал краснолицый. — А что, ваша контора вас машинами не снабжает?

— Снабжает, но я оставил свою дома, жене.

— У нее есть на тебя страховка?

— Конечно, есть.

— Женщины! — воскликнул он, наклонившись вперед. — Им лишь бы что-нибудь хапнуть! Все забирают, что мужчина имеет.

Он замолчал, покусывая нижнюю губу, пока машина тряслась через весь город. Увеличивающееся расстояние вполне устраивало Брансона, который считал: чем дальше, тем лучше. Шофер продолжал молчать, очевидно, раздосадованный жадностью слабого пола.

Они отъехали около тридцати миль от последнего города, и осталось всего десять миль до цели путешествия краснолицего. Здесь дорога вывела их на прямое шоссе, довольно широкое, на котором стояли две машины. Седан подъезжал к ним все ближе и ближе. От машин отделилась фигура в форме и стала посередине дороги. Это был патрульный полицейский, который поднял руку, приказывая остановиться.

Одна из стоящих машин зафыркала и отъехала как раз в тот момент, когда краснолицый спросил:

— Ну, и что теперь?

Рядом с первым патрульным показался второй. Они подходили к седану осторожно, с двух сторон. Всем видом они говорили, что их больше интересует не машина, а пассажиры.

Заглянув внутрь машины, тот, который был повыше, спросил:

— А, привет, Вильмер. Как делишки? — Так себе, — ответил краснолицый, не выражая особой радости. — И какого рожна вам надо на этот раз?

— Не суетись, Вильмер, — посоветовал другой. — Мы кое-что ищем, — он сделал жест в сторону Брансона. — Знаешь этого парня?

— А что?

— Он едет с тобой, не так ли?

— Как видишь. Ну, и что с того?

— Слушай, Вильмер, будь умницей, а? Я на тебе не женат, так что попридержи язычок. Ты лучше ответь мне прямо на один-два вопроса. Где ты откопал этого парня?

— Подобрал его на окраине Хенбери, — признался краснолицый.

— Подобрал, да? — патрульный начал с интересом разглядывать Брансона, тем же самым занялся и его партнер. — Вы подходите под описание человека, которого мы ищем. Кто вы?

— Картер.

— И чем вы занимаетесь?

— Я — страховой агент.

— А как ваше имя?

— Люсиус, — сообщил Брансон, даже не понимая, в каком уголке своей головы он сумел откопать такое.

Эти данные поколебали уверенность допрашивающих. Они переглянулись и вновь принялись рассматривать Брансона, очевидно, сравнивая его с описанием, полученным по радио.

— И что вы делали в Хенбери?

— Продавал страховки, — криво улыбнулся Брансон. — Точнее, пробовал продавать.

У него уже очень хорошо получалось вранье. Для этого, оказывается, надо просто взять себя в руки и иметь большую практику. Но все же ему очень не нравилось это новое занятие: по своей природе он ненавидел ложь.

— У вас есть какие-нибудь документы? — спросил тот, что был пониже.

— К сожалению, нет. Со мной нет. Я оставил все документы дома.

— И ничего ни в чемодане, ни в бумажнике? Никаких писем, карточек и тому подобного?

— Извините, нет.

— Очень странно для человека, который находится в пути. Никаких бумаг на его имя, — полицейский поджал губы и бросил многозначительный взгляд на своего партнера. — Я думаю, вам лучше выйти из машины, мистер Картер, — сказал он, открывая дверцу и делая властный жест рукой. — Нам надо лучше посмотреть на вас и на то, что вы везете с собой.

Брансон вылез. Что-то в его голове кричало: «Вот и все! Это конец!» Краснолицый сидел за рулем со злой физиономией. Патрульный вытащил из машины чемодан и разложил его на дороге, в то время как высокий стоял в нескольких ярдах, держа руку на рукоятке пистолета. Бежать бесполезно. Патрульный всадит ему пулю в спину, не успеет он пробежать и пяти ярдов.

— Ваш бумажник и ключи, пожалуйста. Брансон протянул.

Патрульный тщательно просмотрел содержимое бумажника.

— Люсиус Картер, как бы не так! Это и есть тот парень, Ричард Брансон! — он махнул рукой краснолицему. — Поехал!

Краснолицый со злостью захлопнул дверцу и заорал в открытое окно:

— Раскомандовались тут! Это моя машина! Я купил ее на свои денежки! И как налогоплательщик я могу…

Краснолицый одарил полицейских и Брансона убийственным взглядом и умчался, обдав их клубами пыли и бензина.

— Садитесь в машину, мистер, — сказал невысокий полицейский, указывая Брансону на патрульную машину.

— Почему? В чем вы меня обвиняете? Если у вас есть что-нибудь против меня, скажите!

— Вам все расскажут в участке, — отрезал патрульный. — Мы можем задержать вас на двадцать четыре часа под любым предлогом. Так что утихни, мистер, и садись в машину.

Бросив дальнейший спор, Брансон залез в машину. Короткий полицейский сел на заднее сиденье рядом с Брансоном, а высокий занял место водителя, щелкнул выключателем и проговорил в микрофон:

— Машина девять, Хили и Грег. Мы только что подобрали Брансона, сейчас привезем.

Глава 6

В участке их отношение к нему было по крайней мере странным. Они обращались с ним бесцеремонно, но в то же время без той грубости, с которой они обращались с явно виновными. Складывалось такое впечатление, что они не представляли, кто он такой: то ли его искали потому, что он взорвал Соединенные Штаты, то ли он был кандидатом на медаль конгресса, которого не могли найти. После тщательной проверки его личности, они его покормили и отвели в камеру, не задавая никаких вопросов.

Все, что Брансон получил в ответ на свои вопросы, было:

— Молчите и ждите.

Рирдон прибыл через три часа. Нашлепки медицинского пластыря были прикреплены у него на губе, больше никаких повреждений не наблюдалось, Ему предоставили маленький кабинет, где он терпеливо и ждал, пока туда приведут Брансона.

Оставшись одни, они без всяких эмоций оглядели друг друга, и наконец Рирдон сказал:

— Я полагаю, вы понимаете, что мы можем обвинить вас в элементарном нападении на человека.

— Пусть будет так, — пожал плечами Брансон.

— Почему вы это сделали? Почему вы так обошлись со мной?

— Чтобы научить вас заниматься своими делами, а не совать нос в чужие.

— Понятно. Вам не нравилось, что я все время попадался вам на глаза.

— Конечно. А кому это понравится?

— Большинство людей ничего против не имеют, — сказал Рирдон. — А с чего бы им иметь? Им нечего скрывать. А что вы скрываете?

— Выясните.

— Вот я сейчас и стараюсь это сделать. А вы не хотите мне сказать?

Брансон тупо уставился в стену. Пока убийство не упоминалось. Это странно, если учесть, что они его преследовали и наконец задержали. Может быть, Рирдон бережет это напоследок и причмокивает губами в предвкушении удовольствия? Садист играет в кошки-мышки.

— Может быть, я смогу помочь вам? — продолжал Рирдон спокойно и собранно. — Я ХОЧУ помочь вам.

— Очень мило, — ответил Брансон.

— Но очень трудно помочь, когда не знаешь, в какой помощи нуждается человек.

— Держи карман шире, — посоветовал Брансон. Рирдон резко возразил:

— Это не водевиль, Брансон. Это — серьезное дело. Если вы вляпались в какую-нибудь историю, и вам нужна помощь, вы должны рассказать об этом.

— Я сам могу улаживать свои дела.

— Убежав от работы, дома, семьи? Не очень-то эффективный способ.

— Это уж мне судить.

— И мне тоже, — зарычал Рирдон. — Я докопаюсь до истины любым способом.

— До какой истины? — спросил Брансон с сарказмом. — Я взял небольшой отпуск, официально, как положено его оформил. Это было вполне законно, и с тех пор, как я знаю, закон не менялся.

Рирдон глубоко вздохнул:

— Как я вижу, вы не хотите мне доверять. Пока не хотите…. Ну что же, мне остается одно: отвезти вас обратно. Мы обсудим все по дороге домой.

— Вы не можете отвезти меня обратно, — возразил Брансон, — нападение на человека — не такое уж крупное преступление.

— Такое обвинение вам еще не предъявлено. Это будет уж последнее дело, если я прибегну к помощи закона из-за удара по зубам. Вы поедете со мной домой по собственному желанию или…

— Или что?

— Я подниму вопрос о вашей измене и разглашении государственной тайны. И вот тогда мы посмотрим, как вам это понравится.

Брансон побагровел и закричал, наклонившись вперед:

— Я не предатель!

— А никто и не говорит, что вы предатель.

— Вы только что сами сказали.

— Ничего подобного, — возразил Рирдон. — По крайней мере, пока. Я пока не нахожу никаких причин, чтобы не верить в вашу лояльность. Но если будет необходимо, я могу покривить душой. Я просто показал вам, на какие грязные трюки я способен, чтобы выяснить, что вы скрываете.

— Вы хотите сказать, что не остановитесь и перед ложным обвинением?

— Да. Я должен учесть любую возможность.

— И в то же время вы хотите помочь мне?

— Конечно!

— Ну, из этого я могу сделать два вывода: либо вы сумасшедший, либо вы считаете меня сумасшедшим, — ответил Брансон.

— Насколько я знаю, вы, возможно, и не в своем уме, — согласился Рирдон. — Если это так, то я хочу знать, как это так внезапно с вами произошло.

— Почему?

— Потому что вы не первый и, насколько я могу судить, не последний.

Брансон прищурил глаза:

— О чем это вы?

— О помешанных. Я говорю об умных и талантливых людях, которые вдруг, неожиданно становятся странными. Их уже достаточно много. И пора с этим кончать.

— Я не понимаю этого и более того, я не хочу этого понимать. Если вы считаете человека, который взял отпуск из-за того, что ему очень нужен отдых, сумасшедшим, то вы сами тронулись.

— Вы не просто взяли отпуск. — Да?

— Если бы это было так, то вы взяли бы жену и детей с собой.

— У меня складывается впечатление, будто вы лучше меня знаете, что мне надо делать, — сухо заметил Брансон. — И что же я делаю в таком случае, по вашему мнению?

— Бежите от чего-то. Или, может быть, бежите за чем-то. Более вероятно первое.

— Убегаю от чего?

— Именно это вы мне и должны были бы сказать, — проворчал Рирдон, не отрывая глаз от Брансона.

— Это ваша теория, а не моя. Вы сами откапываете подтверждения своим выдумкам. Таким образом или вы мне все это рассказываете, или уж молчите.

Нахмурившись, Рирдон посмотрел на часы.

— Я не могу оставаться здесь весь день из-за пустых споров. Через двадцать минут отходит поезд. Мы вполне успеем на него, если сейчас же отправимся в путь.

— Для этого вам придется тащить меня волоком, и тогда, может быть, и я смогу возбудить против вас дело о телесных повреждениях.

— Пустая надежда. Любой компетентный адвокат скажет вам, что судиться с правительством бесполезно. Кроме того, я знаю, что делаю. Я сам могу прибегнуть к закону.

— Ну, хорошо. Поедем.

Брансон встал, голова у него слегка кружилась. Ни одного слова не сказано об Элайн Лафарк. Во всем этом было нечто подозрительное.

Если человек преднамеренно и обдуманно убил женщину, то это — преступление. Этого достаточно для любого суда, и суды имеют с этим дело каждый месяц. Но здесь в уголовное дело вмешались военные власти, объявляя его невиновным по причине безумия.

Почему?

Это его озадачило.

Когда поезд уже мчался по пригородным местам, Рирдон опять уставился на Брансона.

— Послушайте меня, Брансон. Я буду с вами откровенным. Ради Христа, постарайтесь снизойти до моего уровня. Я скажу, почему я так заинтересован в вас. А вы в ответ расскажете мне, что вы скрываете, что заставило вас пуститься в бега.

— Я не в бегах.

— Сейчас, возможно, нет. Нет, с тех пор, как вы мне попались. Но до этого вы были в бегах.

— Нет. Это просто ваши догадки.

— Давайте раскинем мозгами вместе. Если мы будем продолжать сталкиваться лбами, то ничего, кроме синяков, не получим. Я хочу вам напомнить то, что вы, как специалист, как мне кажется, забыли, а именно: сейчас идет война. Еще не стреляют, но это все равно война. Иначе зачем бы вам и вашим коллегам так усиленно работать над еще более новым и более мощным оружием?

— Ну?

— Потому, что холодная война превращается в горячую. И война без стрельбы ведется своими способами. Каждая сторона старается украсть лучшие головы другой стороны, купить их, или же просто уничтожить. Мы теряем людей, лаборатории, идеи. Они тоже. Мы покупаем кое-какие их головы. И они покупают наши. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Конечно, старая песня.

— Ну, хоть и старая песня, а действует все так же, — согласился Рирдон, наклонился к Брансону и прищурил глаза. — Орудия в этой войне: подкуп, шантаж, воровство, соблазн, убийство, все, что помогает достичь цели. И это происходит с обеими сторонами. Главная цель в этой борьбе: как можно больше отнять у противника и как можно меньше потерять самому. Первая часть так же важна, как и вторая. Я специализируюсь на второй. Это моя работа. Это задача нашего отдела: отбить вражеские атаки на наши умы.

— Вы не сказали мне ничего нового или удивительного, — посетовал Брансон. — И это чертовски обидно, что человек не может взять отпуск, не будучи заподозрен в попытке продать свои профессиональные секреты.

— Вы слишком упрощаете ситуацию, — возразил Рирдон. — В основном есть два способа ослабить противника. Первое — это попытаться использовать умы противника для своей пользы. Второе — не дать противнику использовать его собственные, если первое невозможно. Это политика собаки на сене — ни себе, ни людям. Понятно? А теперь представим, что вы слишком лояльны, чтобы продать секреты, что тогда?

— Ну, и что тогда?

— Враг выводит из строя вашу голову… Раз он не может ею воспользоваться, то пусть и другие не пользуются.

— Чушь! Я не стою такой заботы.

— Это все равно, что сказать, что солдата не стоит посылать на поле битвы. Если, конечно, рассматривать его как одного человека, то это верно. Но если их сотни, тысячи, десятки тысяч, то это уже причина поражения или победы, — Рирдон сделал паузу, чтобы эти слова лучше уложились в голове Брансона, потом продолжил: — Лично я не стал бы беспокоиться о каком-то там Брансоне, но о сотне сотен Брансонов заботиться мое дело.

— Ну, у вас есть хотя бы одно утешение, — улыбнулся Брансон, — моя голова еще крепко держится у меня на плечах.

— Как вы прекрасно понимаете, я говорю образно. Ум, который резко перестал работать для своей страны, потерян для нее. Это уже жертва в необъявленной войне. И в наш технический век очень опасны удары, которые наносит враг по лучшим умам.

— Все это очевидно. И это понятно и дураку. Не сочтите за хвастовство, я это знал уже много лет назад. Но как все это можно приложить ко мне в данный момент?

— Я к этому и подхожу, — ответил Рирдон. — Определенное число хороших ученых было потеряно за последние два года не только из вашего института, но и из некоторых других. Это число гораздо выше числа потерь в естественных условиях от смерти, болезни и пенсии. Если мы не найдем способ остановить эти потери, потери превратятся в полк, полк в армию, — он махнул рукой.

— Вы уверены, что потери превосходят естественные? — спросил Брансон, вспоминая возражения, которые он высказывал Бергу.

— Вполне уверены. Мы потеряли очень много времени, прежде чем поняли, что происходит что-то необычное. Все, с кем это произошло, были ценные люди, и все они заслуживали доверия. Все они вдруг потеряли интерес к работе, начали действовать совершенно не в духе своего характера и в конце концов пропали для своей страны. С одними это произошло быстрее, чем с другими. Некоторые исчезли, едва успев крикнуть короткое: «Прощай!» Другие брали отставку, уезжали в отпуск и никогда больше не возвращались. Некоторые покидали страну. Мы знаем, что они сейчас делают. Это ни в коей мере не угрожает интересам государства, но мы не можем их вернуть никакими уговорами. Пока они живут так, как хотят, они ничего не предпринимают. Недавно мы выследили троих, которые все еще остались в стране.

— И что с ними произошло?

— Все трое твердо стояли на позиции, что имеют право жить, где хотят и выполнять работу, которую хотят. Та работа, которой они занимаются сейчас, намного хуже оставленной, но они уверяют, что это их больше устраивает, и не хотят объяснять причины. По мнению агентов, которые с ними разговаривали, они все чем-то напуганы и совершенно не хотят отвечать ни на какие вопросы.

— Я не осуждаю их, — сказал Брансон. — Мне тоже не нравится, когда за мной цепляется хвост, куда бы я ни пошел. Я ударил вас по зубам не просто так. Я считал, что пришло время научить вас жить самому и дать жить другим.

Не обратив внимания на это замечание, Рирдон продолжал:

— После этого они пропадали снова и находились уже в других местах и занятые другой работой. Мы решили не спускать глаз с них, но не беспокоить их больше. Мы встали перед фактом, что мозги перестали работать на нашу страну, и нам надо было найти путь исправить ситуацию. Их ложь — это слабость нашей добродетели: другие режимы заставили бы их говорить.

— Итак, вы наклеили на меня ярлык еще одного мятежника из этого списка? — спросил Брансон, вздохнув от того, что истинная причина его бегства осталась им неизвестной.

— Если бы одного, — вздохнул Рирдон. — В тот день, когда мы решили взять вас под наблюдение, появился еще один парень с теми же симптомами, что и у вас.

— Выяснили, что с ним?

— Нет, но я думаю, выясним, — сказал Рирдон. — Вам, конечно, неизвестно, но мы разослали своих людей по всем научным центрам, которые занимаются вооружением. Эти люди собирают информацию о всех, кто вдруг резко бросил работу, кто начал проявлять признаки надлома или просто странно вести себя. Таким образом мы вышли и на вас.

— Кто навел вас на меня?

— Не будем об этом, — махнул рукой Рирдон, — это был некто, кто считал, что вы на данный момент несколько не в себе.

— Могу поспорить, что Кейн, — прошипел Брансон, — он всегда считал себя психологом-любителем.

— Я не играю с вами в отгадки, так что не надо меня провоцировать.

— Хорошо. Принимаю это правило.

— Итак, я продолжаю. Я рассмотрел все свидетельства о вашем поведении, следовал за вами повсюду и пришел к выводу, что вы очень нервничаете и готовы бросить хорошую работу, обжитой дом и пуститься в бега. А ведь на такой шаг должно толкнуть нечто серьезное… Мы должны знать, что заставило вас это сделать, если мы поймем причины, то сможем это остановить.

— Ну, в моем случае вам придется долго искать то, чего нет, — заявил Брансон.

— Я вам не верю. Знаете, о чем я подумал? Я думаю, что вы узнали о какой-то угрозе для вас и для вашей жены или для ваших детей!

Брансон ничего не ответил.

— Нет такой угрозы, которую мы не смогли бы отвести, — сообщил Рирдон, обнадеженный молчанием собеседника. — Мы можем встретить эту угрозу и ликвидировать ее, но для этого нам надо знать, что это за угроза, иначе мы будем тыкаться вслепую. — Рирдон уперся взглядом в Брансона. — Если кто-то угрожает вам, скажите, как и кто. Я могу поклясться своей жизнью, что мы сумеем с ним справиться.

«Ха, это смешно! Правительство будет защищать преступника, которого само же и казнит, если узнает правду. Рирдон говорит о врагах на другом конце планеты, когда истинная угроза таится в законе этой страны, вооруженном электрическим стулом и газовой камерой».

Вмешательство военной разведки теперь было понятно. Она работала с полицией рука об руку, не зная этого. Первые подозревают, что его принуждают к предательству, вторые не могут найти ниточку, которая приведет их к убийце. Несколько неприятно, что разведка смотрит на него, как на перспективного дезертира, но радует, что полиция топчется на месте.

— Я прав? — настаивал Рирдон. — Чья-то жизнь под угрозой?

— Нет!

— Лжете!

— Думайте как хотите, — устало сказал Брансон. Рирдон отвернулся к окну и начал вглядываться в пейзаж, мелькающий за окном. Несколько минут он сидел молча, погруженный в свои думы. Вдруг он резко повернулся и спросил:

— Каким образом здесь замешан Бельстон?

Брансон вздрогнул и побледнел. Это было, как удар в солнечное сплетение.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы все еще продолжаете врать, но вас выдает ваше лицо. Бельстон имеет большое значение для вас, это нечто черное и пугающее, и в то же время он тянет вас, так как вы хотите что-то выяснить.

— Если вы знаете так много, то должны знать остальное.

— Не знаю. И, думаю, вы тоже не найдете то, что ищете. — Рирдон сжал кулаки и внимательно начал рассматривать костяшки пальцев. — Я догадываюсь, почему ваши поиски безуспешны.

— Ну давайте, догадывайтесь, если это вас развлекает.

— Вы хотите наладить контакт с кем-то, кто вам неизвестен, и причем по его инициативе. Но я испортил вам всю игру. Они видели, что за вами следят, и мое лицо им не понравилось. Вот поэтому они и не вышли на контакт с вами, как было сговорено. А может, они не дали вам обещанного.

— Они?

— Противники. Не притворяйтесь невинным. Вы прекрасно понимаете, о ком я говорю.

— Да вы просто здоровенная пчела в улье. Вы не хотите никого слушать, кроме своего жужжания.

— Слушайте, Брансон, я информирован лучше, чем вы думаете. Вы бродили по Бельстону, как потерянная душа по аду, ища что-то, чего вы не смогли найти или ожидая чего-то, что не случилось. Прекрасное занятие для проведения отпуска, не так ли?

Брансон продолжал молчать.

— Вы разговаривали со многими людьми в Бельстоне и Хенбери. Мы проверили их всех, никаких намеков на зарубежную связь. Все они были чисты, как новорожденные щенки. Вы или кто-то еще поняли, что за вами следят, и стали слишком осторожны, чтобы дать нам в руки хотя бы намек.

— Я искал рыжую педикюршу, а таких в мире не много.

— Понятно, понятно, — сказал Рирдон обиженно.

— А теперь я скажу вам кое-что, — прошептал Брансон, наклонившись вперед. — Труднее всего найти то, что никогда не существовало.

— То, что вы искали, существовало иди существует: человек вашего ума не будет просто так искать вчерашний день.

— Я уже говорил вам, что все это чушь!

— Да вы такой же как те три, о которых упоминал я. Говорить не хотите. А на вопросы даете бессмысленные ответы. Теперь вам остается сообщить мне, что нет закона, который запрещал бы людям делать то, что они желают.

— То, что они делают, может быть вполне невинным, — заметил Брансон.

— Про вас это трудно сказать, — отрезал гирдон. — Хендерсон, по крайней мере, заимел промтоварный магазин. И как мог объяснил это: «Мне это нравится. Я хочу работать сам на себя. Я этим очень доволен, я устал от режима, я хочу делать, что мне хочется, и быть независимым».

— Вполне обоснованные причины, сказал бы я.

— Я вас не спрашиваю, — отрезал Рирдон, — эти причины ложны, и мы это знаем. Мы нашли Хендерсона в Колумете. Мы задали ему несколько вопросов. Через месяц он продал свое дело и смылся. Двумя неделями позже мы нашли его торгующим в Лейксайде. Таким образом мы стали следить за ним с безопасного расстояния. У него, видимо, есть основательные причины избегать официального внимания. То же самое с вами.

Брансон изобразил полную скуку и уставился в окно.

— Вас приперло, и вы поехали в Бельстон искать выход. Вы так же приперты к стене. Вы это поняли и носились по Бельстону, как крыса по клетке, но ничего хорошего этим не добились.

— Замолчите, — попытался остановить его Брансон.

— Черт за вашей спиной не слез с нее и в Бельстоне, как вы на это и надеялись. Он крепко вцепился в вас и все еще скачет вместе с вами. И он так и будет скакать на вашей спине, пока вы не услышите голос разума и не позволите кому-нибудь, кто это может, стянуть его с вашей спины. Все, что вам надо сделать — это открыть рот и сообщить, кто этот черт.

— Извините, — сказал Брансон, — я ненадолго отлучусь. Он вышел из купе прежде, чем Рирдон, растерявшись от неожиданности, сообразил, что ему делать в этой ситуации. Предлог, под которым он мог бы пойти сопровождать его или остановить, было не просто придумать за доли секунды. Брансон еще не был под арестом и не был ни в чем обвинен. На данный момент он был свободен и имел статус обычного пассажира.

Торопливо проходя по коридору, Брансон краем глаза заметил, как Рирдон встал, но сделал это медленно, явно не зная, что делать. Брансон ускорил шаг, подошел к туалету, захлопнул за собой дверь и открыл окно. Затем выбрался наружу. Несколько секунд он стоял на раме окна, уцепившись пальцами за крышу вагона, его тело трепали порывы несущегося навстречу ветра. А потом он оттолкнулся от окна.

Глава 7

Он тяжело ударился о покрытый травой откос и покатился вниз.

Какое-то время он лежал, тяжело дыша и прислушиваясь к грохоту удаляющегося поезда. Вместе с поездом удалялся от него и Рирдон.

А может, этот проницательный агент предвидел прыжок Брансона и сам тоже прыгнул с поезда? Брансон резко вскочил на ноги. Он осмотрел себя: пострадала только одежда. Да, такой побег редко бывает даже в кино.

В кино? Кино… Кино!

Когда-то он думал о кино так же, как многие думают о собаках, французских булках и прочих обычных предметах обихода, рассматривая его как неотъемлемую часть цивилизации. Но теперь все было совсем по-другому. Теперь он думал о кино с каким-то страхом иди ужасом, с каким-то новым чувством, которое он затруднялся определить. Ведь что такое кино? Неестественная жизнь, ложная правда. А что происходит с ним?

Наверное, Рирдон был прав, когда говорил, что Брансон не в своем уме или на пути к этому. А дальше — ад, только он этого уже не поймет.

Выбравшись из канавы, он поднялся на железнодорожное полотно и посмотрел вдоль него. Поезд скрылся из глаз, а запыленного, поцарапанного Рирдона нигде не было видно. Удовлетворенный этим, Брансон осмотрел себя и пришел к выводу, что как бы он ни выглядел, он страдает от чего угодно, но только не от безумия. Он попробовал совладать со своими чувствами и вполне убедился, что еще не свихнулся; он был просто человеком, перегруженным тревогами, от которых ему надо было избавиться любым способом, который он сможет придумать.

Двигаясь в обратном направлении по полотну, Брансон дошел до железнодорожного моста через грязную дорогу. Он сошел с насыпи и вышел на трассу. Он понятия не имел, куда идти. Но все равно — лишь бы подальше от Рирдона.

Он повернул налево и отмахал две мили по узкой проселочной дороге с глубокими колеями. Затем вышел на федеральное шоссе, где через десять минут его подобрал грузовик, груженный овощами. Не расспрашивая его, кто он и откуда, рода и там высадил, попрощавшись коротким кивком.

Это место скоро будет для него очень опасно, и болтаться здесь просто непозволительная глупость. Он сел на ближайший автобус, благодаря Бога за то, что хоть и оставил чемодан в поезде, но бумажник и деньги были все еще при нем.

Он продремал около шестидесяти миль и приехал в довольно большой город. Представляя, в каком он виде, задержался в городе как раз на то время, чтобы вымыться, побриться и причесаться. Это прибавило ему уверенности. После этого он поел и несколько восстановил силы. Из ресторана пошел на автобусную станцию, по дороге пройдя мимо двух полицейских. Оба полицейских скучали на углах, и ни один из них не обратил на Брансона никакого внимания.

От станции вскоре отправлялся автобус, который шел в город, расположенный примерно в семидесяти милях к востоку. Он сел в этот автобус и без всяких приключений добрался до города. Там слился с толпой и стал незаметным. Теперь он был ближе к дому. Дом! Он обнаружил, что до боли хочет услышать голос своей жены. Это был риск, но он должен услышать ее голос! И пусть потом по его следу кинется свора ищеек…

Ряд телефонных будок стоял в помещении центральной почты. Он выбрал среднюю и набрал свой домашний номер. Ответила Дороти.

Изо всех сил он старался, чтобы его голос звучал бодро и спокойно, когда он приветствовал Дороти:

— Привет, крошка. Это твой сбежавший любовник.

— Рич! — воскликнула она. — Я ждала твоего звонка вчера вечером.

— Я собирался звякнуть, но у меня никак не получалось. Тут один зануда полностью меня монополизировал. Я решил отложить это дело на сегодня. Лучше поздно, чем никогда, правда?

— Конечно! Как у тебя дела? Ты чувствуешь себя лучше?

— На пять, — соврал он. — А как дела у вас?

— Все хорошо, правда, были два странных события.

— Что случилось?

— На следующий день, как ты уехал, кто-то звонил, якобы из института, и спрашивал, куда ты уехал.

— И что ты ему сказала?

— Такой вопрос показался мне очень странным, ты же уехал в командировку. Ведь ты сам всегда советовал мне быть очень аккуратной в разговорах о твоей работе. Ну я и сказала этому типу, чтобы он поинтересовался в твоем отделе.

— Ну, и что он на это ответил?

— Не думаю, что это ему понравилось, — ответила Дороти, в ее голосе послышались нотки беспокойства. — Он повесил трубку, по-моему, очень раздраженный. Надеюсь, я не отшила кого-нибудь из начальства.

— Ты поступила совершенно верно, — успокоил ее Брансон.

— Но это не все, — продолжала она. — Через пару часов после этого звонка к нам пришли двое мужчин и сказали, что они из охраны института, они даже показали документы, удостоверяющие это. Один был высокий худой парень с глазами-бусинками, другой — коренастый, с сильно развитой мускулатурой. Они сказали, что мне нечего беспокоиться, что они делают обычную проверку. Затем спросили меня, сказал ли ты мне, куда едешь, и если да, то что ты еще об этом говорил. Ну, я им сказала, что ты поехал в Бельстон, но не знаю, зачем, да и знать не хочу. Они сказали, что этого им вполне достаточно, поболтали немного и уехали. Они были вполне приятными парнями.

— Что-нибудь еще?

— Да. На следующее утро здоровенный мужчина пришел к нам и спросил тебя. Но у меня было такое чувство, что он прекрасно знает, что тебя нет. Я сказала, что ты ненадолго уехал. Он спросил куда и насколько. Он не назвал мне ни своего имени, ни зачем ты ему нужен, и мне не понравилась его настырность. Я направила его в институт. Мне показалось, что он не собирается туда обращаться. Правда, я не могу сказать, почему я так решила. Во всяком случае я от него отделалась.

— Возможно, это был тот же человек, который звонил перед этим? — предположил Брансон, пытаясь переварить все это.

— Не думаю, что это он. Его голос звучал совсем по-другому.

— А как он выглядел?

Будучи очень наблюдательной от природы, она сумела обрисовать посетителя до мельчайших деталей. Полученный портрет очень напоминал человека, который следил за ним и несколько раз провожал его до дома. По крайней мере, он не мог припомнить больше никого, кто подошел бы под описание, которое дала Дороти.

— А он не сказал, зачем я ему нужен?

— Нет, Рич, он больше ничего не сказал, — ответила Дороти, потом задумалась и добавила: — Может, это просто мои глупости, но мне показалось, что он вообще не хочет тебя видеть. Он, по-моему, просто хотел убедиться, что тебя здесь нет и что ты действительно уехал. У меня сложилось твердое мнение, будто он ожидал, что я откажусь сказать ему больше, и поэтому не удивился, когда я так и сделала.

— Возможно.

— Но надо отдать ему должное, он был чрезвычайно вежлив. Он был так вежлив, как бывают вежливы только иностранцы.

— Да? — Брансон навострил уши. — Ты думаешь, он иностранец?

— Я уверена в этом. В нем была какая-то излишняя манерность. Он говорил довольно свободно, но в его речи слышались какие-то гортанные звуки.

— Ты позвонила в институт тем двоим и сказала им об этом?

— Нет, не звонила. А что, надо было? Мне не показалось, что в этом было что-то такое, о чем стоило сообщить.

— Ладно, оставим это. Это неважно.

Брансон поболтал с ней еще немного, спросил, как ведут себя дети, немного пошутил, предупредил, что его возвращение может задержаться на несколько дней. Окончив разговор, он поспешил покинуть будку, чувствуя, что говорил опасно долго. Он быстро перешел улицу, все еще переваривая те сведения, которые почерпнул из разговора с Дороти, и пытаясь понять, что все это значит.

Если последний посетитель был тем, кого он подозревал, и если Дороти не ошиблась в своем предположении об иностранце, тоща его первоначальное предположение должно быть в корне неверным. Тоща этот парень не был ни переодетым полицейским, ни каким-нибудь другим официальным агентом. Он следил за ним, это факт, но делал это не по поручению официальных властей.

Итак, сначала кто-то позвонил, уверяя, что звонит из института, но его интерес не удовлетворили. Затем к ним зашел Рирдон со своим коллегой, причем Рирдон не последовал за ним сразу на станцию, а по каким-то причинам задержался. Возможно, он хотел доложить об этом, а может, они хотели все обсудить или просто проверить, прежде чем пуститься в преследование.

А потом пришел этот иностранец. Ясно было одно: две совершенно разные группы очень заинтересованы его передвижениями.

Но ни одна из этих групп не принадлежала полиции.

И в то же время только полиция имела основания интересоваться его действиями и следить за ним. Чем больше он размышлял, тем более бессмысленным все это казалось. Должно быть где-то решение всех этих проблем, но вот может ли он найти его?

Брансон провел ночь в меблированных комнатах на окраине. Местечко было грязное, не многим лучше крысиной норы, но хозяйка, некрасивая женщина с мрачным лицом, не задавала никаких вопросов и производила впечатление человека неболтливого. Эта ее добродетель привлекала к ней, как подозревал Брансон, людей, которым надо было получить более чем спокойное убежище. Он нашел это место, поговорив на углу с мальчиком, разносчиком газет.

К десяти часам Брансон был опять в центре города. Он нашел библиотеку, спросил там национальный справочник и уселся с ним в читальном зале. В справочнике оказалось множество различных «озерных» городков: Лейктэйс, Лейктехест, Лейксайд. Только последние его заинтересовали, и он начал читать подробности. В первом население составляло около четырехсот человек, а во втором вообще всего двадцать два. И хотя он ничего не знал о торговле промышленными товарами, все же сообразил, что ни в одном из этих мест нет смысла заводить торговлю. А вот последние два Лейксайда были многообещающими: оба имели население около двух тысяч. Но какой из них стоит попробовать?

Немного подумав, Брансон пришел к выводу, что сидя здесь, он не сможет определить, какой из двух ему нужен, даже если он сейчас начнет туда звонить. Ему надо попробовать поехать в один из них наугад, а если потребуется, то оттуда уже поехать во второй. Из соображений экономии самым разумным было попробовать сначала поехать в ближайший. Путешествовать дальше было пустой тратой времени и денег.

Он отправился на главный вокзал и пока брал в кассе билет и шел к поезду, постоянно следил, не увязался ли кто-нибудь за ним. Вокзалы и автобусные станции были узловыми местами для передвижения по стране, посему он предположил, что они же являются и центром наблюдения для агентов и прочих официальных и неофициальных лиц, занимающихся слежкой. Это были как оазисы в пустыне: места встречи как охотников, так и дичи. Поэтому он был начеку, пока не сел в поезд. В поезде он понял, что повышенного интереса к его личности никто не проявляет.

Путешествие заняло у него добрую часть дня, к тому же ему пришлось два раза пересаживаться. Ранним вечером он сошел с поезда и оказался в маленьком городке, затерянном в лесистой местности. С южной стороны блестело длинное озеро, которое разделяло город. Брансон зашел в кафе, съел несколько сандвичей и выпил кофе, а потом спросил у хозяина:

— Вы не подскажете, где здесь ближайший промтоварный магазин?

— Пройдите квартал вверх и окажетесь как раз рядом с ним, — ответил владелец.

— У этого магазина недавно сменился хозяин, не так ли?

— Вот не знаю.

— Спасибо, — ответил Брансон и подумал, что в таком маленьком местечке каждый должен знать все о каждом.

Выйдя из кафе на улицу, он понял, что не может определить, в какую сторону будет вверх, а в какую вниз. Ни в одну сторону не было видно уклона. Ну хорошо, безразлично. Он повернул направо, прошел один квартал, свернул за угол и понял, что выбрал правильное направление. Он оказался перед маленьким промтоварным магазинчиком. Брансон толкнул дверь и вошел в магазин.

В магазине было всего два покупателя; один покупал моток проволоки для забора, другой изучал сорта масла. Первого обслуживал молодой человек, долговязый, с прической, напоминающей птичье гнездо. Рядом со вторым стоял мужчина в очках с толстыми стеклами. Когда Брансон вошел, мужчина коротко взглянул на него, но ничем не выразил своего удивления и вернулся к обсуждению сортов масла. Брансон присел на ящик с гвоздями и стал ждать, пока покупатели закончат свои дела и удалятся. Когда покупатели вышли, Брансон сказал:

— Привет, Хени!

Без всякого восторга Хендерсон ответил:

— Что вы желаете?

— Вот это я и называю сердечным приемом, — ответил Брансон. — Разве ты не рад видеть своего старого коллегу?

— Я думал, что я тебя знаю только в лицо и по имени. То, что ты мой приятель — для меня новость.

— Знать в лицо и по имени достаточно, чтобы начать долгую и крепкую дружбу, не так ли?

— Ты ведь проделал весь этот путь не для того, чтобы поцеловать меня, — возразил Хендерсон очень недовольным тоном. — Так что давай отбросим всю эту чушь. Что ты от меня хочешь?

— Поговорить с тобой с глазу на глаз.

— Кто тебя послал?

— Никто! Ни одна живая душа меня сюда не посылала. Я приехал исключительно по своему желанию.

— Я не могу этому поверить, — возразил Хендерсон, не скрывая раздражения. — Ты хочешь сказать, что увидел мой адрес в кофейной гуще?

— Нет.

— Тогда откуда ты его взял? Кто тебе его дал?

— Я смогу тебе все объяснить и ты будешь полностью удовлетворен, но я бы хотел сделать это в какой-нибудь более приятной и спокойной обстановке, — он поднял руку, остановил Хендерсона, который хотел его перебить, и добавил. — Это не подходящее место для того, чтобы препираться. Как насчет того, чтобы я зашел к тебе, когда ты закроешь магазин?

Хендерсон нахмурился и очень недовольно согласился!

— Хорошо! Приходи в восемь часов. Позвони в боковую дверь.

— Договорились.

Брансон вышел, когда в магазин как раз входил новый покупатель. Уже снаружи он вспомнил, как Рирдон упомянул, что за домом Хендерсона ведется тайное наблюдение. Такое наблюдение отмечает каждого, кто приходит сюда, и наверняка может быстро определить человека, которого они ищут. Он внимательно оглядел улицу в надежде вычислить соглядатая, но тот был или очень профессионален, или у него был выходной. Насколько он мог определить, никто не вел пристального наблюдения за этим местом.

Как провести время до встречи с Хендерсоном тоже проблема: болтаться взад и вперед по главной улице два часа значит привлечь к себе внимание, а этого он хотел меньше всего. Он решил эту проблему, спустившись к озеру и начав прогуливаться по берегу, изображая праздного туриста. Когда это наскучило, он вернулся в город, но ему надо было деть куда-то еще полчаса. Он решил еще раз подкрепиться в кафе, где он уже был.

— Кофе с молоком и сандвич с ветчиной.

Хозяин подошел и бесцеремонно поставил заказ на стол.

— Шестьдесят центов.

Потом он бросил счет на прилавок и принялся наводить порядок на задних полках.

Ровно в восемь часов Брансон позвонил в боковую дверь магазина. Хендерсон открыл дверь сразу, провел его в гостиную и указал на мягкий стул. С непроницаемым лицом, он устало сел напротив, закурил сигарету и заговорил первым.

— Хочу предупредить тебя, Брансон, что эту музыку я слышал уже раньше. Ее исполняли уже два-три раза и все для моей же пользы, — он выпустил в воздух струйку дыма и задумчиво посмотрел, как она растворяется в воздухе. — «Твоя работа на оборону приносит тебе кругленькую сумму в год. Разве этот затхлый магазинчик приносит тебе столько же? Как можно сравнивать такую торговлю с исследованиями на переднем крае науки? В чем действительные причины того, что вы поменяли свою научную карьеру на заштатный магазинчик?» — он немного помолчал, петом спросил: — Правильно?

— Нет, — ответил Брансон. — Мне все равно, содержи ты хоть сеть борделей.

— Приятная перемена, — цинично усмехнулся Хендерсон. — Итак, они решили взять меня под другим углом атаки, а?

— Я приехал сюда не для того, чтобы взять тебя.

— Тогда зачем?

— У меня достаточно своих неприятностей! И я думаю, что ты можешь мне здорово помочь.

— Это почему я…

— И, — оборвал его Брансон, — у меня такое чувство, что я тебе тоже могу оказать большую помощь.

— Мне не нужна никакая помощь, — заверил его Хендерсон, — все что я хочу — это спокойной жизни.

— Того же хочу и я, но у меня не получается, — он сделал жест пальцем, подчеркивая свои слова, — не получается она и у тебя.

— Это мне решать.

— Я не собираюсь обсуждать твои права в данном случае. Я просто хочу обрести душевный покой. И я не верю, что ты его обрел. Но я думаю, что вместе мы можем найти решение этой проблемы. Хочешь услышать мою историю?

— Можешь рассказывать все, что хочешь, раз уж ты здесь, но не начинай этой старой песни: «Вернись, я все прощу». Я уже научился сопротивляться таким разговорам и продолжать делать все, что мне заблагорассудится.

— Ты все подозреваешь меня, — сказал Брансон, — но я тебя за это ни капельки не осуждаю. Когда ты услышишь мою историю, то, возможно, изменишь свое мнение. А теперь слушай…

Он начал так:

— Хени, мы с тобой оба ученые, ты в одной области, я — в другой. И мы оба знаем, что главным достоинством любого ученого или просто хорошего инженера является память. Без нее мы бы не смогли получить нужного образования с самого начала. Без нее мы бы не смогли делать выводы из данных, полученных опытным путем и решать научные проблемы. Для нас и нам подобных хорошая память необходимое условие. Ты согласен с этим?

— Это слишком очевидно, чтобы об этом упоминать, — заметил Хендерсон невозмутимо. — Надеюсь, что ты перейдешь к чему-нибудь более интересному, чем обычная лекция.

— Не сомневайся. Потерпи немного. Продолжаю: моя память всегда была прекрасной, если бы это было не так, я бы не смог стать ведущим специалистом в моей области. Я привык использовать ее полностью и привык полагаться на нее. Не сомневаюсь, что все это можно отнести и к тебе.

— Несомненно, — согласился Хендерсон, изображая на лице явную скуку.

— А теперь я скажу тебе больше: я — убийца. Я убил девушку около двадцати лет назад и тщательно убрал это из своей памяти. Я полностью убрал это из моей головы, так как не хотел, чтобы меня это тревожило. А недавно я услышал, что об этом преступлении узнали. Это значит, что полиция начала расследование по делу. И если они еще не узнали обо мне, то узнают скоро. Я в бегах, Хени, потому что я не хочу быть пойманным. Я не хочу, чтобы меня казнили в худшем случае или приговорили к пожизненному заключению в лучшем.

Хенденсон с изумлением уставился на него:

— Ты хочешь мне сказать, что ты действительно настоящий убийца?

— Так меня уверяет моя прекрасная память, — Брансон подождал, пока его собеседник переварит его слова, потом резко закончил. — Но моя память врет самым бессовестным образом.

Наполовину выкуренная сигарета выпала из рук Хендерсона. Он наклонился, чтобы поднять ее с кровати. Он уже собирался сунуть ее в рот горящим концом, когда заметил это, перевернул и глубоко затянулся. Но дым попал не в то горло, и Хендерсон закашлялся. Наконец он смог говорить:

— Давай поставим точки над «i», Брансон. Ты виновен или нет в этом убийстве?

— Моя память меня уверяет, что да. Она мне описывает все в мельчайших подробностях. Я как сейчас вижу рассерженное лицо девушки, когда мы орем друг на друга. Я прекрасно помню, как она лежала у моих ног и умирала. Помню ее безразличное мертвое лицо, прекрасно все помню. Это свежо, как будто все произошло неделю или две назад. И у меня родилась теория: все это так живо в моей памяти потому, что это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО случилось неделю или две назад.

— Что ты мелешь? Ты только что сказал, что ты сделал это двадцать лет тому назад.

— Это говорит моя память. Но я повторяю, что моя память умелый и умный лжец.

— Откуда ты знаешь?

— Факты ей противоречат. Или, точнее, отсутствие фактов. Они хором утверждают, что я никогда не совершал этого преступления.

— Какие факты? — спросил Хендерсон, безуспешно стараясь скрыть свой интерес.

— Я набрался смелости и сбежал. Я был перепуган и, очевидно, пребывал в полной уверенности, что движущуюся цель труднее поразить. Я мог бежать куда угодно, но я сделал то, что любят приписывать преступникам, и что они делают в настоящей жизни исключительно редко: я побежал на место преступления.

— А, — сказал Хендерсон, наклонился к собеседнику в полном внимании и затушил сигарету. — И что тоща?

— Я не нашел никаких доказательств.

— Никаких?!

— Абсолютно никаких. Я убил эту девушку в пригороде маленького городка под названием Бельстон. Знаешь такой?

— Нет.

Брансона, похоже, не совсем удовлетворил такой ответ, но он продолжал:

— Я приехал в Бельстон и разговаривал с жителями, которые провели там всю свою жизнь. Они ничего не слышали о недавно открытом убийстве. Я обошел все окрестности, стараясь найти то место, но и этого я тоже не нашел, не нашел даже ничего похожего. Я просмотрел подшивки всех старых газет, я просмотрел их за целый год, и там я не нашел никаких намеков на недавно открытое преступление.

— Может быть, ты поехал не в тот Бельстон? — предположил Хендерсон.

— Я тоже подумал об этом и проверил по национальному справочнику. Но там есть только один Бельстон.

— Ну хорошо, может быть, ты перепутал название. Может, это было место с другим похожим названием.

— Моя память говорит, что это был Бельстон и ничто другое.

Хендерсон немного подумал, потом сказал:

— Послушав тебя, можно подумать, что твоя память играет с тобой страшные шутки.

— Чертовски верно, — согласился Брансон со странной интонацией. — А твоя?

Резко вскочив на ноги, Хендерсон спросил:

— Что ты имеешь в виду, говоря «А твоя?»

— Ты помнишь девушку по имени Элайн Лафарк?

— Никогда не слышал о ней, и это истинная правда, Брансон. — Хендерсон начал расхаживать взад и вперед по комнате, держа руки за спиной; лицо сосредоточено, весь как-то напряжен. — Это та женщина, которую ты убил?

— Да.

— Тогда почему я должен знать про нее?

— Я надеялся, что ты убил ее тоже, — сказал Брансон спокойно. — Это бы открыло нам обоим глаза на происходящее. Мы бы тогда смогли вместе разобраться, как мы дошли до этого и как нам вместе лучше с этим справиться, — он внимательно наблюдал за Хендерсоном, метавшимся взад и вперед по комнате, как загнанный зверь.

Наступила долгая напряженная тишина, и тут Брансон спросил.

— А кого ты убил, Хени?

— Ты с ума сошел? — спросил Хендерсон, резко остановившись.

— Вполне возможно, но если я сошел с ума, то это произошло далеко не со мной одним. Многие покинули институт при загадочных обстоятельствах, за последнее время, по крайней мере. У меня данные из достоверного источника, что другие институты теряют персонал тоже. И никто не может сказать, почему это происходит. Я сам не мог понять всего этого.

Но теперь все иначе. Я один из таких сбежавших, и я знаю, что заставило меня изображать напуганного кролика. Каждый человек имеет свои собственные причины пуститься в бега, но мало кто знает причины, которые заставили пуститься в бега другого человека. Некоторые даже не догадываются, что есть и другие жертвы.

— Я знал, — тихо сказал Хендерсон, ковыряя носком ковер. — Я был еще там, когда некоторые из них сбежали.

Не обращая внимания на его слова, Брансон продолжал:

— Я многое проверил, Бог знает почему. Возможно, что у меня просто более подозрительная натура, чем у других. А может быть, мания взяла меня не так крепко, как других. У меня не было норы, в которой я мог бы свернуться калачиком и отсидеться, и я не знал, что мне дальше делать, короче говоря, какими бы ни были причины, но я приехал в Бельстон. Я проверил все и обнаружил, что считаю себя виноватым в преступлении, которое никогда не совершалось.

— Для чего ты мне все это рассказываешь?

Когда Брансон отвечал, он внимательно следил за выражением лица собеседника.

— Если все исчезнувшие бросились в бега по таким же причинам как и я, то неплохо бы было им вернуться на место преступления и поискать доказательства. Могу поклясться, что это было бы очень результативно. То, что они там найдут, точнее не найдут, подействует на них так, что у них волосы станут дыбом. И это поможет им докопаться до самой сути, если, конечно, они сумеют объединить свои усилия и все сопоставить.

— Поэтому ты и приехал ко мне? — спросил Хендерсон. — Да.

— Ты сумел найти еще кого-нибудь?

— Нет. Они исчезли в никуда. Я нашел тебя только по счастливой случайности. Я думаю, это была такая счастливая случайность, что было бы очень обидно упускать ее. Но это мне ничего не даст, если мы не будем откровенны оба.

— Этот шаг сделал ты, а не я.

— Я знаю. Я рассказал тебе о своих причинах. Я также могу дать тебе прекрасный совет: если на твоей совести что-нибудь висит, то лучше проверь-ка это со всей тщательностью. Я могу ставить десять к одному, что ты никак не сумеешь этого доказать, хотя твои память и сознание будут убеждать тебя в обратном.

— Я не считаю твою проверку убедительной, — возразил Хендерсон. — На твой взгляд она была убедительной, но если бы я был в твоей шкуре, я бы сделал следующее. В конце концов, ты ищешь доказательства своего сумасшествия потому, что свихнувшимся быть приятней, чем виновным. Для меня надо было бы несколько больше, чем доказать такими пустяками, что у меня голова поехала в другую сторону.

— Не могу не согласиться с тобой, — заявил Брансон. — Завтра я собираюсь окончательно решить эту проблему.

— И как же?

— Я переложу решение на плечи полиции.

— Ты пойдешь сдаваться?

— Ни за что на свете! Я признаю вину, только когда мне это докажут, но не раньше. Нет, не сдаваться, — он улыбнулся Хендерсону и продолжил, — я собираюсь позвонить в полицию по междугородней связи и выслушать их. Если они не проявят интереса и будут ко мне безразличны так же, как и остальные люди, то все станет на свои места. Я тогда буду полностью удовлетворен и, как ты предположил, буду считать себя сумасшедшим.

— А потом?

— Я постараюсь понять, что послужило причиной для того, чтобы я сошел с ума. Если будет возможно, то я постараюсь что-нибудь сделать с этим. У меня совершенно нет желания получить новый кошмар в будущем.

— Логично, — согласился Хендерсон, перестал теребить ногой ковер, сел в кресло и закурил новую сигарету. Но курение было скорее просто нервной реакцией, чем удовольствием. Он задумчиво рассматривал своего собеседника и наконец сказал. — Ну давай предположим, ради эксперимента, что ты знаешь, где искать корни этого?

— Конечно! Там, дома.

— Прямо у себя в доме?

— Нет. Я такого не сказал. Дома или в институте, или где-нибудь посередине. В общем, в том районе. Единственный другой источник информации — это Бельстон. Но если полиция там ничего не знает…

— Отлично! У тебя есть приблизительная точка, где искать? И что искать?

— На данный момент я понятия не имею, — признался Брансон. — Но если полиция в Бельстоне меня оправдает, то я поеду обратно с твердым намерением найти это, если смогу, конечно. Я не профессиональный детектив, и мне придется все это делать по наитию и при помощи Бога.

Хендерсон переварил это и задумчиво сказал:

— Хотел бы я, чтобы здесь был Маерсон.

— Кто это такой?

— Знакомый парень. Он работал в отделе бактериологического оружия. Я слышал кое-какие странные слухи, которые ходили там. Говорят, что они изобрели какой-то вирус, который делает людей совершенно безумными. Может, этот вирус выпущен? Маерсон мог бы нам рассказать об этом.

— Нам? — переспросил Брансон, ухватившись за это слово.

— Это, конечно, твоя проблема, но мы ее обсуждаем вместе, не так ли? — вывернулся Хендерсон.

— Так. Но это никуда нас не привело. И знаешь, почему?

— Почему?

— Я неоднократно поддевал тебя, и тебе это не нравилось. Ты слишком уклончив в своих ответах. С самого начала ты практически не подпускаешь меня к себе ни с какой стороны.

— Ну, Брансон, я имею право хранить…

— Ты что-то скрываешь и хочешь оставаться в безопасности до тех пор, пока это не раскроется. Без сомнения, ты мне симпатизируешь. Но ты сомневаешься. Это вполне может быть приманкой, на которую тебя хотят поймать.

— Постой, смотри…

— Слушай меня, — твердо сказал Брансон. — Давай предположим, что ты в таком же положении, как и я, но в твоем случае галлюцинации намного глубже, и ты не рискнул пойти на место преступления и проверить все это. Ясно, что ты не хочешь создавать себе неприятности, сознавшись в преступлении и назвав имя жертвы. С твоей точки зрения это будет достаточным доказательством вины.

— Но…

— Однако предположим, ты мне скажешь, что когда-то ты убил кого-то или сделал что-то в этом роде. Предположим, я сразу побегу с этой информацией в полицию. Знаешь, что они сделают? Они пригласят меня к себе и будут улыбаться до ушей. Они найдут мне кресло и предложат кофе. А вот потом они захотят узнать, когда, где, кого и как. А я скажу, что не знаю. Они вырвут из-под меня кресло, отберут кофе и пинком вышвырнут за дверь. А если они придут к тебе, что ты им скажешь? Ты будешь все отрицать и скажешь им, что я свихнулся. Полиция на этом успокоится и дальше копаться в этом не будет. У них и так по горло работы, чтобы терять еще время на сумасшедшие бредни.

Хендерсон потер подбородок и взъерошил волосы. Он выглядел совершенно озадаченным.

— И что ты хочешь, чтобы я ответил на этот бред?

— Мне не надо имен, дат и прочих подробностей. Я хочу четкий ответ на прямой вопрос. Скорее даже на два вопроса. Первое: ты твердо уверен, что ты убил кого-то? Второе: нашел ты или пытался найти какое-нибудь доказательство тому, что ты сделал?

После долгой паузы Хендерсон ответил:

— И да, и нет.

Глава 8

Брансон встал и сказал:

— Это я и хотел узнать. Очень трудно плыть одному в лодке по океану иллюзий. Намного спокойнее знать, что ты в этой лодке не один. А что чувствуешь ты?

— То же самое.

— Жаль, что мы не можем добраться до других. Вдвоем мы бы смогли заставить их говорить. И тогда мы скопом смогли бы разобраться, что так подействовало на наши мозги.

Он начал оглядываться в поисках пальто и шляпы.

— Ты собираешься уходить? — взволнованно спросил Хендерсон.

— Да, вечеринка окончилась. Надо когда-то и уходить.

— Куда ты пойдешь в такой час?

С удивлением взглянув на часы, Брансон заметил:

— Надо найти место для ночевки. В крайнем случае, я могу подремать и в зале ожидания на вокзале.

— Разве ты не на машине?

— Нет, я оставил ее жене.

— Ты теперь не в центре цивилизации, — напомнил Хендерсон. — Ты глубоко в лесах. Ближайший поезд уйдет в десять тридцать утра. Почему бы тебе не остаться здесь. У меня есть свободная кровать.

— Очень мило с твоей стороны. А ты уверен, что я не буду тебе в тягость?

— Вовсе нет! Буду очень рад твоей компании. У нас есть что-то общее, пусть даже и умственное расстройство.

— Ты начал говорить правду, — сказал Брансон, снова садясь на свой стул. — Что ты собираешься с этим делать?

— Учитывая все сказанное, я просто должен что-то делать. Сейчас я удивляюсь, почему мне первому не пришла идея проверить все сразу, как это сделал ты. Мне бы сразу же надо было об этом подумать, но этого, как видишь, не случилось. Единственное, что мне хотелось, это быстрее исчезнуть.

— Естественно, у тебя было куда спрятаться, а у меня такого места не было. Единственное место, которое мне пришло в голову, это Бельстон. Я поехал туда просто потому, что я не мог придумать другого места. — Брансон немного подумал и добавил: — А может быть, я был намного больше тебя напуган и в страхе не мог придумать ничего лучшего.

— Сомневаюсь. Я думаю, что у тебя в голове осталась маленькая частичка недоверия, она-то и заставила тебя поехать туда. И вообще, люди далеко не одинаковы. Они могут действовать подобно, но никогда одинаково.

— Наверное, так.

— Вернемся к моей проблеме, — продолжал Хендерсон. — Мне надо будет все проверить. Я был дурак, что не сделал этого раньше. Значит, старик Эдди должен помочь мне вырваться отсюда, если он, конечно, захочет.

— Кто это старик Эдди?

— Старик, который раньше владел этим магазином. Он растратил часть моих денег на отпуск, которого он не имел в течение нескольких лет. Он вернулся из него несколько дней назад, проведя время настолько хорошо, как только можно провести в семьдесят два года. С этих пор он болтается вокруг, как потерянный ребенок. Не может привыкнуть ничего не делать. Пару раз он мне намекал, что может помочь, если мне нужна помощь. Этим и можно будет воспользоваться, если мне понадобится время для изучения собственного прошлого. Я слишком зависим сейчас от этих денег, чтобы пренебрегать бизнесом даже на неделю. Если старик Эдди согласится посмотреть за магазином некоторое время, я смогу съездить в…

Голос Хендерсона споткнулся, но Брансон его подбодрил:

— Не говори мне. Я и знать этого не хочу.

— В данных обстоятельствах это не играет роли. В конце концов, ты же сказал мне о Бельстоне.

— Да, но я чувствовал себя намного спокойнее, сделав шаг вперед. Я кое-что уже проверил, а ты еще нет. В этом вся разница. Пока ты не убедишься сам, что ты в плену фантазии, ты будешь чувствовать себя уверенней, зная, что я не могу тебя выдать. И ты не будешь волноваться после моего отъезда, не сказал ли ты слишком много. У тебя и так достаточно беспокойств. Я знаю, у меня самого достаточно своих.

— Но ты с ними и справляешься лучше.

— Есть еще одна вещь, которую я хотел бы узнать, если ты, конечно, не возражаешь.

— Какая?

— Допустим, ты проверишь и убедишься, что все это фантазия. И что тогда? Ты успокоишь свою совесть и будешь продолжать торговать? Или ты вернешься в институт?

— В институт мне уже не вернуться. Они меня уже списали. По крайней мере им не нужны типы, которые уходят и возвращаются по своему усмотрению.

— Но ведь они пытались уговорить тебя вернуться обратно.

— Нет. Пара любопытных ищеек заглянула ко мне, стараясь выудить у меня причины моего ухода. Это, кажется, все, что их интересовало. — Хендерсон глубоко вздохнул. — Я просто их выгнал. Они от меня ничего не добились. Вскоре после этого я переехал сюда, и с тех пор они меня не беспокоили. Я решил, что если они меня выследят и явятся сюда, то следующий переезд будет за границу.

— Большинство других туда и поехали. — Я знаю.

— Хотелось бы найти их и поговорить с ними, — повторил Брансон, который боролся с желанием сказать Хендерсону, что тот уже выслежен и что за ним постоянно наблюдают, но немного подумав, решил, что это только вызовет ненужнее беспокойство и ни к чему не приведет. Он продолжил: — Что бы ты ни делал со своими проблемами в будущем, я думаю, мы должны поддерживать контакт друг с другом.

— Я тоже так думаю.

— А как насчет того, что я буду время от времени звонить сюда? Если ты опять переедешь, то сможешь найти способ дать знать, где тебя найти. Я бы хотел узнать результат твоей проверки, и думаю, тебя интересует результат моей. Один из нас может нажнуться на нечто, что поможет пролить свет на это дело. Мы, свихнувшиеся, должны держаться вместе, чтобы нас не поймали в капкан.

— Полностью с тобой согласен. Звони мне в любое время. Точно так же я позвоню тебе домой, если у меня будет что сказать. — Хендерсон взглянул на часы. — Не пора ли на покой?

— Я готов, — скавал Брансон, вставая и подавляя зевок. — Завтра у меня полиция. Я свяжусь с ними в Бельстоне, но только смелости у меня не очень-то хватает на это. Хорошо бы ты мне подкинул своей.

— Ты сам мне прибавил смелости, — возразил Хендерсон. Утром Хендерсон хотел пойти на станцию и проводить Брансона. Но Брансон наотрез отказался.

— Давай не будем привлекать к себе внимания. Ты оставайся в магазине, а я выйду, изображая случайного покупателя.

Они пожали друг другу руки и разошлись. Выйдя из магазина, Брансон попытался обнаружить рирдоновского агента. Единственный, кого он мог подозревать, был неряшливо одетый тип, болтающийся бесцельно на углу. Когда Брансон проходил мимо него, тот проводил его скучающим взглядом. Пройдя дальше по дороге, Брансон оглянулся. Тип так и остался на углу и не делал никаких попыток преследовать его. Или наблюдатель за домом Хендерсона был слишком искусен, либо наблюдение проводилось эпизодически.

В поезде никто подозрительный к нему не присоединился тоже. Путешествие протекало с двумя пересадками в тех же местах, что и первый раз, с получасовым ожиданием поезда в одном месте. Он использовал это время на то, чтобы найти телефон и позвонить в полицейский участок в Хенбери. Когда ему ответили, он попросил к телефону начальника участка. Голос сразу стал заинтересованным и начал официально допытываться, зачем ему нужен начальник, но Брансон вел себя твердо и пригрозил повесить трубку, если его желание не удовлетворят. Тогда его тут же соединили.

— Шеф Паскоу, — ответил низкий хриплый голос. — С кем я разговариваю?

— Меня зовут Роберт Лафарк, — бойко ответил Брансон. — Около двадцати лет назад моя сестра Элайн поехала в Бельстон и не вернулась. Мы решили, что она сбежала с каким-нибудь мужчиной или что-нибудь подобное. Она, знаете ли, была так импульсивна.

— Ну, и что вы хотите от меня?

«Не знает! Не знает!» — закричало у него в голове. Он почувствовал триумф.

— Не так давно мне рассказывал парень из вашего города, — продолжал Брансон, — что вы нашли скелет девушки, спрятанный под деревом. Похоже на то, что обнаружилось старое преступление. И я начал беспокоиться, может быть, это моя сестра. Я решил поинтересоваться, не установили ли вы личность убитой.

— Кто вам это рассказал? Ваш друг?

— Нет, просто случайный знакомый.

— Вы уверены, что он говорил про Хенбери?

— Нет, он сказал в окрестностях Бельстона. Но ведь это ваш район, не так ли?

— Наш, и если бы там случилось что-нибудь подобное, мы бы знали, конечно. Но мы ничего об этом не слышали.

— Вы хотите сказать…

— Мы не находили никаких скелетов, мистер Лафарк. У вас есть основания подозревать, что ваша сестра встретилась с каким-нибудь преступником?

— Боюсь, что нет. Просто мы много лет ничего о ней не слышали, а эта история навела нас на мысль об ее смерти.

— Тот, кто вам это рассказал, знал о вашей сестре?

— Совершенно ничего.

— И вы ему ничего не сказали о ней?

— Определенно нет.

— Ну, он просто демонстрировал вам свое воображение.

— Возможно и так, — согласился Брансон, чувствуя, что никто не собирается затягивать разговор для того, чтобы определить, откуда он звонит. — Но я не вижу в этом никакого смысла. Он ничего не выигрывал от того, что рассказывал сказки.

— Он приобретал слушателя, — цинично возразил шеф полиции. — Трепачу всегда нужен слушатель, как наркоману шприц. Даже мы время от времени принимаем их здесь, и они нам признаются в преступлениях, которые никогда и никто не совершал. На мой взгляд, было бы неплохо принять какой-нибудь закон, наказывающий за такие вещи, мы теряем очень много времени на эти выдумки.

— Значит, вы считаете, нет смысла мне приезжать к вам и посмотреть на все это своими глазами? — спросил Брансон, рассчитывая, что если они хотят поставить на него капкан, то обязательно попадутся на его уловку.

— Вам совершенно не на что здесь смотреть, мистер Лафарк.

— Спасибо, — ответил Брансон, чувствуя глубокое облегчение. — Извините, пожалуйста, за беспокойство.

— Не думайте об этом. Вы поступили совершенно верно в данной ситуации. Нам всегда очень помогает население. Но в вашем случае нет никаких оснований для беспокойства. Это все, что мы можем вам сказать.

Брансон еще раз поблагодарил его и повесил трубку. Он вышел из будки, сел на ближайшую скамейку и начал все обдумывать. Его обманули. Насколько можно судить о собеседнике по голосу, шеф полиции был искренним и бесхитростным. Он даже не пытался затянуть телефонный разговор, пока его полицейские определят, откуда звонят. Это стандартная тактика, если бы у них действительно было нераскрытое преступление и им позвонил бы кто-нибудь, кто мог помочь.

Он даже отклонил предложение Брансона сунуть голову в пасть льву. Все начинало проясняться. В Бельстоне не было никакого трупа. Этот труп существовал только в памяти Брансона и в разговоре шоферов из буфета.

Самое простое объяснение: шофера говорили о каком-то другом, подобном преступлении, а совесть Брансона приняла это на свой счет. Но в этой версии было несколько серьезных дыр. Если это и могло объяснить его паническое поведение, то никак не объясняло поведение Хендерсона. И это не могло так активизировать Рирдона и того типа, которого Дороти определила как иностранца.

Даже объяснения самого Рирдона не вписывались в эту картину. Согласно его утверждениям многие оборонные учреждения в стране за последнее время теряли хороших специалистов, и сам Рирдон следил за двумя. Как все это можно было связать с болтливыми шоферами?

«Как это Рирдон сказал? «Если так будет продолжаться, то наши потери будут составлять скоро целую армию. Это надо остановить». Но остановить ЧТО? Ответ: то, что заставляет человека внезапно искать потаенное место. Надо еще и учесть, что все это были ученые, крупные специалисты, образованные, менее всего подходящие под тот тип людей, которые вдруг внезапно сходят с рельсов. Что может вывести из равновесия таких людей?»

Он мог придумать только одно объяснение.

Страх смерти. Любой смерти, особенно казни.

Когда подошел поезд, он выбрал себе уединенное местечко, где мог спокойно решать свои проблемы. На данный момент он едва ли чувствовал присутствие других пассажиров и уж тем более не любопытствовал, интересуются ли они им.

Теперь он мог обдумать все более систематично и продуктивно. У него было такое чувство, что чья-то рука забралась к нему в голову и вынула оттуда шар, который слишком долго катался внутри и приводил в беспорядок все его мысли. У него еще остались кое-какие неприятные воспоминания, но теперь они уже не внушали леденящий душу страх и не звонили в тревожные колокола. Шеф Паскоу вынул все посторонние предметы и выбросил их на свалку. Впервые за много дней он мог спокойно сесть и подумать о своих делах.

Первое: Элайн, действительная или мнимая, все еще лежит там, где ее положили, и при удачном стечении обстоятельств пролежит там до скончания веков. С его точки зрения, это был первый по важности факт. Полиция не ищет его, не подозревает его и совершенно не интересуется этим эпизодом из его прошлого. Его не ждет камера смертников. Если она и наготове, то для кого-то другого, а не для него, Брансона.

Второе: за ним наблюдают две группы, не имеющие отношения к полиции, и делают это по непонятным причинам. Но за этим не маячит казнь. Очевидно, они подозревают, что он может что-то сделать, и, по их мнению, сделает это обязательно.

Ничего подобного он еще не сделал. В этом он был совершенно уверен. Несомненно, Элайн монополизировала темные участки его мозга, но другой вины у него не было, это несомненно.

Значит, речь шла о будущем преступлении, которое он с большой вероятностью мог совершить. Но, по его мнению, он мог сделать только две вещи, которые способны взволновать власти: он мог перейти на сторону врага или просто дезертировать со своей стороны. Это-то и беспокоило Рирдона, и он сказал об этом, не скрывая. Просто обе стороны, и своя и вражеская, рассматривали его как слабое звено. Обе стороны определяли его как слабака, сосунка.

Его передернуло от этой мысли. Значит, мнение о нем у других людей было очень низким, если все видели в нем такое слабое звено. Они же не выбрали таких крутых мужиков как Портер, Кейн, Маркхам и многих других. Нет, они все видели, что Брансону нужен только легкий толчок.

Он подумал, что в нем опять начинают говорить эмоции. Так поступают управляемые люди. Надо смотреть на вещи объективно.

Почему враги выбрали меня как подходящую цель и не обратили внимания на других? Ответ: потому что в данных обстоятельствах я был самым доступным. Почему я им подходил? Ответ: потому что они были готовы к удару, а я был доступен для удара, когда другие были недоступны. Это чистая случайность. Почему Джо Соап был сбит машиной, когда никто из его друзей или соседей не пострадал от такого несчастья? Ответ: потому что Джо и машина по случайным совпадениям встретились во времени и в пространстве.

Сбит?

СБИТ!

Внезапно его глаза уставились в одну точку, его руки повлажнели. Тот проклятый день начался с того, что он упал с лестницы. Он мысленно увидал все это с самого начала. Он прошел уже десять или двадцать ступенек и ему оставалось еще около двадцати. И тут вспышка, и он нырнул вниз, и от серьезных повреждений его спасли только двое мужчин, которые оказались рядом. Он прекрасно мог видеть их вытянутые руки, их взволнованные глаза.

Их руки схватили его за мгновение до падения. Теперь, когда он подумал об этом, ему показалось, что они были очень проворны и умелы, как будто знали, что должно произойти, и заранее подготовились к своей роли. Они действовали, как будто предвидели все от начала до конца, и этим спасли его от серьезных повреждений.

Однако он все же ударился немного сильнее, чем признался в этом Дороти. Он потерял сознание и очнулся уже сидя посередине лестницы, с озабоченными спасителями по краям. Синяк и ссадина на локте от удара о перила — это он помнил, а вот как он получил шишку на голове, этого он не помнил и не мог понять.

«О, Боже, а может, его ударили сзади?!»

Вот так и началась та пятница, тринадцатое число.

Его несчастливый день. Падение. Двое мужчин, готовых поймать его. Удар по черепу непонятно откуда. Провал во времени. Двое шоферов, делающие намек. Здоровенный детина, преследующий его. Вспышка страха. Рирдон, идущий по следу. Компания, полк, армия.

Он замер на месте, его губы стали тонкими, кулаки сжались. Для того, чтобы сделать атомную бомбу, потребуется тщательная и кропотливая работа. Но для того, чтобы она сработала, нужен детонатор.

Она ничего не стоит, пока не дернешь за веревочку.

Предположим, просто предположим, что кто-то сумел перенести подобную технику на человеческий мозг: в банк данных мозга вносится довольно большая часть информации, способная создавать критическую массу. Мозг будет оставаться в покое, чужая информация будет ждать своего часа. Он может оставаться в покое недели, месяцы, до того момента, пока не дернут за веревочку в подходящей ситуации.

Несколько слов, сказанных шофером — болтуном. Детонатор.

Мозговой взрыв!

Он выскочил из поезда на станции, почти побежал, распихивая прохожих, наткнулся на двоих-троих, извинился. Несколько людей даже повернулись, уставившись на него. Он понимал, что привлекает внимание, что он забыл о конспирации, но он слишком был погружен в свои заботы, чтобы беспокоиться об этом.

Надо собирать всех беглецов. Но очень трудно им все объяснить.

Попробуй растолковать им: я не полицейский, не тайный агент, я не представитель власти. Я — Ричард Брансон, такой же, как и ты, ученый, и я удираю от всех, потому что живу в своем придуманном фантастическом мире. Меня не ловят за убийство, которое я якобы совершил. Я думал, что убил девушку по имени Элайн Лафарк. А что ты сделал?

Если хоть один из них, только один, скажет:

— Боже мой, Брансон, в этом есть что-то странное! Это я убил ее в местечке Бельстон. Я знаю, что я это сделал. Какого черта, как же ты мог…

— Скажи мне, почему ты это сделал?

— Она сама довела меня до этого. Я совсем не собирался убивать ее, но я был не в себе.

— Как?

— Ну… э… я не могу сейчас точно сказать. Это было так давно, и я старался забыть обо всем.

— То же самое и со мной. А может, нам вместе объехать других и узнать, сколько еще людей прибило эту самую Элайн Лафарк? Это будет приятно узнать. Мы можем заполнить целую камеру в тюрьме, и в такой компании нам будет легче считать свои последние часы.

Может, это произойдет таким путем? С другой стороны, вражеские силы могут быть намного умнее и искуснее: они позаботятся снабдить каждого своей собственной легендой. Хендерсон, например, думает о своем преступлении: он даже глазом не моргнул, когда услышал и об Элайн, и о Бельстоне.

Он начал чувствовать полную уверенность в том, что эта злосчастная Элайн Лафарк была просто иллюзией. Это было трудно, очень трудно, так как его память настаивала на обратном. А спорить со своей памятью так же трудно, как отвергать свое отражение в зеркале.

Несмотря на новые факты, несмотря на отсутствие старых фактов, память цепко держалась за самый страшный момент в его жизни. И хотя видение прошлого может быть просто дурным сном, построенным вокруг призрачной женщины, он очень хорошо мог представить черты Элайн, когда она умирала, ее темные волосы, перевязанные голубой лентой, ее черные глаза, наполненные болью, ее тонкие ноздри, струйку крови, стекающую по лбу. На ней было ожерелье из жемчуга, черные туфли, золотой браслет на руке. Это была картина со всеми оттенками. Это была такая полная картина, какая может быть только в жизни.

Но была ли она реальной?

Или это был тот кусок информации, который представлял критическую массу?

Другие должны будут знать о ней или о ее фантоме так же много. Но получить это от них без помощи Рирдона будет очень трудно. Но ему не хотелось обращаться туда за помощью, особенно после последних событий. Кроме того, это может полностью связать его как раз в тот момент, когда он уже превратился из дичи в охотника. Он обратится к Рирдону и силам, стоящим за его спиной, как к последней инстанции, только в крайнем случае.

Хотя его коллеги-беглецы могут оказаться еще менее разговорчивыми, чем тот же Хендерсон. Но на данный момент ему надо самому попробовать во всем разобраться. И он решил, что есть источники, которые ему надо будет выследить.

Пять человек знают многое о ней, и их можно заставить говорить.

Эти пятеро были: те двое, которые поймали его тогда на лестнице, двое разговорчивых шоферов и его преследователь, здоровенный иностранец, который и заставил его пуститься в бега. Если он прав в своих догадках, то должен быть еще и шестой человек, невидимый руководитель, которого он не включил в список, потому что его идентифицировать не мог.

Любой из этих пяти мог дать ниточку, которая приведет к другим четырем, а может, и к еще большей толпе, которая прячется за ними.

Продолжая думать в том же роде, он забавлялся тем, что более или менее беспристрастно изучал свою жажду мести. Будучи тем, кем он был раньше, аналитическим мыслителем, он всегда считал желание заехать кому-нибудь по зубам примитивным чувством. Теперь такое желание совсем не казалось ему совсем уж первобытным. И в самом деле, он бы стал презирать себя, если бы у него не появилось такого желания. Никто не может лишить себя основных человеческих чувств.

Да, если выпадет возможность, то он соберет всю свою силу и злость в кулак и этим кулаком вышибет напрочь чьи-нибудь зубы.

Другими словами, он был в ярости и наслаждался этим.

Глава 9

Ночное небо легло над городом, уличные фонари замерцали своим теплым светом, витрины магазинов ярко осветились. Это был его город, но он не шел домой: если кто-нибудь хочет встретить его, то именно дома он его и ждет, сидит и наблюдает, когда заблудшая овца вернется в стадо. Ну, они могут сидеть там, пока не пустят корни. У него еще нет никакого желания, чтобы его повязали. Что ему было больше всего надо — так это время, достаточно времени, чтобы побродить вокруг, выбрать себе цель и нанести по ней сокрушающий удар.

Он продвигался по городу быстро, но осторожно. Сотни людей, некоторые из них — служащие института, жили вокруг и хорошо знали его в лицо. Ему совершенно не хотелось, чтобы его кто-нибудь увидел, еще меньше ему хотелось, чтобы кто-нибудь с ним заговорил. Чем меньше другие будут знать о его возвращении, тем лучше. Избегая хорошо освещенных улиц и улиц с крупными магазинами, он зашел только в маленький магазинчик, чтобы купить себе расческу, зубную пасту и бритву. Его путешествие закончилось в мотеле на окраине города, далеко от его дома.

Там он привел себя в порядок и поел. Какое-то время его снедал соблазн позвонить Дороти и договориться с ней о встрече где-нибудь в кафе на краю города или в каком-нибудь укромном месте. Но детям скоро надо будет ложиться спать, и ей тогда придется искать кого-нибудь из соседей, чтобы посидеть с ними. Лучше, когда дети будут в школе. А пока ему следует позвонить Хендерсону, если тот, конечно, еще в Лейксайде. Он набрал номер, и Хендерсон ответил.

— Ты все еще там? — спросил Брансон. — Я думал, ты уже уехал.

— Поеду завтра, — сообщил Хендерсон. — Старик Элди приглядит за магазином, и от этого он в восторге. Ну, а ты связался… сам знаешь, с кем?

— Да. Они ничего не делают.

— Что ты имеешь в виду?

— Они ничего об этом не знают, и это вполне определенно.

Но Хендерсон был скептиком:

— Если они и знают что-нибудь, то совсем не обязательно, чтобы они признались в этом первому попавшемуся голосу по телефону. Более вероятно, что они постарались бы тебя прихватить. Ты дал им достаточно времени на это?

— Нет.

— Тогда ничего нельзя гарантировать.

— Мне совершенно не надо было давать им время. Они совершенно не собирались меня прихватывать.

— Почему ты в этом так уверен?

— Потому что они даже не сделали попытки затянуть разговор, — объяснил Брансон. — Более того, я предложил приехать к ним, а они стали меня от этого отговаривать. Сказали, что это будет пустой тратой времени. Они небыли заинтересованы даже увидеть меня, не то что схватить. Я говорю тебе, Хени, все это дело — фикция, и я собираюсь действовать, полностью исходя из этого предположения.

— Что ты имеешь в виду? Ты собираешься вернуться в институт?

— Нет. Пока нет.

— Тогда как?

— Поболтаться вокруг и посовать нос в разные дыры. По крайней мере, я попробую. Без труда не вытащишь и рыбку из пруда.

— У тебя есть ниточка, за которую стоит потянуть?

— Может быть, я еще в этом не уверен. — Брансон нахмурился и продолжал: — Если проверка покажет, что твои опасения беспочвенны, советую тебе подумать об обстоятельствах, при которых все это началось. Ты должен вспомнить людей, с которых все это началось. Ты должен вспомнить свидетелей событий. И их-то ты и должен подозревать. Понял, что я хочу сказать?

— Брансон, — сказал Хендерсон, ничуть не зажигаясь полученными советами, — ты можешь попытать свои шансы как частный детектив, но я свои испытывать в этой области не собираюсь. Я не подхожу для такой работы ни по образованию, ни по наклонностям.

— Равно как и я, но это меня не останавливает. Никогда не узнаешь, что ты можешь сделать, пока не попробуешь.

— Ну, делай по-своему.

— Так и делаю. Я уже устал делать что-то по чужому желанию, — он сжал кулак и уставился на него, как будто это был какой-то символ. — Хени, если ты выяснишь, что ты чист, ради всего святого, не успокаивайся на этом, не впадай в спячку ленивой счастливой собаки. Возвращайся и присоединяйся ко мне. Возможно, что нас приговорили к этому одни и те же люди. Ты можешь узнать одних, я — других. Мы можем помочь друг другу прихватить их.

— Я еще ни в чем не убедил себя, — возразил Хендерсон, инстинктивно продолжая сопротивляться песне «вернись, я все прощу». — Ты все проверил и жаждешь крови. Я еще только собираюсь проверить и надеюсь на избавление. В данный момент у нас разные позиции. Возможно, через несколько дней я тоже встану на твою позицию. Возможно, я тогда для чего-нибудь созрею и решу, что мне делать.

— Тебя нельзя будет назвать человеком, если ты после всего этого не захочешь посадить этих типов на электрический стул, — взорвался Брансон. — И тебе не надо искать помощника, я согласен быть им. И ты для меня должен быть согласен на то же самое.

— Я сообщу тебе, как у меня пойдут дела, — пообещал Хендерсон.

— Удачи тебе.

Закончив разговор, Брансон взял у клерка телефонный справочник и начал изучать его, страницу за страницей, строчку за строчкой. Время от времени он делал какие-то выписки на листке бумаги.

Он закончил свою работу, и у него на руках оказался короткий список адресов и телефонов нескольких адвокатских контор, нескольких психиатров, агентств, четырех компаний по транспортным средствам и нескольких дешевых забегаловок, в которые он раньше никогда не заходил. Большинство из этих данных могут никогда и не понадобиться, но иметь их под рукой было очень удобно. Запихав список в бумажник, он начал приготовления ко сну. Его сон в эту ночь был глубоким и спокойным.

Утром в девять тридцать, предположив, что Дороти уже вернулась домой, проводив детей в школу, он позвонил. Он был очень осторожен, организуя эту встречу: мало ли кто подслушивает телефон и рад бы узнать о встрече, поэтому он должен был назначить свидание так, чтобы это поняла только она.

— Слушай, дорогая, это срочно, и я не могу попусту тратить слова. Так что давай поговорим быстренько, ладно? Можешь ты со мной позавтракать около половины первого?

— Конечно, Рич, я вполне…

— Помнишь то место, где ты потеряла свою серебряную пудреницу, а потом ее нашла? Я буду тебя ждать там.

— Хорошо, но почему?..

Он повесил трубку, когда она еще говорила. Несомненно, это ее очень обидело, но другого выхода не было. Рирдон и те, кто стоит за ним, имеют полную возможность подслушивать телефонные разговоры и, несомненно, делают это, если считают полезным. Краткость и неопределенность были единственной защитой от этого.

В десять он околачивался около ворот транспортной компании. Это был промышленный район, вдоль широкой дороги которого стояли фабрики, заводы и склады. Движение здесь было не таким интенсивным, как в центре города, по дороге проезжали только груженые грузовики. Прохожих тоже было очень мало. Раздраженный, он прогуливался вдоль ворот взад и вперед около полутора часа, за это время только один грузовик въехал в ворота и ни одного не выехало. Он внимательно рассмотрел шофера и его напарника. Оба они были ему совершенно незнакомы.

Сразу же за воротами были весы для автомашин и рядом с ними стояла будка, в которой сидел мужчина. Мужчина что-то записывал, когда проезжала мимо машина, а потом, продолжал скучающе смотреть в окно будки. Он заметил, что Брансон постоянно маячит перед воротами, и стал с любопытством наблюдать за ним. В конце концов он вылез из своей будки, подошел к воротам и сказал:

— Ждете кого-нибудь, мистер?

— Ищу знакомых, — лаконично ответил Брансон.

— Они заставляют себя ждать, не так ли? Скажите, как их зовут, и я передам им, что вы здесь их ждете.

— К сожалению, не могу. Я знаю их только в лицо.

— Это хуже, — заметил мужчина. В будке зазвонил телефон.

— Подождите немного, — сказал мужчина и пошел к будке.

Он снял трубку, посмотрел что-то в своей тетрадке, передал какие-то сведения и вернулся к воротам.

— Я могу описать их, — предложил Брансон без всякой надежды.

— Нет, это не поможет. Я так не умею. Я не узнаю свою тетю Марту, если вы даже нарисуете ее маслом.

— А может быть, я смогу так, что вы поймете?

— Нет, не получится, — он почесал свою лохматую голову, раздумывая над возникшей проблемой, затем показал рукой через двор. — Вот что я вам скажу: идите вон туда, в контору, и спросите там Ричардса. Он знает всех служащих так же хорошо, как свое лицо. Должен знать: он их нанимает и увольняет.

Брансон поспешил через двор, вошел в контору и обратился к девушке, сидящей за барьерчиком:

— Могу я переговорить с мистером Ричардсом? Она холодно, оценивающе его оглядела.

— Вам нужна работа?

— Нет, — ответил Брансон, несколько шокированный, — мне нужна кое-какая информация.

Ричардс вышел через несколько минут. Это был мужчина с тонкими чертами лица и холодным взглядом. В его голосе была вежливость, которая давалась ему с видимым усилием.

— Чем могу помочь?

— Я пытаюсь найти двух водителей.

— Зачем? — Э…

— Зачем вам они нужны? Что, они натворили что-нибудь? И вообще, кто вы такой? Вы из полиции или расследуете страховки?

— Мне кажется, вы сразу же ожидаете худшего, — попытался улыбнуться Брансон. — Видно, с этой шоферней много возни.

— Это уж мое дело. А вот в чем ваше дело? Брансон сказал ему полуправду:

— Я служащий министерства обороны, — и он протянул Ричардсу свой пропуск, который тот изучил с большим вниманием и уважением.

— У меня есть основания считать, что двое ваших шоферов располагают информацией, которая может заинтересовать наш отдел. Если я найду их, я бы хотел задать им несколько вопросов.

Удовлетворенный таким оборотом дела, Ричардс сказал уже более доброжелательно:

— Как их имена?

— Я не знаю. Я могу дать их словесный потрет. Ваш служащий у ворот сказал мне, что вы сможете их узнать по словесному портрету.

— Хорошо, я попробую. И как же они выглядят? Брансон дал словесные описания обоих шоферов, которые болтали в буфете. Он даже подумал, что ему очень удались эти портреты с мельчайшими деталями. Когда он кончил, Ричардс сказал:

— У нас сорок восемь шоферов, разъезжающих по всей стране. Под ваше описание подходят более или менее около двадцати из них. Некоторые из них вернутся через пару дней, другие — через пару недель. Если вы захотите их всех увидеть, вам придется ждать довольно долго.

— Плохо, — заметил Брансон разочарованно.

— Вы уверены, что они работают в нашей компании?

— Я не знаю, где они работают.

— Святой Боже! — недоверчиво уставился на него Ричардс. — Какие знаки они носили на фуражках или на нагрудных карманах?

— Не знаю.

— Хорошо, на каких марках автомашин они были? Какого цвета были грузовики, какие на них были написаны буквы, какие знаки?

— Не знаю. Когда я их видел, они были без машин, и, очевидно, ждали поезда на железнодорожной станции.

— Господи, — Ричардс молитвенно взглянул на небеса, — позвольте мне вам кое-что сказать. Обычные шофера грузовиков не пользуются поездами, разве что только их повезут в крематорий. Они отвозят груз и привозят груз обратно, если могут себе найти фрахт. Если не могут, то возвращаются домой порожняком. Так что те, о ком вы говорите, были скорее всего перегонщиками.

— ?

— Перегонщиками грузовиков, — объяснил Ричардс с подчеркнутым терпением. — Они берут груз и доставляют его куда-нибудь вместе с грузовиком. А дальнейшие указания они получают там. Или им там дают новый грузовик с грузом, который они перегоняют в новое место, либо им говорят, куда надо ехать и получать новый грузовик с грузом, и тогда они пользуются автобусом или поездом. И так далее, и так далее. Их также используют как подменных шоферов: они заменяют шоферов, которые в отпуске или болеют. Это цыгане, настоящие кочевники. Сегодня — здесь, а завтра Бог знает где еще!

— Понятно, — сказал Брансон, понимая, что детектив из него получился более чем слабый.

— Дело в том, что перегонщиков нанимают крупные фирмы, разбросанные по всей стране. А не такие маленькие компании, как те четыре, которые находятся в нашем городе. Таких фирм по всей стране всего лишь дюжина, и каждая имеет более сотни шоферов. Ваше описание может подойти к сотне шоферов, которые находятся в данный момент в любом месте от Северного Полюса до Южного, — он беспомощно развел руками. — Искать их — хуже, чем двух определенных блох в собачьей будке. Я бы на вашем месте это бросил: жизнь слишком коротка.

— Понятно, — сказал Брансон. — К этому стоит прислушаться. Большое спасибо за то, что вы мне рассказали. Учиться никогда не поздно.

— Не стоит благодарности, — ответил Ричардс, провожая Брансона глазами. — Да, вот что. Я только что об этом подумал: перегонщики не могли ждать поезда на нашей станции.

— Почему нет?

— Они никогда сюда не заезжают. Здесь нет для них никакой базы.

Брансон переварил и это:

— Значит, они были не теми, кем казались, а? Но я их сам видел: они выглядели, как обычные шоферы.

— В наши дни можно встретить человека, который выглядит как Наполеон, но он не Наполеон.

Брансон вернулся к барьерчику, перегнулся через него и, пожав Ричардсу руку, сказал:

— Вы победили.

Он вышел, поспешно пересек двор и подошел к воротам. Сторож вылез из своей будки и поинтересовался:

— Успешно, мистер?

— Нет, — ответил Брансон. — Их вчера повесили. Справедливость восторжествовала!

Он ушел, не дав возможности для дальнейших вопросов. Сторож стоял, как пораженный громом, потом бросился в будку и схватился за телефон.

— Кого там повесили? Или этот парень сумасшедший?

— Тебе платят за то, чтобы ты держал их снаружи, а не проводил внутрь. Проснись, Свинни!

Точно зная из своего опыта, каким будет маршрут Дороти, Брансон встал в конце небольшой стоянки для автомашин и наблюдал за ее приездом. Примерно за пять минут до назначенного времени она въехала на стоянку, ловко поставила машину на свободное место, вышла из нее и закрыла дверцу. Задержавшись только для того, чтобы уплатить за стоянку, она вышла на улицу и поспешила вдоль. Бе сумка висела у нее под правой рукой, хорошо знакомый для него чемоданчик она несла в левой руке. Она шла довольно быстро, демонстрируя свои стройные ноги, на которые некоторые мужчины бросали восхищенные взгляды.

К стоянке подъехала еще одна машина и встала неподалеку от машины Дороти. Из нее вылезли двое мужчин, заплатили за стоянку и повернули направо. Они шли неторопливым шагом всего в ста ярдах за Дороти. Несколько дней назад Брансон бы с большим подозрением отнесся к этой паре, но сейчас, по его мнению, мужчины были слишком седые и пожилые, чтобы играть в Шерлоков Холмсов. Но все равно он осторожно направился за ними, следя в то же время, не появятся ли другие сопровождающие, которых могла привести за собой Дороти.

Вскоре пожилые мужчины свернули в какое-то учреждение и пропіли внутрь через крутящиеся двери. Дороти продолжала идти впереди, иногда замедляя шаги перед интересующими ее витринами. Постоянно оглядывая улицу вокруг, Брансон пришел к выводу, что слежки за Дороти нет. Он обратил внимание только на двух случайных прохожих, идущих в том же направлении. Обращать внимание на проходящий мимо транспорт он не догадался.

Дороти подошла к небольшому ресторанчику, где несколько лет назад оставила серебряную пудреницу, а потом вернулась и нашла ее. Она вошла туда как раз вовремя. Двигаясь по противоположной стороне, Брансон прошел дальше более ста ярдов, затем перешел дорогу и вернулся. Но он не заметил никого, кого бы ввел в растерянность этот его маневр. Насколько он мог судить, все было спокойно. Он вошел в ресторанчик и нашел Дороти сидящей за уединенным столиком для двоих.

— Привет, милашка, — сказал он, вешая шляпу на ближайшую вешалку и садясь на стул напротив.

— Привет, милочек, — ответила она. — Ты так в своем костюме и спишь?

Инстинктивно разгладив рукава, он возразил:

— Он не так уж измят.

— А в чем же ты спишь? — продолжала она с подозрительной любезностью.

— Я сплю в кроватях, — ответил он. — Послушай, я встретился с тобой не для того, чтобы…

Он замер на полуслове, когда увидел, как она наклонилась и, достав из-под стола, поставила на него чемоданчик. Это был чемоданчик, который он оставил в поезде, во время бегства от Рирдона. Он мрачно уставился на чемодан.

— Где ты его взяла?

— Высокий темный незнакомец пришел к нам, постучал в дверь и отдал мне его.

— Он не сказал, как его зовут?

— Сказал: Рирдон. И я, естественно, хочу знать, как он попал к нему и как ты обходишься без своих бритвенных принадлежностей и без одежды для сна.

— Если уж тебя это так интересует, я сплю в подштанниках. Что он тебе сказал?

— Он сказал, что ты отпускаешь бороду и предпочитаешь спать голым, а причины всего этого он просто не знает. Если я не буду задавать вопросов, то и не услышу лжи, а он не хочет быть виновником возможного развода.

— Верь ему больше, — заметил Брансон. — Он хотел разозлить тебя. Без всякого сомнения, он решил, что если разозлит тебя, ты быстрее согласишься ему помочь. Он, конечно, задал тебе вагон вопросов на тему: когда ты обо мне что-либо слышала и где я нахожусь, и что я делаю и так далее.

— Он задал несколько вопросов. Но в конце концов, я ему ничего не сказала. Да я и не могла ему ничего сказать при всем желании. Слушай, Рич, что происходит?

— Я бы очень хотел рассказать тебе все, но пока не могу этого сделать. Пока нет. Когда это кончится, власти могут захотеть оставить все в тайне. Ты знаешь, что они могут сделать с людьми, которые разговаривают слишком много.

— Да, конечно.

— Пока я могу сказать тебе одно: все это очень секретно. Это напрямую касается меня и это-то так меня и беспокоило перед отъездом. С тех пор я узнал, что это касается не только меня, но и многих других. Я также выяснил, что это не так уж серьезно, как мне казалось вначале.

— Это успокаивает, — сказала она с явным облегчением.

— Успокаивает, но только наполовину. По причинам, которые я не могу объяснить тебе, это надо довести до удовлетворительного конца — он хотел объяснить ей хотя бы часть, не раскрывая всей сущности. — Это как больной зуб.

Ты можешь положить в него ватку с каплями, и он перестанет так болеть. Но это полумера. На самом деле надо просто вырвать его.

— Тебе самому?

— Я один из тех, кто от этого страдает. И я считаю, что должен что-то по этому поводу сделать, если получится.

— О каких страданиях ты говоришь? А что власти? Не могут они помочь?

— Им пока до этого не дотянуться. К тому же, они не понимают, что происходит. Я нашел… — он заметил ее предупреждающий взгляд, взглянул и увидел, что рядом с ним молча стоит официант.

Взяв у официанта меню, он обсудил его с Дороти и сделал заказ. Официант ушел, и Брансон продолжил:

— Я нашел одного парня, который может захотеть помочь. Это — Хендерсон, баллистик из красного отдела. Ты помнишь его?

— По-моему, нет, — призналась она, немного подумав.

— Такой крупный мужчина, с небольшим брюшком, лысеющий на макушке, в таких очках без оправы. Ты видела его несколько месяцев назад.

— Все равно, не могу вспомнить. Наверное, он не очень-то производит впечатление.

— Это так, да он никогда и не стремился к этому. Он не из тех, на кого женщины обращают внимание.

— Хочешь сказать, что он очень замкнут?

— Пусть будет так, — он изобразил физиономию, которая вызвала у нее улыбку. — Хендерсон может позвонить в любую минуту. Меня не будет дома еще несколько дней, но пусть это тебя не тревожит. У меня есть веские причины для этого.

— Об этом говорил и тот тип, Рирдон.

— Чертов Рирдон! Теперь слушай, если этот парень Хендерсон позвонит, скажи ему, что я на работе и со мной нет связи, и спроси у него, что мне передать. Если ему надо, чтобы я позвонил, спроси у него, куда: в магазин или по какому-нибудь другому номеру. Все понятно?

— Я справлюсь. Искусство брака и состоит в том, чтобы уметь управляться.

— И еще… Если кто-нибудь — Рирдон, или тот здоровый иностранец, или еще кто-нибудь придет к тебе и начнет донимать тебя вопросами, ты ничего не знаешь, понятно? Ты не слышала о Хендерсоне, даже если ты только что разговаривала с ним по телефону. И не обращай внимания, кто спрашивает: репортер, агент ФБР, сам маршал в полной форме — ты все равно ничего не знаешь. Ладно?

— Хорошо, — согласилась она. — Но могу я узнать, кто такой Рирдон?

— Офицер разведки.

На ее лице выразилось удивление и озадаченность:

— Тогда это явно его работа, а не твоя… Он оборвал ее:

— Первое: страдания обучают, а он не страдает и вряд ли сможет понять психологию тех, кто страдает. Второе: есть разные мнения, из чего состоит разведка. И третье: он обучен иметь дело с обычными вещами и пользоваться обычными методами. Я не хочу, чтобы он путался у меня под ногами и предлагал мне свои методы: достаточно правил, которые я выполняю в институте, чтобы подчиняться каким-то еще и вне.

— Хорошо, если он покажется у нас, я буду разговаривать с ним с широко раскрытыми, ничего не понимающими глазами.

— Так и сделай. Его, конечно, не проведешь, но и узнать от тебя он ничего не должен.

Им подали заказ. Во время еды они вели пустую беседу, но за кофе Брансон опять вернулся к беспокоившему его вопросу.

— Еще одна вещь: этого верзилу, которого ты определила как иностранца, я видел. Но я бы хотел, чтобы ты его мне описала еще раз. Разные люди видят по-разному, и ты можешь дать мне дополнительные детали, которые мне пригодятся.

Дороти сделала то, что он просил, и еще раз доказала, что очень наблюдательна. В дополнение к тому описанию, которое помнил Брансон, она добавила маленький белый шрам, длиной с дюйм, расположенный по диагонали с правой стороны его верхней губы. У него есть привычка морщить губы после того, как он задаст вопрос, и тогда шрам особенно выделяется. Кроме этого, она ничего существенного не добавила к тому, что помнил Брансон. И еще ей показалось, будто этого человека очень трудно вывести из себя, но если уж выведешь, то успокоить его будет нелегко.

— Мне кажется, — сказала она, — что этот человек хладнокровно может вынести очень многое, но если уж его выведешь из себя, то он сам не будет знать, как остановиться!

— Он вел себя с тобой грубо?

— Нет, нет, он был сама вежливость.

— Хм, — сказал он и начал в задумчивости постукивать пальцами по крышке стола. Официант неправильно понял этот жест и принес счет. Брансон заплатил по счету и, когда официант отошел, спросил Дороти:

— Ты не замечала, что в последние дни за тобой кто-то следит?

— Нет, Рич, не замечала. Ты думаешь, такое возможно?

— Возможно. Любой, кто хочет выяснить, где я, будет держать тебя в поле зрения.

— Да, наверное.

— Отныне постарайся заметить, не околачивается ли кто-нибудь около дома. Если ты заметишь, что кто-то все время топчется там, то не беспокойся. Но постарайся рассмотреть его так, чтобы ты мне при встрече могла подробно его описать. Возможно, я смогу уцепиться за эту ниточку.

— А что если это просто другой офицер?

— Да, вполне возможно, что он будет из конторы Рирдона. Но вполне возможно, что он будет из совершенно другой компании, и тогда он тот, кого я ищу, — он встал и взял свою шляпу. — Скажи детям, что я скоро вернусь. Я позвоню тебе завтра вечером, когда дети лягут спать.

— Хорошо, — сказала она, собрала вещи и вышла вместе с ним. На улице она спросила: — Тебе нужна машина? Может быть, тебя куда-нибудь подвезти?

— Я лучше обойдусь без нее. Слишком много народу знает ее номер. Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал о моем возвращении в город.

Она положила руку ему на плечо:

— Рич, ты уверен, что знаешь, что делаешь?

— Нет. Я как слепой, идущий наощупь и старающийся положить руку на что-нибудь, что стоит схватить, — он посмотрел на нее, стараясь успокоить ее взглядом. — Я могу ничего не добиться, но если так случится, не буду считать, что это произошло из-за моей пассивности.

— Представляю, как ты себя чувствуешь.

С деланной улыбкой она направилась к автомобильной стоянке.

Брансон проводил ее взглядом, пока она не скрылась из глаз, потом остановил такси и направился к конторе другой транспортной компании. Он не возлагал надежд на этот визит, но ему нужно было получить подтверждение словам Ричардса.

Там ему сказали:

— Слушайте, мистер, без имен и фотографий у вас такие же шансы найти этих парней, как выпить с Тутанхамоном. Они могут быть кем угодно и находиться где угодно. Что вы хотите, чтобы мы сделали?

Он вышел оттуда в полной уверенности, что этот путь бесполезен. Итак, ему надо искать другой путь. Он признает себя побежденным только тогда, когда перепробует каждую возможность, и не раньше.

Бродя по боковым улочкам, он перебирал в голове всевозможные варианты поиска этих шоферов. В итоге он смог придумать только одно место, где можно попробовать их найти: это станция и особенно станционный буфет. Кто-нибудь, кто часто бывает на станции, может вспомнить их описание: служащий станции, буфетчик или какой-нибудь другой шофер.

А если исключить эту пару, то что тогда останется? Во-первых, детина, который за ним следил. Он тогда исчез около его дома и, возможно, живет где-нибудь по соседству. И еще остаются те двое, которые поймали его на лестнице. Он видел их какие-то доли секунды, когда падал, и буквально минуту после того, как пришел в себя. Но их лица запечатлелись в его памяти с фотографической точностью, и он был уверен, что встреть он их где-нибудь, он их тут же узнает. Но где их искать? Как и исчезнувшие шоферы, они могут быть кем угодно и где угодно.

В конце концов, у него остается три пути: используя Дороти как приманку, найти этого здоровяка и через него выйти на остальных. Или связаться с Хендерсоном и тогда, возможно, вдвоем они поведут дела успешнее, чем он сам. Или же найти Рирдона, все ему рассказать, воспользоваться его связями и решать проблему методами Рирдона.

Последняя идея так ему не понравилась, что он автоматически ускорил шаги и направился к станции. Он не знал, да и не мог знать, что это было первое его движение в правильном направлении.

Глава 10

Придя в буфет задолго до обеденного времени, Брансон уселся на высокий стул, заказал кофе и подождал, пока официант обслужит других посетителей. Когда парень освободился, он кивком подозвал его к себе, наклонился через прилавок.

— Вольт, я кое-кого ищу, и ты, наверное, сможешь мне помочь. Ты не помнишь двух довольно здоровых парней в комбинезонах и фуражках, пивших здесь кофе около недели назад? Они выглядели как шоферы грузовиков. А говорили они о каком-то убийстве.

— Убийстве? — Вольт изогнул брови, и лицо его приняло выражение человека, надеющегося на лучшее, но ожидающего худшего. — Нет, мистер Брансон, не помню ничего подобного. И ничего подобного не слышал. Нет, я не помню этих парней.

— Постарайся вспомнить. Два шофера. Сидели как раз вот здесь.

— Нет, мистер Брансон, извините, но не помню. Я бы их обязательно запомнил, если они были шоферами. Шофера к нам редко заходят! Но я не видел здесь давно никаких шоферов, — и тут его осенила другая мысль: — А вы уверены, что тогда именно я работал?

— Да, ведь ты всегда работаешь по вечерам в пятницу, не так ли?

— Это так, но не исключено, что я тогда был просто занят. Я не больно смотрю по сторонам, когда у меня много работы. Люди вокруг меня постоянно разговаривают, но я стараюсь их не слышать, пока они не начинают выкрикивать заказ.

— Ты бы запомнил их, если бы они были здесь несколько раз?

— Конечно, — ответил Вольт. — Я же сказал, шофера к нам редко заходят.

— Значит, может быть один вывод: они были здесь всего один раз, и ты их с тех пор не видел?

— Конечно.

— Хорошо. А вот такого парня ты не помнишь? Он был здесь несколькими днями позже. Приблизительно шести футов ростом, двести фунтов весом, плоский нос, тяжелые скулы, грубоватое лицо, белый шрам над верхней губой, напоминает переодетого полицейского. Он сидел вон там, как раз напротив зеркала, ничего не говорил, а только уставился в зеркало, как будто оно его загипнотизировало.

— Носит кольцо в виде змеи на левой руке, — продолжил Вольт, расправив брови.

— У него, по-моему, было кольцо, но я его не рассматривал.

— Разговаривает как иностранец?

— Я сам не слышал, чтобы он сказал хотя бы одно слово, но очень может быть, что он приезжий.

Примерно вот в это время. Не видел его уже около недели. Я его хорошо запомнил потому, что он всегда сидел, обшаривал все глазами и не говорил ни единого слова. Иногда уставится на меня, как будто хочет на что-то пожаловаться, но ничего не говорит.

— Что-нибудь знаешь о нем?

— Вот только то, что я считал его иностранцем.

— Когда-нибудь видел его в компании кого-нибудь, кого ты знаешь?

— Нет, мистер Брансон, — ответил Вольт и со скучающим видом вытер несколько незримых пятен с прилавка.

— Плохо, — вздохнул Брансон.

Вольта окликнул клиент, тот пошел и обслужил его, потом навел порядок на дальних полках. Брансон все сидел над своей чашкой кофе. Наконец Вольт подошел к нему, и сказал:

— Его, по-моему, зовут Коззи или Косси, что-то вроде этого. А зачем он вам?

— Да тут о нем полицейский расспрашивал. А откуда ты знаешь его имя?

— Как-то вечером он сидел здесь, как всегда уставившись в зеркало, а тут пришли четверо парней, один из них поздоровался с ним и назвал его то ли Косси, то ли Коззи. Ему это не понравилось. Он посмотрел на парня тяжелым взглядом, надел кепку и вышел. Парень на это только пожал плечами.

— Знаешь этого парня?

— Нет. Я видел его несколько раз, но не часто. Просто случайный посетитель, который заходит сюда под настроение.

— А тех трех других знаешь?

— Одного из них, Джима Фолькнера.

— Ну, ладно, — сказал Брансон, отодвинул чашку и встал со стула. — А где можно найти этого Джима Фолькнера?

— Я не знаю, где он живет, мистер Брансон, могу только сказать, где он работает. — Вольт опять взглянул на часы. — В парикмахерской Воуса на Бликер-стрит. Он должен быть сейчас там.

Брансон направился в парикмахерскую, которая располагалась неподалеку. Это было небольшое грязное помещение с двумя служащими и четырьмя стульями. На неприбранном полу валялись остриженные волосы. Один парикмахер, седой мужчина лет пятидесяти, обслуживал клиента, сидящего на дальнем стуле. Второй парикмахер, щуплый юноша, развалился на скамейке и читал комикс. Когда Брансон вошел, юноша встал и указал ему на стул. Брансон сел и сказал:

!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Когда юноша кончил, Брансон расплатился и, сунув ему чаевые, тихо сказал:

— Я бы хотел переговорить с тобой у дверей.

Пройдя с ним до дверей, юноша спросил таким же тихим голосом:

— Что вы хотите?

— Ты Джим Фолькнер?

— Да, а откуда вы знаете мое имя?

— Мне сказал его мой друг, Вольт, из станционного буфета.

— А, этот…

— Я пытаюсь найти парня, которого последний раз видели в этом буфете. Такой здоровый тип, который был там несколько раз. Вольт сказал, что однажды вечером ты был там с тремя друзьями и один из них поздоровался с ним. Ты помнишь это?

— Конечно, помню. Такой верзила, всегда очень мрачный. Жиль еще засмеялся и сказал, что они такие закадычные друзья, как кошка с собакой.

— Жиль?

— Жильберт, — на лице юноши появилось беспокойство. — А вам зачем это? Вы что, из полиции?

— Разве я похож на полицейского? Я просто потерял след этого парня и хочу его найти. Это личное дело. Жильберту нечего беспокоиться, могу тебе поклясться. Так кто такой Жильберт и как его найти?

Фолькнер ответил с явной неохотой:

— Его полное имя Жильберт Мичел. Он работает в Стар-гараж, в конце дороги.

— Это все, что я хотел узнать. Спасибо за помощь.

— Хорошо, — ответил Фолькнер, все еще сомневаясь, хорошо ли выдавать своих друзей.

Мичел оказался отлично сложенным парнем с постоянно приклеенной улыбкой на круглой физиономии. Его руки были перепачканы автомобильной грязью, и несколько пятен этой грязи были даже на щеках. Вытерев лицо и руки еще более грязной тряпкой, он переключил свое внимание на Брансона.

— Я ищу такого здорового парня, — начал Брансон, — но не знаю ни его имени, ни адреса. Последний раз его видели в буфете на станции. Вольт сказал, что ты там тоже был с Джимом Фолькнером и парой других парней. Ты поздоровался с этим верзилой, а он не очень-то обрадовался этому. Что ты о нем знаешь?

— Ничего.

— Но ведь ты с ним разговаривал, не так ли?

— Просто убивал время.

— Но все же ты должен о нем что-то знать.

— Нет. Я видел его много раз в бильярдной в нижнем городе. Я ходил туда два-три раза в неделю, и в большинстве случаев он был там. Обычно он играл за соседним столом. Он играл с таким мрачным типом, который звал его Косси. Вот и все, что я знаю.

— А где эта биллиардная?

Мичел рассказал, как найти бильярдную.

— Когда Косси там обычно появляется?

— По-разному. Иногда приходит туда рано, иногда довольно поздно. Самое лучшее около девяти часов, — Мичел расплылся в улыбке. — Не вздумайте играть с ним на деньги, мистер. Он вас разделает под орех.

— Спасибо за информацию и за совет.

У него совершенно не было желания играть в бильярд с Косси или с кем-нибудь другим. Единственным его желанием было увидеть его, а уж дальше он будет действовать согласно обстановке.

В бильярдной было около тридцати столов, примерно за двадцатью играли. Брансон бродил в облаках табачного дыма и разглядывал игроков и зрителей, которые так были поглощены игрой, что не обращали на него никакого внимания. Никого из знакомых он там не заметил.

Он подошел к маленькой конторке в углу и заглянул в дверь. Там за столом сидел лысый мужчина, перебирал какие-то мелкие детали и курил тонкую сигару. У стенки валялось несколько киев с обломанными концами и рядом стояла раскрытая коробка с зеленым мелом.

— Случайно не знаете здорового парня по имени Косси? Мужчина поднял голову, показав морщинистое живое лицо. Вынул сигару изо рта и спросил:

— А почему я должен отвечать?

Не обратив внимания на вопрос, Брансон достал бумажник, вынул оттуда банкноту. Мужчина взял банкноту, и она тут же исчезла, как при хорошо отработанном фокусе. Деньги исчезли, но выражение лица от этого не стало более доброжелательным.

— Его зовут Коставик или что-то в этом роде, — сообщил лысый, почти не двигая губами, — живет где-то поблизости. Приходит сюда только последние пять или шесть недель, но довольно часто. По-моему, часто переезжает с места на место. Чем зарабатывает на жизнь, не знаю, да и знать не хочу. Вот и все, что я могу о нем сказать.

— А что вы знаете о его приятелях?

— Одного из них зовут Шас, другого Эдди. Есть и четвертый, но я никогда не слышал его имени. Все они говорят по-английски как-то странно. Если они и горожане, то в их паспортах еще не высохли чернила.

— Очень вам благодарен. — Брансон посмотрел многозначительно на собеседника. — Никто вас ни о чем не спрашивал. Ни вопроса. Не так ли?

— Да ничего такого и в помине не было, — ответил лысый, засунув сигару обратно в рот, и возобновил игру с деталями.

Выйдя из бильярдной, Брансон перешел дорогу, устроился в подъезде и стал наблюдать за входом в бильярдную. Пока он получил максимум возможного и должен был пока удовлетвориться этим. Если никто не покажется сегодня, он попробует то же самое завтра, а если надо, то и послезавтра. Лучше быть охотником, нежели дичью.

Небо уже потемнело и на город упали сумерки, магазины начали закрываться, не составил исключения и тот, у входа в который прятался Брансон. Свет от фонарей и витрин магазинов хорошо освещал лица прохожих на обеих сторонах улицы. Мешали только машины, иногда закрывающие объект наблюдения. Кроме этого, он боялся, что какой-нибудь ревностный полицейский выгонит его на улицу. Это должно будет случиться рано или поздно. Полицейские не любят бездельников в парадных, особенно у входа в магазин.

Не успела эта мысль прийти ему в голову, как появился полицейский и как раз на его стороне улицы. Полицейский был всего в ста ярдах от него и приближался к нему неторопливым свободным шагом. Брансон подумал, что у шпионов не такая уж простая работа, как это кажется на первый взгляд. Он простоял-то здесь не более десяти минут, и вот уже вынужден менять дислокацию. Насколько он мог оценить ситуацию, избежать этого невозможно: выйти и пойти по улице было еще более подозрительным, чем оставаться в парадном.

Важно и медленно полицейский подошел к магазину, проплыл мимо, совершенно его не замечая. Это было очень странно. Брансон уставился вслед полицейскому и был полностью озадачен происходящим.

Ровно через час полицейский вернулся, изучил все парадные, за исключением того, где прятался Брансон. Здесь он улыбнулся и даже поприветствовал Брансона кивком. Затем прошел дальше, заглядывая в темные уголки и время от времени пробуя замки. Брансон чувствовал себя как человек, которому вручили медаль; а он не знает за что.

После этого его внимание снова переключилось на вход в бильярдную. Шесть человек вышло оттуда и четверо вошло.

Он мог видеть лица тех, кто выходит, но никак не мог разглядеть входящих. Однако все, кто входил, были среднего роста, и, естественно, долгожданного Коставика среди них не было.

Его терпение было вознаграждено в одиннадцать тридцать. Появились три человека, и с трепетным волнением Брансон узнал в одном из них парня, который поймал его на ступеньках лестницы. Остальные были ему совершенно незнакомы. Брансон не видел, как этот парень вошел в бильярдную и не видел его там, очевидно, это был один из тех, кто при входе показал Брансону лишь спину, а мысли Брансона в этот момент были заняты только Коставиком. Временно он прогнал все мысли о Коставике и переключился на эту троицу. Насколько он мог судить, одна ниточка другой стоила.

Беспечно разговаривая, троица пошла вдоль улицы, преследуемая Брансоном, который шел за ними по другой стороне улицы. А за ними из темноты вынырнули еще два человека и последовали за Брансоном, каждый по своей стороне. А еще дальше, на углу, полицейский сделал знак, и машина с четырьмя мужчинами медленно развернулась и поехала в том же направлении.

Эта процессия растянулась на полмили вдоль по улице, и наконец головное трио дошло до места, где от улицы отходили несколько боковых улочек. Здесь трио остановилось, несколько минут поговорило и разошлось в трех направлениях. Без колебания Брансон последовал за тем парнем, которого он узнал.

Идущие за Брансоном двое преследователей разделились и последовали за теми двумя, которых Брансон проигнорировал. Машина остановилась, и из нее вылез мужчина, который последовал за Брансоном, а машина продолжала свой путь за ним на почтительном расстоянии.

Перейдя пустынную площадь, ничего не подозревающий лидер цепочки подошел к телефонной будке на углу, вошел в нее и начал набирать номер. Брансон остановился в тени стены и прислонился к холодному кирпичу. Его преследователь сделал вид, что кого-то поджидает, а замыкающая шествие машина остановилась у тротуара.

Человек в будке дождался, когда телефон соединится, и сказал:

— Косси, я на Десятой улице. За мной следят. А? Да разрази меня гром! Этот парень настолько зеленый, что над ним будто мигает сигнальный огонь, как над полицейской машиной, и вовсю завывает сирена. Что? Хорошо. Я приведу его к Семми.

Выйдя из будки, он даже не взглянул в ту сторону, где в тени прятался Брансон. Парень по-деловому пошел по улице. Брансон дал ему немного удалиться и последовал за ним. То же самое сделала машина.

Через полминуты машина подъехала к телефонной будке и остановилась. Из машины вышел человек, быстро набрал специальный номер, о чем-то быстро переговорил. Затем он позвонил еще раз и вернулся к машине.

— Этот парень хорош, если он, конечно, не даст вышибить себе мозги до того, как все это кончится.

— Что хорошего сообщили?

— Они уже знают, кому он звонил.

Машина тронулась дальше. Ведущий цепочки был уже невидим, но это ничего не значило: человек, который шел за Брансоном, указывал им путь.

Когда машина проехала еще несколько боковых улочек, человек, преследующий Брансона, вышел из тени и остановил машину. Он что-то прошептал сидящим в машине и указал на большое здание из серого камня, которое стояло впереди на правой стороне улицы. Когда он отошел от машины, шофер наклонился, сунул руку под приборную доску, достал оттуда микрофон, включил радиостанцию и что-то передал в эфир. Где-то в городе и совсем недалеко от них еще две машины, полные пассажиров, двинулись на подмогу.

Так и не оборачиваясь назад, человек, который вел за собой многочисленную цепочку, резко свернул, взбежал на крыльцо и вошел в здание из серого камня. Его фигура растворилась в темноте парадного, хотя дверь оставалась открытой.

Все еще прижимаясь к противоположной стороне, Брансон осторожно прошел серое здание, остановился на ближайшем углу, оценил ситуацию. Решиться на дальнейшее было довольно просто. У него было два варианта: либо зайти в дом, либо оставаться на улице. Во втором случае ему надо было приготовиться проторчать на улице всю ночь и стоять там до того времени, пока этот парень не выведет его на своих сообщников. Брансону обязательно нужно было установить связь между ними, так как без нее все его догадки и предположения при официальном рассмотрении оставались бы догадками и предположениями, а все дело выглядело очень фантастично.

Установить наблюдение за каким-то адресом было работой, больше подходящей для полиции или частного детективного агентства. У него в кармане были два адреса детективных агентств. Но при данных обстоятельствах от них было мало пользы: так же, как и полиция, они не будут знать, за кем наблюдать. Он мог дать словесные описания подозреваемых, но после его неудачи с транспортными компаниями он не очень-то доверял словесным портретам. Он стоял перед фактом, что только он, Брансон, мог узнать в лицо этих людей. Таким образом, только он мог довести это дело до конца.

Для того, чтобы околачиваться здесь всю ночь, надо было иметь большой запас терпения. У него было достаточно терпения для решения научных задач, но терпения для осуществления возмездия ему не хватало. Кроме того, сегодня вечером он обнаружил определенную связь между подозреваемыми: он следил за биллиардной в надежде найти одного человека, а обнаружил и другого, значит, по крайней мере, двое из подозреваемых часто бывают в одном и том же месте.

Но здесь, в этом каменном убежище, может быть и третий член банды. А возможно, их вообще здесь пять или шесть, собрались вместе, замышляют новые преступления и смеются, сидя за пивом. Да, хихикают, потому что где-то лучшие люди прячутся от воображаемых трупов.

В нем поднялся гнев, и он понял, что сейчас войдет туда и испытает судьбу. В первый раз за всю свою жизнь он пожалел, что у него нет оружия. Но, вообще-то, оружие не было таким необходимым. Если гостиничные воришки могут проникать в комнаты и обшаривать у спящих людей карманы, то уж он наверняка сможет проскочить в это логово, узнать что-нибудь полезное и ускользнуть невредимым.

Он тихонько проберется в здание и узнает имена хозяев квартир, которые наверняка написаны на табличках, висящих перед дверьми. Если Коставик там значится, то можно вызывать полицию.

Он вернулся к серому зданию, поднялся на крыльцо, вошел в дверь и оказался в длинном коридоре, слабо освещенном одной-единственной лампочкой. Коридор заканчивался узкой лестницей с маленьким лифтом сбоку. В коридор выходили двери четырех квартир. На этом этаже царила тишина, как будто здесь и не было обитателей, а вот наверху он слышал приглушенные звуки радио, играющего марш Радецкого. Коридор был грязным, с облупившейся краской и выщербленными перилами.

Как можно тише он переходил от двери к двери и читал имена хозяев квартир. В слабом свете лампочки ему приходилось почти водить носом по табличкам. Он внимательно присматривался к карточке, которая была прикреплена к одной из задних дверей, и успел только прочитать «Самуэль…», как дверь резко открылась и сильный удар в затылок послал его вперед.

Эта двойная неожиданность была для него настолько внезапной, что он потерял равновесие и влетел в квартиру, уже упав и зарывшись лицом в ковер, он услышал, как захлопнулась дверь. Несколько стремительных мыслей пронеслись в его голове, когда он еще падал. Такой поступок со стороны его противников был обдуман и рассчитан. Тот, кто это сделал, имеет на этот счет какой-то план. В таком положении неуместны никакие извинения, объяснения ошибки или что-нибудь в этом роде. Надо что-то быстро и уверенно делать.

Таким образом, как только Брансон ударился о ковер, он покатился по ковру, докатился до пары здоровенных ног, схватил человека за колени и изо всех сил дернул. Вся квартира содрогнулась, когда его противник рухнул на пол. Им оказался Косси.

Кто-то склонился над Брансоном, но падение Косси помешало ему что-либо сделать. Он начал метаться вокруг них с дикими ругательствами, но в это время здоровенный сапог Косси попал ему по коленной чашечке. Нападающий еще раз выругался и выронил из рук что-то металлическое.

У Косси были основательные причины дрыгать всеми своими конечностями. Когда голова Косси коснулась ковра, Брансон сразу же узнал его и мертвой хваткой вцепился ему в горло.

Еще неделю назад Брансон ни за что бы не поверил, что он может получить садистское наслаждение, ощутив под пальцами горло врага. Но вот сейчас он с большим удовольствием сжимал мощную шею Косси, стараясь не дать ему никаких шансов, отчасти из-за накатившей ярости, отчасти потому что он знал: Косси намного сильнее его, и если ему дать малейшую возможность, он тут же разорвет Брансона на мелкие части. Эта смесь гнева и страха придала ему такую силу, о существовании которой он и не подозревал.

Итак, Брансон все сильнее сжимал горло Косси, а в его мозгу стучала только одна мысль: «Я тебе покажу Элайн! Я тебе покажу Элайн!»

Косси схватил своими волосатыми руками запястья Брансона и пытался разомкнуть смертельное кольцо, но Брансон вцепился крепко. Они отчаянно катались по полу, и Косси постепенно все больше багровел. Третий человек прекратил ругаться и, схватив Брансона за волосы, попытался оторвать его от Косси. Но короткая стрижка Брансона не дала его противнику крепко уцепиться, и его руки соскользнули с волос Брансона. Тогда этот третий схватил Брансона за плечи. Но Брансон отчаянно лягался, как сумасшедший осел. Вскоре один из ударов Брансона достиг цели: он услышал, как его противник взвыл и отпустил плечи.

На крики и шум борьбы открылась дверь в другую комнату и оттуда послышались шага, но Брансон не стал смотреть, кто идет на помощь противнику, все его внимание было сосредоточено на жертве. К этому времени дыхание Косси стало тяжелым и хриплым, и он попытался ударить Брансона коленом в живот.

Но вот несколько рук крепко схватили Брансона и оторвали от его жертвы. Брансона поставили на ноги, а потом нанесли ему несколько ударов в лицо, таких резких и сильных, что у него закружилась голова, и он начал падать на спину.

Как сквозь вату он слышал вокруг себя разные звуки: тяжелое дыхание, проклятия, восклицания и шарканье многих ног. Сильный удар по уху опять вызвал у него головокружение. Он замигал, стараясь рассмотреть, что происходит, и вместо лица Косси как сквозь туман увидел несколько лиц, в одном из которых узнал псевдошофера, который так много рассказал о скелете, найденном в Бельстоне. Брансон умудрился вывернуться из державших его рук и со всей силой ударил по этому лицу. Он почувствовал, как костяшки его пальцев хрустнули при соприкосновении с челюстью.

От сильного ответного удара в его левом глазу вспыхнуло множество искр, и он упал во второй раз. Когда он падал, в его голове пронеслась мысль, что он сделал большую ошибку, войдя в здание, что он сделал очень глупо, не предупредив никого, и это, видимо, его последняя ошибка. В комнате находились по крайней мере шесть человек, и все они были враги, и пощады от них ждать глупо. Силы слишком неравны. У него не осталось никаких шансов.

Кто-то подскочил к нему и пнул ногой, так что у него перехватило дыхание. Инстинктивно он понимал, что следующий пинок сломает ему одно или несколько ребер, но он почти потерял сознание и от этого. Он лежал на спине, ловил ртом воздух и ожидал следующего пинка.

Послышалось несколько тяжелых ударов, потом за ними последовал треск, в комнату ворвалась струя свежего ночного воздуха, и хриплый твердый голос прокричал:

— Стоять!

Упала полная тишина. Пинок, который должен был сломать его ребра, так и не последовал. С большим усилием Брансон повернулся на живот и постарался, чтобы его вырвало. Это ему не удалось. Тогда он повернулся на спину и привстал, держась за живот. Левый глаз у него кровоточил. Он был неправ. Его противников было не шесть, а восемь. Они стояли лицом к нему, но их глаза уставились на входную дверь. Вся эта группа напоминала восковые фигуры в музее.

Брансон почувствовал руки у себя подмышками. С их помощью он медленно встал на ноги. Постепенно к нему возвращались силы. Он повернулся и увидел четырех мужчин в гражданском и одного в форме полицейского, все они держали пистолеты. Среди них был Рирдон.

Не придумав ничего более подходящего для данной ситуации, Брансон сказал:

— Привет.

Он улыбнулся одной половиной лица, другая отказалась ему подчиниться.

Но Рирдон не увидел в происходящем ничего веселого. Очень серьезным голосом он спросил:

— С вами все в порядке?

— Нет. Я чувствую себя, как подогретый покойник.

— Хотите в больницу?

— Нет, спасибо, я сейчас отойду. И все будет в порядке.

— Ну, вы и задали нам работенку, — сказал Рирдон без обиняков. — Сначала вы отказались с нами сотрудничать и даже просто помочь в чем-либо, а потом решили сделать все самостоятельно.

— Но похоже, что я это сделал, правда, с вашей помощью.

— Ваше счастье, что мы подоспели вовремя, — он сделал полицейскому жест в направлении молча стоящей восьмерки. — Этих в фургон. Выводить по одному.

По одному, с мрачными, будто окаменевшими лицами, восьмерка вышла из комнаты. Даже Косси не выразил никаких эмоций, когда выходил, а лишь массировал свое горло.

Рирдон своим цепким взглядом осмотрел всю комнату и сказал:

— Ну-ка, ребятки, уделите этой квартире должное внимание. Да не забудьте осмотреть все остальные в доме. Если какой-нибудь адвокат-любитель вздумает говорить об ордере на обыск, запишите его в подозреваемые и отвезите в участок. Осмотрите все, если надо, то и стены разберите. Если что-нибудь найдете, звоните прямо в управление. — Потом он повернулся к Брансону. — Ну, Шерлок Холмс, пойдем.

Брансон последовал за ним, чувствуя все еще боль во всем теле и легкое головокружение. Он сел на заднее сиденье машины, провел рукой по лицу и чуть не вскрикнул от боли, когда задел синяк. Лицо горело, один глаз заплыл, ухо распухло и была разбита губа. Живот болел, и сильно тошнило.

Сев на переднее сиденье, Рирдон сказал несколько слов шоферу, переговорил о чем-то по рации, и они тронулись. К этому времени вокруг серого здания стояло уже три машины и небольшая толпа любопытных, некоторые из них были прямо в пижамах. Машина, в которой находились Рирдон и Брансон, помчалась по пустынным улицам. Рирдон, положив руку на спинку сиденья, повернулся к своему пассажиру:

— Если мне надо будет узнать точку разрыва материала при высокой температуре, я приду к вам, но если вам надо узнать, кто подсматривает в вашу замочную скважину, то вам надо обратиться ко мне.

Брансон ничего на это не ответил.

— У меня нет сомнений, что вы очень компетентны как ученый, — продолжал Рирдон, — но как жулик вы — салага. А уж если говорить о вас как о детективе, то вы полное ничто.

— Спасибо, — мрачно ответил Брансон.

— Когда вы выскочили из поезда, вы могли насмерть разбиться. Это было очень глупо. И я вообще не вижу в этом рационального зерна. Это совершенно не стоило вашей головы.

— Нет?

— Нет. С этого момента мы искали вас, расширяя круг наших поисков. Мы знали, что некоторые направления были наиболее вероятны из-за лучших транспортных возможностей, — он немного помолчал и, ухватившись за ручку, которая висела над дверью, переждал, пока машина сделает резкий поворот. — Шеф Паскоу, согласно полученному приказу, доложил о странном звонке по поводу Бельстона, и мы поняли, что на верном пути.

— Вы сумели связать это, да?

— Конечно! Никто кроме вас не мог позвонить из определенного места и задать совершенно идиотский вопрос о каких-то мифических костях, найденных под деревом. На самом деле, вы намекнули, что на вашей совести, точнее, в вашем сознании, давнее убийство.

Брансон сделал вид, что очень занят своим синяком, и ничего не ответил.

— Все стало проясняться, — продолжал Рирдон. — Но такого преступления никогда не было. Шеф Паскоу клялся в этом всеми святыми. Это же он сказал и вам. Теперь можно было предвидеть ваши дальнейшие шаги: или вы придете в неописуемую ярость, или же вернетесь в лоно семьи, предпочтя забыть обо всем. Но если вы были в бешенстве, то вы приехали сюда для того, чтобы вытряхнуть кого-нибудь из штанов. Мы не могли ничего сделать потому, что не знали виновных. А вы знали и, более того, вы могли привести нас к ним. Таким образом мы следили за приезжающими машинами, автобусами и поездами. Найти вас на станции было очень просто, и так же просто было продолжать слежку за вами.

— Я не видел никого, кто бы меня преследовал, — заметил Брансон и облизнул гуоы, которые на ощупь напоминали резину и с каждой минутой казались все толще.

— Мы и рассчитывали, что вы этого не заметите. Мы не собирались делать это спустя рукава, — оскалился Рирдон. — Итак, вы не пошли домой а начали носиться по городу, жаждая крови. Это нас устраивало больше всего. Вы получили ниточку от официанта в буфете, потом от парикмахера и, наконец, от механика в гараже. А когда вы спрятались у входа в бильярдную, мы решили, что настало время, когда вы укажете нам кого-нибудь стоящего. Так и оказалось.

— Но двое из них исчезли, — заметил Брансон. — Я не мог следить сразу за тремя.

— Зато мы могли, и как только они пришли туда, куда шли, мы их тут же взяли.

Машина подъехала к большому, официального вида зданию, у которого был освещен только второй этаж. Рирдон вышел из машины, Брансон последовал его примеру. Они вошли в здание, проигнорировали лифт и, поднявшись по лестнице, пошли по ярко освещенному коридору к двери, на которой была только табличка с номером. Весь этаж имел такой вид, как будто здесь работают двадцать четыре часа семь дней в неделю.

Войдя в кабинет, Брансон сел на стул и стал оглядываться, хорошо видя одним глазом и наполовину вторым.

— Не больно-то это напоминает полицейский участок, — заметил он.

— А это и не полицейский участок. Полиция является сюда только тоща, когда их вызывают. Наше дело шпионаж, саботаж и прочие преступления против конституции, — ответил Рирдон, усаживаясь за письменный стол, потом включил переговорное устройство и сказал в микрофон: — Пригласите ко мне Касасолу.

Через минуту в кабинет вошел мужчина. Он был довольно молодой, смуглый и у него был вид доктора, который не должен терять времени.

Рирдон кивнул в сторону Брансона и сказал:

— Этот друг позволил изрядно помять себя. Подправьте его и придайте ему сходство с человеческим существом.

Касасола кивнул Брансону и повел его в комнату первой помощи. Там он сразу принялся за работу: помазал чем-то радужный синяк под глазом Брансона, заклеил разбитую губу, смазал распухшие щеки и ухо прохладной жидкостью. Он работал быстро и молча, очевидно, привыкнув к такой работе в любое время дня и ночи. Когда он закончил и вернул Брансона в кабинет Рирдона, тот нетерпеливо ерзал на стуле.

— Вы все равно выглядите как после драки собаки с кошками, — улыбнулся он и показал на стенные часы. — Еще не так поздно, всего без десяти два, но похоже, что нам придется бодрствовать всю ночь.

— Почему? Еще что-нибудь случилось?

— Да. Те двое привели нас еще в два адреса. В одном из них не обошлось без перепалки. Был ранен полицейский, прострелили руку. Взяли еще четырех. Но я еще надеюсь услышать и о других адресах.

Он бросил испепеляющий взгляд на телефон, и тот, как будто поняв значение взгляда, тут же зазвонил. Рирдон схватил трубку.

— Кто? Мак-Крекен? Да? Еще троих? Что? Уйма аппаратуры? Не подумайте разбирать ее. Я сейчас же выезжаю с компетентными специалистами. А этих троих пошлите сюда и поставьте охрану у дома, — он взял адрес, повесив трубку, сунул листок бумаги в карман и встал. — Я думаю, это конец охоты. Вам, наверное, лучше прогуляться со мной.

— Согласен, — ответил Брансон. — Может, попадется еще кто-нибудь, кому я с удовольствием заеду по физиономии.

— Ничего подобного вам делать не придется, — заверил его Рирдон. — Я беру вас с собой в надежде, что вы сможете что-нибудь сказать нам об этой аппаратуре. Мы хотим разобраться, что это такое, как работает и зачем.

— Да какой с меня помощник!.. Я же ничего не знаю.

— Должны знать. Может быть, когда вы увидите ее, то очнетесь и вспомните.

По дороге они зашли еще в один кабинет и захватили еще двоих — Сандреса и Вайта. Первый был средних лет, полноватый и очень важный, второй пожилой, задумчивый и близорукий. У обоих был вид уверенных в себе людей, у которых никогда не было крупных неприятностей.

Они все сели в машину, которая отвезла их через весь город к какому-то складу и конторе, находящимся на одной из темных боковых улочек. Когда они подошли к двери, им открыл человек с большой челюстью и мощной мускулатурой.

— Мак забрал тех людей, которых мы здесь нашли, — доложил он Рирдону, когда они вошли внутрь, и показал пальцем на дверь в конце коридора. — Двое спали вон там, храпели, как стадо тигров. Третий был тот, который нас сюда и привел. Они очень возмутились нашими действиями, поэтому пришлось подпортить им здоровье.

— Кто-нибудь показывался здесь с тех пор?

— Ни души.

— Кое-кто может показаться еще до утра. Я бы выставил еще пару людей на улице. — Рирдон внимательно осмотрелся. — А где те приборы, о которых докладывал Мак?

Рирдон открыл дверь и пошел внутрь. Остальные последовали за ним. Грязные и оборванные рекламы говорили, что в старые добрые времена на складе хранились игрушки. Теперь комната была разделена ширмами на четыре части: одна часть представляла собой спальню на троих, другая кухню, третья туалет, а четвертая была занята аппаратурой, о которой говорил Рирдон.

Стоя рядышком, они рассматривали хитроумное изобретение. Устройство было закрыто панелями, которые можно было легко снять и добраться до внутренностей. Устройство было шести футов в высоту, шести футов в длину и три фута шириной. Весом около двух тонн. Сзади к нему был прикреплен электромотор, а впереди виднелась линза. Линза была направлена на черный вельветовый занавес, висящий на стене.

Рирдон сказал Вайту и Сандресу:

— Ну, начинайте работать и посмотрите, что вы здесь сумеете обнаружить. Я не ограничиваю вас во времени, но чем быстрее вы разберетесь, тем лучше. Если понадоблюсь, буду в коридоре.

Сделав знак Брансону, он вышел из комнаты. Они вошли в коридор, где в полутьме сидели охранники, наблюдавшие за входной дверью.

Один из охранников сказал:

— Больше сюда не зайдет ни одна крыса: нас выдаст машина у дверей.

— Знаю, — сказал Рирдон, садясь за обшарпанный стол и водрузив на него ноги. — Возьми машину и съезди за двумя, которых вы отправили сопровождать. Спрячь машину где-нибудь за две улицы отсюда, оставь там одного человека. А с остальными возвращайся. Нас будет шесть. Этого, я думаю, вполне достаточно.

— Хорошо, — сказал охранник, открыл дверь, выглянул наружу и вышел.

Они услышали, как от дома отъехала машина.

— Шесть будет достаточно для чего? — спросил Брансон.

— Пока мы полностью не кончим с этой бандой, мы не будем знать, сколько их всего — двадцать или двести. Может быть, мы уже взяли всех, но мы в этом не уверены. Некоторые могли остаться на свободе и поднять тревогу, обнаружив, что кое-кто из них уже попался, и прийти сюда, чтобы уничтожить это устройство. А может, они разбегутся по лодкам и самолетам. Я не знаю, что они будут делать, но я не хочу пренебрегать вероятностью, что они могут прийти сюда.

— Думаю, это правильно.

Рирдон наклонился к нему и пристально посмотрел на него:

— Вы помните эту нору?

— Нет.

— Ну, а аппаратуру вы узнаете?

— Нет.

— Вы вполне уверены, что никогда не видели ее?

— Нет, я не могу припомнить такого, — разочарование Рирдона было настолько очевидно, что Брансон опять начал копаться в глубинах своей памяти. — У меня такое чувство, что она должна быть мне знакома, но вспомнить не могу.

— Жаль…

Они замолчали. Весь дом был без света, чтобы не спугнуть возможных посетителей, но свет от уличных фонарей проникал внутрь и позволял видеть происходящее. Так они просидели три часа, за это время еще двое охранников пришли и сели вместе с ними. В пять часов кто-то дернул дверь и попробовал замок. Один охранник широко распахнул дверь, держа пистолет в руке, остальные тоже вскочили на ноги. Но это был всего лишь дежурный полицейский.

Еще через двадцать минут из задней комнаты появился Вайт. В руке он держал блестящую скрученную ленту. Лицо его было усталым, а очки съехали на кончик носа.

— Эту штуку использовали не для собак, — объявил — он. — Это стробоскопический ужас. Парень, который это придумал, сделал бы миру одолжение, если бы разрешил себе ампутировать голову.

— Что это? — спросил Рирдон.

— Минуточку, — сказал Вайт и обернулся к двери в заднюю комнату.

Появился Сандрес, сел на край стола, вытер свое пухлое лицо платком и посмотрел на Рирдона. Он был пунцовым, по его лбу струился пот.

— Будучи предупрежденным и не напичканным наркотиками, я выжил. Другие вряд ли, — сказал он и опять вытер лицо платком. — В той комнате пыток я только что убил парня. Я его разделал быстро и по всем правилам, и сделал это с большим вкусом. Я прижал его к кровати и вскрыл ему горло от уха до уха.

— Правильно, — подтвердил Вайт. — Это было обдуманное и хладнокровное убийство, и такое сочное, что бывает лишь раз в тысячу лет. Одно только подкачало.

— Что? — спросил Рирдон.

— Сандрес не мог его убить, потому что это только что совершил я. Вот так прямо от уха до уха.

Впечатленный такой конкуренцией на убийство, Рирдон спросил:

— То же место? Та же техника? Те же мотивы? Та же жертва?

— Конечно! — ответил Вайт. — Та же программа, — он помахал блестящей лентой. — Это сцена убийства, — он бросил ленту на стол. — Посмотри сам. Вся эта штука — специальный кинопроектор. Он показывает стробоскопические кадры в естественных красках. Картина проецируется на экран, сделанный из тысячи маленьких пирамид из специальной пластмассы, и пространственный эффект получается без поляроидных очков.

— Ничего нового, — заметил Рирдон. — Это делали и раньше.

— Кое-что новое есть, — заметил Вайт, — фильм снят так, что камера все время смотрит на происходящее с точки зрения того, кто все это совершает.

— И это делалось раньше, — опять заметил Рирдон.

— А что не делалось раньше, так это вырезки на ленте. Пленка нестандартного размера, и она движется со скоростью триста тридцать кадров в минуту. Каждый пятый кадр дает резкую вспышку. Это создает стробоскопический эффект с частотой одиннадцать вспышек в секунду, что совпадает с пульсацией зрительного нерва. Понимаете, что это значит?

— Нет, продолжайте.

— Эффект вращающегося зеркала. Это вводит зрителя в состояние гипноза.

— Черт, — сказал Рирдон, взял ленту и попробовал рассмотреть ее в свете уличного фонаря.

— Даже если предположить, что зрителя не напичкали наркотиками, а мы предполагаем обратное, — продолжал Вайт, — зритель смотрит фильм, хорошо зная, что это фильм. Но вскоре он входит в состояние гипноза и отождествляет себя с камерой. Мозг не может совместить это с местом и временем в памяти. Но в памяти есть пустые ячейки, когда происходили события, не стоящие запоминания. Эта аппаратура создает преступления: преступников, место, обстоятельства, мотивы и примерный период прошлого. И мозг заносит это в память туда, где ничего не было.

— Может показаться невероятным для тех, кто этого не испытал на своей шкуре, — заметил мрачно Брансон. — Я-то уж хорошо знаю, насколько это убедительное чувство.

— Какой-то гений придумал очень эффективное промывание мозгов, — сказал Вайт, — и этого вполне достаточно для убеждения человека в чем угодно, учитывая, конечно, что все это делается без предупреждения и человек ничего не подозревает, — порывшись в кармане, он достал еще одну киноленту. Он дал ее Брансону. — Там в контейнере небольшая фильмотека убийств. Убийства с широкой географией — отсюда до Тимбукту. А эта пленка содержит бельстонское убийство, хотя у меня такое впечатление, будто его снимали за тысячу миль от Бельстона. Как вам это нравится?

Брансон посмотрел пленку на свет.

— Бог мой, — сказал он, — это Элайн?

— Возможно, второстепенная актриса на другом конце планеты, — предположил Рирдон.

— Сомневаюсь, — вмешался в разговор Сандрес впервые за время обсуждения техники. Он все еще был в поту. — Эти убийства слишком реальные. У меня такое чувство, что главный артист действительно погибает.

— У меня тоже, — заметил Вайт.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Рирдон.

— Там смерть слишком естественна, чтобы ее так подделать. Я думаю, что кого-то по каким-то причинам приговаривают к смерти, но им это не объявляют, а надувают их и уговаривают принять участие в съемках. Все они играют роль и только в последний момент узнают, что финальная сцена для них смертельна.

Рирдон все это обдумал с бледным лицом, не выражая никаких эмоций, потом заметил:

— Я бы не рискнул применить это.

— Но это сработало. Все, кого подвергли этой процедуре, разбежались по укромным убежищам и помалкивали.

— Знаю, знаю, — заметил Рирдон и многозначительно посмотрел на Брансона. — Я отправлю аппаратуру куда-нибудь для дальнейшего изучения, — он взглянул на часы. — Нет смысла сидеть здесь дольше, — потом повернулся к Брансону. — Вы тоже поедете со мной в управление. Мы дадим вам часов восемь поспать, потом накормим. А вот затем вы нам расскажете вашу историю во всех деталях и определите роли тех задержанных, которых вы узнаете. А потом пойдете домой.

В шесть часов вечера Рирдон вез Брансона домой, разговаривая по пути:

— Нет сомнения, что они вас тогда выбрали потому, что при сложившихся обстоятельствах вы были для них самым доступным. Они вас сбили, напичкали наркотиками, увезли, прокрутили фильм, а затем отвезли обратно на лестницу и привели там в чувство, выражая к вам сочувствие. После этого другой парень изобразил «детонатор», а третий отправил вас в бега.

— Так и было, — согласился Брансон. — Жаль, что я не заметил тех пропавших двух часов.

— Вы были под действием наркотика, — возразил Рирдон. — Надо собрать остальных жертв. Они еще не знают, что бегают от призраков, которых мы уничтожили и что такое не повторится. Та банда, которую мы выловили, могла быть только первой ласточкой, за ней могут последовать другие и обосноваться где угодно.

— Здесь ответ простой, — сказал Брансон, — можете предъявлять меня как живой пример. Расскажите всем, что произошло со мной и как это случилось. Я не против, я буду хорошим противоядием. Ученые сумеют сами сделать выводы из этого.

— Думаете, это может возвратить остальных?

— Конечно! Они тут же появятся, как овечки. И это их так разозлит, что они будут согласны работать день и ночь, чтобы придумать контрудар. И они его придумают, — он взглянул на своего собеседника. — Есть еще одна вещь, которую вы мне не сказали и которую я бы хотел узнать.

— И что же это?

— Кто стоит за всем этим?

— Извините, но я не должен говорить вам этого. Но я скажу вам в утешение кое-что другое. Первое: по нашему настоятельному требованию трое представителей одного из посольств сегодня ночью срочно покинули страну. Второе: медаль вы, конечно, не заслужили, но вот ваш семейный бюджет несколько увеличился.

— Уже кое-что. Я думаю, заслужил.

— Да? А я думаю, что в этом мире нет справедливости. Машина остановилась напротив дома Брансона. Рирдон вышел из машины вместе с Брансоном и проводил его до крыльца. Когда на крыльце появилась Дороти, он сказал:

— Я привез вам беглеца обратно. Слегка поцарапанным, но целым. Он обещал мне рисовый пудинг и большой стакан виски.

Застигнутая врасплох Дороти поспешила в дом. Держа перед собой стакан виски, Рирдон объявил:

— За убийство! — и выпил все до дна.

Зазвонил телефон. Дороти сняла трубку, потом протянула ее Брансону.

— Это тебя.

Брансон улыбнулся ей и взял трубку. В трубке закричали:

— Брансон, ты прав! Я совершенно чист! Ты слышишь, что я говорю? Я совершенно чист! И мы должны разобраться в этом вместе, Брансон! Я уже на пути к тебе, я приеду в десять тридцать. Ты меня встретишь?

— Конечно, встречу, — он зажал трубку и сказал Рирдону. — Это Хендерсон, он приедет в десять тридцать, чтобы принять участие в охоте.

— Мы подберем его, как только он покажется. Он может кое-кого узнать тоже, — Рирдон уставился на бутылку виски. — Я думаю, что это тоже можно отметить, а?

Дороти, все еще не понимая, что происходит, наполнила его стакан.

Подняв стакан, Рирдон объявил:

— Ну, еще за одно убийство!

ПОИСКИ УЧЕНОГО В ГОРАХ Баден-Баден, 4 октября

Поисковая группа обыскала сегодня самую высокую вершину в Германии, Пугшпитце, 9.630 футов. Группа ищет профессора Эдуарда фон Винтерфельда, эксперта в области электроники. Пятидесятисемилетнего профессора, ведущего специалиста в области радарных установок, последний раз видели в его загородном домике 14 сентября. Он сказал, что собирается предпринять прогулку в горы в район Зеефельдер Доломит, недалеко от австрийской границы.

Сегодня его брат, доктор Иоахим фон Винтерфельд, сказал, что профессор находился в процессе работы над новым радарным устройством, которое могло найти применение в космической технике и особенно в противоспутниковых системах.

Вполне возможно, что это похищение. Однако брат и его близкие друзья сказали, что последнее время профессор был чем-то очень сильно встревожен. «Рейтер»

«Гардиан», среда, 5 октября 1963 г.

Заметка напечатана с любезного разрешения редакции «Гардиан» и агентства «Рейтер».

Роберт Уэйд Восхитительная

Часть первая Прелюдия

Глава первая

Известной косметической фирме требуется некрасивая девушка 25–30 лет для испытания новой продукции. Предлагается хорошая оплата. Письма с недавней фотографией и прочими данными присылать по адресу; а/я В–2855.

Это было одно из объявлений, которые Пол Дарк тщательно вырезал из разложенных на письменном столе лондонских газет. Он неторопливо, одно за другим, наклеивал их на лист бумаги и внимательно перечитывал еще раз, делая карандашом какие-то пометки на полях. Каждое объявление было по-своему интересным и необычным, и острое журналистское чутье Дарка угадывало в каждом из них зародыш будущей сенсации для журнала. Решив остановиться на четырех вырезках, он снял телефонную трубку.

— Коммутатор, — откликнулся женский голос.

— Кабинет мисс Мэйсон, пожалуйста, — сказал Дарк. В трубке что-то щелкнуло, смолкло, потом опять щелкнуло.

— Редактор отдела быта слушает, — раздался энергичный голос мисс Мэйсон.

— Как для кого. А что тебе нужно?

— Я тут наткнулся на одно объявление, которым стоило бы заняться. Это твоя тема — женщины и красота.

— В «Гардиан»?

— Да.

— Видела. Косметическая фирма? Некрасивая девушка? Верно?

— Ага.

— Сомневаюсь, что нам удастся хоть что-нибудь из этого вытянуть. Впрочем, если хочешь — можем обсудить.

— Есть тут одна любопытная деталька, — сказал Дарк. — Кому бы это могла понадобиться некрасивая девушка и зачем? Ведь в рекламе косметических изделий в основном пользуются услугами профессиональных красоток-манекенщиц. Ты понимаешь, к чему я веду?

— Понимаю. Сейчас я к тебе зайду.

Дарк закурил сигарету и медленно перечитал объявление. Он доверял своему чутью. За двадцать лет в журналистике, в частности в «Наблюдателе», специализировавшемся на освещении разных закулисных дел, он научился чуть ли не инстинктивно чувствовать интересный материал в самых, на первый взгляд, обычных мелочах.

Собственно говоря, «Наблюдатель» был довольно посредственным иллюстрированным журналом, и факты, освещавшиеся в его очерках и репортажах, не часто появлялись на страницах ведущих английских газет. Он охотно печатал скандальные истории из личной жизни известных актеров и актрис, и это нередко приводило к небезосновательным обвинениям в клевете, очерки, основанные на интервью с известными учеными, иногда находились на грани разглашения государственных секретов, рассказы о незаурядных людях — от аристократов до преступников — должны были заинтересовать широкого читателя. Таким образом, этот еженедельник стал своеобразным дополнением к обычным информационным изданиям и благодаря своей смелости и злободневности с годами приобрел немалую популярность. Семь раз против него возбуждали судебные дела о клевете, однако лишь однажды процесс закончился в пользу истца. Это стоило «Наблюдателю» двадцати тысяч фунтов стерлингов и редактора отдела репортажей — ему пришлось уйти из журнала. Произошло это пять лет назад, и с тех пор отдел репортажей возглавлял Пол Дарк, сменивший свое скромное место в редакции одной из вечерних газет на современный кабинет в новом десятиэтажном здании неподалеку от Флит-стрит, из больших окон которого виден был купол собора святого Павла. В «Наблюдателе» кроме Дарка работало еще больше тридцати сотрудников и приблизительно столько же внештатных корреспондентов в разных странах мира, и все они стремились к одной цели — делать первоклассный журнал, который печатал бы такие материалы, каких не найдешь ни в каком другом издании. Работа нелегкая, но у нее были и свои преимущества. Тираж «Наблюдателя» постепенно рос, вначале от четырехзначной цифры к пятизначной, а затем достиг и шестизначного тиража. Соответственно росла и прибыль от рекламы. Девиз журнала, вынесенный на обложку, гласил:

«Наблюдатель» — всегда впереди.

Свои черные волосы Дарк зачесывал назад, однако непокорная прядь вечно спадала ему на лоб. От его голубых глаз веяло холодом, а на худом лице словно бы застыло едва заметное пренебрежительно-насмешливое выражение. Курил он неторопливо, глубоко затягиваясь, что свидетельствовало о многолетней привычке, потом погасил сигарету, раздавив ее в стеклянной пепельнице, уже наполовину заполненной такими же смятыми окурками. От нечего делать Дарк собрал разбросанные на столе листы гранок и небрежно бросил в проволочную корзинку с надписью «В архив». Посмотрел на свои золотые часы и опять закурил. Бренда Мэйсон, как всегда, не торопилась: видимо, по дороге наверх зашла в туалет почистить перышки — будучи редактором отдела быта, она заботилась о своей внешности ничуть не меньше персидской кошки-медалистки.

Кабинет у Дарка был небольшой, но довольно удобный. Его отремонтировали всего три месяца назад, поэтому стены и потолок все еще поблескивали свежей краской. На полу, как и положено для кабинета редактора отдела, лежал ковер, правда, не новый и немного потертый — когда-то он украшал кабинет ответственного редактора. На металлическом стеллаже под одной из стен выстроился длинный ряд всевозможных справочников и переплетенные комплекты «Наблюдателя» за предыдущие годы. Тут же стояли три солидных конторских шкафа, заполненные пронумерованными папками с бумагами и фотографиями. За стеклянной дверью находилась маленькая приемная, где секретарша Дарка занималась текущими делами, готовила чай и кофе, отвечала на телефонные звонки, а иногда решала кроссворды в «Таймсе».

Мисс Мэйсон стремительно, даже не постучав, вошла в кабинет и уверенно направилась к стулу. Это была высокая и довольно полная брюнетка с проницательными серыми глазами, пристально смотревшими сквозь очки в роговой оправе. Безупречный цвет ее лица свидетельствовал о том, что его и в самом деле подновили пять минут назад, а модная прическа, вне всякого сомнения, была сделана в одной из лучших лондонских парикмахерских. Дорогой серый костюм, подчеркнуто строгого покроя, делал мисс Мэйсон немного похожей на мужчину.

Дарк бросил ей сигарету, которую она поймала на лету и, щелкнув маленькой серебряной зажигалкой, ловко добытой из какого-то невидимого карманчика, закурила.

— Мы уже с полгода ничего не давали о косметике, — сказал Дарк.

Мисс Мэйсон слегка усмехнулась.

— Лосьон «Королева». Обличительный очерк. Две с половиной тысячи слов.

Дарк кивнул на листок бумаги с наклеенными объявлениями.

— Испытание нового изделия… Известная косметическая фирма… Но какая именно?

— Я была в рекламном отделе, говорила с Биллом Керри. «Меррит и Хау» зарезервировали место для серии цветной рекламы на разворот.

— «Меррит и Хау»?

— Рекламное агентство с весьма солидной клиентурой: автомобили, телевизоры, патентованные лекарства и, конечно, косметика.

— Нет ли у Билли каких-то предположений? Мисс Мэйсон отрицательно покачала головой.

— Они пока ничего не говорят. Это какой-то новый заказчик. Возможно, до сих пор он вел дела с каким-то другим рекламным агентством. Я попросила Керри узнать, не потеряло ли какое-то агентство крупного заказчика в области косметики.

Дарк задумчиво оттопырил губу.

— Кто-то играет в прятки. Возможно, эта фирма умышленно меняет агентства, чтобы подготовить почву для рекламы нового товара, который до поры до времени держат в тайне. Здесь может быть что-то интересное.

— Наверное, ты прав, — согласилась мисс Мэйсон. — Постараюсь узнать все, что смогу. Но это, наверняка, будет нелегко.

Дарк взял авторучку и в задумчивости тыкал пером в пресс-папье, оставляя на промокательной бумаге беспорядочный узор из синих пятнышек.

— По-моему, нам следует пойти более коротким путем, — сказал он и обвел объявление косметической фирмы ровным кругом. — Будет лучше, если на это объявление ответит кто-то из наших людей и выяснит, что там и к чему.

— Можно и так, — не слишком уверенно отозвалась мисс Мэйсон.

— Есть у нас некрасивые девушки? Мисс Мэйсон задумалась.

— Да нет, что-то вот так сразу и не припомню… Кроме самой себя, конечно… — Она скептически улыбнулась.

— Ты слишком стара, — безжалостно отрезал Дарк. — Да и вообще, приклеивать к этому кого-то из «Наблюдателя» вряд ли разумно. Если захотят, они легко докопаются до этого. Нужен совершенно посторонний человек, соответствующий всем их требованиям. Где можно найти некрасивую девушку лет двадцати пяти-тридцати?

Мисс Мэйсон пожала плечами.

— Таких девушек тысячи. Повсюду. Но, чтобы сыграть эту роль, ей необходимо хоть немного актерского таланта.

— Что ж, видимо, из этого и следует исходить, — согласился Дарк. — Слушай, Бренда, может махнешь в какое-то театральное агентство или на киностудию и попробуешь там кого-нибудь отыскать?

— Ладно. Можно предлагать какие-то условия?

— Это потом, когда найдем подходящую девушку.

— Нужно ли ей объяснять, что ей придется делать?

— Пока не стоит. Просто скажи, что речь идет об особом журналистском поручении, для которого «Наблюдателю» нужна актриса с определенными внешними данными. Возможно, придется просмотреть несколько кандидатур, прежде чем мы найдем подходящую, так что не будем тянуть. Мисс Мэйсон встала и расправила юбку.

— Я сразу же приступаю к делу, Пол, — сказала она. — Только бы оно оказалось стоящим.

— Все зависит от того, выйдет ли интересный материал, — заметил Дарк. — Поймаешь или нет, но погнаться можно. Дашь мне знать.

Мисс Мэйсон направилась к двери.

— Как только что-нибудь выясню, сразу же сообщу, — ответила она и вышла из комнаты.

Дарк придвинул к себе наклеенные на лист объявления и вновь пробежал их глазами. Потом снял телефонную трубку.

— Редактора промышленного отдела, — попросил он. Закурив, стал ждать ответа. Вскоре в трубке раздался мужской голос.

— Привет, Дэйв, — сказал Дарк. — Слушай, в одной сегодняшней газете появилось такое объявление: какой-то фабрикант в неограниченном количестве скупает битое стекло. Может, тут стоит копнуть. Не зайдешь ли сейчас ко мне?

Получив утвердительный ответ, он положил трубку и стал сосредоточенно смотреть на кончик сигареты.

Глава вторая

«Верстатка» — небольшой паб[7] в одном из закоулков Флит-стрит. Название это происходит от приспособления для ручного набора строк в виде металлической пластинки с бортиками. Конечно, такое название возникло не случайно, поскольку большинство постоянных клиентов этого заведения работает в редакциях и рекламных агентствах. «Верстатку» они считают лучшим местом, где можно опрокинуть рюмочку в течение дня. Особенно людно здесь бывает между тремя и половиной шестого, когда большинство ближайших пабов закрыты на перерыв.

В пабе два длинных узких бара, расположенных один над другим — на первом этаже и в подвале. В каждом — неисчерпаемый запас разнообразнейших напитков — от томатного сока до сливянки; для тех, кто кроме жажды испытывает голод, поставлены тарелки с маслинами, луком и корнишонами. Ну, а если уж кто-то совсем не может держаться на ногах, к его услугам несколько стареньких столиков и стульев. В нижнем баре есть телевизор, впрочем, звук у него всегда выключен, за исключением тех случаев, когда транслируют скачки: бармен Джо дружен с букмекером, порядочным парнем, который выплачивает выигрыши сполна. Стены украшены остроумными шаржами на людей, хорошо известных в мире прессы; их рисовали ведущие газетные карикатуристы. В этом своеобразном клубе всегда многолюдно, шумно и весело.

После четырех двойных порций джина с тоником Клайва Роуза немного развезло. Его желтый галстук сбился набок, волнистые светлые волосы растрепались, на нервном лице с тонкими чертами появился румянец, а глаза засверкали, словно неразведенный спирт в хрустальной рюмке. Навалившись узкой костлявой грудью на край стойки нижнего бара, он глубоко засунул руки в карманы зеленых плисовых брюк. На его полосатой шелковой рубашке темнело пятно от джина, неведомо как выплеснувшегося из стакана, когда он нес его ко рту. Роуз работал в агентстве «Меррит и Хау» и отвечал за рекламу анонимной косметической фирмы, заказавшей серию больших объявлений в «Наблюдателе».

Билл Керри, возглавлявший рекламный отдел «Наблюдателя», тоже опирался на стойку, но его рука, державшая стакан с виски, была тверда. Керри был небольшого роста, весь какой-то кругленький, приветливый и цветущий; его пухлое, немного напоминающее поросячье рыльце лицо делили пополам большие рыжеватые усы. Остатки темных волос обрамляли блестящую розовую лысину, словно грубые волокна кокосового ореха. На нем был великолепно сшитый темно-синий, почти черный костюм и ослепительно белая рубашка с безукоризненно накрахмаленным воротничком. Крикливый синий галстук украшали изображения искусственных спутников, вышитые золотистыми нитками. Совсем неподходящими к такой одежде казались его коричневые замшевые туфли, но это было своеобразным знаком принадлежности к рекламной гильдии.

Клайв Роуз сделал небольшой глоток, поставил стакан и с шутливым вызовом посмотрел на Керри.

— Уверяю вас, Билл, — сказал он своим тонким, почти женским голосом, — это будет грандиозный, уникальный рекламный трюк. Он прямо-таки обречен на успех, просто обречен.

— Как ни крути, мне это все равно ни о чем не говорит, — ответил Керри. — Расскажите наконец, в чем суть дела… Строго между нами, конечно.

— Ха-ха! — погрозил Роуз собеседнику пальцем. — Не выйдет. Это тайна. Большая тайна. Нам совсем ни к чему, чтобы какая-то другая косметическая фирма что-то разнюхала и прибрала это к рукам, ясно?

— Ясно то ясно, но все же…

— Думаете, я не сообразил, зачем вы пригласили меня выпить? Знаю я вас, ребят из «Наблюдателя», отлично знаю. Вы всегда все замечаете. — Он немного помолчал, словно бы размышляя о чем-то. — А впрочем, это лучше, чем не замечать ничего, верно? — И он тоненько захихикал.

— Я же не прошу вас выдавать секреты фирмы, — с нажимом сказал Керри. — Но есть вещи, которые рано или поздно все равно станут известны. Если эта штуковина и в самом деле настолько необычна, о ней скоро узнает вся Флит-стрит. Так почему бы вам не просветить старого знакомого? Обещаю — я и словечка не скажу кому-нибудь, кто мог бы это использовать вам во вред.

Роуз отрицательно помахал маленькой рукой.

— Скажите, — не унимался Керри, — ваш заказчик — та же фирма, которая сегодня поместила объявление «требуется некрасивая девушка для участия в косметическом опыте»?

— Возможно, — уклончиво ответил Роуз и хмуро уставился в свой стакан. — Заметьте: я не говорю «да», а только «возможно».

— Итак, некрасивая девушка и ваш сенсационный рекламный трюк каким-то образом связаны между собой.

Роуз отхлебнул из стакана и осторожно облизал губы кончиком языка.

— Ну, это уж слишком. Неужели вы в самом деле думаете, Билл, что я так легко попадусь к вам на крючок?

— Как я понимаю, — задумчиво, словно бы не слыша этой реплики, продолжал Керри, — ваш клиент разработал новое косметическое средство, которое, возможно, и в самом деле чего-то стоит. Испытание этого средства на красивой женщине вряд ли улучшит ее внешность. Чтобы убедиться в его эффективности, нужна обычная или совсем некрасивая женщина. Сдается мне, именно в этом и заключается трюк: взять простую, ничем не примечательную девушку, применить новый эликсир, или что там еще, и, если результат будет положительным, развернуть после этого шумную рекламную кампанию.

Роуз снисходительно засмеялся.

— Ни одна фирма не станет вкладывать деньги в такое рискованное предприятие. Вам бы следовало об этом знать, Билл. Эта кампания обойдется не меньше чем в сто тысяч фунтов. Она охватит почти все столичные и провинциальные газеты, все журналы и бюллетени. К тому же, коммерческое телевидение — целая серия минутной рекламы в лучшие вечерние часы. Все рассчитано, дорогой друг, все до мельчайших подробностей. — Он замолчал и, подозрительно оглянувшись, прошептал: — Скажу вам только одно слово, Билл: «Красотворец». «Кра-со-тво-рец». Запомните это название. Когда-то оно войдет во все словари.

— Выпьем еще по одной, Клайв, — коротко отреагировал Керри.

Роуз поспешно поднял недопитый стакан и осушил его до дна.

— Вот это вы здорово придумали, дружище, — заметил он. — Самое время промочить горло.

Керри сделал знак бармену, и, когда стаканы были опять наполнены, обратил задумчивый взгляд на собеседника, поглаживая свои пышные усы.

— «Кра-со-тво-рец»? — пробормотал он, словно бы пробовал это слово на вкус. — Неплохо. Соединение двух слов — «красота» и «чудотворец».

— «Чудотворец» у них уже был, — отозвался Роуз. — Нужно было найти что-то другое, но близкое, чтобы показать связь. Это название придумал я сам, и, если хотите знать, только благодаря ему «Меррит и Хау» получили этот заказ. Придумать название для нового изделия предложили шести агентствам. Ни одно из них не выдержало сравнения. Ну, например, «Блеск». Оно подходит разве что для гуталина. А еще одно агентство предложило название «Про».

— Почему же «Про»? Роуз хихикнул в стакан.

— Вот и я спрашиваю, Билл. Почему, как вы считаете?

— Ну, возможно, оно должно наводить на мысль, что средство предназначено для актрис, манекенщиц…

— И что, наводит?

— Честно говоря, нет. Я даже представить себе не могу, чтобы порядочная девушка попросила в магазине косметику под названием «Про».

— Что такое название? — произнес Роуз преувеличенно патетическим тоном. — Название — это все. Хорошее название поможет сбыть даже неважный товар, и наоборот — неудачное название способно погубить самое великолепное изделие. Ассоциативная психология — настоящая наука, но большинство наших гениев понятия о ней не имеют.

Керри сделал глоток из стакана.

— Вы умный парень, Клайв. Вас ожидает большое будущее. Кстати, этот «Красотворец» и в самом деле так хорош?

— Это не имеет ни малейшего значения, — заявил Роуз, неловко взмахнув рукой, которую было протянул к стакану. — Чтобы обеспечить ему успех, вполне достаточно одной рекламы.

— Вы имеете в виду нечто вроде «раньше — и теперь»? Две фотографии рядом: на одной уродина, на другой — сказочная красавица. И подпись: «Когда я открывала лицо, все смеялись. Один флакончик «Красотворца» — и теперь всем приходится прикладывать ко лбу лед, чтобы прийти в себя…»

— «Красотворец» будут выпускать не во флакончиках, а в тюбиках, — перебил его Роуз, — но основную идею вы уловили. Все дело в перевоплощении. На этом строится вся кампания. Более того — мы покажем его воочию, шаг за шагом. Возьмем обычную непривлекательную мисс-продавщицу или стенографистку — и сделаем из нее первую красавицу мира.

Керри недоверчиво хмыкнул.

— А не лучше было бы взять манекенщицу или актрису, которая бы знала, что и как?

Роуз допил джин и подчеркнуто терпеливо вздохнул.

— Билл, манекенщиц и актрис используют все косметические фирмы. Здесь совсем другое дело. Речь идет о подлинном перевоплощении. Мы совсем не хотим, чтобы кто-то сказал, будто все это просто ловкий трюк. Поэтому-то мы и ищем простую, ничем не примечательную девушку, которая понятия не имеет о подобных вещах. А затем сделаем ее красавицей. Настоящей красавицей, словно она такой и родилась.

— Что-то вроде Пигмалиона?

— Можно и так назвать, если хотите. Но все без обмана. Уж не сомневайтесь. Нашему агентству здорово повезло. Если мы удачно проведем эту кампанию, она принесет нам славу, следовательно, и новые заказы. — Он умолк и хмуро уставился в пустой стакан. — Давайте-ка еще по одной на дорогу, и я улетучиваюсь.

— Ладно, Клайв, — отозвался Керри. — Еще по одной на дорожку.

Глава третья

Она была среднего роста и вся какая-то неуклюжая и безликая. Но это не было естественной неуклюжестью — просто ее фигуру обезображивало дешевое бесформенное платье из грубой голубой материи («Крашеная мешковина», — саркастически отметила про себя Бренда Мэйсон).

Темно-каштановая челка, спадая на лоб, делала ее короткое лицо еще короче. Кожа на лице была желтоватого оттенка, словно с нее не сошел прошлогодний загар или старая грязь.

Однако, как заметила мисс Мэйсон, в девуш