КулЛиб - Классная библиотека!
Всего книг в библиотеке - 350447 томов
Объем библиотеки - 406 гигабайт
Всего представлено авторов - 140455
Пользователей - 78750

Последние комментарии

Впечатления

ANSI про Вестерфельд: Левиафан (Стимпанк)

Неплохая книга для тех, кому приятно творчество Жюля Верна и Альбера Робиды. Простой язык, стилизованные картинки. А также - шагающие машины )))))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ANSI про Тертлдав: Оружие юга (Альтернативная история)

скорее - исторические приключения, чем альтернативка... многабукаф, ниасилил... но, глянув, кто аффтор, домучал до конца. Сразу скажу, тут почти нету - попал, пострелял, победил, как в большинстве альтернативок. Да и главная идея - почему пытались изменить прошлое? Чтобы нигеры "на голову не сели"! а скатилось опять же - освободить бедных черномазых...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Тюриков: Полигон (Боевая фантастика)

До безобразия инфантильно. Что стиль, что сюжет...

И даже чудеса странные :) - типа идуших на одном аккумуляторе в течение 770 лет часов или чума (!), которую легко вылечили современными антибиотиками, и которой почему-то в средневековом городе болел единственный человек. Всяким нестыковкам - несть числа.

Зря потраченное время.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
каркуша про Медведева: Как не везет попаданкам! (Фэнтези)

Как-то от данного автора хотелось большего...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Трифон про Каргополов: Путь без иллюзий: Том I. Мировоззрение нерелигиозной духовности (Философия)

О чем тут спорить. Название у книги самое что ни на есть неподходящее. То, что автор Христа грязью облил еще не значит, что избавился от иллюзий. Его рассуждения на тему религий так же поверхностны, как и рассуждения на тему древних учений Востока:йоги, даосизма, буддизма. Настоящие знания в этих учениях передаются только через учителя, так что все рассуждения и песнопения в честь возможностей медитации и других методов совершенствования лишь пустой звон.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Любопытная про Алюшина: Счастье любит тишину (Современные любовные романы)

Как то я разочаровалась немного в авторе..
При всем моем уважении к автору, немного в недоумении. Раньше ждала новые романы с нетерпением, но сейчас…Такое впечатление, что последние книги пишет кто-то другой под фамилией автора.
В этой книге про измену столько накручено и смешано . Большая , чистая, всепрощающая любовь после измены???!!! Как оправдание измены присутствует проститутка- суккуба от которой ни один мужик не может удержаться да еще и лесбиянки млеют. Советчица суккуба- бабушка - старая проститутка при членах ЦК и иностранцах...
Религия добавлена по полной программе - и православие и буддизм, причем философские размышления занимают едва не половину книги…. Н-да..

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Банши: "Ад" для поступающих (СИ) (Фэнтези)

Б-э-э..Только увидев обложку, а потом начав читать аннотацию, поняла , что книгу читать не буду, от слова совсем..
Если уж автор предупреждает о плохих словечках в данном опусе и предупреждает о процессе редактирования, но пишет аннотацию с ошибками ( это-э надо написать шара Ж кину контору.., вместо шарашкиной...) , то могу себе представить себе, что там можно встретить в тексте...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Овердрайв (fb2)

- Овердрайв (а.с. Избранное с конкурсов neonoir СИ) 667K, 203с. (скачать fb2) - Neo Noir

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Diamond Ace. Romantique

Окей.

Сексуальный плюрализм.

Групповой секс.

Свальный грех.

Сидя в офисе или на кухне, потягивая горький растворимый кофе или спину, вы перебираете в голове всех, кому хотели бы засадить. В мире несколько миллиардов женщин, которых у вас никогда не было. Жена — это неинтересно, обыденно и, что самое мерзкое, естественно. Нормально — это желать миссионерской скачки, когда все хотят копро. Но мир трещит по швам под натиском сомнофилов, некрофилов и раптофилов.

Вполне консервативно — это хотеть оральных ласк. Но мир трещит по швам под натиском футфетишистов, партенофилов и вуайеристов. Думаете, кому‑то нужен абсолютно нормальный фронтмен совершенно гетеросексуального бойз–бэнда? Нам необходим герой–педераст, о котором мы будем рассказывать друзьям, или ненавидеть его за кружкой пива. Кучка брутальных самцов–гомофобов, только и презирающих какого‑нибудь очередного говномеса. Звезда экрана выливает на нас сотни забойных синглов, но проблема в том, что у кумира миллионов голубые губы. За это мы будем уничтожать его самыми грязными словечками.

"Какой‑то педик отравляет сознание моего малолетнего сына.

Не приведи господь, моему ребенку стать таким.

И дело вовсе не в том, что я ради интереса попробовал заняться сексом со своим мальчиком, сказав, что так поступают все отцы. Нет". В двенадцать лет я хорошо знал, что такое Гендер Плэй. Пока оба моих создателя пребывали в затяжном запое, я жил у тети. Эта женщина не могла представить, как устроена солнечная система, но прекрасно моделировала небольшой мирок, в котором она и ее очередной кавалер могли отменно порезвиться. Гендер Плэй — это ролевая игра, где один или оба партнера ведут себя как существа противоположного пола. Маску матерого мужчины прекрасно дополняли усики тетушки Лэйн. Сотни мужиков, притворявшихся беспомощными женщинами, попадали под плеть сестры моей матери. Как я мог воспринимать взрослых дядек, подставлявших задницы под гигантский резиновый член моей тети?

Это поколение людей, неспособных занять себя компьютером.

Людей, которые могут управлять лишь своим телом.

Несчастные, воистину несчастные клизмофилы, трансвеститы и урофилы. Сейчас я работаю пасхальным кроликом. Стою напротив гипермаркета и призываю людей спускать все свои сбережения. Вы никогда не обращали внимания на лица товарофилов? Они стремятся скупить все. Тратят, тратят и тратят, пока кредитная карточка не возвестит о превышении лимита. Но главное — взгляд. Тысячи глаз, самовоспламеняющихся при мысли о новом кресле "Грэй". Современном планшетнике "айПад". Ультрамодном светильнике "ИКЕА". Торговые центры похожи на пылесосы.

Их включают по национальным праздникам.

Засасывают толпы людей.

А выключают тогда, когда мусоро(деньго)сборник забит до отказа.

И вот эти счастливые телеса выкатываются на улицу. Иногда меня посещает мысль, что их там отменно оттрахали. Шопинг — своего рода оргазм. Это не я придумал. Это написано на лицах клиентов "Жизненно–Необходимые–Товары–Маркета".

"Фантастически–Низкие–Цены–Шопа".

Моя задача, как настоящего пасхального кролика, раздавать листовки, с изображенными на них вещами, которых еще нет в наличии у среднестатистического гражданина. Правда, я внес небольшие коррективы. На каждом клочке плотной бумаги, изобилующем восклицательными знаками напротив якобы сниженных цен, я пишу свой номер телефона и предложение заняться сексом в извращенной форме. И раздаю их исключительно молодым девицам. Минимум два звонка в день. В тринадцать лет я прекрасно знал, что такое Энимал Плэй. Это ролевая игра, в которой партнеры берут на себя роль какого‑нибудь животного. Обычно это собаки, кошки или лошади. Но вы еще не знаете всего о моей тёте. В случаях с пьяными мужиками, неудавшимися футболистами, бейсболистами и несостоявшимися рок–звездами, в ход шло все воображение тетушки Лэйн. Я хорошо запомнил одного парня, которому нужно было решить непростую задачу:

— Представь, что ты — обезьяна. Ненасытная и вечно голодная мартышка, которой очень хочется отведать банан, спрятанный в моей киске. — Разглядывая спину тетушки сквозь дверную щель, я толком не разобрал, как она запихивала фрукт. Но зато хлюпанье стояло оглушающее.

— И как это делать?

— Как тебе угодно, но ты должен прекрасно понимать, что обезьяна так просто не справилась бы с подобным заданием. Высматривай, вынюхивай, высасывай. Но делай это как можно дольше.

Складывалось впечатление, что между больших пальцев ног моей ненаглядной тети Лэйн целый залив. Странно, но та "обезьяна" не захлебнулась в поисках несчастного банана. Вечером очередного душного денька меня посетила девушка по имени Милли. Одна из тех, кто не побоялась звонить по неизвестному номеру, данному ей пасхальным кроликом. Этих людей ничего не пугает. Кроме одиночества. Они боятся остаться наедине с собой, им необходимо постоянное одобрение. Все хотят, чтобы их гладили по головке. Или жалели. Но всем нужна плоть, несколько десятков килограмм, способных прошептать на ухо, что все будет хорошо.

Когда‑нибудь мы разбогатеем.

Однажды мы сможем нормально заняться сексом.

В будущем у нас будет много детей.

Да, все свалится с неба. Боженька просунет руку в твое окно, оставит на полу мешок с деньгами, накормит с ложечки, а еще и подрочит как следует.

Только пожелай: бондаж, доггерство, гомовестизм. Милли необычайно красива. Да, у нее протез вместо ноги, она лысая, а на черепе вытатуированы три пары глаз. Но любая связанная девушка даст фору какой‑нибудь неукротимой наезднице. Вот она, отрезанная от какой‑либо свободы:

— Ты еще тот урод.

— Почему? — Я натягиваю костюм кролика.

— Я не о твоем ангельском личике. А о том, что здесь, судя по влажной от спермы простыни, побывала не одна сотня девиц.

— И? — Хватаю морковку, которую выстрогал из любимого тетушкиного фаллоса.

— Ты не думал, что им хочется продолжения? Да, они все такие же потаскухи и извращенки, как ты. Но…

— Ты меня любишь?

— Нет. Потому что…

— Приятно было потрахаться. — С этими словами я открыл дверь и направился на работу под аккомпанемент затухающих криков Милли, если это ее настоящее имя, конечно:

— Потому что я не надеюсь на милость такого ублюдка! Меня не надо жалеть, посматривая на мою неорганическую, блядь, ножку! Думаешь, что ты один такой — секс–гроза?! Поспешу тебя огорчить! Сука! В четырнадцать лет я превосходно знал, что такое Эйдж Плэй. Правда, тогда же я узнал о сексе с позиции участника, а не вуайериста. Узнал об инцесте. Я почувствовал неладное в момент, когда тетя Лэйн вошла в квартиру в сопровождении одного лишь перегара. Она подошла ко мне и сказала, что пришло время становиться мужчиной. Она была пьянее обычного.

Признаюсь, мне стало страшно. А как вы думали? Я помню тех "мужчин", с которыми играла моя тетя.

Обезьяны, высасывающие бананы из влагалища.

Самцы, прикидывающиеся женщинами.

Пожиратели дерьма.

Но в тот вечер тетушка решила испробовать нечто принципиально новое:

— Сейчас ты закроешь глаза и заткнешь уши. Я покажу тебе, что такое сквик… Я слышал, как она кричала. Нет, это был страшнейший нечеловеческий вопль. Знаете, что она сделала? Вырвала свой собственный глаз.

Сквик — это проникновение полового члена в глазницу.

И я делал это. Пока тетушка совсем не остыла.

Вы не сможете остановиться, пока не окажетесь на дне. Спросите кого угодно. Товарофилов, например.

Притуляк А. Убить прошлое

— Не убивай меня, Тони, — глаза Фила капали взглядом безысходности на стол, на пол, на руку сидящего напротив. — Мы ведь друзья.

   Тони пожал плечами, поправил шляпу. Его плащ сопровождал каждое движение тяжелым и влажным шуршанием. На улице моросил дождь.

— Друзья, Фил, — Тони задумчиво покрутил в пальцах сигарету. Сжал её тонкими губами, щёлкнул зажигалкой. Добавил, выпуская струйку дыма: — Были.

— А ты всё так же куришь эту дрянь, — Фил потянул носом и неуверенно улыбнулся.

— Угу.

— Помнишь, как мы ходили в Миджинтаун, к этому старому вьетнамцу… Как его звали?.. Хао?

— Хуа, — кивнул Тони. — Его звали Хуа, Фил.

— Ну да… И он крутил эти самокрутки своими грязными пальцами. У него всегда были грязные пальцы и чёрные ногти, помнишь?

— Ну, не всегда.

— Тони… Дружище!.. А ты всё такой же, — робко улыбнулся Фил.

— Ты тоже мало изменился, — кивнул Тони. — Ну, разве что, пузо…

— Ну, тебя ведь тоже когда‑то звали Тощим… А сейчас — язык не повернётся, хе–хе.

— Хе–хе…

— Не убивай меня, Тони.

   Где‑то далеко проскулила раненым койотом полицейская сирена. Жёлтыми бликами приплясывало на ночном окне отражение вывески паба напротив. В приоткрытую фрамугу тянуло мокрым асфальтом и бензиновой гарью, ещё не прибитой дождём.

   Тони сделал последнюю задумчивую затяжку, вдавил окурок в пепельницу–водоём, на берегу которого возлежал бронзовый лев. Сосредоточенно истёр в порошок останки сигареты и только после этого шумно и долго выпустил задохнувшийся ожиданием дым.

— Странная штука эта жизнь, — произнёс он, кашлянув. Кашель у него был хриплый, как и голос, давно испорченный ангинами, сигаретами и алкоголем.

— Ага, — нерешительно поддакнул Фил, не сводя взгляда с револьвера, которым небрежно поигрывал сидящий напротив друг детства.

— Странная, — повторил Тони. — А знаешь, сколько мне за тебя заплатят, Фил?

— Тони… Не убивай меня. Я и так скоро… Врачи говорят, что мне осталось недолго, — Фил опустил глаза, чтобы спрятать слезу, замутившую взгляд.

— М?

— У меня рак, Тони.

— У–у… Мне жаль, Фил.

   Он вздохнул, обежал взглядом утонувшую в полумраке комнату. Мебели было не густо, но она — даже старый–престарый чёрный письменный стол, за которым они сидели — источала аромат деловитой роскоши. Или роскошной деловитости. Видимый аскетизм обстановки не мог обмануть. Человек, который жил в этом доме и работал в этом кабинете, умел жить вкусно.

— Неплохо ты устроился, — одобрительно кивнул Тони.

   Фил тоже осмотрел кабинет, будто видел его в первый раз. Пожал плечами. Потянул носом залп свежего воздуха, вбитый ветром в отверстие открытой фрамуги. Заглянул в лицо Тони, почти невидимое за разделяющей их лампой под зелёным абажуром.

— Я много работал, — сказал он. — Я очень много работал, Тони. Жизнь прошла к чертям, а я её даже не рассмотрел.

— Угу. Думаешь, ты один… Зато твои дети поживут всласть.

— У меня нет детей, дружище.

— У тебя нет детей…

— Нет.

— Хм… Впрочем, у меня тоже… А что, Деззи не родила тебе сына?

   При упоминании этого имени лицо Фила вытянулось. Он побледнел. Пошевелился, пряча лицо за лампу.

— Помнишь, как ты увёл у меня Деззи? — оживился Тони. — Ты уже тогда умел взять от жизни то, чего тебе хочется, Фил. Нет–нет, я не осуждаю тебя, ты не подумай. Ты молодец. Мне часто хотелось быть похожим на тебя… Так и не научился. Теперь вот забираю жизнь у парней, которые взяли от неё всё, что хотели, хе–хе.

— Деззи умерла, Тони, — сказал Фил.

   Он конечно не стал говорить, что её пришлось убрать. Связалась с этим сопляком, с Делахи! Мало того, что опозорила фамилию, так ещё и слишком много болтала о делах мужа…

   Он всегда говорил ей, чтобы ездила аккуратней. Но Деззи любила скорость. И не любила автосервис. Что‑то с тормозами…

— Умерла… — выдохнул Тони. — Я не знал.

— Да, Тони, — Фил смахнул слезу. — Попала в аварию. Ты же знаешь, она всегда любила погонять.

— Жаль, Фил, — покачал головой его визави. — Мне очень жаль. Чёртова жизнь!.. А я и не думал, что Беккерсон — это ты. Мда… Давно ты им стал?

— Давно. Когда перестал быть собой.

— Сомневаюсь, что перестал.

   Тони поелозил в кресле, посмотрел в окно, на котором всё так же выплясывали жёлтые блики. Вдалеке, за Лоуэй–стрит, одно за другим угасали окна Стаутон–билдинг. Клерки расходились по домам. Небо, тусклым намёком на луну, просвечивало в разрывах низко нависших над крышами туч.

   В этом городе Тони родился и дожил до первой седины. Это был его город. Но это был не его город. С некоторых пор — с довольно давних, впрочем, — Тони был не нужен этому городу. Чёртова жизнь!..

— Мне жаль, Фил, — повторил он задумчиво. — Ты ведь любил её?

— Я любил её. Я и сейчас… люблю.

— Понимаю.

— Она не могла иметь детей.

   Да, тот аборт был неудачным, что‑то пошло не так. Ему нужен был сын, на будущее. Но что‑то пошло не так. Он женился во второй раз, но эта дрянь, эта Мэгги…

— Я исчезну, Тони, — прошептал Фил. — Я сейчас же возьму билет до Франкфурта, до Мадрида, до… до Аддис–Абебы, до Улан–Батора!.. Я исчезну, Тони, клянусь! Ты скажешь Рэндону, что не успел. Ведь это Рэндон заказал меня?.. Ах, ну да, прости… Я лезу не в своё дело… Я исчезну, клянусь тебе! Навсегда. Я дам в пять раз больше, чем тебе обещали за мою жизнь.

— Мне жаль, Фил, — покачал головой его друг.

— Тони… — губы Фила скривились в бессильном плаче. Смешно перекосились тонкие чаплинские усики. Но он взял себя в руки. — Ты ведь не сможешь вот так взять и убить своё прошлое, Тони? Нашу дружбу? Нашу юность? Общие воспоминания? Деззи?

— Деззи… Вертушка Деззи… — Тони покачал головой. Положил револьвер на стол, достал портсигар. Долго выбирал из четырёх самокруток.

— Деззи, — ухватился за это имя Фил, как за спасительную соломинку. — Она часто вспоминала тебя, знаешь. Она ведь… в общем…

— Да ладно, Фил, — Тони наконец выбрал одну сигарету. Щёлкнул зажигалкой. — Дело прошлое. Сколько, ты говоришь, тебе осталось?

— А? — Фил отклонился, выглянул из‑за лампы, чтобы получше рассмотреть лицо собеседника. Но увидел только щёку, на которой ленивой ящерицей прилёг застарелый шрам. В зеленоватом свете лампы ящерица была совсем как живая. — Не… не знаю, Тони. Врачи говорят, что если буду соблюдать все… в общем, они сами толком не знают. Год, от силы полтора.

— Полтора года… — покивал Тони. — Чертовски мало, Фил, по сравнению с тем, что прожито.

— Да.

— А с другой стороны… Если сравнить с тем, что нам осталось… Это же масса времени, а?

— Не убивай меня, Тони. Я ведь не сделал тебе ничего плохого.

— Это да…

— Я знаю, тебе трудно простить мне, что…

— Не надо об этом, Фил.

— Хорошо, хорошо. Не буду.

   Вонючий дым от вьетнамского табака клубился в свете лампы, щекотал и покалывал ноздри, лениво поднимался и уплывал в форточку, примешивая к коктейлю уличных запахов свою нездешнюю ноту. Где‑то в стороне Силверплейс одиноко повизгивал сигнализацией припаркованный "Бьюик". Меланхолично тикали у стены напольные часы.

   Фил не сводил взгляда с тёмного пятна, в которое лампа превращала лицо Тони. Минуты стекали каплями по мокрому плащу киллера и падали на песочного цвета, с зеленью, ковёр.

   Тони размял окурок в пепельнице. Провёл жёлтым прокуренным пальцем по гриве бронзового льва. Вздохнул.

— Знаешь, там, во Вьетнаме, я часто вспоминал юность. Там было для этого достаточно времени. И подходящих случаев.

— Понимаю.

— И тебя тоже вспоминал, конечно. У нас во взводе был парень… Его тоже звали Фил. Смешной такой. Мы держались вместе, я опекал этого сопляка, как мог. Нет, он совсем не был похож на тебя, ничего общего. Он был другой. Чистый какой‑то весь, голубоглазый такой, простой, как… Я убил его.

— У… убил…

   Тони кивнул, сверкнул в сторону собеседника белками. Взял со стола револьвер.

— Угу. Под Данангом ему оторвало ногу. У него не было шансов. Там был такой засер, знаешь… Много раз потом я думал, правильно ли поступил. Может быть, следовало попытаться вытащить его из того ада… Меня бы, наверное, убили. Наверняка убили бы.

— Ты не виноват, Тони, — осторожно произнёс Фил.

— Да, наверное. Он просил не оставлять его вьетконговцам. И тоже говорил, что моей вины ни в чём нет… Ты совсем не похож на него, Фил.

— Понимаю.

— Да, ты совсем на него не похож. И всё же… И всё же, скажи, что моей вины во всём этом нет.

— Ты ни в чём не виноват, Тони, — послушно произнёс Фил.

   В животе что‑то задрожало, засвербило ожиданием смерти. Запах мокрого асфальта, прелой листвы и бензиновых выхлопов, залетавший в форточку с ветром, хорошо гармонировал с ощущением близкой смерти. И в то же время жутко контрастировал с её безысходностью. Ведь за осенью обязательно, рано или поздно, придёт весна. Фил очень любил весну. Особенно теперь.

— Не убивай меня, Тони! — прошептал он. — Клянусь, я…

— Тш–ш–ш, — перебил его визави, приложив ствол револьвера к губам — вместо пальца — и прислушиваясь. — Дождь прибавил.

   Дождь действительно зачастил, гулко забарабанил в карниз, заплевал окно. Кажется, он решил скоротать ночь в этом городе смога и палой листвы. А сигнализация брошенного Бьюика так и гудела уныло сквозь дождь. Хозяин пьян, сидит в пабе, уронив голову на руку, и спит. А может быть, его кончили где‑нибудь в переулке — сунули в шею "бабочку". Здесь это просто. В этом городе ветра и скорой зимы…

   Верхний ящик стола был чуть выдвинут. Фил не успел открыть его до конца — Тони появился слишком внезапно. Там, в ящике, холодел одиночеством пистолет. Уже несколько раз за последний час пальцы Фила мелко подрагивали, готовые метнуться к ящику, выдвинуть его одним рывком, вцепиться в прохладную удобную рукоять, согреть пистолет своим теплом, распалить его жаром выстрела. Фил представлял, как падая со стула за тумбу, взводит курок и стреляет, стреляет раз за разом в силуэт напротив. Он успеет. Он должен успеть. Когда Тони положил револьвер на стол и потянулся за портсигаром, Фил почти готов был сделать это. Но он привык просчитывать шансы. Шансов было очень мало. Ведь тысячу раз говорил тебе, чёртов увалень: нужно меньше есть, стряхнуть с себя это безобразное пузо…

   Эх, стряхнуть бы ещё годы!..

— У меня будут проблемы, — произнёс Тони, обращаясь скорее к своему револьверу, чем к собеседнику.

— А?

— Вот что Фил… Сделай для меня одну вещь.

— Конечно. Тебе нужны деньги? — оживился Фил. — Укрытие? У меня и работёнка для тебя найдётся, хе–хе…

   Тони усмехнулся, помотал головой.

— Ты сказал полтора года? — произнёс он и ящерица на его щеке дёрнулась, изогнулась.

   Фил громко сглотнул непослушный шершавый комок, застрявший в горле. Кашлянул.

— Обещай мне Фил, поклянись мне, что самое большее через полтора года тебя не будет на свете. Обещай, что умрёшь.

— Тони, дружище, ты же знаешь, я…

— Тише! Тише, Фил, не говори так много лишнего. Скажи только: Тони, через полтора года я сдохну и меня больше не будет на этом грёбаном свете.

— Тони, я… Боюсь, что да.

— Если рак не приберёт тебя к тому времени, ты сам всё сделаешь. Ты убьёшь себя, хорошо?

— А?.. Да… Да, я…

— Хорошо. Я поверю тебе, Фил.

— То есть… ты…

   Тони поднялся. Надвинул шляпу пониже на лицо. Сунул руки в карманы плаща.

— Напоследок, Фил, — сказал он, вздохнув и покашляв. — Напоследок…

— Да..?

— Ты всегда был порядочной мразью.

— Тони, я…

— Даже в юности, наверное. Но ты был мне другом. Когда‑то. И Деззи… Глупышка Деззи любила тебя.

   Фил поник, замер, уставившись остекленевшим в ожидании взглядом на пол под ногами.

— Прощай, Фил.

   Сидящий вздрогнул, словно вместо "прощай" получил пулю, которой ожидал с таким страхом. Всхрапнул что‑то неразборчивое.

   Тони кивнул, не глядя на свою несостоявшуюся жертву.

— У тебя максимум час, Фил. Через час тебя не должно быть в городе.

— А?.. Да, я понял. Да.

   Тони снова кивнул и быстро пошёл к выходу из кабинета. Остановился перед чёрной дверью, чтобы погладить пальцами бронзовую витую рукоять.

   Он не услышал, как глухо, почти неслышно стукнул ящик стола. Как сухо щёлкнул курок "Ругера".

— Тони, — позвал Фил.

— М? — Тони отпустил ручку, повернул голову чуть назад. Ящерица на его щеке шевельнула хвостом — это прокатился под щекой желвак.

— Спасибо тебе, — сказал Фил.

   И нажал на спуск…

   Через полтора часа он задумчиво смотрел на скрывающиеся за горизонтом городские огни, через окно "Боинга", который уносил его по дождю во Франкфурт. И никак не мог избавиться от вони дешёвого вьетнамского табака, пропитавшей пиджак — от этого запаха прошлого, которое он убил сегодня во второй, кажется, раз.

Варнава Н. В туман

   Мы живем в странном мире — вместо того, чтобы провести остаток воскресенья дома, перед телевизором с банкой "семерки", собираешься и прешься в трамвае на другой конец города. На экране уже закончились титры, и идет фильм: ветер колышет алые розы у белого штакетника на синем небе, а ты подходишь к окну и выглядываешь на улицу. Утром ветер гнал над городом тяжелые свинцовые тучи, шел нудный осенний дождь. Теперь он кончился, но спустился туман, медленно затянул двор, кусты, детскую площадку под окнами. Возле качелей, на куче чернозема, валяется желтый пластмассовый клоун в колпаке, с улыбкой во все лицо, и нет сейчас ничего бессмысленнее этой улыбки и того, что нужно выйти в холод и туман.

   А все потому, что позвонила Алена. Я делал у нее ремонт года три назад, и теперь она обращается ко мне по мелочам — повесить зеркало, установить карнизы для штор или рейлинги на кухне. Последний раз мы виделись весной — я поставил ей новый смеситель в ванной, и с тех пор она не звонила. Она не слишком часто меня беспокоит. Да и сейчас я не собирался никуда идти, вряд ли что‑то срочное, а вторник у меня был почти свободен. Оказалось, что срочное. Захлопнулась дверь. Да, сама. Да. Нет, она уже пробовала, ключом не открывается. Нет. Она в этом ничего не понимает, но в спальню попасть не может, а там все — компьютер, диссертация, кот. Ей ужасно неудобно беспокоить меня, но если бы я мог…

— Хорошо, Алена Ивановна, — говорю, — но я буду только часа через два.

   Ничего–ничего, пусть я не тороплюсь, это ведь не пожар, она подождет.

   Проклиная закрытую дверь, собственную безотказность, туман и дождь, допиваю пиво, достаю из кладовки топор — тяжелый, с блестящим, острым как бритва лезвием, дедовский топор на крепком, потемневшем от работы березовом топорище, аккуратно заворачиваю его в кусок синего бархата, перематываю для верности малярным скотчем — пусть обкуренные маньяки таскают колюще–режущее в прошлогодних газетах — у меня все чисто, как в аптеке, комар носа не подточит. А если вдруг какие‑то вопросы — фирменный бейдж с фотографией наготове. Правда, я там без бороды, но видно, что это я — Романов Родион, мастер–универсал, компания "Муж на час", мы хотим Вам помочь, любовь как яркая свеча, ее не меркнет свет… Вспоминаю серого кота Алены — жирного кастрированного кота, с вечно хмурой, не выспавшейся мордой, и мне становится смешно. Но диссертация — это уже серьезно. Кажется, она боялась, что откажу. Конечно, можно было просто дать телефон диспетчера — любые отделочные, сантехнические и электромонтажные работы, все для Вас и Вашего дома, прием заявок круглосуточно — но для нее это слишком сложно. Да, она немного странная — Алена Ивановна Вебер, крошечная сорокалетняя брюнетка с короткой стрижкой под мальчика и черными глазами, такими огромными, что кажутся испуганными. А может, она и вправду чего‑то боится. Алена преподает историю в университете и пишет диссертацию про войну, на какую‑то заумную тему, что‑то о традициях, легендах и мифах частей "эс–эс". Она начала ее еще до ремонта и с тех пор я узнал много нового. Например, что танковые полки "эс–эс" были укомплектованы не десятью, как обычные армейские, а пятнадцатью ротами и еще какими‑то дополнительными фигнями, что первые эсэсовцы носили черные лыжные кепки, чтобы отличатся от бойцов других частей, а последние не смогли уйти от возмездия из‑за особого знака — татуировки подмышек, и что новобранцы должны были иметь отличное зрение и здоровые зубы. "Представляете, Родион, — говорила она, впиваясь в меня своим тревожным взглядом, — их отбирали как лошадей, давайте я вам еще чаю налью…"

   По правде говоря, меня мало интересовала эта тема, но мне нравилось бывать у Алены, пить с ней чай, разговаривать о всякой всячине, встречаясь взглядом то с ней, то с молодым солдатом в каске, с пулеметной лентой через плечо, задорно глядящим со старинного, военных времен, плаката, невесть как попавшего сюда, слушать, как она раздельно и мягко произносит "эс эс", смотреть, как движется по комнате с сахарницей или заварочным чайником — маленькая, легкая, в голубом вельветовом халатике, затянутым на осиной талии (у одной моей хорошей знакомой был точно такой же, только с перламутровыми пуговицами, я любил расстегивать их зубами и я очень гордился собой, если удавалось проделать эту процедуру без помощи рук), нравилось, что она считает меня большим мастером и каждый раз подчеркивает это.

— Что бы я без вас делала, — всегда говорит она, отсчитывая деньги, — даже не знаю.

— Нашли бы другого, — обычно отвечаю я.

   Аленин дом — старый кирпичный, похожий на крепость, квадратный дом с высокими окнами и узкой аркой, ведущей во внутренний двор — тонет в вечернем тумане. Просторное грязноватое парадное, лифт не работает, поднимаюсь по узкой безлюдной лестнице с топором подмышкой — да, мы живем в странном мире — седьмой этаж, вторая дверь направо, звонок молчит, стучу. Алена, в своем неизменном голубом халатике и испуганным взглядом, приглашает меня войти, молча показывает на дверь — там. Ключ в скважине, пытаюсь открыть, ничего не выходит, объясняю — видимо, что‑то с замком, нужно ломать, полотно еще можно будет восстановить, но замок придется менять. "Хорошо", — говорит она с тихим отчаяньем. Разворачиваю топор, вставляю лезвие в зазор между полотном и коробкой, давлю на топорище. Дверь трещит, крошится шпон, ответная планка вылетает вместе с шурупами и щепками. Толкаю дверь и встречаюсь взглядом с котом, сидящим в центре комнаты.

— Что бы я без вас делала, — говорит Алена.

   Нашла бы другого. Есть новая услуга — "Блиц". Платишь пятьсот рублей сверху и в течение часа присылают специалиста. Оплата, как обычно, почасовая. Еще есть опция "Золотой муж" — мастер по окончанию работ выносит мусор, пылесосит ковер, моет полы. Если нужно — сходит за картошкой, погуляет с собакой. Но там двойной тариф. Дорого?

— Не в этом дело. Я уж лучше вам позвоню. Да у меня и собаки‑то нет — только Густав, из дома не выгонишь, спит целыми днями, такой лентяй. Хотите чаю? С бергамотом, я сейчас …

   Пока она гремит чашками на кухне, сажусь к столу, прислонив топор к стене. Кот, не двигаясь, наблюдает за мной. Не люблю, когда на меня смотрят. "Что уставился, убогий, — говорю, — дыши глубже". Кот молчит, но так смотрит, как будто вот–вот разразится грязной руганью.

   Возвращается Алена с подносом, расставляет на столе блюдца, чашки, сахарницу, вазочку с вареньем, какой я все‑таки молодец, чай уже заваривается, будет готов через несколько минут, спасибо, что я пришел, она бы без меня просто пропала.

— Вы напрасно боитесь нашей конторы. У нас почти все клиенты — женщины. И никто не жалуется. По крайней мере, не жаловался до сих пор. Нет, конечно, попадаются извращенцы, из тех, что называется, гвоздя сами не могут забить, но обращаются, в основном, одинокие женщины. А потом, все мастера дают подписку

— Куда? — она округляет свои огромные глаза.

  Подписку. Об ответственности за связь с клиентом. У нас с этим строго. Уволят без предупреждения. Да еще в черный список внесут. Тогда вообще никуда не устроишься. Разве что на стройку маляром. Так что пусть звонит, не стесняется.

— Нет, — говорит она, — я ведь одна живу. А тут чужой мужчина в доме. Не знаешь, чего от них и ждать.

— А я не чужой?

— Нет, — она влажно смотрит на меня. — Вы — нет.

— Как диссертация? — спрашиваю я, чтобы не молчать.

  Никак. Ночью она почти не спит. И потом весь день ходит сонная. Лекарства уже не действуют. Еще летом было достаточно одной таблетки, чтобы уснуть, а теперь и трех мало. А еще иногда кажется, ночью — будто кто‑то подходит к двери. Стоит и молчит. Так страшно. И все время идет дождь. Не на улице — здесь, — она стучит пальцем по бледному лбу…

  Я всматриваюсь в густой туман за окном, оглядываю комнату. На столе пустые пачки "Данхилл", упаковки элениума, хрустальная пепельница, серебряная папиросочница, над столом часы с боем — хозяйка любит старинные вещи. Батарея "Хейнекен" салютует мне из угла красными звездами — как только она пьет такую дрянь…

  Я опускаюсь перед ней на колени.

— Раздвинь ноги, — прошу я, — шире.

  Сам раздвигаю ей колени, кладу ладонь на шелковые фиолетовые трусики. Они горячие и влажные, а бедра у нее холодные. Совсем холодные.

— Не смотри на меня.

  Она закрывает глаза и закидывает голову назад. Мне что‑то мешает. Поворачиваю голову и вижу Густава, в упор глядящего на меня. Встаю, хватаю первое, что попадается под руку — это топор — и швыряю в него.

— Брысь!

  Кот, рявкнув, исчезает в коридоре. Алена открывает глаза, удивленно смотрит на меня. Отвешиваю ей пощечину.

— Не смей на меня смотреть!

  Снова встаю на колени, глажу холодные бледные бедра… И чувствую чей‑то взгляд. Оглядываю пустую комнату и неожиданно встречаюсь с глазами солдата. В них отвращение и вызов.

— Не смотри на меня, сынок.

  Медленно поднимаюсь с колен, подхожу к нему, срываю плакат со стены, швыряю на пол — не надо на меня так смотреть, сынок.

  Алена открывает глаза, и я бью ее наотмашь по другой щеке.

— Не смей на меня смотреть!!!

  Хватаю ее за плечи, валю на ковер, срываю трусики, рывком раздвигаю ноги и как коршун нависаю над распростертым телом — никто не смеет на меня смотреть, вот так‑то, сынок, вот так‑то…

  Я кончаю, когда часы бьют девять. "Девять — серьезное время", — думаю я, застегивая джинсы. Время сумерек. Еще не ночь, но уже и не вечер, граница между светом и тьмой. Женщина лежит не шевелясь — то ли притворяется, то ли действительно без сознания. Накидываю на нее покрывало — пусть хотя бы сегодня она уснет спокойно. Кот с мрачным видом наблюдает, как я шнурую ботинки и заворачиваю в бархат топор. Осторожно закрываю за собой дверь.

  Выхожу наружу. Теперь темно. Закуриваю, несколько раз жадно затягиваюсь. Льет сильный дождь, густой туман заволакивает двор, желтым пятном светится арка, выходящая на проспект. Накинув капюшон, с сигаретой в горсти, крепко прижимая к себе топор, шагаю в дождь и иду к свету сквозь туман. У входа в арку сталкиваюсь с одиноким прохожим и глубже надвигаю капюшон. Хотя, вряд ли кто‑то сможет разглядеть меня в такое время — в такое время и в таком тумане.

Вавилонская А. Джессика

'Они хотят, чтобы меня трахали. Им ничего от меня не нужно, кроме траха. Прямо на сцене, с такой же обезьяной как они сами. С палкой… Они хотят видеть этот херов микрофон в моей заднице. А я раздвигаю ноги, да–да, сама раздвигаю их… Потому что они ликуют, потому что они платят, потому что они рисуют мои плакаты… Я не могу больше…'

— Где хозяйка квартиры 67? — спрашиваю, едва отжав звонок.

  Женщина покосилась на соседнюю с ней дверь.

— А Вы кто такой? — нагловатый прищур и дерзкое запахивание драного халата на груди.

  Со вздохом достаю удостоверение. Тетка изучает едва не под лупой. Документ настоящий, но для таких, как она можно было и на принтере самодел распечатать. Главное, глаза сузить, мол, вертела она нас всех…

  Скупой кивок. Контакт налажен.

— Ее давно не было. Очень давно. Вообще‑то она едва въехала, как пропала. Я ее два раза‑то и видела с каким‑то хахалем. Вещи привозили.

— Как она выглядела?

— Я, думаете, помню? Ну рыжая, в очках и шляпе… Она проститутка, да? Убийца? Притон накрыли? А я так и знала… — в глазах зажглись искорки.

  Карточка скрылась в пиджаке.

— Это все что я хотел знать.

  'Нет, вы не знаете, что это такое… Да–да, тысячу чертовых раз, да! Я пошла на это! Я хотела этого! Я хотела, чтобы одноклассницы умылись слезами зависти, драные сучки! Но сейчас… Вы знаете, чего стоит популярность? У меня вытрахали душу. Мои кишки развесили по новогодним елкам. Музыка? Ха–ха–ха… Деньги. Я грязная…'

  Голос который час разряжает плеер.

  Поворот. Квартал по прямой. Снова поворот. Неон вывесок бьет в лицо, губы сжимают сигарету. Никотин перебивает вонь подворотни, удовлетворенные дозой легкие наконец отпускают. Мозг снова может работать.

— Кто не спрятался, я не виноват.

  Neon Whore. Неплохое название для места твоих выступлений. У черного входа пара верзил, одному выстрел в лоб, другому ребром ладони по шее. И тоже порция свинца. 'Слишком дешевые для нее' — мелькнуло в голове.

  Ботинки чуть стучат по коридорному полу, но скоро их заглушает шум музыки, оглушительный 'синти–поп' с четким вокалом. Никто не реагирует на появление у сцены человека, танц–пол напоминает кипящую поверхность воды, окрашенную бликами подсветок. Нос царапнул едва заметный запах… Пот и летучий наркотик. Что‑то из новомодных, запретить еще не успели. Чертыхнулся и поспешил скрыть нос платком. Таблетки закончились на прошлом клубе.

  Солистка ошалело отплясывает, уже не сильно стесняясь, что микрофон вывернулся едва не на затылок, а рот не закрывается, даже если по фонограмме сейчас бэк–вокал. На ее шее взгляд выцепил что‑то черное… Штрихкод. Или это уже глюки. Наркотик вплетает в происходящее ощущение эйфории, заставляет тело девушки нереально изламываться, мир приобретает задорные цвета кислоты.

  Плевать. Уверен, опять то же самое. Палец на курке срывается.

  Музыка пьянит басами, голосок орет несложный текст. Лес рук поддерживает распластанное на полу тело, из рыжей головы сыплются искры, конечности еще дергаются и стремятся отплясывать горизонтально. Крик операторши из гримерной слегка отрезвил, последними остатками разума заставил себя щелкнуть тело для отчета и сделать ноги.

  И эта Джессика всего лишь фейк.

  'Меня зовут Даша! Даша! Какая в анус Джессика… Я ненавижу Джессику. Она шлюха. Подзаборная дрянь. Она не умеет петь, она продала свои мечты за деньги. Она наплевала на себя, она стала петь сиськами, про сиськи, ради сисек в головах свиней… Я наплевала… Я не хотела такой быть… Я хотела немного признания… Хотела петь…'

— Ты меня слушаешь вообще, Грег, или опять чертову шарманку врубил? — недобрый взгляд начальника припечатал, но бусины наушника я не вынул.

  Незаметно понизилась громкость.

— Что с этой чертовой девкой? Ее откровения уже третий день в эфире ТРТ, наши рейтинги падают, если ты мне не сделаешь новость с ней, я тебя своими руками в землю загоню! — защелкала зажигалка, с выдохом дыма взгляд мужичка стал уравновешеннее. — Значит, понял, ты, да? — он тыкнул в меня толстым пальцем — Я знаю, ты неплохой агент. С рейтингов за Джессику я тебе отчислю.

— Уже можете начинать. Все Джессики — шлюхи с пластикой или боты. Настоящей не существует.

— Ты всех проверил? — он вскинул кустистую бровь.

— Нет, но дальше и не будет. Дешевые притоны и захолустья.

  Громко выдохнув, шеф откинулся в кресле. Пару сигарет завесило тяжелое молчание. Взгляд его блуждал по столу, заваленному журналами, захваченными рыжей дивой. 'Джесска исчезла, оставив свое последнее слово!', 'Гениальная поп–звезда призналась, что ненавидит своих поклонников', 'Где же Джессика: пиарход или..?', 'Фан–клуб в поисках своей героини'…

— Это неплохая новость для канала, куколок ты порядочно раздолбал, чтобы доказать. Но если мы облажаемся и настоящую притащят в студию конкуренты… Проверь все. Каждую сучку. Следы за тобой заметут.

  'Трудно… Слишком трудно… Когда ты видишь, как катишься вниз, когда ты даешь им, чего они хотят, забыв, что хочешь петь ты… Им нравится, надо делать то, что им нравится. Пусть тебя тошнит от этого, надо раздвигать ноги и петь с микрофоном в заднице… Главное, им весело. Главное, меня любят…'

— Это? Ах, да это Даша Морозова. С этой, из сетей, никакой связи. Близнецы может… Мы‑то знаем Дашу. Она учительница, год тут живет.

— Спасибо. — кивнув женщине, сунул в губы сигарету.

  Ветер гоняет пыль серого городка. Который это уже? Мне кажется, помощник подкидывает уже просто адреса рыжих, плевать, поют они или нет. Самое забавное, ни продюсера певички ни студии будто не существует. Просто сетевой фантом. Хотя для сети это тоже тема для восторга.

  Взгляд выделил, наконец, школу. Стадо детишек едва не снесло, пока дошел до кабинета. У стола склонилась стройная девушка, рыжие волосы в целомудренном пучке.

— Вы чей‑то родитель? — скользнула изучающим взглядом — Я не помню Вас на собрании.

— Я работаю на 'промо плюс'.

  Глаза тут же расширились, она дернулась, громыхнул задетый стул.

— Сеть? Я не Джессика! Нет! Я Даша! Дарья Сергеевна! Оставьте меня! Сколько можно!

  'Нет! Я не могу так больше! Я исчезну, да–да, я забуду эту грязь… Я сдеру ее вместе с кожей, я застрелюсь…'

  Два голоса слились и я вынул наушник.

— Ваш голос? — протянул ей.

— Мой! — цвет кожи стал похож на снег. — Но… Это не я! Не я! Я не Джессика, я видела ее только в сети!..

  Выдохнул. В ее голосе паника, но ни капли фальши. Раздвоение личностей? Днем я учительница из захолустья, а ночью сетевая поп–звезда?

— Поверьте мне!.. Это… Началось давно… — она привлекла мое внимание всхлипом.

  Что ж. Я готов слушать.

— Она появилась, когда я выпустилась из школы. Сначала просто в русскоязычной сети. Мне все говорили, не я ли это. Но мы решили, просто похожа… — женщина всхлипнула, пальцы до побеления сжимают чашку с чаем.

  Мне в качестве пепельницы предложили блюдце, взгляд скользнул по серому пейзажу за окном ее квартирки.

— Потом, начали говорить, что я вру… У нее мои родинки, мой голос… Меня пытались изнасиловать… Снять на камеру, взять интервью… Но я не она! Не она! Чем дальше, тем хуже… Потом, она начала давать концерты. И от меня отстали. Я переезжаю часто… Я не думала, что меня найдут. — взгляд встретился с моим. — Вы хотите взять интервью?

— Весь разговор и так записывается. — окурок раздавило в белый фарфор. — Вы пели в школе? Сейчас?

  Она замялась и глотнула чаю.

— Пела иногда… Но в десятом классе перестала, сорвала голос.

— Вот как. Расскажите об этом подробнее. Что пели, как сорвали голос, какой была Ваша жизнь.

  Затлела новая сигарета.

  'Я наплевала… Я не хотела такой быть… Я хотела немного признания… Хотела петь…'

  Новый город, но такие же серые дома.

— Нет! Я не буду больше петь! Застрелите меня! Оставьте! Я ненавижу Джессику! — истеричный мужской голос среагировал, едва скрипнула взломанная дверь.

— А Дашу? — плечом привалился к косяку двери в комнату.

  Запах покруче, чем в иной подворотне, во главе хлама музыкальная установка и комп. Небритое с нового года существо сливается с обстановкой, только лихорадочно блестят белки глаз.

— Даша… Мой ангелок… Я подарил ей ее мечту, знаете? Она всегда хотела петь, но… — он жмет собственную майку.

— Она не хотела петь. Она хотела стать учительницей.

— Нет. — мотает головой — Она должна была петь. Я смотрел на нее и видел… Как она становится звездой. Со мной, понимаете?.. Я и она…

— Но она была не согласна. — пальцы потянулись за сигаретой, но возникла мысль, что тут все от одного пепла вспыхнет.

— Да… Да! Мне ничего не оставалось, кроме как помочь ей! Переделать ее записи со школьных концертов и пустить в сеть! А потом я просто вывел в компьютере ее голос, для себя… Она не была со мной… Я стал ею…

  Выдохнул, взгляд скользнул по плакатам Джессики на стенах, по присоскам с проводками, считывающими движения, каким‑то пультам.

   — …А потом я понял, чем стал… Я сделал своего ангела шлюхой… Я стала продажной певичкой… Я… Я не хочу больше этого.

  Тут я отметил в хламе шприцы. Еще и смещающие личность колол… Не заметил, как пальцы начали яростно тереть лоб. Взгляд скользнул по детищу техники, настоящей Джессике. Не такая красивая, как предыдущие боты, но…

  Рукоять пистолета легла в ладонь под панический вскрик больного.

  …

  ' — Знаете, я только устроюсь в новой школе, как меня опять находят. Я слышала последние новости об исчезновении этой Джессики, господи, ну пусть уже это закончится. Представляете, прямо посреди урока заходят и в лоб и спрашивают. И потом месяц дети только об этом и думают!

— А Вы что преподаете?

— Физику. Всегда ее любила… Хочу преподавать в ВУЗе, но пока плотно заняться нет возможности.

— Из‑за Джессики?

— Я могу жить только в некрупных городах… Муж говорит, скоро тему ухода этой Джессики обмусолят и станет легче… Может, хотите попробовать мой сырный пирог?'

— Грег! — заорал в трубку хрипловатый голос. — Там вообще не ловит или ты опять в наушниках?

  Перевел взгляд в окно поезда. Унылые города сменяются такими же, только украшенными новогодним неоном.

— Я слушаю Вас. Простите.

— Я жду новость о Джессике! Это должна быть бомба! Что ты нашел?

— Как я и говорил. Все Джессики — шлюхи с пластикой или боты. Настоящей не существует.

Diamond A. Adagio. Adagio. Розовый шум

   Темным комнатам с их едва колышущимися шторами.

   Розовый шум океана вскрывает сознание. Его шипение эхом разливается в небольшой пещере, улыбающейся бесконечной глади тусклым костром — суррогатом тепла, которым я спасаюсь от бриза.

   Когда лунная облатка повисает над островом, становится не так холодно, и я замираю в ожидании помех, издаваемых радиоприемником вот уже неделю. Я засыпаю огонь песком и, словно мальчишка, которому не терпится залезть под елку, отдаю каждый фотон своего внимания Чарли. Он привычно начинает:

— Эй, приятель…

   Хриплый голос уставшего от жизни старика, прошитый тысячами трагедий, которые с ним не случались. Чарли говорит очень медленно, спокойно. Он никогда не останавливается, чтобы соткать новую мысль из неизвестного опыта. Изредка откашливаясь, Чарли просит прощения, с трудом делает глубокий шершавый вдох и продолжает.

   А я слушаю его, порой оглядываясь на лавровых голубей, разбивающихся об останки лайнера "Виктория".

***

   В момент, когда спикерфоны заговорили с пассажирами, я лежал в своей каюте и перебирал в руках таблетки валиума. Тогда они казались панацеей.

   "Говорит капитан круизного лайнера "Виктория".

   Что ты будешь делать, если даже подделка бога на судне впадет в истерику? Дрожащий баритон на время затих, чтобы мы приготовились к плохим новостям. Пауза для перорального принятия правильного решения.

   Спикерфон беспомощно трещал, позволяя разобрать одно единственное слово.

   "Ураган".

   Должно быть, где‑то ему уже присвоили имя. Элтон, Отис, Кармайкл, Чарльз. А я распечатал трамадол и направил его по тому же маршруту, что и диазепам мгновением ранее.

   "Сохраняйте…"

   Что мы должны были сохранить, капитан? Здравомыслие? Спокойствие? Имущество? Трезвость?

   Сотни коров и панд шли к эпицентру своего личного апокалипсиса. Страшные крики несчастных животных бесперебойным сигналом накладывались на рваный погребальный инструктаж человека в фуражке.

   "…паникуйте…создавайте…давку…не…не…надевайте…спа…жилеты…"

   Валиум помог трамадолу.

   Оставалось лишь ждать, когда кипящая пучина примет меня — счастливого и обдолбанного — в свои объятия.

***

   Чарли упоминал о том, как они познакомились. Для кого‑то Портобелло–роуд всего лишь свалка недостаточно модных безделушек, вызывающих аллергию у достаточно современных старлеток — таких же дряхлых, как их представления о работах Бэнкси, или Уорхола. Но каждый человек, побывавший на рынке антиквариата, знает: главное здесь — не пыльные вискозные платья, шотландские каменья или черный веер из страусовых перьев. Нет. Если ты оказался на Портобелло, попробуй отвлечься от тех сокровищ, что предлагают тебе Филлипс или Клеантос, и посмотри на окружающих тебя людей.

   Пестрый выбор из немногого.

   Джазовые певицы, примеряющие шелковые шали за пятнадцать фунтов.

   Фанаты Рокки Марчиано, снующие по рынку в поисках перчаток, пропитанных потом великого боксера.

   У этих ребят есть фетиш, неправильное представление о действительности, которое выделяет их среди прочего мусора. Они заполняют собой пустоты, а потом исчезают.

   Если бы Чарли был чуть смелее, он сразу же подошел бы к девушке с выбритыми висками и пригласил бы ее в какой‑нибудь недорогой ресторан, сделал бы пару комплиментов и предложил выпить по бокалу самого обыкновенного "Бордо", не лежавшего в сыром погребе пару десятков лет. Если бы ему повезло, эта девушка переночевала бы у него — в двухкомнатной квартирке, усыпанной журналами, "Латреомоном" и оранжевыми пузырьками. Она сжимала бы его член тонкими пальцами и рассказывала о том, как ее насиловал отчим. Ее шаблонная ретроспектива пробудила бы в Чарли комплекс мессии, и он не смог бы забыть девушку, у которой, казалось, не было ничего, кроме извращенной прямоты.

   Но девушка исчезла. А Чарли, проклинавший свою нерешительность, дал себе слово, что вновь придет на Портобелло–роуд.

— Я не знаю, жив ли ты еще, приятель, или эти мемуары так и останутся радиоволнами, но завтра я вернусь. Конец связи.

   Радиоприемник затих.

   Я вышел на берег и посмотрел наверх. Тяжелые тучи заволокли ночное небо, скрыв крохотные мерцающие бриллианты.

   Луна расползлась мутным пятном над едва различимым горизонтом. На ее фоне два лавровых голубя совершают декоративный полет, издавая редкие хлопки красно–коричневыми крыльями.

   В какой‑то момент они замирают и срываются вниз, ломая хрупкие тельца о борт "Виктории".

***

   Не знаю, был ли я рад тому, что мои глаза открылись.

   Мимо проплывали невзрачные авианосцы, баржи, танкеры, яхты. Мне не хотелось разжигать костры, чтобы привлечь их внимание, размахивать руками, в надежде быть спасенным. Я выплевывал окровавленный песок и надеялся, что все они пройдут мимо, пришвартуются к другому берегу.

   Молился, чтобы навигационные спутники рухнули в океан, или случайный айсберг пробил стальную обшивку приближающихся суден.

   Не знаю, был ли я рад тому, что не помнил крушения.

   Но мне показалось, что коровы и панды выжили, оставили лайнер и отправились туда, где о них, наверное, уже начали беспокоиться.

   Обломки "Виктории" волнами относило в океан. Племенные маски Сонге, итальянские камзольные шпаги, тибетская статуэтка Будды Шакьямуни восемнадцатого века, турнюры конца девятнадцатого столетия. Я просто наблюдал за тем, как всё это барахло растворяется на пути к закату, а когда солнце уходило за видимый горизонт, изучал содержимое аптечек, найденных на корабле.

   Нитразепам, диазепам, триазолам.

   Сонливость, атаксия, вялость. Кома, арефлексия. Судороги, апноэ.

   С таким набором я мог выбрать любую форму самоубийства, разбавив имеющийся ассортимент трамадолом. Ведь так поступают люди, когда им больно?

   Вторая попытка увидеть свет в конце тоннеля. Говорят, это всего лишь галлюцинации, переизбыток углекислого газа в крови. Но если смерть что‑то меняет, почему бы и не поторопить ее, пусть даже спецэффекты будут ложными?

   "Эй, приятель…"

   Я слышу.

   "Доктор Ньюджент сказал, что поражен второй сегмент…"

   Я знаю.

   "Не просто минет…"

   Я помню.

***

— Если прийти на Портобелло–роуд к открытию, можно увидеть, как Ноттинг–Хилл превращается в Муми–дол, где маленькие тролли–торгаши спешно забивают прилавки прошлым.

   Чарли нравилось приходить к открытию прошлого. По–другому он жить не умел.

   Есть что‑то непреодолимое в таком существовании. Всё то, что создавало тебя, со временем превращается в антиквариат — бесполезный предмет с такой же ненужной историей. И тогда начинает казаться, будто ничего и не было. Словно огромные временные ворота за спиной захлопнулись, и тебя смыло трендом. В этой моде нет эха, каждый ее элемент звучит в себя, ничего не оставляя после.

— День. Неделя. Месяц.

   Он ждал, когда девушка с выбритыми висками вновь появится на Портобелло.

   Возможно, Чарли хватило бы смелости подойти к ней и пригласить в театр, или на ежегодный карнавал, чтобы узнать девушку поближе. Если бы ему повезло, они оказались бы в квартире Чарльза, смотрели бы фотографии и разговаривали о социальных романах Эжена Сю. Она сжимала бы его плечо и вспоминала счастливое детство в отцовском доме, где провела лучшие годы жизни. Чарли проснулся бы с воркованием голубей и нашел записку типа: "Спасибо за чудесную ночь, повторим?"

   Нет, скорее всего, она написала бы это красной помадой на зеркале в ванной.

— Она разбудила бы мена поцелуем.

   Или предложила уехать подальше от "этих мест" и тайно обручиться.

— Я злоупотреблял ибупрофеном, боль в груди постепенно набирала обороты.

   Анемия, лейкопения, учащенное мочеиспускание.

— Я зашел за угол, чтобы поссать. И знаешь, что я увидел, приятель?

   Девушка его мечты делала минет какому‑то нищеброду.

— То был не просто минет. Он трахал ее в голову.

   Изо рта девушки текли вязкие слюни вперемешку с утренней порцией портвейна и желудочного сока.

— Она сидела на корточках, держась за габардиновые штанины своего друга.

   Чарли не мог пошевелиться.

— Она вытерла рот, указала на меня и с трудом промямлила: "Эй, если твой приятель будет смотреть, с тебя еще десятка".

***

   Я знаю, что нет никакого острова.

   Ничего нет.

   Только память, остывшая в диазепаме.

   Виктория — одна из тех шлюх, которая не стесняется. Если бы я был чуть смелее, возможно, я бы подошел тогда к тому парню в сраных габардиновых штанах, схватил его за мошонку и грозно сказал бы что‑то вроде: "Эй, мудак, она пойдет со мной". Эдакий Чак–Арнольд Ван Сталлоне — спаситель униженных и обездоленных. И если бы мне повезло, Виктория пошла бы со мной и поняла, что я хочу ей помочь. Скорее всего, голуби перестали бы разбиваться о ее борт, оставляя красные фатальные кляксы раздробленных тел.

   И если бы не рак легкого, о котором мне сообщил доктор Ньюджент, мы бы почти уже жили долго и счастливо.

   Но столько "если" в одной мечте.

   Я напишу письмо и положу его подальше от себя, когда приму несовместимую с жизнью комбинацию транквилизаторов.

   Чтобы жидкости, которые будут вытекать из меня, не повредили послание.

   Дыра. В моей голове останется огромная черная дыра, которая только и сможет, что пропускать через себя. Например, воспоминания. Или ветер.

   Опухоль прорастает в меня, в мои лимфатические узлы, словно Виктория, проникшая в память, в кластеры фантазий, которыми я прикрывал свое одиночество.

   Песок становится мягче. Руки наоборот — легче. Тело отказывается от гравитации и модулирует образы со скоростью моргания. Твоего собственного замедляющегося моргания. Повышение артериального давления. Шум в ушах. Приятный писк. Нёбо немеет, кажется, что зубы вот–вот выпадут. Но это приятная утрата.

   Письмо. Подальше положить письмо.

Иванце Ж. Марионетки дьявола

   Сгустившиеся тучи тяжело давили на виски, не хватало воздуха. Ярко сверкнула молния, черкнув лазером поперек черной небесной пасти. Фонари на улицах мигнули и погасли, погрузив улицу в кромешную тьму. Небо вздрогнуло, загрохотало, хлынуло ливнем. Подняв воротник легкой куртки, ссутулясь, Вадим бежал напрямик по лужам, приближаясь к двери подъезда. Достал из кармана ключ от домофона, дверь тихо тренькнула и подалась наружу. Вадим заскочил в подъезд, облегченно перевел дух. На улице вовсю бушевала гроза. А здесь…

  Здесь было странно тихо и темно — похоже, опять перегорели лампочки или отключился свет во всем доме. Значит, и лифт не работает, и придется топать пешком на восьмой этаж.

  Вздохнув, юноша шагнул и вдруг понял, что ему некуда идти — в подъезде полно народу. Слабый свет мобильника выхватил из темноты странные жуткие фигуры: двуногого коня, человека с мордой крокодила, клоунов в цветных колпаках. Откуда‑то из глубины лестничной клетки со лба высокой серой фигуры вдруг протянулась длинная прозрачная рука и ударила по включенному телефону, выбив его из рук Вадима. Все погрузилось в темноту. Но теперь Вадим четко ощущал зловонное дыхание окружающих его монстров. Рука что‑то надела Вадиму на голову, ему послышался ехидный смех и звон колокольчиков.

— Пляши, пляши! — закричали монстры со всех сторон, подталкивая юношу, дергая его за руки.

  Странно, Вадим понял, что он пляшет — как марионетка, как шут — выполняя команды серого существа. Влево — вперед — вправо — вперед — прыг — скок — снова вперед. Колокольчики на колпаке дзинькают, монстры хлопают в ладоши. Назад — не получается, там словно выросла сплошная стена из мерзких существ. Нечем дышать. Вадим с ужасом вдруг понимает, что он знает, давно знает этих людей — или нелюдей — хотя до этого никогда их не встречал. Он же когда‑то сам их приглашал: Шута, Серого, Крокодила, Просто Коня, звал в гости, вот они и заявились — все сразу, всей толпой. Сколько же их? Кто там ещё в безымянной массе, кого не высветил мобильник?

  Вадим понимает, что надо бежать, подниматься наверх, в квартиру, надо как‑то их обмануть.

   Обмануть? Убежать? Спрятаться! Вадим понял, как может избавиться от ряженого стада. Он рванулся вперед, освободив руки, резко ударил тремя согнутыми пальцами. Исчезли твари, окутав юношу терпким запахом мужского пота и крепкого сигаретного дыма. А пальцы все ещё дергаются в панике, словно исполняют дьявольский танец, неподвластный разуму.

  И вот уже сверху по лестницам несутся дружными рядами вооруженные воины, марионетки Дьявола, круша все на ходу, таща за собой бревна и гремя ложками. Тупая голодная свора. Резкая головная боль напоминает о пустом желудке:

— Есть! Есть!

   В подъезд с грохотом ломятся тысячи воинствующих монстров, жгут костры на улице. Вадим пытается остановить дикое воинство, но руки словно онемели, запястья будто скованы железными браслетами, боль тонкими острыми иглами стремится к плечам, к шее. Он чувствует, что сейчас погибнет, каждая клеточка отчаянно вопит:

— Жить! Жить!

  И когда неуправляемое дьвольское войско бросается на растерявшегося повелителя, он выбрасывает перед собой руки…

  Грохот сменяется тишиной. Вспыхивает яркий свет, и Вадим видит вокруг обездвиженные фигуры воинов, застывшие в безмолвии. Страх холодными каплями стекает по спине: Вадим знает, что может сойти с ума, если не заставит марионеток продолжать битву. Дрожащие руки вновь и вновь лихорадочно повторяют одно и то же движение. Бесполезно. Пробуют ещё раз, ещё, ещё…

— Нет! Нет! Я заставлю вас двигаться! — кричит Вадим.

   Откуда‑то вдруг появляется женская рука и толкает к Вадиму чашку горячего кофе. Переворачиваясь, та заливает все коричневыми кляксами, обжигает пальцы рук, капает на босые ноги. Вадим вздрагивает и — о, чудо! С шумом и лязганьем воинственные фигуры исчезают. Что‑то липкое опускается с потолка, застилает глаза, закрывает лицо, останавливает дыхание. Господи….В воздухе колышется кручёная паутина с громадным черным пауком, внутри которого пылает огонь, освещая попавшихся в сеть жирных мух и жуков. Паук выбрасывает крепкую нить, но Вадим успевает взмахнуть обожженными пальцами, и паутина рвется, роняя свои жертвы. Но это же не мухи, а люди! Освобожденные из дьявольского плена, они выбегают на улицу, продираясь сквозь толстые стены кирпичного дома.

   Последняя жертва медленно поворачивается и подмигивает Вадиму пошло и откровенно. Так вот в чем все дело! Неужели во всем виновата именно она — мерзкая девица с толстыми ляжками и силиконовыми грудями, незванная гостья, которую Вадим вчера безжалостно высмеял и выставил вон? Неужели она успела заразить его гнусной болезнью? Только не это…

— Поди прочь! — гонит он похотливую девицу, и та с жалобным стоном прячется обратно в свой гадкий вертеп.

   Вокруг всё погружается в темноту, наполняется шуршанием и отвратительным писком. Крысы? Нет, мышь. Большая серая бесхвостая мышь. Вадим иступленно хватает её за выпуклую гладкую спину. Глаза уже немного привыкли к темноте, но перед ними мелькают бесконечные красные круги, и тупая боль давит на зрачки откуда‑то изнутри. Вадим пытается помассировать уставшие веки, но кто‑то невидимый перехватывает его руку. Вадим послушно совершает руками знакомое действие, и со всех сторон снова появляются фигуры. Они молчат, но Вадим понимает, что им нужно. Письма. Они пришли за его письмами.

  Шут, Серый, Крокодил, Просто Конь….Помнят ли они сами, как зовут их? Или уже давно забыли? Как они нашли Вадима? Ведь он тоже обманывал всех, тщательно скрывая своё настоящее имя.

  Похоже, им не понравились полученные письма? Ха–ха–ха! Но Вадим написал в них чистую правду: "Ты — мертвец! Игрушка дьявола! Тебя нет на этой земле". И всё. Но как они возмутились! Вон стоят — строчат ответные послания. Клоуны.

   Монстры окружили Вадима, беззвучно бросая ему в лицо обвинения во лжи, ответные письма летели, скручиваясь в острые стрелы, ударяя в виски, железом сковывая голову.

  Одно письмо попало прямо в руки: "Ты сам мертвец. Марионетка, клоун. Как все мы".

— Нет! Я живой. Я — не клоун. Я…

  Дикий издевательский хохот оглушил: маски корчили рожи, скалили редкие зубы, катались по полу, верещали, шумно сморкаясь в мокрые платочки. Кольцо марионеток сжималось вокруг Вадима, он попытался вырваться, убежать.

  Боль резкая, невыносимая, пронзила ноги. Мелькнула на исходе сознания мысль: убрать, ликвидировать последнее письмо. Падая в бесконечный, светящийся яркими точками туннель, Вадим протянул руку, чтобы нажать клавишу "Delete".

— Доктор, доктор! Подойдите, скорее! — крикнула, выскочив в коридор, старшая медсестра Елена Викторовна.

— Что случилось? — Как всегда, элегантный и подтянутый по понедельникам, в чистом накрахмаленном халате зашел в палату лечащий врач.

— Больной пришел в себя, шевелит рукою, пытается что‑то сказать, — волнуясь, проговорила медсестра.

— Слава богу… — врач подошел к кровати, осмотрел лежащего на ней Вадима, — Это же надо! Трое суток просидеть за компьютером, не вставая.

   Елена Викторовна покачала головой — а ведь могло быть и хуже…Страшно подумать — тромб оторвался из‑за застоя крови в ногах, парень ещё счастливчик, бог ему в помощь.

— Я — Дьявол, — еле слышно прошептал Вадим.

   Посмотрел напряжённым взглядом на людей в белых халатах и уточнил:

— Дьявол. Собака. Мэйл. Точка. Ру.

Макдауэлл А. К. На обочине

 Стоит он, короче, правой рукой подпирая левую щеку, и молчит. Я сразу понял, что сейчас что‑то будет. Он дергает меня за ворот, коротко бьет в лицо.

— Ты чего, родный?

   Не очень больно, скорее, непонятно, зачем все это. Я и так пойду с ним, потому что достало бегать, скрываться, бухать меня, черт побери, достало, а к мусорам не пойду. Бить‑то зачем?

   Под ребра уперся ствол.

   Это очень неприятно.

— Ну? — говорю.

— Где пластик?

— Не при себе.

   Не вру. Я не такой идиот, чтоб таскать пластик с собой.

— Не дури, — говорю, — ну выстрелишь ты, ну помру я. А пластик ты потом где возьмешь? Боженька ниспошлет? Или сам будешь сочинять?

   Говорить, когда рукой сжимают куртку так, что трудно дышать, чертовски неудобно. Все сегодня как‑то по–дурацки складывается. Я знал, что за мной идут, и это был вопрос времени, когда мне начнут задавать неудобные вопросы, но я и представить не мог, как это будет просто. Буднично.

   Страшно.

— Много говоришь.

   Он ослабляет хватку. А потом, видя, что я готов сотрудничать, — а кто не готов‑то, когда ствол ребра царапает? — отпускает и делает шаг назад.

— Только дернись…

— Да–да, — киваю, — ты в меня пальнешь, и мне будет плохо. Я не дурак.

   Вопрос спорный. Да, мне двадцать четыре года, я недурен собой и достаточно умен, чтобы сделать пластик, на котором я сдаю всех и каждого, но достаточно глуп, чтобы об этом растрендеть.

   Умная голова дураку досталась.

   Так. Он более–менее успокоился. Сейчас левой рукой сбиваю ствол, ногой под колено. Он падает, я добавлю с локтя по затылку или ребром ладони в висок. Забрать пистолет и бежать. Денег хватит свалить в другой конец страны.

   Ничего этого я не делаю. Проходят секунды.

— Идем, — упустив все удачные возможности, я киваю на деревянные двери подъезда, за которыми чернеет ночь. — Забирай что нужно, и мы расстанемся спокойно. Окей? Пластик в камере хранения.

   Я так устал бояться, что мне почти не страшно.

   Он все равно меня замочит.

   Интересно, а он, — и они, те, кто его послали, — вообще знают, что пластик легко и просто копируется, а информация может вполне успешно лежать в междусети? Или я один у них был такой умный?

   Какая нахрен разница.

   Он все равно меня замочит. Я его сначала не узнал, а теперь вижу, вспомнил — это Солдат. Отбитый ветеран с дыркой в голове. Мы с ним выпивали, хорей пороли вместе, но это его не остановит, потому что у него есть пистолет, а у меня нет. Он хищник, а я жертва. Травоядное. Он мурчит, а я мычу.

— Шагай.

   Шагаю, чувствуя, что черная глазница ствола смотрит мне в спину.

***

   Сочин и говорит ему:

— Подкинь до Павлика, не обидим.

— Ну пацаны, это будет копеечку стоить.

— Будет тебе и копеечка, и рубль и все что ты хочешь. Мы че, ханыги? Ты кого во мне увидел?

   Ну ему бы и отказаться, но рубль поманил. Пять косых не каждый день предлагают. Народ непуганый был, нет бы подумать, — за что такие деньги‑то суют? Явно же что‑то не так. Хотя, я, например, об этом тогда не думал.

   Сели. Я спереди, Сочин и Левчик сзади.

   Из города не выехали, погнали к нам на микрорайон, — Левчик, оказывается, забыл барсетку. Голова эбонитовая.

   Водитель, спросивший полчаса назад, куда, собственно, надо, теперь всем своим видом изображал великомученника. Было видно, что он задумался, — не придется ли всю ночь кататься за эти пять тысяч.

— Всё. Нахер Павлик. К Вадику поедем, — Левчик упал на сидение, засунул трубу в карман. — Ждет он нас.

— Да хоть куда. Сколько можно тут торчать…

   Судя по голосу, Левчик совершенно искренне полагал, что людей, которых знает он, знают все, кто был в машине. Я, между прочим, Вадика не знал. А водитель обрадовался. Может, знал Вадика, а может не хотел больше знать всех, кто сейчас сидел у него в салоне. Но рад был сильно.

   Поехали.

   И тут Сочин и говорит.

— Слышь, командир, останови. Мутит че‑то.

   Ховер остановился. Сочин вышел. Я тоже дверь открыл, закурил.

— Ого. Командир, ты глянь, что с задним колесом.

   Наверное, я все понял чуть раньше. Или так и не понял до конца, но сигарета у меня в руке почему‑то задрожала. Я нервно выпустил дым, глядя в непролазную темноту, обложившую ховер. И не удивился, услышав удар и сдавленный крик сквозь стук включенной "аварийки", метрономом отсчитывающей секунды. Но вот честно, так до конца и не понял, что случилось.

   Зато навсегда запомнил звук, когда человека бьют ножом.

   Ни с чем не спутать.

— Левчик, Философ, помогите, — я не видел лица Сочина, но был уверен, что он ухмыляется. — Тут человеку плохо.

   Левчик добивал водителя монтировкой. Я курил.

   Курил, когда перепрошивал номера, и когда рыли яму.

   Курил, когда гнали ховер на дачу Сочина.

   И только там, после ста грамм, меня наконец‑то бурно вырвало.

   А потом прошло.

***

— Код.

   А он большой шутник, оказывается.

— Ты уж прости, но код не скажу, — я говорю это твердо. Стараюсь объяснить, — я тебе его скажу, ты меня кладешь, а код не подходит. Не потому, что я совру, а ты что‑то не так запомнишь. И что тогда, будешь вокзал подрывать ради пластика?

   Тоскливо — вокруг ходят люди, которые понятия не имеют, что происходит. Заорать благим матом, броситься бежать в толпу на переходе, между ховеров проскочить и поминай как звали. Но он начнет стрелять и попадет еще в кого‑то. Вон там девчонка с коляской. Не дай Бог.

   Вру, конечно. Я просто боюсь.

   Но девчонка с коляской тоже есть. Я, может быть, ей жизнь спасаю.

   Солдат за мной откровенно мается, но виду не подает. Все эти сложности ему явно неприятны, хотя я делаю все, чтобы сложностей был минимум. Покорно иду, не убегаю между ховерами, колясками прикрываясь. Но все равно Солдат выглядит недовольным.

   Его тоже понять можно. Вокзал недалеко, но все равно это напрягает, — вести меня под стволом, спрятанным в кармане кожаной куртки, четыре квартала. А руки чешутся пристрелить. У таких людей всегда чешутся руки.

   Но на вокзале слишком людно. Он не будет меня там убивать, — слишком людно, он не уйдет и он это понимает. Это единственное, на что я надеюсь.

***

   Сидели на даче Сочина. Пили.

   Сквозь туман в голове и сигаретный дым слышу:

— Пацаны, это все вахуй поганый. Надо дальнобой брать, потому что затрахало эти тачки толкать за копейки.

   Все и так работало. Мы садились в ховер, — не дорогую иномарку, такие редко бомбят, но и не в "шестьсот шестую", конечно, — доезжали куда‑то, потом водитель выходил из тачки, где его эффективно прибивали. Не всегда чисто, но зато с гарантией. И салон чистый. Потом роешь ямку два на четыре, — я настаивал, хотя Сочин и Левчик давно бы забили, одурев от безнаказанности. Идиоты. Только я за них и думал о мелочах.

   В последний раз едва номера прошить не забыли.

   Но показалось мало.

   Оно и правда, сколько там выручишь за "скай–фокус" или еще какой‑нибудь "ДиЛориан", тем более, что толкали их каким‑то ублюдкам за четверть цены, не больше. Фермерам или на запчасти. И все равно, их еще продать надо было, а это время. Вот Сочин и решил брать дальнобой. Мое мнение утонуло в тумане, который обволакивал голову, и выдохнул я только дым и слова:

— Хорошо. Давай детали.

   Надо было все продумать.

   А это была моя работа.

   Деталей, разумеется, нет. Есть только желание грабить скоростные фуры.

   Слушай, — говорю, пьяно усмехаясь, — так не пойдет. Мы берем дальнобой, там плазма и все такое, — Сочин кивает, — а девать ее куда? Опять на дачу? Разгружать, все такое, а потом куда? В "Эльдорадо", — магазин у нас такой есть, — примите, мол, моники размером в полстены, все такое.

— Ты запарил, "все такое", — Сочин злится, наливает себе. — Давай грузчиков наймем, так, что ли?

— Философ дело говорит, — подает голос Левчик. — Пусть сами водилы и таскают свои плазмы… все такое.

   Сочин и Левчик ржут. Левчик угорает со своей собственной шутки, Сочин от нарисовавшейся в его голове картины, как дальнобойщики разгружают для нас фуру. Я имел в виду совсем не это, я хотел их отговорить, но сказал:

— Ага. О том и толкую.

***

   Сочин за какие‑то два года из пацана, воровавшего магнитолы и стекла с ховеров, превратился в уважаемого пахана. Я этой фразой, — пошлой и тупорылой, как будто я это не я, а репортер, над делом причитающий, — начинаю исповедь на пластике. В принципе, так и было. Ему даже серьезные авторитеты боялись перечить. Боялись — значит, уважали.

   Да, еще. Я слукавил.

   Я и сейчас помню все ховеры, которые мы брали.

   Белая "сто девятая". Серый "ниссан прайд", — водилу Левчик задушил струной, музыкант херов, а тот перед смертью возьми да обделайся. Хрен его знает, каким таджикам Сочин тогда поручил салон отмывать, но больше водил в салоне убивать зареклись. Красная "ноль девяносто девятая"; рулевой побежал. Я тогда схватил ствол и хотел в ногу выстрелить, а выстрелил почему‑то между лопаток, водитель упал как‑то так… своеобразно, что ли. Как будто после выстрела сразу умер. Но Левчик потом долго над ним куражился. Черт его, я не смотрел, живой он был или так, ради веселья пацаны ураганили.

   Все оно как во сне, как будто не со мной было. Я ж нормальный человек, правда. Никто не поверит, я знаю, и этот вот, кто со мной впритирку, у которого ТТ9 в кармане, он тоже меня за человека не считает. Наверное, когда сидят в зале суда такие, как я, и говорят, — люди, я нормальный, серьезно, просто запутался, — каждый думает: охренеть запутался. Восемь трупов, — он запутался. Но это действительно так.

   Вообще, это бред, — ведет меня Солдат под прицелом, как будто это в детективе. Да убил бы он меня без разговоров, если бы это было в реальности, а пластик лежал бы в камере хранения до второго пришествия, или открыли бы как‑то, подобрали бы код. Я здесь не единственный, кто с электроникой дружит. Нашли бы кого‑то.

   Так что это все сон.

   И тогда, когда вязали одному деду руки, арматурой пробили череп и горло перерезали, — это тоже сон. Я двадцатичетырехлетний специалист компьютерных технологий и разработчик консольных интерфейсов. На мне не может быть восьми трупов.

   Но почему‑то я помню. "Мицубиси тайфун". "Финли ноль девять". Еще один "тайфун", его так и не удалось продать, кроме некоторых запчастей, и его скелет гнил на даче Левчика, как гнил в лесах скелет его хозяина пятью километрами дальше.

   Зря мы это.

   Нет, я правда раскаиваюсь.

   Точнее, я сожалею. Я жертва обстоятельств. Сочин иначе убил бы меня, а я и сейчас не хочу быть убитым.

   И последний ховер. "Нива". Отечественный ховер, поеденный ржавчиной и побитый временем. Зачем мы его брали, я не знаю. Понятия не имею, куда Сочин собирался его пристроить.

   Именно бессмысленность последнего дела и сломала меня. Перебил ИД, надвинул шапку — и ночью ушел. Через время сделал пластик, — не знаю, наверное, как какой‑то спасательный круг, который все равно нихера не поможет тому, кого топят. Я снимал и писал, — то ли для анализа работы, чтобы впредь работать чище, то ли готовился к таким случаям, зная, что конец наших преступлений неминуем. Помимо этого скинул содержимое пластика в междусеть на дроплинк, и по первой команде информация станет общим достоянием. Когда я был студентом, я искренне, считал, что информация должна быть общим достоянием.

   И, конечно же, подтвердил свои убеждения делом. По пьянке растрендел незнакомым харям, наверное, даже показывал кому‑то. А утром, поняв, что сотворил, закрыл пластик на вокзале и залег на дно. Бородень отрастил, волосы перекрасил.

   Чтобы через пару дней меня нашел Солдат.

   Я очень не хочу умирать.

   Мне даже не страшно. Это усталая обреченность теленка, которого ведут на убой. Я устал бояться, устал, понимаете? — хочется крикнуть мне и завыть, упасть на асфальт и закрыть ладонями лицо, как будто мне пять лет.

   Да пошло оно все. Засовываю руку в карман.

— Руки, — тихо, с явной угрозой выплевывает Солдат.

— Я за сигаретами, — объясняю, лихорадочно нажимая заученную комбинацию кнопок на КПУ. Всегда много думаю перед дракой, всегда мучительно оттягиваю момент бегства, но в обращении с электроникой нет ни мыслей, ни сомнений. Вот где я герой.

   Я много раз репетировал этот момент.

   Жму кнопки совершенно автоматически и быстро.

   Достаю сигареты, показываю Солдату пустые руки.

   Он даже представить себе не может, что за пять секунд можно дать сигнал в междусеть и инициировать рассылку. Адреса отборные: СБУ, милиция, знакомые и незнакомые юристы. Я хорошо подготовился

   Черт, все как в плохом кино. Кому рассказать — не поверят.

— Как там Сочин?

   Могу себе позволить. Заслужил.

— Взяли Сочина, — неожиданно покладисто отвечает Солдат. — Левчика взяли. Они на допросах друг друга топили–топили, а на очной ставке о тебе вспомнили. И мусора копытами землю роют, тебя ищут. Организатора, координатора. Меня ищут. Так что отдавай пластик, мы его посмотрим, если мне там все понравится, — фотографии, видео, аудио, нахер, — то вали отсюда на все четыре стороны.

   Он впервые за время нашего знакомства улыбается.

— Ты мне и нахер не нужен. Я не хочу, чтоб на мне висяк из восьми баранов был.

— По телевизору молчали об этом, — я, наверное, побледнел очень сильно. Настолько сильно, что в глазах Солдата даже появился какой‑то намек на сочувствие.

— Кипиш поднимать не хотят. Мусора указание дали молчать. Или хер его знает, кто.

   Это самый глупый и несуразный из всех снов, что мне снились.

— Харе беседовать, — он снова собран и конкретен. — Идем.

   В информации, что содержится на пластике, нет ни слова о Солдате. Бухал с нами, расстреливал водил пару раз, но я о нем не сказал ни слова. Сочина и Левчика я боялся и ненавидел, потому выложил о них все. А о Солдате промолчал.

   Ему бы все понравилось, я уверен.

   Да только сейчас на вокзале уже должны быть "беркута". Как только мы подойдем к камере хранения, нас умело отработают, мы упадем мордой в пол, и все это, наконец, закончится. Пусть Солдат сам отмазывается, какого он шел за мной к камере, да еще и со стволом в кармане. А что будет дальше с ним и со мной — меня уже не волнует.

   Хуже не будет точно.

   Я надеюсь, что "Беркут" уже на месте.

   У нас мораторий на смертную казнь, так что я проживу еще долго.

   Отвечу на все вопросы. Честно и без утайки.

   Там есть книги. Кормят. Одиночная камера.

   Там я перестану бояться.

Лобода А. Три желания капрала Хюпшмана

'Они хотят, чтобы меня трахали. Им ничего от меня не нужно, кроме траха. Прямо на сцене, с такой же обезьяной как они сами. С палкой… Они хотят видеть этот херов микрофон в моей заднице. А я раздвигаю ноги, да–да, сама раздвигаю их… Потому что они ликуют, потому что они платят, потому что они рисуют мои плакаты… Я не могу больше…'

— Где хозяйка квартиры 67? — спрашиваю, едва отжав звонок.

  Женщина покосилась на соседнюю с ней дверь.

— А Вы кто такой? — нагловатый прищур и дерзкое запахивание драного халата на груди.

  Со вздохом достаю удостоверение. Тетка изучает едва не под лупой. Документ настоящий, но для таких, как она можно было и на принтере самодел распечатать. Главное, глаза сузить, мол, вертела она нас всех…

  Скупой кивок. Контакт налажен.

— Ее давно не было. Очень давно. Вообще‑то она едва въехала, как пропала. Я ее два раза‑то и видела с каким‑то хахалем. Вещи привозили.

— Как она выглядела?

— Я, думаете, помню? Ну рыжая, в очках и шляпе… Она проститутка, да? Убийца? Притон накрыли? А я так и знала… — в глазах зажглись искорки.

  Карточка скрылась в пиджаке.

— Это все что я хотел знать.

  'Нет, вы не знаете, что это такое… Да–да, тысячу чертовых раз, да! Я пошла на это! Я хотела этого! Я хотела, чтобы одноклассницы умылись слезами зависти, драные сучки! Но сейчас… Вы знаете, чего стоит популярность? У меня вытрахали душу. Мои кишки развесили по новогодним елкам. Музыка? Ха–ха–ха… Деньги. Я грязная…'

  Голос который час разряжает плеер.

  Поворот. Квартал по прямой. Снова поворот. Неон вывесок бьет в лицо, губы сжимают сигарету. Никотин перебивает вонь подворотни, удовлетворенные дозой легкие наконец отпускают. Мозг снова может работать.

— Кто не спрятался, я не виноват.

  Neon Whore. Неплохое название для места твоих выступлений. У черного входа пара верзил, одному выстрел в лоб, другому ребром ладони по шее. И тоже порция свинца. 'Слишком дешевые для нее' — мелькнуло в голове.

  Ботинки чуть стучат по коридорному полу, но скоро их заглушает шум музыки, оглушительный 'синти–поп' с четким вокалом. Никто не реагирует на появление у сцены человека, танц–пол напоминает кипящую поверхность воды, окрашенную бликами подсветок. Нос царапнул едва заметный запах… Пот и летучий наркотик. Что‑то из новомодных, запретить еще не успели. Чертыхнулся и поспешил скрыть нос платком. Таблетки закончились на прошлом клубе.

  Солистка ошалело отплясывает, уже не сильно стесняясь, что микрофон вывернулся едва не на затылок, а рот не закрывается, даже если по фонограмме сейчас бэк–вокал. На ее шее взгляд выцепил что‑то черное… Штрихкод. Или это уже глюки. Наркотик вплетает в происходящее ощущение эйфории, заставляет тело девушки нереально изламываться, мир приобретает задорные цвета кислоты.

  Плевать. Уверен, опять то же самое. Палец на курке срывается.

  Музыка пьянит басами, голосок орет несложный текст. Лес рук поддерживает распластанное на полу тело, из рыжей головы сыплются искры, конечности еще дергаются и стремятся отплясывать горизонтально. Крик операторши из гримерной слегка отрезвил, последними остатками разума заставил себя щелкнуть тело для отчета и сделать ноги.

  И эта Джессика всего лишь фейк.

  'Меня зовут Даша! Даша! Какая в анус Джессика… Я ненавижу Джессику. Она шлюха. Подзаборная дрянь. Она не умеет петь, она продала свои мечты за деньги. Она наплевала на себя, она стала петь сиськами, про сиськи, ради сисек в головах свиней… Я наплевала… Я не хотела такой быть… Я хотела немного признания… Хотела петь…'

— Ты меня слушаешь вообще, Грег, или опять чертову шарманку врубил? — недобрый взгляд начальника припечатал, но бусины наушника я не вынул.

  Незаметно понизилась громкость.

— Что с этой чертовой девкой? Ее откровения уже третий день в эфире ТРТ, наши рейтинги падают, если ты мне не сделаешь новость с ней, я тебя своими руками в землю загоню! — защелкала зажигалка, с выдохом дыма взгляд мужичка стал уравновешеннее. — Значит, понял, ты, да? — он тыкнул в меня толстым пальцем — Я знаю, ты неплохой агент. С рейтингов за Джессику я тебе отчислю.

— Уже можете начинать. Все Джессики — шлюхи с пластикой или боты. Настоящей не существует.

— Ты всех проверил? — он вскинул кустистую бровь.

— Нет, но дальше и не будет. Дешевые притоны и захолустья.

  Громко выдохнув, шеф откинулся в кресле. Пару сигарет завесило тяжелое молчание. Взгляд его блуждал по столу, заваленному журналами, захваченными рыжей дивой. 'Джесска исчезла, оставив свое последнее слово!', 'Гениальная поп–звезда призналась, что ненавидит своих поклонников', 'Где же Джессика: пиарход или..?', 'Фан–клуб в поисках своей героини'…

— Это неплохая новость для канала, куколок ты порядочно раздолбал, чтобы доказать. Но если мы облажаемся и настоящую притащят в студию конкуренты… Проверь все. Каждую сучку. Следы за тобой заметут.

  'Трудно… Слишком трудно… Когда ты видишь, как катишься вниз, когда ты даешь им, чего они хотят, забыв, что хочешь петь ты… Им нравится, надо делать то, что им нравится. Пусть тебя тошнит от этого, надо раздвигать ноги и петь с микрофоном в заднице… Главное, им весело. Главное, меня любят…'

— Это? Ах, да это Даша Морозова. С этой, из сетей, никакой связи. Близнецы может… Мы‑то знаем Дашу. Она учительница, год тут живет.

— Спасибо. — кивнув женщине, сунул в губы сигарету.

  Ветер гоняет пыль серого городка. Который это уже? Мне кажется, помощник подкидывает уже просто адреса рыжих, плевать, поют они или нет. Самое забавное, ни продюсера певички ни студии будто не существует. Просто сетевой фантом. Хотя для сети это тоже тема для восторга.

  Взгляд выделил, наконец, школу. Стадо детишек едва не снесло, пока дошел до кабинета. У стола склонилась стройная девушка, рыжие волосы в целомудренном пучке.

— Вы чей‑то родитель? — скользнула изучающим взглядом — Я не помню Вас на собрании.

— Я работаю на 'промо плюс'.

  Глаза тут же расширились, она дернулась, громыхнул задетый стул.

— Сеть? Я не Джессика! Нет! Я Даша! Дарья Сергеевна! Оставьте меня! Сколько можно!

  'Нет! Я не могу так больше! Я исчезну, да–да, я забуду эту грязь… Я сдеру ее вместе с кожей, я застрелюсь…'

  Два голоса слились и я вынул наушник.

— Ваш голос? — протянул ей.

— Мой! — цвет кожи стал похож на снег. — Но… Это не я! Не я! Я не Джессика, я видела ее только в сети!..

  Выдохнул. В ее голосе паника, но ни капли фальши. Раздвоение личностей? Днем я учительница из захолустья, а ночью сетевая поп–звезда?

— Поверьте мне!.. Это… Началось давно… — она привлекла мое внимание всхлипом.

  Что ж. Я готов слушать.

— Она появилась, когда я выпустилась из школы. Сначала просто в русскоязычной сети. Мне все говорили, не я ли это. Но мы решили, просто похожа… — женщина всхлипнула, пальцы до побеления сжимают чашку с чаем.

  Мне в качестве пепельницы предложили блюдце, взгляд скользнул по серому пейзажу за окном ее квартирки.

— Потом, начали говорить, что я вру… У нее мои родинки, мой голос… Меня пытались изнасиловать… Снять на камеру, взять интервью… Но я не она! Не она! Чем дальше, тем хуже… Потом, она начала давать концерты. И от меня отстали. Я переезжаю часто… Я не думала, что меня найдут. — взгляд встретился с моим. — Вы хотите взять интервью?

— Весь разговор и так записывается. — окурок раздавило в белый фарфор. — Вы пели в школе? Сейчас?

  Она замялась и глотнула чаю.

— Пела иногда… Но в десятом классе перестала, сорвала голос.

— Вот как. Расскажите об этом подробнее. Что пели, как сорвали голос, какой была Ваша жизнь.

  Затлела новая сигарета.

  'Я наплевала… Я не хотела такой быть… Я хотела немного признания… Хотела петь…'

  Новый город, но такие же серые дома.

— Нет! Я не буду больше петь! Застрелите меня! Оставьте! Я ненавижу Джессику! — истеричный мужской голос среагировал, едва скрипнула взломанная дверь.

— А Дашу? — плечом привалился к косяку двери в комнату.

  Запах покруче, чем в иной подворотне, во главе хлама музыкальная установка и комп. Небритое с нового года существо сливается с обстановкой, только лихорадочно блестят белки глаз.

— Даша… Мой ангелок… Я подарил ей ее мечту, знаете? Она всегда хотела петь, но… — он жмет собственную майку.

— Она не хотела петь. Она хотела стать учительницей.

— Нет. — мотает головой — Она должна была петь. Я смотрел на нее и видел… Как она становится звездой. Со мной, понимаете?.. Я и она…

— Но она была не согласна. — пальцы потянулись за сигаретой, но возникла мысль, что тут все от одного пепла вспыхнет.

— Да… Да! Мне ничего не оставалось, кроме как помочь ей! Переделать ее записи со школьных концертов и пустить в сеть! А потом я просто вывел в компьютере ее голос, для себя… Она не была со мной… Я стал ею…

  Выдохнул, взгляд скользнул по плакатам Джессики на стенах, по присоскам с проводками, считывающими движения, каким‑то пультам.

   — …А потом я понял, чем стал… Я сделал своего ангела шлюхой… Я стала продажной певичкой… Я… Я не хочу больше этого.

  Тут я отметил в хламе шприцы. Еще и смещающие личность колол… Не заметил, как пальцы начали яростно тереть лоб. Взгляд скользнул по детищу техники, настоящей Джессике. Не такая красивая, как предыдущие боты, но…

  Рукоять пистолета легла в ладонь под панический вскрик больного.

  …

  ' — Знаете, я только устроюсь в новой школе, как меня опять находят. Я слышала последние новости об исчезновении этой Джессики, господи, ну пусть уже это закончится. Представляете, прямо посреди урока заходят и в лоб и спрашивают. И потом месяц дети только об этом и думают!

— А Вы что преподаете?

— Физику. Всегда ее любила… Хочу преподавать в ВУЗе, но пока плотно заняться нет возможности.

— Из‑за Джессики?

— Я могу жить только в некрупных городах… Муж говорит, скоро тему ухода этой Джессики обмусолят и станет легче… Может, хотите попробовать мой сырный пирог?'

— Грег! — заорал в трубку хрипловатый голос. — Там вообще не ловит или ты опять в наушниках?

  Перевел взгляд в окно поезда. Унылые города сменяются такими же, только украшенными новогодним неоном.

— Я слушаю Вас. Простите.

— Я жду новость о Джессике! Это должна быть бомба! Что ты нашел?

— Как я и говорил. Все Джессики — шлюхи с пластикой или боты. Настоящей не существует.

Притуляк А. In the death car

   Он подобрал её на объездной — маленькую, промокшую, неуютно нахохлившуюся несмышлёным воронёнком под унылой сентябрьской моросью.

— Привет, — бросил, наблюдая, как она садится рядом, пропахшая вечерним дождём и дорогой. И ещё, кажется, алкоголем немного. С её черных волос, сбившихся в обиженные пряди, стекало и капало.

— Привет, — неуверенно улыбнулась она. — Я тут тебе намочу немного?

— Только немного, — кивнул он, выезжая с обочины на дорогу. — Куда едем?

   Она недолго посмотрела на дождевую сыпь в свете фар, застилающую всё впереди, отрывающую их от мира. Пожала плечами.

— Куда хочешь.

— О! — улыбнулся он. — Как редко приходится слышать такие слова от одиноких промокших девушек. Слишком редко, чтобы этот мир не казалось старым хмурым задротом, не знающим, куда и зачем он едет… Извини.

   Она снова пожала плечами, всё пытаясь так пристроить свои локоны, чтобы с них не текло за воротник чёрной блузки под чёрной же джинсовой курточкой. Чёрная сумочка на плече. Чёрные джинсы. Ах!..

   А она, вся, казалось бы, отдавшись своей причёске, то и дело бросала осторожные взгляды на его настойчиво равнодушный профиль, на галстук поверх белой рубашки, проглядывающей в отвороты плаща. И кажется, улыбалась одними глазами.

— Куришь? — поинтересовался он, доставая из бардачка пачку "Мальборо".

— Нет, — помотала она головой, обдав его щёку десятком мелких, колких и пахучих брызг. — Ой… прости. А ты кури, если хочешь, я нормально переношу.

   Щёлкнула зажигалка. Его ноздри раздулись. С лёгким "пых–х" выпорхнул между тонких губ сизый клуб дыма. А фары выхватывали из темноты чахнущие вдоль дороги простуженные вётлы. Где‑то в небе, слабым намёком на самое себя, проглядывала иногда полная луна. Скоро кончится дождь…

— Хорошая у тебя машинка, — оглядев салон, сказала она, чтобы что‑нибудь сказать.

— Угу, — кивнул он. — Правда, она не моя.

— А–а… — понимающе кивнула она. — Жены…

— Угнал, — коротко пояснил он. — Полчаса назад.

— Ух ты! — неожиданно весело выдохнула она, поглядывая на него с откровенным любопытством. — Тебя, наверное, уже ищут?

   Он глубоко затянулся, молча пожал плечами.

— Наверняка, — улыбнулся, повернувшись к ней. — А ты что забыла на кольцевой, одна, на ночь глядя?

— Как здорово! — произнесла она, не ответив на его вопрос. — Нас будет преследовать полиция! С сиренами и этими… маячками! Вау!

— Любишь адреналин? — кивнул он утвердительно.

— Ты, похоже, тоже не прочь.

— И не боишься?

— Чего? Не я же угнала машину, — улыбнулась она. — Тем более, что ты всё равно уйдёшь от них.

— Уйду, — согласился он.

   Объездная забирала влево, уводя вокруг коробок старого квартала на юг — к речному вокзалу.

— Романтично‑то как! — вздохнула она, поглядывая на него по–ребячески задорно. А чёрный и влажный локон упал вдоль виска. И глаза у неё были чёрные, влажные, с искорками, как звёздочки или брызги шампанского.

— А зачем тебе тачка? — поинтересовалась она, поглядывая на одинокий жёлтый глаз светофора впереди.

   Он чуть сбавил газ перед светофором — ненужная сейчас привычка. Посмотрел на неё.

— Не могу в такую погоду сидеть дома. Когда такая… такая прелесть вокруг, когда дождь и осень и ночь, меня тянет поколесить по городу.

— Просто тянет, или конкретно на чужой машине?

— Без разницы, — усмехнулся он. — А почему ты не села назад? Отчаянная?

— Ты же открыл переднюю, — она заглянула ему в глаза. — Эй, ты что задумал, а?

— Как тебя зовут?

— Энджел. Что ты задумал?

— А меня — Марк. Не бойся, детка, не будет ничего такого, чего ты не захотела бы сама. Почитать тебе стихи?

— Кажется, я зря села в эту машину, — произнесла она то ли обречённо, то ли подзуживая его.

— Да всё нормально. Но я удивился, правда, когда тебя увидел… Ты разве не слышала про маньяка на тачке? Который подбирает голосующих девушек. Сейчас про него только и трындят по ящику.

   Она покосилась на него, подтянула поближе к себе сумочку.

— А я слышала другое. Будто бы убивают водителей. Говорят, маньяк голосует на дороге, его подсаживают и… Ой, нет, нехорошая тема. Давай лучше стихи.

   Он улыбнулся, вмял окурок в пепельницу, начал:

Осада горьких чувств, в порту — купцы с Востока,

И шквальные ветра, и мелкий дождь с утра,

И пенье водостока..

   Вдруг резко обернулся, кажется, испугав её.

— Что? — спросила она встревоженно.

— Показалось, — бросил он. — К чёрту стихи.

— Ну и ладно, — вздохнула она. — К чёрту. Так куда мы едем, Марк?

— Да никуда. Поколесим ещё немного.

— А потом?

— Потом… — он потянулся за новой сигаретой.

— Прикури мне тоже, — попросила она.

   Он протянул ей раскуренную сигарету. Попыхал второй, выпустил из ноздрей курчавые струйки дыма, посмотрел на неё, любуясь.

— Ты красивая, — произнёс одобрительно.

— Говорят, — кивнула она, неумело затягиваясь.

   Мотор тихонько, неслышно почти, гудел. Достаточно, впрочем, громко, чтобы не слышно было шуршания дождя на крыше. Оседлал, паршивец, и едет. Он тоже, видимо, любит поколесить по городу. На чужой тачке.

   Пронеслись навстречу фары очумелого странника, летящего куда‑то на скорости девяносто миль в час. Самоубийца…

   И снова тишина.

— Что‑то полиция запаздывает, — сказала она.

— Пропажу могли ещё не обнаружить, — дёрнул он плечом. — В такую погоду немногие, мне кажется, способны думать о бренном.

— Наверное, — согласилась она.

— Так что же тебя занесло на дорогу, Энджел? Дождливой ночью, без зонта. С душою, выпившей немного.

— Совсем чуть–чуть, — улыбнулась она. — Один меланхолик высадил.

— А–а… твой парень? Поссорились?

— Мой парень? — взглянула на него чуть удивлённо. — Да нет. Подсадил один.

— Угу. А посреди дороги захотел расплаты.

— Захотел, — кивнула она.

— Не получил.

— Не–а. Так и ждёт, наверное… Ты не захочешь?

— Уже хочу. Обещаю, что не высажу тебя на дороге, если ты не платёжеспособна. Ты всё равно останешься здесь.

   Усмехнулась, убирая докучливый локон за ухо. Вздохнула:

— Жаль.

— В смысле?

   Не ответила. Потушила сигарету, помахала рукой, разгоняя облако дыма перед лицом.

— Всё‑таки это гадость, — кашлянула. — Курево.

   Проплыл мимо речной вокзал, подсвечивающий темноту унылыми сонными фонарями в ожидании странноватых путешественников, решивших вдруг, посреди позднего вечера, прокатиться по реке. А ведь наверняка такие есть! Каких только нет, чего уж там… Столбы света от фонарей падали вниз и не могли долететь до земли — разносились дождевыми каплями, влажной пылью.

   Он не поехал через мост, за которым — или ему показалось? — посверкивал злобным светляком и приближался красный маячок полицейской машины. Он повернул налево и направил "Порше" вдоль реки.

   Река зябко жалась к берегам и морщилась от приставучего дождя. А дождь льнул к этой кокетливой прожжёной девке, корчащей из себя скромницу. Шептал, уговаривал, настаивал…

   В роще, прикорнувшей чуть дальше, на том берегу, дремали, свернувшись калачиками под грибами, гномы и видели в порнографических снах Белоснежку. Завязав бороды узлом, они драли эту сучку по–одиночке и скопом. А Белоснежка кричала и билась под ними и прятала в траву похабную довольную улыбку. Шлюха!..

— Так что насчёт секса? — спросила она, прервав его мысли.

   Он посмотрел на неё долгим задумчивым взглядом. Проводил глазами встречную машину. Спросил осторожно:

— Ты правда этого хочешь? Ты мне ничего не должна, детка.

   Она порылась в сумочке. Достала зеркальце и помаду. Подкрасила губы, не торопясь, кокетливо–вопросительно поглядывая на него. Потом извлекла флакончик туалетной воды. Прыснула за одно ухо, за другое.

   В салоне свежо и пряно, томно и интимно запахло скошенной травой.

— У–у–м–м, — потянул он носом. — Люблю этот запах. Была у меня одна девочка… она тоже пользовалась такими духами.

   Помолчав минуту, добавил, улыбнувшись:

— Люблю смотреть, как девушки прихорашиваются. Какой‑то философ сказал, что есть три вещи, на которые можно смотреть бесконечно: как горит огонь, как струится вода, и… ещё что‑то там. На третьем я бы сказал: и как прихорашиваются девушки.

   Она повернулась к нему, медленно приблизила своё лицо к его. Дыхание обожгло ему ухо, дрожью пробежало по нервам, сгустилось где‑то в животе и ручейком стекло в пах.

— Есть ещё одна вещь, — прошептала она. — Глаз не оторвать, до чего притягательная…

— Я знаю, о чём ты? — спросил он, вцепившись в руль так, что пальцы готовы были лопнуть в сочленениях и осыпаться на коврик прахом, дав волю "Порше" самому решать, в какую бездну броситься с головой. Голос его предательски дрогнул.

— Хочешь узнать? — призывно произнесла она, и влажное дыхание сместилось ниже, за скулу, затрепетало на шее.

— Детка… Я же за рулём…

— Брось его к чертям! Давай разобьёмся!

— О–о?! Да ты — моя! Я даже не буду с тобой…

   Он ударил по тормозам — слишком резко, слишком торопливо, выворачивая к обочине. "Порше" шкрябнул крылом по бортику ограждения, взвизгнул от боли, засопел и затих.

   Она ахнула, едва не ударившись о лобовое. Хохотнула, жадно припала к его губам, зачем‑то приоткрывая сумочку.

   "Неужели у неё там презы?.." — подумал он, жадно, как наркоман, вдыхая её поцелуй, расстёгивая плащ, нашаривая внутренний карман…

***

   Машина стояла на обочине. Моросящий, неожиданно наподдавший к ночи, дождь выводил по чёрной крыше одному ему понятную заунывную мелодию осени. Со стеклом, правда, он не мог справиться, потому что щётка дворника всё маячила и маячила туда–сюда, без устали — ширк–ширк… ширк–ширк… — с обречённостью претендующего стать вечным двигателем.

   Не было ни прохожих, ни проезжих. Ну, разве что, пара машин пронеслась по дождю мимо за последний час. Но разве станет кто‑нибудь останавливаться? Какой интерес в прижавшемся к обочине "Порше". Кто станет заглядывать сквозь лобовое стекло, чтобы увидеть на сиденье мёртвого человека. А заглянув и увидев, разве станет он присматриваться, чтобы разглядеть — чтобы определить, — кто там — мужчина, женщина?.. Чтобы, возможно, воскликнуть: "Ба! да их там двое, кажется!"

   И уж конечно не станет он мокнуть, стоя рядом с автомобилем, под дождём, и прислушиваться к песне, которую еле слышно бормочет себе под нос радио:

I know you have got the time

Coz anything I want, you do

You'll take a ride through the strangers

Who don't understand how to feel

In the death car, we're alive…

Макдауэлл А. К. Рейтинг

   В полвосьмого. Записываю. Это важно. Двадцать второго числа.

   — Ты уверен, что двадцать второго?

   — Да.

   — Можно встретиться чуть пораньше, — говорю. — Выпить кофе. Как раз пятнадцать минут на все про все.

   — Тут не до кофе, — сухо отвечает Хоббс. Его голос, искаженный телефоном, неприятен. — Ты понимаешь? Они рванули школьный автобус. Там было сорок два ребенка.

   — И все мальчики?

   Это я уже работаю. Почему‑то мне кажется, что там были мальчики.

   — Что? — Хоббс удивляется. — Почему мальчики?

   — Не знаю, или девочки. Это хоть как‑то оправдывало бы пошлость этого замысла. Школьный автобус, взрыв… никакого стиля. Никакой фишки.

   — Это ты не мне рассказывай, а репортерам. Они уже придумали тысячу фишек для этих ублюдков. Мы должны их поймать. Это наш шанс. Большие деньги, телевидение. Будем богаты и знамениты…

   — Хоббс.

   — Что? — он осекся.

   — Прекрати меня уговаривать, это раз. И два — ты никогда не замечал, что разговариваешь так, как будто ты в плохом кино?

   — Пошел ты.

   — Ага. До понедельника. В полвосьмого, правильно?

   — Да.

   — Можно встретиться чуть пораньше. Выпить кофе.

   Хоббс отключается. Мобильник издает негромкий звук, подтверждая это. Спрятав телефон, я закурил и задумался, поправив шляпу.

   Сорок два горящих мальчика. Плачущих, умоляющих о помощи. Нет, чушь собачья. Горящий человек не может плакать, умолять, кричать. Огонь сразу травмирует дыхательные пути и горло, тут не покричишь. И кислорода нет. Человек просто горит, в лучшем случае бегает вокруг. Плюс запах. Неэстетично. Это тупик.

   Хорошо. Допустим. Тогда сам взрыв. Что привлекательного?

   Идея тем более дурацкая, хотя… хотя в ней что‑то есть, — тот момент, когда маленький Билли не понимает, что случилось, вот он хорош. Билли дурачится с соседом, увлеченно обсуждает с ним какую‑то очередную игрушку, где нужно убить всех русских — или кого там сейчас положено убивать? — водитель кричит на них, чтобы они угомонились, ибо, Бог свидетель, они пойдут пешком до самой школы несколько миль. А затем что‑то происходит; маленький Билли успевает каким‑то нервом почувствовать, что здесь что‑то не так, за долю секунды до взрыва. Он уже приоткрывает рот, чтобы… нет, он не знает, что он хочет сказать или сделать, он представления не имеет, но все равно не успевает. И — бабах! Все. Ножки Билли летят в водителя, а верхняя часть через окно наружу. Или наоборот. Или от него остается только красная пыль, которую даже никак не опознать.

   Нервно выдыхаю дым. Вот это — прекрасно.

   Только слишком сложно ради одного–единственного момента.

   Я дрожу. Выбрасываю окурок и тут же закуриваю снова. Отчего меня чуть не вырвало на тротуар. Или от чего‑то другого. Я, похоже, не в форме.

   — Хоббс, — затягиваюсь. — Работка в этот раз что надо. Спасибо, старый черт.

   Нам предлагают очень крупные деньги, и это шумное дело, грех не взяться.

   Но я чувствую знакомый след.

   Нужно выпить.

***

   Двадцать второго числа в полвосьмого они — почему‑то Хоббс уверен, что это они, хотя я могу настроиться только на одного злодея, — собираются напомнить о себе. Хоббс знает время, моя задача узнать место.

   Почти точно могу сказать пока лишь то, что он снова будет убивать мальчиков. Это его фишка. Не знаю, что там репортеры насочиняли. Его фишка — мальчики. Возраст предпочтительно от восьми до двенадцати–тринадцати лет.

   Пью кофе.

   Вообще‑то я пью многовато кофе.

   Хоббс обещал прислать фотографии всех погибших детей. Но я не думаю, что полиция даст их ему. К тому же, они вряд ли смогут чем‑то помочь, — я уверен, что вопрос совсем не в личности этих детей. Это просто сорок два мальчика.

   Мне приятно думать о сорока двух мертвых мальчиках. Не о каждом в отдельности. А вообще.

   Это значит, что по отдельности они не важны.

   Кроме Билли, — я не знаю, как его зовут, но пусть будет Билли. Рискну предположить, что ради него все это затевалось. А остальные лишь приятный бонус.

   "Билли", — делаю пометку на планшете. И три восклицательных знака. Вот его фотография мне бы пригодилась. Понятия не имею, как его звали, но лицо помню отлично. Симпатичный парнишка, но мне нельзя его жалеть.

   Я на контакте.

   Черная точка. От нее должны идти лучи, по ним я могу выследить убийцу. Зажмурившись, всматриваюсь в черноту. Возможно, проклятие. Возможно, безумие. Не рассмотреть.

   Нет. Сознание четкое. Его гонит не безумие.

   Он вменяем и прекрасно знает, что делает. Расчетливый хладнокровный садист.

   Откидываюсь на спинку кресла и делаю большой глоток остывшего кофе. Левая рука, лежащая на подлокотнике, невольно дергается. Я сжимаю подлокотник со всей силы.

   Это тот же след.

   Тот же чертов след. Эту вонь я ни с чем не спутаю.

   Не включаться. Ты на контакте.

   Вспомни, как они горели. Тебе же нравится это?

   — Я по берегу бродил, — сам не узнаю своего голоса. — Карасей в пруду удил. А поймал одну лягушку…

   Но было поздно.

***

   Я сорвался несколько лет назад. Главное правило любого пси — никогда не включаться во время работы. Надо заблокировать свою личность в самых дальних уголках сознания, чтобы она лишь контролировала процесс и анализировала происходящее. Ну и запоминала все, что видит.

   В остальном внутри пси должен сидеть тот, кого он ищет.

   Ты видишь все, что он делает. Ты знаешь, почему он это делает. Ты чувствуешь то же самое, что и он. Задача — понять мотивы, состояние сознания и предугадать дальнейшие действия. За свою почти пятнадцатилетнюю карьеру я впускал внутрь себя столько различной пакости, что мог бы диссертации писать. Но я, увы, не научный работник, а лишь пси высокой квалификации. Мои данные принципиально не проверяются, поэтому лишены научной ценности.

   Когда ты на контакте, то есть два способа все испортить: включиться и отключиться. Если ты отключаешься, то превращаешься в то, что ты в себя впустил. С известными оговорками, конечно, но приятного мало. Нужна долгая реабилитация и отдых, специальные диеты… короче, мрак. Это происходит от небрежности.

   Но если ты перестарался и включился…

   Все. Эти убийства и мотивы теперь твои. Ты помнишь их до мелочей и хоть и знаешь, что совершал их не ты, не веришь в это. Как можно поверить, если прекрасно помнишь, как держишь нож, а рядом умирает девушка, зарезанная тобой? Когда на твоих глазах во всех чертовых подробностях умирают люди, а ты мало того, что ничем не можешь им помочь, мало того, что чувствуешь все, что чувствуют они, так еще и уверен, что это твоя вина…

   Это несколько выбивает из колеи, да.

   Настолько, что пси, включившийся на контакте, практически не пригоден для дальнейшей работы.

   Шансы есть, конечно. Но по факту почти все включившиеся пси бросают практику. Этот ужас никто больше никогда не хочет переживать. Оттуда появляются нервы и чрезмерная старательность — что дает гарантию ошибок, перестраховки и высокий шанс повторного включения.

   Я подал в отставку после случая с Дэнни.

   Но видит Бог, я знал, что если не вынесу себе мозги свинцовой дозой, то не оставлю практику.

   Хотелось бы, знаете, кое–кого найти.

***

   Под вечер позвонил Хоббс.

   — Есть успехи?

   — А у тебя? Где фотографии?

   — Ну… — он замялся.

   — Не удалось, да?

   — Увы.

   — Хоббс, — говорю. — Мне нужна информация по одному парнишке, который там погиб. Белый, светлые волосы. Невысокий. Почему‑то я упорно зову его "Билли", хотя уверен, что зовут его иначе.

   Хоббс некоторое время помолчал. Затем осторожно спросил:

   — Что‑то не так?

   — Все нормально, — соврал я. — Работаю. Просто именно этот мальчик… почему‑то именно он был важен для "клиента".

   — Из‑за одного взорвали весь автобус?!

   — По большей части, да. Но не думай, что этот хмырь об этом жалел.

   — Не сходится, — возразил Хоббс, чуть подумав. — Я четко вижу дату и время, четко вижу минимум четверых виновников. И уверен, что следующую цель они тоже взорвут.

   Я потер виски. Мой напарник не самый сильный пси, но еще никогда не ошибался. Но и в своих ощущениях я был уверен.

   — Ладно. Все равно поищи мне этого мальца. Маловато примет, я понимаю.

   — Спрошу у заказчика. Через фараонов было бы удобнее, но для дела можно и побыть бестактным. Ты точно в порядке?

   — Все отлично. А согласись, Хоббс, хорошо было бы все наши компьютеры объединить в одну общую сеть, чтобы можно было быстро обмениваться данными и иметь к ним полный доступ, правда?

   — Фантазер.

   Сказал Хоббс и облегченно рассмеялся. Поверил, что со мной все в порядке.

***

   Но я не в порядке.

   Я и Хоббс начали частную практику в прошлом году. Когда мы раскрыли первое дело, пресса, разумеется, тут же с ума сошла. О нас писали в каждой газете, нас приглашали на телевидение, мы давали интервью и автографы, а какой‑то экзальтированный писатель объявил, что будет писать о нас книгу. Уверен, что все это было раздуто Хоббсом, он всегда был отличным дельцом и неважным пси.

   Тигр бизнеса, чтоб его.

   Дело о взрыве могло поднять наш авторитет до заоблачных высот. Мой жадюга–напарник уже давно всерьез подумывал о собственном шоу на телевидении, а последний наш успех сделал эту мечту реальностью. Рейтинг, поначалу высокий, стремительно шел вниз, — работа пси на самом деле не очень зрелищна, — но репортер с камерой все еще бегал за нами в офисе, преследовал нас на улице, когда мы с поддержкой полиции шли брать очередного мерзавца. Снимал он по большей части Хоббса. Меня это устраивало. Я не очень любил всю эту шумиху, в отличие от моего коллеги. Держу пари, он всегда мечтал о пластиковых фигурках Кельвина и Хоббса, которые покупают дети и потом играют в пси, побеждая преступность. Супергерои, от которых не скроется ни один злодей. Вот раскроем это дело, и нам останется только сочинить себе клоунские костюмы, — супергероям они вроде как полагаются.

   Правда, нужны ли супергерои, если нет суперзлодеев?

   Уверен, нас еще не грохнули лишь потому, что мы всегда работали по отмороженным одиночкам, ни разу не перейдя дорогу мафии или другим серьезным ребятам.

   Так кому куда впёрлись такие супергерои? Моего Дэнни никакой герой не спас.

   Всю ночь я думал над этим.

   Это очень мешало распутывать след.

   Поэтому я решил просто покурить с чашкой кофе и ни о чем не думать. Но мысли упорно возвращались к работе.

   — Вянет лист, проходит лето, иней серебрится, — затягиваюсь. — Юнкер Шмидт из пистолета хочет застрелиться.

   Декламация всякого дурашливого бреда — лучший способ сбить образы.

   В последнее время это мне не помогает.

***

   Я работал по одному садисту, который убивал детей. Просто убивал. Его радовал сам момент смерти, ему нравилось наблюдать за их ужасом и медленно угасающими жизнями. Множество маньяков, которых я выслеживал, в глубине души осознавали, что они такое, боялись своих действий после того, как их совершали, они придумывали себе сотни оправданий, винили в своих психозах кого угодно. Внутри них постоянно шла борьба человека и зверя, сидящего внутри, и зверь неизменно побеждал, а когда он, насытившись, забирался в свое логово, человек пытался придумать, почему он позволяет зверю побеждать.

   Этот был не таким. В его сознании я ни разу не увидел хоть какой‑то крупицы раскаяния.

   Время было названо неделю назад. Всю неделю мы топтались на месте, — я никак не мог ни за что уцепиться. И не только я, весь отдел не мог уловить ни одной эмоции, относящейся к делу. Но, когда оставались считанные часы, меня вдруг прорвало.

   Меня проткнули штыком и бросили умирать где‑то в лесу. Я не умею останавливать кровь, а даже если бы и умел, — мне очень, очень страшно и больно. Как будто вокруг меня что‑то лопнуло, — в ушах звенит, движения заторможены. Я вижу машину. Красный ховер Х12, не могу разобрать номера. Я не знаю, зачем я сел в эту машину, вспоминать не буду, мне не до того, потому что страшно и впервые в жизни приходит понимание, — это конец. Я умираю. И умру.

   Становится очень обидно и жалко. Себя, родителей. Друзей. Но настолько ослаб, что не вижу их лиц.

   Хотя тому мне, который наблюдает за мной, это очень бы помогло.

   Я, наверное, о чем‑то мечтал и чего‑то хотел, но сейчас чувствую только жажду. Идти не могу из‑за страшной слабости. Голова кружится, я падаю и выключаюсь. Но даже тогда мне очень больно.

   — Это лес, — говорю вслух. — Это будет лес.

   Подробно описываю вслух все, что я вижу. Теперь надо переброситься на владельца Х12. Это обычно очень просто, — я–жертва вижу убийцу, но не могу увидеть лица. Я знаю, что он питается моим страхом, поэтому перебросить контакт очень легко.

   Теперь я с восторгом наблюдаю за мальчишкой, медленно угасающим на моих глазах. Его одежда пропитана кровью, а лицо какое‑то по–особенному тупое — он пытается что‑то сообразить, но у него ничего не получается из‑за потери крови. Он уже мертв, но почему‑то двигается. Это смешно, приятно и немножко, самую чуточку, трогательно. Жаль, что скоро он затихнет совсем.

   Я узнаю этого мальчишку.

   — Что Вы делали, юнкер Матросов, там, в полярных снежных торосах? — четко и нараспев произношу вслух в кабинете. Надо сбить образ, но я не могу себя заставить. Это не помогает и уже не поможет. Не прекращая испытывать дикое, извращенное удовольствие от смерти мальчика, ору что‑то бессвязное. Сознание пульсирует, смешивая отвращение, боль, ужас и сладкую истому в тошнотворный коктейль.

   — Он включился, — слышу я встревоженный голос и хочу убить того, кто это говорит.

   Вот бы он был маленьким и беззащитным.

   Вот тогда бы точно убил.

   — Только не сейчас, Господи, только не сейчас. У нас почти не осталось времени.

   Сейчас и всегда. Мне больно. Мне хорошо. Мне страшно.

   Я падаю на пол. Меня рвет.

   Три мои "я" объединяются, — и я понимаю лишь одно: я убил Дэнни и мне было хорошо. И простить себя за это я не смогу никогда.

***

   Через несколько дней я пришел в сознание. Отключение сознания — хороший защитный механизм.

   Еще через пару дней я перестал думать о самоубийстве. Успокоительные уколы, капельницы. Плохо помню. Какие‑то звонки, люди.

   Потом я начал разговаривать. Мне постоянно задавали вопросы — "как тебя зовут?", "год рождения?", "где живешь? Можешь назвать точный адрес?". Я тогда не понимал, к чему все это, а потом дошло — врачи проверяли, работает ли у меня мозг и рассудок.

   Через время я почти поправился и начал узнавать людей.

   Это было кстати, — нужно было опознать Дэнни.

   Я видел, как этот урод его зарезал. Еще я понимал, что потом было вскрытие и экспертиза, где моего Дэнни резали опять. Они там все ему внутри развалили, сволочи, потом в беспорядке накидали назад, я знаю, как происходит процесс вскрытия.

   Его накрыли простыней, когда я подтвердил, что это он. Дэнни лежал на металлическом столе в холодном морге. Мне показалось, что ему неприятно так лежать и что он простудится.

   Потом я долго курил во дворе, ни о чем не думая.

   Потом неожиданно расплакался.

   Я живу, а он — нет. Я ненавижу себя за это. Он в холодной земле, и я в этом виноват. Именно я его убил. Это моя высшая мера наказания. Мое пожизенное заключение.

   Я знаю, они после смерти становятся ангелами на небе.

   Если это не так, я нахер там все разнесу.

***

   — Слушаю.

   — Я пробил твоего "Билли".

   В голове словно застрял раскаленный гвоздь. Он почему‑то хочет выбраться наружу через правый висок. Ночью я уснул перед телевизором на диване в неудобной позе. Утром меня разбудил звонок. Днем и вечером меня ожидает мигрень. Хорошо бы пробраться в башку к тому парню и оставить мигрень ему. Пусть порадуется.

   — И что мой Билли? — с трудом поднимаюсь на ноги.

   — Джеральд Фицжеральд Фокс твой Билли. Да ничего особенного. Никаких фактов из биографии, связывающих его со взрывом.

   — Фото, Хоббс.

   — Уже отправил. Я сам пытался — глухо.

   — Спасибо. Погляжу.

   — Кельвин, поторопись. У нас очень мало времени.

   — Если бы каждый раз, когда я это слышу, мне давали по доллару…

   — …то ты бы сколотил состояние, бездарь. Давай, до связи.

   — Пока.

   Дружеские подколы. Как мило. Но Хоббс прав — времени и правда оставалось очень мало.

   Когда я был моложе, мне помогала сосредоточиться музыка. Но музыку нет смысла слушать тихо, а слушать громко я уже не могу, — наверное, постарел. И соседи не обрадуются джазу, во всю прыть несущемуся по тонким стенам современных домов.

   Надо было смотреть фотографии.

   Я открыл присланный Хоббсом архив, отправил фотографии на распечатку. Пока это сочетание нулей и единиц, любезно превращенных компьютером в картинку, — не годится.

   Первая. Улыбающийся мальчишка в вязаном джемпере и галстуке. Счастье, немного разбавленное скукой от того, что приходится сидеть и позировать, нежелание выглядеть глупо на фото, стремление скорее покончить с этим и уйти. Безмятежное, безоблачное сознание. Все это в серых тонах мертвой энергетики, питающейся моим пси.

   Я потерплю.

   Вторая фотография. Сосредоточенный вид, футбольная форма с надписью через грудь "Билли Бой", — тем, кто придумывает названия для детских команд надо, по–моему, лечиться. Зато понятно, почему контакт называл его "Билли". Внутри мальчика на фото слились лихорадочная оценка ситуации, желание забить гол, азарт, толика стеснения и подражание жестам любимого форварда, — все это немного нарочитое. Скорее всего, успел заметить, что его снимают.

   И снова ничего, кроме мертвой серости.

   — Давай, Джеральд Фицжеральд, помоги мне, — прошептал я.

   Я взял третью фотографию, и меня словно пронзило тонкой иглой. Здесь все казалось нормальным, — мальчик на фоне фонтана в центре города, там все фотографируются, — но вместо спокойной энергии воды его окутывала тень. Эта тень касалась его тонкими длинными пальцами, поглаживала по затылку и готовилась убивать. Мои губы невольно расползлись в злобной ухмылке предвкушающего удовольствие маньяка.

   Билли, я тебя нашел.

   Билли, Билли–бой, теперь ты мой. Я залпом выпью твои последние минуты.

   А пока живи, ты должен успеть пожить. Это мой тебе подарок.

   И в никуда. Небольшое разочарование и снова спокойствие. Пусть не я, пусть не так, пусть не качеством, а количеством. Но удивителен, Билли–бой. Было интересно наблюдать, как ты забрал с собой остальных.

   С трудом отложив эту фотографию, я зажмурился.

   Минуту просто смотрел в потолок, — но следовало вернуться к работе.

   Следующая. Паренек уже был мертв, когда ее сделали. Он ходил, он дышал, он даже пытался играть и учиться, но все, кто хорошо знал его, могли заметить — Джеральд стал каким‑то другим. Тень почти сожрала его, до смерти физической оболочки и освобождения души от обреченного тела оставались считанные дни. Он был энергетически уничтожен.

   Когда я прорвался через обреченность и тупую боль, которые излучала фотография, моя рука сама по себе скользнула по фотографии. Зажмурившись, я прогнал образ и ушел от контакта. И снова вернулся к картинке.

   Мальчик смотрел на меня, грустно улыбаясь. У меня защемило сердце.

   А вот неподалеку за ним, маленьким трупом, глядящим в камеру, стоял красный ховер Х12. Как раз под моим указательным пальцем.

   Я с шумом выдохнул.

   — Спасибо, — я закрыл глаза. — Мы нашли его, Джерри. Мы нашли его.

   Собираясь с мыслями, я выбрался на балкон и закурил. Сейчас начнется самое сложное, — работа по четкому следу ховера. Я не мог оставаться в комнате, — я чувствовал, как мне в спину смотрят глаза Джерри и Дэнни. Дэнни дрожал и кашлял — ему было холодно и он простудился, — Джерри просто всхлипывал. За ними безмолвной стеной стояли еще несколько мальчиков, их присутствие в комнате я ощущал всем телом и слышал все это как наяву. И не решался обернуться и посмотреть. Я знал, что если увижу этих серых детей с пустыми глазницами и тонкими длинными пальцами, изъеденными тенью, то выброшусь с балкона. Реальность рассыпалась, рвалась на куски, и я на секунду подумал, что не бросил контакт и включился. Но я знал — это не так.

   — Зачем ты взорвал автобус, сволочь? — вслух подумал я. — Как тебе…

   И тут меня осенило. Он никогда не взрывал этот автобус.

   Просто так совпало. Оттуда все его противоречивые эмоции, оттуда кардинально другие оценки Хоббса. И кроме мальчиков там были и девочки, — просто подонку хотелось, чтобы это были мальчики. И многое другое, — все встало на свои места, но я уже слишком далеко зашел.

   И распутывать оба дела сразу уже не оставалось ни времени, ни сил.

   Я ворвался в комнату прямо с сигаретой.

   Остановился, словно натолкнувшись на стену.

   Медленно повернул голову.

   Они стояли в два ряда, глядя на меня пустыми глазницами, освещенные только холодным светом монитора. Просто стояли и молчали, лишь Дэнни дрожал и кашлял, а Джерри всхлипывал. Они молчали, но им было страшно, больно и обидно.

   — Дэнни…

   Все шесть серых мальчишек приставили к безгубым ртам длинные тонкие пальцы.

   Мы нашли его и я его уничтожу, — пообещал я им, чувствуя, как они высасывают мое пси. Пускай, если это позволит им продержаться еще немного, пускай. Пускай. А я уничтожу его.

   Они синхронно склонили головы набок, словно приглядываясь ко мне.

   Затем синхронно кивнули.

   Я зажмурился и затянулся.

   А когда открыл глаза, в комнате никого не было.

***

   Дело Хоббса было куда важнее. Мой "клиент" убил шесть детей, — точнее даже, пять, — а террористы–аматоры Хоббса уничтожили играючи сорок два просто так, из каких‑то фанатичных побуждений. И завтра в полвосьмого вечера они будут убивать снова. Урод на красном ховере никуда не денется, он будет искать нового мальчика, чтобы убить его лично. Им можно заняться после террористов.

   Я понимал это, но все равно отправил Хоббсу сообщение, что выхожу из дела и у меня ничего не получается.

   Потом меня замучила совесть, и я, словно пьяный слон в посудную лавку, ворвался на след, работая впопыхах и неаккуратно. Эти четверо явно несколько раз проснулись этой ночью от кошмаров. Я же несколько раз чуть не включился, уходя с контакта за считанные мгновения до непоправимого. Но в конце все‑таки сделал ошибку и отключился на секунду.

   Этого хватило, чтобы меня переполнила фанатичная, яростная решимость идти до конца. И это оказалось весьма кстати, — я уже умирал, цепляясь остатками истощенного до предела пси за реальность.

   Теперь все стало просто.

   Теперь или он или я. Или вместе. Но сегодня же.

   А Хоббс со своим шоу и популярностью пусть идет нахер.

   Впрочем, меня хватило на то, чтобы отправить ему адрес, где случится завтрашний взрыв. Больше я ничего не рассмотрел, но этого должно хватить. Потом я отключил телефон и взял со стола фотографию с Х12.

   Внутри меня пело ликование.

   У меня была цель и я обязан был достичь ее любой ценой.

***

   В комнаты на седьмом этаже здания на Третьей Авеню тускло забирается рассвет. В коридоре — лампы.

   Я вежливо стучусь.

   Мне никто не отвечает, но я стою на следе и знаю, — меня прекрасно слышали.

   — Надо поговорить, Доу, — сиплым, незнакомым мне голосом говорю я.

   Истощенное почти до нуля пси бьет из меня ключом и подсказывает нужные слова.

   Облегчение, злость.

   — Да какого?.. слушай, ты…

   Когда дверь открылась, я впечтываю его ногой в грудь со всей силы.

   Затем бью по нему еще раз. И еще.

   Растерянность. Боль. Непонимание.

   Я аккуратно закрываю дверь и защелкиваю оба замка. Достаю пистолет.

   — Я от Билли–боя, Доу.

   Страх. Сладкий страх.

   — Он плачет, Доу.

   — Я… я не виноват…

   — Знаю, — соглашаюсь. — Ты не виноват. А Дэнни помнишь? А, ну ты даже имени не знаешь. Ему холодно и он простудился.

   — Кто ты… такой?

   — Они пришли ко мне, Доу, — я закуриваю и сажусь на кровать. — Они такие серенькие, в них никогда не узнать прежних мальчиков. Этот, Коди, кажется, да, непонятно, во что ты его… куда? Не дергайся. Ты меня боишься? Правильно. Потерпи, я сейчас докурю и… послушай, никогда бы по тебе не сказал, что ты убиваешь детей.

   Отчаяние и попытка найти выход. И страх, страх в каждом ударе сердца. На секунду вхожу в контакт ближе, смотрю на себя его глазами. У меня небритое осунувшееся лицо, в глазах безумный блеск.

   — Доу, — слышу я свой голос его ушами. — А ведь я тебя не отдам фараонам. Я сам тебя убью. И так, что мне самому станет страшно.

   Я коротко смеюсь, закрываю глаза.

   И, грубо, насильно ворвавшись в его сознание, отключаюсь.

   Я не умею и не смогу убивать так, чтобы самому стало страшно.

   А он — умеет и может.

   Сейчас это мне пригодится.

***

   — Да.

   — Кельвин, мать твою разэдак, что ты творишь? Что с тобой?

   — А что со мной?

   — Почему телефон отключен? Что случилось?

   — Хоббс, все нормально.

   — Нет. Я слышу, что ненормально. Мы уже на месте, с копами и телевизионщиками, ты где?

   — Адрес точный.

   — Что?..

   — Адрес точный. В полвосьмого, верно? Через сорок минут. Я на Третьей Авеню, это недалеко.

   — Да, но…

   — Встретимся чуть раньше. Кофе выпьем.

   — Ты что, включался? Что с тобой, Кельвин?

   — Нет, ни разу. Все нормально, поверь.

   Отбиваю вызов и выбрасываю телефон в окно. Мысль о том, что он может упасть кому‑то на голову, вызывает приятный импульс сладострастия.

   Поправляю галстук, приглаживаю волосы. Надеваю шляпу.

   Я иду по городу к Хоббсу, сверху донизу покрытый кровью. Люди в ужасе разбегаются, — остановить меня героев не находится. Будет тебе шоу, Хоббс. Будет тебе представление. Рейтинг на телевидении взлетит до небес.

   Я истерически хохочу. В голове моей громко играет джаз.

   За мной в шеренгу по двое, взявшись за руки, понуро идут серые мальчики.

Штерн В. Продавцы саттвы

  12.10, 11:31

  До вокзала Хуа Лам Пхонг оставалось несколько минут. Обшарпанный вагон забит людьми в марлевых масках — несчастные надеются, что пандемия их пощадит. Как бы самому не подцепить заразу! Если бы не чертов фанатик, взорвавший себя (а попутно еще пару тысяч человек) портативным ядерным зарядом в Суварнабхуми на той неделе, не пришлось бы толкаться в этом допотопном вагоне. Старая железная дорога — кто бы мог подумать!

  Сквозь грязное стекло уже пробивались огни города. Я не раз слышал поговорку: "Бангкок никогда не меняется". Но это не совсем так. Очертания Хрустального Бангкока, причудливым соцветием, футуристической конструкцией из стекла и металла застывшего на расстоянии четырехсот метров над землей, действительно, не менялись — один–два новых шпиля, для которых удалось выкроить место на платформах, не в счет. Ведь число лепестков Лотоса всегда остается неизменным.

  Зато Старый Бангкок, словно раковая опухоль, стремительно разрастался в ширину, захватывая побережье Сиамского залива, словно жуткими метастазами, своими ульями–многогранниками… И, пресытившись совершенством Хрустального Бангкока, его строгой, продуманной красотой и изысканной игрой света на гранях Лотоса, туристы рано ли поздно сходили в эти круги Нараки — царство старых неоновых реклам, едкого сернистого смога и ядовитого дождя.

  Здесь развернулся самый большой рынок на территории Новой Азии, где продавалось все, что угодно: от дешевых копий самых последних имплантов и легальных наркотиков до оружия или рабов любого пола, какой только придет тебе в голову, хочешь — на ночь, хочешь — на все 14 дней предоставленного Корпорацией отпуска. Главное, не забыть уточнить, какое количество металла и пластика на массу тела ты считаешь приемлемым. А то дождешься — впарят механическую игрушку, у которой от человека разве что фаланга мизинца!

  А еще тут жила она. Женщина, которая перевернула мою жизнь. А затем ушла — чтобы через два года написать мне: "Приезжай в наш отель, срочно".

  Резкий толчок выдернул меня из воспоминаний — поезд прибыл на вокзал. Я запахнул плащ, надел респиратор и вышел навстречу тропическому дождю.

***

— Вы писатель?

  Томаш вздрогнул и аккуратно закрыл старомодный блокнот в потертом кожаном переплете. Каждый раз, возвращаясь в Варшаву, он привозил десяток таких, исписанных мелким, убористым почерком. Натуральную кожу можно было достать разве что в Азии. В Старой Европе за это полагался сумасшедший штраф — но это был его собственный маленький бунт против корпоративной этики.

— Вроде того.

  Собеседник кивнул, удовлетворившись этим ответом. На нем было традиционное одеяние нео–буддиста, а гладкую оливковую кожу его головы покрывала янт — татуировка, в линии которой органично вплетались разъемы и металлические нити.

— Мастер Лаа ждет Вас, — он поклонился, отодвигая ширму и пропуская Томаша.

  После крошечного, бедно обставленного помещения, окуренного благовониями, кабинет в традиционном европейском стиле прошлого века смотрелся по меньшей мере странно. Широкий письменный стол (настоящее дерево или качественная подделка?), глубокие кресла, портрет Алана Тьюринга на стене. И стеллажи с книгами…

— Моя скромная коллекция. Некоторые, подозреваю, сохранились в единственном экземпляре.

  Томаш не сразу смог отвести взгляд от корешков книг и посмотреть на мужчину, сидевшего за тяжелым столом. На вид тому было около пятидесяти: невысокий азиат в строгом и старомодном — под стать его кабинету — костюме, чертами лица напоминающий скорее потомка японских эмигрантов, чем аборигена.

— Господин Навроцки?

  Его английский был совершенным.

— Можно просто Томаш.

— Могу я поинтересоваться, как вы узнали о нас?

— Увидел проспект в каком‑то из баров…

— Понимаю, — мужчина кивнул и указал на свободное кресло. Кресло было кожаным….

— Пытаетесь что‑то забыть? Или кого‑то? — Спросил мастер Лаа.

  Томаш задумался, вновь пробежался взглядом по комнате. Забавно, почему‑то он ожидал увидеть здесь лабораторию, мигающую мониторами и забитую аппаратурой, центром которой будет стационарная имплантационная капсула. Но уж точно не кабинет психотерапевта из середины двадцатого! И еще, в этой комнате было что‑то неуловимо знакомое. В комнате — и в человеке… И оттого ему было не по себе.

— Да нет, скорее, ищу… В том проспекте было сказано, что ваша компания помогает обрести себя.

  Его собеседник улыбнулся.

— В каком‑то смысле… Смотрите, — голос мастера Лаа сделался мягче, сильнее, и Томашу подумалось, что именно так читают мантры в старых храмах. — С каждым годом мир все больше заполняется информацией. Рекламные слоганы, Сети, TV! Человек никогда не остается в одиночестве. Сны и те транслируются — дети понятия не имеют, что значит видеть кошмары. Мы настолько привыкли к "белому" шуму, что не помним, что бывает как‑то иначе. И если наступит полная тишина, люди попросту станут сходить с ума…

  Он задумался на мгновение и вновь заговорил: — Наш разум буквально забит лозунгами и идеями, которые подкидывают нам пресс–центры корпораций и ведущие всевозможных реалити–шоу. Человека с самого детства учат слышать других, а не себя. Да и откуда в этом гаме взяться собственному голосу?

  Он замолчал, снова открыто улыбнулся. Сказано было и правда убедительно.

— Чаще всего в этот кабинет приходят те, кто хочет просто забыться, выкинуть из головы неудачный роман или позор увольнения. Но иногда встречаются и другие — те, кто готов взглянуть на реальность без фильтров. — Он перевел дыхание. — И тогда мы убираем этот шум…

— Каким образом? — Выдохнул Томаш.

— Небольшие, я бы даже сказал, простейшие манипуляции с сознанием и памятью. Не буду вдаваться в технические подробности, все равно для непрофессионала они будут набором терминов… Проще говоря, мы убираем из вашего сознания всю чужеродную информацию.

— А как же сумасшествие? Вы сами говорили…

— Разумеется, мы избегаем жесткого воздействия на разум. Это серия процедур, каждая из которых призвана очищать сознание от "шума" слой за слоем. Вы научитесь распознавать любое влияние извне, а затем отделять его от своей личности. А не растворяться в нем, как другие. Понимаете?

— Честно говоря, не очень, — признался Томаш. Ощущение смутного беспокойства не проходило. — Знаете… Наверное, я ошибся, придя к вам, — он поднялся.

— Но вы все‑таки пришли…

— Я никогда никому не позволял ковыряться в своих мозгах!

— В ваших мозгах ковыряются ежедневно, а вы не обращаете на это никакого внимания! Потому что вы сами — всего лишь обертон этого шума, часть современного дискурса. Вы не сможете отделить свои собственные мысли от прочей грязи, пока не выйдите вовне. Мы предлагаем вам всего лишь пустоту. Платить за пустоту смешно, скажите вы? Но ведь именно в пустоте рождается новое! Как писатель, вы должны это понимать…

  Томаш медленно сел на место.

— Как это происходит?

— Абсолютно безболезненно, — мягко ответил ему мастер Лаа. — Вы просто заснете на несколько минут. И ваше сознание окажется в состоянии абсолютной чистоты, Саттвы, как называют его буддисты. Вы сможете слышать себя. Ни одной чужой идеи, только ваши собственные. Голос вашего вдохновения! Возможно, это состояние станет доступно не сразу, иногда требуется время, чтобы идеи проявились в сознании, поднялись с более глубоких уровней. Но рано или поздно это случится. В каждом из нас есть та пустота, которую никто не может заполнить. Ваше уникальное "я", истинная сущность…

  За окном что‑то кричали по–китайски. Дождь прекратился также внезапно, как и начался. Томаш вытер пот со лба, зачем‑то взглянул на старинные наручные часы — еще одна деталь его продуманного до мелочей образа…

— Хорошо, — он сглотнул, — хорошо, черт возьми, я согласен!

— Прекрасно, Хонг подготовит вас.

  Мастер Лаа поднялся, и в то же мгновение часть стены отошла в сторону. И за ней, действительно, была и сияющая чистотой лаборатория, и то самое жуткое имплантационное ложе, ощетинившееся десятками металлических отростков, проводов и игл…

  12.10, 13:45

  …Сгорбленный седой китаец заполнял какие‑то бланки, и его искусственная рука поскрипывала при каждом движении. За моей спиной хлопнула дверь, зазвенели "поющие ветра", но он даже не поднял головы. Стянув защитный плащ и сняв респиратор, я облокотился на стойку и включил старенький переводчик. Он кошмарно искажал голос, но произношение было сносное: "Добрый день. Для меня должны были оставить ключи от номера "312".

  Китаец бросил на меня быстрый взгляд, буркнул что‑то и вновь уткнулся в свои чертовы бумажки.

  "Вы ошибаетесь", — с задержкой проскрипел переводчик. "Что?!" — Мне показалось, что я ослышался. Да что это значит, мать вашу?

  Два года назад мы провели две безумных недели в крошечном номере частного отеля, в самом сердце старого китайского квартала…

  "Послушайте, мне нужен ключ от триста двенадцатого. Меня должны были ждать. Но если он все еще свободен, я готов снять его", — как можно медленнее произнес я, надеюсь, что механическое старье переводит мои слова верно. "Я уже сказал вам, вы ошибаетесь. Это невозможно. Я не могу сдать вам этот номер", — китаец на мгновение поднял глаза и тут же отвернулся.

— Ни черта не понимаю… Он что, кем‑то занят?

  Китаец продолжал писать, не обращая на меня никакого внимания. Я понял, что выяснять что‑то сейчас бессмысленно — скорее всего, старик что‑то скрывал. Обычная уловка — сделать вид, что он не понимает твоих слов. Ничего, разберусь с ним позже.

  "Хорошо, тогда просто любой свободный номер", — я положил на стойку несколько помятых бумажек. К счастью, карты здесь были не в ходу — за это мы с ней и ценили китайский квартал Бангкока. Никому и в голову не приходило спросить твое имя…

  Китаец сразу оживился, по его лицу скользнула быстрая лисья ухмылка. "Номер "205", господин. По лестнице и налево", — он протянул мне карту–ключ от номера.

  Двести пятый был почти таким же, как и тот — драконы, вечно взмывающие в одни и те же рубиновые небеса, вазы с отколотыми краями, потертые ширмы и лампы–фонарики, а в центре — огромная, рассчитанная, вероятно, на любителей групповухи, продавленная кровать.

  Я подошел к окну, выходившему во внутренний двор — его противоположная стена терялась за плотной стеной дождя… Мне нужно было сосредоточиться. Собрать воедино все факты, что у меня были. Ее сообщение пришло по каналу, код к которому знали только мы — я не отключил его лишь потому, что верил — когда‑нибудь она свяжется со мной. Неделю назад она написала мне, пара дней ушла на оформление документов, затем — перелет в Лаос, поиск билетов, железная дорога… Если бы не взрыв в аэропорту, я был бы здесь вовремя! И все‑таки я добрался… И, как бы глупо это ни звучало, не могу получить ключ от номера, где мы должны были встретиться еще позавчера!

  Пытался ли узкоглазый лис что‑то скрыть, прикинувшись идиотом — или старенький переводчик окончательно рехнулся? Я мог бы потребовать показать мне записи — но в этом отеле никогда не регистрируют жильцов. Впрочем, все, что мне нужно — выйти из комнаты и подняться на третий этаж… И все‑таки я почему‑то медлил. А за окном шелестел бесконечный дождь.

  ***

  За окнами кабинета шелестел бесконечный дождь. Он вновь вдыхал непривычные запахи дерева и кожи, благовоний, табака — и еще ни с чем несравнимый запах старинных книжных переплетов.

— Я ничего не слышу.

— Так и должно быть, — улыбнулся ему Лаа.

— Нет, вы не поняли, я слышу только эту вашу пустоту! Но за ней ничего нет! Никакого моего голоса, никакого истинного "я", о котором вы мне тут плели!

— Я предупреждал вас, что это может случиться не сразу. Кроме того, требуются и ваши собственные усилия. Вы делали что‑то из того, что я перечислил?

— Да, — уже спокойнее ответил Томаш. — Я пытался писать. Снял номер в каком‑то отеле, тут, неподалеку, и все дни напролет бродил по Чайнатауну, останавливался в самых злачных барах и пил, пил… И знаете, та тишина все время была со мной, вот тут, — он коснулся ладонью лба, — но кроме нее там ничего не было.

— Вам надо отвлечься. Попробуйте ощутить биоритм города, услышать биение его сердца за рекламными объявлениями и грохотом подземки, увидеть, что скрывается за неоновыми огнями его реклам и сумасшествием красок. Слова сами придут к вам, когда вы научитесь смотреть, не задерживая взгляд. Смотреть сквозь…

— Сердце города… Наверное, вы правы, — задумчиво произнес Томаш. — Но каким образом научиться "смотреть сквозь"? Я не понимаю…

  Мастер Лаа смотрел на него так долго, что Томаш уже отчаялся получить ответ.

— Я вижу, вы цените все настоящее. Натуральное, — наконец улыбнулся тот.

— С чего вы это взяли?

— На вас льняной костюм, часы с кожаной вставкой, которые вы так старательно прячете… Могу поспорить, что у вас нет ни единого импланта, даже из "базового комплекта"… Мне продолжать?

  Томаш покачал головой.

— Я могу порекомендовать вам рестораны, где подают натуральные морепродукты. Никакой клонированной дряни. Мы ведь все‑таки в Таиланде, — он рассмеялся. — Пройдитесь по барам, где предлагают настоящий алкоголь. Выдержанный виски, только представьте! Нельзя очистить мозг, продолжая пичкать свой организм химией! Все в нас неразрывно связано. Побольше безмятежности! Побольше простой детской радости, в конце концов…

  Лаа порылся в одном из ящиков своего стола и протянул Томашу проспект. "Эксклюзивно–натуральная кухня Бангкока", — прочел тот и машинально сунул рекламку в карман.

— Хорошо, я попытаюсь… Надеюсь, вы знаете, что говорите.

— Разумеется, — кивнул мастер Лаа, — тем более, в следующий раз вам будет проще. Хонг, проводи, пожалуйста, господина Навроцки на процедуру!

  Уже в имплантационной капсуле, соединенный десятками проводков с мониторами и готовый окунуться в первозданную чистоту, Томаш прошептал — то ли Хонгу, выполняющему последние проверки, то ли самому себе:

— Как я могу найти что‑то там, где ничего нет? Там же совсем ничего не было…

  13.10, 03:21

  Ничего не было! Бог мой, там ничего не было! Ни–че–го! Я пил то ли в третьем, то ли в четвертом баре — я давно уже сбился со счета… Ведьмино пойло, химическая смесь, у которой даже названия не было — лишь пометка "для людей с модификацией печени". Я был согласен на всё, только бы позабыть, как бился о стену, словно мальчишка, выплевывая проклятия. Там должна была быть дверь триста двенадцатого! Я прекрасно помнил ее — я помнил каждую чертову трещинку на ее поверхности! Но вместо нее была сплошная стена. "309" номер, затем поворот коридора — и пожарный выход…

  Этого не может быть! Наверняка кто‑то играет против меня. Но кому это на руку? Я отошел от дел — теперь только пропавшие собачки и неверные мужья. Значит, кто‑то из прошлого? Скольким я перешел дорогу, выполняя свою работу? И почему она? Зачем ее втянули во все это? Кто мог знать о нас с ней?

  Так или иначе, теперь мой ход. Нужно найти хоть одну зацепку. Ах да, китаец! Он не понравился мне с самого начала… Надо было еще тогда вырвать из него правду о комнате… Не важно! Я все равно получу эти сведения — даже если придется вспомнить старые методы…

  Я накинул плащ и вышел под дождь. Меня шатало — наверное, стоило бы сначала проспаться. Плевать! Я должен был узнать правду! Отель был всего в паре кварталов, но путь к нему дался непросто: ноги не слушались, я скользил по грязи и меня мутило от дрянного алкоголя, флуоресцентных огней, от музыки и смеха, рвущихся из дверей дешевых притонов. Ко мне тянулись, пытаясь схватить за плащ, худые, покрытые какими‑то язвами и дешевым металлом вместо биопластика руки десятка шлюх — женщин, детей, подростков… Если Ад существует, то, похоже, я уже умер… Или это сама Бездна вырывается из‑под земли?

  Добравшись до отеля, я не стал тратить время на лишние разговоры. Китаец не спал, несмотря на поздний час — очередной торчок, сидящий на стимуляторах, чтобы не нанимать сменных работников? Впрочем, какая разница! Он даже не сопротивлялся — лишь пытался закрыть руками голову.

  Итак, номера "312" в гостинице не было. Здесь никогда не останавливалась женщина, похожая на неё. Да, он прекрасно помнит меня, но два года назад со мной не было никакой дамы… Одни и те же ответы на одни и те же вопросы. Я понимал, что китаец не лгал, по крайней мере, частично — на всех этажах его отеля было по десять номеров.

  Но ведь мы были здесь с ней! Это не могло быть сном или игрой моего воображения!

  Я пришел в себя внезапно — будто очнулся от жуткого сна. К счастью, я не успел убить старика. Отшатнувшись от бесчувственного китайца, я выбежал из отеля. Руки были липкими от крови, меня тошнило, и вся тяжесть проклятого города, казалось, легла на мои плечи… Где же она? Как мне её найти? Это невыносимо!

  ***

— Это невыносимо! Я перепробовал всё, что только можно — самые роскошные рестораны Хрустального Бангкока, где подают эту вашу так называемую "натуральную" пищу — и привокзальный фастфуд (полностью синтетический, зато абсолютно "аутентичный"!), "чистых" женщин из частных ночных клубов, куда пускают лишь по рекомендации — и "модифицированных" шлюх с бархатной искусственной кожей. Только что в портовый город за этим не спускался, но, простите, я же себе не враг…

  Мастер Лаа внимательно смотрел на Томаша, периодически внося какие‑то пометки в его электронную карту.

— Ваши советы никуда не годятся! Пульс города, биение сердца! К черту! Хватит с меня этих сказок о пустоте! — Томаш вскочил и зашагал по небольшому кабинету. — Раньше каждая написанная мною страница была битвой, мучительными родами… а теперь и это мне недоступно. Только эта тишина в голове…

— Прошу вас, успокойтесь, — голос мастера Лаа звучал мягко, почти вкрадчиво, — вы считаете, что вы в тупике, но на самом деле вы стоите на пороге. "Путь, который можно пройти, не есть настоящий Путь", — улыбнулся он. — Не будьте так настойчивы в своем желании постичь себя — вы только отдаляете этим…

— К черту эту чушь, — прервал его Томаш. — Вы думаете, одна цитата из Дао дэ цзин — и я снова лягу в вашу чертову капсулу, чтобы окунуться в эту кошмарную, невыносимую, нечеловеческую пустоту — а после в очередной раз переведу на ваш счет кругленькую сумму?

— Я не держу вас. Быть здесь — ваше осознанное решение. Вы вольны уйти в любой момент, — невозмутимо ответил Лаа, — особенно если вы уверены, что это поможет вам писать. Вы ведь сами бросились изучать ночную жизнь Таиланда, стали искать на поверхности, пытаться смотреть сквозь очередные фильтры… А ведь я говорил вам про постижение сути города — а через нее и самого себя. Не важно, Бангкок или любое другое место, это не имеет, в сущности, никакого значения. Это всего лишь инструмент для погружения в себя — вы же спутали инструмент с целью…

  Томаш молчал, барабаня пальцами по столу.

— Может быть, есть какие‑то другие пути?

— Разумеется, — с готовностью ответил Лаа. — Я бы посоветовал вам еще одну–две процедуры. А в промежутке между ними вы можете побывать в одной из буддийских святынь. В городе тяжело сосредоточиться, возможно, в тишине, во время медитации, вы сможете найти Путь. Попробуйте съездить в Ангкор–Ват, недаром он веками вдохновляет людей!

  13.10, 16:50

  "Отправляйтесь в Ангкор–Ват — место, веками вдохновляющее людей…"

  Я наклонился и поднял обрывок какого‑то рекламного проспекта — разноцветные буквы проявлялись и исчезали на стереобумаге. Я стоял под бесконечным дождем, среди теней, бегущих куда‑то, сжимая в руке эту грязную рекламку — обрывок моего прошлого, мою последнюю, бессмысленную надежду…

  Уже несколько часов я метался по городу, пытаясь найти хоть какое‑то свидетельство ее существования. Станции метро, на которую я провожал ее в последний день, не было, вернее, ещё не было — ее должны были достроить только следующим летом. На месте дома, где она жила вместе со своим мужем, располагалась больница — в приемной меня заверили, что здание стоит уже лет пятнадцать… Разумеется, крошечного семейного ресторанчика, в который мы заходили по вечерам, тоже не было — обанкротился года три назад, сообщила мне хозяйка соседней прачечной. Я понимал, что сплю — это попросту не могло быть правдой. Ведь были и безумные ночи в "нашем" отеле, и дьявольски–острый Том Ям, от которого у нее текли слезы — и то невыносимое расставание на станции два года назад, когда мне пришлось отпустить ее… И верить, что она свяжется со мной снова. Вот какой была моя правда. А всё остальное — только жуткий, невыносимый сон, который рано или поздно должен закончиться.

  Ангкор–Ват мог быть моим ключом к пробуждению, паролем, который позволит вырваться из дурной бесконечности, из чертового колеса этой безумной сансары. Я впервые увидел ее на экскурсии в этом храме — и она стала для меня единственным спасением на этой сходящей с ума планете.

  До границы с Бирмой шел всё тот же древний поезд — кажется, такие ходили здесь еще в двадцатом веке. Потертые сиденья и заплеванные окна больше не раздражали, наоборот, знакомая обстановка успокаивала. Пока существуют такие поезда, мир будет прежним…

  Кроме меня в вагоне был один–единственный человек. Немного странно для такого популярного направления — Ангкор–Ват ежедневно собирал десятки тысяч паломников и туристов. В прошлый раз тут было не протолкнуться от всех этих потерянных, одиноких, разочарованных и ищущих — а по большей части просто стремящихся сделать пару кадров на фоне древней святыни.

  В Бирме я пересел на еще более допотопную рухлядь — автобус с бензиновым двигателем. Для меня оставалось загадкой, почему жители страны, которая умудрялась создавать компактные атомные заряды, вынуждены ездить на подобных архаизмах. Я был единственным пассажиром.

  Я ненадолго задремал, а когда проснулся от того, что автобус накренило на повороте, понял, что я не один — на соседнем кресле сидел какой‑то мужчина. Странно, что я не почувствовал его во сне — обычно я сплю очень чутко. Это тот же человек, что и в поезде. Впрочем, я не удивлен.

  "Вы что, преследуете меня?" — Я потянулся за револьвером. "Можно сказать и так", — немолодой, одетый в какое‑то тряпье мужчина повернулся ко мне и обескураживающее, открыто улыбнулся. Мои пальцы нащупали пустоту — пистолета во внутреннем кармане не было! "На кого вы работаете? Отвечайте, иначе я вышибу вам мозги!" — мне оставалось только блефовать. "В насилии нет смысла", — он продолжал улыбаться. "Есть", — прошипел я сквозь зубы, — "если это подстроили вы или те, на кого вы работаете!" "Нужно ли идти в храм, чтобы обрести истину? Твой храм внутри тебя. Ты, как всегда, ошибся дорогой…", — прервал меня мужчина. "Да кто ты, черт побери, такой! Что тебе от меня нужно!" — Заорал я. В это мгновение автобус дернулся и остановился. Водитель открыл двери. Я грубо оттолкнул мужчину и выскочил на дорогу, надеясь только на то, что тот не выстрелит мне в спину. Вначале я почувствовал запах гари. А уже потом увидел…

  Храма не было. На его месте зияла громадная воронка — несколько километров в диаметре. Вывороченные и расколотые куски песчаника частично превратились в стекло, а землю покрывал слой пепла…

  Я опустился на колени, закрыл руками лицо и глухо застонал. Конец мира наступил, бездна всё‑таки вырвалась на волю… Я наконец понял — я не терял ее. Её никогда и не было.

  На мое плечо легла рука. "Ее ведь не было?" — повторил я вслух. "Жизнь — это бесконечная боль", — ответил спокойный, бесчувственный голос. "Ты выдумал ее, чтобы не испытывать боли. Все это время ты лгал самому себе. Пришло время проснуться".

  "Кто ты?" — Спросил я, хотя это не имело уже никакого значения.

  "Мое имя Майтрея".

  Я поднял голову и посмотрел в его глаза. Оттуда на меня смотрела невыносимая пустота…

***

— Невыносимая пустота, — прошептал Томаш.

— Что вы сказали? — Откликнулся мастер Лаа.

— Не важно, — он закрыл лицо руками. Молчание затягивалось.

— Так вы последовали моему совету?

— Да, — усмехнулся Томаш, — последовал. — Я ездил в Ангкор–Ват, побывал еще у нескольких святынь… И знаете что? Я ни черта не почувствовал. Ни черта!

— И все‑таки что‑то в вас изменилось, — с сомнением произнес Лаа.

— Вы правы. Я кое‑что понял там… — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Поиски сути, чистый взгляд на мир — чушь собачья! Всё, что я искал — это вдохновение. Я ведь говорил, что я писатель? Вряд ли вы читали хоть одну мою книгу, но в Европе мое имя известно. Я пишу в классическом жанре XX века. Сейчас его название обзавелось десятками приставок, но суть осталась прежней — город, застывший под бесконечным дождем и потерянные души в его пустом чреве… Сделай хоть шаг в сторону, забрось своего героя из мрачного Нью–Йорка в солнечную Бразилию — пусть даже все остальные слагаемые — одиночество, падение, безнадёга — останутся прежними, и вашу книгу не купит ни одна Сеть! Читатель не ожидает от вас откровений, нуар в его понимании — не более чем набор расхожих клише. Поэтому я просто тасую сюжетные ходы — перестрелки и драки, погони по извилистым грязным улицам и выкуренная в одиночестве последняя сигарета. И люди жрут это! Жрут — и просят добавки! А я сажусь и пишу очередной бессмысленный роман о частном детективе, который в одиночку борется с преступностью… Меня давно тошнит от этого мертворождённого ублюдка. И от читателей, для которых я пишу это дерьмо! А больше всего — от самого себя!

  Томаш перевел дыхание. Мастер Лаа хотел сказать что‑то, но тот знаком остановил его.

— Когда я пришел к вам, я думал, что где‑то там, внутри, найдутся и другие сюжеты. Другие слова. Настоящие. Пусть не для массового читателя, а для какого‑то узкого круга… А потом я заглянул в пустоту, не испоганенную информационными потоками. Туда, где не существует никаких слов… И знаете, что я понял? — Он резко поднялся, глаза его лихорадочно горели. — Ни хрена во мне нет, мать вашу! За чужими сюжетами и бессмысленными клише, за плоскими героями и штампованными диалогами нет ничего! Я думал, что сумею обрести свое собственное звучание — а оказалось, что я немой. Я пишу вещи, похожие на тысячи других, не потому, что мой мозг забит чужой информацией. В нем попросту отсутствует что‑то свое! Никакого внутреннего храма нет и в помине… Я не могу найти вдохновение не потому, что оно покинуло меня — его никогда и не было. Все это время я лгал самому себе…

  Он устало опустился на кресло, закрыл лицо руками.

— Послушайте, Томаш, — не сразу заговорил мастер Лаа, — вы же не станете требовать, чтобы мы вернули вам деньги? Я с самого начала говорил вам, что мы продаем только пустоту — и ничего больше. Никто не виноват, что в вашей душе не нашлось никакой основы, краеугольного камня, который мог бы стать фундаментом…

  Томаш поднял голову. Глаза его были пусты.

— Вы правы, никто в этом не виноват, — сказал он чуть слышно. — Не волнуйтесь, я не стану ничего требовать. Свою часть договора вы выполнили. Но я хотел бы еще раз воспользоваться вашей капсулой…

  Лаа чуть заметно улыбнулся.

— Вы говорили, что чаще к вам приходят те, кому нужно что‑то забыть. Или забыться. Знаете… ведь в той пустоте не было даже намека на то, что я существую. Или на то, что в моем существовании есть какой‑то смысл. Я не знаю, как с этим жить. Я просто не сумею выдавить из себя ни слова, пока во мне живет та… безначальность, — шепотом закончил он. — А я всего лишь хочу писать! Пусть мой герой продолжает говорить штампами и убивать нехороших парней! Я просто хочу, чтобы мои слова звучали. И чтобы мир был прежним. Разве это так много?

— Хотите, чтобы мы стерли ваши воспоминания? — Тихо спросил Лаа.

  Лицо Томаша было совершенно белым, но голос звучал твердо:

— Да, черт побери, именно этого я и хочу!

  Когда он ложился в капсулу, ему вдруг подумалось, что он уже не раз делал этот выбор, а всё происходящее — знакомый и затасканный сюжет. Впрочем, через мгновение он уже ничего не помнил.

***

— Я посадил его на такси, — сказал Хонг, вернувшись. — Он не сразу смог назвать отель, в котором остановился.

— Хорошая работа, — устало поморщился Лаа и потер руками виски. "Когда же это закончится!"

— Послушайте, мастер, — осторожно начал Хонг, — может, стоит повременить с этой… продажей Саттвы? Эти бедняги никогда ничего не найдут…

— Разумеется, не найдут, — подтвердил Лаа, — а потом вернутся, чтобы забыть, что они пустышки.

— Который раз он приезжает? Третий? Четвертый? Вы не боитесь, что когда‑нибудь мы просто сожжем ему все мозги? Его воспоминания накладываются друг на друга, уже сейчас в них слишком много пустот и шума. И чем дальше, тем фрагментарнее они будут. Его мир разрушается, а он даже не догадывается…

— Пока он помнит, как пользоваться кредиткой, это не имеет значения, — отрезал Лаа. — Не стоит волноваться о нашем друге Томаше, в конце концов, он сам раз за разом выбирает незнание. У всего есть цена, Хонг — и у покоя тоже. Пойдем, — он поднялся и закрыл кабинет, — как насчет жареного риса у Тхаксина?

  12.10, 11:31

  До вокзала Хуа Лам Пхонг оставалось несколько минут.

  Примечания:

  Саттва — "чистота", в буквальном переводе "существование, реальность".

  Нарака — в древнеиндийской мифологии и в буддизме — ад или совокупность адов.

Fans. Осколки

  Вован (Владимир)

  Выхожу из подъезда, закуриваю. На оледеневших ступеньках блестят осколки разбитой бутылки. Они шуршат и хрустят под ногами и, кажется, проходятся наждачкой по моей душе. Ее, Лизы, нет дома.

  Сажусь в тачку неподалеку, поджидаю, как папарацци звезду, когда моя принцесса в белом пальто появится — чистая и чуждая этому городу. Глотаю немного водки прямо из горла — скучно же. У нас все от скуки пьют — а что еще делать? У полгорода работы никакой, правда, у меня все в шоколаде — недавно тачку прикупил, ни у кого в нашем городишке такой нет. Кабриолет. А потому что она такие любит! Скажете, что несерьезная вещь, — когда у нас с открытым верхом поездишь? — ну да мне по барабану, лишь бы в ее глазах принцем выглядеть.

  Лиза, моя звездочка, ты светишься изнутри, и этот свет делает меня светлее, чище, добрее. Твоя улыбка делает мой день. Вижу твое белое пальто — кто еще носит подобное в нашем грязном городишке — и на душе становится радостно и весело, без особой причины, как в детстве. Твой развевающийся белоснежный шарф словно машет мне в приветствии — и тебе привет, любовь моя.

  Ты горишь изнутри. Что за тайна есть у тебя? Что заставляет твою улыбку возникать на губах, когда ты ежедневно проходишь мимо помойки у подъезда? Твое ангельское личико — волосы золотистые, как и подобает ангелу, твои глаза — голубые, как и небо, откуда ты спустилась — со мной каждый день.

  Ты должна принадлежать только мне. Ты должна хотеть этого также, как и я. Мы созданы друг для друга. Ты просто меня не знаешь. А если узнаешь, то просто не захочешь никуда уходить!

  ***

  Эльза (Лиза)

  В сердце человека много осколков. Вот только чего? Какая призма преломляет свет его будней? И призма ли? Или мутный грязный булыжник затмевает свет и радость?

  Мой свет и моя радость — музыка. Твоя музыка. Музыка твоей души. Ну да, я фанатка.

  Музыка — самый безопасный наркотик? Да, это так, очень точно. Без тебя, без ежедневной подпитки тобой я жить не буду. Слушаю тебя каждое утро. И вечер. И день.

  Помнишь сказку о Герде и Кае, которому в сердце попал ледяной осколок и мальчик стал холодным и безразличным? Ты как Снежная королева, но наоборот. Осколок твоих солнечных лучей — теплый, бархатный, пульсирующий, живой — застрял в моем сердце.

  Я тебя люблю. И говорю тебе об этом каждый день. А ты даже не подозреваешь о моем существовании.

  А вы думали, что я дура и ничего не понимаю?

  Я умею различить реальность и воображение. Только нужна ли мне реальность без тебя? Нужна ли мне моя стылая жизнь без твоего голоса, твоего осколка у меня в сердце? Пусть твой лучик оживляет все вокруг, делает жизнь ярче, удивительней. Твоя музыка — моя музыка, мой наркотик. Мой выбор.

  Некоторые скажут, что я больна. Даже если это и так, то я не хочу выздоравливать. Я не могу жить без тебя и без горько–сладкого наркотика, который ты с такой любовью даришь мне. Кому‑то еще? Не хочу ничего знать: есть только ты и я. И не важно, что таких, как я, тысячи.

  Я жду встречи с тобой — своего звёздного часа. Ты просто меня еще не знаешь, иначе никуда не захочешь уйти. Пусть ты женат — ну и что: все нормальные мужчины женаты. Но и все нормальные мужчины имеют любовниц. Любовница имеет любовь. И она будет моей, я подожду.

  Сегодня одна моя мечта уже сбылась — я вижу тебя вживую. Я здесь, на твоем концерте. Как ты красив! И как безупречен твой голос!

  Ты рядом, но такой недоступный. Как описать свои ощущения? Я словно на другой планете, или в сказочном сне, откуда ты родом.

  Видели ли вы когда‑нибудь плачущих на концертах фанаток? Таких, как я: да, я сегодня реву весь вечер. От счастья. Моя душа кричит: я люблю тебя. Как слепа моя любовь! И как несчастна фанатская любовь. Но сладкое мучение выбрано мною лично.

  Ты поешь и проникаешь в сердце. А поешь ты про любовь — чистую, но земную. Глядишь своими лучистыми глазами со сцены прямо мне в душу. Твой взгляд как будто жадно ищет мой. Да, мой принц! Я отвечу! Ангельский голос заполняет меня всю, моя душа вибрирует с твоей. И как мне было уберечься от любви?

  Я читала, что звуковые волны, их энергия, сильно влияют на функционирование клеток организма, перестраивая их. Подстраивая под себя. Вот и я подстраиваюсь под тебя, вибрирую на волне твоих песен, твоей души. Мои поднятые вверх ладоши уже болят от постоянных аплодисментов — тебе, мой кумир.

  Я как стеклянный бокал. Видела фильм, где в замедленном режиме сфотографировали, как звуковые волны могут разбить бокал. Стоит только настроить генератор звуков на особую резонансную частоту — произойдет чудо: жесткость стекла окажется под сомнением. На неимоверной скорости бокал начнет менять форму: его ободок, если посмотреть сверху, начнет танцевать. Идеальный круг станет мягким: примет форму овала, затем вернется в исходное положение. Опять изогнется овалом — и вновь претворится прежним кругом. Снова и снова будет пульсировать, танцевать в такт звуку, словно бьющееся стеклянное сердце. Разрушительный танец стекла будет продолжаться, пока не разорвется под немыслимым внутренним давлением.

   Здесь, в этом зале, наши сердца танцуют в такт твоим песням. Мы вибрируем, как твердое стекло, наши души и тела сжимаются и расслабляются в унисон твоим нотам.

  Меня могу спросить — а не разорвется ли стекло? Не разобьется ли кристалл наших душ — моей души? Нет! Я стала лучше с твоими песнями — нежнее, добрее. Каждый день озарен твоим талантом, дающим свет. Ты, как солнце — далеко. Но лучи музыки столь сильны, что достигают даже сюда, в заснеженный холоднющий город, затем в этот зал или мою комнату, а после — в душу.

  Сегодня, как и всегда, на концерте аншлаг. А у тебя, моя звезда, по–другому и не бывает. Волны зрительской страсти поднимаются к куполу, сливаются в единый огненный поток, затем свиваются, перемешиваются с твоим талантом и вновь рухают вниз, на нас, твоих почитателей. Ухают вниз и наши сердца, а тела не могут стоять спокойно — мы танцуем, хлопаем, подпеваем и визжим от восторга. Я вижу тебя, ловлю каждое движение, каждую нотку голоса. В наших глазах восторг, в голове — нет, во всем теле — твой голос. Он ввинчивается в нас, заполняет все пустоты, все потаенные комнатки наших сердечек. Мне кажется, или ритм моего сердца подчиняется биению твоих песен — становится то быстрее, то медленнее? И оно точно научилось петь!

  Ты чувствуешь — проживаешь! — то, о чем поешь. Передаешь эмоции нам, кодируешь, ставишь волшебную печать: 'вы мое войско'. Ты и сам летишь на огненном хвосте дракона, рожденном нами и бушующем над толпой. Ты вдыхаешь пропитанный страстью воздух. Мы вместе — и ты, и твои поклонники — парим где‑то там, в иных сферах, вливаясь друг в друга, обмениваясь частичками нашей радужной энергии. Мы и даем, и получаем, настраиваемся на одну резонансную частоту. Пульсируем. Горим. Живем.

  Мы заворожены, ослеплены, заколдованы. Ты повелитель! Повелеваешь нашими эмоциями, и мы рады этому. Готовы платить за это, следовать за тобой, за струнами твоего голоса, зовущего…куда? Неважно! За тобой! К тебе!

  Кругом поднятые руки с мобильными телефонами — чтобы еще как минимум две недели после концерта пересматривать видео и отдаваться твоему голосу, вспоминать взгляд, как у гейши: вонзающий осколок любви прямо в середину сердца, насмерть.

  После концерта я договорилась взять у тебя интервью. Что мне это стоило? Пять лет изучения английского — ты же говоришь на нем! Еще три года работы журналисткой. Теперь у меня есть аккредитация, и — завидуйте — я буду разговаривать с тобой уже очень скоро. Не может этого быть, ох, я сама не верю, что это может случиться! Сердце–сердце, выдержи, не надломись, не покажи, что ты любишь. Будь выдержано и спокойно при виде его божественного лица.

  Под конец концерта я старательно повторяю все вопросы. Я счастлива! Все мои уже знают, что я сейчас пойду брать интервью и жутко завидуют! Я и сама себе завидую. Неужели сегодня моя мечта сбудется? Что еще я могу желать?

  Концерт закончен, а вместе с ним и сказка. Для всех, но только не для меня. Самая счастливая минута еще ожидает меня. Я прохожу за кулисы к заветной гримерной. Стою несколько минут у двери, не смея постучать. Собираюсь с духом — открывает он. Сам.

  Как ты улыбаешься, господи, какой обаятельный. Любимый, этого не может быть! Нет, это сон! Стоишь рядом, еще вчера недоступная мечта. Твои умные глаза смотрят в мои, ты говоришь, а я, словно в оцепенении, счастливо и бестолково улыбаюсь.

  Сегодня у тебя юбилей, и я купила огромный букет. Белые розы созданы для тебя — чистые и чуждые этому городу, как и ты. Дарю цветы и книгу о наших достопримечательностях на английском. Ты пролистал ее и остался доволен. Улыбаешься. А я будто вижу себя со стороны — стараюсь быть беспристрастной и ни одним словом, ни одним жестом не показать нежные осколки в моем поющем сердце. Слова путаются, подготовленные вопросы приходится зачитывать с листа, а нехватку слов дополнять жестами. Но ты прекрасно все понимаешь и очень благожелательно отвечаешь. А если не хочешь отвечать на какой‑то вопрос, то можешь выкрутиться так, что я забываю о своем вопросе, увлеченная потоком твоих слов и глубокими колодцами твоих глаз, в которые я падаю, падаю…

  Ты внимателен и вежлив, и мне кажется, что… Нет, я не буду путать сама себя, это не означает ничего, кроме внимательности и вежливости.

  Вот и все, подходит к концу наша встреча. И вот оно, чудо! Ты даришь мне букет роз. Цвета граната — цвета моего сердца. Вероятно, это цветы, подаренные тебе на концерте, не секрет, что ты их раздариваешь — такое огромное количество букетов ты просто не в состоянии перевезти в другой город, где тебя страстно ждут другие поклонники. Ничего страшного, что ты не возьмешь с собой все цветы: ты уедешь и заберешь букет наших сердец.

  Мой принц держал подаренные мне цветы в руках, вдыхал их запах. Собственноручно вручил. Разве можно было о таком мечтать? Я не расстанусь с розами никогда, высушу и буду вдыхать их сухой запах — запах сегодняшнего дня, отдаляющегося все больше и больше в прошлое. Горько–сладкий запах — как и ты, как и моя любовь.

  Возвращаюсь домой, в руках букет гранатовых роз. На стылых улицах стало совсем грустно. Этот день уже закончился — лучший и счастливейший в моей жизни! На глаза навернулись слезы. Счастья. И печали. Сладко–горькие воспоминания охватили меня, как волшебный кокон, который будет впредь оберегать меня.

  Ты до сих пор стоишь у меня перед глазами. Я закрываю их и вспоминаю твой взгляд. Такого чувства ни один автограф, ни одно фото не вызовет.

  Так хочется узнать, что ты обо мне думаешь. Да и думаешь ли вообще? Может, я слишком много хочу?

  После всего этого нечем заполнить в душе эмоциональную пустоту, как‑то всё выкричалось, выплеснулось. До сих пор не верится, что со мной произошло. Я вижу все другими глазами, как будто мой мир смешался с твоим. Чуть–чуть. Но этого хватит надолго. Нет, на всю жизнь.

  Пусть за окном будут серо–бурые краски, словно холстом реальности мыли полы, а после стирали ткань неимоверное количество раз. Пусть смрад смога будит меня по утрам: водители расталкивают заснувшие в морозном инее машины — те ревут и выпускают едкие газы, те поднимаются до моего окна и влезают в щелки рамы, добираются до моего носа. Тогда я проснусь и включу твою музыку.

   Пусть вечерами у подъезда пьяные мужики мерзкими голосами изрыгают мат и песни, оскверняя своим существованием само слово 'петь'. Тогда я послушаю тебя и засну.

  Пусть днем местное быдло, шатаясь, даже не попытается прервать поток мочи при моем приближении к зассанным стенам подворотни. Пусть — я всегда ношу плеер и могу отгородиться от нечистот жизни: в наушниках звучит твой голос. Он — покрывало на нечистоты, на боль и обиды моих будней — уносит на теплые мощеные улочки, в чистенькие пряничные домики. Мой принц, нужен ли ты мне? Да я просто сдохну здесь одна без тебя.

  Выключить музыку я могу. Навсегда. И осколок рассосется, мало–помалу. Но что останется в этой жизни? К чему я вернуть? К навязчивой рекламе и закадровому смеху по телевизору для тупого быдла? Грязи, вечному холоду по восемь месяцев в году, пьяным родителям, скуке и пустоте родного города? А я хочу жить. Хочу дышать. Только с тобой я верю, что жизнь прекрасна.

  Или возьмем Володю или Вована, как сам представляется. И внешне даже ничего, и накачан. Но кому нужна красота без наполнения, без разлетающихся живительных осколков? Журналы пестрят смазливыми подбородками мачо и якобы проникновенно сексуальными взглядами. Вот тот же Вован — ну и имечко — и одеваться в последнее время стал лучше, да и машина у него, как у звезды — кабриолет. Работает на автосервисе и вроде как угнанная тачка ему по дешевке досталась. Ха–ха, кабриолет, да в нашем‑то климате. Мне, понятное дело, кабриолет нравится, потому что мой принц такие любит. Но на наших вонючих и холодных просторах это бесполезный легкокрылый красавец: подвески отвалятсятся после месяца гонок по асфальту, положенному на бугры болот.

  Вован утверждает, что влюблен в меня. И, как говорит, даже пить стал меньше. Тоже мне — достижение. Как был быдлом, так им и останется. Букет тут притаранил. И смотрит щенячьими глазами — взяла. Поблагодарила и улыбнулась. А он меня сразу за зад ущипнул, да лизаться полез. Ну не понимает, что благодарность и вежливость не означают влюбленность. Да где ему?

  Вован живет без музыки в реальности серых дней. Летящие искры звуков не делают его лучше, да и ничто другое не способно преобразить его пустую оболочку. Он так и останется быдлом. Какой осколок в его душе? Пьет, ржет, как лязгающая форточка, имеет 'денежку', разводя лохов–интеллигентов. Романтическое быдло — вот он кто.

  Ну нет у нас мужиков нормальных. Нет! А если и есть пара–тройка, то все кобели еще те — на мужском безрыбье чувствуют себя королями. Баб красивых по улицам тьма ходит, мужиков же приличных нет: воняют немытыми неделю телами, тошнотворными носками и свежим перегаром, наложенным на старый. Пытаются все это добро заглушить смрадными ароматизаторами в машинах и сделанным в Китае французским парфюмом.

  Как пахнешь ты? Теперь, после сегодняшней встречи я знаю. Горько–сладко. Как и твой взгляд, как и твои песни, как и моя любовь в тебе.

  Кто это еще меня зовет? 'Лизка?' Что за уродское обращение, я всегда представляюсь Эльза. А, этот идиот опять здесь! Дурака вспомнишь… Не понимает нормальных слов? Сколько раз объясняла, чтобы не ходил за мной веревочкой, что не нравится мне. Очень вежливо объясняла, с улыбкой и спокойным голосом. Не хочет понять интеллигентное обращение? Ну, сейчас получит то, на что давно нарывался.

  ***

  Эльза плюс Вован равно…

  Ура, вот и она — дождался наконец. Кричу и машу ей из тачки: 'Лизка, слышь?'- она делает вид, что меня нет! Во как! Пью еще.

  Опа — у нее в руках огромный букет красных роз. Ну ни фига ж себе! Это кто такой подарил? Знаю, сколько подобный стоит — сам недавно покупал Лизе. Упаковка знакомая — точно, веник из того же пафосного салона. Так, и кто еще претендует на мою принцессу неземную? Глотаю из горла опять.

  Зову шутливо: 'Подь сюды, красавица!' А она мне в ответ знаете что? Знаете?! 'Отстань, быдло!' Вот что!

  Я — быдло? Я? Я боготворю ее, готов следы, как говорится, ее целовать. Быдло! О боже, как же больно! За что? 'Лизка! Ты чего?' А она мне: 'Пошел ты, надоел — сидишь тут каждый день, как долбанутый. Отвянь раз и навсегда!' Вот …овца! Сейчас красненькими цветочками подотру асфальтик. А не фиг! Пью еще. Не помогает — неужели сердце может действительно болеть так…реально?

  Я вырываю у нее букет — тот летит в грязно–серый снег, топчу огненные цветы ногами. Лиза вцепляется мне в волосы и царапает лицо. Чувствую боль раздираемой кожи — до крови, щека горит.

  Обида и боль в моем сердце обрушивают все запреты.

  Хватаю ее руку и выворачиваю ей за спину. Лизка падает на колени — тоненькие чулочки вдрызг рвутся на ледяных колдобинах. Орет. Обхожу ее и вижу заплаканное лицо напротив моей ширинки.

  Ревет. Да! Мне это нравится!

  Современная косметика почти не размазывается от слез — за них это делаю я: провожу рукой по лицу, смешивая слезы с тушью и помадой. Да, так‑то лучше. Плачешь? Давай–давай! В ответ: 'Быдло! Быдло, быдло, быдло!'

  Я тоже хочу плакать.

  Как ты могла? Я же так тебя люблю…любил. Люблю! Я хотел, чтобы мы были вместе — и сейчас это хочу, о боже! Я хотел быть с тобой, хотел, чтобы ты узнала меня ближе.

  Да! Именно так! Ты меня узнаешь!

— Вставай, хватит реветь! Давай в машину. — Я тяну ее за руку к сиденью.

— Отстань, козел!

  За козла, как говорится…Сейчас узнает, что будет!

— Сама знаешь, кто? Шлюха! А ну садись, я сказал! Хватит дуньку ломать!

— Уйди, урод! Отстань!

— Дрянь! Сука! Куда нафуфырилась? К кому в тепленькую постельку нырнуть готова? К какому мудиле собралась?

— Тебе какое дело? Ты вообще кто мне такой?

— Какое дело? Я тебе покажу, кто я такой. Сучка!

  Мы орем друг на друга, обзываем такими словами, после которых душа обязательно заболеет, а сердце разобьется.

  Мое сердце уже крошится. На тысячу кровавых кусочков.

  Уже звенит в отчаянии, хрустнуло и брызжет болью. Вот прямо сейчас.

  Я хватаю Эльзу–Лизу за пояс пальто, и она летит на заднее сидение. Падаю за руль — еще несколько глотков водки из горла — отъезжаю на пустырь, здесь недалеко. В нашем городишке все недалеко. Она хнычет позади меня, потом вцепляется мне в горло: прямо в глотку, раздирает кожу — искусственные ногти сродни ножам. Тупым. В голове взрывается боль. Я сам ору, как раненый бык. Останавливаю машину и пролезаю на заднее сиденье. Даю пару оплеух орущей сучке.

  И я ее любил? Когда это было? Как я мог так обмануть себя? Она совсем не такая, как я ее придумал. Я ничего о ней не знаю. Она всего лишь красивая оболочка. Но пустая! Разве эта расфуфыренная кукла может чувствовать, может любить? Нет! А на что годна кукла? Как и резиновая — только для одного. Ну и пусть получает то, что заслужила! Дрянь!

  Я чувствую, как разорванная кожа кровоточит и воротник белой рубашки — для нее, сучки, выбирал! — становится мокрым и заскорузлым. Шлюха! Бесчувственная и тупая! Ненавижу тебя! На! Получай! Обслужишь меня сейчас! Меня, а потом и моих друзей! И хватит ныть — ты ведь этого и хотела, не так ли? Для кого все эти локоны, влажно блестящие глазки, нежная улыбочка, узкие юбки и цокающие каблуки, вгоняющие гвозди в сердце таких, как я? А? Отвечай, сука! Ты же только претворяешься ангелом — а что у тебя на самом деле в душе? Да и есть ли она у тебя?

  ***

  Елизавета

  Я чувствую, как его накачанная рука вцепилась мне сзади в волосы и со всего размаху ударяюсь лицом о стекло дверцы. На нем остаются отпечатки моей крови, слез и слюней. Я ору.

  Еще удар, теперь о ручку дверцы. Из носа хлещет соленое и теплое, хрустнул зуб.

  Моя белая блузка — выбирала для тебя, любимый! — разлетается в клочья.

  Я молю в душе: 'Где ты, мой принц? Спаси меня! Сейчас!'

  Удар. Еще.

  'Где ты, мое сердце, моя душа?'

  'Неееет!'

  Рука натыкается на пустую бутылку водки — хватаю, бью его по голове.

  Тысячи осколков летят во все стороны. Горлышко с заточенными лучами стекла все еще в моей ладони. Наугад я тыкаю в теплое, мягкое. Податливое. Надеюсь, в его сердце.

  Тишина. Мой неутихающий вой.

  Я одна. И тебя, принц, тоже нет — ты бесполезен, мое лопнувшее сердце выталкивает последние капли любви и окрашивает все вокруг.

   Я разбита и усыпана рубинами красных осколков.

Терехов А. С. Овердрайв

— Тео, это было нечто!

— Да, особенно соло в "Черной песне". Как ты это делаешь? Тео хлопают по плечам, обнимают, хвалят. Он только улыбается — улыбается так, как сомнамбулы лунному свету, как звезды улыбаются исчезающим во тьме планетам, и правый глаз, как всегда, закрывает длиннющая челка; и Тео что‑то отвечает невпопад. "Где Джина?" Мысленно он еще на сцене, вместе с группой. Руки дрожат и сжимают гитару, и ни черта непонятно, куда ее поставить. Неужели это случилось? После стольких репетиций, ссор, записанных и переписанных песен? "Где Джина?" Они выступили. Они выступили. Клуб содрогался от их ритмов многоруким и многоглавым Богом, который явился прямиком из ночных кошмаров Говарда Лавкрафта. Клуб пел их песни и визжал, и только Джины там не было. Тео сбегает по лестнице и видит ЕЕ в обнимку с каким‑то парнем. В мыслях воцаряется тишина — гулкая и мертвая, как открытом ветрам склепе, — хотя всего минуту, секунду назад там была музыка.

— Эй? — Тео глупо зовет любимую; не к месту вспоминаются прошлое лето и китайские шарики. Она не слышит, только еще крепче всасывается в этого урода, будто какая‑то морская гидра. Тео хватает девушку за руку и отшвыривает в сторону.

— Ты какого хрена творишь? — виновник событий толкает Тео. Удар в ответ: нос урода ломается и проваливается внутрь черепа; противник кулем шлепается на асфальт. Секунда. Две. Джина начинает визжать, выбегают люди из клуба, а Тео смотрит на осколки зубов и костей в своем кулаке. И кулак, и жуткий труп без лица, и нежная когда‑то шлюха — все становится гротескно–черно–белым. Ранее

— Тео, у тебя все получится, — улыбается Илай. Старик с черной агонией в глазах, который играет соло из "My Friend of Misery" так, будто написал его он, а не Ньюстед, и сделал это еще в раннем младенчестве. — Ты всего, сколько там, месяц у меня занимаешься?

— Полгода.

— Да? Обалдеть. Видно, из‑за химии и бухла у меня нелады с измерением времени, — пожимает плечами Илай. — В общем, все это неважно. Главное, что у тебя в сердце. Нет, я не туда полез. Гитара. Вот ты любишь свою гитару?

— Я? — Тео смотрит на зелено–белый "Fender" из набора "для начинающих". — Да, наверное. Да.

— Ни хрена ты ее не любишь! Не будь идиотом, это — кусок пластмассы. Швабра, мать ее. Поэтому иди к черту и купи нормальную бабу! Тьфу, гитару. Такую, чтобы, когда на нас свалится сраный Апокалипсис, ты бы первым делом жалел, что больше ЕЕ нет. Сейчас

— Теодор де Витт, вы признаны виновным в непредумышленном убийстве Рона Уиллера… Тео измучен до неузнаваемости. Он смотрит на родителей: ищет в их глазах надежду, прощение, хоть что‑то. Но отец отворачивается, а мама снова начинает плакать. Прощай гитара, музыка, прощай дом и Джина. Прощай учеба и планы на будущее. Слышишь, Тео, "пшик"? Это твой мир стремительно сужается до размеров каменной коробки.

— Эй, красавица, зайдешь вечером? Тео идет по проходу между камерами. Взгляд в пол, пальцы вцепились в комплект тюремного белья. Молодой человек кажется совсем беспомощным. Раздавлен. Выжат. Обмяк внутрь себя, как лицо мертвого Рона. У одной из камер охранник останавливается.

— Серхио, к тебе подружка. Сосед — тощий латиноамериканец. Его голый торс покрыт цветными татуировками — тюльпаны и кресты, гербы, цитаты из Шекспира. Серхио без конца треплется о тачках, о жратве, об убитом брате — как какое‑то мексиканское радио. Укор в глазах родителей. Вина, одиночество, мерзость тюрьмы — словно дьявольский интервал "тритон" в голове Тео. Ночью мысли захватывает тишина, и становится еще хуже. Вместо сна приходит невыносимая черно–белая картинка, этакий постер к фильмам Хичкока: девушка в ужасе кричит, на асфальте силуэт трупа, а Тео с мертвыми глазами курит одну за другой дешевые сигареты. Каждую ночь.

-… а мой брат и говорит: "Пойду к Мэри Джейн". Надо с ним было, но… — Серхио трет подбородок и отрывает кусок булки. В столовой душно, отвратно и от страха хочется забиться в угол. Тео словно утка, которой собираются вставить в задницу яблоко, вот только поваров несколько сотен. Встанешь в очередь не перед тем — оттрахают или прибьют. Повысишь голос — оттрахают или прибьют. Посмотришь в глаза… Даже странно, что Тео до сих пор цел.

— И прикинь — приходят ко мне копы, спрашивают о брате. Я им: "Вы бы лучше ту суку, что его убила, искали".

— Ты че, на меня смотришь?! — орет парень за соседним столом. — Голубок, а?! Микки спешит уткнуться в тарелку с непонятной жижей. Вроде бы ее можно есть, но только совсем–совсем не хочется.

— У нас в районе — пройди по улице: слева травой торгуют, справа — курят! И что, фараоны не знают? А все потому, что та сука белой была! Ничего личного, ты пойми, Тео, но сам подумай. Кто будет защищать латиноамериканцев? Хотя справедливость есть — говорят, этого гада повязали. Вдруг сюда попадет? Ох!

— Привет, Тео.

— Привет, Кейли. Басистка. Подруга Джины. Его единственная, кроме родителей, посетительница за месяц.

— Как ты тут? "Замечательно! Что за идиотские вопросы?!"

— Как там ребята? — страшнее всего услышать, что они играли без него. "Только не это, только не это!"

— Ничего. Передают тебе "привет", — слабо улыбается девушка. — Тео. Такое дело. Из‑за всего этого, ну, мы должны тебя уволить из группы. Ты… мы не можем ждать пять лет. Ты уволен. Тео кажется, что к его голове приставили обрез и вышибли мозги, затем уложили обратно и снова жахнули — а вдруг во второй раз брызги будут красивее?

— Теоли, это же, — усмехается Тео. — Я вас собрал вместе. Научил. Ты даже играть толком не умела!

— Тео, я знаю. Но нам нужен гитарист.

— Я, — он откровенно не понимает, что сказать. — Мы могли бы как‑нибудь придумать?

— Нет. Ты, — Кейли смущенно отводит взгляд, — ты, как бы, ну, немного достал всех. И… прости, Джина не придет.

— Да? — любимую "медузу" он не видел с вечера убийства. Ни звонка, ни письма, только ее незатихающий крик на той парковке. — Скажи, почему она сосалась с этим Роном?

— Тео…

— Нет, скажи! — он срывается на крик. — Я все пытаюсь понять и не могу! Почему Джина не придет?

— Тео очнись! Ты был весь в музыке, и ничего больше для тебя не существовало. И… ты убил человека! Помнишь? В глазах Тео мелькает жуткая тень, и лицо становится белым–белым, как погребальный саван.

— Каждую ночь. Ранее

— Робби, что ты делаешь? — спрашивает Илай. Ногой и чайной ложкой он продолжает отстукивать незамысловатый ритм.

— Я не Робби, он занимается после меня. Я — Тео.

— Вечно имена путаю, — виновато улыбнулся учитель. — Так какого хрена ты перестал играть?

— Я забыл рисунок. То есть…

— Какой, мать его рисунок! — орет Илай и прекращает стучать. Тео кажется, что учитель сейчас опять в него чем‑нибудь запустит, и заранее отодвигается подальше. — Гребаная математика совсем вам мозги замусорила! Никогда не переставай играть! Для гитариста звук — это жизнь! Ты знаешь, что акулы должны постоянно двигаться или не смогут дышать?

— Да, я…

— Считай, у тебя — то же самое! Никогда не останавливайся! Ты же не будешь делать паузу во время выступления?! "Простите, дамы и господа, я вчера перебухал и забыл сраную ноту в пятом такте". Так что ли? Ты должен чувствовать мелодию внутри себя. Жить ею. Забыл — да и хрен с ней! Играй то, что слышишь вот здесь, — Илай тычит заскорузлым пальцем в область сердца. — И отключи к черту свои угандошенные мозги! Понял? Давай еще раз. Учитель начинает отстукивать ритм, и следом вступает Тео… невразумительным аккордом.

— Нет, так не пойдет, — Илай резко встает, направляется в соседнюю комнату и возвращается с мятым журналом для взрослых.

— Вот! — преподаватель раскрывает журнал на развороте. — Так ты точно не будешь думать. Смотришь на нее и играешь. Поехали! Да. Вот! Тупое выражение лица, как у быка–осеменителя! А буфера‑то зачетные, да?! Сейчас Когда в тюрьме время "на воздухе", Тео старается не поднимать взгляд, но иногда, не выдержав, смотрит на сетку. Высотой под три метра, ячейки крупные, ромбовидные. Если разфокусировать взгляд, то преграда становилась почти незаметна. И все равно Тео заперт. Замурован. Забыт. Как жучок в коробке. Как…

— Ааа! — Тео не может сдержать крика боли и наклоняется чуть не до песка. — Отпусти! Эд ростом под два метра, и на плечах у него тату с черными распятиями, а в руках — челка Тео.

— Что! Не нравится, девочка? Я тебя еще жалею. И если бы не я, то половина тюрьмы уже сделала бы с тобой что‑нибудь подобное. Главарь скинхедов, которых тут все боятся как огня. Инквизитор и спаситель в одном лице. Перед взором Тео появляется заточённая ложка, и он невольно закрывает глаза. Воображение рисует, как лицо режут на лоскуты и выдавливаются глазные яблоки. "Где же охрана? Неужели они не видят?"

— Ну‑ка, Бен, подержи нашу красавицу. Сейчас мы ей сделаем макияж.

— Нет! — кричит Тео, когда еще одна рука хватает его за волосы. — Не смей! А то! "Да где же охрана?! Куда они смотрят?"

— Не смей! УБЬЮ! — ложка все ближе и ближе, и Тео срывается на визг. — УБЬЮ! Что‑то царапает по волосам, и Тео видит руку Эда с черным пучком.

— Эй, что тут?! А ну разошлись, — просыпаются тюремщики. Тео выпрямляется и растерянно смотрит на ухмыляющихся скинов.

— Подумай хорошенько, девочка, будешь ли ты платить. Тео постригся под бильярдный шар и скрывается в сортирах. Тео драет их день за днем, как бойскауты — зубы по утрам, вот только писсуары и толчки не становятся чище. Зассаная западня. Эд все время где‑то рядом — нависает будто грозовое облако с тучками–приспешниками. В выходные приходят родители и молятся о душе сына. Они просят его исповедаться, повиниться перед Богом, но раскаяния нет, как нет больше и Джины, и желтых шариков на фоне бледной луны. Есть застывшая, точно цемент, черно–белая картинка: Рон Уиллер, человек–без–лица.

— Ты что думаешь, здесь кто‑то будет за тебя убираться? — спрашивает Эд. Одна коварная подножка в столовой, и содержимое подноса сероватой жижей вывалилось на кафель. Тео стоит над этим озером, морем овсянки и переминается с ноги на ногу.

— Я сказал, возьми и ешь это, — шепчет скин–хед. Тео пытается уйти, но его толкают лицом в кашу.

— Я сказал, ешь! — что‑то, наверное, нога, ударяет по затылку, и от боли Тео воет разбитым ртом. — Ешь! — еще один удар приходится по уху, и воцаряется тьма. Он просыпается в камере от непривычного звука. Пение? Здесь?

— Серхио? Это ты? — челюсть будто ватная и не слушается, и Тео не чувствует правое ухо.

— Да. Разбудил? Тебя отнесли сюда.

— У тебя хорошо получается. Ты не думал заняться этим серьезно?

— Не знаю. Как‑то не до того все было.

— Стой я, — Тео садится, и камера кружится перед глазами, как ярмарочная карусель. К горлу подкатывает тошнота. — Я, кажется… Он встает, дрожа и шатаясь, и делает несколько шагов.

— Куда ты?

— К директору тюрьмы.

— Ты молчать пришел? — спрашивает директор Райли. Тео он напоминает Бетховена из фильма о собаке. — А? Тео немного удивительно, что его вообще пустили в приемную, и он рад бы ответить, но не может. В эту минуту Тео борется с тошнотой и головокружением, которые только усилились от ходьбы по коридорам и лестницам. "Не потерять бы сознание".

— По… — сглатывает он. — Простите, я хотел спросить. — Музыка, можно ли ею здесь заниматься?

— Сынок, ты что издеваешься? Это тюрьма, а не летний лагерь! Если это все — можешь идти.

— Но, погодите, — Тео хочет еще что‑то сказать, но очередной приступ тошноты заставляет захлопнуть рот.

— Так, все! У меня и без того дел хватает!

— Одно слово.

— Я вызываю охрану, — директор тянется к внутреннему телефону.

— Выступление и телевидение! — кричит Тео.

— Что? — рука останавливается в дюймах от трубки. — А теперь подробнее.

— Привет, пап, у меня просьба, ты не мог бы привезти сюда гитару и усилитель?

— Нет! Это уже один раз тебя не довело до добра!

— Пап, мне разре… В трубке пищат частые гудки. "Идиот! Кретин!" — Тео чудом сдерживается, чтобы не разбить к чертям телефон. — "Кому же позвонить? " Тео вновь снимает трубку, прикасается к квадратикам кнопок. "Кому?" И тут пальцы сами утыкают в знакомые цифры. Одна, другая…

— Алло, Джина? Пожалуйста, возьми телефон, мне больше некого попросить. Ранее Илай лежит в кресле, сжимает пальцами лоб и слабо стонет:

— Знаешь, в чем между нами разница? — учитель открывает налитый кровью глаз и смотрит на Тео. — Кроме, конечно, этого сраного похмелья и простаты размером с куриное яйцо.

— Я не знаю. Вы лучше играете?

— Дерьмо собачье! — Илай выпрямляется и тычет в сторону футболки Тео. — Вот, что это за дребедень?

— А. Это Алекси Лайхо.

— Кто? Хайхо? Японец что ли? Скажи, как думаешь, лет через сто его будут помнить?

— Ну…

— Хрена лысого! Моцарта будут помнить! Эдит, долбанную, Пиаф! Джима Моррисона! Даже этого припадошного Ван Халена — и то скорее будут помнить, чем твоего Хайху!

— Ну почему…

— Потому! Потому что они не пытались кому‑то подражать! Не исходили соплями по какому‑то кумиру. А собой были! Собой! Так что сними эту бл…, и не позорь меня! Сейчас

— И как мы это будем делать? — Серхио недоверчиво разглядывает помещение. Тесная подсобка — там и сям, как дреды из головы "растафари", торчат банки краски, лопаты и швабры. Но, главное, здесь есть розетка.

— Сейчас, — Тео выставляет на усилителе уровень частот. Средние на максимум, высокие и средние — на слух. — Попробуем сначала просто сыграть какую‑нибудь известную песню.

— О! Давай эту, из "Сорвиголовы"? Знаешь? Там девка падает все куда‑то, — оживляется Серхио. — Кстати, ты сам поешь?

— Нет, — Тео крутит глазами. — Я не умею. Так волнуюсь на сцене, что начинаю заикаться. Ладно, ты напой, я подберу. Тео тянется к коробочке с медиаторами. Внутри записка, и в почерке до жути легко узнать руку Джины: "Китайские шарики :)". Это их воспоминание, одно на двоих. Это ЕЕ прощальный поцелуй, ЕЕ прощальная улыбка. Черно–белый визг. Серхио начинает петь, а Тео подбирает ритмовую партию. Он изо всех оставшихся на донышке сил пытается не заплакать. Потому что Тео чудятся шарики в летнем небе. Желтые китайские шарики, которые улетают, чтобы никогда не вернуться. Тео или в подсобке, или в сортирах — драет, играет и с замиранием ждет очередной выходки от Эда. Тео не может не признаться себе, что боится. Эти скин–хеды могут избить его, изуродовать. Даже не думая о последствиях — как он проклятого Рона Уиллера.

— Серхио, ты помнишь, нам нужна ритм–секция.

— Ударник?

— Да! Есть идеи, кто тут может им стать? Кочки, наркоманы, "белая раса", негры, которые большую часть времени, как и скины, делали вид, что не замечают заклятых врагов.

— Реперы–битбоксеры — у них же хорошее чувство ритма!

— Ты куда? Не вздумай к ним идти! Тео! Естественно, негры посылают его к черту. Неувязочка.

— Ты говорил с ниггерами, — слова Эда звучат как утверждение.

— Да.

— Тот, кто говорит с ниггерами, ничем их не лучше.

— У меня нет денег. Я уже сказал, что не буду платить… Я буду драться с тобой!

— Че? — ржут в толпе.

— "Что", тупая скотина! — сплевывает Эд. — Сколько раз говорить! "Че" говорят только ниггеры! Вдруг скин шагает к Тео и бьет того под дых:

— Драться будешь, ублюдок?! Ответить Тео не может — он судорожно разевает рот и пытаеся вдохнуть, будто выброшенная на берег рыба.

— Не слышу ответа! Тео уже сам ни черта не слышит — только видит колено, а потом удар швыряет голову назад, куда‑то между койками и стеной.

— Так что ты молчишь? А? Еще один тычок — по ребрам. Другой: в боку хрустит, и остатки дыхания приносят новую боль. Тео пытается подняться, но ботинок Эда падает на его левую руку: ломает и дробит кости, выворачивает суставы. Удары, удары — по голове, ребрам, рукам, снова и снова. Воет сирена, кричат заключенные. Тео уже не чуствует боли и погружается в странную красноватую дымку. Блаженный покой? Нет, там ухмыляется смятым ртом неумирающий Рон Уиллер, Человек–с–лицом–в–заднице. Ранее.

— Значит, говоришь, сам сочинил? — голос у Илая какой‑то бесцветный. Тео кивает, стараясь унять дрожь в руках. Пару он сбился, но, в целом, отыграл на редкость технично.

— Ну… вообще лажа, — пожимает плечами учитель.

— Но почему?

— Почему? Потому, что я уже подобную срань где‑то слышал. Помнишь, что я говорил про подражание? Ничего своего, — Илай топает к холодильнику и вытаскивает бутылку молока. — У меня тут траханный разгрузочный день. Ты же, мать твою, не макака, чтобы тупо копировать все, что слышишь, — Тео чувствует, что его заливает краска стыда. — Но я сам виноват. Мы играем один "тяжеляк". Значит так. Даю тебе… неделю. Каждый день учи по произведению нового стиля: классика, джаз, рок, фанк. Рэя, мать его, Чарльза, суку Бритни Спирс. Потом мне показываешь. Сейчас У Тео сломаны несколько ребер, размозжена кисть, десятки швов на голове и шее. Он никогда не думал, что тело такое слабо — оно ползет к выздоровлению как улитка, как пудинг по краю тарелки, как…

— Директор Райли устроил Эду личную вендетту за тебя, — сообщает Серхио. — Если с тобой хоть что‑нибудь случится, скин будет сидеть еще лет десять.

— Здорово.

— Тео, да хватит тебе! Хватит грустить из‑за руки!

— Ты не понимаешь. Музыка была для меня всем. А теперь что? Что?! Пребывание в госпитале можно считать отдыхом. Еда лучше, есть телевизор. Если бы не рука. Бесчувственная, вялая, будто у трупа. Иногда от безысходности Тео хочется расплакаться, и тогда, в самые тяжелые и отчаянные минуты, к нему приходит Рон Уиллер. Он садится на соседнюю койку и смотрит из глубины своего искаженного, вогнутого лица, из глубины черно–белого месива сломанных костей и зубов. Смотрит и смотрит, пока Тео не начинает кричать и биться в истерике, пока не приходят врачи, чтобы долгожданными уколами отправить его во тьму. Однажды он берет листок и рисует четыре точки. Ставит на них пальцы левой кисти и начинает один за другим медленно поднимать и опускать. Раз, другой. Рон беззвучно смеется, просто катается со смеху, оскалившись кусками челюсти. Тео не обращает внимания. Поднять палец, опустить палец; затем следующий. Десять раз. Рон рыдает от хохота. Сотня раз в день. Тео кажется, что он играет бесконечный и беззвучный реквием — по себе, музыке, Джине. Только мелодии нет. "Почему так тихо?" Каждое утро Тео просыпается, снова берет бумажку и продолжает тренировку. Семь сотен в неделю. Пальцы еле двигаются, но Тео продолжает. Все равно Рон молчит, и делать особо нечего. Тысяча раз в день. Семь тысяч в неделю.

— Я не могу! — стонет от бессилия Тео и швыряет медиатор в стену. — Сукин сын! Тупой скин–хед! Сколько Тео ни пытается играть на гитаре, ничего не выходит. Не попадают по струнам пальцы, и скорость сошла на нет, будто он взял инструмент впервые в жизни.

— Эй, друг! — пытается успокоить друга Серхио. — Ты вилку этой рукой не мог держать!

— Да плевать мне на вилку!

— Эй! Ты самый упорный и ненормальный псих, которого я знаю. Если ты постараешься… Месяц, три — мы же в тюряге, куда спешить?!

— Серхио, ты что всерьез?

— Да. Тео занимается с левой кистью так, словно только учится играть. Каждый день — самые простые и нудные упражнения. Двадцать минут он тренирует руку, а остальное время подыгрывает Серхио. Сложные аккорды и соло пока не даются, и Тео постоянно придумывает, как заменить их более простыми риффами. И только в мыслях по–прежнему царит не музыка, а тишина. Главное — не смотреть на Рона и заново все учить. Так инвалиды заново учатся ходить или говорить. Эд отстал. Изредка Тео замечает его злобные взгляды, но не более. Уроки на гитаре, гимнастика для рук. Врач советует разминать пластилин между пальцами, и Тео обычно лепит лицо Рона Уиллера — избитое, искореженное, тестообразное лицо. Иногда хочется вылепить Джину, но с каждым днем все сложнее вспомнить, как она выглядела. "Китайские шарики :)" Через три месяца Тео играет простенькое соло из "Seven Nation". Через четыре — снова может взять "баррэ". Через полгода они ищут ударника.

— М–минуту в–внимания, — Тео выходит на середину двора и безуспешно пытается не заикаться от волнения. — Кто н‑нибудь хочет по–о–пробовать быть у–у–д–дарником? П–просто кто‑то любит сту–сту–чать?

— Да вали нафиг!

— Я п–покажу к‑как делать!

— Покажет! Засунь себе в жопу свою гитару! Неожиданно от группы негров отделяется один парень.

— Дейл, ты че? Он же белый!

— Да пошли вы! Я люблю стучать, — подходит он к Тео. — Правда, в основном по головам.

— Слышь, пес! Ты серьезно считаешь, что на этом можно играть? — Дейл критически смотрит на барабанную установку из мусорного бака, крышки мусорного бака и мусора для мусорного бака.

— Да, на таком играет какая‑то известная группа, — Тео трет лоб. — Скажи, ты в курсе про сильные и слабые доли, ритм… эээ…

— Ооо, чувак, не грузи меня! Давай лучше, лабай, а я попробую следом!

— Дейл, ты не попадаешь в ритм, — Тео убирает звук и машет руками, чтобы "ударник" остановился.

— Че? Да не гони! Попадаю я, куда надо.

— Даже я это слышу, — кивает Серхио.

— Че? Да ты вообще захлопнись, мороженщик!

— Что ты сказал, нигга?! Серхио и Дейл кидаются навстречу друг другу, так что едва не сталкиваются лбами.

— Парни, угомонитесь! — раздраженно кричит Тео.

— Пусть эта латиноамериканская звездочка заткнется!

— Что?! — Серхио толкает Дейла к стене, и они начиает бороться, активно пыхтя и сопя.

— Да хватит! — Тео неожиданно даже для себя начинает кричать. — Хватит! — он чувствует, что теряет контроль, что уже началась истерика, но не может остановиться. Слишком многое скопилось за эти месяцы, слишком часто в голове повторялась черно–белая картинка и беззвучно визжала Джина. — Идиоты! Кретины! Тео хватает комбик и швыряет в стену — треск, хлопок, дым.

— Ненавижу! Ублюдки! Суки! Дейл и Серхио уже отпустили друг друга и только изумленно смотрят на гитариста. А Тео долбит ногами пластиковые ошметки, и в мыслях царит двухцветная тишина, и ему кажется, что он снова проламывает к чертям, к дьяволу, это до мерзости мягкое, пластилиновое лицо Рона Уиллера. Тео объясняет Дейлу всю известную теорию ритма в музыке и сам отстукивает базовые "рисунки", чтобы у "ударника" хоть что‑то получилось. Тео гоняет Дейла, как скаковую лошадь, как ранего зверя, как кролика, которого сегодня пристреляет на обед — заставляет попадать в такт с гитарой. То меняет скорости, то размеры — каждый Божий день.

— Может, попробуем написать свое? — предлагает как‑то Серхио.

— Да, думаю можно, — решается Тео.

— Напишем песню о том, как я отомщу за своего брата!

— Не, чувак! — качает головой Дейл. — Со всем респектом к твоему братану, но, как у нас говорят: "Все, что ты скажешь, вернётся к тебе дважды". Нельзя петь о таком!

— Мы будем петь о том, о чем здесь думают все, — смотрит на парней Тео. — Мы будем петь о Свободе.

— Да! Чуваки! — Дейл заканчивает партию и вытирает взмыленный лоб. — Вот это по–настоящему жирное дерьмо. "Почему так тихо?" Тео улыбает и смотрит на Серхио — глаза того блестят. На краю зрения безлицый Рон саркастично зажимает уши. "Пошел к черту!"

— Думаю, мы готовы выступить.

— Еу! — подкидывает палочку Дейл. — Бешеный пес, да если там будет хоть одна кавала, то она душу продаст, что постучать со мной ботиночками после такого!

— "Кава…" Что? В общем, пойду к директору. До начала концерта остается десять минут, и Серхио пропал. Тео остервенело драет зассаный писсуар, а в голове мелькают объяснения одно хуже другого. "Где?"

— Смена! — орет охранник. — Нет, Тео, ты пока оставайся, я тебя сам в зал отведу. В сортир, к ужасу, заходят скин–хеды, и, едва тюремщик идет в соседний коридор, Эд подает голос.

— Нам ОЧЕНЬ не нравится, что ты играешь с ниггером и латиносом.

— Но это лишено смысла, — Тео едва не говорит "глупо", но вовремя соображает вовремя, как опасны такие слова. — Все люди вольны играть музыку. Цвет кожи тут не важен.

— Ого! — Эд присвистывает и приближается вплотную, нависает, точно хренова Вавилонская башня. — Ты, кажется, не понял. Ты думаешь, что Райли защитит тебя ото всего? Тео смотрит снизу вверх, и Эд представлялся ему чем‑то вроде стены, через которую нужно перебраться. До одури высокой стены.

— Это же музыка! Мне больше не с кем играть. Хочешь все сорвать?

— Смотрите, как он заговорил, — ухмыляется скин. — Мы можем сломать тебе один пальчик. Как тогда, помнишь? Как думаешь, много мне за это будет? А выступить ты не сможешь. Прогони цветного! Вот Серхио меня уже послушался, и я рассказал, кто убил его брата. "Серхио? Дурак!" Перед Тео появляется черно–белое лицо Рона, сцена убийства. Раскаяния нет, есть лишь безмолвие внутри. Тишина и исчезающие во тьме желтые китайские шарики. Картинка дрожит, как в эпилиптическом припадке, и, словно издалека, нарастает визг Джины. Тео бьет Эда между ног. Тот даже не успевает согнуться или закричать — Тео хватает лысую голову и вламывает в стену, и еще раз, и еще, пока череп не лопается, точно перезревшый арбуз. Эд шлепается на пол, а по стене с чавканием сползают ошметки мозгов, волос, костей. Рон начинает прыгать от радости — в полку "безлицых" прибыло. "Выступление?! Меня же в карце посадят! Меня же…" "Охранник ничего не слышал?" Тео бьет по горлу ближнего скина и вырывает трахею — хотя никогда не замечал в себе такой силы и ловкости, — удар ноги ломает колено следующему. "Только бы охранник стоял далеко". Тео не дерется, не отбивается — он убивает их. Руками, ногами, зубами, пока не остается один в залитом кровью сортире. Голову заполняет непонятный гул, и тут раздаются далекие шаги по коридору. "Тела!" Тео судорожно затаскивает трупы в кабинку и запирает; начинает отмывать пол. Шаги замирают, раздаются глухие голоса, а Рон истерично хихикает искореженным ртом. "Господи Боже!" Кровь только размазывается по кафелю и не думает исчезать. "Господи, Господи!" Шаги возобновляются. "Бесполезно — лучше отмыть себя", — что Тео и делает. В зеркале замечает рану над бровью, разрывает майку и лоскутами связывает подобие банданы.

— Тео? — раздается голос у входа в сортир, и парень кидается навстречу охраннику. Разбитые в кровь руки вовремя спрятаны за спиной. — Готов?

— Да. "Только не заходи, только не заходи!" Тюремщик смотрит поверх головы Тео, чуть хмурится.

— Ну, пошли, музыкант. Ранее

— Питер, я хочу попросить тебя.

— Тео.

— Да? Тео, я хочу, чтобы ты больше не приходил ко мне.

— Что? Но почему?

— Я научил тебя всему, что знаю. Тренировать технику ты и сам можешь — хватит тратить время впустую. Но напоследок я кое‑что покажу тебе. Илай подходит к старому видеомагнитофону и с чавканьем скармливает кассету.

— Это Джимми Хендрикс. Помнишь, мы учили его партию? Тео едва заметно морщится.

— Не любишь ты такую музыку, я знаю. Но ты посмотри, как он играет. Тео наблюдает за гитаристом и никак не может понять, что имеет в виду учитель.

— Дурень, да ты на лицо его посмотри!

— Лицо?

— А руки? Ну? Слепой хрен, да он же своими зубами играет на гитаре! Слышишь? Голыми нервами! Отдает себя всего этой песне. Часть своей гребанной жизни отдает! Вот! Вот, что никто тебя не научит делать! Ты должен жить музыкой. Жить, умирать и заново возрождаться с каждой своей песней. Играть ее так, как будто с тебя содрали кожу. Жгут на костре как Жанну, мать ее, Д'Арк! И пока этого не будет, Тео, ты не станешь музыкантом. Будешь макакой, которую научили вкладывать буквы и копировать ужимки, будешь кем угодно, только не собой. Сейчас

— Тео! Что у тебя с лицом? И руками? Как ты будешь выступать?! — Дейл выходит навстречу из зала. — Где Серхио? Тео вздыхает и рассказывает о предательстве друга. Неожиданно приходит жуткая мысль:

— До выступления меньше пяти минут, а мы без вокалиста.

— Ну, мы можем сыграть так, бешеный пес, — предлагает Дейл. — Песни, по–любому, классные. Или… ты сам их споешь. Тео, ты же сам их сочинял, никто лучше тебя все равно не знает! Тео?

— Да я же заикаюсь. И не умею.

— Тео? — Дейл смотрит на него со странной надеждой. Ждет решения.

— У–у нас н–неб–большие и–измен–нения, — Тео подходит к микрофону на негнущихся ногах. Гитара мерзко гудит, начиная разгоняться. — Черт! Простите! Тео выводит регулятор громкости до нуля и снова придвигается к микрофону. На сцену капает кровь из рассеченной брови. "Не заметили?"

— Н–наш в–вокал–лист н–не может у–участвовать и–и–и… — от волнения Тео начинает задыхаться и, чтобы сказать хоть слово, требуется огромное усилие. — И–и…

— Че за дибил? Уберите его! — орут со смехом из зала. Там вперемешку заключенные, телевизионщики и охранники.

— З–Заткнулись! П–песня называется "К–китайские ш–ш–шарики". Не слушая недовольный ропот, Тео снова поднимает уровень звука и берет первые ноты вступления. В глубине здания раздается сирена, и несколько тюремщиков срываются с мест. "Нашли. Сколько у меня минут? Две? Три?" Зал наполнился тихим перебором — не то осенний блюз, не то песни средневековых трубадуров. Всего понемножку: барокко, соул, рок, классика. Зрители затихают. Они слушают Тео и не знают, что его разбитые руки с трудом держат медиатор, что кровь заливает струны, делает их липкими и непослушными. Что она заливает глаза, сочась из рассеченной брови, и Тео уже не видит ни гриф, ни сидящую впереди толпу. Он видит черно–белое лицо Рона Уиллера, и оно трясется, как рельсы под колесами поезда, и с каждой секундой приближается пронзительный крик Джины. Раскаяния нет. А Тео все играет, и вместе с расцветающей мелодией внутри него сплетаются сотни чувств: ненависть, радость, страх, отчаяние, боль, любовь, свобода — все, что терзало и наполняло жизнь в последние месяцы. Оно собирается плотным комком, поднимается к горлу и першит там на связках. Звук сирены и нарастающий визг Джины вдруг сливаются с ЕГО песней. С песней, которая еле слышно играет в голове. Раскаяния нет, если только черно–белая картинка внутри, которую можно заставить двигаться и звучать. Тео будто колотит, лихорадит, знобит изнутри. Вступление заканчивается; он нажимает ногой педаль. Одинокая нота, нежная, немного джазовая, перерастает в металлический рев "перегруза".

— Давай, Тео! — подбадривает сзади Дейл. И Тео начинает петь.

Чекан Д. Безбожное время

   Он перешагнул порог грязной, загаженной комнаты и остановился в узком лезвии света, проникающем в неё через дверной проём. Эта помойка не вызывала у него никаких эмоций, в том числе она не пробуждала в нём присущего всем нормальным людям чувства брезгливости. Он видел притоны куда более омерзительные, чем этот, он видел разложение, царящее в них, видел горы шприцов и пустых бутылок, кучи дерьма, лужи мочи и блевотину, которой было даже больше чем всего остального. Да, блевотины он повидал немало.

   Он видел женщин, отдающихся каждому, кто ещё способен был взять их. Женщин, переставших быть женщинами. Ещё он видел мужчин, мозги которых сгнили от непомерного количества выпитого, выкуренного и вколотого, а потому думающих гениталиями, близкими к схожему состоянию. Они не перестали быть мужчинами, они просто переусердствовали в этом нехитром деле.

   Иногда, редко–редко, он видел их детей, отвратительных и ограниченных уродцев, копошащихся в ворохах грязного тряпья. Если кто‑то из них и не познал сладость алкоголя и разврата, то лишь потому, что были слишком слабы, чтоб взять необходимое силой. А иначе было никак.

   Он видел…нет, обычно он больше ничего не видел. Живописная картина поганого притона в большинстве своём ограничивалась всем выше перечисленным. Иногда к этому стандартному набору добавлялись ещё полусгнившие матрасы, снующие между мусорных куч и сливающихся в липком экстазе смердящих тел крысы и большие американские тараканы, да уродливое, но оттого только ещё более чудовищное, оружие, вроде тупых ножей, ржавых водопроводных труб с острой кромкой на месте разрыва или сучковатых досок с торчащими из них загнутыми гвоздями.

   Гораздо больше он чувствовал без помощи зрения, как бы дико это не звучало. Он вдыхал удушливый смрад дешёвых сигарет, приторно–сладкий аромат горелой травы, вызывающий потуги рвоты запах человеческих испражнений и немытых тел. Запах мужского семени, обильно пролитого мимо неплодоносящих женских тел, запах палёной водки и неразведённого спирта, запах животных, запах разложения, гноящихся язв, запах греха.

   Он слышал хриплые стоны опустившихся шлюх и пропитанные нездоровым весельем визги молодых потаскушек. Слышал пьяную ругань и ругань трезвую, но всегда нецензурную и оглушающую, словно раскаты грома. Слышал предсмертные мольбы и радостные возгласы, почти членораздельную речь и совсем уж дикие животные звуки. Слышал вопли, полные боли и страдания, слышал крики полные восторга и обожания, но зачастую путал их.

   Он ощущал под ногой упругость и рыхлость тел, треск ломаемых костей в тщедушных крысиных тушках и хруст раздавливаемых хитиновых панцирей насекомых, ненадёжность прогнивших досок, податливость экскрементов, твёрдость разбитых унитазов.

   Но всё это было не существенно и неважно. Это было раньше. Давно, а может быть сравнительно недавно, но это осталось в прошлом. Теперь он знал, что считать прошлым, что настоящим, а что будущим. После того, что произошло вчера, прошлое, каким бы ужасным оно ни казалось, представлялось чем‑то чудесным и навсегда потерянным, настоящее бессмысленным, а будущего попросту не существовало.

   Все здесь болели, болели страшно и неизлечимо. Венерическая зараза, банальный тиф, вызванные антисанитарией гнойники, из которых со временем вызревали злокачественные опухоли, рак, ВИЧ–инфекция — все страшные недуги, какие только могут овладеть человеческим телом, расцветали здесь пышным букетом и в то же время, казались сущим пустяком по сравнению с другой беспощадной болезнью. Ей не было научного названия, да и обыденного тоже не существовало. Она разлагала души и умы, наравне с телами и все находящиеся в этом грязном притоне были заражены ею. Более того — все они находились в её критической стадии…

— Эй, Джуд! — заорали из кучи тряпья в углу.

   В ответ послышалось что‑то нечленораздельное.

— Да ты пьян в говно, Джуд, — обрадовалась куча.

— Эта сучка его утомила, — отозвалось тело, лежащее посредине комнаты, и помещение затряслось от оглушительного ржания.

   Он громко и выразительно откашлялся и шагнул вперёд, давая тусклому свету, заслонённому его спиной, проникнуть внутрь. Подошва кованого сапога опустилась на что‑то мягкое, раздался короткий вскрик, тут же сменившийся страшным сквернословием. Он неторопливо приподнял ногу, позволяя какому‑то существу высвободить свою кисть из‑под холодной стали его сапог, а затем произнёс, тщательно выговаривая каждое слово:

— Здравствуйте, твари божьи.

— Бог мёртв! — заорали сразу отовсюду дурными голосами. — Якоб убил его! Вот так, да! Тупой выродок Якоб убил твоего сраного бога, поп!

— Я не исключаю этого, — спокойно произнёс он. — Но вы всё равно навсегда останетесь Его творениями.

— Ха, да я знаю эту сальную морду! — крикнул кто‑то. — Это ты, Падрэ, да?! Всё не уймёшься старый хер? Своих девок не хватает, пришёл за нашими?!

— Где он? — спокойно спросил Падрэ.

— Кто? — тявкнула какая‑то шавка из‑под предыдущего оратора.

— Якоб. Где Якоб?

— А–а–а! — страшно взвыл кто‑то. — На мужиков потянуло, да, Падрэ?! Правильно, иди, лижи задницу Якобу. Он же теперь твой господин!

— Я жду ответа.

— Он в своей каморке, — сказал тот, что опознал его. — А теперь проваливай отсюда, пока я не отрезал твою набожную башку!

   Столь исчерпывающий ответ удовлетворил Падрэ. Он молча кивнул, отчего его широкополая шляпа чуть съехала на глаза, и неторопливо прошествовал через всю комнату к двери, ведущей в коридор.

   Узкий коридорчик, ничем не освещённый, был усеян мёртвыми и спящими телами. Падрэ хладнокровно переступал через них, двигаясь к крохотной каморке в конце, служившей жилищем Якобу. Остановившись у входа, он несильно, но требовательно постучал, а когда не дождался ответа, вынужден был выломать обветшалую дверь из петель.

   Якоб сидел на лопнувшем унитазе, закатив глаза и откинув сальную патлатую голову на бачок. Правый рукав его грязной рубашки был закатан по локоть, а на вздувшейся вене соответствующей руки ясно виднелся след от укола. Под обутыми в неуклюжие круглоносые ботинки, и оттого похожими на копыта, ногами валялись сломанная ампула, дешёвая зажигалка, обломок алюминиевой ложки и упаковка от шприца. Сам шприц он держал в сжатых в побелевший кулак пальцах. Якоба колотило, изо рта его обильно текла пена.

   Основательно прицелившись, Падрэ щадящим ударом в живот исправил положение наркомана. Тот захлебнулся слюной, закашлялся, но дёргаться перестал, лишь повалился на испачканный какой‑то дрянью пол и принялся смачно харкать.

   Падрэ терпеливо ждал, пока тот сделает своё нехитрое дело. Наконец Якоб избавился от накопившейся пены и поднял голову. Его покрытое оспой лицо раскраснелось и распухло от натуги, склеившиеся пряди прилипли к мокрому лбу.

— Спасибо, святой отец, — выплюнул он и улыбнулся потрескавшимися губами. — Теперь мне намного лучше.

— Рад, что смог хоть немного облегчить твою жизнь, перед тем как отниму её, — сдержанно поклонившись, ответил Падрэ. Взгляд Якоба опустился ниже и упёрся в висящую на поясе священника кобуру с торчащим из неё, металлически поблескивающим пистолетом. Несколько секунд он молча изучал пистолет, словно раздумывая опасен тот или нет, а потом вновь посмотрел на Падрэ. В его маленьких поросячьих глазках не было ни капли страха.

— Делай что хочешь, — безразлично ответил он, и улыбка его поблекла. — Только твоего бога уже не воскресить. А мне всё равно, святой отец, всё равно, слышишь? Я успел ширнуться, да, а на новую дозу денег нет. Правда, забавно, святой отец? У человека, убившего бога, нет денег на дрянной героин?

— На что ты вообще рассчитывал? — холодно поинтересовался Падрэ.

— На что рассчитывал? — переспросил Якоб. — А я почём знаю? Но я всё равно не желаю, святой отец. Мне это выгоды не принесло, но я не желаю. Будет что вспомнить, да?

— Наверное, тебя стоит убить, — сказал Падрэ. — Только я от этого не испытаю ни малейшего удовольствия. К тому же это уже ничего не изменит.

   Он подошёл к дверному проёму и, уже выходя в коридор, добавил:

— Кроме того, Он учил щадить убогих и на зло отвечать добром, и даже его смерть не отменяет этого мудрого правила.

   Больше он не произнёс ни слова, только слышно было, как хрустит мусор под его тяжёлыми коваными сапогами.

— Так что же ты не ответил добром, сраный старик? — негромко пробормотал Якоб, глядя ему вслед. — Пристрелил бы и дело с концом…

* * *

   Когда он вышел на улицу, уже вовсю светило солнце. Падрэ попробовал определить, сколько времени он провёл в грязном притоне и не смог найти ответа. В конце концов, он решил, что это не имеет никакого значения и стал думать, что делать дальше. Однако мысли его, поначалу ведущие в верном направлении, быстро заходили в тупик, сталкиваясь с размышлениями о более насущных делах. В носу у Падрэ всё ещё стоял мерзкий запах разложения, а в горле перекатывался тугой комок. Падрэ с тоской пожалел о том, что служителям Церкви запрещено курить. Трубка с хорошим табаком в две затяжки избавила бы его от тошнотворного привкуса.

— Эй, мистер, купите газету, — раздался рядом звонкий голос, подбежавшего к нему мальчика–газетчика.

— А что пишут? — мимолётно спросил Падрэ.

— Таблоиды пророчат победу кандидату от либерал–демократов, — ответил газетчик. — Доллар опять упал в цене. "Bully" дадут большой концерт в понедельник. И ещё какой‑то неизвестный убил бога.

— Твой неизвестный сейчас находится в этом доме, — сказал Падрэ и кивнул на обветшалый сквот за своей спиной.

— Он сатанист? — заинтересовался мальчишка.

— Нет, он наркоман, бродяга и импотент.

— А–а, — протянул газетчик, и разочарования в его голосе было лишь на немного больше, чем безразличия. — Понятно. А газету брать будете?

— Нет, — отмахнулся Падрэ.

   Мальчик сразу насупился и пошёл прочь. На углу дома, он остановился и показал Падрэ средний палец. Тот сделал вид, что ничего не заметил. Паренёк скрылся за углом, а Падрэ вновь погрузился в свои мысли.

   Для начала он решил сделать вид, что не чувствует преследующего его запаха, и сконцентрироваться на куда более важной проблеме. Наиболее рациональным решением ему виделось сейчас вернуться в Собор и встретиться с Капелланом. Возможно, старый и мудрый глава Церкви уже нашёл выход и решил, как жить дальше. Однако даже если он ничего такого не придумал, навестить старика стоило. Неизвестно как известие о гибели бога могло подействовать на него, бесконечно преданного Церкви.

   Заметив на дороге жёлтую машину с шашками, Падрэ вытянул руку в повелительном жесте. В данный момент этот жест повелевал водителю остановиться. Такси послушно тормознуло возле него, и из окна высунулась чёрная улыбающаяся голова. Падрэ поморщился, он не был расистом, но с неграми иметь дел не любил с детства, значительная часть которого прошла в двух кварталах от бывшего гетто.

— Ну? — спросил таксист.

— В Собор, — просто ответил Падрэ.

— Десять баксов, — сказал таксист.

— Я служитель Церкви, поэтому ты обязан отвезти меня бесплатно, — гордо заявил Падрэ, про себя отметив, что черномазый загнул немыслимую цену.

— Бога убили, слыхал? Теперь льготы церковникам не действуют, — ухмыльнулся негр. — Плати или чеши пешком.

   Денег у Падрэ не было, поэтому таксист уехал, гогоча как обезьяна, на которую весьма походил. Падрэ застыл в нерешительности, в который раз за день перед ним встала проблема выбора, на сей раз заключающаяся в поиске максимально комфортного и минимально дорогостоящего транспорта. Вдобавок вернулся проклятый запах притона и Падрэ поморщился. Машинально опустив руку в карман, он нащупал там, среди мелкого мусора, старую ладанку на потёртом шнурке, подаренную Капелланом давным–давно, ещё по принятии его в лоно церкви. Поднеся ладанку к носу, он втянул ноздрями её запах и глубоко вздохнул. Нельзя сказать, чтоб это слишком помогло, но ему определённо стало лучше. Он ещё немного постоял, периодически вдыхая аромат ладанки, и, подумав, принял решение ехать на метро.

   Понемногу накрапывающий дождь неожиданно усилился, и Падрэ пошагал по невзрачным улочкам старого района, выбивая брызги из залитого водой тротуара. Спустя некоторое время дождь сменился безжалостным ливнем, хлеставшим упругими струями по спинам прохожих. Серая людская масса медленно переползала с одной улицы на другую, оскорбленно сквернословила, когда проезжавшие мимо автомобили обдавали её грязью из‑под колёс, а Падрэ шагал вместе с ней, разрезая волны зонтов акульим плавником своей широкополой шляпы.

   По пути ему встретилось осаждаемое разгневанными людьми богоугодное заведение, и он остановился, чтобы понаблюдать за ситуацией. Это был самый обычный, стоящий здесь с незапамятных времён, киоск, в котором с позволения Епископа торговали индульгенциями. Из узкого окошка, напоминающего бойницу, торчало красное от злости лицо Пастора. Пастор громко орал на наседающих людей, обильно брызжа слюной, люди отвечали ему тем же, но особо отчаянные уже начали подыскивать камни. Противостояние длилось минут семь, после чего багровая физиономия Пастора скрылась в окошке из которого, секунду спустя вылетело несколько туго перетянутых резинками пачек банкнот и ворох отдельных бумажек разного достоинства. Толпа мигом оставила торгаша в покое и принялась, подобно стаду свиней, подбирать размокающие в лужах купюры.

   Когда последние мокрые бумажки были подняты и в спешке распиханы по карманам, человеческие существа, наконец, убрались прочь и Падрэ смог приблизиться к киоску. После короткого стука окошко с силой распахнулось, и из него вновь высунулась голова Пастора.

— Вам что мало, ублюдки?! — заорал он, но осёкся, увидев священника. — А, здравствуй, Падрэ. Дерьмовый денёк, приятель. Только представь себе — все обезьяны, купившие вчера прощение грехов, сегодня припёрлись ко мне, с требованием вернуть деньги. Чёрт бы побрал того выродка, который грохнул бога! Из‑за него все индульгенции обесценились. Теперь прощение супружеской измены стоит ровно столько же, сколько и массового убийства, то есть ничего…

   Пастор продолжал оживлённо говорить, но Падрэ не слушал, отрешённо всматриваясь в грубые черты его неотёсанной деревенской физиономии и автоматически сжимая в ладони ладанку. В нём постепенно зрело желании выбить Пастору парочку–другую зубов и заставить его ими подавиться. Ему нестерпимо хотелось, чтобы эта жирная каналья валялась на земле, не прекращая перхать и кашлять, давясь застрявшими в глотке золотыми коронками. Он жаждал увидеть, как красное, словно спелый томат, лицо Пастора станет сперва лиловым от натуги, а затем навсегда приобретёт мертвенную бледность.

   Вместо этого он спросил:

— Неужели тебе всё равно, что бог мёртв?

   Пастор замолк, задумавшись на секунду, а потом ответил:

— Если бы я в него верил…

* * *

   В ожидании поезда, Падрэ долго и пристально рассматривал людей на перроне, пытаясь понять, отразилась ли на них хоть как‑нибудь смерть бога. В большинстве своём они были люди, как люди — обычные, нервные, опаздывающие куда‑то и занятые только своими столь мелкими и незначительными для священника проблемами. Кто‑то громко жаловался, что его оштрафовали за неправильную парковку, кто‑то сетовал, что никак не может упрятать своих стариков в дом престарелых, кто‑то, на чём свет стоит, ругал либералов. О боге не вспоминал никто, только одна женщина сказала по телефону:

— Очень жаль, я как раз отдала Джесси в церковный хор. Боюсь, что теперь он не принесёт ей успеха.

   Уже в вагоне, в тесноте, среди выпирающих отовсюду локтей, колен и носов, плотно прижатый к какой‑то полной женщине, Падрэ подслушал разговор двух состоятельных мужчин средних лет, вооружённых деловыми костюмами и портфелями. Они обсуждали какого‑то общего знакомого.

— Фред, сначала, страшно обрадовался, когда услышал, что бога больше нет, — вещал один из них, слегка подавшись вперёд и выразительно играя взглядом. — Он уже решил, что это отличный сюжет для книги…

— Отличный сюжет? — воскликнул второй. — Он что рехнулся? Да кому это интересно?

— Не перебивай, — сердито оборвал его первый. — Так о чём я? Да. Но потом по ящику передали о забастовке нудистов в Таиланде и он мигом переключился.

— Кстати благодатная тема, — оценил второй. — Если напишет, скажи — пусть несёт ко мне в редакцию. Обещаю предварительный тираж в пять тысяч экземпляров…

   В этот момент поезд остановился, и люди в едином порыве ринулись в узкую воронку открывшихся дверей. Падрэ, не успевший отойти в сторону, был мгновенно вжат в заплёванное стекло рвущейся наружу толпой. Ожидая, пока последние, самые грузные пассажиры покинут чрево вагона, он бесцельно водил взглядом по покинутым местам и случайно наткнулся на небрежно брошенную в углу книжку в потрёпанной обложке. Когда, наконец, вагон опустел, и давящая на него сзади масса чьего‑то не в меру обширного тела исчезла, Падрэ приблизился к ней, прочёл на обложке — "Библия" — поднял с пола, бережно отряхнул и спрятал во внутренний карман.

   До Собора оставалось идти всего один, но зато далеко не самый приятный, квартал. Падрэ остановился и в очередной раз поднёс к ноздрям ладанку. Поле затхлого и застоявшегося воздуха вагона запах ладанки показался таким резким, что он не выдержал и чихнул. Пока Падрэ утирал рукавом нос и выступившие на глазах слёзы, к нему приблизился неопрятный молодой парень в грязной куртке с капюшоном и вязаной шапке, надвинутой на глаза.

— Эй. Эй, брат. Ты ведь дурь нюхаешь, да? — начал он, быстро выговаривая слова на нигерский манер.

— С чего ты взял? — поинтересовался Падрэ, пристально разглядывая лицо своего нового собеседника. Он оказался белым, хотя манера одеваться и идиотский выговор говорили не в пользу этого.

— Брось, чувак, — на лице паренька появилось подобие улыбки. — Не мажься. Я же вижу — ты нюхаешь дурь: кокс или чего полегче. Ты, конечно, крут и всё–такое, раз делаешь это на глазах у всех…

— Чего ты от меня хочешь? — устало оборвал его Падрэ.

— В библии сказано — поделись с ближним своим, — нагло заявил наркоман и вытащил из кармана заточку.

— Когда писалась библия, про наркотики ещё никто не знал, — сказал Падрэ и ткнул в грудь паренька стволом пистолета. — Но я уверен, ради них стоит вписать ещё одну заповедь.

   Заточка с печальным звоном упала на асфальт. Падрэ удовлетворённо кивнул.

— И вот ещё что, — добавил он, вытаскивая из‑за пазухи подобранную в метро книгу и кидая её наркоману. — Освежи память на досуге…

   …Уже у самого входа в Собор Падрэ настигла ярко и безвкусно раскрашенная и столь же ярко, но безвкусно одетая девушка, которую можно было ёмко охарактеризовать одним словом — дешёвка.

— Здравствуйте, святой отец, — вкрадчиво произнесла она своим ядовитым голосом. — Вы уже слышали благую весть?

— Мисс Хелл, — устало вздохнул Падрэ и в который раз за день поднёс к носу ладанку. — Не вынуждайте меня совершать грех и бить женщину по лицу рукояткой пистолета.

— Ну что вы, святой отец, я просто хотела спросить — если бога убили, то, может быть, теперь меня возьмут в католическую школу, несмотря на мою фамилию? Будет замечательно, если я получу образование, и мне не придётся больше работать на панели.

   Она расхохоталась каким‑то совершенно сатанинским смехом и чтобы не слышать его, Падрэ скользнул в спасительные двери, ведущие в Собор, однако этот хохот ещё долго преследовал его, вплоть до того момента, когда он вошёл в покои Капеллана. Потому что после этого Падрэ стало совсем не до смеха.

* * *

   Святейший Капеллан в данный момент был занят тем, что старательно красил ногти на ногах кричащим ярко–красным лаком. Делал он это неторопливо и размеренно, о чём свидетельствовали аккуратно покрашенные ногти на пальцах рук. Рядом с креслом, в котором он восседал, на столике валялась разнообразная косметика, чулки в крупную сетку, растрёпанный парик, бритва, в обрамлении кучи волос, бывших некогда бородой, и длинные полосы волосатого скотча, которым старик, по всей видимости, делал эпиляцию. Заметив Падрэ, Капеллан, вернее существо, которое было им раньше, а теперь больше напоминало виденную священником у входа в Собор Алиссию Хелл, счёл нужным поприветствовать его, однако от своего увлекательного занятия не оторвался.

— Доброе утро, — произнёс он томным голосом и принялся нескромно разглядывать помятого и усталого Падрэ, хлопая своими огромными накрашенными ресницами.

— Не вижу в нём ничего доброго, — отозвался Падрэ. — Что вы делаете?

— Сушу ногти, — пожав плечами, ответил Капеллан. Он действительно закончил наносить лак и теперь сушил ногти феном. — Что удивительного?

— Что удивительного? — переспросил Падрэ и пожевал губами. — Да в сущности ничего, если забыть что глава Собора и служитель Церкви выглядит, как среднестатистический трансвестит…

— Я думал, в наш век люди избавились от этих глупых предрассудков, — вздохнул Капеллан и принялся натягивать чулки в крупную сетку.

— Отнюдь. Зато они нашли способ избавиться от Бога, — произнёс Падрэ с нажимом. — Однако, похоже, это никого не трогает.

— Бросьте, Падрэ, — отмахнулся Капеллан и несколько раз прошёлся перед зеркалом, любуясь на себя. Потом остановился и принялся подводить губы помадой того же цвета, что и лак для ногтей. — Мир ведь не рухнул. Нет бога — нет дурацких правил. Я, наконец, могу скинуть глупую одежду церковника, сбрить бороду, одеться так, как хочу и делать, что пожелаю. Уверен, Падрэ, — при этих словах он прислонился к священнику. — Что и у вас есть какие‑то тайные желания, которым вы просто не давали волю.

— Моё первейшее желание — пристрелить вас, — процедил Падрэ, брезгливо отстраняясь. — Но я этого не сделаю. Ему это уже не поможет. Прощайте.

   Он развернулся на каблуках и направился прочь из храма, в котором провёл львиную долю своей юности и который теперь стал пристанищем грязи и разврата. У самого выхода он обернулся, грязно выругался, презрительно плюнул на пол и с размаху зашвырнул ладанку в угол, после чего толкнул дверь и вновь очутился на улице.

* * *

   Впервые в жизни Падрэ ощутил себя растерянным и беспомощным. Впервые в жизни он не видел перед собой чёткого плана действий. Человек, воспитанный жизнью по двум уставам — небесному и земному, человек, всегда имевший в голове если не цель жизни, то определённый порядок действий, ведущий к осуществлению её подобия, человек, чьё существование было целиком и полностью отдано убитому вчера богу, оказался потерянным в этом мире, лишившемся своего создателя, но, похоже, совсем не огорчённом этим обстоятельством.

   Падрэ отрешённо брёл по улице и повсюду натыкался на недоброжелательные, презрительные, насмешливые, а чаще просто безразличные взгляды прохожих. Одни радовались тому, что некогда влиятельный и опасный Падрэ, а вместе с ним и вся влиятельная и опасная Церковь превратились в ничто. Некоторым было просто плевать.

   Но никто не жалел о случившемся.

   На соседней улице Падрэ увидел фургончик с мороженным, а возле него детей. Дети смеялись и ели шоколадный рожок, один на троих. Завидев Падрэ, они закричали:

— Здравствуйте, святой отец!

   Падрэ машинально приблизился к ним и произнёс в ответ:

— И вам здравствовать, дети божьи.

   К его удивлению никто из ребятни не принялся захлёбываясь слюной кричать, что бог умер. Вместо этого они предложили священнику уже изрядно подтаявшее мороженое. Тот отрицательно покачал головой:

— Я дал обет не вкушать ничего кроме пресной еды.

   Дети посмотрели на него сочувственно, почти с жалостью и покивали головами. Падрэ ожидал от них заявлений о том, что после смерти бога все церковные запреты утратили былую силу, но ничего такого не услышал. Удивившись во второй раз, он осторожно спросил:

— А знаете ли вы, дети мои, что вчера был убит бог?

— Ну да, мне мама говорила за обедом, — отозвался самый старший.

— Только это ерунда, — вклинился в разговор другой.

— Как это ерунда? — оторопел Падрэ.

— Так, ерунда, — пожал плечами мальчуган. — Чья‑нибудь глупая шутка.

— Или кто‑нибудь неправильно понял, — сказал старший. — Взрослые вечно всё путают.

— Но я сам видел человека, который убил бога, — заявил Падрэ.

— Значит, он тоже что‑то перепутал и убил не того, — ответил мальчуган. — Вы разве не знали, что бога нельзя убить?

— Почему? — спросил Падрэ.

— Это же бог, — назидательно произнёс мальчик и посмотрел на Падрэ, как на идиота. — Может, всё‑таки, попробуете мороженое? Думаю, он не рассердится, если вы всего лишь разок его ослушаетесь.

   Падрэ безмолвствовал, в его голове бурлили мысли.

   "Так, — думал он. — А если допустить, что действительно произошла ошибка? Что если этот торчок Якоб убил не того? Или попросту наврал! Господи, но ведь он действительно мог наврать! Или просто спутать и убить не того. Ведь всё может быть, правда? Господи, если ты жив, ответь мне! Молю тебя, ответь мне! Или нет, не снисходи до ответа, просто сделай так, чтобы всё вернулось на круги своя! Останови это безумие, пока мир не скатился в такую яму, из которой уже не выберется. Я ведь не за себя молю, а за этих вот милых детей, которые искренне и беззаветно верят в тебя, верят просто так и не требуют доказательств твоего существования! Господи, что станет с ними в мире без тебя?! Я знаю, неправильно просить лишь за некоторых, ведь ты любишь всё человечество, каких бы грехов оно не натворило, но разве стоит просить за остальных, когда они хулят имя твоё и пренебрегают законами твоими! Ты слышишь меня, господи?! Слышишь меня?! Не молчи, умоляю тебя, только не молчи…"

   Но Бог хранил молчание, как день, как год, как век назад, когда был ещё жив…

Михайлов А. Валькирия

— Неплохой получился бы снимок для фотоконкурса 'Neu Noire', — наконец вынес свой вердикт главный редактор и вдруг хитро прищурился на меня, — но ведь любое жюри сразу скажет, что это обычный монтаж. А в таком случае сам знаешь, первых мест нам не видать. В лучшем случае получит приз вне конкурса, — и он снова повертел в руках полученный от меня снимок.

— Или, что это тогда? Если не монтаж?

   Не ответив на вопрос, я молча забрал у него фотографию и снова уткнулся взглядом в небольшой прямоугольник снимка отпечатанного на самой лучшей бумаге, которую я только смог найти в нашем издательстве. Тонкая девичья фигурка с раскинутыми руками, взлетевшая над бешено мчащимися по ночной автостраде гоночными машинами. Слепящий свет фар бьёт почти в лицо фотографу, линии обгоняющих друг друга автомобилей смазаны, но летящий над ними силуэт девушки виден совершенно отчётливо, хотя и непросто разобрать черты её лица полускрытые разлетевшимися длинными прядями волос. Но еле справляясь с накатывающей на меня нервной дрожью, я точно знал, что эти черты были прекрасны.

— И снято с какого‑то необычного ракурса, — снова заговорил редактор, — такое ощущение, что фотограф сам в этот момент парил где‑то над землей. Кстати ты так и не сказал, как его зовут, — он требовательно уставился на меня, — кто автор этого шедевра?

   Он вдруг озабоченно нахмурился:

— Я смотрю, что ты какой‑то сам не свой Зигфрид, последнюю неделю. Мало спишь или много пьёшь? Что случилось с моим лучшим репортёром?

— Со мной всё в порядке, — я отвёл свой взгляд в сторону, уставившись на огромный редакторский аквариум, где бултыхались толстые золотые рыбки. Казалось, они тоже понимали, что я вру, и осуждающе что‑то булькали мне.

   Неожиданно громкое бульканье послышалось совсем рядом.

— Хлебни‑ка моего старого Дэниэлса, — главный редактор был уже пожившим опытным человеком, — что‑то ты, я гляжу, совсем расклеился.

   Ледяной виски бухнулся и исчез в моей ледяной пустоте безо всякого следа.

— Так как всё‑таки его зовут? Автора этой удивительной фотографии?

— Не его, а её, — вдруг прошептали мои, но как будто чужие мне губы, — её звали Анна…

  В первый раз я увидел Анну одиннадцать лет назад в школе, где учился, в школе, которая была единственной на весь наш провинциальный крохотный городок. Я и сейчас прекрасно помню тот момент, когда перед началом очередного урока в наш класс вдруг вошла высокая нескладная девчонка в отглаженной, но не новой школьной форме, стоптанных ботиках и с топорщившимся из‑за спины школьным рюкзачком. Она с пренебрежительным видом обвела взглядом весь наш класс уже приготовившийся к уроку и почему‑то остановилась взглядом на мне, таком же нескладном с виду четырнадцатилетнем мальчишке, сидевшим в одиночестве за своей партой. Её взгляд прошиб меня насквозь не хуже удара электрическим током, и я даже не успел опомниться, как уже рядом со мной скрипнула скамья, а на парту грохнулся потрёпанный рюкзачок. И небесный голос сказал в моё правое ухо, — 'Привет. Я Анна, новенькая. Будем соседями, если не возражаешь?'. Возразить я ничего не смог, потому что сквозь меня вновь побежали электрические разряды, возвещая о пришедшей первой моей любви.

   К счастью соперников в классе у меня не было. Нашим местным дон жуанам нравились девушки другого типа, обеспеченные, с выбеленными волосами, старательно копирующие собой гламурных моделей со страниц столичных журналов. Анна же, с её резковатыми чертами лица и чёрными, как безлунная ночь волосами, в этот тип не вписывалась никак, а её нарочитая независимость и прямота в словах отпугивала не только её одноклассников, на и даже наших учителей. Ко мне это конечно не относилось, я‑то летел к ней как мотылёк на огонь, восторженно слушая её пренебрежительные препирательства с нашей классной руководительницей. 'Хлеба и зрелищ?' — хмыкала Анна на уроке по социологии, — 'нет уж печь хлеб я не собираюсь, но вот зрелища я вам когда‑нибудь обеспечу!'. 'Я уже в курсе, что ты собираешься стать лучшим в стране папарацци', — раздраженно откликалась учительница, — 'но пока лучше озаботься фотоматериалами к нашей школьной газете, пока наш бедный Зигфрид не начал оформлять свои статьи сам'. А я в этот момент замирал от счастья, предвкушая нашу с Анной совместную деятельность на благо школьного просвещения.

   Безусловно, смешно было бы упрекать меня четырнадцатилетнего парня в неумении вести правильную любовную осаду, но к счастью я смог сблизиться с Анной на ниве наших подростковых увлечений. Я мечтал стать известным столичным писателем или на худой конец журналистом, ну а она, как известно таким же, но только фотографом. Руки её вечно были в следах от химических реактивов. 'Я признаю только чёрно–белые снимки, лишь они могут подтвердить настоящее мастерство', — авторитетно заявляла Анна, а я только потом догадывался, что в её семье просто не было лишних денег на увлечения дочери, поэтому и допотопный чёрно–белый фотоувеличитель, с которым она постоянно возилась и её дешёвый фотоаппарат были следствием самой обыкновенной бедности. Но я, впрочем, и сам был из небогатой семьи, хотя моя маман регулярно напоминала мне о нашем благородном происхождении от каких‑то чуть ли не королевских предков с дальних северных территорий Европы, откуда её прапрапрадедушка переехал в наш захолустный городок бог знает сколько лет назад. Но зато мне в отличие от Анны, требовались для литературных упражнений только лишь карандаш да бумага, которые благородное семейство в лице моей матери всё же могло обеспечить мне без особого труда.

   Анна наверняка отмечала мои чувства к ней, но, похоже, и сама была не против, поскольку мы стали проводить всё больше времени вместе не только по школьной работе, но уже и просто так, общаясь, пока в один прекрасный момент в маленьком закуточке её квартиры, оборудованном под фотолабораторию, под целомудренным светом проявочной лампы, не совершился наш первый, но отнюдь не последний поцелуй.

   Последний год школы промелькнул, как один день, и как это обычно случается, несмотря на все клятвы верности, мы… расстались. Я уехал в столицу поступать в университет на отделение журналистики, а Анне пришлось остаться в нашем городке помогать своей семье. Бедность в очередной раз сказала свое веское слово. Меня закружила столичная жизнь, письма друг другу мы писали всё реже и реже, и в конце концов я потерял Анну из вида. А когда я приехал домой на похороны моей скоропостижно скончавшейся матери, то наши общие знакомые сообщили мне, что семья Анны навсегда покинула наш городок. С тех пор прошёл не один год.

   Резкая телефонная трель немилосердно выдернула меня из состояния пьяного полузабытья. Чертыхнувшись, я открыл глаза и огляделся. В окно моей квартиры смотрела пронзённая рекламными огнями, мокрая от прошедшего дождя столичная ночь. На небольшой книжной этажерке в углу комнаты надрывался телефон. Несколько секунд я лежал, раздумывая, но вспомнив, что спиртного у меня в квартире уже точно не осталось, и всё равно так или иначе придется вставать, я поднялся с дивана, и спотыкаясь об пустые бутылки раскатившиеся по всей комнате, направился к телефону.

— Зигфрид, это ты? — я услышал в трубке голос своего начальника, — я тебя обыскался.

— Шеф, я же взял недельный отпуск, какого чёрта вам надо? — устало произнёс я, осматриваясь в полутьме в поисках сигарет и зажигалки.

— Я всё это понимаю дружище, — не обиделся главный редактор, — но я звоню тебе насчёт того твоего снимка с девушкой.

   От его слов я снова ощутил глухую боль в груди.

— Его собираются внести в шорт–лист конкурса. Но… — голос редактора вдруг стал обеспокоенным, — я навёл справки об авторе этой фотографии, и…. Э–э, как этот снимок cмог попасть тебе в руки, Зигфрид?

— Это совершенно неважно шеф, — я, наконец, нашёл, то, что искал, зажёг сигарету, с трудом удержав телефонную трубку плечом, — да и какая вам разница?

— Не было бы разницы, я бы не звонил, — резонно отметил главный редактор, — ну хорошо, но ведь я прав, этот снимок сделан две недели назад, первого сентября, на гоночном Гросс–прейтц, в предместье Танжер–Ванзее? Так?

— Да, вы правы. Абсолютно.

— За секунду до катастрофы унесшей жизни трёх гонщиков и семнадцати зрителей?

   Я промолчал, затягиваясь горьким сигаретным дымом.

— И эта девушка, Анна, она же не могла быть автором этой фотографии — растерянно произнёс редактор, — она же ведь…, — тут он запнулся.

— И, тем не менее, это так. Автор именно она. Всего хорошего шеф.

   Я бросил трубку на телефонный аппарат, и подойдя к окну, упёрся лбом в холодное стекло. За окном в пяти этажах подо мной по центральному проспекту текла освещённая электрическими огнями ночная жизнь столицы. Капли прошедшего дождя всё ещё стекали по стеклу, размывая контуры людей и автомобилей, но не могли размыть мою память. Ещё совсем недавно по этим улицам беспечно бродили и мы с Анной.

   Я встретился с ней снова совершенно случайно, в одной из маленьких кафе в изобилии набросанных вокруг моего дома, там, где я предпочитал иногда ужинать после дневной беготни по своим репортёрским делам. Карьера моя шла к этому времени успешно, я устроился в один из известных столичных еженедельников, начал получать приличные деньги и обзавёлся приличной, хотя и съёмной квартирой в самом центре города. Я уже заканчивал ужин традиционной чашкой кофе и сигаретой, когда на столик рядом со мной плюхнулся потёртый рюкзачок и знакомый голос насмешливо произнёс, — 'Привет. Я Анна. Будем соседями, если не возражаешь?'. Я обернулся, не веря своим ушам, и опрокинул недопитую чашку на пол.

   Говорят, что невозможно вернуться в прошлое, но со мной произошло именно такое волшебство. Я вдруг снова ощутил себя влюблённым пятнадцатилетним подростком, но сейчас передо мной сидела не нескладная девчонка, а молодая женщина, хотя и с теми же узнаваемыми чертами, в которые я впервые влюбился одиннадцать лет назад.

   Уже через несколько недель я снова не мог помыслить своей жизни без её постоянного присутствия, отыскивая любые предлоги для новых встреч. Анна отвечала мне, но её взаимность была какой‑то, если так можно выразиться, выжидательной. Может быть, она пережила какой‑то неудачный роман ещё до нашей встречи, по крайней мере, я улавливал некие туманные намёки в её словах о прошедшем любовном разочаровании. Моё же чувство захватило меня с головой.

   Как я быстро выяснил, Анна смогла вырваться из круга своей семьи и сопутствовавших этому проблем, и теперь уже несколько лет жила в столице. Но, пока всё это время ей приходилось перебиваться случайными заработками в мелких городских изданиях, где она подрабатывала простым фотографом. Поэтому узнав о моих успехах на поприще журналистики, она отнеслась к этому даже с какой‑то ревностью. Я‑то смог исполнить мечты своей юности (хотя и относился теперь к своей профессии с изрядной долей цинизма), а её мечта по–прежнему была далека. Мы часами пролистывали альбомы признанных мастеров кино и фотоискусств, ругая их за ограниченность и консерватизм, но их коллекции представлялись на выставках и успешно раскупались, а работы Анны регулярно возвращались к их автору с утешающими пометками редакторов. Получив очередной разочаровывающий отзыв, Анна то впадала в депрессию из которой я безуспешно пытался вызволить её своими ласками, то начинала с удвоенной силой таскать меня на так называемые 'этюды', во время которых мы забирались на крыши городских небоскрёбов, откуда она снимала городские пейзажи, или неслись на встречи со знаменитостями, прорываясь через толпы поклонников, а то с риском для жизни плутали ранними утрами по окраинным трущобам в надежде заполучить удачный снимок городских 'низов'. Моя журналистская карточка и информированность о значимых событиях стали для Анны золотым дном, а я потерявший голову от чувств, покорно следовал за своей любовью, куда бы, она не устремлялась.

   Несмотря на свою принадлежность к прекрасной половине человечества Анна больше всего любила работать с его же механическими порождениями, ставшими по её словам не, менее прекрасными за наш век. Моменты, когда ей удавалось запечатлеть подходящий к причальной мачте огромный дирижабль или поймать в кадр, уходящий хищным силуэтом почти вертикально в небо военный истребитель, казалось, были для Анны важными в жизни до такой степени, что я даже начинал ревновать её к этим механическим чудовищам. А сколько времени мы проводили на гоночных треках в предместье Танжер–Ванзее, следя за ревущими на трассах болидами! Анна с такой страстью отдавалась своему увлечению, что сделанные ею кадры просто обязаны были стать непревзойдёнными шедеврами. Но к несчастью мощь и скорость этих металлических монстров были далеко за пределами возможностей её скромного любительского 'Кёнига'. Для такой работы подходила только профессиональная аппаратура, на которую ни у Анны, ни даже у меня не было достаточных денег. Иногда прогуливаясь по городскому центру, мы проходили возле витрин магазинов известных марок, но Анну совсем не интересовали фешенебельные бутики. Её как магнитом притягивало к единственной бронированной витрине известного на всю столицу магазина Цейсса, где горделиво поблёскивала сменными объективами мечта её жизни, надменный 'Олимпик', количество нулей на ценнике которого было способно отправить в нокаут даже средней руки бюргера.

   Заканчивалось дождливое лето, приближалась дата открытия Гросс–прейтц, главных ежегодных автогонок, Анна после очередной серии неудач была вялой и неразговорчивой, а я пребывал в отчаянии. Мне так хотелось, чтобы Анна была счастлива, что я готов был ради этого на всё. Любовь слепа и эгоистична, и поэтому в один из редких погожих дней с созревшим планом действий я отправился к знакомому антиквару, чтобы сделать то, о чём я даже не мог помыслить раньше.

   После смерти моей матери, в дополнение к памяти о её рассказах про благородное происхождение нашего рода, я получил в руки по завещанию единственный реальный факт подтверждающий её слова, массивный золотой браслет, по преданию передававшийся в нашей семье из поколения в поколение. Я знал про его существование, но был изрядно ошеломлён, когда увидел его в первый раз в открытом банковском сейфе, в присутствии самого директора банка и нашего городского нотариуса. По виду это было настоящее произведение искусства из витого золота с прекрасными изображениями всадников несущихся по его краям. Конечно, мне нельзя было с ним расставаться, это была овеществлённая память о моих предках, память которую я был обязан сохранять всю свою жизнь и передать дальше своим потомкам. Но, как я уже говорил, любовь слепа и абсолютно эгоистична и поэтому в тот летний вечер массивное золотое украшение, которое никогда не должно было покидать нашу семью, тяжело стукнуло о прилавок антикварного магазина.

   Хотя хозяин прекрасно меня знал, при виде браслета его глаза изумлённо полезли на лоб. Но официальные документы завещания и сертификаты подлинности быстро успокоили его подозрения в том, что я недавно ограбил исторический музей. Правда, для оценки реальной стоимости золотого браслета ему потребовалась целая неделя, которую я провёл в нервном ожидании. Зато при следующей встрече я был поражён суммой выписанного мне чека. Этих денег хватило бы на целых три 'Олимпика', если бы мне пришла в голову сумасбродная мысль купить их в таком количестве.

   'Удивительную вещь ты принёс мне, Зигфрид', — оценивающе кивая головой, признался мне антиквар, — 'конечно современные девушки его на руки не оденут, но настоящий коллекционер древностей не пожалеет на это очень хороших денег'. 'Уже не пожалел', — подтвердил я, зачарованно пересчитывая количество нулей в выписанном чеке и совсем забыв, про то, что я продал уникальную фамильную драгоценность, которая хранилась в нашем роду сотни лет. Хозяин магазина наклонился в мою сторону. 'Серьёзные люди были твои предки', — уважительно сообщил он, — 'я заказывал экспертизу в криминалистической лаборатории и там выяснили, что этот браслет был сделан, как минимум из десятка разных украшений'. 'Что это значит? ', — не понял я и антиквар усмехнулся. 'Это военная добыча Зигфрид, и бог знает, сколько на ней было крови в своё время. Неспроста по ней уже тысячу лет продолжают нестись валькирии, забирая с собой погибших воинов'.

   Насколько прав был этот мудрый старик, будто сам явившийся из далёкого прошлого со словами предостережения я осознал гораздо позже, когда исправить уже было ничего нельзя.

— В хорошенькую историю ты меня втянул, — человек, сидевший в кресле в глубине кабинета, сейчас совсем мало походил на уверенного в себе руководителя известного столичного еженедельника, — и теперь ещё сам уезжаешь.

   С этими словами он набулькал себе полный стакан коньяка из початой бутылки, стоявшей прямо на его письменном столе, и ещё больше съёжился в своём кресле.

— По моим стопам идёте шеф, — я старался, чтобы в моём голосе звучало сочувствие, — не стоит вам столько пить.

   В ответ он только пренебрежительно махнул рукой и сделал хороший глоток.

— Кстати ты в курсе, что тебя ищет полиция? — вдруг поинтересовался он, — или может…, — тут он задумался на секунду, — или может ты, как раз, поэтому уезжаешь?

   Я вспомнил про повестку из полицейского комиссариата, которую нашел в своём почтовом ящике, за день до того как перебрался в пустующую квартиру Анны.

— А для чего я, интересно, мог им понадобиться? — осторожно спросил я, делая вид, что слышу об этом впервые в жизни.

— Да из‑за твоей треклятой фотографии, которую, будь я неладен, я зачем‑то взял у тебя для публикации, — желчно отозвался редактор, отхлёбывая коньяк, — и которая сейчас на первых полосах во всех центральных газетах. 'Валькирия забирает с собой храброго лётчика', — процитировал он. — Нет, ну было же у меня предчувствие, и зачем я только тебя послушал?

— Она заняла первое место? — озадаченно спросил я, — простите шеф я ненадолго выпал из жизни. Но причём здесь полиция? И что за лётчик?

   Ожидая ответа от снова присосавшегося к стакану главреда, я сел на подлокотник кресла дл посетителей. 'Я всё‑таки исполнил мечту Анны', — пронеслось у меня в голове.

— Да не в этом дело! — вдруг взорвался мой уже бывший шеф, — ты журналист и не читаешь газет?! В какой чёрной дыре ты был всю эту неделю Зигфрид?! — он злобно стукнул пустым стаканом по столу. — Это проклятая фотография, оказывается, была сделана за секунды до самой большой автокатастрофы при Гросс–прейтц. Но это ещё ничего, наша публика любит кровавые зрелища. Но неужели ты не знал, что одним из погибших гонщиков был сын нашего канцлера, полковник авиации! — Он перевёл дух и уже спокойней продолжил, — старик от потрясения получил инсульт и неделю назад умер. А через месяц выборы в правительство и, похоже, их теперь выиграют чёрные рубашки. И их лидер всю эту неделю ищет боевиков устроивших этот, как он выразился, теракт с сыном канцлера. Плевать он, конечно, хотел на полковника, — поморщился редактор, — у него свои цели, ему нужна власть и побыстрее, но теперь, сам понимаешь, он должен найти виновников его смерти. А тот, кто сделал снимок, должен был видеть всё.

   Закончив эту речь, он выдохся и снова потянулся за бутылкой.

— Они трясли меня два дня, — закончил он, съеживаясь в своём кресле, — пришлось им сказать, что снимок пришёл через твой отдел новостей. Прости Зигфрид, но мне пришлось сказать им это. Удивительно, что они тебя не нашли.

   Я задумчиво кивнул и достал сигареты. Ситуация выкручивалась каким‑то странным и непонятным для меня образом. Меня вдруг кольнул страх неясных, но тревожных предчувствий.

— Я знал, что ты что‑то скрываешь от меня с этой фотографией, — задумчиво произнёс редактор, покачивая снова наполненным стаканом, — но, бог с ним это твое дело. В конце концов, я уже столько перевидал в жизни, что подобные секреты меня уже давно не интересуют. И тем более, я не стал болтать ничего лишнего полицейским, кроме тех вещей, которые уже было нельзя скрыть.

— Спасибо шеф, — признательно кивнул я и поднялся с места, — тогда буду надеяться, что этот шум скоро уляжется, пока меня здесь не будет.

— Ну, я тоже надеюсь, что новая мировая война пока не начнётся, — ворчливо согласился мой собеседник, — хотя, если честно, я не знаю, кто мог бы удержать наших националистов на поводке, лучше нашего старика канцлера. Он‑то был гарантом всей нашей спокойной жизни, — редактор печально вздохнул, — но насчёт себя ты прав Зигфрид. Уезжай, пережди это беспокойное время.

— Счастливо оставаться шеф, — я осторожно закрыл за собой дверь его кабинета.

   В тяжёлой задумчивости я спустился по лестнице и покинул наше издательство, в котором проработал столько времени. Уличный шум оглушил меня, и на несколько мгновений мне послышался в нём далёкий топот кованных солдатских сапог.

   Последний наш день мы с Анной провели в предместье Танжер–Ванзее, где уже начался первый этап больших ежегодных автогонок. На открытии были тысячи приехавших отовсюду зрителей, но мы здорово опоздали, Анна никак не могла обуздать свой непокорный 'Олимпик', мой неожиданный и королевский подарок. Моя возлюбленная злилась, но не очень сильно, на открытии гонок для неё всё равно не было ничего интересного, ей надо было поймать машины в движении, на предельной скорости, когда видимым становится сам воздух вспарываемый бешено мчащимися гоночными болидами. И как раз для этого, как будто и был создан легко делавший в автоматическом режиме десятки кадров в секунду лучший в мире фотоаппарат.

   Когда мы, наконец, подъехали, первый этап из семи уже закончился, и нам ничего не оставалось, как засесть в небольшом открытом кафе, ожидая возобновления гонок. Я по опыту знал, что всё это дело затянется до глубокой ночи и поэтому не спеша основательно налегал на приносимые нам блюда, с улыбкой наблюдая, как Анна воркует над 'Олимпиком', держа его на коленях, как счастливая мать своего новорожденного ребёнка. В этот момент я уже не жалел, что расстался с фамильной драгоценностью, которую был обязан хранить как зеницу ока. Вместо этого я думал о том, как сделаю Анне предложение, когда мы отправимся с ней в двухнедельную поездку по южному побережью. По крайней мере, о деньгах на подобные увеселения можно было не беспокоиться, их после продажи браслета хватало с избытком.

   Наконец по громкоговорителям объявили о старте второго этапа, и я преподнёс Анне ещё один сюрприз. Благодаря моим репортёрским связям и журналистскому удостоверению, нам удалось тайно пробраться в техническую зону автотрассы, куда не допускались зрители, но откуда было очень удобно вести фотосъемку. Это было что‑то вроде маленького закутка на большой металлической эстакаде пересекавшей гоночную трассу поперёк движения и где были прикреплены огромные рекламные панели, за которыми нас практически невозможно было различить со стороны. Анна с трудом разместила на доставшейся нам крохотной площади трёхногий штатив и бережно укрепила на нём своё сокровище. В закутке было пыльно и жарко, хотя надвигающиеся с запада дождевые тучи сулили в скором времени прохладу, под эстакадой то и дело поодиночке и колоннами с рёвом проносились разноцветные автомобили, заставляя металлические конструкции опасно подрагивать. Несмотря на все неудобства, всё это время я ощущал себя на вершине блаженства, и Анна похоже также разделяла мои чувства. Мы успевали обменяться страстными поцелуями и объятиями, когда длинная вереница болидов, сотрясая эстакаду, в очередной раз исчезала за следующим поворотом, а когда Анна меняла кассеты, я держал над ней зонт, прижимаясь к ней и защищая от налетавшего порывами дождя. Этап проходил за этапом, время бежало незаметно, а вечер понемногу переходил в ночь, и дорога под нами матово блестела водой в лучах ярких электрических светильников и фар проносящихся внизу автомобилей.

   Наконец у Анны осталась последняя кассета, которую она решила потратить на съёмку с земли, где в удобном направлении саму трассу и вылетающие из‑за крутого поворота болиды освещали мощные электрические люстры. Зарядив камеру, мы стали осторожно спускаться по мокрым металлическим лесенкам, Анна была впереди, а я тащил за ней доверенный мне бесценный 'Олимпик'.

   Всё дальнейшее произошло, как мне показалось за какие‑то доли секунды. Анна вдруг поскользнулась на мокром металле, и в следующее мгновение я увидел, как она падает вниз с высоты прямо на несущиеся внизу гоночные болиды. Я успел, рывком отбросив за спину ненужную уже мне камеру, которая перелетела обратно через эстакаду, броситься вслед за Анной, как будто бы у меня были крылья, и я мог спасти её, схватив в падении и поднявшись с ней в воздух. Но всё чего я добился, это того, что полетел вниз вслед за ней. Меня спасли отснятые кассеты в кофре висевшем меня на плече. Ремень кофра зацепился за какой‑то металлический штырь, и меня отбросило обратно на лестницу. Я услышал за спиной визг тормозов, легко прорезавшийся сквозь рёв машин, а затем страшный скрежет и треск. Эстакада качнулась, и вдруг всё вокруг осветилось вспышкой первого взрыва.

   Спустя какое‑то время, не знаю, какое точно, когда отчасти закончился весь этот смертельный кошмар, я всё ещё в каком‑то оцепенении бродил вокруг заливаемых пожарными догорающих остовов автомобилей и карет скорой помощи, увозящих одного за другим раненых и тела погибших в катастрофе гонщиков и зрителей. Тело Анны давно уже унесли какие‑то равнодушные люди, а я всё ещё не мог уйти, будто ожидая какого‑то знамения. Полицейские уже оставили меня в покое, удостоверившись в моей карточке, и видимо посчитав, что я просто явившийся прежде всех остальных представитель прессы. И в один из этих моментов я совершенно случайно наткнулся на изуродованный, измятый и обгоревший 'Олимпик'. Движимый каким‑то странным предчувствием, я подобрал его, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Плёнка внутри уцелела, и проявив её, я увидел кадры, отснятые падающей камерой в последние секунды.

   Близкий разрыв тяжёлого снаряда встряхнул наш хлипкий блиндаж до основания. По дощатым стенам снова зашуршал песок, обсыпая всех нас спасающихся от богов войны в этом ненадёжном убежище. Крохотная лампа, висевшая над столом, закачалась, а голос рейхсканцлера вещавшего через настенный репродуктор об очередных победах нашего оружия вдруг прервался и умолк.

   Обер–лейтенант Веддинген сидевший напротив меня и даже глазом не моргнувший от взрыва, оценивающе покачал головой и хладнокровно заметил:

— А уже ближе лупит, чем раньше. Глядишь, в следующий раз, шарахнет прямо в крышу. Да Зигги? — он насмешливо улыбнулся.

   Я не успел ответить, как зазвонил полковой телефон. Веддинген выругавшись, снял трубку и молча выслушал несколько коротких приказаний.

— Так точно, сделаем! — наконец пролаял он в трубку и с досадливым выражением лица швырнул её обратно на телефон.

— Полковник, — сообщил он в ответ на общий невысказанный вопрос, — говорит, что корректировщику почудилась колонна бронемашин в нашем направлении.

   Веддинген со скучающим видом обвёл взглядом весь наш блиндаж, и наконец остановился на мне.

— Пойдем Зигфрид прогуляемся, — он хлопнул ладонью по столу, — хватит пялиться на свою фотокарточку, скоро дыру в ней протрёшь. Пошли!

   Я послушно поднялся и осторожно отряхнул от песка свою единственную драгоценность, подклеенную газетной бумагой. Обер–лейтенант, не дожидаясь меня, уже выходил из блиндажа. Я поспешил вслед за ним, под вспышки выстрелов, треск пулеметных очередей и грохот тяжёлых орудий. Туда, куда слетались сейчас бесчисленные валькирии, чтобы взять с собой новых женихов.

Тихонова Т. В. Калач–палач

   Гончие шли по его следу. Рыжие бестии. Поджарые, впалые в боках, они жадно глотали слюну за его спиной, держа узкие морды по ветру. Миновали подлесок. Рысью неслись по полю. Подвывали и скулили, и шли вброд по стылой воде. Он слышал витиеватые завывания рога, петляющие за ним по лесу. Чуял, как она праздновала победу, видя его спину. И на излучину арбалета легла стрела…

   Ззззз… Мимо. Ззззз… Стрела с чёрным оперением впилась в бархат пробкового дерева. Совсем рядом…

   Беглец перевалился через борт лодки и смотрел, прищурившись, в щели утлой развалины, качающейся на волне. Видел разочарование на том берегу и слышал гнев. Этот гнев был слаще белой изюмовой булки для него.

  Он беззвучно засмеялся, откидываясь на спину. Серое осеннее небо нависло над ним, плюясь мелким дождичком. И беглец, задрожал, понимая вдруг, что холодно. Сыро. Опавшие с прибрежной ивы листья дождь знобко топил в речной ряби…

  …Тогда он ушёл рано, она ещё спала. Сквозь узкую щель штор солнце показывало ему её. Играло тенями на её лице, прочерчивало его тонкими линиями ресниц. Он блуждал в их лабиринтах. А она улыбалась во сне. Ему. Потому что ещё не знала, что уже одна.

  " Нет… Пожалуй, я возьму вот это на память о тебе", — подумал он.

   Отведя прядь спутанных волос в сторону, прихватил пальцами овальный медальон чудной сардийской работы. Погладил его, любуясь. Теперь таких не делают. Красное золото сардов с их изумрудами… Солнечные зайцы прыгали по граням камней… по её волосам… губам… Она открыла глаза…

   Но он уже далеко.

   Охранник выпустил беглеца, сонно приоткрыв один глаз, но так и не проснувшись.

   "Сонный бурдюк…"

  Толстые ноги в перевязях сандалий не шевельнулись, когда беглец перешагивал через них. Затаив дыхание, он сделал пару шагов, ожидая в спину удара топором на длинной рукояти. Но тишину утра вспугивал лишь храп.

   Бронзовые холодные завитки ворот. Створка неприметной в стене калитки неслышно открылась вовнутрь. И, не веря сам себе, беглец рысью припустил вдоль тёмной линии ограды, беззвучно касаясь голыми ступнями мостовой…

  Подлый раб, выбранный из толпы пленников за победу в поединке — жрице богини Солнца только лучшее…

   Улицы сардийской Аркелузы тёмны. Сухо постукивали колокольцы на шее обходчика. Дождливый день сменился холодной ночью. Но в купальне жрицы сардийской богини Солнца Деузы жарко. Плещется вода о голубой, в морских коньках и звёздах, кафель.

— Зачем ты преследуешь его, о, прекрасная Деуза? — рассмеялась одна из купальщиц, смех её долго перекатывался по влажным стенам, отдаваясь эхом. — Стоит только пожелать, и сотни рабов будут у твоих ног! Что тебе в этом тощем и наглом дервише?

   Кресло–качалка из красной сардийской лезги качалась у воды. Белая мокрая туника прилипла к телу. Гладкий волос забран в узел гребнем… Деуза молчала. "Разве можно знать, отчего тебе нужен тот или другой человек, именно он и никто другой, безмозглые утицы?" Тонким носом туфли она задумчиво задевала гладь воды. Шлёп. Шлёп. Шлёп…

   Путаясь в темноте в пышных брэ и глупейших полосатых шоссах, натягивая рубаху и узкий блио, он видел её лицо и торопился, боясь, что взгляд его разбудит её. "Вчера ты долго искала ключ от моих доспехов. Нашла. И теперь он виднелся в глубоком вырезе этой батистовой штучки, прозрачной и тонкой. Но я не мог оставить ключ тебе. Даже, если имя твоё Деуза, и оно что‑то смутно напоминает мне. Потому что при звуке твоего голоса поджарые борзые визжат за моей спиной, стрелы впиваются в воздух над головой. И мне кажется, что я тебя где‑то уже встречал… Но где? И почему мне кажется, что твой ошейник давил тогда мою шею?.."

   Может быть, поэтому, оказавшись на тёмной улице, он не мог сдержать улыбки, представляя её гнев, когда она увидит, что его нет рядом.

   Но улыбка слишком светлое существо, чтобы бродить по тёмной улице. И он спрятал её…

   Дождь лупил по стеклу. Капала вода в кране, стукала брызгливо по пакету с курицей.

   "Скучно… Вечер. Кухня. Курица. Нет, не так. Кухня. Вечер. Курица".

  Он бросил курицу в морозилку.

   "Скоро придёт Тыпомылпосуду. Наступит вечер. Вечер. Кухня. Ужин"

— Ты помыл посуду?

   Пришла. Где‑то на шее вздрагивает поводок. Натягивается. Режет.

— Мог бы встретить…

   Что‑то про сумки. Руки до пола. Мама сказала. Поводок…

  И пахнет рекой, мокрыми листьями… Кораблики скрученных их плывут по стылой реке… Лодка. И далёкий вой рога… Дыхание становится тяжёлым… Бежать.

   Ночь. Зелёные глаза будильника тикали пунктиром.

— Деуза…

— Как смешно ты меня называешь…

— Я нашёл тебя… Ты пряталась от меня за курицами и сумками. За мамиными словами и своими.

— Нет, это я нашла тебя… Помнишь, ты подрался с Тютей, когда он хотел повесить чёрного кота…

   Брэ, шоссы, отбеленная нательная рубаха, наколенники с набедренниками, кольчужные чулки, плетёные четыре в один, такой же хауберк, шпоры, сюрко с вышитым фамильным соколом, пояс, перевязь, кольчужный капюшон и шлем — топхельм — четыре с половиной кило весом. Меч, пика…

   Утро уже скомкало на небе ночь грязными простынями в дальний угол. Заглядывало одноглазо в шатёр. Пробовало вино и сыр на складном столе, не тронутые им. Ему не до них. Сегодня турнир. Людской муравейник с трудом просыпался после допоздна затянувшихся танцев в честь открытия турнира.

  "Пожалуй, вина… Зачем я здесь? С голым задом, а потому и здесь, и сомнительным гербом, гербом благородным не во всех поколениях и имеющим такого неблагодетельного хозяина, как я. Le débiteur, joueur… но это ничего. А вот жениться на милой Мадлен было большой глупостью… Это страшный проступок — ведь милашка Мадлен неблагородна. Представляю вытянувшиеся лица всех этих графинь и маркиз. Но только одно из них волновало меня. У неё странное имя. Деуза. Оно мне что‑то напоминало…"

  Однако вчера всё прошло сносно. Странно, но о "проступке" с простолюдинкой Мадлен умолчали, и его шлем не был брошен на землю в знак того, что наказания не миновать. Быть бы битым и сидеть бы в дальнем углу ристалища задом наперёд на лошади…

   Орущие трибуны и полощущиеся на ветру разноцветные бока сотен шатров. Месса только что закончилась. Колонна в три всадника в ряд входит на ристалище среди жонглёров. Во главе — герольды, судьи с белыми шестами и уже избранный дамами почётный рыцарь с развевающимся белым шарфом — "дамской милостью" — на копье.

— Слушайте! Слушайте! Слушайте! — кричали герольды, поворачиваясь ко всем трибунам. — Пусть все принцы, сеньоры, бароны, рыцари и дворяне знают, что маркиз де Брельи избран дамами почётным рыцарем, вследствие его честности, храбрости и благородства. Вам приказано судьями, а также дамами, что когда вы увидите этого рыцаря под этим шарфом, под страхом быть битым за это, не смеет нападать или прикасаться к нему; с этого часа он взят дамами под свою защиту и милость, а шарф называется "Благоволение дам"…

   …Бугурт. Стенка на стенку с затупленными пиками. Если тебя свалят с коня, ты лишишься его или отдашь выкуп, или, быть может, победитель пожалеет тебя. А если свалишь ты и не одного… будешь жить безбедно целый год…

   Разогнавшиеся рыцари, лязгая железом, скрипя шарнирами, тычут копьями друг в друга, и съехавшись, кружат на месте в толпе, нанося беспорядочные удары… Ещё… Ещё… Удар сзади в круп лошади… Конь, свирипея, хрипит… В прорези шлема напротив прыгающие от злости глаза… Ха! Ну же, ближе… Есть! Первый…

   Удар в спину выбивает из седла. Клинок, пробивший доспех, ворочается, выбираясь из него. Обернувшись, раненый видит лишь, как лезвие втягивается в пику и исчезает.

   И "дамская милость" белым саваном касается лица.

  "Деуза… это твоя работа. Ты в который раз спасаешь меня… "

   Пыльный июльский вечер. Многоглазые девятиэтажки остались за спиной. Пустырь полынный, мусорный. Отсюда до дома пять минут хода, но не докричишься. Шум города отрезает микрорайон от свалки. Этот дурацкий кот. Зачем он попался на глаза Тюте. Тутовников Борян — ничего пацан, только злой, зараза. Вот и сейчас, он тянул за собой на верёвке орущего утробно чёрного кота. На казнь. Чёрный потому что. И все за ним, как цуцики, прутся.

— Что тебе этот кошак дался, Тютя? — говорю. — Пошли ранетки рвать к школе.

— Щас кошака повесим и пойдём, — отвечает Тютя, не оглядываясь, — да не ссы ты. Вот сейчас тебя палачом назначим… А что, ребя, пускай, Калач палачом будет. Кто за то, что бы Калач палачом был?

   Одобряют гады. Ещё бы. Лишь бы не самим. А тошнота подкатила к горлу. Мутит противно.

— Держи, Калач!

  Тютя кота поднял на верёвке. Тот вякнул и замолчал. Задёргался. Глаза выпучились.

— Подожди, Тютя! — крикнул я сорвавшимся голосом и ухватил кота под мягкий пушистый живот, споткнулся и упал на колени.

— Придурок… — прошипел Тютя, пнув меня в лицо.

   В глазах потемнело и во рту солёно. "А не тошнит уже", — отчего‑то подумал я, выпуская кота, и, сплюнув, дёрнул Тютины ноги под себя.

— Бей Калача! — заорал тот, падая и пытаясь устоять.

   Удары посыпались на меня. Пацаны били не зло. А так, будто за дело. Что б не повадно было Тютю малькам не слушаться.

   Но я‑то вцепился намертво. Мне кота на землю спустить надо было. А Тютю просить — это я дурак, конечно.

  Кот только не шевелится вот. Беги, дурында, беги же.

  Одной рукой прижав ногу, другой я отпихивал кота. Тютя, лёжа и пиная меня свободной ногой, тянул верёвку на себя, противно оскалясь. И я выпустил кота, боясь, что держа его, задушу ещё быстрее. И ноги Тютины тоже отпустил. Кот лежал, не шелохнувшись. А Тютя прошипел, злорадно прищурившись:

— Калач кота казнил! — и уже громче: — Калач — палач! Калач — палач!

  Я поднялся и взял кота на руки. Орущие и кричащие лица кривлялись вокруг. Тютя тоже встал. Противно ухмыляясь. Останавливать меня никто не стал. Из круга молча выпустили вместе с мёртвым котом…

   Я ещё долго сидел на лавке у подъезда. Лампа раскачивалась от ветра. Пыль носилась тучей. Пахло полынью с пустыря.

— А я тебя знаю, — проговорила ты, — ты с Тютей на пустыре подрался из‑за кота.

   Откуда ты здесь взялась?

— Ну–у…

— Ты не бойся, я — никому…

— А я и не боюсь!

— Я знаю, что ты не хотел кота убивать.

   Тут я заплакал. Как дурак.

— Давай его похороним, — сказала ты, — где он?

— Возле гаража…

   Кот не убежал, не ожил, надежда последняя сдохла во мне вместе с ним, когда я увидел его. Он ждал своих похорон притихший и молчаливый. Калач–палач. Калач–палач. Калач- палач…

   Тикают зелёным пунктиром глаза будильника.

— Я подарю тебе вот это…

   Овальный медальон чудной работы лёг на ладонь. Золото и изумруды. Он больше никому не показывал его.

— Теперь таких не делают. Откуда он у тебя? — спрашивает она, улыбаясь.

   А он и сам не знает. Лишь помнит горький запах прелой листвы. Река, лодка…

   Спустя два года. Стояла тихая, шелестящая ладошами опадающих листьев осень. Она шла за окном. Плакала. И стучала по стеклу каплями дождя. Ей было грустно. Просто так, ни отчего. Потому что осень. Потому что в небе днём синь и лес прозрачен, потому что вчера опять дождь и мокрые ветви хлещут её по лицу…

   Дело было уже к вечеру. В доме темно. Телевизор разговаривал сам с собой в тишине дачи. Шторы плотно задёрнуты. Шорох на веранде сначала заставил приглушить звук. Откинуться на подушку и прислушаться. И бросить взгляд на ружьё в углу — руку протяни.

   "Кто это? Последняя электричка давно ушла …"

   На улице темно и сыро. Шлёпает дождь. Шелестит мокрая листва.

   Он не услышал, как замка коснулся ключ. Торопливо сунулся в щель и быстро провернулся.

   Охотничье ружьё ещё пахло порохом. Утром ходил пострелять на согор к болоту. Новую бескурковую двустволку хотелось попробовать в деле.

  " Пара уток и упущенный полинявший русак… Не густо…"

  Дверь в комнату заскрипела длинно и неожиданно громко. Рука дёрнулась к ружью, вскинулась к плечу. Сухой выстрел разломил тишину надвое. Вошедший тяжело сполз по стене и замер сидя. Синие тени телевизора выхватили из темноты застывшее лицо. Чёрные морщины ветвей плясали на нём.

— Нет… Нет… Не–е–ет! — и шёпотом, лихорадочно. — Откуда ты здесь? Ну, откуда? Ты же… сказала, что приедешь через неделю… Деуза…

   Мертва. Голова завалилась назад. Кровь сочилась через его пальцы. Уткнувшись лбом в тёплое ещё плечо, плечо, пахнущее дождём, он затих. "Калач- палач. Калач–палач. Калач–палач…"

   Он похоронил её ночью. За гаражом.

  К утру лодка отчалила от берега. Скрученные кораблики листьев дождь моросливо подгонял вслед за ней…

   Тёплая капля медальона согревала ледяную руку.

   "Всё повторится", — шептала, убаюкивая, река.

Аноним. Бот в сапогах

Сцена 1:

Человек

Я лежу на спине и смотрю в небо. Черная стена камышей на белом, слишком белом для меня фоне. Прикрываю глаза рукой. Интерференция света, как частный случай для видимой области электромагнитного спектра. Этот мир не знает полутонов, не признает полумер. Здесь не светит полуденное солнце и не бывает полуночи. Смерти нет. Жизни нет. Ничего нет. Есть только боль, электричество и этот чертов полукровка, колющий мне ремедиум. Черная кровь. Белые бинты. Получается, что он достался мне по наследству. Завидное наследство, что и говорить! Я, единственный оставшийся в живых из нашего клана, с ненавистью смотрю на бывшего слугу своего отца. Чертов полукровка. "Зачем ты спас меня, идиот?" — бешено кричу я ему в лицо. Молчание. Преданность. Я знаю: в любой момент он готов предоставить в мое распоряжение свою жизнь, свой клинок и даже свою задницу. Черная измена. Белый диск луны. Мой старший брат умер первым, когда горцы хлынули в распахнутые предателем ворота. Когда они ворвались в замок, умер мой средний брат. Мой отец успел взорвать пороховой погреб, когда враги были на подступах к северной башне. Взрывной волной меня перебросило через крепостную стену и зашвырнуло в болото, четыреста лет назад давшее имя нашему клану. Звон в ушах, рассеивающийся в темноте. Ослепительно белые вспышки галлюцинаций. Сколько я пролежал без сознания — неизвестно. Какие‑то бродяги, приняв меня за мертвого, забрали мою одежду. Я уже был готов умереть, но тут появился он. Когда я родился, он служил моему отцу. А еще раньше отцу моего отца. Черные пряди волос, спадающие на глаза, белая, как у вампира, кожа. Острый взгляд, чуткие, умелые руки. Не киборг, не человек, не мужчина, не женщина. Полукровка. Я приказываю ему убить меня, но вместо этого он обещает, что все будет хорошо, и насильно переодевает меня в свою одежду (черный обтягивающий комбинезон). От сапог из блестящего латекса на высоких каблуках я категорически отказываюсь. Полукровка пожимает плечами, сажает меня на закорки и бежит сквозь ночную тьму: боты отлично ориентируются в темноте. Его волосы пахнут порохом. Скоро ремедиум начинает действовать, и я засыпаю на его горячей спине.

113 градусов по Фаренгейту.

Сцена 2:

Бот

Я знаю: ни одна чернокожая женщина этой страны, пусть даже в ее венах течет расплавленный рафинад, не способна противостоять очарованию белизны бота–полукровки, когда тот абсолютно голый, в одних только сапогах на босу ногу, голосует у дороги. Единственная дочь основателя нашей энергетической сверхдержавы принцесса Тесла, чей электрокар я поджидаю с самого утра, жестом позволяет мне приблизиться на безопасное расстояние. Тяжеловооруженная охрана угрюмо расступается, но на всякий случай продолжает держать меня на прицеле.

— Сударыня, — говорю я со всей учтивостью, на какую только способны гомогетерогаметные боты, — прошу вас оказать содействие моему хозяину, главе болотного клана и восторженному поклоннику вашей неземной красоты.

— Болотный клан? — принцесса морщит свой очаровательный черный носик. — Эти нищеброды? Я почтительно улыбаюсь. С тех пор как ископаемое топливо подошло к концу, человечество оценивает матримониальную пригодность друг друга в киловатт–часах. Действительно, до недавнего времени мой старый хозяин удовлетворял свои скромные нужды за счет единственной торфяной электростанции в районе болот, но теперь ситуация изменилась, и я должен это исправить.

— Боюсь, что ваша информация несколько устарела, — говорю я. — Позвольте мне подняться к вам в электрокар и объяснить текущее положение дел в приватной беседе. Подняв брови, принцесса пару секунд оценивает степень моей дерзости, но любопытство берет свое: она милостиво разрешает мне войти, чтобы самой убедиться в правдивости слухов о том, что винтажные полукровки, чей кариотип состоит из нечетного числа хромосом, виртуозно владеют не только клинком. Черное на белом. Белое на черном. Мел и меланин. Снег и сажа. Черно–белые списки нежелательных СМС–сообщений. Хозяин все еще спит. Это хорошо. Переношу его в электрокар, устраиваю на заднем сиденье, посылаю немного усталой, но довольной принцессе воздушный поцелуй и устремляюсь вперед, где в паре лиг отсюда шумит подстанция, принадлежащая тому, с кем я рассчитываю встретиться несколько позже. Силовой периметр. Графитовые стержни во всполохах молний. Аспидно черные тела кабелей, змеящиеся вдоль стен. Драгоценное электричество. Мне пришлось зарубить четверых человек перед тем, как пятый наконец сообщил мне коды доступа к системе безопасности. Переоформляю владение на хозяина и возвращаюсь к оператору, который, сидя в углу диспетчерской, баюкает свою отрубленную по локоть руку. Да, говорит он, мои аргументы показались ему убедительными. Да, он скажет именно то, что хочет бот. В противном случае бот обещает вернуться, а боты всегда исполнят свои обещания. Устремляюсь дальше со скоростью 11.4 лиги в час. Встречные мобили с испуганным криком шарахаются в сторону, должно быть, принимая меня за призрак из прошлой, пахнущей бензином эпохи. Аккумуляторный пункт? Это просто. А вот с небольшой гидроэлектростанцией, перекинувшейся через черную, как гудрон, речку, придется повозиться. Сверяюсь с внутренним временем: у меня в запасе есть 148 минут.

***

Дальняя музыка. Взбирающаяся вверх по склону дорога. Замок, стоящий на вершине холма, поросшего акацией и можжевельником, в колючих зарослях которого резко вскрикивают коростели, разочарованные отсутствием в это время года черных, с белым налетом, ягод. Высокие зубчатые стены только на первый взгляд кажутся неприступными: застигнутая врасплох стража даже не успевает обнажить оружие. Спрыгиваю во внутренний двор. Мне нравится этот замок. С удовольствием измеряю темноту его подземелий, холод погребов и глубину колодцев. Старинная каменная кладка, стоячая вода в подвале, темный запах земли и дерна как во времена моей молодости. Позиционируюсь. Личные покои главы клана горцев, которого все зовут Великаном за высокий рост и выдающиеся мужские стати, находятся в конце крытой галереи. Мне потребовалось пустить в дело клинок одиннадцать раз, чтобы попасть туда. Сворачиваю в коридор и лицом к лицу сталкиваюсь с себе подобной. Фембот. Регистрационный номер 386DX. Последняя модель гомогаметного типа. Антропоморфный дизайн. Черный цвет… Когда мое служение двенадцатому хозяину подходило к концу, к нему явился федеральный курьер с распоряжением об изъятии из оборота всех ботов первого поколения, которые своим существованием оскорбляли чернокожее человечество (слишком мало озона, слишком много ультрафиолета). Теперь белый цвет кожи и неопределенная гендерная идентичность считались опасной мутацией. Мой добрый хозяин приказал спустить его с лестницы: болотный клан никогда не отличался лояльностью к правительству… Мне уже приходилось иметь дело с фемботами: они отлично трахаются, еще лучше фехтуют и даже умеют входить в стелс–режим, но, сказать по правде, все они отличаются друг от друга лишь замысловатостью грима. Углеволокно. Тефлон. Технологичность. Предсказуемость. Боюсь, что у тебя нет ни единого шанса, номер 386DX. В отличие от всех вас, я наполовину человек, а люди рождаются на свет для того, чтобы убивать. Невидимость — штука полезная, но она не отменяет закона Риттера: душа человека светится в ульрафиолете. Стою неподвижно, а сам подсвечиваю противника "черным светом"*, сквозь который, словно провал мрака, движется лишенный души объект, насквозь пропитанный этой темнотой, как губка чернилами. Объект обходит меня с тыла. Они всегда это делают: такое поведение прописано у них в скрипте. Я жду. Атака! Стремительно ухожу на нижний уровень и с разворота рублю противника поперек силовых линий экзоскелета. Короткое замыкание, летящие во все стороны искры, молочно–белая струя физраствора, бьющая мне в лицо. Пока фембот валится навзничь, успеваю нанести еще пару ударов, один из которых отделяет ее голову от туловища. Черно–белые квадраты каменной плитки. Белые стены. Черный дверной проем, в котором, широко расставив ноги, стоит хозяин этого замка. Его лончер направлен мне между глаз. Смятение. Страх. Неуверенность. Прячу клинок, опускаюсь на одно колено и складываю ладони в ритуальном жесте. Молчание. Преданность. Абсолютное повиновение.

— Зачем ты убил моих людей? — спрашивает меня Великан.

— Они вам больше не понадобятся, мой господин, - отвечаю я. Утратив хозяина, бот находит себе другого. Так устроен мир. Служение — вот смысл нашего существования. Великан это знает и смотрит на меня с интересом, но все равно в его голосе еще чувствуется напряжение. Отмечаю это про себя и прошу об инициации. Страх замещается вожделением. Великан ухмыляется.

— Меня уверяли, — говорит он, ставя оружие на предохранитель, — что полукровки вроде тебя могут по своему желанию становиться как мужчиной, так и женщиной.

— Поправка. По вашему желанию, мой господин, — отвечаю я, сканирую его психосоматический профиль и, активировав ген SRY, опускаюсь перед ним на колени. Черные брюки из шерсти австралийских мериносов по сотне кредитов за пару. Неподатливая "молния". Белые трусы. Гипогонадизм? Акромегалия? Это многое объясняет. Возбуждение. Учащенное дыхание. Частота сердечных сокращений 180 ударов в минуту. Не дожидаясь кульминации, выбиваю лончер у него из рук и выплевываю на пол окровавленный член, величина которого оказалась сильно преувеличена людской молвой. Крича от боли, человек корчится у моих ног и проклинает мое вероломство. Милосердно прекращаю его страдания. Боты не умеют лгать, но я бот только наполовину. Связываюсь по внутренней связи с хозяином. Кажется, он уже пришел в себя и отлично проводит время: слышу, как заливисто смеется его августейшая визави (щекочет он ее, что‑ли?). Сообщаю о проделанной работе.

— Хорошо, — отвечает он, когда к нему возвращается дар речи. — Будем через 15 минут. Коридор наполняется взволнованными криками и топотом. Дверь распахивается, и в зал вваливается толпа дворовых мужиков, вооруженных чем придется. При виде меня голоса затихают. Люди переминаются с ноги на ногу и бросают друг на друга растерянные взгляды. Указываю клинком на тело, плавающее в луже черной туши, и приказываю всем вернуться к работе: с минуты на минуту должен явиться их новый хозяин в сопровождении своей невесты. Сбрасываю трупы в замковый ров и приказываю мобам–уборщикам как следует все прибрать. На десять минут вхожу в энергосберегающий режим, чтобы привести себя в форму. Тишина. Покой. Небытие.

00000000000000000000000000000000000000000000000_1

Я возвращаюсь к жизни за одну секунду до того, как по подъёмному мосту зашуршали гелевые сферы королевского электрокара. Бросаю быстрый взгляд в зеркало: черные пряди волос, спадающие на глаза, белая кожа, сапоги из блестящего латекса на высоких каблуках… Двумя днями позже, когда мне будет предоставлена честь нести за невестой ее ослепительно белый шлейф, я буду одет точно также. Белый бот. Черные жених и невеста… Выбегаю им навстречу, и, склонившись в почтительном поклоне, говорю:

— Добро пожаловать в замок маркиза де Карабаса, принцесса Тесла!

* Ближний ультрафиолетовый диапазон (400 — 300 нм) часто называют "черным светом", так как он не распознаётся человеческим глазом.

Бесхлебная Е. Чисто американский шоу–бизнес

   Меня зову Франко Романи, 37 лет, итальянец. В Америке считают, что все итальянцы связаны с мафией. Я мог бы доказать, что это не так. Но боюсь, вы не стали бы слушать меня, потому что, я‑то как раз гангстер. Люди также убеждены, что мафия всесильна и контролирует весь шоу–бизнес. Я хотел бы оспорить эту истину. Но вряд ли смогу.

  Иссиня–бледное лицо, почерневшие, запёкшиеся губы, хрипящие звуки. Меня душило бессильное отчаянье.

   — Доктор, сделайте что‑нибудь! — воскликнул я, схватив его за плечи. — Ещё укол! Черт вас подери!

   — Я ничем не могу помочь, — ответил он, высвобождаясь из моих рук. — Я говорил, вашу мать нужно положить в больницу.

  Я без сил опустился на кровать, с призрачной надеждой вглядываясь в побелевшее лицо, которое сливалось по цвету с подушкой. Худые руки с полупрозрачной кожей, сквозь которую проступали голубые прожилки сосудов.

   — Я не могу этого сделать, — глухо ответил я. — У меня нет страховки.

   — Займите денег, продайте что‑нибудь, — бросил врач, укладывая ампулы в саквояж, он явно начал терять терпение.

   — Я уже продал всё, что мог, машину, одежду.

   — Возьмите кредит, — предложил он, защёлкивая замок саквояжа.

  Я опустил голову, тщетно пытаясь сдержать предательски подступившие слезы.

   — Ни один банк меня даже на порог не пустит. Я недавно вернулся из тюрьмы, — я ощущал полную безнадёжность своего положения.

   — Я знаю это. Об этом писали в газетах. Но, кажется, у вас есть покровители, которые могли бы вам помочь.

  Я отрицательно покачал головой.

   — Больше нет.

   — Все, мне надо идти.

  Хлопнула входная дверь. И тут же распахнулось окно. Шквал сырого, пронзительно холодного ветра отшвырнув лёгкую штору, мгновенно унёс последнее тепло. Мигнул свет, на мгновение став грязно–жёлтым. Я вскочил, прикрыл створку. Обернулся и замер. Хрипящие звуки стали тише, дыхание — ровней, спокойней. Она вздохнула и открыла глаза. Я улыбнулся и с облегчением выдохнул воздух. Разжались тиски, сжимавшие сердце. Невыносимо чёрный мрак в душе рассеялся, словно туман в солнечную погоду. Жизнь снова заиграла всеми красками.

  Требовательный стук. Черт, наверно, Маргарет опять не взяла ключи.

   — Сейчас, мама, — сказал я весело, прижав её тонкую руку к своим губам. — Только открою дверь.

  На пороге возвышались двое копов, немолодой худощавый мужчина в потрёпанном плаще и чернокожий напарник, лет на двадцать моложе.

   — Лейтенант Лени Бакаут и сержант Мартин Грей, — сказал старший. — Мистер Романи, у нас ордер на обыск, — добавил он, помахав перед моим носом бумажкой и значком.

  Мне захотелось расхохотаться. Что они могли найти у меня? Я пропустил их в комнату, где стояла только кровать и пара колченогих стульев, и с иронией предложил:

   — Ищите. Все, что найдёте — ваше.

  Они растерянно переглянулись.

   — Покажите нам квартиру, — попросил чуть дрогнувшим голосом коп помоложе.

   — Да смотрите сами, — махнув рукой, я присел на кровать.

   — Все в порядке, сынок? — её слабый голос звучал для меня, как самая сладкая музыка.

  Я кивнул.

   — Мистер Романи, выйдите на минутку.

  Я сделал шаг в коридор и замер на пороге, меня словно окатило с ног до головы ледяным душем. Подкосились ноги.

   — Ваше? — в руках копа на карандаше, зацепленный за спусковой крючок, висел массивный кольт с длинным, блестящим стволом и деревянной рукояткой. — Повернитесь, — холодно приказал он. Я сглотнул комок в горле. Машинально бросил взгляд в комнату — видит ли мать. — Франко Романи, вы арестованы по подозрению в убийстве Глена Келли, — захлопнув на моих руках наручники, он начал монотонно зачитывать формальный текст, который я знал наизусть. И меньше всего мне хотелось услышать это сейчас. — Вы имеете право хранить молчание…

   Ещё 10 лет назад Глен Келли был моим другом. Лучшим другом. В той, другой жизни. Там, где я был крутым, и у меня было все — огромные бабки, классные тачки и самая красивая женщина в мире. Я услышал по местному радио, как Глен исполнял джазовые импровизации на рояле и пригласил выступать в шоу–руме моего казино 'Золотые пески' в Лас–Вегасе.

   — Глен, мне нужны эти деньги, черт возьми! — прорычал я.

   — Я тебе ничего не должен, — ответил он, совершенно без раздражения, скорее весело. — Ничего.

  Последнюю фразу он сказал, словно напевая. Взял бутылку с прозрачной янтарной жидкостью, налил в бокал, и уселся на банкетку рядом с массивным роялем. В лакированной крышке отражался блеск огромной люстры на бронзовом основании с хрустальными висюльками. Отставив бокал, он открыл крышку, пробежался по клавишам. Тонкие нервные пальцы соткали элегантное кружево восхитительно нежных звуков.

  Этот самодовольный тип выводил меня из себя. Я обвёл глазами роскошные апартаменты, мебель красного дерева, бронзовые торшеры, камин из резного мрамора. Вытащил сигареты, затянулся, стараясь скрыть от него дрожь в пальцах. И представил в ярких красках, как он расхохотался бы мне в лицо, если бы узнал истинную причину.

   — Я не прошу отдать весь долг, хотя бы часть, — попытался объяснить я, ощущая совершенную безнадёжность.

   — Ты умоляешь меня? — он с наигранным удивлением поднял брови. — Почему бы тебе не сделать мне предложение, от которого я не смогу отказаться? Вытащить свою "пушку", приставить к моему виску. Не хочешь?

  Я бросил на него хмурый взгляд, в груди клокотала дикая злоба, поднимаясь к горлу, словно лава в жерле вулкана. Я сжал кулаки, мне безумно захотелось врезать по его ухмыляющейся физиономии.

   — Ах, да, извини, я совсем забыл. Мои глубокие соболезнования. Ты потерял лучшего друга и покровителя. Великого дона Марчианно, — ехидно добавил он. — Кажется, ты был его крестником. Его не стало и тебе больше некому помочь в твоих мафиозных делишках, подставить плечо, так сказать. Но ты можешь, к примеру, забрать назад своё казино. Мне не жалко.

  Он издевался надо мной. Откровенно и нагло. Казино сгорело дотла пару месяцев назад. Буквально за несколько дней до того, как меня выпустили из этой проклятой тюрьмы.

   — Ты получил хорошую страховку, — процедил я, сквозь зубы. — Не поделишься?

   — Это не твоё дело, Романи, — совсем другим тоном, жёстко отозвался Глен. У него явно испортилось настроение. — Если ты собрался меня шантажировать, зря теряешь время.

   — Старшина присяжных, вы вынесли вердикт?

   — Да, ваша честь.

   — По первому и единственному пункту обвинения — убийству первой степени. Ваше решение?

   — Мы нашли обвиняемого, Франко Романи, виновным.

  Ослепительно яркий, неестественно белый свет, бьющий из полукруглых ламп, вделанных в потолок, потускнел, стал грязно–оранжевым и вновь ярко вспыхнул. Сеть не выдержала страшной перегрузки. Я присел на продавленной, скрипнувшей подо мной койке, пытаясь унять колотящееся сердце и выбросить из головы мысль, каким способом один из моих товарищей по несчастью только что отправился в мир иной.

   Маленькая тесная коробка со стенами из необработанного камня, с потёками грязной воды. Ледяной, бетонный пол. Раковина с кое–где отбитой эмалью, с латунным, почерневшим от времени краном, из которого капала вода. Она капала всегда. Кап–кап–кап. Днём и ночью.

   — Что, Романи, готовишься?

   Рядом с железными прутьями, выкрашенными в весёленький голубой цвет, возник охранник, широкоплечий, с сильно вытянутым лицом. Круглые навыкате глаза, костлявый подбородок. Длинный, крупный нос, преобладающий над всей физиономией. Мерзейший тип.

   — Знаешь, на прошлой неделе нам пришлось повозиться. Через бедолагу пропускали ток аж четыре раза, — проговорил он с нескрываемо садистским наслаждением. — За это время он обделался, у него обуглилась кожа, все лицо залито кровью, но он оставался жив! Представляешь? Но то был здоровый битюг, а ты такой маленький и тощий. Тебе может повезти. И ты сдохнешь с первого раза. У, как у тебя зло сверкают глаза. Готов меня задушить, да, Романи? — Он зашёлся в гнусном смешке. — А когда я вытащу тебя из этой норы, ты будешь визжать, падать на колени, цепляться за ножки твоей койки, умолять. Тот амбал тоже визжал. Можешь представить? Визжал, как маленькая собачонка, которой прищемили яйца. Пришлось вызвать подкрепление. Иначе затащить его было невозможно.

   — Не пойти ли тебе в жопу, Таккер? — пожелал я, как можно более дружелюбно.

   Я сглотнул комок в горле. Этот гнусный тип изводил меня каждый день. Он прекрасно видел, как мне хреново. Я не мог это скрыть. У меня все написано на лице. От его слов у меня леденели конечности, непроизвольно откуда‑то снизу поднимался животный, неконтролируемый страх, заставляя покрываться холодным потом. У меня слишком богатое воображение.

   — Романи, у тебя ручки дрожат? — Таккер ухмыльнулся во весь рот. — Не бойся так. Это будет мгновенно. Раз, и ты уже в аду. Ну, может не совсем мгновенно, — задумчиво проговорил он. — Я не знаю…

   — Таккер, я от всей души желаю тебе это узнать, — перебил я.

   — Ну, это вряд ли! — он загоготал, запрокинув голову, показав огромный, костлявый кадык. — Романи, я буду по тебе скучать, — добавил он с притворным сожалением, перестав, наконец, трястись от смеха. — Ты не так сильно похож на весь остальной "белый мусор". Если тебя побрить, постричь, можешь даже сойти за человека.

   Я вскочил с койки и приблизился к прутьям, который огораживали меня от Таккера. Он машинально отшатнулся, с лица сползла глупая ухмылка. Даже, если нас не отделяли пять дюймов железа, я все равно не представлял для него опасности. Он был на голову выше и в два раза шире. У него в кобуре торчала здоровенная пушка, а у меня — ничего, голые руки. Но думаю, он все равно боялся меня.

   — Ладно, Романи, — буркнул Таккер, явно сожалея, что я заставил его испугаться, хотя бы на миг. — Отдыхай, — он постучал дубинкой по прутьям, и к моему вящему удовольствию исчез из поля зрения.

   Подсудимый, Франко Романи, встаньте!

   За преступление — убийство первой степени

   В котором решением присяжных вы были признаны виновным

  Я вышел на крыльцо, бросив мрачный взгляд на особняк Келли, возвышавшийся на фоне тёмного неба, словно средневековый замок. Обняв себя за туловище, потёр руками, пытаясь согреться. Правую ногу болезненно свело судорогой. Память о той перестрелке, когда я так и не смог сбежать от копов. Подняв воротник пиджака, но это мало помогло. Пальто я давно продал. И сильно пожалел об этом сейчас. Такой холодной, промозглой осени, давно не припомню. Свинцовые, тяжёлые тучи нависали так низко, что, казалось, я могу достать до них рукой.

   Я бездумно брёл по тротуару, где в мокрой, словно отполированной поверхности разливался тусклый свет фонарей. Мимо раздражающе длинных витрин с выставленным роскошным барахлом. Стеклянная стена оборвалась, я увидел на стене потрёпанную, но ещё поражающую воображение красочную афишу: "История Глена Келли" и портрет этого ублюдка в полный рост на фоне стилизованного красного рояля. О нём уже снимают фильмы!

   Я взглянул на клубящиеся тучи, из которых хлестало ледяным дождём. Я промок насквозь, как ни старался жаться ближе к стенам, спрятаться под козырьками домов.

   Дошёл до перекрёстка, но только сделал шаг на мостовую. Резко свернув, в опасной близости от меня пронёсся чёрный массивный Кадиллак, обдав веером грязных брызг. Я матерно выругался, погрозив кулаком. Бессмысленный, бессильный жест. Когда‑то у меня имелась такая крутая тачка. И не одна. Но это осталось там, в другой жизни.

   Я остановился около арочного входа, выложенного крупным булыжником с кичливой надписью "Одеон". Пошарил в карманах. Если не выпью сейчас, точно окочурюсь от холода. Вниз вели каменные, разбитые ступеньки.

   — Франко, как я рад тебя видеть! Сколько лет, сколько зим! — рядом без приглашения шлёпнулся лысоватый толстяк в плохо сидевшем на нём темно–сером костюме. Он явно шёл за мной. Бросил на столик шляпу "борсалино" с блестящей шёлковой лентой, прямо рядом с моей чашкой, о которую я грел руки. — Чего пьёшь? Фу, какая‑то бурда, — сунув нос в моё пойло, фыркнул он. — Давай я тебя угощу.

   Он щёлкнул пальцами, показав, что хочет. Бармен быстро нарисовался рядом и выставил перед ним два стаканчика.

   Я не пошевельнулся.

   — Слушай, Франко, у нас есть кое‑что для тебя, — почти не понижая голос, с серьёзностью "шестёрки", посланной на очень важное задание, произнёс он, подвигая ко мне стаканчик. — Маленькое дельце. Я знаю, тебе нужны деньги. — Он вытащил увесистый золотой портсигар с огромным безвкусным рубином на крышке. Эффектным движением фокусника раскрыл, демонстрируя содержимое. — Не хочешь?

   — Риззо, исчезни, ты мешаешь мне наслаждаться кофе.

   — Кофе? — он презрительно хмыкнул. — И чего ты пьёшь, Франко, капучино или эспрессо? Почему ты вдруг стал такой гордый? Отделился от нас всех? Ты же знаешь, дон Доматто очень расположен к тебе. Франко Романи, Франко "Пианист", крестник великого дона Марчианно. О, Дева Мария, да упокоится его душа, — добавил он, подняв глаза к небу, коротко перекрестившись.

   — Если через три секунды ты не испаришься отсюда, я разобью о твою лысую башку эту чашку.

  Я поднял на него глаза и толстяк словно сдулся, хотя я не пытался его напугать.

   — Ты идиот, Франко, — процедил он, сквозь зубы, вставая, сильно разочарованный во мне и провалом задания. — Сдохнешь на помойке.

   Риззо, ублюдок, ни тебе, ни твоему гребанному дону Доматто не понять, что я не хочу возвращаться в прошлое. Не хочу! Черт возьми!

  Суд определяет вам высшую меру наказания, предусмотренную законом

   Шериф штата передаст вас в руки палача в тюрьме штата

   Я вошёл в гостиную казино, ещё пустую, без публики. На фоне рояля выделялся стройный женский силуэт. Осиная талия, бесконечно длинные стройные ножки, литая грудь, соблазнительно выглядевшая в разрезе золотистого платья. Мы женаты с Ритой пять лет, а я хочу её, как в тот день, когда впервые увидел. Если бы мог, сделал бы её голливудской звездой. Но на "фабрике грёз" свои законы. Я слишком мелкая сошка по сравнению с каким‑нибудь Говардом Хьюзом. Впрочем, он ни хрена не разбирается в кинематографе.

   Я вскочил на эстраду и обнял Риту сзади, поцеловал в шею.

   — И что вы тут делали без меня? — спросил я, делая вид, что ревную.

   — Мы репетировали с Гленом, — объяснила она совершенно очевидную вещь.

   Глен оторвался от клавиатуры рояля и бросил на меня на удивление печальный взгляд.

   — Классно играешь, — сказал я, чтобы ободрить. — Я в тебе не ошибся. Из тебя выйдет толк.

   — А Франко тоже играл раньше, — вдруг подала голос Рита. — Правда, дорогой? И ничуть не хуже тебя, Глен.

   К моему глубокому неудовольствию она выскользнула из моих объятий, отошла в сторону, присев на стул рядом с Гленом.

   — Да ладно, — театрально смутился я. — Скажешь тоже. Играл. Баловался.

   — А почему перестал? — удивился Глен. — Кодекс чести не позволяет?

   — Дева Мария, какой кодекс! Результат стычки с копами. Сломал пару пальцев и привет, — я помахал перед его носом пятернёй — Да плевать, мне это не важно. Смотри, какая у меня есть вещь, — гордо объявил я, доставая из наплечной кобуры тяжёлый револьвер с длинным блестящим стволом. — Новинка. Только, что выбросили на рынок. Точность, мощность потрясающая. Полированный ствол, рукоятка из какой‑то ценной породы дерева. Кольт "Питон". Красавец. Настоящий роллс–ройс среди "пушек".

   Он уважительно взвесил на руке мою "игрушку", перевернул к себе выгравированной надписью, чуть заметно усмехнувшись.

   — От дона Марчианно? Он тебя слишком балует. И тебе это важнее?

   — Ладно, скажи лучше, — бросил я, пряча подарок в кобуру. — Чего такой грустный.

   Он нахмурился, вернулся к роялю и наиграл какой‑то мотивчик. Я ощущал, что он стесняется. Хотя, это выглядело глупо.

   — Глену предложили концертный тур по побережью, — Рита решилась сказать то, чего боялся Глен. — Понимаешь? Для него это важно.

  — И что тебе мешает? — поинтересовался я. — Давай. Я тебя отпускаю. Можешь, если хочешь захватить Риту с собой, — я задорно подмигнул ей. — Представляешь, как будет круто, если ты станешь знаменитым.

   — Не в этом дело, — мрачно отозвался он. — Это же не просто так. Чтобы провести на нужном уровне, нужна хоть какая–никакая раскрутка. Понимаешь? Эти уроды — жуткие скупердяи, пока не поймут, что смогут отбить своё бабло, ни хрена вкладывать в меня не будут. Ни цента.

   — И сколько надо? — деловито осведомился я. — Ладно, давай, колись. Мы же друзья, твою мать. И я не жмот. На хорошее дело мне не жалко.

   — Много. Очень много. Пятьдесят кусков.

   Я усмехнулся. Всего–навсего. Больше разговоров. Я быстро спрыгнул с эстрады и вернулся буквально через пару минут. Выложив перед его носом пачки банкнот.

   — Хватит этого?

   Он поднял на меня взгляд, в котором светилось восхищение, от чего я без меры загордился собой. Его щеки зарделись, как у подростка, которого застали с баночкой любимого варенья.

   — Это так щедро, — запинаясь, проговорил он, осторожно дотрагиваясь до пачек.

  — А это тебе ещё, маленький подарок от меня, — добавил я, протягиваю папку.

   Он открыл, пролистал и удивлено поднял на меня глаза.

   — Ты что, музыку пишешь?

   — Да не музыку, а так, глупости всякие. Может тебе что пригодится. Исполнишь на своих концертах. Но ни слова, что это — моё. Иначе меня на смех поднимут. Только там, конечно, аранжировка нужна хорошая. Ну, это я тебе помогу. У меня есть кое‑кто на примете.

  Приведёт смертный приговор в исполнении

  Способом, предписанным законами штата

  И да упокой Господь вашу душу

   — В чем дело, Маккой? Прокурор Дэнильс знает о вашей выходке? По какому праву вы арестовали мою клиентку? По совершенно надуманному обвинению! Она — уважаемый член общества, филантроп, вдова великого композитора.

   — Помолчите, Саммерс, — грубо оборвал его помощник прокурора.

  Он пристально взглянул на сидевшую рядом с адвокатом удивительно красивую женщину с царственной осанкой. Аристократка. Нежный овал лица, огромные серо—зелёные глаза, резко очерченный волевой рот.

   — Миссис Келли, вам знакома эта женщина? — спросил Маккой, выложив несколько фотографий.

   — Впервые вижу, — спокойно ответила она. — Кто это?

   — Маргарет Стриклэнд — сиделка миссис Романи, матери Франко Романи, вашего бывшего мужа.

   Рита Келли усмехнулась одними губами, поправила причёску.

   — Какое отношение это имеет ко мне, мистер Маккой? — произнесла она бархатным, чуть хрипловатым голосом. — Я давно выбросила из головы все воспоминания об этом мерзавце.

   — Мерзавец? — подала голос Дайана, помощница Маккоя. — Франко Романи был талантливым композитором. Глен Келли стал всемирно известен, благодаря тем песням, которые отдал ему Романи. После того, как мистер Романи освободился из заключения, он хотел вернуть хотя бы часть денег, которые он передал Келли. Эти деньги были нужны Романи, чтобы спасти мать. Но ни ваш муж, ни вы не помогли ему.

   — Я не собиралась помогать гангстеру, — ответила миссис Келли брезгливо. — Я не имею никакого отношения ни к этому делу, ни к этим грязным деньгам, полученным в результате махинаций.

   — Благодаря этим 'грязным' деньгам Глен Келли организовал промоушен для своего первого концертного тура, где он с огромным успехом исполнял песни Романи, — сказал Маккой, не отводя взгляда от женщины, сидевшей перед ним. Пытаясь выявить хотя бы намёк на раскаянье.

   — Маккой, я не понимаю, какое отношение эти разговоры имеют к моей клиентке? —раздражённо вмешался Саммерс. — Авторство Романи надо ещё доказать. Вы арестовали мою клиентку. Заключили под стражу без залога. Чтобы мы выслушивали эту чушь? Даже, если это правда, пусть разбираются наследники мистера Романи.

   — У него нет наследников, — сухо оборвал его Маккой. — Он умер бездетным.

   — Тогда зачем мы здесь собрались?! — возмутился Саммерс.

   — Смотрите, миссис Келли, — не обращая внимания на вопли адвоката, Маккой достал из папки фотографии и начал раскладывать на столе. — Вы подслушали ссору Глена Келли и Франко Романи. У вас созрел дьявольский план. Из кольта Франко Романи с выгравированной дарственной надписью вы застрелили своего мужа. Затем подкупили Маргарет Стриклэнд, чтобы она подбросила в квартиру мистера Романи орудие убийства. Когда Маргарет Стриклэнд узнала об аресте Франко Романи, она стала шантажировать вас. И тогда вы убрали её.

   — Я не собираюсь отвечать на эти вздорные обвинения, — возразила миссис Келли, тон её голоса не изменился ни на йоту.

   — Вы хладнокровно убили двух человек, — подытожил Маккой. — Затем поспособствовали смерти вашего бывшего мужа, который был казнён на электрическом стуле. Франко Романи очень хотел жить. Через его тело пропустили ток дважды, а сердце продолжало биться. Шериф спросил разрешение у губернатора Джордана о помиловании. Губернатор отказал. И с третьей попытки Романи умер. Кажется Марк Джордан — ваш хороший друг, мадам?

   — Совершено верно, мистер Маккой, — спокойно подтвердила она, улыбнувшись с явным чувством превосходства.

   — И ваша четвёртая невинная жертва — миссис Романи, умерла от сердечного приступа, узнав о гибели единственного сына.

   — Я тут совершенно ни при чем.

   — Четыре жертвы. Четыре трупа. И все они на вашей совести.

   — У вас нет никаких доказательств, мистер Маккой.

   — Вы так уверены? — торжествующе произнёс Маккой, выкладывая перед ней конверт. — Маргарет Стриклэнд боялась, что вы её ликвидируете. Она оставила письмо, где все рассказала. О подкупе, шантаже.

   — Нет! Этого не может быть! — воскликнула миссис Келли, потеряв самообладание. — Вы лжёте! Она ничего не оставляла! Она не могла!

  Саммерс мгновенно сжал ей руку, но было поздно.

   — Мадам, расскажите, для чего вы это сделали? Облегчите душу.

  Злобно сузив глаза, она откинулась на спинку кресла и промолчала.

   — Кажется, я понимаю, Билл, в чем дело, — подала голос Дайана. — Когда закончились песни Романи, карьера Келли резко пошла на спад. Он привык к красивой жизни, влез в громадные долги. Миссис Келли решила убрать мужа, который только мешал теперь. Она знала, что ореол мученической смерти Келли вызовет взрыв интереса к нему. Люди боготворят знаменитостей, которые трагически умирают в столь раннем возрасте. Глен Келли стал коммерческой иконой.

   — Рита Келли, я выдвину вам обвинение в убийстве четырёх человек, — холодно изрёк Маккой. — И поверьте, добьюсь приговора, чего бы мне это не стоило.

   — Вы не сможете, Маккой, — потеряв всё очарование, скривилась в гримасе Рита. — У вас не хватит сил бороться с теми людьми, которые стоят за моей спиной.

   — У меня хватит сил, миссис Келли, — жёстко сказал Маккой. — И, поверьте мне на слово, я — хороший обвинитель.

Лысенко С. С. Киллер и Килиманджаро

Как Иона в чреве кита, как Ийон в брюхе курдля, так и ты — в траке. Куда? На "Килиманджаро".

"Килиманджаро" извергается вулканом телепередач за окружной, в павильоне, спрятанном среди цеховых корпусов.

Что это за дыра? Что это за гора? Бывший завод турбокомпрессоров, электронасосов, шарикоподшипников? Зачем так сложно? Почему так далеко? От кого же прячутся телевизионщики?

Если получится зайти, ты всё поймешь — в павильоне снимается шоу "Лучший киллер страны".

В жизни возможны две трагедии: первая — попасть на это телешоу, вторая — не попасть.

Ведь на "Килиманджаро" сама жизнь. Тут нет места фальши и бутафории. Ты не замечаешь никаких суфлеров и статистов. Воспринимаешь всерьез свист или овации. Здесь все настоящие — менты, жлобы, бомжи. И этот пистолет действительно стреляет.

Вот только твоя жена… Она немного похожа на Монику и немного на Белуччи. Она умеет красиво говорить. Но как она может быть такой ослепительной? Как она может быть ведущей киллерского шоу?

— Убей, — приказывает она.

Ей невозможно отказать.

***

Странной была его походка.

Странно, что он вообще шел.

Его звали Мажара. Константин Мажара.

Я выстрелил ещё раз. Складки на затылке чавкнули и проглотили пулю.

Константин наконец остановился, завел руку за голову и ощупал рану. А потом закричал, как муэдзин: "Айя–аля!.. Айя–София… Анна–Мария… и Санта Люсия!.."

Судя по всему, он знал многих женщин. Заткнув пробоины толстыми пальцами, Мажара продолжал выкрикивать имена:

"И Венера… И Вранча… И Гея…"

Дом проснулся. Соседи лежали под одеялами, надеясь, что им послышалось. Я знал, что они будут надеяться до утра. Ведь никто не хочет, чтобы его затаскала милиция.

У меня было время. Но все равно пора было кончать с Мажарой.

"Клируотер… Копперфильд… Теллер!"

Я выстрелил ему в рот. Повторил в голову. И тут в дверь позвонили.

Тилинь… Тилинь… Тилинь…

Хозяин не сможет ответить на ваш звонок.

Ти–и–илинь! Мое сердце тоже тилинькнуло, когда я посмотрел в глазок.

За дверью стояла Полина Леонтьевна.

***

В зеркале я вижу Дурманова. Это мужчина…

Что ещё можно сказать о Дурманове?

В детстве он ел плохо, потому что выделялось мало слюны. У его матери были разноцветные глаза. В шестом классе его побил пятиклассник. Он выучился на менеджера в Зооветеринарной академии. Его первой девушкой была цыганка, которая не умела гадать, петь и танцевать.

Позже Дурманов убил её. За неё заплатили больше, чем она стоила.

Что ещё? Когда Дурманов брился…

Вот черт… снова порезался.

— Валера!

Жена звала завтракать. Жену звали Полиной Леонтьевной.

— Сейчас, Полина Леонтьевна.

Давным–давно она преподавала ему русский язык и литературу. Она была самой красивой женщиной в школе. В неё влюблялись все ученики и все учителя. Увы, их любовь не была долгой. Лишь Дурманову удалось сохранить свои чувства.

Да — чувства. И плевать на разницу в возрасте. Плевать, что уже не будет детей.

Дурманов вытирается полотенцем. Я оставляю его в зеркале и иду на кухню.

— Вчера ты поздно вернулся.

— Работа…

— Работаешь на износ, Валера.

Полина Леонтьевна подозревает, что я не только страховой агент. Однако ей хватает благоразумия не соваться в мои дела.

— Гусейнов заходил.

— Кто?

— Участковый.

— И что ему надо?

Конечно, я знаю, что нужно Гусейнову. Мне тоже нужно задать ему кое–какие вопросы.

Я прокалываю вилкой глазунью и макаю хлеб, а Полина Леонтьевна нежно смотрит на меня. Её халатик распахнут.

Я протягиваю руку и мажу желтком её большую белую грудь.

— Сначала доешь!

Полина Леонтьевна смеется. Люблю, когда она так смеется. Интересно, будет ли она смеяться, когда услышит о Мажаре.

***

В опорном пункте "Ла–Рошель" капитана Гусейнова не оказалось.

— Выехал на место — сказал из‑за монитора участковый Какулин.

Какулин изучал страницы потенциальных преступников в соцсетях. Он ещё не заработал на автомобиль, поэтому обходил свой участок виртуально.

— Когда выехал?

— Ну и вопросы у тебя, Валера.

Пришлось ехать к Гусейнову домой. У Гусейнова было много квартир, жен и детей, но я знал, что он живет один, далеко за городом, в доме, напичканном самой крутой техникой.

Уже через час я был в деревне. Прыгал по кочкам под музыку "Рэд Снэпэ", нюхал коровье дерьмо и давил тупых кур, которые сами бросались под колеса. Куры — не гуси, за них не наказывают.

У подножия особняка стоял "туарег"… Гости. На всякий случай я дал задний ход. Свернул на какой‑то въезд "Щорса". В конце тупика сидела бабулька. Она поднялась и замахала костылями.

Я вылез из машины, чтобы успокоить её. И тут раздался выстрел. Пуля просвистела совсем рядом — шустрая, горячая — застряла где‑то в заборе. Вторая пробила стекло открытой двери. Следующая все‑таки попала в цель — оглушила, обожгла ухо.

В ответ одноухий Ван Гог уложил Гогена выстрелом в грудь.

У этого Гогена был отличный костюм. Я не сомневался, что в его кармане удостоверение сотрудника спецслужбы.

Зажимая рану рукой, я поднялся с земли и посмотрел на бабульку. Ей повезло меньше, чем мне. Она разбросала костыли и руки у своей калитки, никому не нужная, кроме квочки с цыплятами.

Я перелез через забор — в заброшенный двор. Вскарабкался на сухую навозную кучу, чтобы видеть дорогу. Напарник показался через секунду. Лицо кавказской национальности. В таком же черном костюме. Крался, выставив пистолет СПС. Я специально выстрелил в ухо. Месть Ван Гога.

Кровь не останавливалась. Я вернулся к машине за аптечкой, перебинтовался и выпил пару таблеток солпадеина. Как только немного полегчало, я занялся агентами. Оттащил в сторону, вывернул карманы.

Тархан Таримов и примкнувший к ним Шепелев. Федеральная служба безопасности.

И что они делают на Украине?

Ещё один вопрос к Гусейнову.

Я проник в его дом со двора, через окно на втором этаже. Внутри все было перевернуто вверх дном. Я бесшумно прошелся по комнатам и спустился вниз. Под ногами коварно чавкнул тюбик геля–лубриканта.

— Гусейнов, — тихо позвал я. — Серега… Гусь!

Он не ответил. Он сидел на кухне, привязанный к стулу. Мокрый, мертвый. Голова закинута назад, на лице кровавая тряпка. Сквозь неё лили воду. Кристально чистую воду из артезианской скважины. У капитана Гусейнова была самая лучшая вода.

***

Гусейнов был хорошим участковым. Он заставил меня играть по своим правилам. А я не лох какой‑нибудь. Я умею заметать следы. Привычен к мокроте. Знаю язык оружия. Не боюсь огня, даже шквального. И плююсь пулями, а не семечками.

Долгое время я не воспринимал Гусейнова серьезно. Как и все участковые, он гонял бомжей, трусил бабушек с пирожками, собирал дань с продавцов цветов и пиратских дивиди. Кто бы мог подумать, что Гусейнов способен на большее? Что он станет моим работодателем. Что ему будут отстегивать дельцы и барыги, а я — устранять тех, кто не отстегивает. Что нас будет бояться весь район и начальник райотдела.

А ведь когда‑то я мог шлепнуть Гусейнова. Но я обратил оружие против своих заказчиков.

Однажды богодуховская мафия заказала участкового. Драгдилер, задержанный Гусейновым и замученный в отделении, оказался сыном максимовского авторитета Кошеля. Отец потребовал крови. Как ни странно, крайним оказался Гусейнов. Остальных спасла "позвоночная" система.

Гусейнов и богодуховские вышли на меня почти одновременно. Вот фото участкового, а вот он сам. Улыбка привалена щетинистой глыбой щеки. Скулы шире, чем плечи. Мешки под глазами клонят голову к земле.

Он сидел напротив меня в кафе "Усама", сжимая под столом пистолет Макарова. Долго изучал, приценивался.

— Помнишь, как я тебе навалял? — наконец сказал Гусейнов.

— Ты?

— Ты был на год старше.

— Гусь?

Участковый кивнул — он был тем самым пятиклассником, который опозорил меня в школе.

— Как насчет реванша?

— Я могу предложить больше, — сказал Гусейнов. — И намного.

— Вряд ли.

— Отвечаю. В задницу богодуховских! Это наш район! Мы с тобой будем управлять наркотрафиком и устанавливать таксу. Мы…

Гусейнов увлекся. Он кричал слишком громко. Посетители кафе повернули к нам головы. На шум приплыл официант, груженный икрой и шампанским.

Я перевернул столик секундой ранее. Прыгнул щучкой в сторону.

Перед глазами заплясали остроносые туфли и каблуки–шпильки.

Участковый так и не выстрелил.

— Всем сидеть! — орал он, размахивая пистолетом. — Сохранять спокойствие!

В "Усаме" Гусейнова знали и уважали. Люди вернулись на свои места. Заиграла песня француженки Заз.

— Ладно, — сказал я участковому, — уговорил…

Утром я попрощался с Полиной Леонтьевной и поехал в Максимовку, где отдал Богу душу Кошеля. Довершил начатое в серебряном поле, в городе туманов Богодухове, жители которого упражняются в кожевенном деле под терновым деревом.

Весь день лил холодный осенний дождь, я промочил ноги и простудился.

***

Полина Леонтьевна тоже исчезла. Я чувствовал себя героем Мураками. Сидел в пустой квартире и считал овец с лицами покойников.

Гусейнов…

Таримов и Шепелев…

Мажара…

Кем он был на самом деле? И как он связан с моей женой?

Константин Мажара явился из ниоткуда — на крыльях ночи — и набросил на город сеть секс–шопов. На участке Гусейнова открылись интимные салоны "Бальзак", "69" и "Секс–бомба" в обувном магазинчике. Не сказать, что они были особо популярны. Люди стеснялись, поэтому народная тропа проходила вокруг да около. Впрочем, интимная империя продолжала разрастаться. Мажара открывал новые точки. Малыша "Антошку" вытеснил толстый волосатый "Шалун".

Никто не понимал, откуда доходы. Однажды участковый навестил Мажару. Вернулся расстроенным. Вернулся с пожарниками и закрыл "Интим".

Ненадолго. Мажара договорился с пожарниками, а с Гусейновым договариваться не захотел.

— Я ещё вернусь, — пообещал ему Гусейнов.

Вскоре участковому позвонили. Посоветовали отстать от Мажары по–хорошему. Гусейнов отступил, притаился. Но планов своих не оставил — секс–шопы сильно мозолили ему глаза.

Авторитет участкового падал. Даже пара геев–парикмахеров осмелилась не платить Гусейнову.

И тогда Гусейнов снова обратился ко мне.

Меня возбуждала мысль об убийстве Мажары. Конечно же, он мне не нравился. Он был слишком толстым, слишком громким. Он продавал извращения. И у него было слишком много связей, которые уходили корнями в министерства и ведомства. Где‑то на Совнаркомовской, в тихом просторном кабинете, сидел покровитель Мажары, похожий на президента Путина. Несомненно — похожий. Мне хотелось полетать осой по кабинетам, хотелось пожалить, но я понимал, что придется ограничиться квартирой Мажары.

Мажара жил в новострое на Павловом поле. Телохранитель Евграфов — Евграф Александровский — мастер спорта по пулевой стрельбе, сопровождал его до самой квартиры. Мажара запирал двери и не пускал никого, кроме любовницы, которая была старше его жены. Я мог понять, ведь Полина Леонтьевна тоже была старше.

Я собрал всю необходимую информацию. Имя любовницы? А какая разница? Соседи шутили, мол, таинственная любовница и есть Мажара. Видимо, насмотрелись фильмов Хичхока.

Главной проблемой был Евграфов. Он стрелял намного лучше, чем я. Его невозможно было застать врасплох. Он готов был охранять Мажару даже ночью, но тот не пускал его в квартиру.

Я воспользовался ночью. Воспользовался магнитным ключом от подъезда, украденным у матери депутата горсовета. Открыл квартиру отмычкой. Никаких камер и сигнализации. Мажара не верил, что его могут убить в собственном доме. Я присел на кухне и положил на стол военный ТТ с приделанным глушителем…

***

Жорка и Юрка уже не были бомжами. Они собрали средства на улицах города, созвали нищих, натаскали со свалки материалов и приступили к строительству хижины на берегу реки. Словно муравьи, они работали круглосуточно, не обращая внимания на блеяние стрекозлов в загончике пиццерии. Когда зима покатила в глаза, у них был домик с печным отоплением, старой мебелью и чугунной ванной.

В этой самой ванной я застал Жорку. Он стоял в клубах пара, мыля на себе пожелтелую майку и семейные трусы. Лицо утопало в длинных седых волосах. Голенькая девочка сидела спиной ко мне, держа мочалку и детский шампунь "Кря–кря". Они не замечали меня. Пришлось кашлянуть.

Жорка заорал и прижал к причинным местам мокрое белье. Девочка не шелохнулась.

— Ничего не было! — кричал Жорка. — Она моет мне голову. Я не этот самый!

— Успокойся, — сказал я, — мне все равно.

Он прогнал девочку и накинул потертый кожаный плащ.

— Чего тебе?

— Перекантоваться.

Когда‑то я сражался на его стороне в Первой войне бомжей. Получил колотую рану, провалялся в больнице. Жорка был моим должником, но, похоже, не думал расплачиваться.

— Так что, — сказал я, — пустишь?

— Надо спросить Юрку.

Юрка рыбачил из окна своей комнаты. Он был сама элегантность: благородная осанка, стрижка полубокс, югославский костюм семьдесят шестого года. В ухоженных руках томик Бунина.

— Клюет?

— Какое там. Поймал одного карасика и выбросил в реку.

Юрка вставил закладку — календарик партии Регионов — и закрыл книгу. Шрамы извивались на его лице. Взгляд разгорался.

— Они ищут тебя, — сказал Юрка. — Уже перевернули полгорода.

— Кто?

— Мы видели их на Чеботарской. Потом на Кацарской и Мало–Панасовской…

Жорка вошел без стука. Он успел высушить волосы и облачиться в такой же старомодный костюм.

— Он принесет беду в наш дом.

— Уйди, Жорка.

— Они будут пытать нас. Отвезут на Совнаркомовскую.

— Кто они? — повторил я.

Юрка с Жоркой переглянулись.

— Усатые, бородатые. Один большой, другой маленький… Как его, Жорка?

— Кошкин…

— Может, Коцкий?

Жоркина борода задрожала. Я всё понял.

За мной охотились не менты. В дело почему‑то вмешалась Служба безопасности. По моему следу шли самые лучшие агенты.

Пан Коцкий и Андрей Вовкобой были легендарными до невозможности. По слухам, именно они раскрыли теракты в Днепропетровске. Именно они предотвратили антигосударственный заговор в Крыму. Поговаривали, что Коцкий и Вовкобой — двойные агенты, что они помогли ФСБ выкрасть из столицы российского оппозиционера.

Не будь Полина Леонтьевна родной сестрой Вовкобоя, я никогда не поверил бы этим слухам.

Андрей был свидетелем на нашей свадьбе. Держал корону во время венчания. Громадный, невозмутимый, с аккуратными усиками и бородкой. Не моргал, не пил, не веселился. Высился горой на фоне веселья. В его конверте было целое состояние.

Следующим летом мы отдыхали с ним на море. У Андрея не было никого, кроме маленького пана Коцкого, который летал по пляжу, как волейбольный мяч. Коцкий бегал за пивом и кукурузой, брызгался и приставал к девушкам. Казалось, что его зубы растут прямо из усов. Не бойся, говорил он, я тебя не разорву. Тогда ещё я не боялся его.

— Тебе нельзя здесь оставаться, — сказал Жорка.

— Пойми, Валера… Мы только построили себе дом…

Юрка вытащил бело–синий календарик из "Темных аллей" и что‑то написал на нем.

— Езжай к Глечику. Он тебя так спрячет, что сам черт не найдет.

Левое плечо кандидата–регионала акульей наружности было оцифровано.

— Я написал телефон наоборот, — сказал Юрка. — Впрочем, в Окопе все равно не принимает.

— Окопе?

Мне действительно нужен был окоп.

— И в Селюкове тоже, — сказал Жорка.

Жорка дернул за губную уздечку и показал свои сталактиты и сталагмиты, облепленные пломбами. Его примеру последовал Юрка. На душе сразу стало легче.

***

В Окопе я просидел недолго. Глечик–Левченко что‑то узнал в Тысячелетнем городе, где продавал картошку и самогон из неё — двойной перегонки, молочно–угольной очистки — посоветовался с тишковским отшельником и отправил меня к своему куму Королю.

Дальний родственник Короля когда‑то был прокурором в Киеве. Поэтому Короля в деревне не любили. У него был самый большой дом и самая большая пенсия, хотя всю жизнь он проходил в помощниках. Его трудовая деятельность закончилась в столярной мастерской, где он отрезал себе три пальца.

Теперь Король сидел дома, одним глазом смотрел телевизор, а другим — на дорогу, по которой гоняли автомобили или гоняли коров. У него были умные глаза и глупая улыбка. Полное, но сильное тело. От него пахло нафталином и ацетоном.

Я сидел рядом. Я тоже пах не очень. Между нами стояла бутылка.

По телевизору шло очередное шоу канала "Килиманджаро". Пирокинетик Геростат Шимко пытался силой мысли поджечь Верховную Раду.

— Все из‑за Чернобыля, — говорил Король. — Ты думаешь, Киев пострадал, Белоруссия? Как бы не так. Это мы пострадали.

С экрана хищно и нежно улыбался голубой судья. Похоже, ему нравился пожар.

— Один ученый измерил радиацию. Везде измерил. И знаешь, что показал дозиметр?.. Что здесь самая низкая радиация. Выше по реке — до самых Тишков. Ниже не бывает. Вот все и ломанулись к нам — строить дачи, дворцы. Почти весь Киев тут… Поэтому я спрашиваю тебя, как умного человека, вы там в городе умные. Кто больше пострадал от Чернобыля?

— Никто не пострадал. То есть…

Король мутно посмотрел на меня.

— Представь цезий в кишечнике. Его даже хирург не вырежет…

Голос отдалялся. Наверное, я вышел отлить.

Вонючий туалет тек навстречу. Я разминулся с ним и углубился в сад. Вороны клевали поздние яблоки, не обращая на меня внимания. Я с трудом расстегнул змейку ширинки, забыв, что она на пуговицах.

Потом долго держался за дерево. Чертов Глечик, чертова выпивка…

За лугом змеилась река. Далеко и близко. Как же её? Уды? Удай?.. Если заблужусь, люди подскажут…

Купаться или не купаться? Я разжал пальцы и упал на землю. Перед тем как отрубиться, я посмотрел в глаза волка, который выдавал себя за собаку Дружка.

— Не ссы, — говорил Король, — будь безмятежным, как зеленые холмы виндовс икспи…

— А?

Я снова сидел рядом с ним, снова пил.

— У нас не Окоп, где нашли нефть. Тут тебя никогда не найдут. А если найдут, я тебя не отдам… Ты знаешь, Вася?

— Валера…

— Знаешь, кем я был в армии?

В ожидании ответа Король перевернул очередную стопку.

— Десантом?

— Сержантом. Я ломал ноги, ломал стулья… Я твоего пана Коцкого, твоего Вовкобоя…

Не помню, чтобы я называл их. Я вообще ничего не помню.

Сознание схлопывалось. Снаружи оставался двупалый Король со своими друзьями — собакой и телевизором. Спиртное не действовало на него…

Вечером кто‑то горой навис надо мной. Резкость никак не наводилась.

— У меня прокурор, — кричал Король, — у меня Король!

— Им уже занимаются.

Звуковая волна отрезвила меня. Я вспомнил море. Вспомнил этот голос…

Они все‑таки достали меня.

— Давай, Дурманов, вставай.

Пан Коцкий и Андрей Вовкобой подняли меня. Я посмотрел на Короля. Бывший десантник пытался удержать кровь в разбитом носу. Он ничем не мог мне помочь.

***

— Начнем с конца. Какой твой любимый канал?

— Даже не знаю… Все хорошие.

Они держали меня в подвале военного городка. Ждали какую‑то машину, пили кофе, скучали.

— А если серьезно?

Голова Андрея фуникулером спускалась сверху, чтобы пощекотать меня усиками. От него пахло глиной, как от всех Вовкобоев. Пан Коцкий медитировал напротив.

— Он оставил после себя канал.

— А я думал — секс–шопы.

— Не прикидывайся.

— Неужели "Килиманджаро"?

И как я раньше не догадался? Конечно же — "Килиманджаро". Самые горячие новости на завтрак, обед и ужин. Самые популярные ведущие. Звезды и криминал. Скандалы, интриги, расследования. После хлеба — зрелища: "Шесть пальцев", "Феномен ищет жену", "Танцы у плиты", "Бомж-2", "Голосовые связи". Полина Леонтьевна любила эти шоу. Она подсела на них, как и все остальные.

— Они развалили Союз, — сказал Андрей. — Развалили своими джинсами, колой и Голливудом. И продолжают разваливать.

— Установлено, что Мажара был шпионом, — пояснил пан Коцкий.

— Русским?

— Американским. Русские нам не шпионы…

Улыбка пана Коцкого не означала ничего. Андрей включил электрочайник, занял стол кофе и сахаром.

— Хотя им не стоило убирать Гусейнова, — сказал Вовкобой.

— И Евграфа Александровского, — сказал пан Коцкий.

Вранча ожила в сердце. Меня тряхнуло со страшной силой. Неужели и Полины Леоньевны больше нет?

Она изменила мне, но я все равно любил её.

— Полина Леонтьевна.

Щелкнул чайник.

— Моя жена… Твоя сестра…

— Да?

— Надеюсь, ты защитил её?

Андрей спокойно разлил кипяток по пластиковым стаканчикам.

— Она ходила к Мажаре, — сказал я.

— Она выполняла наше задание.

— Что?

— Полина работала на нас.

Меня опять затрясло.

— И где она сейчас?

— Мы не знаем.

— Русские? Американцы?

— Она сможет о себе позаботиться.

— Но…

Мобильник пана Коцкого неожиданно заиграл "бубамару".

— Да… — сказал он. — Как это журналисты?

Снаружи послышались голоса. Громко и безобразно закричала женщина.

— Пожалуйста, отойдите…

— У нас есть информация, что здесь удерживают…

— Не мешайте нам работать!

— А вы нам!

В дверь забарабанили. Андрей Вовкобой поднял голову. Стук нарастал.

— Килиманджаро? Да хоть Джомолунгма!

Агенты растерянно переглянулись.

— Эти гонгадзе обложили нас, — сказал пан Коцкий. — Они ведут прямой репортаж. Говорят, что Дурманов невиновен.

— Как всегда, — сказал Андрей, примеряясь к шкафчику.

— Да — во всем виноваты мы…

Я осторожно привстал.

— Дурманов, без глупостей!

— Я просто хотел помочь…

За шкафом оказался вход в подземелье. Пан Коцкий нырнул туда с фонариком. Я вопросительно посмотрел на Вовкобоя.

— Давай, Валера.

Судя по толщине паутины, этим тоннелем не пользовались уже несколько веков.

— И куда он ведет?

— По идее, в Мгарской монастырь. А там — как получится.

***

Готический свод рухнул прямо на пана Коцкого. Я ломанулся назад — в неуклюжие объятия Вовкобоя. Все в пыли и паутине, мы закатились в нишу, устланную костями. Мы боролись, как Тесей с Минотавром, в тесноте и обиде, посреди скелетов и пауков. Андрей был сильнее, а я — быстрее. Пока он проводил удушающий захват, я успел расколоть пару черепов о его голову. Хватка ослабла, я вырвался и пополз на свет фонарика. По пути я нащупал пистолет. Поднял и пальнул во тьму. Где‑то сбоку отозвался двенадцатый "форт" пана Коцкого. Пора было уносить ноги.

Я выбрался под горой Вал, которую когда‑то увенчивал замок князя Вишневецкого. На небе все ещё стояла дневная заставка. По долине бежала мелководная Сула, одетая в кусты и деревья. Поблизости журчал ручей. Я нашел его в камнях и напился воды.

— Почему так долго?

Я сразу вспомнил этот голос, эту вопросительную интонацию. Передо мной стоял Ник Клируотер — победитель шоу "Феномен ищет жену".

Николай был безволосым и безликим. Наверное, вместе с волосами он брил себе лицо. Только очки в роговой оправе делали его похожим на человека.

— Как вы нашли меня?

Если верить "Килиманджаро", Клируотер умел телепортироваться. При желании он мог перенестись в любую точку земного шара. Ирония в том, что Ник не любил путешествовать. Он был заядлым домоседом, поэтому никогда не пользовался своим даром. Даже за покупками он ходил пешком. Непонятно, как его удалось затащить на телешоу.

— Разве Алекс когда‑то ошибался?

Андрогин Алекс Теллер победил в первом сезоне. Полина Леонтьевна отправляла за него эсэмэски, в том числе и с моего телефона. По легенде, Теллер видел всё. В финале он нашел пару для Геростата Шимко — сейсмоактивную женщину Оксану Вранчу.

— Так это вы устроили обвал?

— Тебе ведь нужна помощь? Ты ищешь жену?

— И что вы потребуете взамен?

Я знал их цену. Они засадят меня в телевизор и заставят участвовать в каком‑нибудь ток–шоу. "Народ против СБУ" или "Невидимки в погонах". А может, сделают ведущим. И тогда страна заговорит устами убийцы.

— А что, если это я убил Мажару?

Очки полезли на его лоб:

— Невозможно! Ещё никто не убивал хозяина.

— Я — первый.

— Нет… Он уже регенерировал себе эпидермис.

— А голову? Что у него с головой?

Ник замялся.

— С головой похуже. Но он скоро восстановится.

Я фальшиво засмеялся.

— Война идет давно, — сказал Клируотер.

— И кто побеждает?

Ник взял меня под руку. Машины сразу стали ближе. Мы стояли на обочине дороги, слишком оглушительной и ослепительной для этого вечера.

Нас подобрал микроавтобус со странной надписью — "Антимонополист" — и странным маршрутом: "Аэропорт — кинотеатр "Зирка"". За рулем сидел ещё один легендарный участник телешоу — Али "Транс–ООО".

***

Полина Леонтьевна тоже была феноменом. У неё была сила, и сила эта была словом, и слово было русским. Она закалила себя в школе, в украинской школе. На классной доске она сражалась с косностью и безграмотностью, и мел в её руках был эффективнее любого оружия. Сплошной свет и белые полосы. К концу учебного года она истребляла варварство и невежество. Лишь в неизлечимых случаях Полина Леонтьевна пускала кровь красной ручкой.

Плавные движения и поставленный голос. Солидность и женственность. Полина Леонтьевна идеально смотрелась в роли ведущей шоу "Лучший киллер страны".

Я сидел как первоклассник. Никаких черных очков, банданы или балаклавы — канал "Килиманджаро" сразу открыл мою личность. В отсутствие Гусейнова соседом по парте был участковый Какулин. Напротив скучал какой‑то Руслан — представитель СБУ.

Также гостями программы были Юрка и Жорка, Король и Ник Клируотер. Свободу слова гарантировали Гераклит Шимко и Оксана Вранча, а Теллер лично контролировал мою свободу и мои слова.

Одна передача, другая, третья… Старшие классы. Скоро выпускной. Вместо Руслана — Вадимчик с равнодушными глазами и родинкой на щеке. Какулин располнел и купил "хюндай". Юрка умер, Жорка женился. И вот:

— Пятьсот тысяч гривен — ваши. Вы берете деньги или продолжаете игру?

Я понимал, что выбора нет. Что мне придется играть до конца. Но я выдержал паузу для интриги.

По залу прокатилась волна аплодисментов. Все жаждали крови. Хотели, чтобы я сделал последний выстрел — в премьера или президента.

— Итак, Валерий… Ваше решение?

— У меня ещё есть патроны.

Алекс Теллер что‑то сделал с моим лицом. Ей–богу, я мог бы и сам улыбнуться.

— Значит, будем продолжать?

Полина Леонтьевна смотрела на меня, как авиньонская девица с картины Пикассо. Её анфас съехал набок, чтобы подать мне какой‑то знак.

— Вы ещё можете взять деньги.

Что она хочет сказать? Я мысленно метался по студии, пока не прилип к навакшенным туфлям Вадимчика.

Зрители сопровождали мои сомнения недовольным гулом. Алексу Теллеру снова пришлось дергать за ниточки.

— Я докажу, что я лучший, — сказал он моим голосом.

От оваций затрясся павильон. Словно на "Танцах у плиты", Оксана Вранча перемешала магму, а Гераклит Шимко пустил красных петухов. По всей стране расползлись трещины, маршрутки Али "Транс–ООО" и порталы Ника Клируотера. Теперь все зависело от меня. Как только я выполню последнее задание, "Килиманджаро" извергнет лаву на своих врагов, ошпарит, испепелит, похоронит под обломками.

— Так кого мне убить?

— Себя.

Король вздохнул, Жорка выдохнул, а Вадимчик нервно засмеялся. Какулин положил руку на мое плечо.

— Вы довольны? — спросила Полина Леонтьевна. — СБУ довольна?

Кагэбист распутал ноги, поднялся и отряхнулся:

— Нужно было начинать с себя.

На выходе у Вадимчика загорелся пиджак. Мы не видели, как это произошло, но долго слышали его крики. Кто бы мог подумать, что начнут с него.

***

Между Русью и Россией — граница. Я пересекаю её, поджав киносуру.

Таможня похожа на ферму. Вдоль поля тянутся коровники. Большая Медведица лежит на крышах, под которыми доят коров. Небо забрызгано молоком — здесь свой млечный путь.

В Гоптовке меня берут на гоп–стоп, в Нехотеевке не хотят пропускать. Приходится показать новенькую корочку.

— Вы так похожи…

— Мне все говорят….

— Куда путь держите?

— На Полярную звезду.

Уже в Белгороде я узнаю новости.

"Источник МВД сообщает, что известный киллер покончил жизнь самоубийством в ходе проведения спецоперации по его задержанию".

"Странности начались задолго до выезда", — признается врач скорой.

"Мы прожили с Валерием пять лет, — говорит Полина Дурманова, — и я не замечала у него суицидальных наклонностей".

"Я не могу дать никаких комментариев по данному вопросу", — заявляет официальный представитель министерства.

"Дата и место захоронения пока не известны", — передает "Килиманджаро" накануне своего извержения.

Ничего. Скоро обо мне забудут.

Скоро у людей появятся другие проблемы.

"Приезжай, — пишу я Полине Леонтьевне из интернет–кафе, — Тут тоже есть гора — Харьковская".

Ермакова М. А. Эвисцерация любви

 Мало кто знает, что брыжейка красива. Этот перламутрово–серый — ласкает взор. Розовое нутро вскрытого тела полно ярких и сочных красок и их сочетаний, и напоминает брошенную впопыхах палитру гения–самоучки.

  В природе нет лишних органов и систем — а для трупа они лишние, и я извлекаю их, откладывая в сторону. Тело после эвисцерации — уже не природно. Пускай оно совершенно — гладкое и загорелое тело двадцативосьмилетней блонди с ножевым ранением в области сердца — однако звучит, как фальшивая нота. Смерть нарушает гармонию сфер. Некоторые умудряются нарушить её ещё при жизни.

  Придерживая язык, ножницами вскрываю пищевод и аорту. Работа всегда успокаивает. Когда руки заняты — голове не нужно думать. Контроль — вот ответ. Работа — вот истина. Кто не движется, тот рассыпается в прах. Если работы не станет, Элен остановится, и память поглотит её. Мой прах носит имя Элен.

  Пройти в трахею и бронхи, вскрыть их до субсегментарных ветвей… Вчера в это же время это дерево было живым… Ножницы в пальцах дрогнули. Разрез вышел некрасивым. Я морщусь. Плохой знак… Тремор, тошнота и головная боль — оно возвращается. Оно всегда возвращается. Корнями уходя в прошлое, держит ветвями мои руки и вжимает лицо в себя, не давая дышать. Поэтому через два часа я сниму халат, приму душ, переоденусь и выйду из помещения морга, даже не посмотрев на санитара. Ей–богу, они меняются, как котята у дворовой кошки.

  Грядёт очередной непознанный бар… Элен меняет их, как кошка — дворовых котов. И только абсент изгонит едкий запах формалина, которым, кажется, пахнут пальцы. Конечно, это психология, мать её. Через латекс перчаток запах не может въесться в кожу, через тугую шапочку — в волосы, через комбинезон, халат и пластиковый фартук — в тело, но я все равно ощущаю его. Мерзкий, сладковатый, едкий! И помню, как ползая на четвереньках, мыла пол водой с формалином. Запах впитывался в поры — мои и квартиры, чтобы навсегда там остаться. Того дома больше нет, как нет девочки с чёрными волосами, желтоватой кожей и выпирающими ребрами. Но запах… Формалин — обонятельное зерцало смерти… Смертию смерть не попрать. Её вообще ничем не попрать — в том и ценность. Но можно подышать жизнью…

  Я шла по улице, разглядывая витрины магазинов. Кем мне стать сегодня? Стервозной бизнес–леди, ищущей перепихон на один час, как средство для сна, или ухоженной богатенькой сучкой, которой не нужно отдирать зубами куски от жизни и оттого душно, ужасно, невыносимо скучно? Вон тот манекен… в чёрном парике. Худое тело, впалый живот, желтоватый пластик. Чёрные чулки на чёрном поясе, корсет, упавшее на пол витрины шерстяное красное платье — тончайшее, теплое и… агрессивное. Вот это хорошо! Это запомнится: чёрные волосы и красное платье.

  Через полчаса я покинула магазин и поймала такси. Корсет сжимал мою талию тугими ладонями, стало трудно дышать — но это сделало меня сильнее. Я — спица. Стальная спица с алым наконечником, направленная в чьё‑то сердце. И полицейская сирена звучит музыкой для моих ушей.

  Сиденье барной табуретки приятно холодило кожу. Интересно, сколькие из тех, кто повернули головы в мою сторону, когда я вошла, подумали, что под платьем на мне ничего нет, кроме пояса и чулок?

  Постучала по стойке. Стакан появился, как по мановению волшебной палочки.

  Кавабанга–а–а–а.

  Понеслось….

  Смерть только кажется неряшливой. На самом деле она педантична… почти как Элен. Он любит выходить в её смены — в смены Элен, не смерти. У последней двадцатичетырехчасовой рабочий день.

  Обмыть тело, запустить сухожар с инструментами, слить со стола розоватую жижицу сукровицы…

  И снова. Обмыть тело, запустить сухожар с инструментами, слить со стола розоватую жижицу сукровицы…

  И опять. Обмыть тело, запустить сухожар с инструментами, слить со стола розоватую жижицу сукровицы…

  Больница, в которой он работает — окружная. А значит — много столов, много инструментов, много работы.

  Клиенты — чистые, причесанные и такие тихие… Вы думаете, не существует правил поведения для покойников? Так вы ошибаетесь. Массовая культура смерти это — во–первых, строгая этика поведения: руки вдоль тела или на груди, ноги чуть раздвинуты, шов от гортани до паха чёток, как след спиртового маркера; во–вторых, общедоступность: все люди делают это — умирают; в–третьих, красота: нет ничего прекраснее жизни, в которой некто невидимый нажал кнопку с двумя параллельными линиями. В том, что это параллельные линии, а не квадрат, он не сомневался никогда. Пауза. Всего лишь пауза, мои возлюбленные.

  У стола с блондинкой он задерживается. Нежно гладит светлые, ещё не потерявшие блеска, волосы, холодными губами касается её закрытых век, пальцами в латексе — жемчужин застывших сосков. Из никчемной щебечущей птички ты превратилась в объект массовой культуры. И в этом твоё возрождение. Это как с тестом на беременность — одна полоска вдруг превращается в две, и жизнь обретает смысл. Одна полоска — синеватое лезвие ножа из легированной стали. Две — пауза, после которой ты отправишься дальше. А он… Он всего лишь санитар. Скромный помощник смерти. Смерти с лицом Элен, с руками Элен, с точёной фигурой Элен и с горькой усмешкой её, таких желанных, губ.

  Элен…

  Она вряд ли знает о его существовании. Нет, знает, конечно. Как знает, что шланг для смывки крови со столов подключается в углу, прикручивается к крану в два оборота. Как знает, что любимая циркулярная пила всегда лежит правее расширителей на столике для инструментов.

  Он всего лишь один из инструментов Элен…

— С тобой так хорошо…

  Сколько раз я слышала это? Не сосчитать. Да, с Элен хорошо. У неё нет страхов и комплексов, лелеемых женщинами в кроватях собственных мужчин, нет чувства стыда и насыщения, не бывает раздражения, сопутствующего наполнению соответствующей телесной полости…

— Как тебя зовут, неразговорчивая моя?

— Мэри.

  Сегодня меня зовут Мэри. Блади Мэри. И скоро, совсем скоро я оправдаю префикс…

  Ранним серым утром в новостях рассказывают про труп белого мужчины в возрасте около тридцати лет, заколотого во время оргазма.

  Он послушает новости и выйдет из дома. Захлопнет дверь, чтобы отправится в туман.

  Мир, который в предрассветные часы покоится с миром, примет его в объятия, сделает вид, что не замечает полоски легированной стали в его кармане. Этой ночью для кого‑то одна линия снова стала двумя, и в вечерних новостях обязательно скажут об этом. А у Элен будет работа, любимая работа, заставляющая её сосредоточенно хмурить брови, и усмехаться под пластиковой прозрачной маской, и наговаривать негромким размеренным голосом в диктофон результаты вскрытия. Когда она такая — у него на душе спокойно. Ему не хочется плакать и пересматривать видео, на которых мучают животных и детей. И размышлять о том, что забитые мальчики рано или поздно учатся забивать сами.

  Но иногда — как вчера вечером — Элен покидает патанатомический блок с лихорадочным румянцем на щеках. Или, наоборот, неестественно бледная. Выходит, прижимая худую руку к животу, словно её сейчас вырвет. И вот тогда ему становится плохо, очень плохо, ведь его вина в том, что работа не принесла ей удовлетворения, заставив забыть о чем‑то, о чем она предпочла бы не вспоминать.

  Тогда он тенью следует за ней, чтобы в который уже раз наблюдать один и то же сценарий: бар, такси, чужой дом, пара часов тишины, Элен, выходящая из подъезда с объёмной сумкой в руках. В сумке — использованная этой ночью личина, которая найдёт финал на дне какого‑нибудь мусорного бака в отдалённом районе.

  Каждый раз он смотрит на Элен и… не решается догнать. Не для того, чтобы нажать на паузу, нет! Но чтобы сказать, что понимает её, что и в его жизни есть цвет, который не закрасишь другими красками, кроме красной…

  Отчего мне так тоскливо сегодня?

  Не оттого ли, что у Элен день рождения? Не тот, в который дарят шоколадных зайцев и украшают комнату шариками и смешными надписями на плакатах, а тот, в который приходишь в себя в реанимации, и горло саднит после трубки ИВЛ так, что хочется блевать. И тело кажется чужим, иссиня–жёлто–чёрное тело, с которого побои давно сняты полицейскими. А потом, потихоньку, помаленьку вновь учишься пить воду, говорить, писать под себя, а не через катетер, делаешь первый шаг. А ещё позже в одежде с чужого плеча ты, Элен, возвращаешься домой. И боишься заходить в дверь, которая никогда не запиралась, потому что рискуешь нарваться на побои очередного маминого ухажера. А когда входишь…

  …В нос шибает запах — незабываемый, густой и тонкий одновременно, сладковатый и въедливый — запах гниения человеческой плоти. И то, что ты видишь в комнате на полу, и то, что пытаешься, но не можешь вдохнуть, навсегда отпечатывается на сетчатке глаз и на слизистой носа, чтобы возвращаться, и возвращаться, и возвращаться наяву и во снах, в будни и праздники.

  Первый этап твоей жизни закончится в этот день. Тело увезут. Второй этап начнется с того, что ты останешься один на один с банкой формалина, купленной в соседней аптеке. И будешь отмывать до скрипа пол и стены, пропитанные настырным ароматом смерти.

  А после ты попытаешься стать человеком, Элен: образование, достойная практика, чистенькая квартира в хорошем районе. Тебе это ничего не будет стоить, ибо весь страх и стыд, все принципы вобрали в себя стены и пол той комнаты.

  Но когда придёт время выбирать, кем выходить в жизнь… ты выберешь работу со смертью, в помещении, пропахшем формалином.

  Сегодня полицейские хроники не пополнятся сведениями об очередном трупе. Да, я пойду в бар, но лишь для того, чтобы банально напиться. Столько лет просить у смерти помощи в забвении и не получить его в подарок ко Дню рождения! Что это — крест или проклятие?

  Отчего она уже два часа смотрит в стакан, словно пересчитывает собранные на дне капли собственной крови? Отчего не поднимается лёгким движением, от которого у него сладко ноет в паху? И не выходит на улицу, зная, что за ней обязательно кто‑нибудь увяжется?..

  Он не может видеть её такой! Всё, что угодно, только не это безволие!

— Простите, я могу угостить вас? Ваш стакан уже давно пуст…

— Моя жизнь уже давно пуста. Вы можете угостить меня ей?

— Не знаю. Я, правда, не знаю. Но я готов!

— Ваше лицо… Почему оно кажется мне знакомым?

— Потому что мы знакомы. Вас зовут Элен. Я уже год работаю с вами рядом. Но мое имя не имеет значения, если вы его не помните…

— Простите, ради бога. — Она ласкает его профессиональным взглядом патанатома, проводит тонким пальцем по его скуле. — Наверное, вы правы. И мы знакомы. И меня зовут Элен. И я не знаю вашего имени. Это стоит изменить?

  Он смеётся. Впервые за долгие годы смеётся легко и просто.

— Зачем вам имя, если вы можете узнать меня?

— Уверены, что хотите этого?

— Уверен. Уже год уверен.

  Её взгляд начинает обретать осмысленность. Пустые донышки больше не светят в зрачках бездумием, и это одновременно и пугает его, и радует.

— Вот даже как… И куда мы отправимся?

— Я знаю одно место. И вы его тоже — знаете…

  И вся нежность мира не согреет каменное ложе препараторского стола. Но его согреет цвет жизни, яркий и сочный, выпущенный из двух тел, словно с палитры гения–самоучки.

  Густой запах свежей крови перекрывает остальные — стерильных простыней, инструментальной стали… формалина.

  Они лежат рядом, эти параллельные линии, попытавшиеся пересечься в районе гениталий и сердец. Такие счастливые, такие умиротворенные, не нашедшие ответа на свои вопросы, но обретшие друг друга в кратком миге фатального счастья, озвученном обращенным друг к другу шепотом: "Requiescat in pace".

Притуляк А. Пуля–дура

"Служенье муз не терпит суеты"

(заповедь работнику масскульта от А. С. Пушкина)

   Щенок сидит у самой кромки огромной лужи — пегий, лопоухий, смешной. По грязной жиже перед ним расплывается радужное пятно бензиновой плёнки, охватывает ошмёток банановой кожуры — берёт в плен это утлое судёнышко. Щенок улыбчив глазами; его немного отрешённый взгляд чем‑то напоминает взгляд мамы в последние годы жизни, когда она уже вышла из себя и гуляла где‑то там, в астрале своей неожиданной и быстрой старости, в прекрасном и беззаботном далеке. Мама–мамочка… Недолго ты погуляла — год–два всего. А потом у тебя выросли крылышки и ты улетела к звёздам. Через тернии. На терниях ты и в лучшие‑то времена не заморачивалась — шла и шла по ним, босая. Иногда только поморщишься от боли, потрёшь исколотые подошвы, когда уж совсем невтерпёж, и — дальше идти…

   Опускаюсь на корточки, аккуратно примостив снятый со спины гитарный футляр возле ноги. Будущий матёрый собак жизнерадостно тычется мокрым носом в джинсы, в подставленную ладонь, подрагивает хвостулькой. Лапы грязные и мокрые… Ой нет, голубчик, давай без этих резвых телячьих нежностей! Грязные пятна на джинсах от твоих лап мне совсем ни к чему. Да, ты мне тоже нравишься, но взять тебя с собой я сейчас не могу, извини. Работа у меня.

   Глажу напоследок лохматую голову, забрасываю футляр с "Винторезом" за спину и иду дальше по Пржевальского.

   Тихо здесь, сонно и пустынно. Весна ещё не дошла сюда, не пробралась в тесноту домов. Пахнет недотаявшим снегом, солнцем и… старыми мокрыми валенками почему‑то. Генерал–майор грустно взирает с небес на переполненные мусорные баки во дворах, на сваленные у разрытой теплотрассы трубы, на слепые фонари и косодверые подъезды названной в его честь тесной улочки.

   До музыкальной школы имени Скрябина, где я веду класс фортепиано, чуть более трёхсот метров. Но сейчас мне не туда. Мне — в противоположную сторону, на Варшавскую, за перекрёсток, в закрытую на капитальный ремонт пятиэтажку, в двухстах пятидесяти метрах по диагонали от ресторана "Тянь–Шань"…

   Эй, лохматый, а ты всё‑таки увязался за мной, да?

   Собачье чадо лебезит, юлит задом и ластится, радостно заглядывая в глаза. Потом, почуяв, наверное, что я не хочу его брать, совсем как настоящий рычит и визгливо тявкает.

   На часах — без семнадцати. В резерве не больше пяти минут. Этого мало, чтобы вернуться на Северную, на стоянку, и сунуть щенка в мой "Витц". Придётся топать очень быстро, почти бегом, и нести этого паршивца на вытянутых руках, рискуя вымазаться в грязи. Рискуя намозолить глаза бездельникам и старушкам, попивающим у окна весенние таблетки и чаи.

   Ну что ты будешь делать…

   Ты, недопёс, хватит уже тявкать, а! Да возьму я тебя, возьму. Но если ты вымажешь мне чехлы, пеняй на себя, блохастый!

   Когда зверь надёжно изолирован в камере временного содержания цвета морской волны, я вытираю руки прихваченной из бардачка влажной салфеткой и почти бегом устремляюсь обратно. Только иду я теперь не по улице великого русского путешественника и первооткрывателя лошади–однофамилицы, а пробираюсь утонувшими в мартовской слякоти задворками. Кроссовки у меня хорошие, но на скользкой грязи я пару раз едва не кувыркаюсь.

   Очень хочется повернуть назад, сесть в уютную чистую машину и уехать на Азовское море, туда, где на берегу Таганрогского залива есть моё заветное место. Оно только моё и ничьё больше, хотя и не знает об этом. Зато знаю я, и это — главное. Вечерами мы с тётей Ваней будем тихо пить чай на веранде, раскладывать пасьянсы и лениво спорить о сортах её любимых гиацинтов… И не будет там никаких заказов, мажоров и форс–мажоров, мерзкой вони ружейного масла, бездарных ленивых учеников, которых родители почему‑то решили приобщить музыке, и бесконечных, набивших оскомину гамм.

   Очень хочется исчезнуть из этого города вообще. Растаять в тумане неведомого никому расстояния. Потеряться в пространстве, укутаться в кокон из меридианов и параллелей и уснуть. И смотреть простые добрые сны, в которых не ухмыляется скабрезно за каждым углом гнусный старикашка Фрейд…

   А до отпуска ещё пять месяцев.

   А сегодня мне нужно списать долги бизнесмену Покойникову. Ну до чего подходящая фамилия! Кличка ещё более соответствует — Покойник. В семнадцать тридцать Покойник выйдет из ресторана "Тянь–Шань", чтобы отправиться на ничего не значащую встречу с содержанкой Аллой Генриховной Гёбель, на улицу Пушкина. Не доходя пяти шагов до машины, бизнесмен Покойников вдруг нелепо дёрнет головой, надломится в коленях и повалится на кирпичного цвета мокрую плитку, ударяясь лбом о бордюр и становясь полноценным покойником. Присядут на корточки переполошенные охранники, озираясь по сторонам. Завизжит у входа какая‑то дама, роняя длинную сигарету с розовой каймой помады на фильтре. Всплеснёт руками швейцар, запыхтит, засуетится, опасаясь, что следующая пуля попадёт в его жирные отвислые щёки. Вспорхнут воробьи. Икнёт у себя в будуаре Алла Генриховна, ещё не ведая, что кончились её золотые денёчки. Уронит ложку с бланманже жена Марина Викторовна, ещё не зная, какое счастье ей привалило. Я быстро спущусь через люк в шестом подъезде, сверну в уютную тёмную арку, дам крюк по лужам Радищева и выйду на Северную дворами, со стороны гастронома.

   А вечером мы с собаком, которого я назову Бертраном, будем есть на кухне омлет и полезные мюсли. И слушать Вивальди.

   Нажимаю кнопочку на плейере. Из наушников ударяет в барабанные перепонки завывание: "Мама Люба, давай, давай, давай…" Сборник хитов современной эстрады — моя рабочая музыка. Ничто так не создаёт нужного настроения, как вся эта шняга. Когда я слышу одуряющую бессмыслицу попсовых песнопений, мне хочется кого‑нибудь убить. Безжалостно и хладнокровно. Нервы натягиваются и гудят электрическим током…

   Да, я натура одухотворённая, романтичная и возвышенная. А немного цинизма очень идёт к моему загару и утончённости.

   Два серых унылых мента–пэпээсника выныривают навстречу из арки. Неухоженные, в неаккуратных обдергайках и с голодными глазами. Скользкий и тупой взгляд одного из них стекает по мне соплёй — с головы до ног, по кожанке, по джинсам — и плюхается на кроссовки. Второй близоруко щурится на футляр, небрежно дёргает губами с прилипшей к ним сигаретой и, кажется, что‑то говорит первому. Всем своим видом давая понять, что я их не слышу через наушники и не вижу, равнодушно просачиваюсь слева, там где лужа с плавающим в ней окурком. Лужа заставляет меня сделать хороший прыжок, тем самым лишая ментов возможности общения со мной. Адиос, мучачос!

   "Пришла и оторвала нам голову чумачечая весна…" Мы навеки безголовые, и нам не до сна.

— Эй! — окрик из‑за спины пробивается через гундение в наушниках двух чумачечнутых.

   Сердце делает нервный "бух!" Оборачиваюсь. Сопливоглазый стоит и уныло смотрит на свою штанину, по которой стекает несколькими тонкими струйками грязная жижка, брызнувшая, видать, из‑под моей ноги. Плохо. И мент, похоже, зануда. Форс–мажорчик намечается?

— Чё за дела? — недовольно произносит он.

   Я пожимаю плечами, развожу руками:

— Простите.

   А что ещё я могу сделать.

   Второй тянет напарника за рукав. Да и правда, дядя милиционер, чего ты кобенишься: штанишки‑то у тебя непромокайки всё равно. А грязь на грязи и не видно совсем.

   Подчиняясь напарнику, сопливоглазый забивает на меня; брюзжит что‑то напоследок, но я его не слышу. Я улыбаюсь им вслед и быстрым шагом иду дальше. Время. Цигель, цигель, ай–лю–лю!

   Под смущённо–осторожными зайцами мартовского солнца Варшавская выглядит почти празднично. Зимняя белая печаль больше не давит на хрупкие плечи лип, сгрудившихся в аллее у библиотеки, и они вот–вот готовы довериться весне. В "Тянь–Шане" гремит музыка. Покойников сидит сейчас на втором этаже, в кабинете, и жрёт китайские пельмени. Подбородок его блестит от жирного бульона, на лбу выступил пот вперемешку с выпитой водкой. А жена Марина Викторовна — дома, забралась с ногами на диван и болтает по телефону с типа подругами и продолжает прикидываться типа дурой, которая не знает, где и с кем проводит время её мартовский кошелёк. Ничего, Марин, через полчаса ты станешь богатой и свободной женщиной — немного вдовой, немного испуганной, но зато какие просторы откроются перед тобой! А эту тварь, Аллу Гёбель… Ты только представь, какую жизнь ты сможешь ей устроить! Или даже смерть… Мой номер телефона: восемь–девятьсот три–ноль–четыре-…

   Вынимаю из ушей наушники. Сворачиваю во двор, несколько минут обхожу его вдоль и поперек, присматриваясь к окнам и дверям, будто в поисках нужного дома. Оглядываю детский садик, скамейки, арки. Вроде, никого. Потоптавшись пару минут перед нужным подъездом, ныряю в него.

   Пахнет запустелой заброшенной тишиной, пылью и старой извёсткой. Я люблю этот запах — это аромат той поры моей жизни, когда деревья были большими. Вернее, не деревья, а саксаул. Но до чего же высоким и удивительным он был! И мама была живая и иногда весёлая. Она учила меня музыке, а папа — брал на охоту. Мой первый гусь сложил крылья, когда мне было девять. Дикая боль в плече после выстрела, тошнота, пороховая вонь в носу, слёзы… "Да ты талант!" — слышу я восторженный голос отца сквозь тугой звон в ушах.

   Талант… Ох–ох–ох, что ж я маленьким не сдох!.. Как любил повторять Байтас.

   При входе густо воняет мочой; в пролёте на второй этаж смердит застарелым говном. Ну естественно, для чего же ещё нужны дома, брошенные в ожидании капремонта, если не для отправления самых разных надобностей.

   Сквозь пустые дверные проёмы видны комнаты с зачем‑то изодранными обоями, с пустыми бутылками на полу. Тут и там свисают со стен змейки вырванной электропроводки. Беспробудным сном спят в пыли обломки брошенной мебели и пожелтевшие газеты. На одном из подоконников притулилась старая–старая лысая кукла — раскинула пластмассовые ручонки и смотрит на меня полустёршимися синими глазами. Если бы время не поджимало, можно было бы и подойти, рассмотреть получше этот обломок чьей‑то детской жизни.

   А сердце почему‑то тревожно щемит. Недоброе чует, или расковыряно неуместными воспоминаниями? И тяготит какое‑то ощущение: то ли забыто что‑то, то ли наоборот имеется что‑то лишнее.

   На четвёртом этаже понимаю, что теряю сосредоточенность и настороженность. Это плохо. Нужно отбросить сопливые воспоминания о саксауле и гусях. А чувство чего‑то неправильного продолжает попискивать в голове занудным комаром.

   Спускаюсь обратно, пытаясь понять, что меня насторожило. Озираюсь, оглядываю стены, ступени, перила… Перила!

   Вот, между вторым и третьим этажом, на поручне, покрытом толстым слоем белесой пыли, явственный мазок, оставленный чьей‑то ладонью! Совершенно свежий след. И явно не рука какого‑нибудь любопытного мальчишки, заигравшегося в сталкера — нет, слишком крупный отпечаток.

   Эй, не нравится мне это…

   Это и не мой след, совершенно точно. И позавчера, во время рекогносцировки, никакого отпечатка здесь не было… Или был?.. Да нет, нет, не было его! Не надо пытаться обмануть своё чутьё — оно плохого не посоветует, оно думает о твоём благополучии.

   Ну хорошо, и что теперь?..

   Можно уйти. Кончится это плохо, но не хуже, чем если окажется, что меня здесь пасут.

   Да ладно, не суетись. Кто может пасти?

   Ну а если Геру взяли? И он меня сдал?

   Чушь! Майор Сапоженко дослужится до генерала и умрёт помощником губернатора.

   Ох, с самого начала не нравился мне этот заказ! Второпях всё как‑то, без привычной схемы, без вектора, без распасовки. И оплата подозрительно большая. Загорелись на денежку глазёнки‑то, сердце затрепыхалось, засуетились мысли, заплескались, зашумели в голове Азовские волны… А суета и жадность — это самое гадкое: они ведут к потере сосредоточенности и осторожности; это то, на чём прокололись десятки мясников поопытней и похитрей меня.

   Ладно, пустые вздохи это всё. Что теперь делать‑то?

   Да то и делать, что делать следует. Стоит ли паниковать из‑за пятна на перилах? Засранец какой‑нибудь очередной заходил, или алкаш, или бомж ночь коротал. Из‑за чего паника‑то?

   А если бомж или алкаш, то почему пятно только одно? Алкаш или бомж всю пылюку с перил собрал бы. А засранец… Не видно тут свежих какашек.

   Ну и?..

   Ну и всё. Времени остаётся без запаса. Нужно идти готовиться.

   Заставляя себя не торопиться, внимательно осматривая каждую ступеньку, перила и стены, заглядывая в скелеты мёртвых квартир, я поднимаюсь наверх. И больше ничего подозрительного по дороге не нахожу. Тем хуже. Тот, кто не таился, оставил бы больше следов. А один случайный намёк говорит лишь о промахе человека, который старался не светиться…

   Ну что ж, будем настороже, да?

   Да.

   Лестница на чердак скрежещет, когда я ставлю на неё ногу. Она держится только на одном дюбеле, поэтому ходит ходуном и долбится о проём при каждом перемещении центра моей тяжести, пока я поднимаюсь по ней. На чердаке пахнет старым пыльным деревом и розой ветров.

   Всё происходит, конечно, совсем не так. Никакая дама не визжит и не роняет сигарету. Нет толстощёкого суетливого швейцара. Вот охранники, те — да, присаживаются, дёргая из‑за пазух пистолетики. Покойников, нажравшийся китайских пельменей, умирает совсем не грациозно — валится вперёд как мешок с дерьмом и тычется мордой в плитку. Удивительно, что его огромное пузо при этом не лопается, как воздушный шарик, орошая охранников пережёванным фаршем, икрой и водкой.

   Всё. Теперь быстро разобрать и упаковать в футляр винторез и — ходу отсюда…

   Лестница… Хорошо, что она вот такая — держится на одном ржавом дюбеле и раскачивается и бьётся при каждом движении. А иначе не услыхать бы мне ничего. Ребята, которые сейчас поднимаются по ней, — это, конечно, мальчишки, забравшиеся в брошенный дом поиграть в казаки–разбойники.

   Одним движением хватаю из открытого футляра "Гюрзу" и сую в ладный накладной карман изнутри куртки.

   На рефлексах и на цыпочках добегаю до люка шестого этажа и дёргаю крышку…

   Эй!..

   Дёргаю ещё раз.

   Но она не подаётся. Слышно, как брякает навешенный со стороны подъезда замок.

   Вот так‑то. Закрыли чердак снизу, навесили замочек на мою судьбу. Да если бы и открыт был… Наверняка, во дворе меня ждёт пара мальчишек с рогатками.

   Ну вот, вот, "предчувствия её не обманули…"

   Эх, что же я сразу‑то не проверила! А ведь повод озаботиться был, нервы‑то зудели. Дура, дура, идиотка!

   Крышка люка над первым подъездом, заботливо мною прикрытая, нерешительно приподнимается, подпираемая снизу какой‑то палкой.

   Отпрыгиваю и падаю за кирпичный вентиляционный столб, впопыхах выставляю рядом зеркальце, ловлю в него противоположный конец чердака. Достаю сотовый, включаю, набираю Сапога.

   Телефон, кажется, бесконечно надрывается долгими гудками, а майор Сапоженко не соизволит преклонить ухо своё к моему призыву. Наконец, на миллионном гудке, наступает гробовая секундная тишина, а потом доносится аппетитное чавканье и такой знакомый бархатистый баритон:

— Угу, в эфире.

   Гера спокоен как удав. Как всегда.

— Гера! — "ору" я в трубку звонким шёпотом. — Гера, мне конец!

— У?

   Что за "у"?! Ты пьян, мой хороший?

— Гера, меня засветили. Герунь, милый, мне конец.

   На глаза лезут совсем ненужные сейчас слёзы. Жаль себя, ох жаль!

— Гера, помоги! Дай ментов на Варшавскую, а?! С сиренами. Чтобы их слышно было за километр. Только быстро, очень быстро!

— Да?.. — он как–будто задумывается на секунду.

   А у меня совсем нет времени, ну совсем. В зеркальце видно, как из люка осторожно показывается башка и рука с пушкой. Парень нервничает, боится получить пулю в лоб, лихорадочно водит стволом по сторонам.

   Будто это его спасёт… Но нет, тебе повезло, родной, — я не буду сейчас разносить тебе крышу, я буду сидеть тихо, как мышка.

— Гера… — зову я почти неслышно. — Варшавская, восемь, ты помнишь.

— Хм…

— Эй, ты совсем сбрендил? — произношу я, покрываясь нехорошим потом и уже начиная понимать, что где‑то что‑то пошло не так. Не должно всего этого быть.

— Дура ты, Пуля, — звучит в трубке его спокойный голос. — Дура.

— Я знаю, Герунь, — пытаюсь я улыбнуться. — Я знаю, мой хороший. Я непроходимая тупица. Только ты дай сереньких, а? Нужна хорошая пурга. У тебя есть ещё минут десять.

   Слышно как он усмехается.

— Тебе ещё жить да жить, Пуля, ага? Целых десять минут!

— Гер, я не понимаю.

— Хы… А ты напряги мозги, курица дешёвая.

   Курица? Дешёвая? Так ты меня ещё не называл, аяврик. В постели я была "долбоёбище ты моё", на кухне — "Жанка–куртизанка" и "Чика", по работе — официально: "Пуля".

   Лысая башка попривык к темноте, осмотрелся и теперь отважился показать половину своего бычьего торса. Снизу его, наверное, поторапливают. Интересно, сколько вас там, таких быков, на одну хрупкую леди?

— Не суетись, Никита хренова, — между тем говорит Гера своим непередаваемым баритоном, от которого я даже сейчас готова сомлеть. — Как там у Некрасова… Служенье муз не терпит суеты, да?..

— У Пушкина, Герунь.

— А–а… Да и хэ с ним, — усмехается он. — Ладно, заболтались мы с тобой. А тебе ведь нужно жизнь повспоминать, попрощаться с этим бренным миром… Давай, короче.

— Гер, не время для шуток, честное слово!

   Я уже осознаю, что всё кончено, но дурацкий комок, подкативший к горлу мешает сосредоточиться и начать думать.

— Ну, это кому как, — ржёт Гера и что‑то там откусывает. Наверняка жрёт бутерброд с колбасой, покрытой срезом огурца и листиком салата. Под аппетитное чавканье, хрупание и сопение я наконец‑то соглашаюсь всё понять.

— Ладно, Пуля, давай кончать, — деловито покашливает он. — Сейчас сообщение поступит из "Тянь–Шаня", шумно будет, так что некогда мне с тобой.

— За сколько ты меня продал? — зачем‑то спрашиваю я. Какая мне, казалось бы, разница, за сколько.

— Дорого, — отвечает он после небольшой паузы. Я вижу, как крошки зеленоватой от салата пережёванной колбасы падают на стекло на рабочем столе. Он всегда очень неаккуратно ест. — Ты столько не стоишь, Пуля, поверь.

   Верю конечно. Ну ладно, хоть не продешевил мой милок. Пяток процентов уйдёт, как обычно, какому‑нибудь детскому дому. Или центру реабилитации инвалидов. Гера сказал, когда я спросила, какие грехи он замаливает такими переводами: "Ты дура, чика. Я безгрешен. За эти копейки с зарплаты сирого мента я покупаю себе самую дорогую в мире вещь — добрую репутацию".

   Юрий Деточкин, мля…

   А ведь всё ясно было сразу. Никто, кроме Геры не знал и знать не мог, откуда я буду работать по Покойнику.

— Только слышь, ты на меня зла не держи, — между тем продолжает он. — Я тебя не по капризу и не из‑за бабла сдал, я ж не сволочь какая. Маркел хочет мира с Левым берегом. А Гавгадзе за мир запросил голову того, кто его брата положил. Ну, я решил, что всем будет хорошо и спокойно, если тебя засветить. Тем более, что Маркел знает, откуда…

   Это всё интересно, Гера, но зачем мне сейчас твои объяснения. Не до тебя уже…

   Бык выбрался на чердак и, отпрыгнув от люка, распластался в пыли, шарит по полумраку стволом. Из проёма споро лезет следующий. А за ним видны руки ещё одного. Ну, трое — необходимый минимум, понятное дело. А будет их человека четыре, а то и пять.

   Интересно, велено ли им брать убийцу гавгадзевского братца живым? Наверняка.

   Крышка вам, Жанна Борисовна. Отменили тебя, Жанночка… Будет очень, очень больно.

— Прикинь, Гера, если я уйду от них, — шепчу я заговорщически и как можно веселей. — Прикинь? Я же приду к тебе…

— Приходи, — улыбается он. — Перепихнёмся, по–нашенски, с огоньком… Нет, правда, знаешь, твоего минета мне будет очень не хватать.

   И отключается.

   Тоже выключаю телефон. Насовсем. Абонент отныне недоступен.

   Жалко себя до спазма в животе. И безнадёжность такая, что вот лечь бы сейчас, уснуть, а проснуться, и — нет ничего, всё уже кончилось и было только дурацким сном.

   Ну что ж, майор Сапоженко, ну что ж…

   На память вдруг приходит Серёжа Коржавин, шестиклассник, мой ученик. Воздушный, ангелоподобный, белокурый мальчик — не по–детски внимательный и вежливый, так по–взрослому проникновенно чувствующий музыку. Кто бы мог подумать, что известный всему городу Корж — это его отец! И ведь ничего общего. Я потом много раз, глядя на одухотворённое личико музицирующего Серёжи, сравнивала его с той тупой, ухмыляющейся, угреватой мордой в прицеле. Ну какой он отец!.. А чувство вины перед этим мальчиком грызло. И сейчас грызёт, ни к селу ни к городу, не к месту совсем. Не до совести сейчас, Жанночка. С совестью потом разберёмся.

   Потом? А оно будет?

   Боже, как хочется жить, а! Я брошу всё, боже, правда. Брошу, уеду, заглажу.

   И обязательно разберусь с совестью, честное слово!

   Взвожу "Винторез", получше прижимаюсь к кирпичу вентиляции, ищу носком упор. Трое быков уже рассредоточились возле люка, осматриваются, ищут меня глазами. Видно, как лезет к ним четвертый.

   А интересно, дверцу слухового окна, вон того, в двух метрах от меня, они заблокировали? По идее, должны были. Если да, то придётся принять смерть, потому что живой я им не дамся. Если нет, стану на время Карлсоном. Дома на Варшавской стоят относительно плотно, и хотя пропеллера в попе у меня нет…

   Четвёртый взобрался к остальным. Кажется, это их старший. Один из парней достаёт из кармана маленькую радиостанцию, подносит к губам.

   Эй, так мы не договаривались!

   Высунувшись из‑за трубы, ловлю в прицел его голову, мягко нажимаю на спуск. "Винторез" дружески толкает в плечо — "Молодца!" Бык с рацией дёргает головой, словно не может поверить, что жизнь кончилась, и валится на спину, перекрывая собой люк. Трещат ответные выстрелы, пули крошат кирпич вентиляции. Бросаю винтовку — больше она мне не понадобится. Теперь нужны ноги и куча везения. Нужна божья подпись и печать на прошении о помиловании.

   Дёргаю из‑за пояса "Гюрзу", взвожу. Пригнувшись, одним прыжком оказываюсь у слухового окна, рву на себя обитую жестью деревянную дверь — открыта! Выстрел. Пуля сочно чмокает стропила где‑то совсем рядом, над головой.

   Это он специально не попал, или такой стрелок, интересно?

   Сгибаюсь и на четвереньках "выпрыгиваю" наружу, едва не сняв скальп о низкий навес. На пару секунд моя спина и попа становятся отличной целью на фоне голубого неба. Две секунды — это очень много. Но быки не стреляют.

   А над городом гуляет солнце. Крыша пахнет тепло и уютно. Ветерок — по–весеннему зябкий, но до чего же вкусный! Господи, и неужели всё должно случиться именно сегодня?!

   Не удержавшись, соскальзываю, семеню по мокрому шиферу к бортику, на мгновение зависаю над краем, растопырив руки. Дыхание перехватывает; глаза, наверное, вылезают из орбит. А дурацкий палец, в жутком спазме, непроизвольно жмёт на спуск. "Гюрза" плюёт выстрелом в небо.

   Вот же корова суматошная!.. Курица дешёвая, как сказал мой любимый. Обидно…

   Оборачиваюсь, пуляю в слуховое окно — просто так, чтобы выиграть время, заставить быков отпрянуть, притихнуть ненадолго.

   Брошенный "Винторез" жалко.

   Себя ещё жальче.

   Можно никуда не бежать — отойти с линии огня мальчиков, залечь и ждать, когда голова первого из них появится в слуховом окне. И перещёлкать их по одному в этом узком лазе, как Лёня тюкал персов при Фермопилах.

   Но быки — не дураки. Они, конечно, не лезут в окно. Через минуту один из них появляется из другого лаза — над пятым подъездом. Умники, смотри‑ка.

   Вскочив, бегу к левому углу и прыгаю на выгнувшую спину дугой арку. Оскальзываюсь на цементе, сердце бухает. Но — ничего, перебегаю и запрыгиваю на крышу четырнадцатого дома.

   Я плохо помню, но кажется, за четырнадцатым арки нет. Зато двадцать второй стоит к нему почти впритирку, метра четыре между ними зазор. С хорошего разбега я, наверное, смогу допрыгнуть до следующей крыши. Или, хотя бы, до пожарной лестницы, чтобы зацепиться за неё. Отбить ноги, выбить пару зубов, порвать сухожилия на руках, но зацепиться. Если спущусь на землю, шансов уйти у меня будет больше, много больше. Почти все шансы будут мои! И не надо говорить мне про тех быков, что остались на всякий случай во дворе. Нет их там. Нет!

   Пролететь бы только эти жалкие метры до крыши следующей хрущёвки.

   Нет? Не смогу?..

   Но вариантов‑то всё равно нет…

   Гулкими волнами рябит и мелькает под ногами шифер. Только бы не подскользнуться, не зацепиться за торчащий гвоздь.

— Да это тёлка! — слышу я довольный голос сзади.

   И другой:

— Стой, сука, хуже будет!

   Хуже уже не будет, мальчики. Куда уж хуже‑то.

   Притормаживаю, чтобы обернуться, выстрелить навскидку и сунуть пистолет обратно в карман — всё, пора освобождать руки и брать разбег. Как ни странно, кажется я подранила кого‑то, потому что слышу вскрик боли и мат–перемат.

   Разбег. А ноги вдруг становятся тяжёлые, вялые. Давление скакнуло? Только не это, только не сейчас! Давай, беги, Пуля, лети!

   Набираю скорость, через силу, заставляя ноги слушаться. Глаза слезятся — тоже плохо. Третий подъезд…

   Где‑то внизу, в стороне Стахановцев, визжит сирена…

   Эх, Гера, Гера!.. Что ж ты так со мной, а?..

   Четвёртый…

   Сзади топот. Догоняют, что ли?

— Вали её нах**!

   Только давайте без нервов, мальчики!

   Пятый…

   Открывающийся впереди зазор между домами кажется бездонной и непреодолимой пропастью. Ещё быстрее!

   Шестой…

   Где‑то внизу плачет ребёнок. Надрывается, визжит, не слушая уговоров матери.

   Господи, помоги! Распростав руки, прыгаю…

   Сзади нервно, один за другим хлопают два выстрела.

   Вы что же это, олухи?! Вам велено было брать живой!..

   Вот бы стать сейчас птицей — недосягаемой, равнодушной с высоты своего полёта ко всему этому людскому копошению, беготне и суете!

   Постой, а как же мой Бертран? Он ведь так и умрёт с голоду в машине, если я улечу.

— Есть! — слышу я радостный вопль кого‑то из быков. Плохо слышу, будто через наушники с "чумачечей весной".

— Готова, шалава! Я её снял!

   Фу, как вульгарно…

   Нет, парниша, обломись. Не тот ты охотник, который может снять такую птицу как я. Правда же, Серёж?

— Ага, — кивает он белокурой мальчишеской головой, не отрываясь от Моцартовой сонаты. А хвостатые ноты снимаются с крышки фортепиано, выстраиваются клином и летят вслед за мной — вверх, вверх, вверх… До самой земли.

Diamond A. Вселенная больного педантизма

   Занавес

   Жалюзи, встревоженные бризом, разрезали единственный солнечный луч, который сумел пробиться навстречу жестокости, застывшей перед личиком Миллисент.

   Девочка доверчиво смотрела на Эллиота, пытаясь понять, что ищут его глаза.

   Самые несчастные на свете голубые глаза.

   Радиоприемник распылял чьим‑то тенором историю трагической любви, а за стеной трое молодых людей трахали очередную подружку, накачанную рогипнолом.

— Почему они это делают, Эллиот?

   Телевизор мелькал радужными пейзажами калифорнийских берегов, поглощая своим шипением тяжелые хлопки из соседней квартиры.

— Нужно поправить кабель, Эллиот.

   И только музыкальная шкатулка, подаренная Милли отцом на четырнадцатый день рождения, вот уже полгода ожидала очереди заговорить с раскаленным десятками децибел воздухом.

   Девочке не нравилось, что всё в этом мире шумит, громыхает, будто в последний раз.

   Люди говорят друг с другом, чтобы не чувствовать себя одинокими.

   Они скандалят, когда понимают, что лимит внимания исчерпан. Но раз за разом прибавляют громкости к очередному гневному раздору, которым обращают взоры любопытных зевак на себя.

— Зачем тебе нож, Эллиот?

   Им всем нужны зрители, вольные слушатели, которым они подарят новое представление. И чем громче звук, тем больше глаз.

   Самых пытливых на свете глаз.

   Улыбка Миллисент отражением скользнула по стальному клинку.

   Стоп. Перемотка.

   Два дня назад Лисбет была одинока

   Город ангелов с маниакальным постоянством превращает своих девственниц в шлюх, готовых обменять достоинство на субтильный шанс проснуться богатыми и знаменитыми. Призрачное величие вымощенных бриллиантами дорог бьет точно в разорванные влагалища бездетных Кассиопей, приносимых в жертву ненасытным западным берегам. Мессалины больше не ищут простого удовлетворения, научившись мириться со своей зависимостью. Они поняли, что их сексуальный голод чего‑то стоит. Их правильные формы, миндалевидные глаза, влажные рты щедро оценены и выставлены на продажу. Важные сеньоры в пенсне поднимают таблички с номерами счетов и получают свою мотивацию.

   Честный бартер.

   Социальная жизнь вместо сухого некролога.

— Снимай джинсы.

   Привычный разрастающийся стыд воспылал румянцем на уставшем лице.

— Засунь член между ног. Сделай это для меня, Элли.

   И он прячет мошонку в трясущихся бёдрах, всё больше походя на Спящую Венеру Джорджоне. Теперь он — сучка Лисбет, любимая плюшевая забава начальницы, которой по вкусу его страдания.

— Посмотри на себя. Ты жалок.

   Через несколько минут Эллиот покинет ее пантеон, так и не посмев возразить. Он найдет оправдание каждой секунде, проведенной в кабинете Лисбет. В отличие от людей, лелеющих уважение к себе, он знает: терпение выгодно. И в конечном итоге — за всё платят шлюхи.

— Улыбнись.

   Вспышка фотоаппарата, озарив на секунду мрачное помещение, ослепила Эллиота.

   Всё неловкое очарование момента отраженным светом упало на матрицу, отдав команду процессору двоичным безумием запечатлеть растление воли в памяти флэш–карты. Лисбет нравится мастурбировать. Она любит контролировать свой оргазм, меняя силу надавливания на клитор, массируя грудь свободной рукой и пощипывая себя за сосок, когда с экрана монитора на нее смотрят эти глаза.

   Самые несчастные на свете голубые глаза.

— Свободен.

   Периодичность таких фотосессий зависит от настроения начальницы. От того, насколько быстро ей надоедает воссоздавать ту или иную фантазию, в которой Элли имеет ее при свете одной лишь луны, или силой овладевает беспомощной Лисбет в Большом Каньоне.

   А пока:

   "Здравствуйте, служба технической поддержки. Оператор — Эллиот Обри".

   "Здравствуйте, моя начальница — тупая сука, ее муж — импотент, а я — ее боттом".

   "Здравствуйте, служба технической поддержки. На линии — Эллиот Обри".

— Здравствуйте, у вас очень красивое имя.

   Элли не привык к тому, что ему делают комплименты. Он знал, что не заслуживает их. Но этой девочке удалось на мгновение выдернуть его из клетки воспоминаний о сдавленной мошонке.

— Чем могу вам помочь?

— Мой папа купил телевизор, но вместо звука раздается только шипение.

— Скорее всего…

   Он замолчал.

— Я буду у вас в течение часа. Назовите свой адрес.

   Смена обстановки, фальшивый, пропитанный смущением диалог, тяжелый дождь, зарядивший еще в прошлую пятницу, что угодно. Только выбраться из этой коробки, в которой пахнет одинокой вагиной Лисбет.

— Спасибо, Эллиот Обри.

   Фигурные отвертки, скальпель, осциллограф.

   Мультиметр, припой, изолента и нож.

   Все должно лежать на своих местах.

   Эллиот живет у приятеля–наркомана, покупает новые фланелевые рубашки на распродажах, чтобы не стирать старые, принимает душ не чаще двух раз в неделю. Но его портфель с инструментом — другая, невообразимая вселенная больного педантизма, которым он гордится.

   Элли смотрит на людей, спрятавших лица под куполами разноцветных зонтов, и гадает: "Что у них в сумках?"

   Тишайший хаос.

   Стоп. Вперед.

   Покинутая Миллисент за час до занавеса

   Милли надеялась, что когда‑нибудь она сможет закрыть глаза и представить листок бумаги таким, каким его создали. Ровным. Без единого излома.

   Первый урок в отцовском доме: мятая бумага никогда не станет идеальной.

   Урок номер два: ты никогда не будешь свободна, ведь даже сердце в грудной клетке.

   Пара фраз. Фобос и Деймос. Пожизненные спутники раскаленного восприятия девочки.

   Эллиот рассказал Миллисент, как ему приходилось надевать противогаз и позировать для Лисбет.

   Лыжная маска.

   Открытый купальник.

   И шквал кратковременных вспышек, поливавших Элли, словно тот — какой‑нибудь сраный экспонат музея мадам Тюссо, ваяющей своего первого Вольтера.

   Милли бродила по комнате в ожидании стука. Трех коротких приглушенных ударов. Она откроет дверь и впустит Эллиота, который вновь изнасилует ее. Так произошло двумя днями ранее. Потом девочка смоет кровь, почистит зубы, чтобы не чувствовать кислый привкус спермы во рту и расскажет Элли о том, как скучает по папе, ушедшему в дальнее плавание. Минутная стрелка сделает полный оборот, и они попрощаются друг с другом до завтра.

   Чтобы повторить.

   Миллисент показалось, что она услышала голос Элли за стеной, где живут ее громкие соседи. Тот же неуверенный лирический баритон, хаотичные интонации.

   Вчера она сказала ему:

— Ты мог стать певцом, Эллиот.

   Аккуратное, почти женственное телосложение. Мужская версия Кейт Мосс, наделенная страдальческим шармом Курта Кобейна.

— Ты мог бы стать кумиром, Эллиот.

   И тогда ему не пришлось бы терпеть выходки Лисбет, разбитой одиночеством женщины, увидевшей в парне безотказное средство от уныния.

   Где пульт? Вперед.

   Мгла

   Эллиот знал, что когда‑нибудь копы дадут ему прозвище. Журналисты в потертых трилби подхватят заветную комбинацию, а газеты разнесут по всем уголкам страны, чтобы люди чего‑то боялись, пока собирают своих дочерей в школу.

   Маленький Элли брал в руки пульт и переключал каналы.

   "Из подвала Джона Уэйна Гейси извлечены тела двадцати девяти человек".

   Щелк.

   "Тед Банди признался в обезглавливании, по крайней мере, дюжины жертв ножовкой".

   Кровь Миллисент черным ручьем убегала к распахнутой двери. Эллиот знал, что его могут увидеть. Но тогда он убил бы и свидетелей. Тяжело остановиться, когда маленький бог внутри просит тебя вершить правосудие.

   Щелк.

   "Отец Альберта Де Сальво часто приводил проституток домой и заставлял детей наблюдать за ними".

   Щелк.

   "Мать серийного убийцы Генри Ли Лукаса была проституткой, а отец — алкоголиком–инвалидом".

   Тело девочки осталось в прихожей, рядом трещала музыкальная шкатулка. Элли собрал портфель и покинул квартиру. На секунду он замер в коридоре. Ему послышался голос Миллисент в гнезде тех трех извращенцев, к которым он заходил, чтобы превратить их в свидетелей.

   Маленький Элли брал в руки пульт и делал звук громче, чтобы избавиться от стонов пьяной мамаши.

   "Альберта Фиша — Нью–Йоркского каннибала — прозвали Бруклинским Вампиром".

   Щелк.

   "Задержан Убийца с Грин–Ривер".

   Но Магистрального Фантома так и не нашли. Грим Слипер, должно быть, преспокойно потягивает "пина колада" в районе экватора, а Библейский Джон переписывает ветхий завет.

   Оставаться Известным Неизвестным.

   Однажды Эллиот вернулся домой, взял пульт, но так и не смог включить телевизор. Кто‑то должен был его починить. Починить телевизор.

   Бредя по размытому тротуару, Элли смотрит на людей, спрятавших лица под куполами серых зонтов, и задает все тот же бесцветный вопрос: "Что у них в сумках?"


Оглавление

  • Diamond Ace. Romantique
  • Притуляк А. Убить прошлое
  • Варнава Н. В туман
  • Вавилонская А. Джессика
  • Diamond A. Adagio. Adagio. Розовый шум
  • Иванце Ж. Марионетки дьявола
  • Макдауэлл А. К. На обочине
  • Лобода А. Три желания капрала Хюпшмана
  • Притуляк А. In the death car
  • Макдауэлл А. К. Рейтинг
  • Штерн В. Продавцы саттвы
  • Fans. Осколки
  • Терехов А. С. Овердрайв
  • Чекан Д. Безбожное время
  • Михайлов А. Валькирия
  • Тихонова Т. В. Калач–палач
  • Аноним. Бот в сапогах
  • Бесхлебная Е. Чисто американский шоу–бизнес
  • Лысенко С. С. Киллер и Килиманджаро
  • Ермакова М. А. Эвисцерация любви
  • Притуляк А. Пуля–дура
  • Diamond A. Вселенная больного педантизма