КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 406863 томов
Объем библиотеки - 538 Гб.
Всего авторов - 147535
Пользователей - 92630
Загрузка...

Впечатления

Summer про Лестова: Наложница не приговор. Влюбить и обезвредить (СИ) (Юмористическая фантастика)

У Ксюшеньки было совсем плохо с физикой. Она "была создана для любви"...(с) Если планета "лишилась светила" и каким-то чудом пережила взрыв сверхновой, то уже ничего не поможет спекшемуся в камень астероиду с выгоревшей атмосферой... Книгу не читал и не рекомендую. Разве что как в жанре 18+.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
vis-2-2 про Грибанов: Бои местного значения (Альтернативная история)

Интересно, держит в напряжении до конца.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Морков: Камаринская (Партитуры)

Обработки Моркова - большая редкость. В большинстве своем они очень короткие - тема и одна - две вариации. Но тем не менее они очень интересные, во всяком случае тем, кто интересуется русской гитарной музыкой.

Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).
Serg55 про Фирсанова: Тиэль: изгнанная и невыносимая (Фэнтези)

довольно интересно написано

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Графф: Сценарий для Незалежной (Современная проза)

Как уже задолбала литература об исчадиях ада, с которыми воюют... впрочем нет - как же они могут воевать? их там нет... - светлоликие ангелы.

Степень ангельскости определяется пропиской. Живешь на Украине - исчадие ада. На Донбассе - ну, ангел третьего сорта, бракованный такой... В Крыму - почти первосортный. В России - значит, высшего сорта. И по определению, если у тебя украинский паспорт - значит, ты уже не человек, а если российский - то даже если ты последняя скотина - то все равно благородная :)

И после такой литермакулатуры кто-то еще будет говорить, что Украине - не Россия, а Россия - не Украина? В своих агитках - абсолютно одинаковы...

Рейтинг: +4 ( 5 за, 1 против).
Serg55 про Ланцов: Фельдмаршал. Отстоять Маньчжурию! (Альтернативная история)

неплохая альтернативка.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
загрузка...

Великая русская революция, 1905-1922 (fb2)

- Великая русская революция, 1905-1922 (и.с. Размышляя о марксизме) 1.96 Мб, 541с. (скачать fb2) - Дмитрий Юрьевич Лысков

Настройки текста:



Дм. Лысков Великая русская революция 1905-1922

Любая власть есть преступление, она является им автоматически, хочет она того или нет, и те из вас, кто думает иначе, ошиблись адресом. Простите, что повторяю вам тысячу раз говоренные истины: любое сколь угодно благое ваше действие на ответственном посту неминуемо наносит вред части тех, ради кого вы стараетесь. Если вам кажется, что этого не случилось, значит, либо вы невнимательно смотрели, либо человеческое общество изменилось к лучшему, во что позвольте мне, старику, не поверить. Помните: критерием правильности ваших действий будет служить лишь интегральная польза, а критерием оптимальности — минимум человеческих и моральных потерь.

А. Громов «Год лемминга»

От автора

Это длинный и очень сложный разговор о самом противоречивом этапе нашей истории — революции начала XX века. Мы слишком мало знаем о ней, даже если кажется, что все точки над «i» уже расставлены. Достаточно спросить: Почему Ленин называл Октябрьскую революцию буржуазной? Сколько было «опломбированных вагонов» и кто еще проехал в революционный Петроград через Германию? Как Сталин оказался в лагере сторонников Временного правительства?

Эти вопросы лишь вершина айсберга. Под ней — огромная тайна, называемая Русская революция.

Эта книга — вызов стереотипам и идеологии. Попытка разобраться, чем же на самом деле является для нас этот социальный и политический взрыв, переросший в противостояние Гражданской войны — не спецоперация, не заговор, а исторический процесс, пронизанный собственной, подчас крайне жестокой, но единой логикой.

Эта книга — о природе Русской революции и сути советского строя. Доктор исторических наук В. Калашников в одной из своих статей сформулировал: «Желание поменять историческую память народа с «красной» на «белую» не покидает новую российскую элиту. И это желание постоянно превращает историю далекого прошлого в часть современной политической жизни»[1]. В этом — предельная актуализация поставленного вопроса. Но здесь же кроется опасная ловушка — и «красный», и «белый» образы истории предельно идеологизированы и мифологизированы. Подходить сегодня к тем событиям через призму идеологии и искаженного ей понятийного аппарата победителей и проигравших — все равно, что, по меткому выражению исследователя революционной эпохи С. А. Павлюченкова, «формулировать научный взгляд на Древнюю Русь в круге понятий средневековой схоластики и религиозной мистики»[2].

Именно такая историческая битва происходит у нас на глазах. В попытках как очернить, так и обелить эпоху Революции и советского строя, нетрудно вычленить наборы специфических тем, утверждений-заклинаний, которым придается мистическая, всеобъясняющая сила.

Яркий пример — подсчет и пересчет числа жертв эпохи и то, с каким рвением на определенном этапе историки и публицисты взялись за освоение этой новой темы. Финальным аккордом стал выход из под пера ряда западных историков «Черной книги коммунизма», подсчитавшей уже число жертв идеологии, причем по всему миру. В предисловии к ее русскому изданию академик А. Яковлев, архитектор перестройки, занимавший при Горбачеве пост главного идеолога ЦК КПСС, не скрывает, что как минимум в нашей стране имела место продуманная антисоветская кампания: «После XX съезда в сверхузком кругу своих ближайших друзей и единомышленников мы часто обсуждали проблемы демократизации страны и общества… Группа истинных, а не мнимых реформаторов разработали (разумеется, устно) следующий план: авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму. А затем, в случае успеха, Плехановым и социал-демократией бить по Ленину, либерализмом и «нравственным социализмом». — по революционаризму вообще.

Начался новый виток разоблачения «культа личности Сталина»… с четким подтекстом: преступник не только Сталин, но и сама система преступна…

Быстро дошла очередь и до Ленина: факты его деятельности потрясали людей, ничего не знавших о мегапреступности вождя»[3].

Размышляя о сделанных в «Черной книге…» обобщениях, публицист, редактор литературных программ Би-Би-Си А. Кустарев (Донде) отмечает, «Нам предлагают считать его [коммунизм] «преступным». Но эпоха, обозначаемая в тезисе обвинения как «коммунистическое правление», на самом деле была чем-то иным… это была эпоха революций…

Революция «закладывает новые основы». Эпосы всех народов, включая Ветхий завет, неизменно ставят в начале всех начал насильственный акт. В христианской традиции «Каин убил Авеля»… В русской революции в роли Каина оказались коммунисты. Французская революция обошлась якобинством. Американской революции было достаточно республиканизма. И хотя во всех революциях после русской важную роль играли коммунисты, кровавый характер революций объясняется не тем, что в них участвуют коммунисты, а тем, что они — революции»[4].

Кустарев (Донде) пишет: «Если наука старается отделить понимание от нравственной оценки, то это не значит, что нам следует воздерживаться от этической оценки исторических эпизодов и действующих лиц истории. Но нельзя путать этическую оценку не только с научным объяснением, но и с судебно-правовым заключением. Обвинители коммунизма интонируют свои обвинения в этическом ключе, а артикулируют их почему-то все время в правовых терминах…»[5]

И это действительно так. Известный телеведущий Н. Сванидзе в цикле исторических передач возгласом о преступности системы легко отметает не только любые возражения оппонентов, но и в целом попытки анализа исторических процессов. Миллионы жертв становятся тем самым мистическим все объясняющим аргументом, после которого дискуссия уже просто не подразумевается.

В рамках таких утверждений выхолащивается сама суть революции — как огромного по своим масштабам движения народных масс. Советская историография не уделяла должного внимания февралю 1917-го, по понятным причинам выпячивая на передний план события октября. Сегодня и сам Октябрь нивелируется до уровня банального заговора. Н. Сванидзе заявляет: «Не сам пал капитализм, капитализм в России развивался очень неплохо. И не пролетариат сверг капитализм. А свергла его кучка профессиональных революционеров, приехавших для этого из-за границы и, воспользовавшись смутой и Мировой войной…»[6] — и так далее.

Но должно же быть какое-то объяснение тому факту, что эта «кучка профессиональных революционеров» имела большинство в Советах по всей России?

Уникальное по темпам развитие капитализма в стране на рубеже XIX‑XX веков — еще один важный «мистический» тезис, из которого прямо вытекает: в Октябре страна свернула со столбовой дороги цивилизации, пошла по тупиковому пути. Научный руководитель факультета политологии Высшей школы экономики Марк Урнов заявляет: «Россия перед революцией, как известно, развивалась бешеными темпами, создавалась мощная промышленность, вплетенная в мировое хозяйство, и возникали образцовые фигуры российских предпринимателей… Не только крупная промышленность, не только высокие заработные платы… В России никогда рабочие не получали относительно столько при советской власти, сколько они получали при капитализме!»[7]

Картину портит лишь один, зато неоспоримый и очень принципиальный исторический факт: три последовательные революции потрясли страну в первые два десятилетия XX века. Что они представляли собой — заговор? Или, такие объяснения тоже приходится слышать, сытый бунт? История рисует нам несколько иную картину (подробнее об этом в моей работе «Сумерки Российской империи» — М.: «Вече», 2011). Но в этом случае нужно разобраться, что случилось с российским капитализмом? Как от интенсивного роста начала века он скатился до разрухи конца 1916 — начала 1917‑го годов? Кто или что явилось причиной краха? И более того — существовал ли в России капитализм, или мы втискиваем в рамки привычных определений совершенно иную сущность?

Советская историография развивалась под существенным гнетом идеологии, в частности, будучи вынуждена трактовать исторические события в рамках марксистско-ленинской теории. Неверным было бы сказать, что сегодня знак просто изменен на противоположный. В современной России отсутствует сколько-нибудь четко сформулированная идеология, что приводит в нашем случае к катастрофическим результатам: легитимация развала советского строя осуществляется через его тотальное очернение и отрицание. Бессмысленно даже и в академической дискуссии поднимать вопрос о причинах катастрофы 1991 года — с вероятностью, близкой к 100 процентам, в ответ будет озвучено ритуальное «система была нежизнеспособна».

Нужно ли говорить, что построенное на подобного рода всеобъемлющих утверждениях упрощенчество лишь еще больше уводит нас от понимания исторических процессов? Американский историк и советолог Р. Даниелс в статье «Россия на рубеже XXI века» отмечает: «Удивительные события 1991 года способствовали закреплению почти универсального стереотипа в отношении рухнувшего режима. И в России, и за границей его считают провалившимся экспериментом длиною в семьдесят четыре года… Данное суждение проистекает из буквального, упрощенного понимания коммунистической идеологии как определяющего фактора советской жизни»[8].

«…На вопрос, почему «коммунизм», или «русская революция», или «семьдесят четыре года советского эксперимента» потерпели крах, нет простого ответа. Система, рухнувшая в 1991‑м, весьма и весьма отличалась от той, которую большевики пытались установить в 1917‑м. Она прошла все стадии революционного процесса и была сформирована с одной стороны историческим наследием России, с другой — потребностями модернизации. Что менялось менее всего, так это рамки идеологической легитимизации, за которую держались последовательно сменявшие друг друга коммунистические лидеры, придавая иллюзию постоянства тому, что на деле являлось историей глубоких изменений»[9].

Что мы сегодня знаем об истории глубоких изменений, которые прошла наша страна? На бытовом, идеологическом уровне, даже в научной дискуссии мы раз за разом скатываемся к внеисторическим обобщениям. А ведь система, попавшая под уничтожающую критику, по признанию американского советолога была сформирована историческим наследием России — не считая не менее важных требований модернизации.

Р. Даниелс продолжает: «…Если иметь в виду реальные задачи, возложенные на него историей, советский «эксперимент» отнюдь не назовешь полной неудачей. Основная его цель состояла в доведении до конца процесса модернизации, прерванного революцией, а также в мобилизации национальных ресурсов ради выживания России и ее способности конкурировать в мире передовых военных технологий…»

«Сталинизм превратил крестьянское по своей природе общество в нацию, по преимуществу городскую, образованную и технологически изощренную, одним словом — современную. Советская Россия была уже не докапиталистической, как это зачастую утверждалось в теориях посткоммунистического «перехода», и не посткапиталистической, как трактовала марксистско-ленинская доктрина, она была альтернативой капитализму, параллельной формой модернизации, осуществленной совершенно иными методами»[10].

Через три революции, Мировую и Гражданскую войны, через Великую Отечественную войну наша страна прошла, выдержав вызовы истории. Которые состояли — не больше, и не меньше — в «мобилизации национальных ресурсов ради выживания России». На этом пути наша страна стала одной из двух мировых сверхдержав. Второй полюс — США — не видел войн на своей территории с середины XIX века.

Все это стало возможным благодаря созданию реальной альтернативы капитализму, параллельной форме модернизации. Этот факт признают за океаном, но от него просто отмахиваются у нас. Много ли мы вообще можем припомнить альтернативных форм, не говоря уже о столь значимо эффективной?

Нужно заметить, что происходящее в России отнюдь не уникально. Отрицание собственного опыта, истории, болезненная концентрация на недостатках, выпячивание язв и стремление к огульному покаянию за все свершенное и несовершенное — похоже, что это является определенного рода закономерностью для стран, переживших революционный слом. Известный французский историк XIX века Жюль Мишле обращался к современной ему интеллектуальной элите: «Важно выяснить, насколько верно изображена Франция в книгах французских писателей, снискавших в Европе такую популярность, пользующихся там таким авторитетом. Не обрисованы ли в них некоторые особо неприглядные стороны нашей жизни, выставляющие нас в невыгодном свете? Не нанесли ли эти произведения, описывающие лишь наши пороки и недостатки, сильнейшего урона нашей стране в глазах других народов? Талант и добросовестность авторов, всем известный либерализм их принципов придали их писаниям значительность. Эти книги были восприняты как обвинительный приговор, вынесенный Франциею самой себе…»[11]

Мишле писал: «Конечно, у нее есть недостатки, вполне объяснимые кипучей деятельностью многих сил, столкновениями противоположных интересов и идей; но под пером наших талантливых писателей эти недостатки так утрируются, что кажутся уродствами. И вот Европа смотрит на Францию, как на какого-то урода… Разве описанный в их книгах народ — не страшилище? Хватит ли армий и крепостей, чтобы обуздать его, надзирать за ним, пока не представится удобный случай раздавить его?..»

«В течение полувека все правительства твердят ему [народу], что революционная Франция, в которую он верит, чьи славные традиции хранит, была нелепостью, отрицательным историческим явлением, что все в ней было дурно. С другой стороны, Революция перечеркнула все прошлое Франции, заявила народу, что ничего в этом прошлом не заслуживает внимания. И вот былая Франция исчезла из памяти народа, а образ новой Франции очень бледен… Неужели политики хотят, чтобы народ забыл о себе самом, превратился в tabula rasa?.. Как же ему не быть слабым при таких обстоятельствах?»[12]

Слова историка, написанные более 150 лет назад, удивительно актуальны для современной России. Франция свою эпоху исторического отрицания пережила. Сегодня французы с гордостью говорят о Великой французской революции. День взятия Бастилии — национальный праздник. Каждый француз знает — Великая революция сыграла свою роль не только в жизни республики, но и явилась значимой вехой мировой истории. Статуя свободы, венчающая морские ворота США — подарок Франции независимой колонии — тому примером.

Только от нас сегодня зависит, как долго продлится период отрицания ключевого этапа российской истории, оказавшего огромное влияние не только на нашу страну, но и на весь остальной мир. Для нас предельно важно совершить этот переход — от огульного обличения к изучению и пониманию собственной истории XX века.

С водой идеологии в 1991 году мы выплеснули нечто чрезвычайно важное, настолько, что, не исключено, от этого зависит выживание нашей страны. Об этом говорят советологи за океаном, и для нас это достаточная причина, чтобы насторожиться. Возможно, главное лучше видится издалека. Возможно, это ошибочная трактовка. Но ставки слишком высоки, чтобы просто закрывать глаза на прозвучавшие предупреждения.

(обратно)

Глава 1. Главный вопрос революции

1. Марксизм и либерализм: революционные теории — антагонисты?

Сегодня существует много подчас диаметрально противоположных взглядов на марксизм. Для нас не принципиально «массовое» отношение к этой теории, в основе которого лежит отрицательный медийный образ «что-то слышал и осуждаю». Это следствие большой кампании по борьбе с коммунизмом. Для нашей темы важно, во-первых, что марксисткой теорией пользовались революционеры. Чтобы понять их поступки, необходимо иметь представление об их образе мысли. Впоследствии мы сами убедимся, что марксистский подход применялся к анализу событий в России всеми силами рассматриваемого периода (именно всеми, от кадетов и эсеров до большевиков). Во-вторых, применяется он и по сей день, разве что без ссылок на работы немецкого философа.

Рассматривая общественные структуры и государство, Маркс для их характеристики ввел понятие общественно-политической формации. Формация характеризуется свойственным ей уровнем производительных сил (техническим развитием), формирующим специфические производственные отношения. Совокупно они составляют экономический базис общества, а он, в свою очередь, формирует наиболее соответствующую базису систему власти, или политическую надстройку.

В предисловии к «Критике политической экономии» Маркс писал: «В общественном производстве своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения — производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного сознания»[13].

Обобщая историю цивилизации и опыт европейских революций XVII‑XVIII веков, Маркс сформулировал определенные закономерности общественного развития. Они заключались в последовательной смене формаций: «На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или — что является только юридическим выражением последних — с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции. С изменением экономической основы более или менее быстро происходит переворот во всей громадной надстройке»[14].

Классический пример — переход от феодализма к капитализму. Феодализм для определенного периода истории человечества являлся, безусловно, прогрессивной, более сложной, чем рабовладельческий строй, системой общественной организации. Но рано или поздно его сословная система, со свойственными ей внеэкономическими привилегиями аристократии, прикреплением людей к земле и т. д. вступала в противоречие со все быстрее развивающимися новыми производственными и экономическими отношениями: на смену ремесленным мастерским приходили мануфактуры, они в свою очередь требовали рынка труда и сбыта. Сбыт продукции порождал конкуренцию, несовместимую с сословным неравенством. Возникала необходимость в свободе предпринимательства, передвижений, свободе конкуренции и рабочей силы. Зарождающиеся отношения рынка входили в прямое противоречие с ключевыми особенностями феодализма. Молодой прогрессивный капитализм взрывал старое общество изнутри — происходила буржуазная революция.

Движущей силой такой революции являлась кровно заинтересованная в собственном развитии буржуазия. Она возглавляла, идеологически оснащала, вела за собой массы.

Аналогично, по мнению Маркса, со временем предела своего развития достигнет и капитализм. Социально-экономическая эволюция выдвинет ему на смену новый, более прогрессивный, более сложно организованный, построенный на экономике крупной промышленности строй. Хаос рынка с его регулярными кризисами перепроизводства, гонкой за прибылью и непрерывной войной за новые рынки сбыта войдет в противоречие с задачами управления крупной индустрии, схема обогащения малой группы одних за счет большинства других — в противоречие с интересами и возможностями общества. Более высокой ступенью социально-экономических отношений станет социалистическая (общественная) формация, которая противопоставит капитализму направляемый единым планом всеобщий труд на общественную пользу.

Предпосылки к таким изменениям прослеживались уже в XIX веке как в тенденциях к синдицированию (объединению) капиталистических производств, так и в росте рабочего движения, отстаивающего свои права. Конец капитализма Маркс видел так: «Централизация средств производства и обобществление труда наконец достигают такого пункта, когда они становятся несовместимы с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьет час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют»[15].

Движущей силой социалистической революции должен был стать пролетариат. Как правило, у нас неверно интерпретируют этот термин, сводя его к узкому понятию «фабрично-заводской рабочий». Однако важным условием социалистической революции и в целом классовых революций, по Марксу, является достигшая пределов своего развития формация — в данном случае капиталистическая. «Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества»[16].

К моменту революции отношения достигшего пределов своего развития капитализма должны охватить всю жизнь общества. Например, сельское хозяйство организационно будет неотличимо от промышленного производства — промышленный холдинг, фермерское хозяйство, или агропромышленный холдинг разнятся лишь сферами деятельности, но не принципами организации труда. Существует владелец, рынок труда и наемные работники. Все общество разделено на тех, кто владеет капиталом и средствами производства, извлекая из них прибыль, и тех, кто торгует собой на рынке труда. На класс эксплуататоров и класс эксплуатируемых.

Пролетариат, стремясь вырвать средства производства из рук буржуазии и поставить их на службу всему обществу, возглавляет, идеологически оснащает, ведет за собой массы.

В основе марксистской теории лежит важное допущение о линейном восходящем развитии производительных сил общества и производственных отношений, а следовательно, о поэтапной смене формаций от менее прогрессивных к более прогрессивным. А так как на смену феодализму в реальной истории пришел капитализм, а социализм прямо вытекает из развития капиталистических отношений, этой схеме впоследствии был придан статус исторической закономерности, или закона развития человеческого общества.

Таким образом, Маркс теоретически обосновал неизбежность социалистической революции, чем оказал неоценимую услугу социалистам. Но он обосновал ее на основе глубокого анализа капиталистических отношений, развив труды таких известных либеральных философов-экономистов, как Адам Смит, Давид Риккардо и других, чем завоевал симпатии либерального лагеря. По сей день экономисты с удовольствием применяют теорию Маркса для анализа рыночных процессов. В XXI веке споры о теории идут, преимущественно, вокруг вопроса о неизбежности социалистической революции. Одни круги в принципе отрицают ее возможность, полагая капитализм «концом истории», строем настолько совершенным, что дальше по лестнице социальной эволюции просто ничего не существует. Другие отрицают лишь революционность теории, настаивая на возможности эволюционных социалистических преобразований. Наконец, третьи полагают, что никакой эволюционный путь не заставит буржуазию добровольно расстаться со своей собственностью, и такие попытки в любом случае окончатся конфронтацией.

Противоречия марксизма и либерализма, поднятые идеологами последних десятилетий на свои знамена, являются, по большей части, вымыслом. Марксизм вытекает из либерализма, они неразделимы. Противоречия касаются лишь революционности, причем не всякой, а именно социалистической. В конце концов, либералы не отрицают революционность самого капитализма, они лишь отказываются признать, что за этой формацией может быть и следующий этап исторического развития человечества.

(обратно)

2. Попытка классификации: Революция 1905 года — буржуазная или социалистическая?

Ключевой проблемой, с которой сталкивается исследователь событий в России 1905‑1917 годов, является необходимость их классификации. Что представляла собой эта череда социальных взрывов? Правомерно ли говорить о трех последовательных революциях, или перед нами элементы одного растянутого во времени процесса?

Общепринятый в современной исторической науке формационный подход (в основе которого лежат элементы социально-экономической теории К. Маркса) разделяет по набору формальных признаков революцию 1905 года, буржуазную Февральскую революцию 1917‑го и Октябрьскую социалистическую. Но что представляют собой эти признаки, насколько они абсолютны, и, соответственно, можно ли полагать такое разделение единственно верным?

В современной науке для анализа исторических процессов применяются два основных подхода — формационный и цивилизационный. Цивилизационный метод опирается прежде всего на культурные особенности человеческого общества, через которые определяет тип взаимоотношений больших масс людей, классифицируемых как «цивилизации». Наиболее известный представитель этой школы британский историк А. Тойнби выделял более двух десятков цивилизаций, среди которых «китайская», «западная», «православная», «арабская» и т. д.

Нетрудно заметить, что цивилизационный подход, будучи способен дать интереснейшие данные при изучении глобальных исторических процессов, не слишком удобен для анализа локальных событий. Этим объясняется практически повсеместное применение основанного на марксизме формационного подхода. Иного метода современная историческая философия предложить пока не смогла. Но именно этот метод заводит нас в тупик при анализе революции в России.

События 1905 года с формальной точки зрения совершенно справедливо названы революцией. По их итогам произошла смена политического строя, был осуществлен переход от абсолютной монархии к «конституционной». Первое народное представительство получило законодательные функции, декретом императора были декларированы права и свободы. То, что изменения были чисто косметическими и просуществовали совсем недолго, свидетельствует скорее о незавершенности революционного процесса. Но следует задуматься — при каких обстоятельствах мы могли бы считать революционный процесс полностью завершенным? Что должно было бы стать закономерным итогом революции 1905 года?

Мы вплотную подходим к вопросу о характеристике этой революции. Какой она была — буржуазной? Социалистической? Некой иной? Это ключевой вопрос исторического анализа, он непосредственно указывает нам на цели, к которым стремились революционеры, позволяет судить об успехе или провале их начинаний. И именно на этот вопрос современная история не может дать однозначного ответа.

Была ли революция 1905 года буржуазной? По ряду формальных признаков — да, разрушая отношения феодализма, она приближала закономерный, теоретически обоснованный переход к капиталистической формации. В рамках этой логики ее политическим итогом должна была стать буржуазная парламентская республика в России, пришедшая на смену абсолютизму.

Но молодая российская буржуазия в революции 1905 года оказалась полностью контрреволюционной. Она не предпринимала попыток идеологически оснастить и повести за собой восставшие массы, напротив, заняла консервативные позиции, солидаризировалась с проводниками феодализма — помещиками — аристократами, царскими чиновниками и правящей династией.

Российская буржуазия возникла благодаря форсированному государственному строительству капитализма в конце XIX — начале XX веков. Она не только миновала классические этапы развития от гильдий к мануфактурам, от мануфактур к крупному машинному производству, но и, получив в свое распоряжение сразу крупные производства, немало способствовала вытеснению «запоздалых» мелких форм капиталистического хозяйства.

«Отец русского капитализма» С. Ю. Витте, от экономического строительства которого либеральные экономисты пришли бы в ужас, в своих воспоминаниях искренне недоумевал: «Говорят, что я использовал искусственные методы для развития промышленности. Что означает эта глупая фраза? Какими способами, кроме как искусственными, можно развивать промышленность»?[17]

Таким образом, как отмечал ведущий британский советолог Э. Карр, анализируя специфику русского капитализма XIX–XX веков, «интенсивное развитие русской промышленности» было связано с «отсутствием буржуазной традиции или буржуазной политической философии»[18]. В России, в силу специфики развития капитализма, не мог вырасти тот бойкий, зубастый и независимый тип западного капиталиста, который готов на любые преступления ради 300 процентов прибыли. Отечественный буржуа был плоть от плоти системы, которая его породила. Он не был революционен.

События 1905 года развивались вопреки логике буржуазной революции. Непосредственной причиной революционного взрыва послужил кровавый расстрел рабочей демонстрации. Непосредственной движущей силой революции являлись рабочие и поддержавшее их крестьянство. Ключевую политическую роль в событиях играли две партии, представляющие, соответственно, рабочих и крестьян — меньшевики и эсеры.

Была ли революция 1905 года пролетарской? В первую очередь такое предположение противоречит теории. К тому же пролетариат не выступал в ней как организованная политическая сила. Социалистические партии меньшевиков и эсеров не вели за собой массы, а сами оказались захлестнуты уже начавшимися революционными событиями. Кстати лозунги, которые они выдвигали, больше соответствовали буржуазной революции. Но это легко объяснимо — пользуясь стандартной методологией марксизма, они трактовали происходящее в рамках поэтапной смены формаций. То есть не только воспринимали революцию как буржуазную, но и обеспечивали ей соответствующее идеологическое оснащение.

Но как следует рассматривать тот факт, что буржуазная революция стихийно совершалась пролетариатом и крестьянством при противодействии буржуазии?

(обратно)

3. Социалистический Февраль, буржуазный Октябрь?

Февральскую революцию 1917 года мы привычно называем буржуазной. Формально для этого есть все основания — смена государственного строя, крушение монархии, выдвижение на первые роли в государстве представителей буржуазии. Но в то же самое время революция была разделена на три принципиально отличных друг от друга пласта событий, позволяющих усомниться в ее классификации по формальным признакам.

Во-первых, в вопросе отречения Николая II, которое произошло на фоне революционных событий и было ими форсировано, нельзя сбрасывать со счетов давно зревший в кругах высшей аристократии заговор против слабого монарха.

Во-вторых, волнения в столице охватили рабочих и солдат (по сути — тех же крестьян) — они вновь были движущей силой революции. В результате власть де-факто оказалась в руках Петроградского Совета, контролируемого эсерами и меньшевиками — социалистическими партиями.

И в третьих, никак нельзя сбрасывать со счетов важнейших для понимания революции обстоятельств передачи Петросоветом власти в руки буржуазного Временного комитета Госдумы. Это решение меньшевиками и эсерами было принято самостоятельно, на заседании ЦИК Совета, основанием для него послужили идеологические соображения, обоснованные марксистской теорией представления о том, что власть по итогам революции должна принадлежать буржуазии. Причем сама буржуазия до последнего момента колебалась, и члены Исполкома Совета всерьез опасались своими предложениями спугнуть ее политических представителей — вплоть до отказа с их стороны взять власть (этот исторический казус будет подробно рассмотрен ниже).

Наконец, Октябрьская революция. Ленин в октябре 1917 года говорил о «рабочей и крестьянской революции». Одновременно в ходу было выражение (в том числе среди большевиков) «октябрьский переворот». В 1918 году стали говорить «великая Октябрьская революция», а с конца 30-х годов в обиход вошло привычное нам по советскому периоду наименование «Великая Октябрьская социалистическая революция».

При этом из истории оказался вычеркнут тот факт, что в 1917 году сами большевики полагали ее лишь завершающим этапом буржуазной революции. Ее движущей силой были пролетариат и крестьянство, возглавляла и идеологически оснащала массы марксистская большевистская партия. Революция была направлена против буржуазии, — но лишь потому, что последняя не смогла самостоятельно осуществить этот необходимый, предсказанный марксистской теорией исторический рывок.

В. И. Ленин в 1918 году признавал: «Да, революция наша буржуазная… Это мы яснее ясного сознавали, сотни и тысячи раз с 1905 года говорили, никогда этой необходимой ступени исторического процесса ни перепрыгнуть, ни декретами отменить не пробовали»[19].

Ленин говорил о двух последовательных этапах Октябрьской революции — буржуазном и социалистическом. Он так характеризовал первый из них, в ходе которого все революционные, прогрессивные слои общества выступают против контрреволюционных, отживающих свое: «Сначала вместе со «всем» крестьянством против монархии, против помещиков, против средневековья (и постольку революция остается буржуазной, буржуазно-демократической)». «Затем, — говорил Ленин о втором этапе, отодвигая его в будущее, — вместе с беднейшим крестьянством, вместе с полупролетариатом, вместе со всеми эксплуатируемыми, против капитализма»[20].

Эти слова были сказаны в 1918 году на фоне очередного фракционного кризиса, поразившего партию большевиков. Левая оппозиция в ВКП(б) стремилась к немедленным социалистическим преобразованиям, ставила Ленину на вид, что к руководству предприятиями и учреждениями в молодом советском государстве массово привлекаются капиталисты. В ответ Ленин еще более отодвинул момент перехода к социализму — как минимум на поколение: «Если они скажут: ведь вы тут предлагаете вводить к нам капиталистов, как руководителей, в число рабочих руководителей. — Да, они вводятся потому, что в деле практики организации у них есть знания, каких у нас нет… Задачи социалистического строительства требуют упорной продолжительной работы и соответственных знаний, которых у нас недостаточно. Едва ли и ближайшее будущее поколение, более развитое, сделает полный переход к социализму»[21].

Теория поэтапной смены формаций отрицала возможность «прыжков» через формации, перехода от монархического феодализма сразу к социализму, осуществления социалистической революции, социалистических преобразований в стране, не прошедшей до конца капиталистическим путем. Следовательно, в рамках классического марксизма, Октябрьская революция была буржуазной. Коллизия, при которой буржуазную революцию совершают социалисты, ведя за собой пролетариат и крестьянство, была разрешена развитием марксистских идей, теорией о перерастании буржуазной революции в социалистическую (о чем ниже). При этом сам Октябрьский переворот действительно признавался лишь завершающим этапом буржуазной революции.

(обратно)

4. Крестьянская революция: от безземелья к Декрету о земле, от сытой деревни к голодным городам

Вместе с тем, нельзя не заметить, что реально проблема классификации революционных событий 1905‑17 гг. куда глубже теоретических построений предреволюционного и послереволюционного периодов. Основным вопросом, который поднимала Русская революция, был земельный. Именно аграрное перенаселение создавало ту ситуацию, которую Ленин еще в 1913 году характеризовал как «низы не хотят, а верхи не могут». Аграрный вопрос толкал Россию на путь революции, и именно его разрешение — тем или иным способом — должно было стать завершением революции. И именно вокруг аграрного вопроса шли непрерывные бои — между партиями и внутри партий, в том числе и между лидерами большевиков.

На бытовом уровне аграрный вопрос выражался в безземелии — невозможности для растущей крестьянской массы прокормиться с катастрофически малых наделов, выделенных земледельцам после отмены Крепостного права. Решением этой проблемы на доктринальном уровне занимались все российские партии — и левые, и правые.

Буржуазная кадетская партия, тесно связанная с крупными землевладельцами, предлагала наделить крестьян землей за счет государственных, удельных и монастырских земель, при сохранении помещичьего землевладения. Впрочем, кадеты не исключали частичной распродажи крупных имений по «справедливой» — не рыночной, а назначенной государством цене.

Наследники народников эсеры, «крестьянская» партия, выступали за «социализацию» земли, запрет на куплю-продажу земельных участков, за устранение наемного труда на селе и распределение земли между крестьянами — по числу работников, способных ее обрабатывать, либо «по едокам» хозяйства.

Именно эта программа, построенная на анализе крестьянских наказов, была реализована большевиками в октябре 1917 года во втором декрете Советской власти — «Декрете о земле». В ответ на обвинения со стороны эсеров в краже их программы, Ленин резонно замечал, что эсеры несколько месяцев были у власти в составе Временного правительства, но отчего-то не предприняли для реализации ее положений никаких усилий.

При этом, говоря о программе эсеров, которая легла в основу «Декрета о земле», Ленин неоднократно подчеркивал, что крестьянский наказ не отражал большевистских требований по аграрному вопросу. Но, поскольку в нем была выражена воля трудового крестьянства, большевики приняли его: «Мы, — говорил Ленин, — открыто сказали в нашем декрете от 26 октября 1917 года, что мы берем в основу крестьянский наказ о земле. Мы открыто сказали, что он не отвечает нашим взглядам, что это не есть коммунизм, но мы не навязывали крестьянству того, что не соответствовало его взглядам, а соответствовало лишь нашей программе»[22].

Аграрная программа большевиков подразумевала не раздачу земли крестьянам, а — в программе минимум, рассчитанной на буржуазную революцию — «свободное развитие классовой борьбы в деревне», то есть перенесение в деревню капиталистических отношений. В перспективе это вело к расслоению крестьянства на собственников и деревенский безземельный пролетариат, появлению новых форм сельскохозяйственного производства, аналогичных фабричным — крупных, построенных на капиталистических принципах хозяйств с наемной рабочей силой.

Однако революция в России развивалась нестандартно. «Апрельские тезисы» Ленина говорили уже об организации на бывших помещичьих землях передовых сельскохозяйственных производств, где достигалось бы существенное увеличение производительности труда благодаря коллективной обработке земли под руководством профессиональных агрономов, применению удобрений, техники и т. д. В ленинских «Материалах по пересмотру партийной программы» большевиков марта — апреля 1917 года говорилось о поддержке почина «тех крестьянских комитетов, которые в ряде местностей России передают помещичий живой и мертвый инвентарь в руки организованного в эти комитеты крестьянства для общественно-регулированного использования по обработке всех земель». Также партия советовала «пролетариям и полупролетариям деревни, чтобы они добивались образования из каждого помещичьего имения достаточно крупного образцового хозяйства, которое бы велось на общественный счет Советами депутатов от сельскохозяйственных рабочих под руководством агрономов и с применением наилучших технических средств»[23].

В 1917–1918 годах, пока Гражданская война не смешала все планы, Ленин активно призывал крестьянство создавать такие хозяйства, полагая, что их успешность будет отличным доводом для частника и далее объединяться в сельскохозяйственные коммуны. Впрочем, до поры до времени этот вопрос было предоставлено решать крестьянству по собственному усмотрению.

Большевики, таким образом, вобрали в свою концепцию наиболее популярные в крестьянстве идеи. Но, одновременно, предприняли ненасильственную попытку направить стихийный процесс в правильное с их точки зрения русло, а именно — к организации коллективных хозяйств.

Не будем обращаться к опыту тотально дискредитированных за последние 20 с лишним лет колхозов, но и современная разница между агрохолдингами с внешним финансированием и современными же одиночными фермерскими хозяйствами говорит в этом отношении сама за себя — фермерство без серьезных госдотаций, сравнимых со странами Запада, в России не прижилось, в то время, как основанные крупным капиталом и живущие по принципу производящего сектора агрохолдинги показывают чудеса производительности.

Ведь из самых элементарных соображений следует, что простая раздача земли крестьянам, столь привлекательно выглядящая при «бытовом» подходе к проблеме, в реальности никаких выдвинутых аграрным перенаселением вопросов не решала. 80 процентов населения страны проживало в сельской местности, где в подавляющем большинстве вело крайне примитивное хозяйство, непрерывно балансируя на грани голода. Увеличение земельных наделов за счет государственных и помещичьих угодий помогло бы, наконец, накормить деревню. Но одновременно это вело к сокращению или ликвидации самих помещичьих хозяйств — наиболее товарных на тот момент в России (вопреки распространенному заблуждению, товарный хлеб в Империи, которая кормила пол-Европы, производили именно помещики, используя, по сути, новый вариант барщины — крестьянские отработки; крестьяне же по большей части кормили только сами себя — подробнее об этом см. «Сумерки Российской империи»). А думать следовало и о благосостоянии городов, и о получении ресурсов для дальнейшего развития.

Простое распределение земли среди крестьянства даже на теоретическом уровне с большой долей вероятности вело к «капсуляции» деревни, при которой городу доставался бы минимум излишков. С этим, сделав ставку на аграрную программу эсеров, большевики столкнулись в период военного коммунизма и НЭПа. Достигнув определенного улучшения (в том числе и во время военного коммунизма), деревня остановилась в своем развитии, перестав в полной мере удовлетворять нужды городов. В городах под конец НЭПа вновь пришлось вводить карточки на продовольствие.

Но по — другому и быть не могло — за прошедшие годы на селе не произошло кардинальных изменений, никуда не делась крайне низкая производительность труда, архаичные методы землепользования, практически полное отсутствие современных машин и технологий. Дать больше, чем деревня давала — она уже не могла. Раздача земли крестьянам, таким образом, помогала лишь накормить самих крестьян.

(обратно)

5. Окончательное разрешение аграрного вопроса. Когда завершилась революция в России?

Но и безземелие было лишь частью большой проблемы. Другой ее срез, не менее важный в стратегическом плане развития государства, — это вопрос аграрной перенаселенности, по сравнению с предельно малой численностью городского населения. Для развития промышленности требовалось высвобождение рабочих рук, требовалось направить огромные массы излишнего крестьянства в города (естественно, при условии соответствующего роста промышленности). Фактически, Россия в начале XX века столкнулась с неизбежностью раскрестьянивания — иных методов развития и способов выдавить рабочую силу из деревни не было. Спектр возможных альтернатив сужался до минимума. В свое время Англия кардинально решила аналогичную проблему путем огораживания — массы крестьян были насильно согнаны со своей земли. В течение нескольких десятилетий в стране, ранее покрытой сетью деревень, была искоренена массовая аграрная культура — за счет роста ткацких мануфактур, требующих расширения овцеводства и все больших поставок сырья — шерсти. В итоге «овцы съели людей» — земли отошли под пастбища, бывшие крестьяне, лишенные дома и всяких средств к существованию, создали рынок рабочей силы, отчасти пополнив рабочий класс, отчасти городское дно, отчасти сформировав класс безземельных сельскохозяйственных рабочих — батраков. Но Россия все время шла по принципиально иному пути, наделяя землей, то есть привязывая людей к наделам.

Безземелие, к которому спустя много лет привела отмена крепостного права, было результатом половинчатых и непродуманных реформ, а не элементом плана. Столыпинская реформа, сделавшая ставку на кулака в ущерб середняку и бедняку, — никак не была раскрестьяниванием в полной мере (хоть и стоило ожидать, что в процессе реформы произойдет неизбежное выделение из общей массы безземельного деревенского, а затем и городского пролетариата). Реформа содержала в себе важный фактор — расселение, то есть вновь наделение землей, пусть и в Сибири. Но эта реформа, сделавшая ставку на 10 процентов зажиточных крестьян, провалилась под революционным давлением 90 процентов бедных земледельцев, из которых лишь малая доля согласилась на переселение. Деревня категорически отвергала даже такие мягкие, по сравнению с английскими, попытки внедрения капиталистических отношений в своей среде.

Но провал «мягкой» реформы еще более сужал спектр возможных действий. В политологии существует понятие «мальтузианской ловушки» — ситуации, при которой в доиндустриальных и ранних индустриальных обществах рост населения периодически обгоняет рост производства продуктов питания. Возникает голод, который «регулирует» численность населения. А возникающий по итогам голодных лет избыток провоцирует очередной демографический всплеск. В этой ситуации даже относительный рост производительности сельского хозяйства в результате технологических инноваций приводит лишь к выводу проблемы на новый уровень. Применение новых технологий дает избыток, следует рост населения деревни, и этот рост опережает темпы технологического переоснащения. Начинается голод, который ставит крест в том числе и на более широком внедрении новых технологий и машин. В долгосрочной перспективе не происходит ни роста производства продуктов питания, ни улучшения условий существования людей.

Россия, в силу резкого роста численности населения в конце XIX — начала XX веков, находилась на пороге мальтузианской ловушки. Хорошо известным из истории выходом из этой ситуации было именно раскрестьянивание.

Такой ход событий был прерван революцией. Все партии, включая большевиков, вынуждены были считаться с требованиями крестьянской массы — основной по численности группы населения. Олицетворением этих требований стал в 1917 году Декрет о земле и последовавший за ним Закон о социализации земли. Земля поступила в общественную собственность, наделы были розданы «по едокам» — вновь население было привязано к земле, к своему, кровному участку.

Но, решая тем самым «бытовой» срез аграрного вопроса, его окончательное разрешение переносилось на будущее. Вызов, который стоял перед страной, заключался в необходимости накормить всех, а не только крестьянство, получая при этом достаточно ресурсов для дальнейшего промышленного развития. Нефти и газа, с горем пополам спасающих современную Россию вот уже 20 лет, на тот момент у государства не было.

То, что длительное время не было видно изнутри, точно отметил в своих работах британский советолог Э. Карр: «Приемлемого решения аграрной проблемы в России не могло быть без повышения ужасающе низкой производительности труда; эта дилемма будет мучить большевиков много лет спустя, а ее нельзя разрешить без введения современных машин и технологии, что в свою очередь невозможно на основе индивидуальных крестьянских наделов»[24].

Каким бы шокирующим ни выглядел этот вывод, но именно Сталин, проведя коллективизацию, пришел к окончательному разрешению аграрного вопроса. Только в 1930-32 годах Россия вырвалась из порочного круга, в котором повышению производительности труда, механизации сельского хозяйства, мешала его архаичная структура. И она же не была приспособлена, не соответствовала задачам промышленного роста, без чего не было возможности осуществить механизацию и т. д.

Рассматривая проблему с такой точки зрения, нужно признать, что Сталин разрешил центральный вопрос русской революции. И этот момент нужно считать завершением самой революции.

Нужно отметить, что попытка выделить основной вопрос революции и рассмотреть события в свете его разрешения, показывает нам непрерывность революционного процесса, который зародился во второй половине XIX века и пришел к своему логическому завершению лишь в 30–е годы XX века. Что позволяет по-новому взглянуть на весь революционный период — не исключая и эпоху сталинизма.

Сегодня мы можем по разному оценивать те события, но обсуждать необходимость жестких преобразований вряд ли рационально. Альтернативой им была бы «справедливая» деревенская пастораль отброшенной в аграрную фазу страны. Абсолютизировать «идиотизм деревенской жизни» в России XX века означало бы закладывать основы новой революции — или неизбежной утраты суверенитета.

Сегодня многое говорится о Советах, уничтоживших самое массовое сословие России — крестьянство. Однако те же Советы создали новое массовое «сословие» в России — инженеры. Какое из них более соответствовало вызовам века — судить читателю.

(обратно) (обратно)

Глава 2. От идеи к действию. Идеология, определившая характер революции

1. XIX век: триумфальное шествие марксизма в России. Либералы, церковь и великие князья приветствуют учение

Немецкие экземпляры «Капитала» попали в Россию в конце 60–х годов XIX века. На протяжении нескольких лет в периодике публиковались выдержки из работ Маркса, шло их обсуждение. В 1872 году в России легально вышел русский перевод первого тома «Капитала». С этим изданием связана необычная история. Цензоры, ознакомившись с переводом, отметили, что автор — явный сторонник социализма, но печать книги разрешили, так как «из‑за трудности изложения ее никто не прочтет». Под запрет попал лишь портрет Маркса — его публикацию, по мнению цензоров, «можно было бы принять за выражение особенного уважения к личности автора»[25].

Публикация русского перевода «Капитала» имела широкий резонанс. Пресса откликнулась на выход работы, рецензии появились в газетах «Новое время», «Санкт‑Петербургские ведомости» и т. д. Текст, опубликованный в «Новом времени», подчеркивал значение «Капитала» не только для занимающихся экономической теорией, но и для всякого образованного русского человека[26].

Так начиналась эпоха марксизма в царской России. Масштаб ее трудно недооценить. Интерес к работам немецкого философа охватил образованное общество — от правых до левых, от религиозных кругов до светских. Доктор философских наук, историк философии В. Ф. Пустарнаков приводит ряд интереснейших фактов: журнал «Православное обозрение» характеризовал Маркса как самого известного ученого — представителя социализма в Германии, а его «Капитал» как замечательное, но сугубо научное сочинение, переполненное абстракциями, похожими на математический трактат, весьма утомительный в чтении[27].

Князь А. И. Васильчиков, «консервативный романтик славянофильской разновидности»[28], вовсеуслышанье заявлял: «Исходные мои положения заимствованы прямо из заявлений так называемых социальных демократов»[29].

Наконец, с марксизмом знакомились императорская фамилия. Министр финансов С. Ю. Витте излагал в курсе лекций, которые читал великому князю Михаилу Александровичу, исследования Карла Маркса.

Если «диалектике мы учились не по Гегелю», то либерализму Россия учились не по Миллю, а по Марксу. «Зарождающийся русский либерализм в лице Анненкова и Боткина идет на идейные контакты с Марксом, несмотря на то, что позиция последнего достаточно определилась как очень далекая от либерализма»[30]. «Влияние идей Маркса на Анненкова и Боткина — это первые страницы истории становящегося российского либерализма, на последних страницах которого в конце XIX в. окажется «легальный марксизм»[31].

О том же, но несколько с другой точки зрения, пишет Э. Карр: «Быстрое распространение марксизма среди русских интеллигентов того времени было обусловлено интенсивным развитием русской промышленности и отсутствием буржуазной традиции или буржуазной политической философии, которые в России могли бы играть роль западного либерализма»[32].

В России до отмены Крепостного права просто не возникало необходимости в развитой экономической теории. В России конца XIX века, с приходом капиталистических отношений и развитием крупной промышленности, возникла острая потребность в инструментах для анализа происходящих процессов. Одним из основных таких инструментов стал марксизм.

Свою роль отводило ему и царское правительство. Видя в работах Маркса строгую социально-экономическую теорию, оно било этой теорией по идеализму главной внутренней революционной угрозы того времени — народникам. И тут возникал простор для деятельности: с точки зрения классического марксизма попытки поднять народ и передать ему власть на этом этапе были заведомо обречены на провал — в силу поэтапности смены формаций. Но существовала возможность и для определенного рода передергиваний — трактовок, согласно которым учение Маркса говорило о поступательном эволюционном процессе, исключающем революции.

Именно этим во многом объяснялась удивительная лояльность царской цензуры, которая, по сути, на многие годы опередила «ересь экономизма» в РСДРП. Хотя, возможно, сама эта ересь вытекала из ранних «официальных» установок в отношении марксизма. По крайней мере развитию так называемого «легального марксизма» в Российской империи не чинилось особых препятствий.

Другой вопрос, что такая постановка вопроса была для царских чиновников ошибочна — секулярная чистота теории, ее внешний экономический детерминизм, лишенный традиционных для того времени путанных апелляций к божественному или мифологическому, послужил причиной «просветления» для многих мыслителей 60–80 годов XIX века. Что, естественно, сказалось и на уважительном отношении к самой теории.

Вряд ли современные общественные деятели, призывающие осудить и запретить марксизм как «человеконенавистническую идеологию», понимают о чем говорят. Слишком обширен его вклад в российскую политическую культуру, слишком обширные страницы нашей истории придется вырезать. Яркий пример: «Манифест Российской социал-демократической рабочей партии» (РСДРП), партии, из которой вышли большевики Ленина и меньшевики Мартова — писал «легальный марксист» П. Струве. К революции 1917 года он был одним из идеологов либеральной кадетской партии, а в армии Деникина и Врангеля входил в «правительства» и составлял законы для территорий, занятых Добровольческой армией.

Другими известными «легальными марксистами» были будущие православные философы С. Н. Булгаков и Н. А. Бердяев. Один из лидеров кадетов Милюков совершил эволюцию от народника, через социал-демократа до лидера либеральной буржуазной партии. С «легальным марксизмом» так и не смогли до конца порвать меньшевики. На их засилье после Октября уже в большевистской партии жаловался Троцкий: «Впоследствии двери перед меньшевиками и эсерами были широко открыты, и бывшие соглашатели стали одной из опор сталинского партийного режима»[33].

Народник Плеханов, не сойдясь с будущими эсерами во взглядах на индивидуальный террор, стал убежденным марксистом, по сути — отцом‑основателем и первым идеологом РСДРП. Долгие годы он посвятил непримиримой критике народников с точки зрения марксизма. Отголоски этой борьбы слышны в работе Ленина «Друзья народа и как они сражаются против социал‑демократии». Но хоть социал‑демократы и обрушивались с резкой критикой на тех же эсеров, явное влияние марксизма прослеживается и в программе этой партии. К примеру, вот как в ней трансформировалось представление о мировой революции: «Во всех передовых странах цивилизованного мира, параллельно с ростом населения и его потребностей, идет рост власти человека над природой, усовершенствование способов управления ее естественными силами и увеличение творческой силы человеческого труда во всех областях его приложения…

Но этот рост… происходит в современном обществе при условиях буржуазной конкуренции разрозненных хозяйственных единиц, частной собственности на средства производства, превращения их в капитал, предельной экспроприации непосредственных производителей или косвенного подчинении их капиталу. По мере развития этих основ современного общества, оно все резче распадается на класс эксплуатируемых тружеников, получающих все меньшую и меньшую долю созидаемых их трудом благ, и классы эксплуататоров, монополизирующих владение естественными силами природы и общественными средствами производства…

Классы эксплуатируемых естественно стремятся защищаться от тяготеющего над ними гнета и, по мере роста своей сознательности, все более объединяют эту борьбу и направляют ее против самых основ буржуазной эксплуатации. Международное по своему существу, движение это все более и более определяется как движение огромного большинства в интересах огромного большинства — и в этом залог его победы.

Сознательным выражением, научным освещением и обобщением этого движения является международный революционный социализм…

Партия социалистов-революционеров в России рассматривает свое дело как органическую составную часть всемирной борьбы труда против эксплуатации человеческой личности»[34].

Перед нами совершенно марксистская фразеология. А ведь это эсеры, крестьянская партия, наследники народников!

Марксизм настолько впитался в политическую жизнь России на рубеже XIX‑XX веков, что вычленить его, представить обособленным деструктивным течением вряд ли возможно. В той или иной мере идеями марксизма были проникнуты все основные политические силы. Дальнейшее дробление шло уже по пути трактовок марксизма, принятия или непринятия его революционной составляющей, в силу нюансов текущей политической жизни и т. д.

Для нас сегодня крайне важно разобраться в перипетиях этих теоретических дискуссий, а затем и прямых вооруженных столкновений. Тем более, что свои аналоги они имеют и в современности.

(обратно)

2. Ересь революции. Идеологические битвы: народники, марксизм, экономизм. Эволюция идеи

Становлению Российской социал‑демократической рабочей партии — партии, из которой вышли большевики Ленина и меньшевики Мартова — способствовали три идеологических конфликта: с революционными народниками, «легальными марксистами» и «экономистами».

Народническое направление российской революционной мысли претендовало на выражение воли крестьянства. В аграрных бунтах оно видело зародыш движения масс, которому нужно помочь разрушить специфический российский пост-феодализм и недокапитализм. Однако будущие эсеры исходили из возможности «перепрыгнуть» буржуазный этап развития страны. В крестьянской общине они видели прообраз коммуны будущего, полагая, что с опорой на нее реально сразу осуществить переход к социализму, или «крестьянскому коммунизму».

Социал-демократы громили эту точку зрения сразу по нескольким фронтам. С одной стороны, опираясь на марксистскую теорию, они указывали на невозможность миновать закономерные этапы общественного развития, перепрыгнув из феодальной формации в социалистическую. Причем, это не являлось догмой и не было «самим в себе» самоценным утверждением «потому, что Маркс так сказал»: только промышленно развитая культура с высокой производительностью труда может обеспечить изобилие, необходимое для социализма. А для развития такой культуры неизбежно требуется определенный, дошедший до границ своего развития, капиталистический этап.

С другой стороны, эсдеки указывали на аморфность и в целом не революционность крестьянской массы. По выражению Плеханова, крестьянство — это даже не класс, это «состояние». Обобщенно, крестьянство социал‑демократы склонны были рассматривать скорее как силу мелкобуржуазную. В лучшем случае — как слой населения, в котором только начинаются процессы разделения на классы. Правда, в работе «Развитие капитализма в России» (вышедшей в 1899 году) Ленин указывал, что этот процесс достаточно далеко зашел, что крестьянство в России расслаивается, выделяя с одной стороны сельский и городской пролетариат, а с другой — сельскую буржуазию. Но эту оценку — о далеко зашедшем процессе расслоения — будущие события не подтвердили.

Невозможность опоры на крестьянство с точки зрения социал‑демократов была очевидна. Они делали ставку на конкретный класс — городской пролетариат. Форсированное развитие промышленности в России на рубеже веков, увеличение численности рабочих и первые забастовки, казалось, полностью подтверждали их правоту — рабочий класс стремительно обретал сознательность.

Второй идеологической битвой была борьба против «легальных марксистов». Течение, возникшее в 80‑90–е годы XIX века, безоговорочно принимало марксизм, полагало ближайшей исторической перспективой для России переход к капиталистической формации. Сосредоточившись на экономической составляющей работ Маркса, чтобы во всеоружии встретить момент перехода, сторонники этого течения вначале отодвинули социалистический этап в неопределенное будущее, а следом и вовсе забыли. Главное, на чем сосредоточились «легальные марксисты» — это капитализм здесь и сейчас. Так из организации марксистов формировалось буржуазное движение. Заметим, что такое идеологическое перерождение слишком хорошо знакомо нам по новейшей истории, и в нем нет ничего удивительного.

Наконец, «экономизм» был третьим направлением, в которое вылился марксизм в России. Его сторонники признавали себя авангардом борьбы за права рабочего класса, но призывали разделять политику и экономику. Рабочих прежде всего интересуют экономические вопросы, говорили они, что и выражается в требованиях забастовщиков об увеличении заработной платы и улучшении условий труда. Борьба за улучшение экономического положения пролетариата провозглашалась главной целью, отодвигая политическую борьбу на второй план. Политика не снималась с повестки дня, однако она должна была стать уделом ограниченной группы интеллигенции, вырабатывающей политические решения. Подразумевалось, что конечных целей можно достичь и экономической борьбой.

Это противоречило уже базовым установкам марксизма. Недаром формационный подход оперирует понятием «социально-экономическая формация». Определенные экономические отношения могут нормально существовать только с определенным общественным строем. Как невозможно представить себе развитый капитализм в феодальной системе городов-крепостей, так невозможно представить себе и попытки построить социализм при феодализме или капитализме. Даже если допустить, что в силу каких‑либо внешних либо внутренних факторов экономическая борьба увенчалась успехом и добилась определенных социальных завоеваний, в будущем никак нельзя исключить обратного регресса — при сохранении власти и основных средств производства в руках буржуазии, власть и собственность закономерно будут употреблены к собственному буржуазии обогащению, на чем и закончится весь «социализм».

И это знакомо нам из новейшей истории — по итогам крушения биполярного мира и исчерпания внешнеполитического соревновательного фактора двух блоков, огромная часть ранее созданных на Западе социальных гарантий уже «отозвана», и этот процесс продолжается.

«Экономизм», отрицающий взаимосвязь политики и экономики, хорошо знаком нам и по отечественной истории. Именно эту «ересь» марксизма проповедовали реформаторы во время перестройки, обещая накормить народ двадцатью сортами колбасы (заботясь об экономических требованиях) и сдвигая в сторону как несущественный вопрос о политике. Нам постоянно твердили о «шведском социализме», явно указывая на не принципиальность вопроса о строе — а дальше случилось то, что случилось, и вот уже девочка из бывшего шахтерского поселка звонит на прямую линию Путину и просит новое платье для своей сестры. Поселок второй десяток лет живет натуральным хозяйством и давно забыл, что какая‑то колбаса где‑то существует.

* * *

О принципиальной несовместимости разнородных течений в марксистском лагере предупреждал Ленин. Именно об этом он писал в преддверии Второго съезда РСДРП: «Прежде, чем объединяться, и для того, чтобы объединиться, мы должны сначала решительно и определенно размежеваться. Иначе наше объединение было бы лишь фикцией, прикрывающей существующий разброд и мешающей его радикальному устранению»[35].

Одержав идеологическую победу над оппонентами, успешно размежевавшись с ними, российские социал-демократы наконец собрались в 1903 году на свой второй съезд, который должен был положить начало РСДРП (делегаты первого съезда, состоявшегося в 1898 году, были арестованы практически сразу после открытия и не смогли принять никаких документов).

Но как выяснилось, идеологическое противостояние только начиналась. Непримиримые противоречия между будущими большевиками и меньшевиками выявились в вопросе о партийном уставе, но скоро они переросли в куда более принципиальный спор — о марксистской позиции.

(обратно)

3. Революция 1905 года опрокидывает представления. Ленин и Мартов: спор западников и славянофилов на новый лад

Спор будущих меньшевиков и большевиков разгорелся на Втором съезде РСДРП вокруг пункта устава, определяющего принципы членства в партии. Организационные последствия этой дискуссии рассмотрены в «Сумерках Российской империи». Но эти дебаты имели и далеко идущие идеологические последствия, определившие отношение фракций, а затем и партий меньшевиков и большевиков к революционным событиям.

Марксистская теория подсказывала, что пролетариат в условиях буржуазной революции может бороться за осуществление прогрессивной программы лишь совместно с буржуазией. Главное, что интервал, который потребуется для перехода от буржуазной формации к социалистической, никак теорией не оговаривался. Подразумевалось, что он будет немалым — капиталистическая формация Англии существовала ко времени Маркса уже почти два века. Отсюда меньшевики, вслед за западными социал‑демократами, делали вывод о неизбежно долгом капиталистическом периоде развития. Свою роль в нем они определяли достаточно четко — на первом этапе поддержка буржуазии против остатков феодализма, на втором — роль лояльной оппозиции, борьба за права рабочих в рамках буржуазной республики.

Отсюда, в частности, и декларируемая форма партийной организации — больше соответствующая парламентской работе, чем революционной борьбе. Членом партии, с точки зрения меньшевиков, мог считаться любой, поддерживающий партийные идеи и заявивший об этом (нужно отметить, что это была и классическая партийная формула того времени). Так достигалась столь необходимая массовость, широкая поддержка — но и организационная аморфность.

Напротив, Ленин добивался создания компактной, хорошо идейно оснащенной революционной партии с централизованным руководством, готовой возглавить пролетариат при первых признаках революционного взрыва. В этой связи меньшевики обвиняли Ленина в стремлении к заговорам, в желании организовать восстание вместо того, чтобы дождаться закономерного развития событий. Это была палка о двух концах — Ленин обвинил меньшевиков в «экономизме». И хоть его обвинения были выражены осторожно и иносказательно, определенная доля истины в них присутствовала. Речь шла не только о том, что в меньшевистском крыле осели многие бывшие «экономисты», но и в целом о меньшевистском взгляде на революцию. На стремление использовать легальные методы, бороться за экономические права рабочих, превращая эту деятельность в политическую цель после завершения буржуазной революции. При этом игнорируя вопросы ее свершения[36].

На самом деле это противоречие крылось в самой марксистской теории. Опора на экономический базис создавала впечатление предопределенности и в вопросах политической надстройки (базис формирует надстройку). Зарождающийся в феодализме капитализм пришел к своей революции в силу развития производительных сил и производственных отношений. Паровой двигатель, связанный ременной передачей с ткацким станком, сделал для революции больше, чем все современные ему гуманисты.

Вопрос роли личности, социального движения в истории остался у Маркса практически не разработанным — в силу концентрации на экономико-политических факторах.

Может ли надстройка влиять на базис? Кто определяет развитие истории — человек, прогресс, научно обоснованные законы истории? И главное — должна ли надстройка влиять на базис, не будет ли это нарушением исторической закономерности, не стоит ли успокоиться и подождать неизбежного итога?

Впоследствии Энгельс под давлением «молодых марксистов» был вынужден признать: «Маркс и я отчасти сами виноваты в том, что молодежь иногда придает большее значение экономической стороне, чем это следует. Нам приходилось, возражая нашим противникам, подчеркивать главный принцип, который они отвергали, и не всегда находилось место и время отдать должное остальным моментам, участвующим во взаимодействии»[37].

Сегодня мы отлично знаем, как политические решения влияют на базис — от рузвельтовского «социализма», через советский строй и до диктаторских решений по спасению еврозоны. Но это знание конца XX — начала XXI веков. Тогда же, по сути, роль человека в истории оставалась неопределенной, и трактовки теории были уделом самих марксистов. Меньшевики стояли на фаталистических позициях неизбежности буржуазной революции, большевики полагали предсказанную Марксом неизбежность недостаточной — революции происходят в соответствии с законами, но совершают их не законы, а люди, требующие политического руководства.

Но существенное противоречие крылось и в концепции Ленина. Не совсем ясна была роль вертикально организованной социалистической революционной партии, готовой встать во главе пролетариата — в условиях только зарождающейся буржуазной революции. Ведь направляющая роль, согласно всем теоретическим выкладкам, должна была принадлежать буржуазии.

Промежуточную точку в споре поставила революция 1905 года. Пассивная, а иногда и контрреволюционная роль буржуазии потребовала адекватного ответа со стороны революционных идеологов России. У Мартова, уверенного в универсальности формационного подхода, такого ответа не нашлось. Ввиду отсутствия восставшей буржуазии ему не с кем было заключать теоретически обоснованный союз, некому было оказывать поддержку. У Ленина ответ нашелся. Но в описании революции в России он отошел от классовой и формационной риторики, совершив «обратный» переворот в идеологии: на том особом пути, по которому шла Россия, он объявил революцию не буржуазной, не социалистической — народной, а движущей силой — пролетариат и крестьянство, то есть большинство народа.

Так в начале XX века между меньшевиками и большевиками повторился давний спор западников и славянофилов. Столкнулись точки зрения универсализма теории, основанной на западном пути, и мнение об особых условиях революции в России и, соответственно, особом пути ее развития.

(обратно)

4. Теория Перманентной революции и Мировой революции. Ленин против Маркса, Троцкий за Ленина

Ленин пошел, казалось, на немыслимое: в силу особой специфики России движущей силой и руководителем революции, которая по всем признакам должна была быть буржуазной, он объявил пролетариат — «единственный до конца революционный класс». Саму революцию он объявил народной: «Исход революции зависит от того, сыграет ли рабочий класс роль пособника буржуазии, могучего по силе своего натиска на самодержавие, но бессильного политически, или роль руководителя народной (выделено — Д.Л.) революции»[38].

Чтобы понять новаторство идеи, следует вспомнить, что ранее марксисты принципиально перешли к секулярному научному определению общественных сил, выраженному в экономически обусловленном делении общества на классы. Ленин совершил «обратную революцию» — вернулся к экзистенциальному понятию «народ», характеризуя специфику русской революции.

В условиях, когда буржуазия не проявила себя достаточной революционной силой, чтобы свергнуть феодализм, а революция все же началась, залог победы Ленин видел в союзе пролетариата и крестьянства: «Силой, способной одержать «решительную победу над царизмом», может быть только народ, то есть пролетариат и крестьянство… «Решительная победа революции над царизмом» есть революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства».

Самому крестьянству в революции отводилась едва ли не центральная роль: «Кто действительно понимает роль крестьянства в победоносной русской революции, — писал Ленин, — тот не способен был бы говорить, что размах революции ослабеет, когда буржуазия отшатнется. Ибо на самом деле только тогда начнется настоящий размах русской революции, только тогда это будет действительно наибольший революционный размах, возможный в эпоху буржуазно-демократического переворота, когда буржуазия отшатнется и активным революционером выступит масса крестьянства наряду с пролетариатом»[39].

Причем Ленин прекрасно отдавал себе отчет, что это «наложит на революцию пролетарский отпечаток». Но это не было отказом от марксистской идеи поступательной смены формаций. Это не означало «отмену» буржуазной революции. Это означало нечто большее — свершение буржуазной революции силами рабочих и крестьян, а в перспективе — сокращение временного интервала между сменой формаций, перетекание революции буржуазной в революцию социалистическую. То есть перманентную (непрерывную) революцию — буржуазную и, далее, социалистическую.

Суть идеи проста: пролетариат в союзе с крестьянством совершает буржуазную революцию и завершает ее, оказавшись у власти — установив «революционно-демократическую диктатуру пролетариата и крестьянства». Но это дает ему возможность перехода к новому этапу — к установлению диктатуры пролетариата (только пролетариата, так как крестьянство — не класс, но внутри крестьянства есть свой пролетариат). То есть — в перспективе — к социалистической революции.

Вот как это выражено в работе Ленина 1905 года: «Пролетариат должен провести до конца демократический переворот (буржуазную революцию — Д.Л.), присоединяя к себе массу крестьянства, чтобы раздавить силой сопротивление самодержавия и парализовать неустойчивость буржуазии. Пролетариат должен совершить социалистический переворот, присоединяя к себе массу полупролетарских элементов населения, чтобы сломить силой сопротивление буржуазии и парализовать неустойчивость крестьянства и мелкой буржуазии»[40].

В другой работе Ленин выразил свою мысль более конкретно: «…От революции демократической (буржуазной — Д.Л.) мы сейчас же начнем переходить… к социалистической революции. Мы стоим за непрерывную революцию. Мы не остановимся на полпути»[41].

Впоследствии ленинская доктрина получила название «Теории перерастания буржуазно-демократической революции в революцию социалистическую». Практически одновременно с Лениным аналогичную теорию выдвинул Троцкий — социал‑демократ, балансировавший между большевиками и меньшевиками, принимающий сторону то одних, то других, но сам остающийся «вне фракций». Его теория получит впоследствии название теории «Перманентной революции». Вот ее основные положения, сформулированные самим Троцким в одноименной книге 1929 года[42]. Я привожу их в значительном сокращении лишь в силу того, что книга была написана в полемике более позднего периода, на фоне революции в Китае, и содержит много не относящихся к нашей теме выпадов против уже сталинской трактовки вопроса.

«В отношении стран с запоздалым буржуазным развитием… теория перманентной революции означает, что полное и действительное разрешение их демократических… задач мыслимо лишь через диктатуру пролетариата, как вождя угнетенной нации, прежде всего ее крестьянских масс… Без союза пролетариата с крестьянством задачи демократической революции не могут быть не только разрешены, но даже серьезно поставлены. Союз этих двух классов осуществим, однако, не иначе, как в непримиримой борьбе против влияния национально-либеральной буржуазии».

«Каковы бы ни были первые эпизодические этапы революции в отдельных странах, осуществление революционного союза пролетариата и крестьянства мыслимо только под политическим руководством пролетарского авангарда, организованного в коммунистическую партию. Это значит, в свою очередь, что победа демократической революции мыслима лишь через диктатуру пролетариата, опирающегося на союз с крестьянством и разрешающего в первую голову задачи демократической (буржуазной — Д.Л.) революции».

Разница в доктринах Ленина и Троцкого заключалась в ряде существенных, но не принципиальных вопросов. Прежде всего, Троцкий, изначально применявший свою теорию только к России, со временем придал ей черты универсализма, расширял ее на все страны с запоздалым буржуазным развитием. В то время, как Ленин уходил от обобщений, говоря об особом пути развития именно России. Следом Троцкий стремился конкретизировать политическую составляющую союза пролетариата и крестьянства. Он пытался добиться ответа на вопрос о том, в союзе каких именно партий будет выражено это объединение, как оно будет представлено в органах власти. И способно ли вообще крестьянство создать собственную партию: «Демократическая диктатура пролетариата и крестьянства, в качестве режима, отличного по своему классовому содержанию от диктатуры пролетариата, была бы осуществима лишь в том случае, если бы осуществима была самостоятельная революционная партия, выражающая интересы крестьянской и вообще мелко-буржуазной демократии, — партия, способная, при том или другом содействии пролетариата, овладеть властью и определять ее революционную программу. Как свидетельствует опыт всей новой истории, и особенно опыт России за последнюю четверть века, непреодолимым препятствием на пути создания крестьянской партии является экономическая и политическая несамостоятельность мелкой буржуазии и ее глубокая внутренняя дифференциация, в силу которой верхние слои мелкой буржуазии (крестьянства), во всех решительных случаях, особенно в войне и революции, идут с крупной буржуазией, а низы — с пролетариатом, вынуждая тем самым промежуточный слой делать выбор между крайними полюсами»[43].

«Формула Ленина, — писал Троцкий, — не предрешала заранее, каковы окажутся политические взаимоотношения пролетариата и крестьянства внутри революционного блока. Иными словами, формула сознательно допускала известную алгебраичность, которая должна была уступить место более точным арифметическим величинам в процессе исторического опыта. Этот последний показал, однако, притом в условиях, исключающих какие бы то ни было лжетолкования, что, как бы велика ни была революционная роль крестьянства, она не может быть самостоятельной, ни, тем более, руководящей. Крестьянин идет либо за рабочим, либо за буржуа. Это значит, что «демократическая диктатура пролетариата и крестьянства» мыслима только, как диктатура пролетариата, ведущего за собою крестьянские массы»[44].

В этом заключалась «недооценка роли крестьянства» со стороны Троцкого, что неоднократно ставили ему в вину в сталинский период. В действительности разница заключалась в том, что Ленин умышленно оперировал емким, но лишенным конкретики понятием «народ». И это была не «алгебраическая формула», как полагал Троцкий, и она вовсе не нуждалась в «наполнении более точными величинами». Как раз попытка разобрать ее с классовой и политической точки зрения — «наполнить точными величинами» — привела Троцкого к фактическому выводу о невозможности равноценного союза пролетариата и крестьянства.

Ленину же требовалась опора на массу, на народ, и если классовая теория эту массу разделяла, показывая невозможность союза, то Ленин готов был поступиться классовым подходом.

Наконец, теория перманентной революции провозглашала: «Диктатура пролетариата, поднявшегося к власти, в качестве вождя демократической революции, неизбежно, и притом очень скоро, ставит перед ним задачи, связанные с глубокими вторжениями в права буржуазной собственности. Демократическая революция непосредственно перерастает в социалистическую, становясь тем самым перманентной революцией»[45].

То есть, возникшая по итогам буржуазной революции пролетарская политическая надстройка, по Троцкому, просто в силу своей природы «неизбежно, и притом очень скоро» вторгалась в экономический базис, что и являлось началом социалистических преобразований. Ленин, напротив, в развитии своей теории допускал определенно долгий период существования капиталистических отношений при власти пролетариата и крестьянства. Переход к социализму, по Ленину, мыслился лишь по мере свершения мировой революции. Пока же пришедшие к власти социалисты должны были ждать развития международного движения и проходить обусловленный теорией капиталистический этап развития страны.

И в концепции Ленина, и в концепции Троцкого мировая социалистическая революция была центральным условием социалистического перехода. Только в этом случае прогрессивный пролетариат развитых стран смог бы прийти на помощь своим менее развитым российским товарищам и оказать поддержку как в классовой борьбе, так и в строительстве социалистической жизни.

Этот момент крайне важен для нас, и на нем следует акцентировать внимание. Социалистические преобразования в аграрной стране, только вступившей на индустриальный путь развития, по Марксу невозможны: отсутствует развитая промышленность, недостаточно управленческого и технического опыта, нет того «изобилия», к которому подходит развитый капитализм к концу своего существования.

Таким образом, принципиальнейшим и важнейшим условием перехода к социалистической революции в России объявлялась мировая социалистическая революция — в силу той помощи, которую перешедшие к социализму развитые страны могли оказать нашей стране.

В последние годы, начиная с перестройки, эта концепция была серьезно искажена и доведена чуть ли не до утверждений о намерениях Троцкого и Ленина «сжечь Россию в костре мировой революции», экспортировать революцию из России во весь остальной мир. Сами революционеры от таких трактовок своих идей впали бы в ступор. Ведь проблема состояла именно в неразвитости российского пролетариата. Что он мог бы «экспортировать» своим «старшим» товарищам в капиталистических странах Европы? Напротив, ему самому, согласно теории, требовалась помощь для налаживания нормальной жизни.

Ему оставалось, даже и придя к власти, лишь ждать, когда европейский пролетариат скинет свою буржуазию и поделится технологиями и управленческим опытом — для осуществления социалистических преобразований.

После Октябрьской революции много времени было потрачено в спорах о том, в какой форме такая помощь будет необходимой и достаточной. Ленин не конкретизировал этот вопрос, Троцкий настаивал на исключительной роли государственной поддержки — на помощь РСФСР должны были прийти западные страны уже после того, как победу в них одержит социалистическая революция, причем прийти на уровне государств и их социалистических правительств. Сталин полагал, что такая помощь может быть оказана западным пролетариатом и в рамках буржуазного строя — путем давления на собственные правительства в пользу страны Советов — стачками, забастовочным движением, политическими акциями.

Отсюда вырастали разные концепции строительства Советской России. Сталинский социализм в отдельно взятой стране отчасти вытекал из сталинской «мягкой» трактовки идеи мировой революции, но она же входила в непримиримое противоречие с «государственной» концепцией Троцкого. В этом смысле перманентная революция Троцкого являлась антитезой построению социализма в отдельно взятой стране. Вновь идеологический спор повторял разногласия западников и славянофилов. Должна ли Россия идти своим особым путем, или следовать за Западом в ожидании событий, которые определят ее судьбу?

(обратно)

5. Особый путь России в марксистской концепции

Завершая часть работы, посвященную эволюции идей, сыгравших ключевую роль в русской революции, отмечу лишь, что теория перерастания революции демократической (буржуазной) в революцию социалистическую, или ее аналог — теория перманентной революции, не являлись уникальными изобретениями Ленина или Троцкого. Задолго до событий 1905 года К. Маркс и Ф. Энгельс, анализируя революцию в Германии («Мартовская революция» 1848‑49 гг.) столкнулись со специфическими нюансами именно этой конкретной революции, которые не были учтены теоретическими обобщениями. Буржуазная революция в Германии происходила в новых условиях, которые не могли существовать ни в Англии XVII века, ни во Франции XVIII века. В стране уже существовала развитая промышленность, наблюдался быстрый рост пролетариата и его сознательности. Новые условия позволили Марксу и Энгельсу выступить со смелым предположением: в процессе революции пролетариат может завоевать такие позиции, что они послужат значительному сокращению разрыва между сменами формаций.

В «Манифесте Коммунистической партии» 1840 года они писали: «В Германии, поскольку буржуазия выступает революционно, коммунистическая партия борется вместе с ней против абсолютной монархии, феодальной земельной собственности и реакционного мещанства…

Но ни на минуту не перестает она вырабатывать у рабочих возможно более ясное сознание враждебной противоположности между буржуазией и пролетариатом, чтобы немецкие рабочие могли сейчас же использовать общественные и политические условия, которые должны принести с собой господство буржуазии, как оружие против нее же самой, чтобы, сейчас же после свержения реакционных классов в Германии, началась борьба против самой буржуазии.

На Германию коммунисты обращают главное свое внимание потому, что она находится накануне буржуазной революции, потому, что она совершит этот переворот при более прогрессивных условиях европейской цивилизации вообще, с гораздо более развитым пролетариатом…

Немецкая буржуазная революция, следовательно, может быть лишь непосредственным прологом пролетарской революции»[46].

После начала революции Маркс и Энгельс составили «Требования Коммунистической партии в Германии» — весьма своеобразный документ, в котором сочетались как общедемократические положения программы‑минимум буржуазной революции, так и совершенно коммунистические требования программы‑максимум. Среди них:

«Всеобщее вооружение народа…»

«Земельные владения государей и прочие феодальные имения, все рудники, шахты и т. д. обращаются в собственность государства. На этих землях земледелие ведется в интересах всего общества в крупном масштабе и при помощи самых современных научных способов».

«Вместо всех частных банков учреждается государственный банк, бумаги которого имеют узаконенный курс». И т. д.

Кроме конкретных пунктов «Требования…» содержали и пространные декларации: «Земельный собственник как таковой, не являющийся ни крестьянином, ни арендатором, не принимает никакого участия в производстве. Поэтому его потребление — это просто злоупотребление». Или «в интересах германского пролетариата, мелкой буржуазии и мелкого крестьянства — со всей энергией добиваться проведения в жизнь указанных выше мероприятий. Ибо только с их осуществлением миллионы, которые до сих пор эксплуатировались в Германии небольшим числом лиц и которых будут пытаться и впредь держать в угнетении, смогут добиться своих прав и той власти, какая подобает им как производителям всех богатств»[47].

Германская революция 1848‑49 гг. преподнесла Марксу и еще один сюрприз: буржуазия в новых условиях стремилась к соглашательству с феодальной аристократией — при явной революционности пролетариата. И в то время, как бои восставших рабочих с правительственными войсками еще продолжались, буржуазия, выбив себе необходимые преференции, предпочла пойти на соглашение с властями, чем и предопределила поражение революции.

Анализируя эти уроки в «Обращении к Союзу коммунистов» (1850 год) Маркс писал: «В то время как демократические мелкие буржуа хотят возможно быстрее закончить революцию, в лучшем случае с проведением вышеуказанных требований, наши интересы и наши задачи заключаются в том, чтобы сделать революцию непрерывной до тех пор, пока все более или менее имущие классы не будут устранены от господства, пока пролетариат не завоюет государственной власти, пока ассоциация пролетариев не только в одной стране, но и во всех господствующих странах мира не разовьется настолько, что конкуренция между пролетариями в этих странах прекратится и что, по крайней мере, решающие производительные силы будут сконцентрированы в руках пролетариев»[48].

Тот факт, что пролетариат в буржуазной революции оказался более революционен, чем сама буржуазия, заставил Маркса задуматься над непрерывной, или перманентной революцией. Впрочем нетрудно заметить, сколь осторожно выражена и сведена в итоге к идее мировой революции эта концепция. Не ясно, идет ли в ней речь о конкретной революции, или это абстрактный призыв в мировом масштабе бороться за господство пролетариата — на неограниченном временном отрезке.

Одновременно Маркс приходит и к необходимости сотрудничества пролетариата с крестьянством: «Первым вопросом, из-за которого возникнет конфликт между буржуазными демократами и рабочими, будет уничтожение феодализма. Как и в первой французской революции, мелкие буржуа отдадут феодальные поместья крестьянам в виде свободной собственности, т. е. захотят сохранить сельский пролетариат и создать мелкобуржуазный крестьянский класс, который должен будет проделать тот же кругооборот обнищания и растущей задолженности, в котором еще находится теперь французский крестьянин.

Рабочие должны противодействовать этому плану в интересах сельского пролетариата и в своих собственных интересах.

…Как демократы объединяются с крестьянами, так и рабочие должны объединиться с сельским пролетариатом»[49].

Таким образом, основные идеи перманентной революции были заложены Марксом еще в 40‑50 годах XIX века. Однако речь шла о частном случае Германии, ее особом пути, вызванном конкретными обстоятельствами. По крайней мере, так полагал сам Маркс, и впоследствии марксисты. Это было, по их мнению, то исключение из правил, которое никак не опровергало само правило.

Гораздо позже Ленин, проанализировав ситуацию в России, также отказался от «классических» этапов развития. Россия не принимала капитализм. И игнорировать этот факт в угоду теории для Ленина было невозможно. Однако Ленин пошел гораздо дальше Маркса с его классовой и формационной трактовкой событий. Лидер большевиков объявил революцию народной и провозгласил опору партии на народ — союз пролетариата с крестьянством, на подавляющее большинство населения.

Тем не менее, развитие революции 1905 года и раздробленность РСДРП не способствовали претворению идей Ленина в жизнь. Декларация так и осталась декларацией. Под грузом насущных проблем она была вскоре забыта, а повсеместное, вызванное ходом событий сотрудничество большевиков и меньшевиков обусловило медленный дрейф «ленинской гвардии» в сторону меньшевизма. Этот процесс принял внушительные формы, и даже Сталин — в то время член Русского бюро партии, ответственного за работу внутри России — встретил Февральскую революцию с откровенно меньшевистских позиций. Но к этому мы еще вернемся.

(обратно) (обратно)

Глава 3. В преддверии революции. Хроника экономической катастрофы

1. После 1905–го: холодная гражданская война на фоне экономического бума

Политическую точку в революции 1905 года поставил указ Николая II от 3 июня 1907 года (т. н. «Третьеиюньский переворот»), окончательно превративший Думу из законодательного органа в совещательный. На парламентаризме в России — в классическом его понимании — был поставлен крест. Этап революции сменился этапом реакции. Но сами революционные события мало зависели от политических решений, продолжая неравномерно развиваться вплоть до начала Первой мировой войны.

Ни один из вопросов, поставленных революцией, не был разрешен. В стране вспыхивали крестьянские волнения, бастовали заводы и фабрики. Это не были уже массовые единовременные выступления, благодаря чему складывалось впечатление о бунте, пошедшем на спад. Но стоило правительству затронуть принципиальную проблему, «болевую точку» общества, сопротивление возникало вновь. Так было с попыткой Столыпина решить аграрный вопрос[50]. Расстрел войсками бастующих рабочих на приисках Лены в 1912 году (пострадало более 500 человек) был встречен массовыми забастовками протеста по всей России.

Достигнутое к 1908‑1913 гг. равновесие больше походило на противостояние противников, которые не решаются первыми нажать на спусковой крючок. В событиях 1905 года армия ярко продемонстрировала, на чью сторону она может встать. Это делало противостояние еще более опасным.

Тем, кто ищет причины Гражданской войны в октябре 1917 года, следует задуматься об этом состоянии общества, уже разделенном на два лагеря — шансы на примирение еще сохранялись, но с ходом времени их становилось все меньше. Время не лечило — каждый год, не приносящий разрешения давно назревших вопросов, подтачивал авторитет власти и лишь усиливал моральные позиции революционеров. Их призывы к свержению власти как единственному методу выхода из тупика обретали благодатную почву во всех слоях общества — что и выразилось в феврале 1917 года, когда лишь единицы, буквально единицы, высказались в поддержку императора.

Нельзя сказать, что царское правительство бездействовало. Но там, где гордиев узел назревших противоречий следовало рубить с плеча, оно лишь слегка надрезало, причиняя лишнюю боль. А скорее предпочитало эволюционные методы, долженствующие разрешить вопрос в перспективе.

Сегодня много говорят об экономическом рывке России 1909‑1913 годов. Действительно, среднегодовой прирост промышленной продукции составил 8,9 %, что только на 0,1 % было ниже показателя экономического бума 1893‑1900. А в целом за 1890‑1913 объем продукции тяжелой промышленности вырос в 7 раз, так же выросла переработка хлопка, в четыре раза — производство сахара и т. д.[51]. И в целом не оставляет сомнений, что продолжающийся промышленный рост повлек бы за собой постепенный рост образования — предприятиям все больше требовались бы грамотные рабочие. Рост образования потребовал бы новых общественных отношений, в перспективе как-нибудь подступились бы и к решению аграрного вопроса — если бы события заставили себя подождать.

Но история не любит ждать опоздавших. О Первой мировой говорят, что она была не нужна России. Это так же верно, как и то, что мнения России в этом вопросе никто не спрашивал. Она была неизбежна, участие в ней нашей страны закладывалось всей предшествующей внешней политикой. И к ней страна оказалась не готова.

Война разрушила все перспективные планы, привела к стагнации в промышленности и катастрофе в сельском хозяйстве. К хаосу на транспорте, инфляции, росту цен на основные товары и безудержному росту государственного долга. За годы войны он вырос на 8 млрд. руб., достигнув к 1917 году 11,3 млрд. руб.[52].

Транспорт не справлялся с перевозками. Предприятия испытывали острую нехватку металла, топлива, сырья. Сельское хозяйство лишилось миллионов рабочих рук. В городах начались перебои с продовольствием.

«Выпуск бумажных денег достиг двойной суммы нашего металлического запаса, поезда приходили с запаздыванием на два часа, хлеб вздорожал на 5 коп. на фунт и риттиховская разверстка дала лишь половину ожидавшегося подвоза», — вспоминал член ЦК кадетской партии А. С. Изгоев[53].

В этих условиях правительство предпринимало ряд мер по государственному регулированию экономики. В мае 1915 года было создано Особое совещание по усилению снабжения действующей армии главнейшими видами боевого довольствия. К августу 1915 Особых совещаний было уже пять: по обороне; по обеспечению топливом путей сообщения (учреждений; предприятий, работающих на оборону); по перевозке топлива, продовольствия и военных грузов; по продовольственному делу; по устройству беженцев.

Согласно Положению о совещаниях, утвержденному Николаем II 17 августа 1915 г., Особые совещания являлись «высшим государственным установлением», имели право требовать содействия всех общественных и правительственных организаций, устанавливать предельные цены, срок и очередность исполнения заказов, налагать секвестр, проводить реквизиции» и т. д.[54]. Особые совещания имели свои отраслевые органы, такие, как «Металлургический комитет», «Центральное бюро по закупке сахара» и другие.

Практически одновременно с Особыми совещаниями были созданы «Военно-промышленные комитеты», которые, являясь объединениями фабрикантов, осуществляли мобилизацию частной промышленности для военных нужд. Правда, до Февральской революции ВПК получили от казны заказы на сумму около 400 млн. руб., но выполнили менее половины[55].

В производстве вооружений к 1916 году удалось добиться определенных успехов, но, одновременно с милитаризацией промышленности, вызревала новая проблема — стремительно рушился товарный рынок, в частности — рынок продовольствия.

В 1914‑15 годах в России формировалась карточная система распределения продовольствия. В 1915 году правительством были установлены «твердые цены» на хлеб. В 1916 году была введена продразверстка, или «риттиховская разверстка», по имени министра земледелия А. А. Риттиха. Впоследствии уже Временное правительство, продолжая попытки урегулировать снабжение городов продовольствием, установило хлебную монополию, нормы потребления для крестьян, предписывая сдавать все продукты сверх нормы государственным закупщикам. В деревни отправились первые вооруженные продотряды.

Говоря о действиях большевиков в 1917‑1918 гг. и далее, очень важно выделить проблемы и пути их разрешения, доставшиеся им в наследие от предыдущих властей, и проблемы, созданные самой молодой Советской властью. К сожалению, современная «массовая история» склонна все беды, неудачи и непопулярные меры по их преодолению приписывать исключительно большевистскому перевороту, что мало соответствует истинному положению вещей. Многие процессы зародились задолго до Октября, они развивались по нарастающей еще при царской администрации, затем при Временном правительстве и достались большевикам в динамике, далеко не достигнув своего пика.

Тем важнее проследить историю их зарождения и развития.

В этой работе, говоря об экономике, мы сосредоточимся, преимущественно, на продовольственной проблеме. По ряду причин: прежде всего тенденции, породившие острую нехватку продуктов питания в Российской империи 1914‑1917 гг., являлись общими для всей экономики, а продовольственная проблема, как мы увидим ниже, втягивала в свою орбиту и вопросы транспортного сообщения, и ценообразования, и многие другие. Соответственно, и методы ее разрешения в значительной мере являлись для царского правительства стереотипными, аналогичные им принимались во всех остальных сферах. Таким образом, продовольственная проблема может служить для нас отличным примером процессов, происходящих в других секторах экономики.

Во-вторых, нехватка продовольствия являлась для общества одной из самых резонансных тем. На основании анализа газетных публикаций нетрудно проследить, как реагировало общественное мнение на возникшие трудности и как воспринимало предлагаемые правительством меры по их разрешению.

Наконец, именно продовольственная проблема явилась непосредственной причиной восстания в Петрограде 1917 года, ставшего прологом Февральской революции. Впоследствии же, по мере стагнации и развала промышленности, борьба за хлеб стала одной из главнейших задач власти.

Все это заставляет выдвинуть продовольственную проблему на первый план в анализе экономических процессов рассматриваемого нами периода.

(обратно)

2. Первая мировая: развал тыла, продовольственный кризис в первый год войны

О продовольственном кризисе, разразившемся в годы Первой мировой войны в России, нам известно, преимущественно, как о перебоях с поставками хлеба в крупные города, в основном в столицу, в феврале 1917 года. Существовали ли подобные проблемы ранее и сохранились ли они позже? Если дальнейшим усилиям Временного правительства по снабжению городов продуктами первой необходимости просто уделяется мало внимания, то работы, посвященные возникновению и развитию продовольственного кризиса в царской России и вовсе можно пересчитать по пальцам.

Закономерным результатом такого бессистемного подхода является представление о внезапно возникших перебоях в феврале 1917 и полном крахе снабжения и разрухе после Октябрьской революций — как о разных, не связанных между собой явлениях. Что, конечно, оставляет широкое пространство для самых крайних, подчас совершенно конспирологических трактовок событий. Автору доводилось читать ряд работ, где доказывалось, что «хлебный бунт» в Петрограде зимой 1917 года явился результатом заговора, умышленного создания дефицита с целью вызвать народные волнения.

В действительности продовольственный кризис, вызванный рядом как объективных, так и субъективных причин, проявился в Российской империи непосредственно с началом войны. Фундаментальное исследование рынка продовольствия этого периода оставил нам член партии эсеров Н. Д. Кондратьев, занимавшийся вопросами продовольственного снабжения во Временном правительстве. Его работа «Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции» была издана в 1922 году тиражом в 2 тыс. экземпляров и быстро стала библиографической редкостью. Переиздана она была лишь в 1991 году, и сегодня, благодаря массиву приведенных Кондратьевым данных, мы можем составить впечатление о процессах, происходивших в империи в период с 1914 по 1917 гг.

Материалы анкетирования, которое проводило Особое совещание по продовольствию, дают картину зарождения и развития кризиса снабжения. Так, по результатам опроса местных властей 659 городов империи, проведенного 1 октября 1915 года, о недостатке продовольственных продуктов вообще заявили 500 городов (75,8 %), о недостатке ржи и ржаной муки — 348 (52,8 %), о недостатке пшеницы и пшеничной муки — 334 (50,7 %), о недостатке круп — 322 (48,8 %)[56].

Материалы анкетирования указывают общее число городов в стране — 784. Таким образом, данные Особого совещания можно считать наиболее полным срезом проблемы по Российской империи 1915 года. Они свидетельствуют, что, как минимум, три четверти городов испытывают нужду в продовольственных товарах на второй год войны.

Более обширное исследование, также относящееся к октябрю 1915 года, дает нам данные по 435 уездам страны. Из них о недостатке пшеницы и пшеничной муки заявляют 361, или 82 %, о недостатке ржи или ржаной муки — 209, или 48 % уездов[57].

Таким образом, перед нами черты надвигающегося продовольственного кризиса 1915‑1916 гг., который тем опаснее, что данные обследования приходятся на осень — октябрь месяц. Из самых простых соображений понятно, что максимальное количество зерна приходится на время сразу после сбора урожая — август‑сентябрь, а минимальное — на весну и лето следующего года.

Рассмотрим процесс возникновения кризиса в динамике — определим момент его возникновения и этапы развития. Другое анкетирование дает нам результаты опроса городов по времени возникновения продовольственной нужды.

По ржаной муке — базовому продукту питания в Российской империи — из 200 прошедших анкетирование городов 45, или 22,5 % заявляют, что возникновение недостатка пришлось на начало войны.

14 городов, или 7 %, относят этот момент на конец 1914 года.

Начало 1915 года указали 20 городов, или 10 % от общего числа. Дальше наблюдаем стабильно высокие показатели — весной 1915 года проблемы возникли в 41 городе (20,2 %), летом в 34 (17 %), осенью 1915-го — в 46, или 23 % городов.

Аналогичную динамику дают нам опросы по недостатку пшеничной муки — 19,8 % в начале войны, 8,3 % в конце 1914-го, 7,9 % в начале 1915 года, 15,8 % весной, 27,7 % летом, 22,5 % осенью 1915 года[58].

Опросы по крупам, овсу и ячменю показывают аналогичные пропорции — начало войны приводит к недостатку продуктов примерно в 20 процентах опрошенных городов. По мере того, как первые истерические реакции на начало боевых действий стихают, к зиме замирает и развитие продовольственного кризиса, но уже к весне 1915 года происходит резкий всплеск, стабильно нарастающий далее. Характерно, что мы не видим снижения динамики (или видим крайне незначительное снижение) к осени 1915 года — времени сбора урожая и максимального количества зерна в стране.

Что означают эти цифры? В первую очередь, они свидетельствуют, что продовольственный кризис зародился в России с началом Первой мировой войны в 1914 году и получил свое развитие в дальнейшие годы. Данные опросов городов и уездов в октябре 1915 года свидетельствуют о перетекании кризиса в 1916 год, и далее. Нет никаких оснований предполагать, что февральский кризис с хлебом в Петрограде явился обособленным явлением, а не следствием все развивающегося процесса.

Интересна нечеткая корреляция возникновения нужды в городах с урожаями, или отсутствие таковой. Это может свидетельствовать не о недостатке зерна, а о расстройстве системы распределения продуктов — в данном случае, хлебного рынка.

Действительно, Н. Д. Кондратьев отмечает, что зерна в период 1914‑1915 гг. в стране было много. Запасы хлебов, исходя из баланса производства и потребления (без учета экспорта, который практически прекратился с началом войны), он оценивает[59] следующим образом (в тыс. пуд.):

1914‑1915 гг.: + 444 867,0

1915‑1916 гг.: + 723 669,7

1916‑1917 гг.: — 30 358,4

1917‑1918 гг.: — 167 749,9

Хлеб в России, таким образом, был, его было даже больше, чем требовалось, исходя из обычных для страны норм потребления. 1915 год и вовсе оказался весьма урожайным. Дефицит возникает лишь с 1916 года и развивается в 17 и 18-м. Конечно, значительную часть хлеба потребляла отмобилизованная армия, но явно не весь.

Чтобы получить дополнительную информацию о динамике продовольственного кризиса, взглянем на рост цен на хлеб за этот период. Если средние осенние цены на зерно Европейской России за 1909‑1913 годы принять за 100 процентов, в 1914 году получаем рост в 113 % для ржи и 114 % для пшеницы (данные для Нечерноземья). В 1915 году рост составил уже 182 % для ржи и 180 % для пшеницы, в 1916 — 282 и 240 процентов соответственно. В 1917 году — 1661 % и 1826 % от цен 1909‑1913 годов[60].

Цены росли по экспоненте, несмотря на избыточность 1914 и 1915 годов. Перед нами яркое свидетельство либо спекулятивного роста цен при избыточности продукта, либо роста цен в условиях давления спроса при низком предложении. Это вновь может свидетельствовать о крахе обычных методов распределения товаров на рынке — в силу тех или иных причин. Которые мы и рассмотрим подробнее в следующей главе.

(обратно)

3. Куда исчез хлеб?

Продовольственный кризис складывался из ряда факторов, влияющих на экономику страны как каждый по отдельности, так и совместно.

Прежде всего, с началом Первой мировой войны в России прошел ряд мобилизаций, изъявших из экономики страны многие миллионы рабочих рук. Особенно болезненно это отразилось на деревне — у крестьян, в отличие от фабричных и заводских рабочих, не было «брони» от отправки на фронт.

Для снабжения огромной армии требовались огромные же ресурсы. Но, одновременно и естественно, изъятие столь большого числа рабочих рук из хозяйства не могло не сказаться на его продуктивности.

Во-вторых, в России началось сокращение посевных площадей. Как минимум на первом этапе оно не было напрямую связано с мобилизацией мужского населения в армию и должно рассматриваться как отдельный фактор.

Сокращение посевных площадей происходило как по причине оккупации ряда территорий, так и под влиянием внутренних факторов. Их необходимо разделить. Так, Н. Д. Кондратьев отмечает, что «оккупация определилась в более или менее полной форме к 1916 г.», что позволяет произвести оценку выбывших из оборота земель. Цифры таковы: общая посевная площадь в среднем за 1909‑1913 гг. — 98 454 049,7 дес. Общая посевная площадь губерний, оккупированных к 1916 году — 8 588 467,2 дес. Таким образом под оккупацию попали 8,7 % от общих посевных площадей империи. Цифра большая, но не смертельная[61].

Другой процесс происходил под влиянием внутренних политических и экономических факторов. Если взять общую посевную площадь (за вычетом оккупированных территорий) в 1909‑1913 за 100 %, динамика посевных площадей последующих лет предстанет перед нами в следующем виде:

1914 — 106,0%

1915 — 101,9%

1916 — 93,7%

1917 — 93,3%

«Общее сокращение посевной площади под влиянием политико-экономических факторов незначительно и дает к 1917 году всего 6,7 %», — констатирует автор исследования[62].

Таким образом, сокращение посевных площадей само по себе еще не могло стать причиной продовольственного кризиса. Из чего же складывалась недостача продуктов питания, возникшая с 1914 года и стремительно развивающаяся впоследствии?

Немного проясняет вопрос взгляд на сокращение посевных площадей в зависимости от типа хозяйств — крестьянских и частновладельческих. Разница между ними в том, что первые были нацелены преимущественно на прокорм самих себя (в рамках хозяйства и общины), отправляя на рынок лишь невостребованные излишки. Их ближайший аналог — простая семья, ведущая собственное хозяйство. Вторые же были построены на принципах капиталистического предприятия, которое, используя наемную рабочую силу, нацелено на получение прибыли с продажи урожая. Оно не обязательно должно выглядеть как современная американская ферма — это может быть и помещичья латифундия, использующая крестьянские отработки, и зажиточный крестьянский двор, прикупивший дополнительно земли и обрабатывающий ее с помощью наемных работников. В любом случае урожай с этой «излишней» земли предназначен исключительно на продажу — для хозяйства он просто избыточен, а сами эти земли обработать силами только хозяйства невозможно.

В целом по России, без учета оккупированных территорий и Туркестана, динамика посевных площадей по типу хозяйств будет выглядеть следующим образом: крестьянские хозяйства дают для 1914 года 107,1 % к среднему показателю за 1909‑13 гг., а частновладельческие— 103,3 %. К 1915 году крестьянские хозяйства показывают рост посевных площадей — 121,2 процента, а частновладельческие — катастрофическое сокращение до 50,3 %.

Аналогичная картина сохраняется почти для каждой части страны, взятой отдельно — для черноземной полосы, для Нечерноземья, для Кавказа. И лишь в Сибири частновладельческие хозяйства не сокращают посевных площадей.

«В высшей степени важно далее подчеркнуть, — пишет Кондратьев, — что сокращение посевной площади идет особенно стремительно в частновладельческих хозяйствах. И отмеченная выше относительная устойчивость посевной площади за первые два года войны относится исключительно за счет крестьянских хозяйств»[63].

То есть крестьяне, лишившись рабочих рук, но хорошо представляя себе, что такое война, затягивают пояса и расширяют посевы — усилиями всей семьи, женщин, детей и стариков. А капиталистические хозяйства, также лишившись рабочих рук (мобилизация сказалась и на рынке рабочей силы), сокращают их. В этих хозяйствах некому затягивать пояса, они просто не приспособлены к работе в таких условиях.

Но главная проблема заключалась в том (и поэтому Кондратьев особенно обращает внимание на возникшее положение), что товарность зерна именно частновладельческих хозяйств была несоизмеримо выше крестьянской. К 1913 году помещичьи и зажиточные хозяйства давали до 75 % всего товарного (идущего на рынок) хлеба в стране[64].

Сокращение именно этими хозяйствами посевных площадей давало существенное сокращение поступления хлеба на рынок. Крестьянские же хозяйства в очень большой степени кормили только сами себя.

Кстати, интересной темой для размышлений мог бы стать вопрос о том, что стало бы с Россией, удайся столыпинская аграрная реформа перед войной.

Наконец, третьим фактором, оказавшим серьезное влияние на формирование продовольственного кризиса, стала транспортная проблема.

В России в силу географических и климатических факторов сложилось разделение регионов на производящие и потребляющие, или, в другой терминологии, на районы избытков и районы недостатков. Так, избыточны по хлебам были Таврическая губерния, Кубанская область, Херсонская губерния, Донская область, Самарская, Екатеринославская губернии, Терская область, Ставропольская губерния и другие.

Недостаточными являлись Петроградская, Московская, Архангельская, Владимирская, Тверская губернии, Восточная Сибирь, Костромская, Астраханская, Калужская, Новгородская Нижегородская, Ярославская губернии и другие[65].

Огрубляя, важнейшие районы избытков лежали на юго-западе Европейской России, районы недостатков — на северо-востоке. Соответственно этой географии складывались в стране и рынки — производительные и потребительские, а также выстраивались торговые пути, распределяющие потоки хлебных грузов.

Основным средством транспорта, обслуживающим продовольственный рынок в России, являлся железнодорожный. Водный транспорт, исполняя лишь вспомогательную роль, не мог соперничать с железнодорожным ни в силу развития, ни в силу географической локализации — отсутствия водных артерий, связывающих запад и восток.

С началом Первой мировой войны именно на долю железнодорожного транспорта пришлось подавляющее большинство перевозок — как огромных масс людей по мобилизации, так и титанических объемов продуктов, амуниции, обмундирования для их снабжения. С началом мобилизации железные дороги западного района — почти 33 % всей железнодорожной сети[66] — были выделены в ведение Военно-полевого управления, и использовались практически исключительно для военных нужд. Для этих же нужд в западный район была передана значительная часть подвижного состава. Управление железными дорогами было, таким образом, разделено между военными — в зоне, прилегающей к фронту, и гражданскими властями — на всей остальной территории.

Никогда и нигде многовластие не доводило до добра. Мало того, что на восточный район легла вся тяжесть снабжения западного мобилизованного района. Из западного района перестал возвращаться обратно подвижной состав. Возможно, он был куда более необходим в прифронтовой полосе — даже наверняка. Но такого рода вопросы требовали единого центра принятия решений, с трезвой оценкой всех плюсов и минусов. В нашем же случае к лету 1915 года задолженность западного района перед восточным достигла 34 900 вагонов[67].

Перед нами открывается одна из важнейших причин продовольственного кризиса — железнодорожные магистрали, обеспечивая огромные по масштабам военные поставки и испытывая острую нехватку подвижного состава, не могли справиться с нуждами гражданского сообщения.

Из-за неразберихи, отсутствия единого руководства, мобилизации части подвижного состава и изменения всего графика движения — железнодорожные перевозки в стране были расстроены в принципе. Если принять за 100 процентов среднее количество перевозок за 1911‑1913 гг., то уже во втором полугодии 1914 их объем составил 88,5 % от довоенного уровня, а специальных хлебных перевозок — лишь 60,5 %[68].

«Столь значительные требования войны к железным дорогам, — констатирует Кондратьев, — привели к тому, что основные железнодорожные артерии страны, связывающие главнейшие районы избытков продовольственных продуктов с потребляющими центрами внутри страны, оказались уже к концу первого года войны или совершенно недоступными для частных коммерческих грузов… или доступ этот был крайне затруднен»[69].

Рынок продовольствия в России рухнул. Вот где причина возникновения недостатка продуктов питания с первого года войны при излишках хлеба, вот причина лавинообразного роста цен. Здесь же кроется одна из причин сокращения посевных площадей — если нет рынка, нет смысла и выращивать продукты на продажу.

Аналогичные проблемы возникли и у промышленности — развалилось частное, а, по большому счету, и общее снабжение сырьем и топливом. Если у оборонных заводов в этой ситуации оставался шанс остаться на плаву (он исчез в 1916 г., о чем ниже), то для остальных предприятий без общей милитаризации экономики перспективы выглядели крайне безрадостно.

При этом за одной большой проблемой скрывалась не меньшая, если не большая по величине. Стараясь хоть как-то компенсировать недостачу вагонов и локомотивов, а также все падающие грузоперевозки, железнодорожники значительно, сверх нормативов, увеличивали использование наличного подвижного состава.

Как это часто бывает при эксплуатации сложных систем, в критических обстоятельствах велик соблазн вывести их на сверхнормативные режимы работы, выжать по максимуму, разогнать до предела, добившись временной компенсации возникших потерь. Вот только система, достигнув определенного порога возможностей, неизбежно и безвозвратно идет вразнос.

Что-то подобное произошло с железнодорожным транспортном в Российской империи. «Возрастает средний суточный пробег наличного товарного вагона и паровоза… Возрастает количество погруженных и принятых вагонов и общий пробег их… — пишет Кондратьев. — Повышение работы идет вплоть до пятого полугодия войны, до июня — декабря 1916 г., когда наступает перелом к ухудшению»[70].

Дальше — лавинообразный выход из строя подвижного состава, хаос и разруха, которые касаются уже не только хлебных рынков, но и экономики вообще.

(обратно)

4. Эволюция кризиса и меры по его разрешению: карточки, реквизиции, продразверстка

С началом войны нарастающий продовольственный кризис стал одной из главных тем легальной печати. В прессе всех уровней — от губернской до центральной, выдвигались рецепты преодоления возникшей нехватки продовольствия. Анализ общественного мнения на основании этих публикаций приводит Н. Д. Кондратьев.

Для нас сегодня будет небезынтересно рассмотреть его выводы — хотя бы для понимания того, какой «капитализм» был построен в России к 1914 году и насколько «капиталистичным» был общественный взгляд на пути разрешения возникших проблем. Впоследствии большевикам не раз поставят в вину излишнюю централизацию и «огосударствление» всего и вся. Нужно ведь разобраться и с альтернативой — как видела ее общественность царской России?

Вот, вкратце, выводы Кондратьева: общественное мнение в целом выступало за создание национального регулирующего продовольственного органа на началах ведомственного и общественного представительства, обладающего широкими полномочиями. Представители городов, кооперативов и, отчасти, земств предлагали радикальную программу — распространить принципы регулирования на все отрасли хозяйства. Более умеренную позицию занимали лишь торгово-промышленные круги, которые не возражали против государственного регулирования, но робко говорили об опасности убить частную инициативу[71].

Нельзя даже сказать, что общественное мнение в дореволюционной России легко отказывалось от рыночных принципов. Анализ прессы показывает, что этих принципов просто не существовало в сознании имущих классов — выход из кризиса они видели в государственном планировании и регулировании.

Что же делало правительство? С первых месяцев войны оно приступило к созданию государственной системы снабжения продовольствием. Это важный момент, в развитом капиталистическом обществе скорее следовало бы ожидать, что подряды на эту деятельность будут распределены между несколькими крупными коммерческими компаниями.

Существовавшая на начало войны в России система снабжения армии выглядела следующим образом: вопросами заготовки и распределения продуктов ведали одновременно окружные интенданты фронта, командующие армиями, командующие военными округами, а также сельская продовольственная часть Министерства внутренних дел.

В дополнении к ним 1 августа 1914 года Совет министров постановил возложить задачи по закупке и заготовке сельскохозяйственных продуктов для военных нужд на Главное управление землеустройства и земледелия (с 1915 г. Министерство земледелия). Осуществление этой задачи предполагало наличие разветвленного местного аппарата, непосредственно ведавшего закупками. Региональная структура Управления складывалась из особых окружных уполномоченных, губернских уполномоченных и чиновников ведомства земледелия на местах[72].

Интересно, что в своей деятельности Управление исходило из задачи работать непосредственно с производителем, минуя посредников. В регионах активно создавалась сеть государственных ссыпных пунктов для хлебов, альтернативная коммерческой. Эта схема давала с одной стороны выгоду в цене и поддерживала производителя, но с другой — наносила удар по крупному частному рынку продовольствия, который она или дублировала, или замещала.

Итак, до начала военных действий снабжением армии занимались четыре ведомства. В августе 1914 года к ним добавилось пятое. Понятно, что несколько структур, занятых одним и тем же делом, при отсутствии единоначалия если не мешали друг другу, то явно не способствовали слаженной и продуманной работе. Дополнительные трудности создавал нарастающий транспортный хаос.

В этих условиях правительство пошло на создание двух координирующих структур — Совещания при главном интендантстве для координации заготовок военного ведомства и Центрального комитета по регулированию массовых перевозок, в сферу ответственности которого входило обеспечение бесперебойного снабжения по железным дорогам.

Координация получилась мнимой. Военные структуры не подчинялись гражданским, гражданские военным, а попытка лечить симптомы прогрессирующей болезни — создание Центрального комитета по регулированию массовых перевозок, — являлась типичным ответом бюрократического аппарата на возникающие вопросы: если железнодорожные перевозки приходят в расстройство, нужно создать отдельную канцелярию, регулирующую железнодорожные перевозки.

Нарастающий хаос требовал дальнейшего совершенствования структуры управления. 16 марта 1915 года решением Совета министров на министра торговли и промышленности было возложено общее руководство продовольственными организациями. С этой целью при министерстве был создан Главный продовольственный комитет.

Роль его в истории осталась неопределенной. К руководству он так и не приступил, хотя какую-то деятельность, видимо, все же осуществлял. Кондратьев отмечает, что скорее к многообразию продовольственных организаций добавилась еще одна, внесшая в общую работу дополнительную сумятицу[73].

Наконец, 17 августа 1915 года было создано Особое совещание по продовольствию — государственный орган с широкими полномочиями, призванный навести порядок в подведомственной ему сфере. Совещание имело право требовать от лиц, предприятий и учреждений необходимые для него сведения, налагать секвестры, проводить реквизиции, осуществлять осмотр торговых и промышленных заведений, требовать предоставления торговых книг и документов, устанавливать способы заготовки, распределения, торговли продуктами, отменять постановления других учреждений о заготовке продуктов и т. д.

27 ноября 1915 года Особое совещание по продовольствию получило право устанавливать предельные цены на продукты продовольствия. Таким образом, Особое совещание вне театра военных действий становилось высшим регулирующим органом в области продовольственного снабжения.

Но достигнутое единство управления очень во многом оставалось таковым лишь на бумаге. Другие продовольственные организации не были непосредственно подчинены Особому совещанию, не были они и расформированы, продолжая свою деятельность[74]. Совещание могло отменять их решения, но лишь там, где имело о них достоверную информацию. Особому совещанию требовалась собственная разветвленная сеть на местах, создание которой и началось 25 октября 1915 года — были созданы должности местных уполномоченных Совещания. Далее под их руководством создавались губернские, областные и городские совещания. По постановлению 1916 года к ним прибавились совещания районные[75]. Нетрудно заметить, что в целом Особое совещание по продовольствию выстраивало свою структуру, дублируя региональную сеть Министерства земледелия.

Ясно, что государственная политика в вопросе продовольственного снабжения развивалась в целом в направлении все большей централизации. Точку в этом так и не завершенном процессе поставила Февральская революция, осуществившая «демократизацию» сферы заготовки и снабжения, вполне сравнимую по разрушительному эффекту с «демократизацией» армии.

* * *

Вернемся, однако, к периоду начала войны и возникновения продовольственного кризиса. Наравне с государственными учреждениями, попытки регулировать рынок предпринимались и на местах. По инициативе местного самоуправления шел процесс создания регулирующих органов с неявными, не оговоренными законом полномочиями. Их главной целью была «борьба с дороговизной в городах», названия — самые разнообразные, например, «Особая комиссия по борьбе с дороговизной», «Продовольственная комиссия», «Обывательский комитет» и т. п.

Анкетирование, проведенное Союзом городов в 1915 году, показало, что из 94 городов в 49 (52,1 %) уже существовали местные продовольственные комитеты. В их состав входили представители государственной администрации, гласные городских дум, члены городских управ, представители земств, кооперативов, рабочих организаций[76].

В мае — июне 1916 г. была предпринята попытка объединить местные продовольственные органы под единым руководством — путем создания «Центрального комитета общественных организаций по продовольственному делу» — «Центроко» (во время перестройки и развала СССР большевикам совершенно несправедливо досталось за создание «новояза»; в реальности этот процесс начался куда раньше — Д.Л.).

Им был, к примеру, разработан план продовольственных мероприятий для земств и городов на ноябрь 1916 — январь 1917 гг. Однако официального признания работа Комитета так и не получила, а намеченный на декабрь 1916 года Всероссийский продовольственный съезд был запрещен властями.

Но именно эти местные органы с конца 1914 — начала 1915 гг. начали регулирование распределения продовольствия среди населения[77]. Первоначально их деятельность носила достаточно хаотичный характер. Среди мер, бывших в ходу, можно назвать ограничение отпуска товаров в одни руки; отпуск товаров по разрешению (по «талонам», которыми могли выступать как удостоверения личности с пропиской в данном населенном пункте, так и другие местные документы); распределение продуктов по карточкам; отпуск товаров по смешанной схеме.

По мере усугубления экономического кризиса происходила все большая унификация мер по распределению продовольствия. По данным опроса местных уполномоченных Особого совещания, проведенного в июле 1916 года, карточная система существовала в 99 районах империи, из них в 8 случаях она охватывала весь район — как правило, речь шла о наиболее нуждающихся губерниях, в 59 случаях охватывала отдельные города, в 32 случаях — уездные города вместе с уездами.

Учитывая, что карточная система зародилась в России «снизу», инициаторами ее введения были органы местного самоуправления, на местах она отличалась большим разнообразием: «Карточки устанавливаются или индивидуальные, или чаще коллективные, т. е. на семью, квартиру, учреждение, организацию, предприятие. Индивидуальные карточки бывают или именные, или на предъявителя. Коллективные карточки всегда именные. Карточки обычно содержат талоны по одному, два, три и даже шести на месяц или некоторое число талонов на неопределенный срок. Иногда карточки предназначаются каждая для определенного продукта, иногда у одной и той же карточки имеются талоны на несколько продуктов. Эти продукты или определенно указаны, или нет. Иногда карточкам для определенного продукта, в особенности часто для сахара, придается как бы символическое значение и по ним распределяются различные другие продукты»[78].

Серьезным недостатком карточной системы, которая складывалась в России в 1914‑1916 годах, был ее по большей части разрешительный характер. Это означало, что карточка давала предъявителю право на приобретение определенного набора продуктов, но не гарантировала сам факт приобретения — этих продуктов просто могло не оказаться в наличии.

По мере усугубления продовольственного кризиса и под давлением общественного мнения система претерпевала трансформацию в сторону уравнительного характера, когда под наличное количество продовольствия выпускалось определенное количество карточек. В этом случае потребитель получал гарантированную долю продовольствия. Однако вплоть до Февральской революции эта трансформация не была завершена. Лишь после революции Временное правительство пошло навстречу общественным требованиям о введении единой государственной системы регулирования распределения и потребления[79]. Другой вопрос — в какой мере эти задачи удалось реализовать уже Временному правительству.

* * *

Дореволюционная карточная система отразила эволюцию всей общественной и государственной политики в области продовольственного снабжения — от достаточно мягких и половинчатых мер первого периода войны, к жесткому регулированию по мере нарастания кризиса в экономике. Действия правительства развивались от попытки регулировать цены, через запреты вывоза продуктов за пределы определенных областей, к угрозам реквизиций и, наконец, к принудительной продразверстке.

Так, циркуляром Министерства внутренних дел от 31 июля 1914 года губернаторам предлагалось «озаботиться изданием в установленном порядке обязательных постановлений, регулирующих цены на предметы первой необходимости, и использовать всю полноту принадлежащей им власти для борьбы со спекуляцией, нередко развивающейся на почве общественных бедствий»[80].

Цены, установленные таким образом для розницы и опта, получили наименование местных такс. Одновременно в обиход вошли понятия обхода такс (спекуляции) и мер по борьбе с ними. Таковых существовало две: полицейский контроль и общественный[81].

Местная таксировка цен, однако, как отмечал Кондратьев, «брала лишь последние звенья в цепи процесса образования цен. И так как она совершенно не затрагивала первых и основных звеньев этой цепи (цен производителя и перекупщика — Д.Л.), она ни в коем случае не могла приостановить и даже задержать общий рост цен».

В этих условиях в марте 1915 года в России были введены твердые цены на хлеб при его закупке для армии. Однако правительство рассматривало подобный шаг как меру крайней необходимости. Большой урожай 1915 года вселял определенный оптимизм, в результате чего летом 1915 года твердые цены были отменены[82].

Оптимистические надежды, однако, были мало обоснованы. Рост цен продолжался, городские, земские и кооперативные круги тем же летом выступили с требованием об установлении имперских твердых цен (для закупки) и такс (для торговли) по всей стране[83]. Дальнейшее развитие ситуации привело к новому введению твердых цен на все зерновые в период с начала октября 1915 года до начала февраля 1916-го.

Другой мерой по преодолению кризиса являлся запрет вывоза продовольствия за пределы той или иной местности. Характерно, что запреты устанавливались не только для районов избытков, но и для районов недостатков. В первом случае делалось это с целью облегчения заготовки продовольствия для армии, во втором — в надежде на самообеспечение жителей данной территории. Использовались запреты и в качестве меры по борьбе с ростом цен[84].

В довоенное время и в первые месяцы войны запреты вывоза продовольствия, фуража и других продуктов могли быть установлены только в местностях, объявленных на военном положении. Вводить запреты могли только командующие армиями. 29 августа 1914 года указом Николая II это право было расширено также и для местностей, находящихся на чрезвычайной охране. Право вводить запреты получили командующие военных округов. С 17 февраля 1915 года запреты вывоза стало возможным вводить на любой территории по согласованию военных и гражданских властей.

«По стране прокатилась волна запретов вывоза продовольственных и кормовых продуктов, — пишет Кондратьев. — Трудно указать местность, где бы в той или иной форме не практиковались запреты»[85].

17 августа 1915 года, с образованием Особого совещания по продовольствию, право вводить запреты вывоза получил председатель Совещания. Военная власть отныне могла вводить запрет только по согласованию с ОСО. В этом вопросе было установлено единоначалие.

Аналогичную эволюцию претерпело право на реквизиции — прямое отчуждение продуктов с выплатой владельцу лишь части твердой цены за него. Применение реквизиций предусматривалось для военных властей в прифронтовых областях, а затем и для гражданских властей по всей стране при невозможности осуществить заготовку обычными средствами.

Не существует сведений о широком применении реквизиций до Февральской революции, создавшей первые вооруженные продотряды. По данным Кондратьва лишь 0,1 процент заготовок на театре военных действий пришелся на этот метод в первый период войны[86]. Есть данные о 50–60 случаях применения реквизиций за октябрь 1915 — февраль 1916 гг.[87]. В целом же реквизиции оставались методом психологического давления, постоянной угрозой для торговцев и хозяев, отказывавшихся продавать хлеб по твердым ценам.

Но по мере разрастания кризиса, снижения посевных площадей, крушения транспортного сообщения и рынка продуктов, разрыв между вольными и твердыми ценами все увеличивался. Государственная программа заготовки оказалась под угрозой. Выход был найден в продовольственной разверстке — системе принудительного изъятия хлеба у крестьян по твердым ценам в объемах, необходимых государству.

Суть предложенной министром земледелия А. А. Риттихом 29 ноября 1916 года системы состояла в том, что государственное задание по заготовке продовольствия спускалось («разверстывалось») по линии Особого совещания на губернский уровень, далее — на местный и т. д. вплоть до конкретных хозяйств. В обратном направлении по той же цепочке, по истечении назначенного времени (6 месяцев), должно было поступить зерно в обозначенных количествах.

Были предусмотрены как бонусы, так и штрафы. Районы, до начала разверстки выполнившие государственный план по заготовкам, от разверстки освобождались. Перед теми же, кто уклонялся от разверстки или не мог поставить нужного количества зерна, всерьез вставала угроза реквизиций[88].

Те немногие исследователи, кто берется сегодня судить о риттиховской разверстке, подчеркивают ее лояльный к крестьянину характер: за хлеб платили, т. е., фактически, покупали его, в отличие от времен Октября. Разверстка была если не в теории, так по факту добровольной — после ее неудачи реквизиции не были применены, и Риттих в стенах Думы обещал, что и не будут.

А. И. Солженицын в «Красном колесе» говорил о риттиховской разверстке как об идее «активного призыва населения к добровольным поставкам», подчеркивая ее эффективность: «с августа по декабрь, смогли купить только 90 миллионов пудов, а за декабрь — январь Риттих умудрился купить 160 миллионов»[89]. В действительности же активная пропагандистская кампания, которая сопровождала разверстку, призывая проявить патриотизм и уверяя, что хлеб пойдет на нужды обороны, носила исключительно вспомогательную функцию. Она была направлена на облегчение процесса разверстки, но не более того.

Во-первых, крестьянина никто не спрашивал, хочет ли он, и готов ли продать хлеб, разверстанный из центра на его хозяйство. Он просто был обязан его отдать. Во-вторых, компенсацию за изъятый хлеб ему выплачивали исходя из твердых цен, которые утрачивали всяческое значение из-за инфляции. Напрасно А. И. Солженицын подчеркивает, что Риттих купил эти 160 миллионов пудов хлеба — с торговлей это не имело ничего общего.

Надо сказать, что и Временное правительство, как и большевики позже, точно так же платили крестьянам за изъятое продовольствие. Разница с риттиховскими временами заключалась исключительно в масштабах катастрофы в экономике — от трехкратного роста вольных цен к тысячекратному.

Кроме того, существует представление, что риттиховская разверстка была направлена в первую очередь на торговые запасы зерна. Это не так — торговые сети от разверстки были как раз освобождены[90], а сама разверстка осуществлялась по сети, созданной ранее Министерством земледелия и Особым совещанием под лозунгом «лицом к производителю». То есть по сети, направленной в обход посредников, непосредственно к крестьянским хозяйствам.

Неудачи риттиховской разверстки совершенно очевидно были связаны с несовершенством аппарата заготовок, существовавшего на тот момент. Внесла свой вклад и политическая обстановка в стране. Собрать удалось куда меньше запланированных 772 100 тыс. пудов хлеба[91]. Попытка заставить крестьянина отдать хлеб для армии и города при помощи административного приказа и пропагандистской кампании вызвала глухое сопротивление деревни. Нет никаких сомнений, что будь аппарат совершеннее, а политическая ситуация спокойнее, не случись революции, Риттих довел бы идею разверстки до конца.

В нашем же случае, уже после Февраля, оставалось лишь переходить к реквизициям. Что и было осуществлено с первых же дней революции[92], а к лету 1917 года дошло уже и до отправки вооруженных отрядов в деревню[93]. Но сама риттиховская разверстка, прерванная революцией, осталась, конечно, вне критики.

Но давайте задумаемся: не случись революции, по какому пути логично пошло бы царское правительство в развитии уже принятых решений?

(обратно)

5. Временное правительство констатирует: хлеба в стране нет. Первые вооруженные продотряды

Февральская революция поставила перед новой властью вопрос взаимодействия со старыми органами управления и создания собственных управляющих структур. Этот процесс с первых же дней пошел по пути «демократизации» — только за период с февраля по сентябрь сменилось 3 центральных структуры, управляющих продовольственной политикой. На местах чехарда с переформированием царских продовольственных органов и созданием новых превратилась в настоящее бедствие. Ситуация только усугублялась общим послереволюционным хаосом и возникшим двоевластием.

27 февраля 1917 года в Таврическом дворце была создана Продовольственная комиссия Временного комитета Госдумы и Совета рабочих и солдатских депутатов. Некоторое время она пыталась наладить взаимодействие со старыми региональными структурами. Однако уже 2 марта Комиссия распорядилась губернским и земским управам организовать, как подчеркивалось, «на широко демократических основаниях»[94] новые продовольственные органы — губернские продовольственные комитеты. На них, в свою очередь, возлагалась задача организации уездных, волостных, мелкорайонных и т. д. комитетов.

9 марта 1917 года начавшая было складываться продовольственная структура подверглась первой реорганизации — постановлением Временного правительства на месте упраздненного Особого совещания по продовольствию, а также вместо ранее созданной Продовольственной комиссии, учреждался Общегосударственный продовольственный комитет.

В дальнейшем реорганизация продолжилась под влиянием во многом чисто политических факторов — формирования коалиционного правительства. Постановлением от 5 мая 1917 года высшим органом по регулированию снабжения продовольствием было объявлено специально созданное Министерство продовольствия.

Местные отделения высшего продовольственного органа подвергались за этот период неоднократному реформированию — как в силу изменений в центральных структурах власти, так и под воздействием меняющейся конъюнктуры. Процесс их организации, запущенный Продовольственной комиссией 2 марта, был скорректирован уже 25 марта Временным положением о местных органах «впредь до образования демократического местного самоуправления»[95]. При этом органы, которые сложились до 25 марта, должны были подвергнуться реорганизации.

В апреле 1917 года с целью ускорения организационного процесса и осуществления лучшей связи с центром, были созданы дополнительные управляющие структуры — институт эмиссаров с большими полномочиями. К осени 1917-го, так и не установив единовластия, Министерство продовольствия ввело в дополнение к прежним институт особоуполномоченных, обличенных широкими правами в сфере осуществления заготовок. Это уже были шаги в другую сторону, попытки централизации, стремление институтами эмиссаров центра и особоуполномоченных связать воедино расползающееся в результате «демократизации» лоскутное одеяло продовольственных органов. Но эти попытки натыкались на море вызванных революцией проблем и противоречий. «После революции, — отмечает Кондратьев, — сразу наметилась относительная слабость центральной власти и «автономия» мест». В итоге «в некоторых местах продолжали действовать дореволюционные продовольственные органы, в других — органы, возникшие самочинно, в третьих — органы, возникшие по приказу 2 марта, наконец, в четвертых — органы, возникшие по закону 25 марта»[96].

Широко давала о себе знать политика «демократизации»: «Наряду с пестротой местных органов обнаружился факт, в особенности в голодающих районах, частой смены персонального состава продовольственных комитетов на почве политической борьбы. Все это вело к тому, что продовольственная сеть находилась в состоянии как бы перманентной реорганизации»[97].

И, наконец, чтобы получить полное представление о происходящем на местном уровне, нужно упомянуть, что «далеко не все продовольственные органы, в особенности мелкотерриториальные, т. е. наиболее близкие к населению, <были> в состоянии подняться до понимания общегосударственных задач и эмансипироваться от чисто — местных интересов»[98]. То есть, получив в свои руки местную власть, они элементарно отказывались кормить города и армию — мотивируя это вполне естественным «самим не хватает».

Все эти «прелести» постреволюционной действительности накладывались на крайне сложное продовольственное положение в стране. «Наследие, которое мы получили, — вспоминал министр Временного правительства кадет И. Шингарев, — заключалось в том, что никаких хлебных запасов в распоряжении государства не осталось»[99].

Соответственно, первыми действиями новой власти в области продовольственного обеспечения стали реквизиции. 2 марта Продовольственная комиссия Временного комитета Госдумы распорядилась на местах, не останавливая заготовки хлеба по разверстке, немедленно приступить к реквизиции хлеба у крупных земельных собственников и арендаторов всех сословий, у торговых предприятий и банков[100].

Распоряжением от 3 марта особо подчеркивалась необходимость продолжать ранее полученные в соответствии с риттиховской разверсткой распоряжения по заготовкам продовольствия «впредь до выполнения уполномоченными данных им нарядов».

Встречались и курьезные попытки стабилизировать положение с продовольствием. Так, 7 марта 1917 года местным органам было предложено рассмотреть вопрос о запрете выпечки для продажи сдобных булок, куличей, пряников, пирогов, тортов, пирожных и печенья[101] — для сбережения муки.

25 марта 1917 года Временное правительство приняло закон о государственной монополии на хлеб. В соответствии с ним государство, во-первых, полностью упраздняло хлебный рынок, беря зерно под свой контроль, выступая как единственный покупатель (заготовитель) с одной стороны, и монопольный торговец с другой. Во-вторых, государство декларировало вмешательство в жизнь индивидуального хозяйства, определяя его нормы потребления — весь хлеб вне нормы подлежал сдаче государству по твердым ценам. И в третьих, учитывая сложную продовольственную обстановку и введение официальной карточной системы, государство вмешивалось в жизнь конечного покупателя, декларируя нормы его потребления.

Для крестьянских хозяйств нормы потребления хлеба определялись следующим образом: на семью владельца, а также на рабочих, получающих от него довольствие, выделялось 1¼ пуда зерна на душу в месяц (чуть больше 20 кг. — Д.Л.). Для взрослых рабочих одиночная норма повышалась до 1½ пуда. Кроме того, семье оставлялось разных круп, исходя из норматива, 10 золотников (около 43 грамм — Д.Л.) на душу в день. Объем круп, впрочем, можно было увеличить за счет сокращения хлебов[102].

Кроме того, в хозяйстве оставлялось зерно на семена (исходя из площади обрабатываемой земли и способа сева), а также овес, ячмень и другие злаки для прокорма скоту, исходя из видов и количества скота. Также еще 10 процентов от общей суммы зерна, которая должна остаться в хозяйстве, возвращалась хозяевам на всякий случай.

Все остальное зерно подлежало отчуждению в пользу государства. Закон от 25 мая 1917 года говорил, что в случае обнаружения скрываемых запасов хлеба, подлежащих сдаче государству, запасы эти отчуждались по половинной твердой цене. А в случае отказа от добровольной сдачи хлебных запасов государству, они отчуждаются принудительно[103].

Понятно, что сельские жители отнюдь не приветствовали подобные меры со стороны властей, тем более, что нормы потребления, объявленные законом о хлебной монополии, в дальнейшем подвергались лишь сокращению. Уже попытки учета наличного зерна в деревнях встретили, как пишет Кондратьев, «крайне недоброжелательное отношение населения». «В некоторых случаях население не допускало учета, вступая на путь эксцессов, иногда кровавых»[104]. Что же говорить о сдаче «хлебных излишков» государству.

Между тем ситуация с хлебом в стране планомерно катилась в пропасть. Разрушение старых продовольственных органов, хаос в создании новых отнюдь не способствовали ее улучшению. Растущие трудности с заготовкой зерна требовали исключительных мер. 20 августа 1917 года министр продовольствия распорядился всеми средствами — вплоть до применения оружия — взять в деревне хлеб[105].

Интересно, что его распоряжение поначалу касалось только «крупных владельцев, а также производителей ближайших к станциям селений». Но такая избирательность не имела ничего общего со стремлением защитить простого деревенского труженика. Она основывалась на трезвой оценке Временным правительством своих возможностей — охватывала только те территории, куда возможно было оперативно доставить продотряды и с которых можно было гарантировано вывезти хлеб.

Система распределения, введенная в городах и поселениях городского типа исходила из норм получения продовольствия по карточкам в 30 фунтов (12 кг.) муки и 3 фунтов (1,2 кг.) крупы в месяц на душу населения. Для лиц, занятых тяжелым физическим трудом, устанавливался дополнительный паек в 50 % от основного[106]. Однако карточная система по-прежнему оставалась распределительной, а не уравнительной — все указанные нормы являлись «предельными», т. е. отмечали верхний порог того, что население могло приобрести по карточкам.

26 июня приказом министра продовольствия нормы потребления городских жителей подверглись сокращению до 25 фунтов муки и 3 фунтов крупы в месяц. 6 сентября была сокращена предельная норма потребления для сельских жителей. Им оставалось до 40 фунтов (16 кг.) зерна в месяц и до 10 золотников крупы в день[107]. В дальнейшем сокращения применялись еще несколько раз.

Все это, однако, уже не могло спасти ситуацию. Находящееся в непрерывном кризисе Временное правительство теряло контроль над экономикой. «Министр иностранных дел Терещенко подсчитал, что из 197 дней существования революционного правительства 56 дней ушло на кризисы. На что ушли остальные дни, он не объяснил», — иронично отмечал Л. Д. Троцкий[108].

Страна неудержимо шла к полной потере управления, анархии и развалу. Причины разные политические силы склонны были видеть где угодно — в происках оппонентов, в разрушительном влиянии германских шпионов — и так далее, и тому подобном. «Кривая хозяйства продолжала резко клониться вниз. Правительство, Центральный исполнительный комитет, вскоре и вновь созданный предпарламент регистрировали факты и симптомы упадка как доводы против анархии, большевиков, революции. Но у них не было и намека на какой-нибудь хозяйственный план. Состоявший при правительстве для регулирования хозяйства орган не сделал ни одного серьезного шага. Промышленники закрывали предприятия. Железнодорожное движение сокращалось из-за недостатка угля. В городах замирали электрические станции. Печать вопила о катастрофе. Цены росли. Рабочие бастовали слой за слоем, вопреки предупреждениям партии, советов, профессиональных союзов», — отмечает Троцкий[109].

«Август и сентябрь становятся месяцами быстрого ухудшения продовольственного положения. Уже в корниловские дни хлебный паек был сокращен в Москве и Петрограде до полуфунта (200 грамм — Д.Л.) в день. В Московском уезде стали выдавать не свыше двух фунтов в неделю. Поволжье, юг, фронт и ближайший тыл — все части страны переживают острый продовольственный кризис. В текстильном районе под Москвой некоторые фабрики уже начали голодать в буквальном смысле слова. Рабочие и работницы фабрики Смирнова — владельца как раз пригласили в эти дни государственным контролером в новую министерскую коалицию — демонстрировали в соседнем Орехове-Зуеве с плакатами: «Мы голодаем», «Наши дети голодают», «Кто не с нами, тот против нас». Рабочие Орехова и солдаты местного военного госпиталя делились с демонстрантами своими скудными пайками…»[110]

Троцкий, описывая ситуацию в России накануне Октябрьской революции, возлагает вину за развал и хаос преимущественно на Временное правительство. Но при всех недостатках этого действительно малодееспособного руководящего органа, нельзя все же не заметить, что наблюдаемые им процессы берут свое начало отнюдь не с Февраля, а со дня вступления России в Первую мировую войну. Все дальнейшее их развитие абсолютно логично и последовательно вытекает из тех мер и действий, которые предпринимались царскими властями и, позже, Временным правительством, с целью стабилизировать ситуацию.

Нужно констатировать, что эти меры были явно недостаточны, половинчаты, состояли из множества непродуманных шагов, таких, как запреты вывоза продовольствия или эксплуатация железнодорожного транспорта «на убой». Подавление частного рынка продовольствия и отсутствие даже попыток заменить его государственной системой распределения.

Как странно это ни прозвучит, но царские власти в стране с жестко централизованной монархической системой правления встали на путь централизации и контроля в экономике, при этом, видимо, не совсем отдавая себе отчет в том, как функционирует экономика собственной страны. И мало представляя, как осуществлять над ней централизованный контроль. В результате непродуманных и бессистемных действий они довели государство до краха.

Сформировавшееся после Февральской революции двоевластие (которое, при желании, можно охарактеризовать и как отсутствие власти) лишь усугубляло нарастающую катастрофу. Хаос, поглотивший Россию, наступил задолго до прихода к власти большевиков. За несколько месяцев до Октябрьской революции московская кадетская газета «Русские ведомости» писала: «По всей России разлилась широкая волна беспорядков… Стихийность и бессмысленность погромов… больше всего затрудняют борьбу с ними… Прибегать к мерам репрессий, к содействию вооруженной силы… но именно эта вооруженная сила, в лице солдат местных гарнизонов, играет главную роль в погромах… Толпа… выходит на улицу и начинает чувствовать себя господином положения»[111].

«Саратовский прокурор доносил министру юстиции Малянтовичу…: «Главное зло, против которого нет сил бороться, это солдаты… Самосуды, самочинные аресты и обыски, всевозможные реквизиции — все это, в большинстве случаев, проделывается или исключительно солдатами, или при их непосредственном участии». В самом Саратове, в уездных городах, в селах «полное отсутствие с чьей-либо стороны помощи судебному ведомству». Прокуратура не успевает регистрировать преступления, которые совершает весь народ» (выд. — Д.Л.)[112].

Такова была ситуация в стране накануне Октябрьской революции. Крах экономики, крах политики, крах правоохранительных органов и армии, практический крах государства.

Естественно, эти процессы не были остановлены и Октябрем. Кризис никуда не делся, он продолжал стремительно развиваться. Точку в нем поставила лишь Гражданская война, приведшая к окончательному разрушению всей старой экономической системы.

(обратно) (обратно)

Глава 4. Противоречия Октября

1. Русское бюро РСДРП(б) не поддерживает Ленина и выступает против «пораженчества» в войне

С началом Первой мировой войны революционные партии пережили очередной раскол. Сегодня мы неплохо знакомы с позициями «оборонцев», «интернационалистов» и «пораженцев». Мало известно лишь, что свои фракции по вопросу отношения к войне появились и в небольшой, строго организованной партии Ленина. Между тем, именно эти внутрипартийные дискуссии, часто отрицающие основы основ, остаются крайне важны для понимания политики большевиков — партии, каждый член которой являлся (как минимум стремился к этому) и идеологом, и организатором, и агитатором, и потенциальным лидером. В этом был неоспоримый плюс построенной Лениным партии — компактной, революционной, готовой по первой необходимости обрасти «мышцами» массового членства вокруг уже готовых «центров» — старых членов РСДРП(б). Но здесь же крылся и корень будущих проблем: ряд явных лидеров и множество потенциальных были готовы вести за собой сторонников, но, при возникновении внутрипартийных противоречий, это было чревато расколом не только партии, но, после Октября, уже и страны. Жесткая внутрипартийная дисциплина до поры до времени помогала справиться с этой проблемой, но лишь до поры до времени.

Вопреки распространенному мнению, партия большевиков была далеко неоднородна идеологически. Хорошо известен пример Троцкого, занимавшего позиции между большевиками и меньшевиками. Он склонялся к меньшивизму, но перед Октябрем примкнул к большевикам и стал одним из лидеров партии. Куда менее известен пример С. М. Кирова, с 1909 года на долгое время оказавшегося в русле кадетской партии, ставшего ведущим сотрудником северокавказской кадетской газеты «Терек», и также лишь накануне Октября вернувшегося в РСДРП(б)[113].

С началом Мировой войны партия большевиков — единственная в России — последовательно отстаивала так называемую позицию «пораженчества». Эта позиция была согласована социал-демократическими партиями Европы еще на конгрессе 2-го Интернационала в Штутгарте в 1907 году и подтверждена Базельским манифестом 1912 года.

Ленин, развивая идеи Базельского манифеста в приложении к России («Война и российская социал-демократия», 1914), показал, что охватившая Европу война ведется буржуазией Англии, Франции и Германии с целью передела колоний и расширения рынков сбыта своей продукции. Что Россия не имеет интересов в этой войне, она нанята за миллиардные кредиты Англией и Францией в качестве пушечного мяса для борьбы с главным их конкурентом — Германией. «Буржуазия каждой страны ложными фразами о патриотизме старается возвеличить значение «своей» национальной войны и уверить, что она старается победить противника не ради грабежа и захвата земель, а ради «освобождения всех других народов», — писал Ленин. В этих условиях, продолжал он, «для нас, русских с.-д., не может подлежать сомнению, что с точки зрения рабочего класса и трудящихся масс… наименьшим злом было бы поражение царской монархии».

Речь в работе Ленина шла не только и не столько о поражении исключительно русской монархии — речь шла о «низвержении монархии германской, австрийской и русской» (т. е. всех ключевых монархий Европы), а для буржуазных стран — поражении буржуазии. Таким образом Ленин утверждал: в интересах рабочего класса воюющих стран такое развитие войны, которое привело бы в каждом конкретном случае к смене формаций в этих странах. В последующем этот тезис противниками большевиков в пропагандистских целях был сведен до узкой трактовки «поражения собственного правительства в войне»[114].

Непосредственной внутрипартийной дискуссии по тезисам Ленина не было. Думские депутаты-большевики объездили ряд местных организаций с докладами об отношении к войне. В ноябре 1914 года было организовано совещание большевистской фракции Государственной думы с участием представителей местных организаций для обсуждения вопросов, поставленных в работе «Война и российская социал-демократия». На третий день это заседание в полном составе было арестовано[115].

На суде выявились явные противоречия в партийном руководстве. Уполномоченный ЦК, лидер фракции большевиков IV Думы Л. Б. Каменев заявил, что не согласен с тезисами Ленина «о поражении России в войне» и не поддерживает их[116]. Эти заявления трудно недооценить, учитывая, что Каменев являлся главой Русского бюро ЦК партии, то есть, фактически, отвечал за всю работу большевиков внутри страны.

Впоследствии выдвигалось множество версий о том, что Каменев таким образом пытался вывести арестованных депутатов и других партийных представителей из под обвинения в государственной измене. Однако судили их вовсе не за «пораженчество», а за участие «в сообществе, заведомо для них поставившем целью своей деятельности насильственное изменение в России установленного основными государственными законами образа правления»[117], то есть по «стандартной» для большевиков статье. Тезисы Ленина на процессе были затронуты лишь в качестве лишнего доказательства неблагонамеренности обвиняемых, они не являлись ключевыми и отрицание их никоим образом не способствовало смягчению наказания.

Позже с осуждением позиции Каменева и с требованием объяснений от него выступили многие известные большевики. Чего явно не могло произойти, будь заявления Каменева лишь тактическим ходом, призванным сбить с толку царский суд. Да и дальнейшая деятельность Каменева свидетельствовала о его стремлении вести собственную политику, подчас откровенно не считаясь с ленинской позицией.

Суд приговорил арестованных к ссылке в Сибирь, где к тому времени уже отбывали наказание другие партийные руководители, такие, как Сталин, Свердлов, Орджоникидзе. Русское бюро Центрального Комитета РСДРП(б) перестало существовать. Местные организации потеряли связь с центром и друг с другом, прервались контакты с находящимся за границей ЦК партии.

Русское бюро было восстановлено лишь в 1916 году участником революции 1905 года, большевиком А. Шляпниковым. В 1914 году он работал токарем на заводе в столице. Являясь членом Петербургского комитета РСДРП(б), он налаживал связь ПК с заграничным ЦК партии, в 1915 году был кооптирован в Центральный комитет. Как писал впоследствии о Шляпникове меньшевик Н. Н. Суханов (входивший после Октября в состав ВЦИК Советов) «опытный конспиратор, отличный техник-организатор и хороший практик профсоюзного движения, …совсем не был политик… ни самостоятельной мысли, ни способности, ни желания разобраться в конкретной сущности момента не было у этого ответственного руководителя…»[118].

Формируя бюро, Шляпников ввел в его состав двух молодых членов партии, практически неизвестных на тот момент — Залуцкого и Молотова.

Конечно, возможности вновь воссозданного Русского бюро были далеки от идеала. Но и сама партия переживала не лучшие времена. Она не имела печатного органа с тех пор, как в начале войны была запрещена «Правда», Ленин находился в эмиграции в Швейцарии, связь с которой была затруднена, большинство руководителей РСДРП(б) — в ссылке в Сибири.

Однако именно стараниями Шляпникова и новых членов бюро удалось достойно встретить Февральскую революцию и удерживать большевистские позиции до… возвращения из ссылки опытных партийных руководителей. Которые, активно взявшись за работу, потянули партию в сторону меньшевизма и «оборончества».

(обратно)

2. Февраль: большевики призывают к созданию временного правительства

Февральская революция окончательно вывела РСДРП(б) в легальное политическое поле. Это было серьезным испытанием для любой партии, а тем более для большевиков, фактически, лишенных руководства. Существовала реальная опасность заиграться, увлечься политическим процессом, позабыть про цели, ради которых создавалась партия. Очень велик был соблазн немедленно воспользоваться плодами революции, встать если не у руля, то рядом с рулем управления страной.

В очень сложном положении оказалось Русское бюро во главе со Шляпниковым. На большевиков, как и на другие партии, революция свалилась как снег на голову. Требовалась немедленная выработка партийной позиции, но ни одного признанного теоретика не было в Петрограде. Петросовет, де-факто получивший власть в свои руки, всеми силами стремился передать ее сопротивляющимся буржуа, так как того требовала теория. Руководствоваться оставалось партийными документами, в которых, однако, содержалось существенное противоречие.

Отношение большевиков к революции вырабатывалось в ходе событий 1905‑1907 годов и вполне отражало неоднозначность самих этих событий. Третий съезд РСДРП, прошедший в апреле 1905 года, совершенно явно исходил из представления о буржуазном характере происходившей революции. Он декларировал неизбежность создания буржуазного «временного революционного правительства», которое придет на смену монархии, и обозначал рамки сотрудничества партии с этим правительством. В «Резолюции о временном революционном правительстве», принятой съездом, говорилось, что, во-первых, интересам пролетариата отвечает «замена самодержавной формы правления демократической республикой», во-вторых, «что осуществление демократической республики в России возможно лишь в результате победоносного народного восстания, органом которого явится временное революционное правительство», и в третьих, что «демократический переворот в России, при данном общественно-экономическом ее строе, не ослабит, а усилит господство буржуазии»[119].

Таким образом, речь велась исключительно о буржуазной революции, в процессе которой буржуазия возглавит народные массы и станет во главе их, формируя в случае победы собственное революционное правительство.

Отношение большевиков к этому буржуазному временному правительству определялось в постановлении следующим образом: «в зависимости от соотношения сил и других факторов, не поддающихся точному предварительному определению допустимо участие во временном революционном правительстве уполномоченных нашей партии, в целях беспощадной борьбы со всеми контрреволюционными попытками и отстаивания самостоятельных интересов рабочего класса»[120].

Но для того, чтобы исключить параллели с меньшевизмом и экономизмом, в постановлении подчеркивалось, что «необходимым условием такого участия ставится строгий контроль партии над ее уполномоченными и неуклонное охранение независимости социал-демократии», которая даже и в новых условиях лишь защищает буржуазную революцию от контрреволюции, но в будущем стремится «к полному социалистическому перевороту и постольку непримиримо враждебна всем буржуазным партиям»[121].

Все это требовалось совместить с идеей Ленина о народной революции под руководством единственно революционного рабочего класса в союзе с крестьянством, с теорией о перерастании буржуазно-демократической революции в революцию социалистическую и «пораженчеством».

Нужно сказать, что Шляпников с честью вышел из положения. 27 февраля он выпустил в виде листовок, и 5 марта статьей во вновь восстановленной в этот день «Правде» «Манифест Российской социал-демократической рабочей партии ко всем гражданам России»:

«Ко всем гражданам России. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Граждане! Твердыни русского царизма пали. Благоденствие царской шайки, построенное на костях народа, рухнуло. Столица в руках восставшего народа. Части революционных войск стали на сторону восставших. Революционный пролетариат и революционная армия должны спасти страну от окончательной гибели и краха, который приготовило царское правительство.

Громадными усилиями, кровью и жизнями русский народ стряхнул с себя вековое рабство.

Задача рабочего класса и революционной армии — создать Временное революционное правительство, которое должно встать во главе нового нарождающегося республиканского строя.

Временное революционное правительство должно взять на себя создание временных законов, защищающих все права и вольности народа, конфискацию монастырских, помещичьих, кабинетских и удельных земель и передать их народу, введение 8-часового дня и созыв Учредительного собрания на основе всеобщего, без различия пола, национальности и вероисповедания, прямого, равного избирательного права с тайной подачей голосов.

Временное революционное правительство должно взять на себя задачу немедленного обеспечения продовольствием населения и армии, а для этого должны быть конфискованы все полные запасы, заготовленные прежним правительством и городским самоуправлением.

Гидра реакции может еще поднять свою голову. Задача народа и его революционного правительства — подавить всякие противонародные контрреволюционные замыслы.

Немедленная и неотложная задача Временного революционного правительства — войти в сношения с пролетариатом воюющих стран для революционной борьбы народов всех стран против своих угнетателей и поработителей, против царских правительств и капиталистических клик и для немедленного прекращения кровавой человеческой бойни, которая навязана порабощенным народам.

Рабочие фабрик и заводов, а также восставшие войска должны немедленно выбрать своих представителей во Временное революционное правительство, которое должно быть создано под охраной восставшего революционного народа и армии.

Граждане, солдаты, жены и матери! Все на борьбу! К открытой борьбе с царской властью и ее приспешниками!

По всей России поднимается красное знамя восстания! По всей России берите в свои руки дело свободы, свергайте царских холопов, зовите солдат на борьбу.

По всей России и городам и селам создавайте правительство революционного народа.

Граждане! Братскими, дружными усилиями восставших мы закрепили нарождающийся новый строй свободы на развалинах самодержавия!

Вперед! Возврата нет! Беспощадная борьба! Под красное знамя революции!

Да здравствует демократическая республика! Да здравствует революционный рабочий класс! Да здравствует революционный народ и восставшая армия!

Центральный Комитет РСДРП»[122].

Отметим, что на момент публикации манифеста еще не существовало сформированного из членов IV Думы Временного правительства, а речь в тексте воззвания Русского бюро идет скорее о Советах, нежели о реальном сложившемся в России Временном правительстве: «Рабочие фабрик и заводов, а также восставшие войска должны немедленно выбрать своих представителей во Временное революционное правительство…»

Возможно, чисто интуитивно, а может быть и в результате глубокого осмысления партийных документов и сложившегося положения, созданное Шляпниковым Русское бюро ЦК уже в первые дни революции обозначило партийный курс, который станет общепризнанным лишь несколько месяцев спустя — революционное правительство, состоящее из избранных на заводах, фабриках и в воинских частях депутатов, берущее власть в свои руки для проведения как программы буржуазных реформ (требования программы-минимум о 8-часовом рабочем дне, избирательном праве и т. д.) и их защиты от контрреволюции, так и интернациональной политики по прекращению войны. А так как правительство по факту складывалось бы рабоче-крестьянским, в перспективе создавались все условия для перерастания буржуазной революции в социалистическую.

И все же ленинская концепция, исходящая из реального положения вещей и «подгоняющая» под него теорию, была сложна для понимания. То, что буржуазную революцию делает пролетариат в союзе с крестьянством и он же должен установить буржуазную республику и провести — первоначально — буржуазные преобразования, не укладывалось в головах даже и многих большевиков. Особенно в свете того, что в России из Временного комитета Госдумы формировалось внешне вполне аутентичное буржуазное правительство. Крайне велик был соблазн поверить, что страна идет по классическому западному пути, буржуазная революция произошла, сложившийся порядок надолго, и нужно идти на сотрудничество с буржуазией с целью отстаивать экономические права рабочих и крестьян.

По такому пути пошли «соглашатели» — меньшевики и эсеры. Шляпников в своих мемуарах вспоминал: «До обсуждения вопроса о власти среди членов Исполнительного Комитета (Петроградского Совета — Д.Л.) в предварительных беседах уже наметились три основные линии: первая — социалисты не могут взять власть в эпоху буржуазной революции, вторая — поддерживаемая оборонцами — социалисты должны войти в соглашение с буржуазией и принять участие в правительстве, и, наконец, третья — позиция тогдашних с.-д. большевиков, предлагавших взять дело управления страной в руки революционной демократии путем выделения Временного революционного правительства из состава большинства Совета.

Выступал с видом государственного человека, свободного от партийной «узости», Н. Суханов, предупреждая Исполнительный Комитет и особенно кивая в нашу сторону, что наша агитация может отпугнуть буржуазию, и она не согласится взять власть (выд. — Д.Л.). Из этого он делал вывод: не обострять отношений с Комитетом Государственной Думы, не вести «левой» (то есть нашей) антидумской и антивоенной агитации, иначе дело революции погибнет»[123].

Шляпников уверенно проводил ленинский курс — в первых семи номерах воссозданной «Правды» осуждалось существовавшее Временное правительство как «правительство капиталистов и помещиков», и высказывалась мысль о том, что именно Советы должны создать демократическую республику. По вопросу о войне 10 марта 1917 года была опубликована резолюция Русского бюро, призывавшая к превращению империалистической войны в гражданскую в целях освобождения народов от угнетения правящих классов.

Однако уже наметились и противоречия. Петербургский комитет партии (ПК), перешедший после Февральской революции на легальное положение и даже увеличивший число своих членов, склонялся к «западнической» трактовке революционных событий, к поддержке Временного правительства. В случае с ПК сложились вместе все причины — и желание немедленно поучаствовать в политике, и ортодоксальный марксистский подход, и влияние на мнение молодых большевиков авторитетных политических лидеров из числа меньшевиков и эсеров.

2 марта на заседании Совета рабочих и солдатских депутатов решался вопрос о власти — обсуждалось соглашение с Комитетом думы о составе Временного правительства. «После прений, — пишет Шляпников, — были поставлены на голосование все предложения Исполнительного Комитета и, как идущее против этих предложений по существу вопроса о власти, наше предложение о создании власти Советом».

«Из всех присутствовавших в обеих комнатах, вероятно человек до 400, за наше предложение голосовали всего 19 человек, — продолжает он. — Многие из членов нашей партии, члены Совета, поддались тому враждебному настроению, которое было создано речами противников против нас, и не только не голосовали за наше предложение… но даже голосовали против нас… В нашей фракции в те дни было уже человек сорок. Если допустить, что некоторые не могли попасть на это собрание, то и тогда число политически «убоявшихся» было значительно»[124].

«Мы боялись лишь одного, — говорит лидер Русского бюро, — дезорганизации наших собственных рядов вследствие чрезвычайно тяжелой атмосферы, которая создавалась против нас»[125].

Вскоре сбылись самые худшие опасения. Когда 5 марта 1917 года Молотов в качестве делегата Русского бюро вынес на рассмотрение Петербургского комитета резолюцию о власти, осуждающую Временное правительство как неспособное «осуществить основные революционные требования народа» и стремящееся «свести настоящую демократическую революцию к замене одной правящей клики другой кликой», большинством голосов резолюция была провалена.

Шляпников вспоминал: «Собрание Петербургского Комитета было многочисленное, с представителями от районов и членами агитационной коллегии… Прения приняли весьма оживленный характер. Работники Петербургского Комитета… заметно качнулись вправо. Очевидно, та победа социал-демократов меньшевиков и социалистов-революционеров на последнем пленуме по вопросу о власти и послужила этим психологическим толчком для Петербургского Комитета, двинувшим его направо. В результате обсуждения Петербургский Комитет разделился на две части. Меньшинство стояло на позиции Бюро Центрального Комитета… и большинство, предложившее другую резолюцию»[126].

В итоге ПК принял программу, предусматривавшую поддержку Временного правительства, «поскольку его действия соответствуют интересам пролетариата и широких демократических масс народа».

В партии большевиков возникло «двоевластие». Понятно, что возвращения из ссылки партийных руководителей ждали как избавления. 13 марта 1917 года в Петроград прибыли Каменев, Сталин и Муранов. Но ожидаемого наведения порядка не произошло.

«Приезд подкреплений радовал нас, но после короткого свидания с приехавшими эта радость сменилась некоторым разочарованием. Все прибывшие товарищи были настроены критически и отрицательно к нашей работе, к позиции, занятой Бюро ЦК и даже Петерб. Комитетом. Это обстоятельство нас крайне взволновало. Мы были твердо убеждены, что проводим непоколебимо общепризнанную партией политику, применяя ее к революционным условиям момента. До приезда этих товарищей из Сибири мы не верили в рассказы меньшевиков о том, что тт. Муранов, Каменев и Сталин стоят на иной позиции, чем наша «Правда» и московский «Социал-демократ». После беседы с прибывшими членами у Бюро ЦК появились сомнения относительно их политической линии»[127].

(обратно)

3. Меньшевистский дрейф Каменева, Сталина, Муранова

Известные большевики немедленно взялись за работу. Сталин — член ЦК партии с 1912 года, сменил Шляпникова на должности руководителя Русского бюро. Каменев еще по решению конференции 1912 года являлся редактором центрального печатного органа партии. Однако, памятуя его позиции на суде, к руководству «Правдой» его не допустили, запретив также печататься в партийной прессе — до выяснения всех мотивов поступка 1915 года[128]. Муранов, депутат IV Думы, взял на себя руководство газетой, Сталин вошел в редколлегию. Также в редколлегию, несмотря на подозрения, был включен и Каменев.

Однако вместо четкой партийной линии, которую так ждали от вновь прибывших молодые большевики, они совершили идеологический переворот, произвели смену редакционной политики газеты, что привело к еще большему брожению умов.

14 марта увидел свет восьмой номер «Правды», первый, выпущенный новой редколлегией. Открывала его передовица Муранова. В ней депутат с укором писал о действиях других политических сил, устроивших буржуазную травлю газеты. Муранов подчеркивал, что теперь «Правда» будет издаваться под контролем членов Государственной думы — правдистов, пошедших «в ссылку за то, что в самом начале войны, когда никто не решался поднять голос против царизма, провозгласили революционную борьбу за свержение старого строя и за демократическую республику»[129].

В этой публикации нетрудно было увидеть руку дружбы, протянутую депутатом-большевиком своим коллегам — депутатам IV Думы, заседающим во Временном правительстве. Муранов, опоздавший к разделу власти в первые дни Февраля, спешил занять «полагающееся» ему место.

Продолжала номер статья «Временное правительство и революционная социал-демократия». В ней подвергалась полному пересмотру занятая Русским бюро прежнего состава позиция по отношению к Временному правительству. В статье выдвигался тезис о необходимости контроля со стороны пролетариата за действиями новой власти. «Такая позиция была принята меньшевиками и эсерами, мы же считали ее самообманом и выдвигали власть самой революционной демократии», — возмущался Шляпников[130].

В тот же день в Исполнительном комитете Петроградского Совета должно было состояться чтение «Воззвания к народам всего мира» в связи с революцией в России. У большевиков — членов Исполкома, был готов текст воззвания, составленного исходя из позиции Бюро Шляпникова. Однако Сталиным, Каменевым и Мурановым был представлен собственный проект воззвания, в котором, в частности, содержались такие строки: «Пусть не рассчитывают Гогенцоллерны и Габсбурги поживиться за счет русской революции. Наша революционная армия даст им такой отпор, о каком не могло быть и речи при господстве предательской шайки Николая Последнего»[131].

Таким образом, вернувшиеся из ссылки большевики решительно рвали также и с «пораженчеством». Именно так восприняли их позицию петербургские товарищи по партии, отказавшись выносить скандальный проект на рассмотрение Исполкома Совета. Тогда на заседании Исполкома появился сам Муранов, прочтя речь, в которой, как пишет Шляпников, «он высказал немало оборонческих двусмысленностей и предложил всем присутствовавшим голосовать за обращение. Его выступление носило явно дезорганизаторский характер»[132].

Следующий (9) номер «Правды» содержал на первой полосе не только подготовленное редколлегией «оборонческое» воззвание. Номер открывала статья Каменева «Без тайной дипломатии», опубликованная в разрез со всеми ранее принятыми решениями. «Война идет, — писал Каменев. — Великая русская революция не прервала ее. И никто не питает надежд, что она кончится завтра или послезавтра. Солдаты, крестьяне и рабочие России, пошедшие на войну по зову низвергнутого царя и лившие кровь под его знаменами, освободили себя, и царские знамена заменены красными знаменами революции»[133]. Завершал свою статью Каменев словами о том, что свободный народ «будет стойко стоять на своем посту, на пулю отвечая пулей и на снаряд — снарядом».

Вернувшаяся из ссылки тройка старых большевиков не только не разрешила противоречий, но и вовсе поставила всю партийную политику с ног на голову. Вопрос о действиях Сталина, Каменева и Муранова был вынесен на совместное заседание Бюро ЦК и Петроградского комитета. Обсуждение, как корректно отмечает Шляпников, «было весьма бурным». Можно только догадываться, какого накала достигли страсти в ходе этих дебатов, где «молодые» большевики пытались «учить жизни» «старую гвардию», явно исходящую в своих действиях из меньшевистского подхода к революции.

В итоге, после «длительных и горячих прений была принята резолюция, осуждавшая политическую позицию приехавших товарищей». Сталин и Муранов заявили, что не поддерживают «оборонческую» позицию Каменева. Сам Каменев, вспомнив о партийной дисциплине, заявил, что подчиняется общему решению, и займет в этом вопросе «умеренную позицию»[134]. Также на заседании «молодым» большевикам удалось добиться восстановления прежней редакции «Правды» в составе Молотова, Еремеева и Калинина, но при участии тройки Сталин, Каменев, Муранов.

Этим дело и ограничилось — сумев отвоевать позиции в отношении к войне, «молодые» большевики так и не приблизились к разрешению вопроса о власти. В «Правде» была создана «объединенная» редакция, однако на практике это означало, что в партии возникли правая и левая фракции, представленные, соответственно, «старой гвардией» и «молодежью». Теперь они делили газетные площади, каждая публикуя материалы в соответствии со своим представлением о происходящем.

Центральный партийный орган РСДРП(б) заболел «идеологической шизофренией», Петербургский комитет с надеждой смотрел на Временное правительство, бывшее руководство Русского бюро придерживалось позиции, которую считало истинно большевистской. Теперь как избавления все ждали уже приезда Ленина, надеясь, что глава партии рассудит, наконец, вошедших в идейный клинч большевиков.

(обратно)

4. Ленин наводит в партии порядок и слышит обвинения в анархизме

В апреле 1917 года Ленин вернулся из эмиграции в Россию. Путь с сибирской каторги для многих большевиков оказался короче, чем для Ленина из Швейцарии — на его пути лежала Германия, ехать через которую пришлось при помощи европейских социал-демократов в пресловутом опломбированном вагоне. Об этой поездке сказано уже слишком много лишних слов. Тема, достойная отдельной работы, много лет низводилась до уровня дешевой пропаганды. При этом забывалось, что аналогичным путем вслед за Лениным прибыли в Россию многие революционеры, в том числе лидер меньшевиков Мартов.

Проблема заключалась не в Ленине, и не в Мартове, а в «революционном» Временном правительстве, которое, как будто желая на практике подтвердить свою контрреволюционность, требовало не пускать в страну революционеров-эмигрантов. Очевидец и непосредственный участник событий Н. Н. Суханов, член Исполкома Петроградского Совета, твердо стоявший на меньшевистских позициях, пишет в своих мемуарах: «Иных же путей проезда в революционную, свободную Россию, действительно, у Ленина не было, и это надо знать точно»[135].

«4 апреля, — продолжает он, — в дополнение ко всем предыдущим сведениям и жалобам в Исполнительный Комитет поступила телеграмма члена II Государственной думы эмигранта Зурабова, гласящая: «Министр Милюков в двух циркулярных телеграммах предписал, чтобы русские консулы не выдавали пропусков эмигрантам, внесенным в особые международно-контрольные списки; всякие попытки проехать через Англию и Францию остаются безрезультатными».

Упомянутые списки составляло еще царское правительство. Временное правительство поспешило их подтвердить. «Невъездными» оказались, таким образом, очень многие политики: «Мартов извещал Исполнительный Комитет, что он исчерпал все средства и если не будут приняты самые радикальные меры, то он с группой единомышленников «вынужден будет искать особых путей переправы…»[136]

В начале мая, пишет Суханов, «группа меньшевиков была вынуждена, вслед за Лениным, ехать в запломбированном вагоне». «Ни малейшей возможности выбраться в Россию иными путями, не пользуясь услугами германских властей, не было у тех товарищей…»

Поезд Ленина прибыл в Петроград вечером 3 апреля 1917 года. Состоялась знаменитая торжественная встреча на Финляндском вокзале. Вот как описывает ее Суханов, входивший в делегацию Исполнительного комитета: «Толпа перед Финляндским вокзалом запружала всю площадь, мешала движению, едва пропускала трамваи. Над бесчисленными красными знаменами господствовал великолепный, расшитый золотом стяг: «Центральный Комитет РСДРП (большевиков)». Под красными же знаменами с оркестрами музыки у бокового входа в бывшие царские комнаты были выстроены воинские части… На парадном крыльце разместились различные не проникшие в вокзал делегации, тщетно стараясь не растеряться и удержать свои места… Внутри вокзала была давка — опять делегации, опять знамена и на каждом шагу заставы, требовавшие особых оснований для дальнейшего следования… Я прошелся по платформе. Там было еще более торжественно, чем на площади. По всей длине шпалерами стояли люди — в большинстве воинские части, готовые взять «к-раул»; через платформу на каждом шагу висели стяги, были устроены арки, разубранные красным с золотом; глаза разбегались среди всевозможных приветственных надписей и лозунгов революции, а в конце платформы, куда должен был пристать вагон, расположился оркестр и с цветами стояли кучкой представители центральных организаций большевистской партии».

Часть большевистского руководства встречала Ленина еще в Финляндии, видимо, спеша ввести главу партии в курс возникших в Петрограде разногласий. Ленин, однако, оказался неплохо осведомлен о происходящем. Едва увидев Каменева он обратился к нему: «Что у вас пишется в «Правде»? Мы видели несколько номеров и здорово вас ругали…»[137]

На вокзале Ленина сопровождал Шляпников. Они прошли в императорский зал ожидания, где лидера большевиков приветствовали руководители Петроградского Совета. Меньшевик Чхеидзе произнес приветственную речь: «Товарищ Ленин, от имени Петербургского Совета рабочих и солдатских депутатов и всей революции мы приветствуем вас в России… Но мы полагаем, что главной задачей революционной демократии является сейчас защита нашей революции от всяких на нее посягательств как изнутри, так и извне. Мы полагаем, что для этой цели необходимо не разъединение, а сплочение рядов всей демократии. Мы надеемся, что вы вместе с нами будете преследовать эти цели…»[138]

Надежды «соглашателей» легко понять, исходя из «правого» крена и «оборончества» петербургских большевиков. Делегаты приветствовали союзника, явно рассчитывая, что прежние разногласия сняты фактом свершившейся буржуазной революции. Тон «Правды» последних дней давал для таких выводов все основания.

Ленин явно выраженного приглашения войти в «соглашательскую» среду не принял. Практически отвернувшись от делегации Совета, он обратился с ответным словом не к ней, а, через окно, к собравшейся на площади толпе:

«Дорогие товарищи, солдаты, матросы и рабочие! Я счастлив приветствовать в вашем лице победившую русскую революцию, приветствовать вас как передовой отряд всемирной пролетарской армии… Грабительская империалистская война есть начало войны гражданской во всей Европе… Недалек час, когда… народы обратят оружие против своих эксплуататоров-капиталистов… Заря всемирной социалистической революции уже занялась… В Германии все кипит… Не нынче — завтра, каждый день может разразиться крах всего европейского империализма. Русская революция, совершенная вами, положила ему начало и открыла новую эпоху. Да здравствует всемирная социалистическая революция!»[139]

Речь Ленина произвела на представителей Совета шокирующее впечатление. В ней не было ни слова о насущных, как они их видели, проблемах, не затрагивался вопрос о войне, о власти, отсутствовали намеки на возможное объединение и т. д. Ленин говорил о социалистической революции, предпосылки к которой, по его мнению, вызревали в Европе, в то время, как большинство Совета мыслило категориями буржуазной революции и своего места в ней. Лидер большевиков, таким образом, оставался революционен даже и к установившемуся после Февраля порядку.

«Это не был отклик на весь «контекст» русской революции, как он воспринимался всеми — без различия — ее свидетелями и участниками. Весь «контекст» нашей революции… говорил Ленину про Фому, а он прямо из окна своего запломбированного вагона, никого не спросясь, никого не слушая, ляпнул про Ерему…», — пишет Суханов.

Ленин развил свои идеи в многочисленных выступлениях этого дня — на площади Финляндского вокзала, на пути к особняку Кшесинской, где располагался штаб большевиков. Он обращался к собравшимся вначале с крыши автомобиля, а затем с крыши броневика, куда поднялся по требованию солдат. Огромная процессия, возглавляемая броневиком с лидером большевиков на крыше, двигалась по темному Петрограду в свете мощных армейских прожекторов, постоянно останавливаясь по просьбам вновь примкнувших горожан, которые требовали от Ленина очередную речь.

«С высоты броневика Ленин «служил литию» чуть ли не на каждом перекрестке, обращаясь с новыми речами все к новым и новым толпам, — вспоминал эту сюрреалистическую картину Суханов. — Процессия двигалась медленно. Триумф вышел блестящим и даже довольно символическим».

В особняке Кшесинской Ленин, лишь наскоро перекусив, выступил с речью перед более, чем 200 партийными представителями, требовавшими от него политической беседы. Случайно оказавшийся среди большевиков Суханов оставил ценные воспоминания об этом выступлении, об обстановке, в которой оно происходило, о методах партийной работы большевиков:

«Внизу, в довольно большом зале, было много народу… Не хватало стульев, и половина собрания неуютно стояла или сидела на столах. Выбрали кого-то председателем, и начались приветствия — доклады с мест. Это было в общем довольно однообразно и тягуче. Но по временам проскальзывали очень любопытные для меня характерные штрихи большевистского «быта», специфических приемов большевистской партийной работы. И обнаруживалось с полной наглядностью, что вся большевистская работа держалась железными рамками заграничного духовного центра, без которого партийные работники чувствовали бы себя вполне беспомощными, которым они вместе с тем гордились, которому лучшие из них чувствовали себя преданными слугами, как рыцари — Святому Граалю».

«И поднялся с ответом сам прославляемый великий магистр ордена. Мне не забыть этой громоподобной речи, потрясшей и изумившей не одного меня, случайно забредшего еретика, но и всех правоверных. Я утверждаю, что никто не ожидал ничего подобного. Казалось, из своих логовищ поднялись все стихии, и дух всесокрушения, не ведая ни преград, ни сомнений, ни людских трудностей, ни людских расчетов, носится по зале Кшесинской над головами зачарованных учеников… Ленин вообще очень хороший оратор — …оратор огромного напора, силы, разлагающий тут же, на глазах слушателя, сложные системы на простейшие, общедоступные элементы и долбящий ими, долбящий, долбящий по головам слушателей до бесчувствия».

Это было первое чтение Лениным знаменитых «Апрельских тезисов» — документа, сыгравшего принципиальную роль в Русской революции. «Я утверждаю, что он потряс… неслыханным содержанием своей… речи не только меня, но и всю свою собственную большевистскую аудиторию», — отмечал Суханов.

На следующий день Ленин представил партии свои тезисы в письменном виде. 7 апреля они были опубликованы в «Правде» и других большевистских изданиях. Все это время продолжалась тихая, подспудная, а иногда и яркая, открытая борьба с ленинскими идеями. В партии они были встречены крайне неоднозначно: «Тезисы Ленина были опубликованы от его собственного, и только от его имени, — вспоминал Троцкий. — Центральные учреждения партии встретили их с враждебностью, которая смягчалась только недоумением. Никто — ни организация, ни группа, ни лицо — не присоединил к ним своей подписи. Даже Зиновьев, который вместе с Лениным прибыл из-за границы, где мысль его в течение десяти лет формировалась под непосредственным и повседневным влиянием Ленина, молча отошел в сторону»[140].

Куда более резко были встречены «Апрельские тезисы» на совместном заседании большевиков и меньшевиков — делегатов Всероссийского совещания Советов рабочих и солдатских депутатов. Заседание было задумано чуть ли не как объединительный съезд, выступление Ленина нарушило все, казалось бы, готовые вот-вот осуществиться планы.

Собравшиеся в зале Таврического дворца пребывали в шоке. Член Исполкома Совета меньшевик Богданов в гневе позабыл всяческие приличия. Суханов вспоминает: «Ведь это бред, — прерывал он Ленина, — это бред сумасшедшего!.. Стыдно аплодировать этой галиматье, — кричал он, обращаясь к аудитории, бледный от гнева и презрения, — вы позорите себя! Марксисты!!».

Оппонировать Ленину вызвался член Исполкома, меньшевик Церетели, подчеркнувший отсутствие объективных предпосылок для социалистического переворота в России и обвинивший лидера большевиков в новой попытке раскола РСДРП. Церетели поддержало значительное большинство собрания, не исключая многих большевиков[141].

В дальнейших выступлениях было многое сказано о том, что тезисы Ленина — неприкрытый анархизм: «Ленин ныне выставил свою кандидатуру на один трон в Европе, пустующий вот уже 30 лет: это трон Бакунина! В новых словах Ленина слышится старина: в них слышатся истины изжитого примитивного анархизма»[142].

«Речь Ленина, — сказал в своем выступлении большевик Стеклов, — состоит из одних абстрактных построений, доказывающих, что русская революция прошла мимо него. После того как Ленин познакомится с положением дел в России, он сам откажется от всех своих построений».

«Настоящие, фракционные большевики, — пишет Суханов, — также не стеснялись, по крайней мере в частных кулуарных разговорах, толковать об «абстрактности» Ленина. А один выразился даже в том смысле, что речь Ленина не породила и не углубила, а, наоборот, уничтожила разногласия в среде социал-демократии, ибо по отношению к ленинской позиции между большевиками и меньшевиками не может быть разногласий»[143].

Ленин действительно выдвигал неслыханную по тем временам концепцию. Приход к власти буржуазии, по его словам, стал возможен в силу «недостаточной сознательности и организованности пролетариата». Но этот недостаток может быть исправлен: «Своеобразие текущего момента в России состоит в переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии… ко второму ее этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства»[144].

Действительно, народные выступления в Феврале, значительную роль в которых играл петроградский пролетариат и войска гарнизона, при посредничестве Петроградского Совета буквально вручили власть буржуазному правительству. Но так и должно было происходить, исходя из концепции буржуазной революции. Ленин же замахивался на святое — утверждал, что пролетариат сам мог взять власть и не сделал этого лишь по причине своей неорганизованности и несознательности.

Это было неслыханно. Ленин, как представлялось, отрицал буржуазный этап революции! В действительности речь шла о перетекании буржуазной революции в социалистическую, но выработанная Лениным в 1905 году теория и анализ особенностей именно русской революции, как мы видели, так и не был понят даже и значительной частью большевиков даже и в 1917 году. Что же говорить о меньшевиках — педантичных последователях ортодоксального марксизма. Их стремление к сотрудничеству с Временным правительством казалось совершенно логичным. Ленин же писал: «Никакой поддержки Временному правительству» так как немыслимо, «чтобы это правительство, правительство капиталистов, перестало быть империалистским».

По Ленину требовалось «Разъяснение массам, что С. Р. Д. (Совет рабочих депутатов — Д.Л.) есть единственно возможная форма революционного правительства». «Не парламентарная республика, — писал он, — возвращение к ней от С. Р. Д. было бы шагом назад, — а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху». И даже в аграрной программе Ленин требовал «перенесения центра тяжести на Сов[ет] Батр[ацких] Депутатов».

Меньшевики, да и многие из большевиков видели в этом прямой путь к анархии. Много размышляет над этим вопросом Суханов, недоумевая, как может быть организована власть через прямое народовластие Советов — стихийных органов, не имеющих четкой структуры, иерархии, связи между собой. Весной 1917 года, глядя на только возникающие, неразвитые Советы, партийные деятели просто не видели в них того зародыша будущей власти, который сразу заметил и по достоинству оценил Ленин. Они видели рыхлую систему Советов и мыслили тактически, исходя из реалий сегодняшнего дня. Ленин же смотрел в перспективу, выдвигая для своей партии стратегический план на будущее, в котором развитым и сильным Советам будущего было уделено центральное место.

Ленин признавал, что партия пока находится в «слабом меньшинстве» в Советах среди «всех мелкобуржуазных оппортунистических, поддавшихся влиянию буржуазии и проводящих ее влияние на пролетариат, элементов». В этой связи он ставил две задачи — борьбы за власть Советов и борьбы за завоевание большинства в Советах, путем терпеливой, систематической, настойчивой агитационной работы в массах.

«Пока мы в меньшинстве, мы ведем работу критики и выяснения ошибок, проповедуя в то же время необходимость перехода всей государственной власти к Советам рабочих депутатов, чтобы массы опытом избавились от своих ошибок»[145].

Но переход власти к Советам, по Ленину, не являлся социалистической революцией. Меньшевики напрасно обвиняли лидера большевиков в отходе от марксистской теории. «Не «введение» социализма, как наша непосредственная задача, — писал Ленин в «Апрельских тезисах», — а переход тотчас лишь к контролю со стороны С. Р. Д. за общественным производством и распределением продуктов»[146].

Советы — органы революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства, должны были завершить дело буржуазной революции, взять власть в свои руки и создать возможность перехода к социалистической революции. Которая должна была начаться в Европе и лишь после того прийти в Россию.

(обратно)

5. Есть ли будущее у Республики Советов, или это «бред сумасшедшего»?

Правота Ленина была доказана временем. К осени 1917 года Советы существовали по всей России. Возможности самоорганизации, в которую не верили «соглашатели», превзошли все ожидания. Советы делили сферы ответственности, выстраивали собственную иерархию, устоялась система выборов и отзыва депутатов. Накануне Октября в стране действовало 1429 Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, 33 Совета солдатских депутатов, 455 Советов крестьянских депутатов[147].

Существовали губернские, уездные, волостные Советы крестьянских депутатов, на фронте функции Советов выполняли полковые, дивизионные, корпусные, армейские, фронтовые и другие Солдатские комитеты. Летом 1917 года в Средней Азии, кроме рабочих и крестьянских, стали появляться так называемые Советы мусульманских депутатов, организованные, однако, не по религиозному признаку, как можно было бы предположить из названия — они объединяли рабочих, крестьян, ремесленников коренных национальностей.

В июне 1917 года состоялся Первый Всероссийский съезд Советов. На фоне стремительно теряющего авторитет и рычаги управления Временного правительства Советы становились серьезной политической и административной силой.

Объявленный Лениным курс на завоевание большинства в Советах принес свои плоды — на Втором Всероссийском съезде из 649 делегатов 390 были от партии большевиков[148]. Второй по масштабам силой оставались эсеры — 160 делегатов, они сохраняли серьезное влияние в сельской местности. Сильно утратили свое влияние некогда могущественные в Советах меньшевики — всего 72 делегата.

Авторитет большевиков серьезно возрос в то время, как остальные партии теряли свои позиции. Теперь уже в тезисы и прозорливость Ленина были готовы поверить все — вплоть до лидеров конкурирующих партий. Их настроение, по сравнению с апрельским, серьезно изменилось. Теперь уже никто не был готов бросить Ленину обвинения в бредовости его концепций.

Становилось понятным, что именно большевики являются в стране центральной политической силой. В сентябре в ходе «Демократического совещания» «Церетели негодовал на большевиков, которые сами власти не берут, а толкают к власти советы»[149].

Троцкий вспоминает, как «мысль Церетели подхватили другие. Да, большевики должны взять власть! — говорилось вполголоса за столом президиума. Авксентьев обратился к сидевшему поблизости Шляпникову: «Возьмите власть, за вами идут массы». Отвечая соседу в тон, Шляпников предложил положить сперва власть на стол президиума. Полуиронические вызовы по адресу большевиков, проходившие и через речи с трибуны и через кулуарные беседы, были отчасти издевательством, отчасти разведкой. Что думают делать дальше эти люди, ставшие во главе Петроградского, Московского и многих провинциальных советов?»[150]

На эту «разведку боем» большевики ответили своей декларацией, в которой заявили: «Борясь за власть во имя осуществления своей программы, наша партия никогда не стремилась и не стремится овладеть властью против организованной воли большинства трудящихся масс страны»[151]. «Это означало, — поясняет Троцкий, — мы возьмем власть, как партия советского большинства…» «Только те решения и предложения настоящего совещания, — говорила декларация, — могут найти себе путь к осуществлению, которые встретят признание со стороны Всероссийского съезда советов»[152].

В российском двоевластии окончательно оформились два четких центра в лице Временного правительства и Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Это понимали все политические силы. На первый план политической борьбы «снизу», от народовластия, от прямых выборов в Советы, была выдвинута единственная партия — партия большевиков.

Курс «соглашателей», который казался таким разумным еще несколько месяцев назад, на проверку оказался путем в никуда. Буржуазия вполне могла обойтись без социалистических партий. Но сами социалистические партии, в силу взятого ими курса, никак не могли обойтись без буржуазии. Попав в подобную зависимость, они вынуждены были делать уступку за уступкой, отказываться от собственных позиций, что не шло на пользу еще ни одной политической организации.

«Захватить власть мы могли бы еще 27 февраля, — размышлял меньшевик М. Скобелев, — но… мы всю силу своего влияния употребили на то, чтобы помочь буржуазным элементам оправиться от смущения… и прийти к власти»[153].

Впрочем, неверным было бы считать, что эта публика посыпала головы пеплом, признавая свое поражение. Обстоятельства заставляли пересмотреть концепции в мелочах, но не в главном. В сентябре месяце Церетели так разъяснял сложившееся положение: чисто буржуазная власть еще невозможна, это вызвало бы гражданскую войну. Корнилова надо было разбить, чтобы своей авантюрой он не мешал буржуазии прийти к власти через несколько этапов. «Теперь, когда революционная демократия вышла победительницей, момент особенно благоприятен для коалиции»[154].

Все это больше походило на самовнушение — вместо прежних упований на буржуазную власть, самоуверения, что она «еще невозможна», что ей нужно помочь прийти к власти «в несколько этапов». Помощники-меньшевики, естественно, выступят уже как полноправная и необходимая часть правительства, выполняющая важную государственную задачу. Условия для коалиции — лучше некуда. Вот только существовали бы они в реальности…

Впрочем, для многих опыт более, чем полугода революции прошел даром. На «Демократическом совещании» в сентябре 1917 года по-прежнему звучало: «Хотим ли мы или не хотим, буржуазия является тем классом, которому будет принадлежать власть»[155]. Убежденность (или фатализм?) такого уровня вряд ли можно было чем-то перебить. Не помогали ни непрерывные кризисы Временного правительства, ни развал в стране, ни очевидная неспособность буржуазии управлять государством. Ее толкали со всех сторон, но ей упорно не удавалось начать полноценно властвовать. Логичным завершением был корниловский мятеж, когда буржуазия искренне попыталась спихнуть власть в руки военной диктатуры.

Так марксистская теория поэтапной смены общественных формаций загоняла российскую политическую элиту в абсурдный тупик — революция должна быть буржуазной, а она народная, власть должна взять буржуазия, и ей созданы все условия, но она не революционна. Вопросы, поставленные революцией, не разрешаются, общество бурлит, государство рушится. Но уповать остается только на буржуазию — ведь по другому не бывает!

Между тем, решение лежало на поверхности, оно было давно предложено Лениным и обосновано все тем же марксизмом, правда, в творческом развитии лидера большевиков — передача власти Советам, органам, которые вне всяких теорий были самостоятельно выдвинуты революцией. Которые являлись порождением не интеллектуальных упражнений на тему образа правления в России, а плодом самоорганизации общества. Советы являлись специфическими российскими органами прямой народной демократии, и действительно являлись шагом вперед по сравнению с парламентской республикой. Народ самостоятельно сформировал органы власти — требовалось лишь узаконить их, а не втискивать общество в рамки теорий и моделей.

Дело было лишь за тем, чтобы совершить этот «противоестественный» переворот.

(обратно)

6. Вопрос о вооруженном восстании раскалывает большевиков. ЦК подвергает Ленина цензуре, Каменев и Зиновьев в прессе раскрывают планы выступления

Временное правительство, пришедшее к власти в феврале 1917 года, не соответствовало характеру русской революции. Даже будучи коалиционным — с участием социалистических партий, оно исходило из представления о необходимости проведения буржуазных преобразований.

Революция, между тем, выдвигала на повестку дня совершенно другие требования. Написанные в мае 1917 года наказы депутатам Всероссийского съезда крестьянских Советов (те самые, что легли в основу большевистского «Декрета о земле») требовали полного и немедленного уничтожения частной собственности на землю и передачи ее в трудовое пользование на равных началах. На заводах и фабриках повсеместно звучали требования о рабочем контроле, на многих предприятиях фабрично-заводские комитеты (Фабзавкомы) брали управление в свои руки, иногда по договоренности с владельцем, но чаще всего вопреки его воле.

Помноженные на все усугубляющийся системный кризис, эти процессы при неадекватном правительстве вели к полному распаду хозяйства. С марта по октябрь в России было остановлено до 800 предприятий. Осенью на Урале, в Донбассе и других промышленных центрах было закрыто до 50 % всех предприятий. Началась массовая безработица[156].

Но куда более сложным было положение в деревне. К решению аграрного вопроса — центрального в русской революции — Временное правительство за все время своей работы так и не подступилось. Складывалась парадоксальная ситуация — революция произошла, но для подавляющего большинства населения ничего не изменилось.

От ожидания скорой реформы, деревня за несколько месяцев перешла через недоумение к самочинному разрешению назревших проблем. Этому немало способствовал крах старой царской административной и полицейской системы. По всей Европейской России полыхали усадьбы помещиков, шли самозахваты земель. К осени 1917 года политика Временного правительства привела, фактически, к крестьянскому восстанию.

Только с 1 сентября по 20 октября в стране было зарегистрировано свыше 5 тысяч крестьянских выступлений. В Тамбовской губернии 3 сентября власть перешла в руки крестьянского Совета. 11 сентября он опубликовал «Распоряжение № 3» которым все помещичьи хозяйства передавались в распоряжение местных Советов. Вместе с землей на учет бралось (фактически, конфисковывалось) все хозяйственное имущество[157].

«В крестьянской стране, при революционном, республиканском правительстве, которое пользуется поддержкой партий эсеров и меньшевиков, имевших вчера еще господство среди мелкобуржуазной демократии, растет крестьянское восстание. Это невероятно, но это факт, — писал Ленин в конце сентября в статье «Кризис назрел». — И нас, большевиков, не удивляет этот факт, мы всегда говорили, что правительство пресловутой «коалиции» с буржуазией есть правительство измены демократизму и революции…»[158].

«Ясно само собою, — продолжает Ленин, — что, если в крестьянской стране, после семи месяцев демократической республики, дело могло дойти до крестьянского восстания, то оно неопровержимо доказывает общенациональный крах революции, кризис ее, достигший невиданной силы… Перед лицом такого факта, как крестьянское восстание, все остальные политические симптомы, даже если бы они противоречили этому назреванию общенационального кризиса, не имели бы ровнехонько никакого значения.

Но все симптомы указывают, наоборот, именно на то, что общенациональный кризис назрел»[159].

Временное правительство в этом кризисе ожидаемо встало на путь подавления крестьянских выступлений. Отличающийся превосходным политическим чутьем Ленин понял, что с двоевластием в России пора кончать, и для осуществления этого шага созрели все условия — партия имеет большинство во многих Советах, а в стране созрела новая революционная ситуация.

С середины сентября, вынужденный скрываться в Финляндии от обвинений, выдвинутых Временным правительством, Ленин бомбардировал ЦК, Петербургский и Московский комитеты партии письмами, в которых доказывал необходимость вооруженного восстания. «Все будущее русской революции поставлено на карту, — писал он, — Вся честь партии большевиков стоит под вопросом»[160].

Однако партия, получившая столь многое за прошедшие месяцы, вышедшая на первые роли в российской политике, не устояла перед соблазном выдать промежуточную победу за окончательную и воспользоваться всеми плодами достигнутого положения.

Еще в ходе заседаний «Демократического совещания», открывшегося в середине сентября по инициативе «соглашателей», возникла заочная полемика между Лениным и членом президиума совещания от большевистской фракции Каменевым относительно оценки деятельности Временного правительства. В первый же день работы совещания большевики, руководимые Каменевым, объявили о недоверии политике Керенского — но не более. Ни слова не прозвучало о крахе самой концепции Временного правительства. По сути, Каменев говорил о недоверии конкретному кабинету в нем. Ленин выразил недовольство этим выступлением, назвав его недостаточно радикальным, предложив начать немедленную подготовку к вооруженному восстанию. Однако заседание ЦК РСДРП(б) под руководством Каменева объявило «совершенно недопустимыми какие-либо выступления»[161].

Следом на расширенном заседании президиума «Демократического совещания» с представителями групп, фракций и ЦК политических партий Каменев поддержал идею создания однородного демократического правительства (только из представителей социалистических партий). Речь, таким образом, вновь шла о союзе с меньшевиками и эсерами — вопросе, который, казалось бы, был окончательно разрешен «Апрельскими тезисами». Эту инициативу сорвали уже меньшевики. Далее Каменев выступил за участие большевиков в так называемом «Предпарламенте», сформированном совещанием. Не мытьем, так катанием большевиков подталкивали к сотрудничеству с Временным правительством.

Точка зрения Ленина о необходимости немедленной подготовки к вооруженному восстанию вновь натолкнулись на партийную оппозицию. Градус противостояния можно продемонстрировать таким однозначным фактом: посвященные необходимости восстания письма Ленина из Финляндии при публикации в партийной прессе были подвергнуты цензуре.

В этих условиях Ленин направил в Петроград послание, которое просил распространить среди членов ЦК. «Что же делать? — писал он. — Надо… признать правду, что у нас в ЦК и в верхах партии есть течение или мнение… против немедленного взятия власти, против немедленного восстания. Надо побороть это течение или мнение… Ибо пропускать такой момент и «ждать»… есть полный идиотизм или полная измена»[162].

Это, поясняет Ленин, «полная измена крестьянству». «Имея оба столичных Совета, дать подавить восстание крестьян значит потерять и заслуженно потерять всякое доверие крестьян…»

«Видя, что ЦК оставил далее без ответа мои настояния в этом духе с начала Демократического совещания, что Центральный Орган вычеркивает из моих статей указания на такие вопиющие ошибки большевиков, как позорное решение участвовать в предпарламенте, как предоставление места меньшевикам в президиуме Совета и т. д. и т. д. — видя это… Мне приходится подать прошение о выходе из ЦК, что я и делаю, и оставить за собой свободу агитации в низах партии и на съезде партии», — писал Ленин[163].

Похоже, угроза выхода из ЦК отрезвила многие горячие головы. 9 октября Ленин, изменив внешность, прибыл в Петроград. На следующий день он появился на заседании ЦК, обсуждавшем вопрос вооруженного восстания. По иронии судьбы оно проходило на квартире уже хорошо известного нам меньшевика Суханова, которую предложила его жена, член большевистской партии[164]. Личное присутствие Ленина и предыдущая полемика повлияли на мнения членов Центрального комитета — большинством голосов ЦК принял резолюцию о начале подготовки к вооруженному выступлению. «За» голосовали 10 человек — Ленин, Троцкий, Сталин, Свердлов, Урицкий, Дзержинский, Коллонтай, Бубнов, Сокольников, Ломов. Оппозицию им составили Каменев и Зиновьев, голосовавшие против. «…Данных за восстание, — утверждал Каменев, — теперь нет… Здесь борются две тактики: тактика заговора и тактика веры в русскую революцию»[165].

Уже на следующий день, 11 октября, возникшая в партии «правая» оппозиция Каменева и присоединившегося к нему Зиновьева распространила письмо к большевистским организациям с призывом отказаться от вооруженного восстания[166].

16 октября вопрос о вооруженном восстании был вынесен на обсуждение расширенного заседания Центрального Комитета, на котором присутствовали представители ПК партии, военной организации Петроградского Совета, профсоюзные деятели и делегаты от фабрично-заводских комитетов. Вопрос о свержении Временного правительства, таким образом, вышел за чисто партийные рамки, вовлек в свою орбиту советские и профессиональные организации.

Большинством голосов участники расширенного заседания поддержали позицию Ленина. Предложение Зиновьева вынести вопрос на обсуждение II Всероссийского съезда Советов поддержки не нашло. Решение о свержении Временного правительства было принято окончательно.

Тем не менее, 18 октября Каменев и Зиновьев, продолжая борьбу с ленинским курсом, изложили доводы против восстания в газете «Новая Жизнь»[167]. Кроме вопиющего нарушения партийной дисциплины и игнорирования мнения большинства, этой статьей «правые» через прессу разглашали планы большевиков по свержению Временного правительства.

Ситуацию это, однако, изменить уже не могло. Подготовкой к свержению Временного правительства по линии ЦК партии занималось специально созданное Политическое бюро. Петроградским Советом был создан Военно-революционный комитет (ВРК) во главе с Троцким. Так же от ЦК был избран Военно-революционный центр, который должен был стать частью Военно-революционного комитета Петроградского Совета.

Таким образом, с первых дней подготовки к свержению Временного правительства, партия большевиков действовала в тесном взаимодействии с Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов. В подготовку восстания были вовлечены профсоюзы и фабрично-заводские комитеты. Есть все основания полагать, что о планах ленинской партии чуть ли не с первых дней были осведомлены известные меньшевики. Наконец, после публикации в «Новой жизни» 18 октября подготовка к перевороту шла, фактически, открыто. Только полной дезорганизацией и бессилием Временного правительства можно объяснить тот факт, что никакого противодействия планам большевиков оказано не было.

Зато оппозиционная деятельность Каменева и Зиновьева, достигшая пика буквально накануне вооруженного восстания, вызвала очередной серьезный внутрипартийный кризис. Ленин требовал исключения «штрейкбрехеров» из партии. Троцкий пытался сгладить впечатление от заявлений оппозиционеров, говоря в Петроградском Совете, что никаких планов восстания не существует. Каменев, явно преследуя свои цели, поспешил подчеркнуть, что согласен с каждым словом Троцкого. Со статьей, отрицающей вооруженное восстание, выступил в большевистской печати Зиновьев. Сталин поместил рядом редакционный комментарий, в котором выразил надежду, что инцидент с оппозицией исчерпан. В силу чего с резкой критикой в его адрес выступил Троцкий, который увидел в заметке оправдание поступка «правых». Возмущенный Сталин заявил о своем выходе из состава редакции.

20 октября 1917 года состоялось заседание ЦК партии, на котором большинством голосов была принята отставка Каменева с поста члена Центрального комитета. Каменеву и Зиновьеву было предписано прекратить публичные выступления. Однако требование Ленина об их исключении из партии выполнено не было. Чуть позже в суматохе революции было, видимо, забыто и решение об исключении Каменева из состава Центрального комитета. По крайней мере, он участвовал на последнем перед переворотом заседании ЦК 24 октября, на котором были подведены итоги подготовки восстания и отданы последние распоряжения.

(обратно)

7. Октябрьский переворот

Основные задачи по осуществлению переворота возлагались на Петроградский Совет. С лета 1917 года он размещался в Смольном институте, куда был переведен Временным правительством из Таврического дворца под предлогом необходимости ремонта последнего для Учредительного собрания[168]. Именно Смольный — бывший институт благородных девиц, стал штабом новой революции.

С середины дня 24 октября (6 ноября по новому стилю) Военно-революционный комитет Петроградского Совета начал брать власть в свои руки. Запоздалые попытки сопротивления Временного правительства были безуспешны. Налет юнкеров на типографию газеты «Рабочий путь» (как называлась тогда «Правда») окончился ничем — солдаты Литовского полка и саперного батальона изгнали юнкеров и возобновили печать газеты. Попытка юнкеров развести мосты через Неву и разрезать город на части также не возымела успеха — отряды Красной гвардии взяли мосты под охрану.

К вечеру были захвачены ключевые точки столицы, войска и отряды Красной гвардии блокировали Павловское, Николаевское, Владимирское, Константиновское юнкерские училища. Военно-революционный комитет телеграфировал в Кронштадт и Центробалт о текущих событиях и просил прислать боевые корабли Балтийского флота с десантом.

Ночью с 24 на 25 октября (с 6 на 7 ноября) красногвардейцы и солдаты заняли Главный почтамт, Центральную электростанцию, Центральную телефонную станцию, телеграф. Подошедший в Петроград крейсер «Аврора» стал у Николаевского моста (ныне мост лейтенанта Шмидта), судно «Амур» — у Адмиралтейской набережной.

К утру 25 октября (7 ноября) город был в руках Петроградского Совета. ВРК выпустил воззвание «К гражданам России!». «Временное правительство низложено, — говорилось в нем. — Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов — Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона. Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено. Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!».

Интересно, что это воззвание было выпущено еще до штурма Зимнего дворца. Также до штурма Зимнего началось экстренное заседание Петроградского Совета, на котором Ленин объявил о победе рабочей и крестьянской революции. И лишь спустя некоторое время революционные части заняли резиденцию Временного правительства. Большинство его министров было арестовано.

Вечером открылся II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, провозгласивший переход власти к Советам по всей России. 26 октября съезд утвердил состав первого рабоче-крестьянского правительства — Совета народных комиссаров (СНК) во главе с Лениным. Были приняты «Декрет о мире» и «Декрет о земле». Решения II Всероссийского съезда Советов были впоследствии подтверждены Чрезвычайным Всероссийским съездом Советов крестьянских депутатов.

Вопреки распространенным стереотипам, Октябрьский переворот в Петрограде прошел стремительно и практически бескровно. 24 и 25 октября город был спокоен, работали магазины, рестораны, театры.

Центрами «беспокойства» были Смольный институт и Городская дума, создавшая в ответ на выступление большевиков Комитет спасения Родины и революции, объединивший представителей кадетов, меньшевиков и эсеров. Подходы к Зимнему дворцу, где продолжали заседать министры Временного правительства, охранялись часовыми, но часто нельзя было понять, чьи это часовые — Временного правительства или Военно-революционного комитета.

Американский журналист Джон Рид, работавший в Петрограде во время революции, оставил интересные очерки, иллюстрирующие обстановку тех дней. 25 октября он с группой иностранных журналистов попал в Зимний дворец, где готовились к отражению атаки большевиков юнкера и женский батальон. Вот какую картину он застал внутри:

«На паркетном полу были разостланы грубые и грязные тюфяки и одеяла, на которых кое-где валялись солдаты. Повсюду груды окурков, куски хлеба, разбросанная одежда и пустые бутылки из-под дорогих французских вин… Все помещение было превращено в огромную казарму, и, судя по состоянию стен и полов, превращение это совершилось уже несколько недель тому назад. На подоконниках были установлены пулеметы, между тюфяками стояли ружья в козлах»[169].

Заметки Джона Рида дают хорошее представление о том, чем жил революционный Петроград:

«Было уже довольно поздно, когда мы покинули дворец, — пишет он. — С площади исчезли все часовые. Огромный полукруг правительственных зданий казался пустынным. Мы зашли пообедать в Hotel de France. Только мы принялись за суп, к нам подбежал страшно бледный официант и попросил нас перейти в общий зал, выходивший окнами во двор: в кафе, выходившем на улицу, было необходимо погасить свет. «Будет большая стрельба!» — сказал он».

«Мы снова вышли на Морскую… У нас были билеты в Мариинский театр… но на улице было слишком интересно. На Невский, казалось, высыпал весь город. На каждом углу стояли огромные толпы, окружавшие яростных спорщиков. Пикеты по двенадцати солдат с винтовками и примкнутыми штыками дежурили на перекрестках, а краснолицые старики в богатых меховых шубах показывали им кулаки… На углу Садовой собралось около двух тысяч граждан. Толпа глядела на крышу высокого дома, где-то гасла, то разгоралась маленькая красная искорка.

«Гляди, — говорил высокий крестьянин, указывая на нее, — там провокатор, сейчас он будет стрелять в народ…» По-видимому, никто не хотел пойти узнать, в чем там дело».

Интересную картину наблюдал журналист у Екатерининского канала, где в защиту Временного правительства митинговала городская интеллигенция, возглавляемая представителями Городской думы: «Под фонарем цепь вооруженных матросов перегораживала Невский, преграждая дорогу толпе людей… Здесь было триста — четыреста человек: мужчины в хороших пальто, изящно одетые женщины, офицеры — самая разнообразная публика. Среди них мы узнали многих… меньшевистских и эсеровских вождей… а впереди всех — седобородый петроградский городской голова старый Шрейдер и министр продовольствия Временного правительства Прокопович, арестованный в это утро и уже выпущенный на свободу. Я увидел и репортера газеты «Russian Daily News» Малкина. «Идем умирать в Зимний дворец!» — восторженно кричал он. Процессия стояла неподвижно, но из ее передних рядов неслись громкие крики. Шрейдер и Прокопович спорили с огромным матросом, который, казалось, командовал цепью.

«Мы требуем, чтобы нас пропустили! — кричали они — …Мы идем в Зимний дворец!..»

Матрос был явно озадачен… «У меня приказ от комитета — никого не пускать во дворец… Но я сейчас пошлю товарища позвонить в Смольный…»

«Мы настаиваем, пропустите! У нас нет оружия! Пустите вы нас или нет, мы все равно пойдем!«…

«Стреляйте, если хотите! Мы пойдем! Вперед! — неслось со всех сторон. — Если вы настолько бессердечны, чтобы стрелять в русских и товарищей, то мы готовы умереть! Мы открываем грудь перед вашими пулеметами!»

«Нет, — заявил матрос с упрямым взглядом. — Не могу вас пропустить».

«А что вы сделаете, если мы пойдем? Стрелять будете?»

«Нет, стрелять в безоружных я не стану. Мы не можем стрелять в безоружных русских людей…»

«Мы идем! Что вы можете сделать?..»

А вот как Джон Рид описывает штурм Зимнего дворца, в который оказался вовлечен волей обстоятельств и который чуть не стоил ему свободы: «Увлеченные бурной человеческой волной, мы вбежали во дворец через правый подъезд, выходивший в огромную и пустую сводчатую комнату — подвал восточного крыла, откуда расходился лабиринт коридоров и лестниц. Здесь стояло множество ящиков. Красногвардейцы и солдаты набросились на них с яростью, разбивая их прикладами и вытаскивая наружу ковры, гардины, белье, фарфоровую и стеклянную посуду. Кто-то взвалил на плечо бронзовые часы. Кто-то другой нашел страусовое перо и воткнул его в свою шапку. Но, как только начался грабеж, кто-то закричал: «Товарищи! Ничего не трогайте! Не берите ничего! Это народное достояние!» Его сразу поддержало не меньше двадцати голосов: «Стой! Клади все назад! Ничего не брать! Народное достояние!» …Вещи поспешно, кое-как сваливались обратно в ящики…»

В дверях дворца, свидетельствует Рид, были выставлены часовые, подвергавшие обыску каждого выходящего. «Двое красногвардейцев — солдат и офицер — стояли с револьверами в руках. Позади них за столом сидел другой солдат, вооруженный пером и бумагой. Отовсюду раздавались крики: «Всех вон! Всех вон!»… Самочинный комитет останавливал каждого выходящего, выворачивал карманы и ощупывал одежду. Все, что явно не могло быть собственностью обыскиваемого, отбиралось, причем солдат, сидевший за столом, записывал отобранные вещи, а другие сносили их в соседнюю комнату. Здесь были конфискованы самые разнообразные предметы: статуэтки, бутылки чернил, простыни с императорскими монограммами, подсвечники, миниатюры, писанные масляными красками, пресс-папье, шпаги с золотыми рукоятками, куски мыла, всевозможное платье, одеяла…

Стали появляться юнкера кучками по три, по четыре человека. Комитет набросился на них с особым усердием… Хотя никаких насилий произведено не было, юнкера казались очень испуганными. Их карманы тоже были полны награбленных вещей. Комитет тщательно записал все эти вещи… Юнкеров обезоружили. «Ну что, будете еще подымать оружие против народа?»… «Нет!» — отвечали юнкера один за другим. После этого их отпустили на свободу».

Американский журналист в компании своих коллег отправился внутрь дворца, где все они были вскоре задержаны солдатами. Их приняли за грабителей и провокаторов, и лишь вмешательство говорившего по-французски комиссара ВРК из офицеров спасло положение.

Журналисты расспросили офицера о судьбе женского батальона, охранявшего Зимний. «Они все забились в задние комнаты, — рассказал он. — Нелегко нам пришлось, пока мы решили, что с ними делать: сплошная истерика и т. д… В конце концов, мы отправили их на Финляндский вокзал и посадили в поезд на Левашево: там у них лагерь».

Джон Рид в примечаниях приводит выводы специальной комиссии Городской думы, которая была сформирована на следующий день для расследования информации о массовых изнасилованиях военнослужащих женского батальона, в результате которых многие женщины покончили с собой. 3 (16) ноября эта комиссия вернулась из Левашова: «Г-жа Тыркова сообщила, что женщины были сначала отправлены в Павловские казармы, где с некоторыми из них действительно обращались дурно… Другой член комиссии — д-р Мандельбаум сухо засвидетельствовал… что изнасилованы были трое и что самоубийством покончила одна, причем она оставила записку, в которой пишет, что «разочаровалась в своих идеалах»[170].

Также не все просто с грабежом Зимнего дворца. Утверждать, что его совсем не было, как минимум опрометчиво. Дело в том, что уже 1 (14) ноября от имени комиссаров по охране музеев и художественных ценностей (через 7 дней после переворота в большевистском правительстве существовали уже и такие должности) были опубликованы следующие воззвания:

«Граждане Петрограда!

Мы убедительно просим всех граждан приложить все усилия к разысканию по возможности всех предметов, похищенных из Зимнего дворца в ночь с 25 на 26 октября (с 7 на 8 ноября), и к возвращению их коменданту Зимнего дворца.

Скупщики краденых вещей, а также антикварии, у которых будут найдены похищенные предметы, будут привлечены к законной ответственности и понесут строгое наказание».

«Всем полковым и флотским комитетам

В ночь с 25 на 26 октября (с 7 на 8 ноября) из Зимнего дворца, представляющего собою неотъемлемое достояние русского народа, был похищен ряд ценных предметов искусства.

Настойчиво призываем всех приложить все усилия к возвращению похищенных вещей в Зимний дворец»[171].

Штурм Зимнего дворца завершился около 2 часов ночи 26 октября. Арестованных министров Временного правительства поместили в Петропавловскую крепость — по иронии судьбы, здесь же, в Петропавловской крепости, содержались после Февральской революции министры царского правительства. Премьер Керенский бежал из Петрограда еще 25 октября. Временное Правительство просуществовало в России меньше восьми месяцев.

(обратно)

8. Шествие Советов по стране. На чем все-таки держалась «безбожная большевистская власть»?

В современной литературе период относительно мирного существования Советской власти конца 1917 — начала 1918 годов, как правило, обходится фигурой умолчания. Вслед за Октябрьской революцией «сразу» начинается Гражданская война, в ходе которой большевики устанавливают свою власть «огнем и мечом», «на штыках ВЧК», террором и т. д. и т. п.

Между тем за пять месяцев, прошедших с Октябрьского восстания в Петрограде, вплоть до марта 1918 года, Советская власть установилась по всей Центральной России. Более сложные процессы развивались на периферии империи, но к ним мы вернемся позже. В советской историографии этот период было принято именовать «Триумфальным шествием Советской власти», в постсоветский период вспоминать о нем не принято — слишком трудно объяснить читателю, как без штыков, ВЧК и террора удалось столь стремительно получить, пусть и на непродолжительный срок, власть практически над всей страной.

В рассуждениях, на чем же все-таки держалась «безбожная большевистская власть», стандартно упускается из виду самый очевидный ответ — это была власть Советов и держалась она на Советах рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, повсеместно существовавших к октябрю 1917 года в России.

Конечно, советское представление о «триумфальном шествии» являлось сильно романтизированным и преувеличенным. История, которую писали победители, сглаживала острые углы. Тем не менее, в ней гораздо больше правды, нежели в попытках просто замалчивать этот период как несуществующий.

Декларация II Всероссийского съезда Советов от 25 октября (7 ноября) породила в стране волну, в ходе которой местные Советы брали власть в свои руки. Во многих случаях этот «переворот» являлся чистой формальностью. Многие Советы Центральной России обладали властью на местах если не де-юре, то де-факто. Таковы были органы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Иваново-Вознесенска, Орехово-Зуево, Шуи, Кинешмы, Костромы, Твери, Брянска, Ярославля, Рязани, Владимира, Коврова, Коломны, Серпухова, Подольска и других городов[172]. Здесь передача власти Советам произошла автоматически, Октябрьская революция лишь узаконила существующее положение вещей.

В течение октября — ноября практически без инцидентов была установлена Советская власть в большинстве городов и заводских поселков Урала — крупного промышленного района страны. Позиции большевиков здесь были традиционно сильны. Лишь в Перми буржуазные и «соглашательские» партии, имевшие большинство в местном Совете, сопротивлялись установлению новой власти до 23 ноября (6 декабря)[173].

В ряде регионов сложилась странная ситуация. Так, Нижегородский Совет, в котором преобладали эсеры и меньшевики, отказался взять власть. Лишь 28 октября (10 ноября) большевикам удалось добиться переизбрания Совета, который и принял 2 (15) ноября власть в городе. Аналогично сложилась ситуация в Туле, где местный Совет, возглавляемый меньшевиками и эсерами, выступил против власти Советов, за создание «однородного демократического правительства». В конце ноября большевикам все же удалось добиться перевыборов, и 7 (20) декабря в городе была установлена Советская власть[174].

(обратно)

9. Критические ошибки установления советской власти в Москве

Главной проблемой «триумфального шествия» оставались «соглашатели», не принявшие Октябрьский переворот и по-прежнему имевшие влияние в региональных Советах, или занимавшие на местах должности в органах Временного правительства. Второй серьезный проблемой являлись колебания в самой большевистской партии.

Во многих городах не обошлось без вооруженных столкновений. Наиболее показательны для Центральной России события в Москве 25 октября — 3 ноября 1917 года. В них отразились все ошибки и проблемы установления Советской власти.

Московский Совет, в отличие от столичного, несмотря на главенство большевиков в нем, был полон противоречий. Это в Петрограде Ленин резко критиковал практику включения меньшевиков и эсеров «по привычке» в руководящие органы Совета. Во второй столице эти дебаты воспринимались достаточно отстраненно. В результате деятельность Моссовета проходила в постоянном соперничестве большевистской фракции и фракций эсеров и меньшевиков, которые имели достаточное представительство в Исполкоме. Дополнительный разлад вносил тот факт, что значительная часть большевистской фракции Исполкома Совета придерживалась «коалиционных» взглядов, выступала за союз социалистических партий, против вооруженного восстания. То есть стояла на зиновьевско-каменевских позициях.

Член МК РСДРП(б) Ян Яковлевич Пече вспоминал: «В МК большевиков еще с марта были разногласия по вопросу об отношении к Временному правительству и подготовка к вооруженному захвату власти встречала препятствия со стороны колеблющихся большевиков… Накануне Октябрьского восстания это меньшинство, представляющее также значительную часть членов нашей фракции Исполкома Моссовета по-прежнему настаивало на коалиции с соцпартиями. Это создавало ряд затруднений…»[175]

Деятельность руководящих советских органов была хаотичной, противоречивой, характеризовалась соперничеством социалистов. Подготовка к вооруженному восстанию во второй столице тонула в говорильне, многочисленных совещаниях, выплеснулась далеко за пределы Моссовета. Вот лишь несколько характерных примеров: в городе существовало два штаба Красной гвардии — «соглашательский», с участием, однако, ряда «коалиционных» большевиков, и чисто большевистский. На заседании Московского комитета большевиков даже 25 октября (7 ноября) колеблющаяся часть партии выступила с предложением перенести (!) в городе восстание до перевыборов Совета солдатских депутатов. По вопросу о восстании постоянно шли совещания с представителями разных партий, причем не только в Совете, но и в Думах. Пече вспоминает: «С середины октября проводятся бестолковые собрания гласных районных дум, где у большевиков было большинство. Даже в момент начала боев, когда каждый активист-большевик был на счету, на Сухаревской площади в Народном доме происходило собрание всех 17 районных дум Москвы, где присутствуют более 200 большевиков — гласных, так необходимых на местах, но втянутых в бесцельные споры с кадетами, меньшевиками и эсерами»[176].

«Итак, — продолжает Пече, — массы и партия — за восстание, а часть членов МК, фракции Моссовета и Городской думы — доверяют меньшевикам и эсерам и стараются проголосовать вопрос в районных думах, добиваясь «санкции» на восстание».

Получив 25 октября из северной столицы сообщение о переходе власти к Советам, Московский совет рабочих депутатов совместно с Советом солдатских депутатов сформировали собственный Военно-революционный комитет для «организации поддержки» Петрограду. «За» голосовало 394 депутата, «против» — 116 (меньшевики и беспартийные), воздержались — 25 (объединенцы). Тем не менее меньшевики и объединенцы были включены в состав комитета. Эсеры не выступили против, но и участвовать в голосовании отказались[177].

Руководителем столичного ВРК был назначен член президиума Московского Совета солдатских депутатов большевик Н. Муралов. Однако затем вошедшие в ВРК представители соглашателей-большевиков, вместе с меньшевиками решили вступить в переговоры с начальником гарнизона Рябцевым с целью «договориться мирным путем»[178].

«Все это привело к тому, — пишет Ян Пече, — что вначале восстания на верхах Московской организации не было никакого централизованного руководства восстанием <…> ВРК устраивал много заседаний и обсуждений, а районы первые 2–3 дня не получали никаких директив. Это ставило Красную Гвардию в тяжелое положение. Красногвардейцы видели, как вооружаются студенты, как юнкерские роты занимают позиции в центре города и их возмущение бездеятельностью ВРК нарастало»[179].

Куда активнее действовали московские сторонники Временного правительства. Получив из Петрограда известия о перевороте, они создали при Городской думе «Комитет общественной безопасности» (КОБ). Его возглавил эсер В. В. Руднев. Комитетчики достаточно быстро разобрались в происходящем, и пришли к выводу о возможности восстановления власти Временного правительства в Москве, взамен мятежного Петрограда. Тем более, что в течение последующих дней большевики выпустили арестованных министров, некоторые из них направились в Москву, а с фронта поступали сведения о движении к городу верных войск.

В своей деятельности КОБ, активно используя патриотическую риторику, опирался на юнкеров. И в дальнейшем сторонники Временного правительства без зазрения совести использовали в своих целях учащихся юнкерских училищ, воспитанных в духе офицерской чести. Эти 16‑18 летние будущие офицеры были готовы с оружием в руках защищать законную власть, не слишком разбираясь (а вернее не разбираясь вовсе) в политических перипетиях момента.

В «белогвардейской» литературе немало гордых слов сказано о юнкерском подвиге — замалчивается лишь, что их кодекс чести был выработан в царской России, законная власть для этих ребят кончилась в феврале 1917 года, новая законная власть не успела утвердиться. Далее юнкерами просто бессовестно манипулировали, объявляя «законными» то одних, то других, эксплуатируя вбитые в их головы военным обучением стереотипы. В русской революции очень часто даже и зрелые офицеры — отличные военные, но никакие политики, совершали свой выбор совершенно случайно. Что же говорить о 16‑18-летних парнях.

Являлся ли для московских юнкеров «законной властью» социалист-революционер, член ЦК партии эсеров В. В. Руднев? А другие члены КОБ — кадет Бурышкин, эсеры Коварский, Студенецкий? А ведь за их спиной стоял командующий Московским военным округом полковник К. И. Рябцев, также член эсеровской партии, — с одной стороны своим офицерским авторитетом призывающий юнкеров на бойню, а с другой — сам играющий в происходящем роль весьма неоднозначную. Пробольшевистские участники обороны осажденного юнкерами Кремля с возмущением вспоминали, как в разгар противостояния Рябцев трижды появлялся в нем в компании Муралова и председателя Моссовета Ногина, фактически, призывая солдат и красногвардейцев к сдаче[180]. Одновременно сторонники КОБ вспоминали: «Ночью объезжал посты в коляске, запряженной парой серых, подполковник Рябцев и громко здоровался с укрытыми и спрятанными людьми на постах; как мы говорили, это была явная провокация, ибо немедленно эти места начинали обстреливаться со стен Кремля»[181].

Столкновение двух полюсов власти, обе стороны которых возглавляли социалистические партии, привело в Москве к кровопролитию и многочисленным жертвам.

(обратно)

10. Белый террор. Расстрел гарнизона Кремля

Не слишком торопясь, 27 октября через «Известия» ВРК объявил о начале восстания против Временного правительства и обратился с призывом к московскому гарнизону о поддержке[182]. Но ранее, в условиях фактического бездействия главной руководящей структуры, большевистский штаб Красной гвардии начал действовать самостоятельно[183] — вооружая красногвардейцев и размещая их на ключевых позициях (только в центр города было послано около 15 тысяч рабочих, однако по большей части без оружия). На тот момент Красная гвардия имела в своем распоряжении 900 винтовок (в т. ч. около 400 берданок), около 9000 револьверов и около 200 маузеров, плюс около 5 тысяч винтовок у революционных частей гарнизона. В то время, как силы КОБ оценивались в 40 тыс. хорошо вооруженных юнкеров и офицеров[184].

Кремль представлял для Советов огромную ценность — здесь, в Арсенале, находилось оружие, острую нехватку которого ощущали отряды Красной гвардии и большевистски настроенные войска.

В Кремле размещались 56-й запасной полк, рота 193-го полка и Украинский полк. Настроения этих частей были разными — солдаты 193-го полка стояли на стороне большевиков, в 56-м полку единодушия не наблюдалось, Украинский же полк, хоть и не проявлял явного антибольшевизма, но от участия в начавшихся вскоре боевых действиях предпочел уклониться. С первыми выстрелами его солдаты по приказу офицеров ушли в казармы[185].

Еще 25‑26 октября в Военно-революционном комитете разгорелись жаркие дебаты по поводу кандидатуры коменданта Кремля. Пече вспоминал: «ЦШ (Центральный штаб — Д.Л.) Красной гвардии и ленинская часть МК предложили назначить комиссаром и комендантом Кремля опытного революционера и видного участника боев 1905 г. П. К. Штернберга. Однако ВРК назначил комендантом арсенала Кремля молодого и малоопытного большевика — прапорщика О. Берзина…»[186].

26 октября на совещании в Моссовете большевики предложили дополнительно направить в Кремль отряд Красной гвардии — для агитации солдат, еще не определившихся со своей позицией, а также для вывоза из Арсенала оружия. Красногвардеец Страхов вспоминал: «Отряд для занятия Кремля был готов. Дважды посылали за указанием к т. Ногину в Политехнический музей, но там шли только споры. Тем временем от наших разведчиков — калужских самокатчиков в 3 часа ночи получаем данные о движении юнкеров по Воздвиженке к Кремлю и Манежу. Только в 9 ч. утра двинулись к Манежу…»[187]

На нескольких грузовиках отряд Красной гвардии прибыл в Кремль, комендантом Берзиным им было отпущено оружие, однако покинуть крепость они уже не смогли — она была блокирована подошедшими отрядами КОБ и оказалась в осаде.

К 27 октября, когда ВРК только решился вовсеуслышанье объявить о восстании, расстановка сил противоборствующих сторон в общих чертах уже определилась. Верные ВРК войска и отряды Красной гвардии располагались за Садовым кольцом, блокируя часть сил КОБ — 6-ю школу прапорщиков в Крутицких казармах, Алексеевское военное училище и кадетские корпуса в Лефортове. В свою очередь КОБ удерживал центр города и блокировал большевистский гарнизон в Кремле и кремлевские арсеналы[188]. Нужно отметить, что не все юнкерские училища выступили на стороне КОБ — 1-я юнкерская школа отказала Рудневу и Рябцеву в своей поддержке[189].

К вечеру 27 октября КОБ, ранее ведший переговоры с представителями Совета «о мирном разрешении конфликта», решив, что сам факт переговоров является проявлением слабости, предъявил ультиматум, требуя упразднения ВРК и вывода из Кремля всех революционных частей.

Произошло первое с начала восстания в Москве крупное боестолкновение. Идущая через центр города к Московскому совету пробольшевистская рота солдат 5-й армии Северного фронта (так называемые «двинцы», еще в июне 1917 года участвовавшие в восстании на фронте и заключенные вначале в двинскую тюрьму, затем в Бутырку, а в сентябре 1917 года освобожденные решением Временного правительства) в пути наткнулась на заставы юнкеров. У Москворецого моста их в первый раз остановил патруль, однако разрешил продолжить движение. Следующий раз «двинцам» преградили путь у Лобного места. Выяснив из короткого разговора, что солдаты следуют к Московскому Совету, их, на удивление, пропустили вновь. Однако у Исторического музея ситуация переменилась.

«Это те самые бандиты с двинского фронта, которые сидели в Бутырской тюрьме! — заявил офицер очередного патруля. — Сложить оружие! Сдаться!». «Двинцы» решили прорываться. Последовал залп юнкеров, открыли огонь установленные у Кремля пулеметы. В бою погиб командир роты Е. Н. Сапунов, часть солдат сумела пробиться к Совету, погибшие и раненые были с обеих сторон[190].

В ночь на 28 октября отряды юнкеров совершили налет на Дорогомиловский ВРК. Другой юнкерский отряд захватил Дорогомиловский мост, рассчитывая удержать его до прибытия на Брянский (Киевский) вокзал войск с фронта. Революционные силы были оттеснены от почтамта, телеграфа, телефонной станции.

Блокированный в Кремле гарнизон остался без связи с руководством восстания. Этим немедленно воспользовался КОБ, объявив коменданту Берзину, что город находится под полным контролем сторонников Временного правительства. От коменданта потребовали сложить оружие и сдаться на волю победителя.

К этому времени в кремлевском гарнизоне обострились противоречия. Солдаты Украинского полка, как уже упоминалось, с первыми выстрелами юнкеров (по Кремлю вели огонь пулеметы, установленные в окнах Верхних торговых рядов, а также трехдюймовые орудия[191]) ушли в казармы, оборону на стенах держали роты 56-го полка, 193-го полка и отряды Красной гвардии. Далее «украинцы» начали митинговать, призывая к сдаче силам КОБ. После получения Берзиным ультиматума, солдаты этого полка солидарно выступили за поднятие белого флага[192]. Мнения в 56-м и 193-м полку разделились. Принципиальное решение принял комендант Берзин, решив подчиниться «победителям» и открыть ворота.

Берзиным был отдан приказ прекратить стрельбу по юнкерам. Однако некоторые солдаты и красногвардейцы не подчинились коменданту, категорически отказались сдаваться, приняв решение продолжать борьбу. Они укрылась у стены, и когда юнкера через ворота начали входить в Кремль, открыли по ним огонь.

«Юнкера в панике бросились бежать к стенам, а некоторые обратно за ворота с криком: «Измена, измена! Где Рябцев?», — вспоминает красногвардеец Страхов. — В это время около стены проходили броневики… <Они> остановились и открыли огонь по стрелявшим»[193].

«Когда броневики, а также задние ряды юнкеров открыли огонь по стене, — рассказывает Страхов, — я был ранен в голову. Помню, что при ранении я еще в последний раз спустил курок, после чего у меня сейчас же стало темно в глазах, и я упал.

<Через какое-то время> я пришел в себя и встал. Но у меня уже не было ни винтовки, ни револьвера… Недалеко от меня стоит мой товарищ И. С. Сидоров… Не успел я крикнуть Сидорову, как ко мне подбежало человек семь юнкеров и… один матрос. Меня сразу ударили несколькими прикладами. Я падаю и только слышу, будто сквозь какой-то сон, что они кричали: «Коли его», «Руби его!» и т. д. Все-таки я собрался с силами и открыл глаза: против моих глаз стояла толпа юнкеров, и двое из них направляли на меня штыки, а третий замахнулся шашкой»[194].

Случившееся далее в советской историографии получило название «кремлевского расстрела». Подавив сопротивление и выстроив сдавшихся и обезоруженных солдат на площади (среди них были раненые), юнкера открыли по ним огонь из пулеметов. Данные о жертвах этого побоища разнятся — от нескольких десятков погибших и значительного числа раненых до 300 убитых[195].

Расстрел безоружных солдат в Кремле разные источники рисуют по разному. Так, участник событий со стороны юнкеров В. С. Арсеньев в своих воспоминаниях утверждает, что никакого расстрела не было: «…я был послан с 5-ю товарищами проверить в казармах 56-го полка, все ли оружие солдатами выдано. Тем временем на Сенатской площади был выстроен без оружия весь полк, перед которым было набросано кучами сдаваемое им оружие. В казармах я нашел во всех помещениях кучки солдат, и, к моему удивлению, массу несданного оружия… Вдруг <я> услыхал выстрелы; взглянув в окно, я увидал, что солдаты, как подкошенные, падают, и на площади идет какая-то сумятица; ввиду этого я бросил свое занятие и с своими людьми быстро побежал на площадь, но на лестнице нам навстречу бежало много солдат. Оказывается, план 56-го полка будто был таков: впустив небольшое количество юнкеров в Кремль и, видимо, им подчинившись, по сигналу броситься и уничтожить их; бежавшие навстречу нам солдаты должны были наверху в казармах забрать оружие и напасть на юнкеров. Благодаря отваге и решимости моих товарищей, которым я приказал никого по лестнице не пропускать и немедленно стрелять в случае сопротивления, удалось оттеснить вниз в сени бежавшую наверх массу и забаррикадировать боковую из сеней во двор дверь. В сенях представлялась ужасная картина: лежали и стонали раненые…

Когда все более или менее успокоилось, мы вышли на площадь; там лежали раненые и убитые солдаты и юнкера… Выяснилось, что, когда 56-й полк был выстроен и юнкера были заняты счетом солдат, то из казарм или Арсенала раздались выстрелы в юнкеров — это и было сигналом для оставшихся в казармах начать стрельбу из удержанных винтовок из верхних помещений в находящихся на площади юнкеров, за этим-то оружием и побежали встреченные нами на лестнице солдаты. В ответ на это юнкера открыли стрельбу …»[196]

С другой стороны вспоминает красногвардеец Страхов: «…Я очнулся в построенных рядах, как и все солдаты, и чувствовал, что выбиваюсь из сил. Но меня ободрила трескотня пулемета. Рядом с собой слышу крики ужаса. Это юнкера стали стрелять по нас из пулемета, около меня, как снопы, повалились солдаты»[197].

Солдат 56-го полка Базякин свидетельствует: «Утром 28-ого в 7 час. т. Берзин собирает нас и говорит: «Товарищи, мною получен ультиматум и дано на размышление 20 минут. Весь город перешел на сторону командующего войсками». Оставшись одни, будучи изолированными от города, и не зная, что делается за стенами Кремля, мы решили с т. Бережным сдаться. Стащили пулеметы к арсеналу, открыли ворота и пошли в казармы. Не прошло и 30 минут, как поступило приказание выходить во двор Кремля и выстраиваться поротно. Ничего не зная, выходим и видим, что к нам пришли «гости» — роты юнкеров… Броневики… и одно орудие — трехдюймовка. Все перед ними выстраиваются. Нам приказано расположиться фронтом к окружному суду. Юнкера нас окружили с ружьями наготове. Часть из них заняла казармы в дверях, в окнах тоже стоят. От Троицких ворот затрещал пулемет по нас. Мы в панике. Бросились кто куда. Кто хотел в казармы, тех штыками порют. Часть бросилась в школу прапорщиков, а оттуда бросили бомбу. Мы очутились кругом в мешке. Стон, крики раненых наших товарищей… Через 8 минут бойня прекратилась. Выходят офицеры и махают руками: «Стой, стой, это ошибочно»… Но рабочие арсенала видели все, как нас расстреливали, и поняли, что с ними может быть то же. Они поставили в окнах арсенала пулеметы и открыли по цепи юнкеров стрельбу. Юнкера выкатывают пулемет, ставят около Царь-пушки и открывают стрельбу по окнам арсенала»[198].

Наконец, в рапорте начальника московского артиллерийского склада генерал-майора Кайгородова о происшествии читаем: «В 8 час. утра 28 октября Троицкие ворота были отперты прапорщиком Берзиным и впущены в Кремль юнкера. Прапорщик Берзин был избит и арестован. Тотчас же юнкера заняли Кремль, поставили у Троицких ворот 2 пулемета и броневой автомобиль и стали выгонять из казарм склада и 56-го пех. запасного полка солдат, понуждая прикладами и угрозами. Солдаты склада в числе 500 чел. были построены без оружия перед воротами арсенала. Несколько юнкеров делали расчет. В это время раздалось откуда-то несколько выстрелов, затем юнкера открыли огонь из пулеметов и орудия от Троицких ворот. Выстроенные без оружия солдаты склада падали, как подкошенные, раздались крики и вопли, все бросились обратно в ворота арсенала, но открыта была только узкая калитка, перед которой образовалась гора мертвых тел, раненых, потоптанных и здоровых, старающихся перелезть через калитку; минут через пять огонь прекратился.

Оставшиеся раненые стонали; лежали обезображенные трупы.

Отведя несколько раненых в помещенный во дворе лазарет, я вызвал медицинский персонал. Приемный покой был наполнен ранеными. Двое из них тут же скончались. Я отвел в лазарет Потешного дворца всех, кто мог сам двигаться…»[199].

Отметим, что в 2007 году на Международной научной конференции «Документальное наследие двух революций 1917 года в России: его сохранение и использование» доктор исторических наук, заведующий сектором научно-исследовательской работы Центра научного использования и публикации архивного фонда Главархива г. Москвы А. Н. Пономарев в докладе заявил: «Генерал Кайгородов в своем донесении скрыл один существенный факт: именно он спас солдат от дальнейшего расстрела, потребовав от юнкерского полковника «прекратить это безобразие». Тот ответил: «Не ваше дело». Тогда генерал, больше тридцати лет отдавший службе в российской армии, принял решение погибнуть вместе со своими солдатами и встал в их шеренгу»[200].

* * *

В советской популярной истории (в отличие от академической), упуская значительную часть подробностей, кратко, но емко рассказывали о кровавом расстреле. В перестроечные и постсоветские годы, опираясь на публикацию воспоминаний В. С. Арсеньева, ударились в другую крайность, отрицая расстрел как «большевистскую пропаганду, призванную очернить Белые силы». Истина, как всегда, посередине. Из анализа различных источников вырисовывается картина, в которой вошедшие в Кремль юнкера попали под винтовочный обстрел и восприняли это как ловушку и вероломство. А далее, разоружив гарнизон, учинили над безоружными пленными расправу.

Рассуждая о Красном терроре, важно помнить и эти кровавые моменты истории. Расстрел в Кремле произошел 28 октября. 29 октября в Петрограде военной организацией эсеров и Комитетом спасения Родины и революции Городской думы был поднят юнкерский мятеж, призванный помочь наступающим войскам Керенского и генерала Краснова. 30 октября мятеж, а следом и наступление Краснова были подавлены. Все рядовые участники мятежа, задержанные и обезоруженные революционными солдатами и Красной гвардией, были распущены по домам. Спустя некоторое время был освобожден и Краснов — под честное слово больше никогда не выступать против народной власти.

(обратно)

11. Ответственность за бойню в Москве

Без сомнения, ответственность за бойню в Москве большевики московского Совета несут наравне со сторонниками Временного правительства. Промедление и нерешительность в подобных критических ситуациях всегда чреваты числом жертв, куда большим, нежели при стремительном и безальтернативном взятии власти.

Уличные бои в Москве продолжались до 3 ноября. Верные войска с фронтов так и не прибыли — на пути их следования власть в городах уже находилась в руках Советов, эшелоны не пропустили ко второй столице. На помощь московскому ВРК пришли подкрепления из Серпухова, Подольска, из Звенигородского уезда, Орехово-Зуева и других населенных пунктов. С утра 3 ноября Совет, достигнув качественного перевеса в свою пользу, начал разоружение юнкеров.

В этот же день, после артиллерийского обстрела, сдался юнкерский гарнизон Кремля и укрывшиеся здесь члены Комитета общественной безопасности. Их беспрепятственно отпустили на свободу. В «мирном договоре», заключенном между ВРК и КОБ по итогам московского сражения, значилось[201]:

«1. Комитет общественной безопасности прекращает свое существование.

2. Белая гвардия возвращает оружие и расформировывается. Офицеры остаются при присвоенном их званию оружии. В юнкерских училищах сохраняется лишь то оружие, которое необходимо для обучения. Все остальное оружие юнкерами возвращается. Военно-революционный комитет гарантирует всем свободу и неприкосновенность личности.

3. Для разрешения вопроса о способах осуществления разоружения, о коем говорится в п. 2, организуется комиссия из представителей Военно-революционного комитета, представителей командного состава и представителей организаций, принимавших участие в посредничестве.

4. С момента подписания мирного договора обе стороны немедленно отдают приказ о прекращении всякой стрельбы и всяких военных действий с принятием решительных мер к неуклонному исполнению этого приказа на местах.

5. По подписании соглашения все пленные обеих сторон немедленно освобождаются…»

3 ноября был опубликован манифест, извещавший об установлении в городе Советской власти.

(обратно)

12. Победа в Гражданской войне за нескольких недель

События в Москве являются ярким свидетельством тех противоречий, которые сопровождали установление власти Советов в ряде городов страны. По аналогичной схеме развивались события в Саратове — 28 октября (10 ноября) «соглашательские» партии в союзе с кадетами создали «Комитет спасения» и начали вооруженную борьбу против Совета, но капитулировали уже 29(11). В Астрахани эсеры и меньшевики выступили против уже пришедшего к власти Совета. Ими был создан «Комитет народной власти», предпринявший 12(25) января попытку разгромить Астраханский Совет и захватить власть в городе и губернии.

Таких примеров было много. Но наравне с городами и областями, где установление власти Советов приводило к вооруженным столкновениям, было достаточно населенных пунктов, передача власти в которых происходила сама собой. Во многих случаях при возникновении трений между партиями было достаточно добиться перевыборов в местных Советах.

Очевидно также, что основным мотивом для столкновений был давний спор трех социалистических партий, во многом замешанный на разном понимании марксизма. В результате, как это ни странно, большевики, стремящиеся к классовой диктатуре — диктатуре пролетариата, оказались с народом, а меньшевики и эсеры вынуждены были отстаивать интересы конкретного класса, но не рабочего, а буржуазии. Эсеры, изначально «крестьянская» партия, пришли в лице Керенского к политике подавления крестьянских выступлений. Добавляла масла в огонь искренняя обида эсеров, у которых «украли программу» и которых «выгнали из правительства». Их отношение к Октябрьскому перевороту, и острое желание отыграть события назад, понять не трудно.

Тем не менее, процесс по преимуществу мирного перехода власти в руки Советов на большей части России завершился к февралю — марту 1918 года. Учитывая масштабы страны, это был, без сомнений, серьезный показатель правоты большевиков.

«Мы в несколько недель, свергнув буржуазию, победили ее открытое сопротивление в гражданской войне, — писал Ленин весной 1918 года. — Мы прошли победным триумфальным шествием большевизма из конца в конец громадной страны»[202].

«С октября наша революция, — писал он в другой работе, — отдавшая власть в руки революционного пролетариата, установившая его диктатуру, обеспечившая ему поддержку громадного большинства пролетариата и беднейшего крестьянства, с октября наша революция шла победным, триумфальным шествием. По всем концам России началась гражданская война в виде сопротивления эксплуататоров, помещиков и буржуазии… Началась гражданская война, и в этой гражданской войне силы противников Советской власти, силы врагов трудящихся и эксплуатируемых масс, оказались ничтожными; гражданская война была сплошным триумфом Советской власти, потому что у противников ее, у эксплуататоров, у помещиков и буржуазии, не было никакой, ни политической, ни экономической опоры, и их нападение разбилось. Борьба с ними соединяла в себе не столько военные действия, сколько агитацию; слой за слоем, массы за массами, вплоть до трудящегося казачества, отпадали от тех эксплуататоров, которые пытались вести ее от Советской власти.

Этот период победного, триумфального шествия диктатуры пролетариата и Советской власти, когда она привлекла на свою сторону безусловно, решительно и бесповоротно гигантские массы трудящихся и эксплуатируемых в России, ознаменовал собой последний и высший пункт развития русской революции»[203].

(обратно)

13. Терминология революции, Или вопросы демократии, диктатуры и гражданской войны

Читатели наверняка уже отметили странности в терминологии, которую использовали политики начала XX века. К примеру, в приведенных выше цитатах Ленина под «гражданской войной» явно подразумевается нечто совершено иное, чем привычный нам сегодня наполненный трагизмом образ братоубийственной войны 1918–22 годов.

Согласно современным представлениям, гражданская война возникает в двух случаях: или когда раскалывается примерно пополам армия и на одной территории возникают две разных враждебных государственности, или когда возникает неформальная вооруженная сила, по мощи сравнимая с армией[204]. Но Ленин весной 1918 года говорил явно не о том.

Велик соблазн выдать слова Ленина за подтверждение изначальной злонамеренности большевиков, заранее решивших развязать в стране гражданскую братоубийственную войну, и многие такой возможностью пользуются. Можно припомнить призывы лидера большевиков «превратить войну империалистическую в войну гражданскую» — и перед нами предстает готовая страшная картина преступлений большевизма.

Единственный ее недостаток — она не приближает нас к пониманию истории страны, отправляя в пространство мифов. По Ленину 1918 года гражданская война завершилась «в несколько недель» и «соединяла в себе не столько военные действия, сколько агитацию».

Как мы помним, «превращение войны империалистической в войну гражданскую» являлось лишь призывом использовать вызванный войной кризис для свержения европейских монархий. То есть по-новому взглянуть на войну «внешнюю», превратить ее во внутриполитическую проблему, обратить кризис экономики и власти против самих виновников этого кризиса — развязавших войну правительств.

«От войны между хищниками, посылающими на бойню миллионы эксплуатируемых и трудящихся ради того, чтобы установить новый порядок раздела награбленной сильнейшими из разбойников добычи, к войне угнетенных против угнетателей, за освобождение от ига капитала», — разъяснял Ленин[205].

Можно рассуждать о том, насколько утопична была идея одновременной революции в основных воюющих странах (ниже мы рассмотрим этот вопрос подробнее), но очевидно, что слова о «гражданской войне» в этом контексте означали только и исключительно призыв к революции. Которая, следуя логике Ленина, вела бы к прекращению империалистической войны.

За век, минувший с революционного 1917 года, многие термины поменяли свое значение, обросли новыми смыслами. Сегодня, когда речь заходит о гражданской войне, перед нашим мысленным взором встает образ реально произошедших в нашей стране событий 1918–1922 годов. Но Ленин видел за этими словами совершенно иные смыслы. И если проанализировать слова лидера большевиков по этому вопросу вплоть до 1918 года, становится понятно, что он говорил вовсе не о разных государственностях на одной территории и не о распаде армии на две половины, и уж тем более не о появлении силы, сравнимой с армией — такой силы у большевиков на тот момент просто не было. Он говорил о социально-политическом (гражданском) конфликте, ведущем к смене строя. То есть ближайшим аналогом ленинскому термину «гражданская война» будет современное значение слова «революция».

Не меньшая путаница связана и с понятием диктатуры пролетариата. Популярный в сети интернет-ресурс «энциклопедического» типа утверждает: «Советское государство официально именовало себя диктатурой после Октябрьской революции 1917 года». Действительно, Большая советская энциклопедия (БСЭ) говорит: «Советская республика явилась государственной формой диктатуры пролетариата». Правда, добавляет при этом, что она являлась «формой социалистической государственности, высшим типом демократии». Можно отмахнуться от последнего предложения, списав его на «обычную советскую казуистику», «когда черное называли белым и наоборот». Так сегодня обычно и поступают — всегда проще вспомнить Оруэлла с его «двоемыслием», чем задуматься и признать собственное слабое знание вопроса.

В итоге пресса и литература легко трансформируют смыслы, ведут речь уже о просто «диктатуре» — понятии, наполненном негативными коннотациями, противоположности «демократии». Так формируются полюса восприятия, противопоставляется «все хорошее», что подразумевает демократия, «всему плохому», что вложено в представление о диктатуре.

Во-первых, конечно, никакой демократии в современном понимании на 1917 год просто не существовало. Например, женщины получили избирательные права в Англии в 1918 году (ограниченные), в США в 1920, во Франции — в 1944, в Италии — в 1945, в Швейцарии в 1971 году. Только в 1928 году в Англии был окончательно отменен имущественный ценз. Во многих странах существовал сословный ценз или иные ограничения. Значительные слои населения были лишены элементарных прав, сегодня воспринимаемых как неотъемлемые.

Во-вторых, и само понятие диктатуры пролетариата имело мало общего с «просто диктатурой». Можно отмахиваться от фактов, не к месту вспоминая Оруэлла, а можно задуматься над смыслом, который вкладывался в начале XX века в такие, например, понятия, как «революционная демократия». Напомним, что в марте 1917 года большевики под руководством Шляпникова в дискуссиях о власти призывали «взять дело управления страной в руки революционной демократии (выд. — Д.Л.) путем выделения Временного революционного правительства из состава большинства Совета». Именно это и произошло в октябре 1917 года — но уже под названием «диктатуры пролетариата». В качестве синонима к этому понятию часто использовался термин «демократическая диктатура пролетариата и крестьянства».

Предки были явно не глупее нас, и если сегодня мы видим в «демократической диктатуре» очевидный оксюморон, а 100 лет назад это понятие имело широкое хождение в политических кругах, стоит задуматься, не изменился ли со временем смысл этой фразы, попытаться понять, какое значение вкладывали в нее политики прошлого.

В работах Маркса условием строительства коммунизма называлось «завоевание рабочим классом политической власти». Именно так определялась диктатура пролетариата в программе РСДРП. И именно к диктатуре пролетариата стремились в конечном счете российские (и зарубежные) социал-демократы.

Исходя из марксистского подхода, по мере развития капитализма классовое разделение общества будет оформляться все четче, все более резким будет разделение на пролетариат и буржуазию. Если неизбежная борьба этих двух классов завершится победой пролетариата, то класс, представляющий большинство населения, возьмет политическую власть в свои руки, осуществит классовую диктатуру, диктатуру трудящихся над угнетателями — диктатуру пролетариата. При этом от власти будет отстранено правящее ране меньшинство — буржуазия, т. е. свергнута будет классовая диктатура буржуазии.

Как уже отмечалось выше, «демократии» в современном понимании к 1917 году просто не существовало. Говоря о «революционной демократии», Шляпников, опираясь на выводы Ленина, подразумевал восставший (революционный) народ. Именно он, согласно представлениям большевиков, должен был взять власть в свои руки через сформированные им демократические, реально избранные органы — Советы. Потому правительство должно было быть выделено «из состава большинства Совета».

Конкретизацией этого тезиса являлась «демократическая диктатура пролетариата и крестьянства», то есть союза двух революционных классов, осуществляющих революцию и приходящих на ее волне к власти. Республика Советов, таким образом, являлась государственным выражением «диктатуры пролетариата и крестьянства», или «диктатуры пролетариата» — но уже не в классовом значении (в условиях русской революции оно терялось) а в значении «диктатуры всех трудящихся».

Причем политически такая диктатура ни в коем случае не отрицает демократии. Советы для своего времени были самыми передовыми демократическими органами власти в мире. А вот с классовой точки зрения власть Советов означала главенство одного класса, или «диктатуру» этого класса.

В противоположность большевикам, «соглашатели» полагали, что закономерным завершением революции будет создание буржуазного правительства. Они, выражаясь в терминах марксизма, готовили «диктатуру буржуазии» — с классовой точки зрения, или буржуазную республику — с политической.

«Буржуазия вынуждена лицемерить и называть «общенародной властью» или демократией вообще, или чистой демократией (буржуазную) демократическую республику, на деле представляющую из себя диктатуру буржуазии», — писал Ленин. «Только диктатура пролетариата в состоянии освободить человечество… <от> этой демократии для богатых, в состоянии установить демократию для бедных»[206].

Марксисты предпочитали не лицемерить, называя власть одного класса именно диктатурой этого класса. Троцкий, к примеру, приводил такую альтернативу: «либо диктатура либеральной плутократии, либо диктатура пролетариата»[207]. Ленин, дискутируя со сторонниками буржуазной власти, приводил их аргументы против диктатуры пролетариата: «Это будет замена «всенародной», «чистой» демократии «диктатурой одного класса». «Неправда… — отвечал он. — Это будет заменой фактической диктатуры буржуазии (каковую диктатуру лицемерно прикрывают формы демократической буржуазной республики) диктатурой пролетариата. Это будет заменой демократии для богатых демократиею для бедных»[208].

После Октябрьской революции в советских источниках все меньше использовался утративший свое значение в наших условиях термин «пролетариат». Происходил процесс перехода к понятию «трудящиеся», которое включало в себя рабочий класс, трудовое крестьянство, затем и трудовую интеллигенцию и т. д. Специфика революции, не слишком вписываясь в классовую теорию, требовала все новой терминологии, охватывающей общность людей, пришедших в Октябре к власти. По сути же эту общность вполне точно охарактеризовал Ленин еще в 1905 году, объявив революцию народной.

К власти пришло большинство народа, и при желании такую систему можно было бы назвать «диктатурой народа». Это и подразумевали авторы Большой советской энциклопедии, говоря о диктатуре пролетариата как высшей форме демократии.

(обратно) (обратно)

Глава 5. Под давлением обстоятельств. Политика большевиков и их противников в первые месяцы после революции

1. Власть Советов или новое двоевластие?

Победа вооруженного восстания в Петрограде и передача власти Советам поставила перед большевиками новые нетривиальные задачи. Их внешняя, публичная составляющая, касалась вопроса удержания и организации новой власти. Внутренняя, партийная — вопросов трактовки произошедшего.

Победа большевиков не сняла теоретических вопросов о характере «третьей русской революции». Новая власть возникла в России 25 октября (7 ноября) 1917 года. Военно-революционный комитет, совершив вооруженное восстание, осуществил передачу власти Советам. Но этот акт создал двоякое положение. Руководители двух советских партий — меньшевиков и правых эсеров — покинули заседание II Всероссийского съезда Советов, протестуя против насильственного свержения Временного правительства (при том, что многие члены этих партий не последовали за своими лидерами). При этом меньшевики и эсеры имели большинство в Центральном исполнительном комитете (ЦИК) Советов 1-го состава, избранного на I Всероссийском съезде летом 1917 года. В итоге ЦИК заявил о непризнании II Съезда Советов, несмотря на то, что сам же и открыл его работу. Руководящий орган покинул заседание, чтобы примкнуть к Комитету спасения. Как выяснилось позже, члены ЦИК прихватили с собой и советскую кассу.

Закономерным итогом этого демарша стало переизбрание съездом Центрального исполнительного комитета. В новом ЦИК (2-го состава), или ВЦИК — Всероссийском центральном исполнительном комитете, были оставлены вакантными места для представителей партий, покинувших заседание. Однако, по факту, в его составе подавляющее большинство заняли большевики и левые эсеры. Вот точный состав ВЦИК, избранный съездом: 62 большевика, 29 левых социалистов-революционеров, 6 интернационалистов, 3 украинских социалиста и 1 социалист-максималист[209].

В ходе формирования правительства — Совета народных комиссаров (СНК), ряд «портфелей» был предложен левым эсерам. Но те отказались с достаточно любопытной формулировкой: «наша задача заключается в том, чтобы примирить все части демократии»[210]. Представитель левых эсеров Карелин огласил точку зрения своей партии на съезде: «Наша партия отказалась войти в Совет Народных Комиссаров, потому что мы не хотим навсегда порвать с той частью революционной армии, которая ушла со съезда. Такой разрыв лишил бы нас возможности быть посредниками между большевиками и другими демократическими группами. А именно такое посредничество и является в настоящий момент нашей основной обязанностью»[211].

В итоге первое советское правительство было избрано полностью большевистским:

Председатель — Владимир Ульянов (Ленин);

Народный комиссар по внутренним делам — А. И. Рыков;

Земледелия — В. П. Милютин;

Труда — А. Г. Шляпников;

По делам военным и морским — комитет в составе: В. А. Овсеенко (Антонов), Н. В. Крыленко и П. Е. Дыбенко;

По делам торговли и промышленности — В. П. Ногин;

Народного просвещения — А. В. Луначарский;

Финансов — И. И. Скворцов (Степанов);

По делам иностранным — Л. Д. Бронштейн (Троцкий);

Юстиции — Г. И. Оппоков (Ломов);

По делам продовольствия — И. А. Теодорович;

Почт и телеграфа — Н. П. Авилов (Глебов);

Председатель по делам национальностей — И. В. Джугашвили (Сталин).

Пост народного комиссара по делам железнодорожным временно остался незамещенным[212].

В министерства старого правительства были назначены временные комиссары — тоже большевики: в Министерство иностранных дел — Урицкий и Троцкий; в Министерство внутренних дел и юстиции — Рыков, в Министерство труда — Шляпников, в Министерство финансов — Менжинский, в Министерство социального обеспечения — Коллонтай, в Министерство торговли и путей сообщения — Рязанов, в Морское ведомство — Корбир, в Министерство почт и телеграфов — Спиро, в Управление театров — Муравьев, в Управление государственных типографий — Дербышев. Комиссаром Петрограда назначили лейтенанта Нестерова, комиссаром Северного фронта — Позерна[213].

По факту власть Советов означала власть большевиков и наоборот. Об этом говорил Ленин, обращаясь к делегатам крестьянского съезда: «Я пришел сюда не как член Совета Народных Комиссаров, а как член большевистской фракции, надлежащим образом избранный на настоящий Съезд. Впрочем, никто не станет отрицать, что теперешнее русское правительство сформировано большевистской партией. Так что, в сущности, это одно и то же…»[214]

Трудно судить, придавал ли Ленин в первые дни революции существенное значение возникшей конфигурации власти. Партия большевиков явно не рассчитывала именно на такое распределение «портфелей», более того, и не могла рассчитывать — предсказать поведение фракций советских партий на съезде не мог никто.

В принятом II Съездом Советов Декрете об образовании правительства говорилось: «Заведование отдельными отраслями государственной жизни поручается комиссиям, состав которых должен обеспечить проведение в жизнь провозглашенной съездом программы…

Правительственная власть принадлежит коллегии председателей этих комиссий, т. е. Совету Народных Комиссаров. Контроль над деятельностью народных комиссаров и право смещения их принадлежит Всероссийскому съезду Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и его Центральному Исполнительному Комитету…»[215]

Эта схема, разработанная партией большевиков и принятая Съездом Советов, кроме весьма ценного представления о конфигурации новой власти, дает также хорошее представление о том, сколько в вопросах о власти уделено партийности, а сколько — мнению Советов. Напомню, что несмотря на большевистское большинство, Советы были органами многопартийными. Принятая Съездом схема была весьма далека от попыток установить в стране однопартийность или единовластие.

Впрочем, Ленин явно не был склонен рефлексировать по поводу уже произошедшего. «Правительство» и «парламент» сформировал имеющий кворум съезд, на демократических началах, в результате жесткой полемики, и демонстративно покинувшие его представители «соглашателей», отказавшись от работы на съезде, могли винить в поражении только самих себя.

Другой вопрос, что «соглашатели» не признали съезд Советов и, соответственно, его решения. Но это был лишь внешний слой аргументации. В создании Советской власти они видели попытку практического осуществления диктатуры пролетариата, искренне полагая Советы классовыми органами. Н. Суханов писал: «Советы рабочих депутатов, классовые боевые органы, исторически образовавшиеся (в 1905 году) просто — напросто из «стачечного комитета», — как бы ни велика была их реальная сила в государстве, — все же доселе <они> не мыслились сами по себе, как государственно-правовой институт; они очень легко и естественно могли быть (и уже были) источником государственной власти в революции; но они никому не грезились в качестве органов государственной власти, да еще единственных и постоянных. Во всяком случае, без предварительного социологического обоснования пролетарской диктатуры…»[216]

Формирование чисто большевистского правительства лишь утвердило «соглашателей» в их мнении — классовые органы и диктатура пролетариата. Такая ситуация, с их точки зрения, являлась в условиях буржуазной революции демагогической ересью.

«Товарищи!.. — писали газеты эсеров и меньшевиков. — Вас подло и преступно обманули! Захват власти был произведен одними большевиками… Вам обещали землю и волю, но контрреволюция использует посеянную большевиками анархию и лишит вас земли и воли…»[217].

«Известия», говорившие от имени ЦИК 1-го состава, сообщали: «…A что касается съезда Советов, то мы утверждаем, что не было съезда Советов, мы утверждаем, что имело место лишь частное совещание большевистской фракции». «Наш долг, — восклицало эсеровское «Дело Народа», — разоблачить этих предателей рабочего класса. Наш долг — мобилизовать все силы и встать на защиту дела революции»[218].

Ушедшие со съезда партии требовали образования власти, «ответственной не перед советами, а перед демократией»[219]. Они выдвигали лозунг «только правительство, составленное из представителей всех партий, может представлять волю народа». С политической точки зрения это означало отмену итогов Октябрьского переворота. В качестве советских партий они и так могли занять места в новом «парламенте» и «правительстве» Советов, — другой вопрос, что именно власть Советов они и отвергали, вновь призывая к созданию над-советских управляющих структур, больше соответствующих каноническим представлениям о буржуазной республике.

По сути, речь шла о воссоздании коалиционного Временного правительства. И работа по его воссозданию активно началась с первого дня большевистского восстания. Кадеты, меньшевики и эсеры были уверены, что правительство Ленина не продержится и пары недель. Меньшевик-оборонец капитан Гомберг заявлял сразу после переворота: «Может быть, большевики и могут захватить власть, но больше трех дней им не удержать ее. У них нет таких людей, которые могли бы управлять страной. Может быть, лучше всего дать им попробовать: на этом они сорвутся»[220].

Следует отметить как отдельный факт это расслоение офицерского корпуса: впоследствии сформировалось мнение, согласно которому царское офицерство — монархисты по большей части — ушло в Белое движение под лозунгом «Вера православная, власть самодержавная»; это совершенно неверно. Конечно, были монархисты, но, как мы видим, были офицеры и в составе ВРК, немало было их и в числе сторонников меньшевиков и эсеров; они оказались по разные стороны баррикад, но не в стремлении возродить дореволюционную Россию: будучи социалистами, они по-разному понимали революционный процесс.

Однако, наряду с такими «шапкозакидательскими» настроениями, какие демонстрировал меньшевик Гомберг, к выводу о скором крахе партии Ленина подталкивал и трезвый анализ. Меньшевик-интернационалист Б. Авилов, оставшийся на Съезде советов, в своем выступлении говорил большевикам:

«Мы должны отдать себе ясный отчет в том, что происходит и куда мы идем… Та легкость, с которой удалось свалить коалиционное правительство, объясняется не тем, что левая демократия очень сильна, а исключительно тем, что это правительство не могло дать народу ни хлеба, ни мира. И левая часть демократии сможет удержаться только в том случае, если она сможет разрешить обе эти задачи.

Может ли она дать народу хлеб? Хлеба в стране очень мало. Большинство крестьянской массы не пойдет за вами, потому что вы не можете дать крестьянам машины, в которых крестьяне так нуждаются. Топлива и других предметов первой необходимости почти невозможно достать…

Так же трудно, и даже еще труднее, добиться мира. Правительства союзных держав отказались говорить даже со Скобелевым, а предложения мирной конференции, исходящего от вас, они не примут ни в коем случае. Вас не признает ни Лондон, ни Париж, ни Берлин.

Пока нельзя рассчитывать на активную поддержку пролетариата союзных стран, ибо он в своем большинстве пока очень далек от революционной борьбы…

Будет ли русская армия разбита немцами, так что австро-германская и англо-французская коалиция помирятся за наш счет, заключим ли мы сепаратный мир с Германией, в результате все равно получится полная изоляция России.

Ни одна партия не может в одиночку справиться с такими невероятными трудностями. Только настоящее большинство народа, поддерживающее правительство социалистической коалиции, может завершить дело революции…»[221]

Эти взвешенные слова произвели значительный эффект в том числе среди членов большевистской партии. Как пишут очевидцы, второй день съезда ушел у Ленина на борьбу со сторонниками компромисса. Значительная часть большевиков склонялась в пользу создания общесоциалистического правительства (большевиков, меньшевиков и эсеров). «Нам не удержаться! — кричали они. — Против нас слишком много сил! У нас нет людей. Мы будем изолированы, и все погибнет…» Так говорили Каменев, Рязанов и др…»[222]

Авилову удалось смутить собравшихся, но все же его продуманная речь, указывающая на то, чего не удастся сделать большевикам, не давала ответа на вопрос — почему то же самое удастся сделать новому коалиционному «временному правительству», и почему старое Временное правительство не сделало этого раньше. Поэтому Ленин был непреклонен: «Пусть соглашатели принимают нашу программу и входят в правительство! Мы не уступим ни пяди. Если здесь есть товарищи, которым не хватает смелости и воли дерзать на то, на что дерзаем мы, то пусть они идут ко всем прочим трусам и соглашателям! Рабочие и солдаты с нами, и мы обязаны продолжать дело»[223].

(обратно)

2. Советские партии требуют создания нового Временного правительства, или хотя бы правительства без Ленина и Троцкого

Дебаты о власти продолжались. Антагонистом ВЦИК и СНК стала Петроградская городская дума, объявившая себя единственной законно избранной властью в отсутствии Временного правительства. По результатам выборов в августе 1917 года 75 мест в ней имели эсеры, 67 мест — большевики, 44 места досталось кадетам, 8 меньшевикам[224]. Объединенные в антибольшевистскую группу эсеры, кадеты и меньшевики получили подавляющее большинство в 127 депутатов. Кроме того, к Думе присоединились ЦИК Советов 1-го состава, Исполнительный комитет крестьянских депутатов (чуть позже на крестьянском съезде он был переизбран точно так же, как ЦИК 1-го состава на съезде Советов рабочих и солдатских депутатов), центральные комитеты партий эсеров, меньшевиков, Бунда и т. д.; Союз банковских служащих, служащих министерства финансов, Союз георгиевских кавалеров, Союз увечных воинов и другие организации. Из них Думой был сформирован Комитет спасения Родины и революции.

В своем первом воззвании к населению Комитет писал: «Всероссийский Комитет спасения родины и революции возьмет на себя инициативу воссоздания Временного правительства…

Всероссийский комитет спасения родины и революции призывает вас, граждане: не признавайте власти насильников (большевиков)! Не исполняйте их распоряжений!

Встаньте на защиту родины и революции! Поддержите Всероссийский комитет спасения родины и революции!»[225].

Позицию между большевистским СНК и «Комитетом спасения» занял влиятельный Викжель — Всероссийский исполнительный комитет железнодорожников. Провозгласив в начавшемся противостоянии нейтралитет, он заявил, что прекращает перевозки войск всех сторон конфликта — как большевиков, так и Керенского с Красновым, и ультимативно потребовал создания «однородного социалистического правительства» — только из социалистических партий, без кадетов. Профсоюз не желал замечать уже принятые Съездом Советов решения, предпочитая, вслед за «соглашателями», действовать и выступать со своими требованиями с над-советской позиции.

В этот период разными политическими силами предлагались разные варианты формирования новой (или, взамен большевиков, сверхновой?) власти — коалиционного правительства кадетов, эсеров и меньшевиков, коалиционного социалистического правительства меньшевиков и эсеров — без большевиков, виновных в вооруженном восстании. Так, представитель Комитета спасения Родины и революции Вайнштейн требовал создания «однородного правительства, но без большевиков»[226] — позже эта идея получила развитие в эсеровском лозунге «Советы без большевиков!»

Викжель выступал с несколько иной идеей. Большевики, начавшие переговоры с железнодорожниками, услышали ультиматум, отдельным требованием в котором значилось неучастие в новом правительстве большевистских лидеров — Ленина, Троцкого и других. Их предполагалось заменить правоэсеровскими лидерами. Кроме того, Викжель требовал немедленно прекратить «войну» с Керенским (это был период наступления войск Керенского и Краснова на Петроград). В случае, если переговоры по программе Викжеля не начнутся, исполком железнодорожников угрожал общероссийской забастовкой.

Это заявление стало поводом для новой внутрипартийной борьбы среди большевиков. Члены ЦК партии Зиновьев, Каменев, Ногин и Рыков огласили совместную позицию относительно необходимости участия в переговорах на условиях Викжеля. В их аргументации повторились тезисы о невозможности в одиночку, без союза со всеми социалистическими партиями, противостоять стоящим перед страной угрозам.

На заседании ЦК большевиков 1(14) ноября оппозиция Каменева‑Зиновьева повела решительное наступление на ленинскую гвардию, утверждая, что соглашение не только возможно, но и необходимо. Однако, после ожесточенных споров, Центральный комитет партии встал на сторону Ленина, приняв резолюцию, отвергающую уступки «соглашателям». Тогда Зиновьев обратился к большевистской фракции ВЦИК, убедив ее отклонить только что принятую резолюцию ЦК партии. Ленин назвал случившееся «неслыханным нарушением дисциплины». Он предложил оппозиции отстраниться от практической работы, в «которую они не верят»[227].

В ответ Каменев, Рыков, Ногин, Милютин и Зиновьев заявили 4(17) ноября о выходе из ЦК партии. Из Совета Народных Комиссаров вышли пять членов: Ногин, Рыков, Теодорович, Милютин и Шляпников. В заявлении, распространенном «раскольниками», говорилось: «ЦК с.-д. (б-ков) 1 ноября принял резолюцию, на деле отвергающую соглашение с партиями, входящими в Совет рабочих и солдатских депутатов, для образования социалистического советского правительства… Неимоверными усилиями нам удалось добиться пересмотра решения ЦК и новой резолюции, которая могла бы стать основой создания советского правительства.

Однако это новое решение вызвало со стороны руководящей группы ЦК ряд действий, которые явно показывают, что она твердо решила не допустить образования правительства советских партий и отстаивать чисто большевистское правительство во что бы то ни стало…

Мы не можем нести ответственность за эту гибельную политику ЦК.

Мы складываем с себя поэтому звание членов ЦК, чтобы иметь право откровенно сказать свое мнение массе рабочих и солдат и призвать их поддержать наш клич: «Да здравствует правительство из советских партий! Немедленное соглашение на этом условии…»[228]

ЦК большевиков призвал к партийной дисциплине. Призыву подчинились лишь Теодорович и Шляпников, вернувшись на свои посты.

В развитии ситуации «Правда» опубликовала официальное заявление партии: «Ушедшие товарищи поступили, как дезертиры, не только покинув вверенные им посты, но и сорвав прямое постановление Ц. К. нашей партии о том, чтобы обождать с уходом хотя бы до решений петроградской и московской партийных организаций. Мы решительно осуждаем это дезертирство…

Нас обвиняют… что мы неуступчивы, что мы непримиримы, что мы не хотим разделить власти с другой партией. Это неправда, товарищи! Мы предложили и предлагаем левым эсерам разделить с нами власть. Не наша вина, если они отказались. Мы начали переговоры… мы делали в этих переговорах всяческие уступки, вплоть до условного согласия допустить представителей от части Петроградской городской думы, этого гнезда корниловцев… Но нашу уступчивость те господа, которые стоят за спиной левых эсеров и действуют через них в интересах буржуазии, истолковали, как нашу слабость, и использовали для предъявления нам новых ультиматумов…

Мы твердо стоим на принципе Советской власти, т. е. власти большинства, получившегося на последнем Съезде Советов, мы были согласны и остаемся согласны разделить власть с меньшинством Советов, при условии лояльного, честного обязательства этого меньшинства подчиняться большинству и проводить программу, одобренную всем 2-м Всероссийским Съездом Советов… Но никаким ультиматумам интеллигентских группок, за коими массы не стоят, за коими на деле стоят только корниловцы, савинковцы, юнкера и пр., мы не подчинимся»[229].

Уже 6 ноября организованные Викжелем переговоры были сорваны меньшевикам и эсерами, не желающими согласиться с программой 2-го Съезда. 7 ноября Зиновьев опубликовал в «Правде» покаянное «Письмо к товарищам». «Мы пошли на большую жертву, выступив с открытым протестом против большинства нашего ЦК и требованием соглашения, — писал он. — Это соглашение, однако, отвергнуто другой стороной. При таком положении вещей мы обязаны воссоединиться с нашими старыми товарищами по борьбе»[230].

Формально дебаты о власти завершились к середине ноября — началу декабря. Чрезвычайный крестьянский съезд выдвинули предложение о расширении ВЦИК на 108 дополнительных мест. Это предложение было принято. В состав расширенного Всероссийского центрального комитета включались делегаты, избранные пропорционально от Крестьянского съезда, 100 делегатов, избираемых непосредственно армией и флотом, 50 представителей от профессиональных союзов (35 от всероссийских союзов, 10 от железнодорожников и 5 от почтово-телеграфных служащих)[231]. Соответственно, изменился и партийный состав «парламента» — силы большевиков в нем почти уравновешивались представителями других партий[232]. Также Съезд призвал левых эсеров участвовать в работе Совета народных комиссаров.

Одновременно большевики продолжали переговоры с левыми эсерами. 17 ноября последние согласились принять пост наркома земледелия. Результаты переговоров были оформлены в решении ВЦИК об изменении состава Совнаркома. По этому соглашению: 1) народный комиссариат земледелия «полностью передавался левым эсерам»; 2) левые эсеры назначали своего наркома и формировали коллегию комиссариата; 3) в коллегию Наркомзема, состоящую из левых эсеров, большевики вводили своего представителя[233].

24 ноября ВЦИК утвердил левого эсера А. Л. Колегаева на пост народного комиссара земледелия, а в состав коллегии комиссариата вошли более 10 представителей левоэсеровской партии. 9‑10 декабря было подписано новое соглашение с левыми эсерами, по которому в состав Советского правительства входили другие партийные кадры: пост наркома юстиции занял Штейнберг; наркома почт и телеграфов — Прошьаян; наркома по местному самоуправлению — Трутовский; наркома имуществ — Карелин. 2 левых эсера были введены в состав Наркомата внутренних дел в статусе наркомов[234].

Коалиционная власть, таким образом, была создана — но в результате переговоров советских партий и по требованию Съезда Советов, а не под давлением отстраненных от власти «соглашателей».

(обратно)

3. Свобода слова: насилия большевиков, резня министров, Москва в огне. Луначарский в ужасе

В отличие от Москвы, петроградский Комитет спасения не делал принципиальной ставки на вооруженное сопротивление большевикам. Основные надежды возлагались на внешнюю силу — войска, которые вели к столице Керенский и Краснов. Юнкерское восстание, организованное комитетчиками, носило вспомогательный характер и должно было дестабилизировать ситуацию в Петрограде в ответственный момент, когда верные Временному правительству солдаты пойдут в наступление. Из-за плохой координации восстание началось раньше времени, да и войска, «верные» Временному правительству, решили к тому моменту самостоятельно арестовать Керенского, в результате чего ему пришлось снова бежать.

Петроградский Комитет спасения не имел определяющего влияния на гарнизон города, который был либо большевистским, либо нейтральным. Подразделения, не определившие своих взглядов, митинговали, слушая ораторов как от ВРК, так и от Комитета. Причем часто враждующие агитаторы по очереди выступали на одном и том же митинге, борясь за голоса каждого подразделения.

В руках Думы оставалось два оружия — пресса и административные рычаги. Первому из них мы обязаны появлением большого числа мифов, по сей день тиражируемых в газетах и на телевидении, а также и первых репрессивных декретов Советского правительства.

Завоевание большинства в Советах и подготовку к октябрьскому выступлению большевики вели под лозунгами, в числе которых были и требования свободы слова. Это не удивительно, учитывая, что партийные издания, существовавшие нелегально при царе, регулярно закрывались и Временным правительством.

Однако уже в первые дни после Октября Дан докладывал на экстренном заседании ЦИК 1-го состава, что «в редакции «Известий» поставлен караул, и Бонч-Бруевич цензурует материал для газеты»[235]. Это, впрочем, было следствием противостояния старого и нового ЦИК в их борьбе за центральный печатный орган Советов.

В эти дни в Петрограде выходила, и даже наращивала тиражи, самая разнообразная пресса, в том числе и партийная — газеты эсеров, кадетов, меньшевиков. Эти издания были сполна использованы для идеологической борьбы. Там, где невозможно было применить вооруженную силу, ставка во влиянии на массы делалась на печатное слово.

Очевидец событий Джон Рид свидетельствует: «Какой бурный поток воззваний, афиш, расклеенных и разбрасываемых повсюду, газет, протестующих, проклинающих и пророчащих гибель! Настало время борьбы печатных станков, ибо все остальное оружие находилось в руках Советов»[236].

«Факты перемежались массой всевозможных слухов, сплетен и явной лжи. Так, например, один молодой интеллигент — кадет, бывший личный секретарь Милюкова, а потом Терещенко, отвел нас в сторону и рассказал нам все подробности о взятии Зимнего дворца. «Большевиков вели германские и австрийские офицеры!» — утверждал он.

«Так ли это? — вежливо спрашивали мы. — Откуда вы знаете?»

«Там был один из моих друзей. Он рассказал мне».

«Но как же он разобрал, что это были германские офицеры?»

«Да они были в немецкой форме!..»

«…Но гораздо серьезнее были рассказы о большевистских насилиях и жестокостях, — пишет журналист. — Так, например, повсюду говорилось и печаталось, будто бы красногвардейцы не только разграбили дочиста весь Зимний дворец, но перебили обезоруженных юнкеров и хладнокровно зарезали нескольких министров. Что до женщин-солдат, то большинство из них было изнасиловано и даже покончило самоубийством, не стерпя мучений…»[237]

Ситуация доходила до абсурда. «Дело Народа» публиковало слухи о насилиях, творимых большевиками над арестованными членами Временного правительства и юнкерами в Петропавловской крепости[238]. В то же самое время городской глава Шрейдер выступал в Думе: «Товарищи и граждане! Я только что узнал, что все заключенные в Петропавловской крепости находятся в величайшей опасности. Большевистская стража раздела донага и подвергла пыткам четырнадцать юнкеров Павловского училища. Один из них сошел с ума. Стража угрожает расправиться с министрами самосудом»[239].

Дума немедленно организовала специальную комиссию по расследованию преступлений большевиков. В ближайшем номере «Дела Народа» был обещан ее детальный отчет, и его пришлось опубликовать — согласно данным меньшевика Рывлина, который в составе комиссии посетил юнкеров и министров Маниковского и Пальчинского, отношение к ним со стороны большевиков было хорошее[240].

СНК в этом конфликте честно пытался отвечать на печатное слово печатным словом. «Правда» писала, что «Новая Жизнь» ведет политику разжигания злобы против большевиков и печатает на своих столбцах сведения, противоречащие одно другому. Приход большевиков к власти «Новая Жизнь» называла «авантюрой невежественных демагогов»[241]. Ежедневно главный печатный орган большевиков помещал опровержения тиражируемых слухов, но кампания только разрасталась.

В стенах Думы муссировались слухи о комиссарах, идущих распускать всенародно избранное самоуправление. Когда на ступенях городского собрания большевику Рязанову, будущему депутату Учредительного собрания, был задан прямой вопрос «Вы намерены распустить думу?», он отвечал: «Да нет же, боже мой! Тут какое-то недоразумение… Я еще утром заявил городскому голове, что дума будет оставлена в покое…»[242]

Жуткие слухи поступали, и тут же разносились прессой, из Москвы. «Приезжие из «матушки Москвы белокаменной» рассказывали страшные вещи. Тысячи людей убиты. Тверская и Кузнецкий в пламени, храм Василия Блаженного превращен в дымящиеся развалины, Успенский собор рассыпается в прах, Спасские ворота Кремля вот — вот обрушатся, дума сожжена дотла»[243].

В условиях общей неразберихи и отсутствия достоверных сведений, эти слухи производили угнетающее впечатление. 2(15) ноября комиссар народного просвещения Луначарский покинул Совет Народных Комиссаров со словами «Не могу я выдержать этого!»[244]. На следующий день в газетах появилось его заявление: «Я только что услышал от очевидцев то, что произошло в Москве. Собор Василия Блаженного, Успенский собор разрушаются. Кремль, где собраны сейчас все важнейшие художественные сокровища Петрограда и Москвы, бомбардируется…»

Луначарский обращался к народу: «Товарищи! Стряслась в Москве страшная, непоправимая беда. Гражданская война привела к бомбардировке многих частей города. Возникли пожары. Имели место разрушения. Непередаваемо страшно быть комиссаром просвещения в дни свирепой, беспощадной, уничтожающей войны и стихийного разрушения… Но на мне лежит ответственность за охрану художественного имущества народа…

Нельзя оставаться на посту, где ты бессилен. Поэтому я подал в отставку.

Но я умоляю вас, товарищи, поддержите меня, помогите мне. Храните для себя и потомства красы нашей земли. Будьте стражами народного достояния.

Скоро и самые темные, которых гнет так долго держал в невежестве, просветятся и поймут, каким источником радости, силы, мудрости являются художественные произведения.

Русский трудовой народ, будь хозяином рачительным, бережливым!

Граждане, все, все граждане, берегите наше общее богатство»[245].

Луначарского удалось убедить, что слухи страшно преувеличивают масштабы случившегося в Москве, он остался на своем посту. Но речь идет о народном комиссаре, министре советского правительства. Можно представить себе, какое влияние эти слухи оказывали на простых обывателей.

Одновременно кадетская, меньшевистская и эсеровская пресса публиковала приказы Керенского, воззвания Краснова, сводки о продвижении войск Ставки к Петрограду и т. д. и т. п.

Этой политике информационного террора СНК противопоставил Декрет о печати от 27 октября (9 ноября) 1917 года. В нем были «приняты временные и экстренные меры для пресечения потока грязи и клеветы, в которых охотно потопила бы молодую победу народа желтая и зеленая пресса». «Как только новый порядок упрочится, — подчеркивалось в декрете, — всякие административные воздействия на печать будут прекращены, для нее будет установлена полная свобода в пределах ответственности перед судом, согласно самому широкому и прогрессивному в этом отношении закону»[246].

Согласно декрету, «закрытию подлежат лишь органы прессы: 1) призывающие к открытому сопротивлению или неповиновению Рабочему и Крестьянскому правительству; 2) сеющие смуту путем явно клеветнического извращения фактов; 3) призывающие к деяниям явно преступного, т. е. уголовно наказуемого характера». В декрете подчеркивалось, что «настоящее положение имеет временный характер и будет отменено особым указом по наступлении нормальных условий общественной жизни».

С современной точки зрения решение советского правительства не выглядит не только чрезвычайным, но даже и сколько-нибудь экстраординарным. В 1917 году решение большевиков вызвало бурю негодования. На них посыпались обвинения в отходе от собственной программы, декларирующей свободу печати. Первые попытки со стороны властей закрывать печатные органы лишь подлили масла в огонь. Впрочем, декрет, фактически, не действовал. Закрытые в соответствии с ним газеты на следующий же день возрождались под новыми названиями.

Политика информационного давления на Советскую власть щедро финансировалась из самых разнообразных источников. Так, в газете «Знамя Труда», органе левых эсеров, появилось разоблачение личного секретаря Брешко-Брешковской В. Бакрылова. Он писал, что на издание газеты «Воля Народа» Брешко-Брешковская получила из каких-то кругов 100 000 рублей с условием проводить в газете мысль, что все основные законы (о земле и проч.) должны быть проведены лишь Учредительным собранием. Следующей крупной суммой были 2 100 тыс. руб, полученные ей, совместно с Керенским, от американцев. На них выходили эсеровские издания «Земля и Воля», «Воля Народа», «Народная Правда»[247]. «Новая Жизнь» получила для газеты полмиллиона от банкира Груббе через Сибирский банк. Союзный торговый атташе Лич субсидировал газету «Эхо» (после «закрытия» — «Молва»)[248].

Как мы помним, ЦИК 1-го состава примкнул к Комитету спасения. На советские деньги, которые он отказался передать ВЦИКу 2-го созыва, выпускались «За Свободу», «Набат», «Революционный Набат», «Набат Революции», «Солдатский Крик», «За Свободу Народа» и др.[249]

Активное участие в финансировании антисоветской прессы принимали банкиры, фабриканты, все те, кого позже назовут «бывшими».

В ответ СНК решился на применение мер экономического давления на печатные издания. 4(17) ноября 1917 года на рассмотрение ВЦИК была внесена подготовленная Лениным резолюция по вопросу о печати. В ней говорилось об «установлении нового режима в области печати, такого режима, при котором капиталисты-собственники типографий и бумаги не могли бы становиться самодержавными фабрикантами общественного мнения»[250]. Резолюция без обиняков говорила о необходимости национализации печатной отрасли в центре и на местах, «передачи их в собственность Советской власти». Вопрос свободы слова решался в ней следующим образом: предусматривалось, чтобы «партии и группы могли пользоваться техническими средствами печатания сообразно своей действительной идейной силе, т. е. пропорционально числу своих сторонников».

Резолюция вызвала на заседании ВЦИК настоящий скандал. Ее чтение прерывалось выкриками «Конфискуйте типографию «Правды»!» Левый эсер Карелин выступил с обличающей речью: «Три недели назад большевики были самыми яростными защитниками свободы печати… Аргументы, приводимые в этой резолюции, странным образом напоминают точку зрения старых черносотенцев и царских цензоров…»[251] Его поддержали не только однопартийцы, но и многие большевики. Большевик Ларин в своем выступлении заявил, что уже приближаются выборы в Учредительное собрание, и пора покончить с «политическим террором». «Необходимо смягчить мероприятия, принятые против свободы печати»[252]. Ларин предложил альтернативную резолюцию:

«Декрет Совета Народных Комиссаров о печати отменяется… Политические репрессии подчиняются предварительному разрешению трибунала, избираемого ЦИК (на основе пропорционального представительства) и имеющего право пересмотреть также все уже произведенные аресты, закрытие газет и т. д.»[253] Проект резолюции был встречен аплодисментами.

Лидерам большевиков пришлось приложить немалые усилия, чтобы убедить хотя бы часть собравшихся в том, что борьба продолжается, и отменять в этих условиях Декрет о печати было бы крайне неблагоразумно.

В ходе голосования за резолюцию Ларина высказались 22 участника заседания, против — 31. Резолюция, предложенная Лениным, была принята 34 голосами против 24. При этом часть большевиков заявила, что не будут подавать голос за «какое бы то ни было ограничение свободы печати»[254].

7(20) ноября 1917 года СНК нанес очередной удар — вновь по экономической составляющей печатного дела, введя государственную монополию на размещение объявлений в газетах, сборниках, на афишах и т. д. «Печатать таковые объявления могут только издания Временного рабочего и крестьянского правительства в Петрограде и издания местных Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов», — говорилось в «Декрете о введении государственной монополии на объявления»[255].

Однако эти меры, объективно ведущие к ущемлению свободы слова, не были продуманной и заранее выработанной политикой большевиков. Более того, они вызывали неприятие в самой большевистской партии. Закрытие газет, попытки лишить издателей возможности пользоваться контрреволюционными источниками финансирования, централизация типографий и бумаги, — являлись элементами противодействия информационной антибольшевистской кампании, начавшейся после Октября.

Так, под давлением обстоятельств, складывалась политика большевистского СНК в отношении прессы в первые месяцы после Октябрьской революции. Впоследствии, с началом Гражданской войны и крайним усугублением экономического кризиса, дебаты о свободе слова утратили всякое значение. В конечном счете дореволюционную прессу и прессу периода Временного правительства убили не большевики, ее уничтожила Гражданская война. Новая советская пресса рождалась в 20-е годы с чистого листа.

(обратно)

4. Экономическая борьба. Национализация банков

Другим оружием антисоветских сил, объединенных Комитетом спасения, были административные рычаги. Петроградская городская дума контролировала городское хозяйство. Важные посты в учреждениях Петрограда занимала аристократия, а также представители и сторонники кадетской партии. К Комитету спасения примкнули Союз банковских служащих, Союз служащих министерства финансов и другие чиновничьи, финансовые и промышленные объединения. На вооруженное восстание большевиков они ответили тотальной забастовкой своих министерств, ведомств и компаний.

На следующий день после октябрьского восстания забастовку объявили служащие министерства труда. В скором времени к ней примкнули служащие министерства торговли и промышленности, министерства народного просвещения, министерства земледелия, министерства иностранных дел, государственного контроля, министерства финансов, министерства внутренних дел, министерства путей сообщения, управления государственных сберегательных касс, управления по делам мелкого кредита, петроградской сберегательной кассы, главного управления по делам местного хозяйства, почтово-телеграфные служащие и другие[256]. Всякая деятельность государственного аппарата, к которому СНК обращался с просьбами продолжить работу, чтобы не допустить разрухи, была парализована.

Комиссаров Советского правительства в министерствах встречали либо откровенные насмешки, либо пустые помещения. Троцкий тщетно пытался договориться со служащими министерства иностранных дел. Чиновники отказались признавать его и заперлись в своих помещениях. Троцкий потребовал ключи от архивов, но их «не нашлось». Когда вызванные им рабочие начали ломать двери, ключи обнаружились, но выяснилось, что товарищ министра иностранных дел Нератов прихватил с собой основные документы и скрылся с ними в неизвестном направлении[257].

Шляпников прибыл в министерство труда. В здании было несколько сотен служащих, но ни один из них не захотел показать Шляпникову, где находится кабинет министра. А. Коллонтай, назначенная комиссаром социального обеспечения, застала пустое министерство. Выяснилось, что заместитель министра графиня С. Панина скрылась со всеми фондами[258]. Позже стало известно, что графиня поместила средства в иностранный банк с условием, что они могут быть выданы только «законному режиму»[259]. В последующие дни министерство осаждали представители приютов и благотворительных учреждений, оказавшиеся в безвыходном положении[260].

Объявившие забастовку служащие государственных учреждений организовали стачечный центр. От его имени было опубликовано следующее воззвание: «Союз союзов служащих государственных учреждений Петрограда считает своим долгом широко оповестить население о своем решении приостановить занятия во всех государственных учреждениях… Большевики, опираясь на грубую силу штыков, объявили себя верховной властью… Теперь большевики стремятся овладеть всеми материальными средствами и всеми частями государственного управления…

Мы, служащие государственных учреждений, действуем в тесной связи со Всероссийским комитетом спасения родины и революции. Поэтому… мы… обращаем свой горячий призыв ко всем партиям, организациям и учреждениям, стоящим за необходимость спасения государственного начала в управлении. Мы зовем всех присоединиться к нашей тяжелой решительной борьбе за установление общепризнанной власти…»[261]

Чуть позже Комитет спасения Родины и революции вынес следующее постановление: «Заслушав доклад Союза союзов служащих государственных учреждений о ходе забастовки в государственных учреждениях, Комитет спасения родины и революции постановил приветствовать служащих в их мужественной борьбе… и заявить, что: 1) все бастующие служащие считаются состоящими на государственной службе, 2) передача дел в руки захватчиков или подача прошений об отставке является недопустимой, 3) вопрос о штрейкбрехерах будет рассмотрен Союзом союзов и будет представлен на рассмотрение новой власти, когда она будет сформирована»[262].

Фраза «все бастующие служащие считаются состоящими на государственной службе» не была простой декларацией. Забастовщикам выплачивали зарплату из специального фонда. Так, от члена кадетской партии Кутлера было получено для уплаты бастующим банковским служащим 540 000 рублей, затем 480 000 рублей. Взносы в фонд делали торговый дом Ив. Стахеева и Ко. в Москве, табачная фабрика Богданова, Кавказский банк, Тульский поземельный банк, Московский народный банк и т. д.[263]

При этом для СНК банки были закрыты. На практике они производили те выплаты, которые считали нужными. Два раза представители Совета народных комиссаров пытались получить из Государственного банка деньги для расходов правительства, оба раза безуспешно — служащие банка отказывали им в выдаче средств.

У Советского правительства не было денег на зарплаты и на элементарные закупки — вплоть до закупок продовольствия для снабжения городов и армии. В этих условиях в середине ноября Военно-революционный комитет опубликовал воззвание, которое гласило: «Богатые классы оказывают сопротивление новому советскому правительству рабочих, солдат и крестьян. Их сторонники останавливают работу государственных и городских служащих, призывают прекращать службу в банках, пытаются прервать железнодорожное и почтово-телеграфное сообщение и прочее. Мы предостерегаем их: они играют с огнем… первыми тяготу созданного ими положения почувствуют они сами. Богатые классы и их прислужники будут лишены права получать продукты, все запасы, имеющиеся у них, будут реквизированы. Имущество главных виновников будет конфисковано»[264].

В конце месяца увидело свет второе воззвание ВРК: «На фронте голод, верхи чиновничества саботируют… Военно-революционный комитет делает этим преступникам последнее предупреждение. В случае малейшего сопротивления или противодействия с их стороны по отношению их будут приняты меры, суровость которых будет отвечать размерам совершаемого ими преступления».

Наконец, в начале декабря было опубликовано последнее объявление Военно-революционного комитета в рамках борьбы с саботажем. Согласно нему все чиновники, не приступившие к работе, объявлялись врагами народа. Воззвание грозило опубликовать их имена в прессе. В качестве репрессивной меры, согласно документу, саботажники объявлялись под общественным бойкотом[265].

С конца ноября — начала февраля СНК перешел к тактике вооруженного давления на банки (так, Госбанк был вынужден осуществить «принудительную» выдачу СНК краткосрочного заема под дулами винтовок красногвардейцев), а затем и к политике национализации.

Декретом ВЦИК от 14(27) декабря частные коммерческие банки национализировались. На банковское дело была объявлена государственная монополия. Вооруженными отрядами было занято 28 банков и 10 отделений. Ключи от их кладовых были изъяты и переданы комиссару государственного банка. В крупнейшие банки были назначены комиссары. Декретом СНК от от 23 января (5 февраля) 1918 года все фонды частных банков передавались Государственному банку[266].

Тем не менее, лишь к началу января «Правда» могла отметить, что «работа Государственного банка почти налажена: поступило 650 новых служащих, из состава старых вернулось 400 человек»[267].

В целом же забастовка банковских служащих была самой продолжительной по сравнению с другими ведомствами — на местах она продолжалась до конца марта.

Ущерб, который был нанесен и без того разваливающейся экономике многомесячным саботажем государственных, финансовых и транспортных учреждений, сегодня вряд ли удастся оценить. Ясно лишь, что он был весьма значителен.

Аргументом политической борьбы с властью Советов стало экономическое давление. Важно понимать, что Комитет спасения, банковские служащие и административный аппарат вовсе не стремились довести экономику страны до коллапса. В начале этой борьбы они исходили из — максимум — нескольких недель, отпущенных историей правительству большевиков. Забастовка казалась им простым способом ускорить падение власти Советов.

Но власть оказалась неожиданно стойкой. В дальнейшем же ни одна из сторон не желала идти на попятный. В итоге, когда все контрреволюционные выступления провалились, чиновничеству пришлось смириться с новой властью и восстановить работу министерств и ведомств. Что же касается банковской сферы, то она в ходе этого конфликта была национализирована. И вновь радикальный шаг был предпринят под давлением обстоятельств. В апреле 1918 года Ленин начал переговоры с банкирами о денационализации банков, но закончить их уже не удалось — началась Гражданская война.

(обратно)

5. Вооруженная борьба. Первые репрессии большевиков

В развернувшейся сразу после Октябрьского переворота борьбе с Советами, как уже отмечалось, петроградский Комитет спасения не делал основной ставки на вооруженное сопротивление, предпочитая дождаться Керенского, который, вместе с генералом Красновым, вел в город «верные» войска с фронта. Тем не менее, из состава Комитета была выделена военная организация для подготовки вооруженного выступления. Из ее числа была сформирована делегация в составе эсеров А. Гоца, В. Зензинова, А. Чернова и др., которая была направлена навстречу Керенскому для координации действий.

Заговорщики были задержаны красногвардейцами на выезде из Петрограда. Однако их практически сразу отпустили, кроме Гоца, у которого были обнаружены документы, проливающие свет на цели поездки. Он был под конвоем доставлен в Смольный, откуда выпущен после краткой беседы — под честное слово явиться на завтра для более обстоятельного разговора. Вместо этого он скрылся[268].

Между тем, военная организация Комитета спасения продолжала подготовку. Нужно, однако, упомянуть, что первенство в подготовке вооруженного выступления против большевиков впоследствии оспаривалось — эсеры утверждали, что главная роль в подготовке юнкерского восстания принадлежала именно их партии.

«ЦК (партии эсеров — Д.Л.) в те дни дал мне определенное полномочие организовать вооруженное сопротивление перевороту большевиков, — вспоминал впоследствии член ЦК ПСР А. Гоц. — Если я счел более целесообразным в данном случае действовать не от имени ЦК, а от имени Комитета спасения Родины и революции, и не только я, но и все мои друзья, которые принимали участие в организации контратаки на большевиков в октябрьские дни, то это объяснялось тем обстоятельством, что Комитет спасения Родины и революции в то время был наиболее авторитетной, наиболее крупной, наиболее влиятельной демократической и социалистической организацией… которая объединяла… в своих рядах все демократические, все социалистические, все профессиональные рабочие организации, все демократические органы самоуправления, не стоявшие на большевистской точке зрения»[269].

Председателем военной комиссии Центрального комитета с.р. был член ЦК партии Герштейн, секретарем — Ракитин-Броун. Позже Ракитин-Броун сообщал об этой подготовке «Я, Краковецкий и Брудерер созвали заседание военной комиссии, на котором было решено выступить, как только войска Керенского подойдут близко к Петрограду. Соответственно этому мы укрепили те связи с эсеровскими ячейками, которые имелись во всех юнкерских частях. Связь хорошая была с Константиновским артиллерийским училищем, с Михайловским артиллерийским, Павловским, Владимирским пехотными и Николаевским инженерным. Завели хотя и слабую связь с Николаевским кавалерийским. 8, 9, 10 ноября (нового стиля — Д. Л.) от этих училищ у нас дежурили представители. 10 ноября я был на свидании с Гоцем. Гоц заявил, что Комитет спасения родины и революции назначил в качестве руководителя восстания полковника Полковникова, бывшего командующего войсками… округа»[270].

28 октября (10 ноября) состоялось совещание военной комиссии Комитета спасения родины и революции и военной комиссии Центрального комитета партии эсеров. В связи с приближением Керенского к Петрограду, было принято решение выступить немедленно. Заседание определило план восстания. О нем позже рассказывал один из участников совещания: «Сначала мы захватываем телефонную станцию, Михайловский манеж, где стояли броневики, и начинаем восстание в Николаевском инженерном замке. Другой центр восстания на Васильевском острове: владимирцы и павловцы, которые соединяются и захватывают Петропавловскую крепость, где у нас были связи с самокатчиками (в реальности самокатчики не выступили — Д.Л.) Затем мы соединяемся и общими силами занимаем Смольный.

Нам был известен пароль караула на телефонной станции, и мы имели пропуска для свободного движения по городу, мы имели также связь с Михайловским броневым манежем, в котором имелись машины, и где были свои люди»[271].

Восстание началось в ночь на 29 октября (11 ноября). Юнкерами был без сопротивления занят Михайловский броневой манеж и телефонная станция. Все телефоны Смольного были выключены.

Одновременно Полковников издал приказ № 1 войскам петроградского гарнизона: «Петроград 29 октября, 2 часа утра. По поручению Всероссийского комитета спасения родины и революции я вступил в командование войсками спасения. Приказываю: во-первых, никаких приказаний Военно-революционного комитета большевиков не исполнять; во-вторых, комиссаров Военно-революционного комитета во всех частях гарнизона арестовать и направить в пункт, который будет указан дополнительно; в-третьих, немедленно прислать от каждой отдельной части одного представителя в Николаевское военно-инженерное училище (Николаевский инженерный замок). Все не исполнившие этот приказ будут считаться изменниками революции, изменниками родины. Командующий войсками Комитета спасения генерального штаба полковник Полковников. Полковник Халтулари»[272].

Отдельно отметим свойственную моменту риторику большевиков и их оппонентов. Сторонники Ленина грозили объявить не подчинившихся распоряжениям СНК саботажников врагами народа (с мерой воздействия — общественный бойкот), заговорщики — изменниками Родины.

От имени Комитета спасения было опубликовано следующее воззвание: «Петроград, 29 октября. Войсками Комитета спасения родины и революции освобождены все юнкерские училища и казачьи части. Занят Михайловский дворец. Захвачены броневые и орудийные автомобили. Занята телефонная станция, и стягиваются силы для занятия оказавшихся, благодаря принятым мерам, совершенно изолированными Петропавловской крепости и Смольного института, — последних убежищ большевиков»[273].

В свою очередь уже освобожденный к тому времени большевиками из Петропавловской крепости министр внутренних дел Временного правительства Никитин разослал циркулярно, «всем, всем», телеграмму: «Петроград. 29 октября… События в Петрограде развиваются благополучно. Керенский с войсками приближается к Петрограду. В петроградских войсках колебание; телефонная станция занята юнкерами. В городе происходят стычки. Население относится к большевикам с ненавистью. Комитет спасения принимает энергичные меры к изолированию большевиков. Временное правительство принимает необходимые меры к восстановлению деятельности всего правительственного аппарата при полной поддержке служащих. Министр внутренних дел Никитин»[274].

Однако события развивались вовсе не так радужно, как рисовали себе заговорщики. Смольный на тот момент уже имел полный план восстания. Случилось это так: правый эсер А. Брудерер был задержан по пути во Владимирское училище, комендантом которого он был назначен[275]. При нем обнаружились документы о дислокации сил восставших, подробный план выступления, а также приказы «владимирцам». Интересно, что сразу после подавления юнкерского мятежа Брудерер был отпущен на свободу.

Благодаря полученным сведениям, СНК удалось в кратчайшие сроки блокировать основные юнкерские подразделения. Попытки заговорщиков прислать им на помощь броневики из Михайловского манежа натолкнулись на саботаж водителей, объявивших свои машины неисправными. В разных частях города произошли вооруженные столкновения, не переросшие, однако, в уличную войну.

К 4 часам дня восстание было ликвидировано. Комитет спасения Родины и революции распорядился прекратить дальнейшее сопротивление. Сдавшихся юнкеров под конвоем доставили в Петропавловскую крепость. Многие из них участвовали в обороне Зимнего и были отпущены 25 октября (7 ноября) под честное слово. Настроение среди юнкеров было подавленное. Они были уверены, что вот теперь-то их точно расстреляют.

Восстание началось 29 октября по старому стилю. В первых числах ноября юнкера были выпущены на свободу. Также на свободе оказались и руководители мятежа. Полковников уехал на Дон к Каледину, Краковецкий в Сибирь, где руководил позже иркутским юнкерским восстанием. Центральный комитет партии эсеров и Комитет спасения Родины и революции продолжали существовать легально.

Организации-антагонисты Советской власти ощутили давление со стороны СНК лишь 10(23) ноября, да и то лишь административное. В этот день увидело свет постановление о роспуске Комитета спасения родины и революции как контрреволюционной организации. Поводом стала очередная публикация в газете «Народное слово» с призывом к неподчинению и свержению Советской власти.

В стенах Думы постановление СНК было проигнорировано. В газете «Известия Комитета спасения Родины и революции» было опубликовано заявление, в котором подчеркивалось: организация продолжает свою деятельность. Здесь же был опубликован очередной призыв к солдатам «присоединиться к Комитету спасения родины и революции, чтобы общими силами свергнуть большевиков»[276].

Правительство конфисковало номер «Известий комитета» и издало распоряжение о закрытии газеты, но на следующий же день она вышла под другим названием.

Одновременно Комитет спасения предпринял попытку организоваться во всероссийском масштабе. Под названием «Земского собора» им был созван съезд представителей земств и городов. Однако на него прибыло лишь несколько десятков делегатов. Вынеся резолюцию, осуждающую октябрьское восстание и призывающую земские и городские самоуправления к свержению «узурпаторской власти» большевиков, он закрылся[277].

16(29) ноября СНК постановил распустить и переизбрать Петроградскую городскую думу:

«Ввиду того, что избранная 20 августа… Центральная городская дума явно и окончательно утратила право на представительство петроградского населения, придя в полное противоречие с его настроениями и желаниями… ввиду того, что наличный состав думского большинства, утратившего всякое политическое доверие, продолжает пользоваться своими формальными правами для контрреволюционного противодействия воле рабочих, солдат и крестьян, для саботажа и срыва планомерной общественной работы».

Переизбранная через 10 дней Дума оказалась полностью большевистской[278].

Дальнейшее существование Комитета спасения выглядело бессмысленным. К тому моменту в Петрограде провалились все контрреволюционные выступления. В конце ноября — начале декабря на заседании бюро ЦИК 1-го состава, который все еще распоряжался советскими средствами, «было постановлено, что сотрудники Комитета спасения родины и революции жалование за декабрь не получают»[279]. Это означало фактический конец существования контрреволюционной организации.

Позже многие члены Комитета спасения сосредоточился на борьбе в «Союзе защиты Учредительного собрания». Эти события будут рассмотрены ниже.

* * *

Нужно отметить, что мягкость большевиков в отношении своих идеологических оппонентов была в то время обычной практикой. Так, через несколько дней после юнкерского выступления в Петрограде был разоблачен очередной заговор. Была арестована монархическая организация во главе с В. Пуришкевичем, одним из основателей «Союза русского народа», «Союза Михаила Архангела». Суд Революционного трибунала в январе 1918 года приговорил Пуришкевича к 4 годам принудительных общественных работ, участников организации — к 3 годам. Однако уже 1 мая они были амнистированы. Пуришкевич уехал на юг, сотрудничал с белыми, издавал в Ростове-на-Дону газету «Благовест»[280].

28 ноября в Петрограде была задержана графиня С. Панина, та самая, что будучи товарищем министра народного просвещения, скрылась, захватив с собой министерские фонды. Рассматривая ее дело, Революционный трибунал учел заслуги Паниной перед российским освободительным движением (еще в царские времена ее именовали «красной графиней»), ее человеческие достоинства (Панина сделала немало для организации благотворительных обществ) и ограничился вынесением ей общественного порицания, обязав внести в кассу Наркомпроса похищенную ранее сумму[281].

В октябре 1918 года Панина уехала на юг, увозя в чемоданчике семейные драгоценности, чтобы передать их на нужды Белой армии. По иронии судьбы, на одной из станций в суете ее чемоданчик затерялся[282]. До весны 1920 года графиня на Дону активно помогала Белому делу, затем эмигрировала во Францию.

(обратно)

6. Промышленность: рабочий контроль, планирование, национализация. Буржуазное управление, управление «снизу» или управление «сверху»? Практическое разрешение конфликта

Пожалуй, наиболее эклектично для стороннего наблюдателя выглядит промышленная политика большевиков. За несколько месяцев 1917‑1918 гг. Советы успели ввести рабочий контроль над производством, отказаться от него, ввести начала централизованного планирования, приступить к национализации промышленности, отказаться от нее и все же национализировать предприятия.

Общественные требования все более полного государственного контроля за производством и распределением продуктов и товаров в Российской империи, как мы помним, появились с началом Первой мировой войны. Царское правительство, путем создания профильных комиссий, министерств, а затем и Особых совещаний с широкими полномочиями, все больше концентрировало управление экономикой в своих руках. В условиях распада рыночной системы распределения товаров и транспортного хаоса, ведущего к непрерывному дефициту сырья, это было вполне оправданной мерой.

Политику централизации продолжило и Временное правительство, попытавшись ввести в экономическую жизнь элементы планирования. В июне 1917 года были созданы «Экономический совет» (центральный орган, возглавляющий систему регулирования экономики) и «Главный экономический комитет», на который возлагалось «руководство деятельностью всех действовавших организаций экономики, согласование мероприятий по разным отраслям хозяйственной жизни» и т. д.[283]

В этом же направлении развивалась и мысль Ленина, который в Апрельских тезисах говорил о необходимости контроля за общественным производством и распределением продуктов, уточняя, правда, что такой контроль должен осуществляться только Советами рабочих и солдатских депутатов[284].

Вопреки распространенному мнению, планирование в экономике — не эксклюзивное изобретение большевиков, а объективная тенденция развития государственной мысли того периода. «Либеральное» Временное правительство, продолжая дело царских чиновников, шло по тому же пути, что и позже Советы. Другой вопрос, что плановый орган «временных» никак не проявил себя, просто не сумев взять под контроль производство в условиях разрушающейся экономики и послереволюционного хаоса.

Если к Февралю из-за недостатка сырьевых материалов уже приходилось закрывать предприятия, к Октябрю эта болезнь приобрела и вовсе пугающие масштабы, когда останавливалась промышленность целых регионов, вызывая массовую безработицу и не менее массовое недовольство рабочих.

Пролетариат по-своему реагировал на разруху в промышленности. С Февраля на предприятиях начали массово появляться рабочие комитеты, или фабрично-заводские комитеты (фабзавкомы, ФЗК). Основным направлением их деятельности были попытки самостоятельно, на уровне рабочих коллективов, осуществлять контроль над производством и распределением продукции. Временное правительство, следуя воле обстоятельств, законом от 23 апреля (6 мая) «О рабочих комитетах на промышленных предприятиях», фактически узаконило фабзавкомы как органы, уполномоченные представлять рабочих в отношениях с предпринимателями и правительством[285].

Если появившиеся в России профсоюзы, находящиеся под преимущественным влиянием меньшевиков, боролись за экономические права рабочих, объединяя по нескольку предприятий, а иногда и целую отрасль, то фабзавкомы — стихийные «производственные Советы» — появляясь на каждом предприятии в отдельности. Однако именно они сразу проявили стремление участвовать в управлении заводом наравне с владельцем. В отдельных случаях предприниматели приходили к соглашению с фабзавкомами, налаживая производство в новых условиях, в других — битва за руководство предприятием разворачивалась не на жизнь, а на смерть. Владельцы, не желая поступиться единовластием, прибегали к локауту, закрывая предприятия.

В мае в Петрограде прошло первое совещание фабзавкомов, собравшее представителей более 400 предприятий. Ленин, делая ставку на Советы рабочих и солдатских депутатов, не мог обойти вниманием это мероприятие. В подготовленной им «Резолюции об экономических мерах борьбы с разрухой» говорилось:

«Полное расстройство всей хозяйственной жизни в России достигло такой степени, что катастрофа неслыханных размеров, останавливающая совершенно целый ряд важнейших производств… стала неминуемой.

Ни бюрократическим путем, т. е. созданием учреждений с преобладанием капиталистов и чиновников, ни при условии охраны прибылей капиталистов, их всевластия в производстве, их господства над финансовым капиталом, их коммерческой тайны по отношению к их банковым, торговым и промышленным делам, спасения от катастрофы найти нельзя. Это с безусловной ясностью установил опыт целого ряда частичных проявлений кризиса в отдельных отраслях производства.

…Путь к спасению от катастрофы лежит только в установлении действительно рабочего контроля за производством… Рабочий контроль, признанный уже капиталистами в ряде случаев конфликта, должен быть немедленно развит, путем ряда тщательно обдуманных и постепенных, но без всякой оттяжки осуществляемых мер, в полное регулирование производства и распределения продуктов рабочими»[286].

Возникновение «снизу» новой, народной управляющей структуры на производстве представлялось в то время явлением вполне логичным. Подразумевалось, что ФЗК пройдут тем же путем самоорганизации и выстраивания иерархии в масштабах страны, что и ранее Советы. Таким образом, наряду с политической советской властью, сформировалась бы родственная ей хозяйственная ветвь советской власти.

До определенного момента ничто не нарушало таких представлений. Процессы самоорганизации фабзавкомов шли по нарастающей. Вслед за майским совещанием последовала 2-я конференция петроградских ФЗК августа 1917 года, а затем и Всероссийская конференция ФЗК октября 1917 года. Заметно расширялись функции фабзавкомов. На предприятиях они решали вопросы расценок и зарплаты, приема и увольнения, выработки тарифов, заключения коллективных договоров, организации медицинской помощи рабочим, снабжения рабочих продовольствием. При многих ФЗК имелись конфликтные, культурно-просветительские и другие комиссии[287].

Яркий пример работы ФЗК лета‑осени 1917 года приводит член Московского комитета РСДРП(б) Ян Пече: «На заводе «Мотор» рабочие получили отказ в экономических требованиях, хотя контроль завкома по книгам завода показал, что требования выполнимы. Тогда было созвано общее собрание рабочих с приглашением администраций и правления завода. После подтверждения отказа удовлетворить требования собрание удалило дирекцию и правление, призвало инженеров, мастеров и служащих идти вместе с рабочими и постановило пустить завод и работать без дирекции и правления. Немедленно были отобраны все ключи, договора, чертежи заказов, выставлен караул Красной гвардии у денежного ящика и у ворот. Ему было дано указание не пускать на завод дирекцию и правление. Было выбрано новое правление из рабочих и одного инженера. Новое правление приступило к работе и рабочие стали получать жалование по новым ставкам. После этого на завод приехали представители от соглашательских социалистических партий, Моссовета, профсоюзов, комитета фабрикантов и заводчиков, В течение 5‑6 часов на собрании рабочих они уговаривали изменить решение, но рабочие отказались. Аналогичные события произошли на других авиазаводах Москвы, на заводах Гужона, Второва и др. На заводе «Мотор» такое положение сохранялось 1,5 месяца, пока правление завода, комитет фабрикантов и заводчиков не удовлетворили большинство требований рабочих»[288].

Однако следует признать, что перед нами единичные примеры, тиражируемые советской историографией именно в силу их образцовости и показательности. В своей массе воплощенные на практике идеи рабочего контроля оказали исключительно деструктивное влияние, которому не организованные в полной мере ФЗК, так и не выстроившие единой структуры, не сумевшие абстрагироваться от местнических интересов своих собственных предприятий, ничего противопоставить не смогли.

Лозунги Октябрьского переворота «Земля крестьянам, фабрики рабочим» заводскими комитетами были восприняты буквально. Сам факт пролетарской революции означал, с точки зрения рабочих, что производственный аппарат страны теперь принадлежит им. Процесс, запущенный в Феврале, после Октября принял характер неуправляемой стихии.

Введение рабочего контроля на предприятиях принимало самые разные формы и влекло за собой самые непредсказуемые последствия. Вряд ли возможно проследить какую-либо закономерность в этих процессах первых недель и месяцев революции. Фабзавкомы каждого из предприятий по-своему понимали свою выгоду. Где-то условия труда и зарплата соответствовали требованиям рабочих, и здесь удавалось договориться с владельцем предприятия. В отдельных случаях стремление сохранить статус-кво принимало весьма обескураживающие формы: в одной из отраслей ФЗК и предприниматели пришли к соглашению не проводить в жизнь декрет, воспрещавший работу в ночную смену для женщин[289]. В другой ФЗК совместно с предпринимателями воспротивились попыткам синдицирования (объединения в союз) заводов, занимающихся производством военного снаряжения.

В иных случаях рабочие просто брали контроль над предприятием в свои руки, изгоняя прежних владельцев. Известен целый ряд случаев, когда фабзавкомы тщетно бились над восстановлением производства и, не имея управленческого, бухгалтерского и инженерного опыта, закрывали предприятия. Например, Московскую пуговичную фабрику пришлось закрыть из-за неспособности комитета справиться с ее управлением[290]. В ряде случаев фабзавкомы, отстранив предпринимателей от управления, приходили к необходимости затем обращаться к ним с просьбой о возвращении.

Известны прецеденты, когда пришедшие к управлению заводом ФЗК распродавали запасы сырья, оборудование, и распределяли среди рабочих полученные средства. Так они представляли себе высшую революционную справедливость — капитал, который раньше был собственностью буржуа, теперь на уравнительной основе распределялся среди пролетариата. Нужно отметить, что, с другой стороны, тактику распродажи активов вели и сами предприниматели, предпочитая в таких условиях закрывать производства.

Всего Советская Россия пережила три волны национализации, причем на первом этапе в собственность государства переходили отдельные предприятия, на втором — с весны 1918 года, началась национализация целых отраслей, третья стадия национализации — тотальная, или «мобилизационная» — пришлась на годы Гражданской войны и имела характер военной меры.

Первая волна была вызвана как действиями рабочего контроля, так и действиями предпринимателей, с таким контролем столкнувшихся. В сумме все это вело к закрытию предприятий. Меньше всего молодой советской власти нужна была полная остановка промышленности в стране. Поэтому СНК был вынужден, с одной стороны, одергивать слишком ретивые фабзавкомы, идя на создание конфликтных комиссий и стремясь уладить разногласия между ФЗК и владельцами, а с другой — принимать управление заводами, где подобного рода соглашения стали невозможны, но рабочий контроль не справлялся с организацией производства. И с третьей стороны — национализировать предприятия, владельцы которых умышленно вели дело к их закрытию или бросали их на произвол судьбы.

Исследователи отмечают[291], что первые декреты о национализации всегда указывали причины, вызвавшие или оправдывавшие национализацию. Так, «Общество электрического освещения» было национализировано потому, что руководство, несмотря на правительственные субсидии, «привело предприятие к полному финансовому краху и конфликту со служащими». Путиловский завод — «из-за задолженности в казну». Среди постановлений о национализации встречаются обоснования «ввиду заявления правления… о ликвидации дел общества», «из-за неспособности продолжать выполнять план и ввиду его важности для правительства» и др.

Непосредственный рабочий контроль над предприятиями, таким образом, оказался дискредитирован уже в первые недели революции. Упорядочить его стихийность большевики пытались «Положениями о рабочем контроле» от 14(27) ноября 1917 года, в которых декретивно излагалась «советская» структура ФЗК по всей стране. Впрочем, сами их авторы отмечали, что «жизнь обогнала нас». Структура управления, которая предписывалась «положениями», была создана чисто формально и не отвечала реальному положению дел.

Между тем, рабочий контроль принимал все более гомерические формы. Среди курьезов того времени известен декрет Совнаркома об упразднении Советов служащих, захвативших контроль над советским учреждением — народным комиссариатом почт и телеграфов[292].

2(15) декабря 1917 года СНК издал Декрет об учреждении Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ), на который возлагались задачи по «организации народного хозяйства и государственных финансов». ВСНХ, как следовало из декрета, вырабатывал «общие нормы и план регулирования экономической жизни страны», согласовывал и объединял «деятельность центральных и местных регулирующих учреждений (совещаний по топливу, металлу, транспорту, центральный продовольственный комитет и пр.), соответствующих Народных комиссариатов (торговли и промышленности, продовольствия, земледелия, финансов, военно-морского и т. д.), Всероссийского совета рабочего контроля, а также соответственную деятельность фабрично-заводских и профессиональных организаций рабочего класса»[293].

Органы рабочего контроля, таким образом, сами брались под контроль. Причем в документе — явно неспроста — появились следующие строки: «Все существующие учреждения по регулированию хозяйства подчиняются Высшему совету народного хозяйства, которому предоставляется право их реформирования».

В отношении хозяйственной деятельности ВСНХ предоставлялось «право конфискации, реквизиции, секвестра, принудительного синдицирования различных отраслей промышленности и торговли и прочих мероприятий в области производства, распределения и государственных финансов». Таким образом, создавалось наделенное широкими полномочиями центральное хозяйственное управление всей экономикой страны.

Интересно отметить, насколько ВСНХ походил на знакомые нам еще по царскому периоду Особые совещания. С той лишь разницей, что царское правительство успело создать лишь Совещания по конкретным отраслям хозяйства, так и не объединив их централизованной управляющей структурой. ВСНХ же как раз такой центральной структурой и являлся. В дальнейшем Высший совет обзавелся сетью местных органов — Совнархозов, создал Особые комиссии для каждой отрасли промышленности, что только усилило сходство.

Более того, в создании своей управляющей сети ВСНХ как раз и опирался на структуры, появившиеся еще до революции. Так, в металлургической отрасли в 1915 году был сформирован официальный комитет по распределению металлов под названием Расмеко. Одним из первых актов ВСНХ было превращение Расмеко в исполнительный орган металлургической секции и передача в его руки задач установления цен на металлы. В текстильной промышленности «конкурировали» две организации — Центротекстиль и Центроткань. ВСНХ слил их, объявив «государственным органом, объединяющим и руководящим всей деятельностью в области промышленности». Он состоял из 30 рабочих, 15 инженеров и управляющих[294].

В течение первой половины 1918 года ВСНХ постепенно вовлек в свою орбиту все такие организации (все сохранившиеся) и трансформировал их в свои административные единицы — «главки» и «центры». Интересно, что даже отраслевые журналы, которые выпускали в 1918 году эти органы, во многом сохраняли стиль и характер старых коммерческих журналов[295].

Таким образом, к весне 1918 года можно было говорить о фактическом отказе советского правительства от идеи рабочего контроля в том виде, в котором он сложился в стране. Органы управления, которые должны были сложиться «снизу», были заменены структурой управления, спущенной «сверху», подчиняющей себе все местные хозяйственные единицы. Структура эта была построена по опыту, сложившемуся еще в дореволюционные времена.

(обратно)

7. Национализация нефтяной отрасли как классический пример

Следующим этапом была национализация отраслей промышленности. Позднесоветская историография представляла весь процесс огосударствления как закономерный, вытекающий из марксистской теории, как процесс передачи средств производства в руки пролетариата, то есть — проведение социалистических преобразований.

В постсоветской историографии, признавшей противоречивый характер национализации, следующий шаг Совета народных комиссаров — национализацию целых отраслей производства, пытались объяснить многими факторами. Например, полным развалом хозяйства в этих отраслях, или даже попытками немецкого капитала после Брестского мира завладеть промышленностью России — прибрать к рукам акции предприятий.

Главным в этих концепциях оставалось сильно романтизированное представление советской истории о всесильных и мудрых большевиках, карающих и милующих, владеющих и определяющих. О большевиках, которые проводили единую продуманную политику и контролировали все происходящие процессы. Не учитывалось в этих концепциях только одно — реально царящий в стране хаос.

Первой в Советской России была в мае 1918 года национализирована сахарная промышленность. Это решение, принятое по просьбе съезда работников самой отрасли, было скорее формальным — и без того выпуск сахара с заводов и его распределение были монополизированы еще Временным правительством. Кроме того, промышленность действительно умирала, и национализация была ее единственном спасением. Основные посевы сахарной свеклы (как и значительная часть промышленности) остались на Украине. Кроме того, в дореволюционные времена выращивали сахарную свеклу преимущественно помещичьи хозяйства.

Второй была национализирована нефтяная отрасль. Процессы, происходившие здесь, настолько показательны, что их стоит рассмотреть подробнее.

Более 93 процентов российской нефти добывалось в Баку. С начала XX века этот крупный промышленный центр сотрясали рабочие волнения. Здесь в 1904 году был заключен первый в истории России коллективный договор между рабочими и собственником. Активное участие в знаменитых бакинских стачках принимал И. В. Сталин.

Первая мировая война обострила в России спрос на топливо, а транспортная и экономическая разруха создали серьезные трудности как со снабжением промыслов необходимыми материалами и оборудованием, так и со сбытом продукции. Характерные для того времени призывы к государственному контролю над производством сполна относились и к разрушающейся нефтепромышленности, причем проводниками этих идей были не только образованные слои, но и рабочие организации, заинтересованные в стабильности производств.

Попытки Временного правительства овладеть положением оставались тщетными. Надвигающаяся катастрофа становилась очевидной. Еще в конце лета 1917 года представители отдельных фирм провели частные совещания, на которых договорились в случае дальнейшего ухудшения положения «вывести валюту и ценности за границу, и оставить на местах и в центре своих ответственных служащих, которые могли бы принять ряд мер к возможному охранению имущества фирмы»[296].

Рабочий Баку на хозяйственный хаос отвечал забастовками с экономическими, а затем и с политическими требованиями. Среди них звучали и призывы к рабочему контролю. Там, где в «верхах» не справлялось государство и владельцы, «снизу» естественным образом вырастали представления о том, что «руководство ведет дела неправильно». А рабочий-то коллектив точно знает, как все должно быть организовано «по правде».

С Октябрьским переворотом власть в Баку перешла в руки местного Совета. В конце декабря 1917 года правление Союза рабочих нефтяной промышленности заявило, что «для сохранения завоеваний рабочих в экономической области, борьбы с безработицей и т. д. единственный выход — участие рабочих в организации общественного хозяйства, разрушенного войной, хищничеством и саботажем буржуазии, посредством регулирования и контроля над производством и потреблением»[297].

К этому моменту находящийся в столице СНК уже сполна прочувствовал все «прелести» стихийного введения рабочего контроля и всеми силами противился продолжению этой политики на местах. Однако региональные Советы, оторванные от центра, не имеющие стабильно действующей связи, в условиях разрушенного транспортного сообщения были в очень значительной степени предоставлены сами себе. В бакинском Совете вопрос о национализации нефтяных предприятий считался делом решенным. 16 марта конференция большевиков в Баку выступила за ее скорейшее осуществление. 25 апреля СНК Бакинской Коммуны, опираясь на Центральный совет промыслово-заводских комиссий фирмы Нобель и Техническую комиссию для наблюдения за отраслью, определил в качестве важнейшей своей цели национализацию нефтяной промышленности, морского транспорта и т. п.[298]

С этой радостной новостью представитель бакинских коммунистов Тер-Габриэлян отправился в Москву. Где его ждал обескураживающий прием. Он оставил красочное описание своей встречи с Лениным, которое о многом говорит: «Я ему (Ленину — Д.Л.) все рассказал, часа три я рассказывал о том, что у нас вообще происходит. Он мне задает вопрос: а что вы думаете делать? Я говорю, что нужно объявить национализацию нефтяной промышленности. «Спасибо, — говорит, — мы уже денационализировались. А кто у нас будет работать?» …Бакинские рабочие. «А кто руководить-то будет?» …Союз Бакинских инженеров. «А кто именно?» Да, разве вы знаете, — говорю — их фамилии. «Нет, — говорит, — этого нельзя».

Зовет И. Э. Гуковского… «Ну что — как вы думаете, Исидор Эммануилович, насчет национализации…?» «Боже упаси…»

Невозможно… Без разрешения вопроса о национализации вернуться не могу… В. И. Ленин дал записку А. И. Рыкову, председателю ВСНХ — посмотрите, какое настроение. Поехал я к Алексею Ивановичу. «Нет, — говорит, — не можем, это значит погубить нефтяную промышленность…»[299]

Тем временем в Баку разразился острый продовольственный кризис, в результате чего вопрос о национализации нефтяной промышленности, практически не дающей средств в местную казну, был поднят уже и на митингах. В начале мая Бакинские власти заявили о саботаже нефтепромышленников и поставили перед собой «непосредственную задачу» национализации нефтяной отрасли. В качестве подготовительной меры было издано распоряжение о трестировании всех нефтяных предприятий. 22 мая Бакинский СНК поднял цены на нефть, повысил зарплату нефтяникам «до норм питерских» и издал декрет о национализации нефтяных недр. Основанием для него служил ленинский декрет «О земле». Отныне предприятия продолжали свою деятельность на условиях аренды принадлежащих народу земель и недр.

СНК РСФСР, стремясь не допустить национализации, предпринял экстренные меры помощи Баку. 22 мая 1918 года были ассигнованы 100 млн. руб. для вывоза нефти из Баку и расплаты с рабочими и принято решение немедленно отправить из Царицына в Баку 10 тыс. пудов хлеба[300].

Последовавшая за этим стремительная переписка петроградских властей и бакинского Совета, по сути, решила дело национализации. Телеграфная связь с Баку осуществлялась через Царицын и Астрахань и была крайне неустойчивой. И в то время, как петроградский СНК требовал остановить национализацию, находящийся в Царицыне Сталин (отвечающий в этот период за заготовку продовольствия), руководствуясь не до конца ясными мотивами, телеграфировал в Баку свое одобрение политике национализации.

11 июня 1918 года из Астрахани на имя Ленина была отправлена телеграмма, в которой говорилось о публикации 2 июня бакинским Советом декрета о национализации нефтяной промышленности. Это сообщение было для Ленина как снег на голову. Он попросил немедленно повторить телеграмму, надеясь, что она была искажена в процессе передачи.

Позже, объясняя свой поступок, председатель Бакинского Совета С. Г. Шаумян в письме Ленину отмечал: «На основании письма и 2 телеграмм Сталина об утверждении национализации нефтяной промышленности нами был объявлен местный декрет с указанием необходимых мероприятий для предупреждения хищения и расстройства промышленности»[301].

Центр стоял на ушах. Главный нефтяной комитет при отделе топлива ВСНХ, ответственный за регулирование «всей частной нефтяной промышленности и торговлю нефтепродуктами», на заседании от 14 июня 1918 года постановил «считать неправильным и недопустимым объявление национализации», признав ее «несвоевременной». В Баку были направлены телеграммы с требованием приостановить реализацию декрета. 18 июня 1918 года Ленин сообщал Шаумяну: «Декрета о национализации нефтяной промышленности пока не было. Предполагаем декретировать национализацию нефтяной промышленности к концу навигации. Пока организуем государственную монополию торговли нефтепродуктами»[302].

В ответ Шаумян телеграфировал в Петроград, Ленину: «Такая политика непонятна для нас крайне вредна как я уже протестовал один раз и повторяю еще решительно протестую после того что уже сделано и сделано очень хорошо возврата быть не может эти телеграммы приносят только дезорганизацию Прошу Вашего личного вмешательства для предупреждения тяжелых последствий для промышленности»[303].

Бакинский Совнархоз телеграфировал: «Всякое промедление колебания в вопросе национализации поднимает надежду противников усилит их сопротивление легко повлечет забастовку технических сил со всеми тяжелыми последствиями тчк Изменение принятого курса невозможно просим немедленно издать декрет о национализации сообщите Баку телеграфно…»[304]

Сделанного было уже не вернуть. СНК ничего не оставалось, кроме как объявить 20 июня 1918 года о национализации нефтяной промышленности. Однако объявлено об этом было с существенными оговорками, свидетельствующими о стремлении ВСНХ и Нефтяного комитета сохранить, тем не менее, частную нефтепромышленность в стране. В тексте соответствующего декрета говорилось:

«1. Объявляются государственной собственностью предприятия нефтедобывающие, нефтеперерабатывающие, нефтеторговые, подсобные по бурению и транспортные…

2. Мелкие из названных в п.1 предприятий изъемлются из действия настоящего декрета. Основания и порядок означенного изъятия определяются особыми правилами, выработка которых возлагается на Главный нефтяной комитет»[305].

Национализация нефтяной промышленности, таким образом, не имела ничего общего с проводимой советским правительством политикой и являлась, с одной стороны, следствием послереволюционного хаоса и неразберихи. С другой — стремлением местного Совета во что бы то ни стало провести правильную, как ему казалось, революционную политику — не считаясь, в том числе, с мнением центра.

Но с третьей стороны нельзя не признать, что предпосылки к проведению таких мер появились задолго до Октября. Идеи огосударствления промышленности не «вдруг» возникли в головах россиян после Октябрьского переворота — они являлись следствием длительной общественной дискуссии по преодолению разрухи в экономике.

(обратно)

8. Теория и практика революционного переустройства. Почему Ленин противился национализации и почему не слушали Ленина?

Чем были вызваны колебания Ленина в отношении национализации финансовой и промышленной систем, сложившихся в России? Основоположники марксизма называли национализацию банков в числе первоочередных мер по социалистическому переустройству общества, не говоря уже о том, что национализация промышленности — обобществление средств производства — является классической чертой социализма.

В «Манифесте Коммунистической партии» Маркс и Энгельс приводили список первоочередных мер, которые могли бы быть осуществлены в странах победившей пролетарской революции. Среди них «Централизация кредита в руках государства посредством национального банка с государственным капиталом и с исключительной монополией»; «Увеличение числа государственных фабрик, орудий производства…»[306]

В «Требованиях Коммунистической партии в Германии», которые были написаны во время Мартовской революции 1848‑1849 гг., этот план преобразований был проработан уже куда более детально. Среди принципиальных мер в финансовой сфере говорилось: «вместо всех частных банков учреждается государственный банк, бумаги которого имеют узаконенный курс». Далее речь велась об огосударствлении «всех рудников, шахт и т. д.»[307]

Ленин как будто четко следовал логике марксизма, и, при поверхностном взгляде на проблему, проведенная им национализация кажется прямо вытекающей из доктринальных положений. Но в том-то и проблема, что, углубляясь в тему, рассматривая все больший массив фактов, видно, насколько теория расходилась с практикой. Ленин проводил социалистические преобразования непоследовательно, а в ряде случаев и вовсе категорически возражал против их осуществления.

Это противоречие как правило объясняют задачами реального управления страной, столкнувшись с которыми Ленин был вынужден поступиться принципами. На самом же деле никакого противоречия здесь нет.

Нужно лишь помнить, что только развитая страна, прошедшая весь путь капиталистического развития, подступает к этапу социалистических преобразований. В «Коммунистическом манифесте», говоря о «средствах для переворота во всем способе производства», Маркс и Энгельс отмечали: «Эти мероприятия будут, конечно, различны в различных странах. Однако в наиболее передовых странах (выделено — Д.Л.) могут быть почти повсеместно применены следующие меры…»

Напомним, что и «Требования Коммунистической партии…» касались Германии, которая являлась на тот момент крупной капиталистической страной, имевшей серьезную промышленность и развитый пролетариат. В своей социально-экономической эволюции она далеко ушла от уровня Англии или Франции времен буржуазных революций, что давало, с точки зрения основоположников марксизма, шанс на перерастание революции в коммунистическую.

Совершенно иная ситуация складывалась в России. Ленин «перепрыгивать» формации, «отменять их декретами» не собирался. Принципиальным для него являлся именно буржуазный характер революции, при том, что ее особенности давали шанс на переход в будущем к социалистическому этапу. Но лишь при соблюдении определенных условий, важнейшим из которых являлась пролетарская революция в странах Европы. До начала Мировой революции, которая должны была прийти на помощь молодой Республике Советов, взявший власть пролетариат вынужден был выжидать, только готовясь к социалистическим преобразованиям.

Ленину, как убежденному марксисту, и в голову не могло прийти «ввести» социализм в отсталой аграрной стране — это просто противоречило бы сформулированным Марксом законам исторического развития. В «Апрельских тезисах», говоря о задачах пролетариата в целом, Ленин, переходя к конкретике, специально подчеркивает: «Не «введение» социализма, как наша непосредственная задача, а переход тотчас лишь к контролю со стороны С. Р. Д.»[308] Пришедший к власти революционный народ должен был, как и всякая власть, установить свой контроль над государственными и экономическими институтами посредством собственных органов управления — Советов.

Нужно учитывать, что в работах Ленина содержится множество призывов к социализму, к строительству социализма и т. д., и в этих цитатах легко запутаться. Важно брать их в контексте и внимательно следить за мыслью лидера большевиков. Так, в брошюре «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» Ленин обрушивается на «соглашателей»: «Либо быть революционным демократом на деле. Тогда нельзя бояться шагов к социализму.

Либо бояться шагов к социализму, осуждать их по-плехановски, по-дановски, по-черновски доводами, что наша революция буржуазная, что нельзя «вводить» социализма и т. п., — и тогда неминуемо скатиться к Керенскому, Милюкову и Корнилову, т. е. реакционно-бюрократически подавлять «революционно-демократические» стремления рабочих и крестьянских масс. Середины нет».

«И в этом, — пишет Ленин, — основное противоречие нашей революции. Стоять на месте нельзя — в истории вообще, во время войны в особенности. Надо идти либо вперед, либо назад. Идти вперед, в России XX века, завоевавшей республику и демократизм революционным путем, нельзя, не идя к социализму, не делая шагов к нему (шагов, обусловленных и определяемых уровнем техники и культуры)… (выделено — Д.Л.[309].

Выше мы цитировали резолюцию Ленина о рабочем контроле, внесенную на совещание фабзавкомов. Процитируем ее дальше — чтобы понять, как представлял себе Ленин структуру такого контроля:

«…Необходимо, во-1-х, чтобы во всех решающих учреждениях было обеспечено большинство за рабочими не менее трех четвертей всех голосов при обязательном привлечении к участию как не отошедших от дела предпринимателей, так и технически научно образованного персонала; Во-2-х, чтобы фабричные и заводские комитеты, центральные и местные Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, а равно профессиональные союзы, получили право участвовать в контроле с открытием для них всех торговых и банковых книг и обязательством сообщать им все данные; в-3-х, чтобы представители всех крупных демократических и социалистических партий получили такое же право»[310].

Нетрудно заметить, что эта резолюция во-первых предусматривала сохранение на предприятиях собственников, а следовательно и капиталистических отношений. Во-вторых, представляла рабочий контроль на предприятиях как своеобразное акционерное общество с распределением «пакета акций» среди трудового коллектива. И в третьих, гласила об экономическом контроле за деятельностью предпринимателя («с открытием для них всех торговых и банковых книг…»), а вовсе не о непосредственном управлении производством со стороны рабочих.

Именно о таком рабочем контроле говорил Ленин, выступая в Петроградском Совете с исторической речью о свержении Временного правительства: «Мы учредим подлинный рабочий контроль над производством». Проект декрета о рабочем контроле, опубликованный Лениным спустя неделю в «Правде», гласил:

«Органами рабочего контроля на местах являются фабрично-заводские комитеты… Фабрично-заводские комитеты действуют согласно закону и в пределах инструкций, вырабатываемых местными советами рабочего контроля… Советы рабочего контроля, составленные из представителей профессиональных союзов, фабрично-заводских комитетов и Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, разрешают все спорные вопросы и конфликты, вырабатывают, сообразуясь с особенностями производства и местными условиями, инструкции в пределах постановлений и указаний Всероссийского совета рабочего контроля и наблюдают за правильным функционированием подчиненных им низших органов контроля… Всероссийский совет рабочего контроля вырабатывает общие планы, намечает технические и финансовые задачи… рассматривает и решает конфликты… и служит высшей инстанцией для всех дел, связанных с рабочим контролем… Для согласования деятельности органов рабочего контроля с организациями, регулирующими промышленность, и для проведения в жизнь планомерной организации народного хозяйства Всероссийский совет рабочего контроля устраивает соединенные заседания со Всероссийским советом урегулирования промышленности»[311].

Ленинский проект, принятый впоследствии в качестве закона (запоздалого), описывал централизованную государственную структуру рабочего контроля, которая в целом повторяла структуру Советов. В ней не было и намека на ту анархо-синдикалистскую силу, в которую превратился рабочий контроль в действительности.

Ленин говорил о принципиально ином контроле и задумывался о принципиально иных органах управления производством в стране. Путь, по которому пошли ФЗК в реальности, был для большевиков серьезной и неприятной неожиданностью. Не менее неприятной неожиданностью были и последствия такого развития событий, приведшие к преждевременной хаотичной национализации промышленности.

Овладеть этими процессами Советской власти удалось лишь летом 1918 года, причем, достаточно оригинальным методом. 28 июня 1918 года был выпущен декрет о национализации всех крупных предприятий в РСФСР. «Впредь до особого распоряжения Высшего совета народного хозяйства по каждому отдельному предприятию, — было сказано в нем, — предприятия, объявленные согласно настоящему декрету достоянием Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, признаются находящимися в безвозмездном арендном пользовании прежних владельцев; правления и бывшие собственники финансируют их на прежних основаниях, а равно получают с них доходы на прежних основаниях (выд. — Д.Л.)»[312].

Этим декретом была одновременно как проведена национализация, так и сделана решительная попытка положить национализации конец. Отныне все крупные предприятия были формально советскими, а на практике — частными.

Ленин не проводил социалистических преобразований в России, якобы продиктованных марксистской теорией. Простой поверхностный взгляд на проблему, исходящий из внешнего сходства теоретических положений и итогов политики большевиков, не учитывает многих важнейших факторов, в том числе — не позволяет понять, что такое развитие событий противоречило самой теории. СНК действовал ситуативно, откликаясь на вызовы времени, под давлением обстоятельств. При этом постоянно пытаясь смягчить те или иные решения большим числом оговорок.

Действительно, парадоксальное сходство теоретических построений о социалистическом строительстве и действий большевиков, которые к такому строительству в 17‑18 годы не стремились, подталкивает к упрощенным интерпретациям событий: Маркс писал о национализации, была проведена национализация. Но не следует забывать, что в России первого десятилетия XX века требования огосударствления финансовой, промышленной и торговой сферы имели не только марксистские корни.

(обратно) (обратно)

Глава 6. Вопросы легитимности: власть советов или власть Учредительного собрания?

1. Противоречия идеи Учредительного собрания с XIX по XX век. Народное представительство, коллективный монарх, или имитация?

Попытка созыва Учредительного собрания в 1917‑18 годах является одним из принципиальнейших и наиболее запутанных вопросов Русской революции. Главенствующее в массовом сознании представление, согласно которому именно Собрание должно было создать легитимную власть, осуществить демократический выбор государственного устройства и типа правления в стране, является крайне упрощенным, если не ложным.

Действительно, все политические силы России призывали к созыву Учредительного собрания, именно с этим органом связывали свои надежды на выход из кризиса абсолютизма. Но крайне наивным было бы считать, что все политические силы подразумевали под Учредительным собранием одну и ту же структуру, и более того — видели один и тот же выход из сложившейся в стране ситуации.

Та форма и те полномочия, которые реально приобрело Учредительное собрание в 1917 году, в значительной мере сложились ситуативно. Они сформировались в результате спора Советов и Временного правительства, и, одновременно, под воздействием отречения Николая II и отказа великого князя Михаила Александровича вступить на престол. В своем отказе он соглашался «воспринять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, чрез представителей своих в Учредительном Собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского»[313].

Михаил Александрович возложил на Собрание титанические полномочия: выбор формы правления, решение вопросов государственного устройства, формирование законодательной базы. Именно о таком Учредительном собрании, призванном определять, монархию ли восстановить в России, или учреждать республику, принято говорить сегодня.

Но такого Учредительного собрания, которое называют «вершиной российской демократии», просто не существовало. С первых дней марта 1917 года вопрос созыва УС стал объектом интриг многочисленных политических сил, обоснованно полагавших, что созыв Собрания именно по их версии обеспечит полную и окончательную победу именно их идее.

Чтобы понять масштабы кризиса легитимности российской власти в 1917 году, хода революционного процесса, перипетий созыва УС, потребуется, пусть и ненадолго, вернуться назад, в дореволюционный период Российской империи. Вспомнить, как зародилась и развивалась идея Учредительного собрания в российской политике. Что вкладывали в нее различные силы XIX‑XX веков. И, отталкиваясь от этого знания, оценить реальный ход событий.

* * *

В зарождающейся российской политической культуре начала‑середины XIX века можно выделить три основные концепции реформирования государственного устройства России, в которых упоминался всенародно избранный орган власти. Декабристы предлагали сформировать «Палату представителей народных». Славянофилы говорили о необходимости нового Земского собора. Наконец, народники впервые подняли вопрос созыва Учредительного собрания. В каждой из этих концепций функции представительного органа власти трактовались по-разному.

Впервые о прообразе УС задумались декабристы. В «Манифесте к русскому народу», составленном накануне декабрьского восстания, перечислялись запланированные заговорщиками реформы. Среди них — созыв «Палаты представителей народных, кои долженствуют утвердить на будущее время имеющий существовать порядок правления и государственное законоположение»[314].

Важный нюанс: «Палата» не только не рассматривалась как высший орган власти в стране, но не являлась и выразителем сути планируемых реформ. «Утвердить» «порядок и законоположение» не означало в данном случае «выработать».

На переходный период декабристы планировали создать временную власть, структура и полномочия которой были прописаны в «Манифесте» достаточно четко: «правление из 2-х или 3-х лиц», которое сосредоточило бы в своих руках «всю верховную, исполнительную власть». Манифест оговаривал разделение властей на исполнительную, законодательную и судебную, однако та же группа, согласно его положениям, проводила бы и коренную реформу государственного устройства в соответствии с собственными представлениями о справедливом политическом строе — «уравнение прав всех сословий», «образование судной части с присяжными», «уравнение рекрутской повинности между сословиями», «уничтожение постоянной армии». То есть группа властителей брала на себя и законодательные функции. А по сути — наделяла себя (пусть и временно) диктаторскими полномочиями вне всякого разделения властей.

О предполагаемых полномочиях Палаты можно прочесть в программе Северного общества декабристов, составленной Н. М. Муравьевым. Ратуя за конституционную монархию, он так определял ее черты: высшим представительным и законодательным органом должно быть двухпалатное Народное Вече, состоящее из Палаты представителей народных (избирается на два года, состоит из 450 членов) и Верховной Думы, как органа, представляющего территории[315]. Исполнительная власть вручается императору — «верховному чиновнику российского правительства». При вступлении в должность он присягал Народному Вече, принимал на себя обязательство сохранять и защищать «Конституционный устав России».

Перед нами цель, к которой стремились заговорщики. При этом в концепции декабристов как само собой разумеющееся предполагалось, что все действия, направленные к осуществлению этой цели, — взятие власти, выработку Основного закона, формирование временного правительства, передачу власти новому монарху — осуществляет имеющая четкие планы на этот счет аристократия. «Палата представителей народных» выполняла вспомогательные функции: по завершении коренной реформы государственного устройства она должна была принять разработанную декабристами конституцию — «государственное законоположение», легитимировать нового монарха — принять у него присягу. И занять в сложившейся системе власти место классического западного парламента.

Иной подход к реформированию власти демонстрировали славянофилы. С их точки зрения абсолютизм не исчерпал себя, но для улучшения государственного устройства следовало добиваться «единения царя с народом». Этому мог помочь созыв законосовещательного Земского собора, который, будучи при царе, являлся бы выразителем «общественного мнения».

И западники, и славянофилы понимали необходимость перемен. Но одни пытались свергнуть царя и ограничить власть нового монарха конституцией, то есть перестроить государственное устройство России на западный лад. Другие отрицали западные ценности и предлагали воссоединить монарха с народом в надежде, что через представительную законосовещательную палату он услышит о нуждах людей.

Нужно отметить, что концепция славянофилов в их отрицании западнического пути была подкреплена серьезной аргументацией, не теряющей актуальности и по сей день. Ю. Ф. Самарин предостерегал от необдуманного переноса западных ценностей на российскую почву: «Народной конституции у нас пока еще быть не может, а конституция не народная, то есть господство меньшинства, действующего без доверенности от имени большинства, есть ложь и обман. Довольно с нас лжепрогресса, лжепросвещения, лжекультуры; не дай нам Бог дожить до лжесвободы и лжеконституции. Последняя ложь была бы горше первых»[316].

Наконец, народники — следующее поколение российских революционеров, — выдвигали наиболее радикальную концепцию реформирования государственного устройства. Выход из тупика абсолютизма они видели в насильственном свержении царской власти и переходе к прямому народовластию. «Своей ближайшей задачей» Народная воля считала «снять с народа подавляющий его гнет современного государства», то есть «произвести политический переворот с целью передачи власти народу»[317]. «Мы полагаем, — говорилось в программе Исполнительного комитета движения, — что народная воля была бы достаточно хорошо высказана и проведена Учредительным собранием, избранным свободно, всеобщей подачей голосов, при инструкциях от избирателей…»[318]

Принципиальным отличием концепции народовольцев от всех предыдущих являлась ее анархичность. «Народные желания и идеалы» возводились в ней в абсолют. И даже программа Народной воли имела в отношении послереволюционных событий исключительно рекомендательный характер. В ней говорилось о готовности признать любое народное решение, каким бы оно ни было. Фактически, после свержения монархии партия умывала руки, полагая свою главную задачу решенной. Далее она перекладывала всю полноту ответственности за решения по государственному устройству на Учредительное собрание.

УС в этой схеме становилось и коллективным верховным правителем, и главным реформатором: «Наша цель, — говорилось в программе, — отнять власть у существующего правительства и передать ее Учредительному собранию… которое должно пересмотреть все наши государственные и общественные учреждения и перестроить их согласно инструкциям своих избирателей».

Если в концепции декабристов Палата была призвана легитимировать новую власть в соответствии с заранее разработанными планами и под руководством временного правительства из заговорщиков, в концепции славянофилов Собор — улучшить существующую власть, то в концепции народников УС само формировало новую власть, действуя в период фактического безвластия. Подразумевалось, что группа заговорщиков-революционеров совершит «политический переворот», и, не принимая затем власти, всецело положится на волю всенародно избранного Собрания.

При этом вскрывалось одно из главных противоречий Учредительного собрания — неясным оставалось, какая организационная сила в условиях безвластия проведет выборы и осуществит созыв УС. Сам «собор» повисал в воздухе между прошлой и будущей властью, возникая будто из ниоткуда.

Это очень серьезное противоречие для органа, претендующего на независимое решение вопросов власти и государственного устройства. УС требовало наличия хоть какой-то власти («временной власти»), способной обеспечить его выборы и созыв. Но при этом само Собрание рисковало оказаться лишь инструментом этой власти — как в концепции декабристов, где были вчерне расписаны даже и принимаемые УС решения.

И, напротив, стать «хозяином земли русской», «коллективным монархом», свободным в решении всех государственных вопросов, вплоть до выбора формы правления, Собрание могло, в идеале, лишь в условиях безвластия. Но нетрудно представить себе даже и позицию идеалистов-народников, свершивших революцию и организовавших созыв Собрания, решись оно реставрировать только что свергнутую монархию. Что, учитывая уровень развития общественной мысли того времени, было не только возможным, но и почти неизбежным. Вряд ли народовольцы стерпели бы такое надругательство над собственными демократическими идеями. А следовательно, и их «неучастие» было не более, чем красивой декларацией.

Можно порассуждать о возможности стихийной самоорганизации общества, которое, в условиях слабой власти или безвластия, «снизу» выдвигает новые (или альтернативные) органы управления. Но и в этом случае Учредительное собрание утрачивает первоначально заложенный в него смысл. Ему остается либо узаконить уже сложившиеся «снизу» органы, исполнив формальные функции легитимизации, либо вступить с ними в конфронтацию, утратив при этом всю свою «народность».

Эти противоречия так и не были разрешены до Февральской революции. В программных документах партий начала XX века повсеместно упоминалось Учредительное собрание, но в отдельных случаях функции УС сводились к законосовещательным или парламентским, в отдельных, как и в случае «Народной воли», Собрание «подвешивалось» между властями.

Эсеры, вслед за народниками, говорили об Учредительном собрании как о революционном органе, «свободно избранном всем народом без различия пола, сословий, национальности и религии, для ликвидации самодержавного режима и переустройства всех современных порядков»[319]. В 1906 году отколовшиеся от эсеров народные социалисты (энесы) в своей программе декларировали отказ от планов свержения монархии. Соответствующие изменения претерпела и концепция Учредительного собрания. В программе НС говорилось о «народном представительном собрании», «организованном в виде одной палаты, избираемой всеми гражданами», которому «должна принадлежать вся полнота законодательной власти»[320]. Таким образом, речь шла о создании парламента при существующей царской администрации.

В канун первой русской революции об Учредительном собрании говорили все, не исключая Конституционных демократов (кадетов). Сегодня принято утверждать, что либеральная Конституционно-демократическая партия была одной из самых последовательных сторонниц созыва Учредительного собрания, причем в самой демократичной его форме: «выбор формы правления, решение вопросов государственного устройства, формирование законодательной базы». В этой связи нужно заметить, что сама программа КДП напоминала готовую, четко структурированную конституцию. Пространства для маневра и дебатов по государственному устройству России для кадетов просто не существовало. Эти вопросы в программе партии определялись так: «Россия должна быть конституционной и парламентарной монархией». «Государственное устройство России определяется Основным законом» и т. д.

Тем не менее, в постановлении съезда партии от 14 октября 1905 года говорилось о поддержке требований забастовщиков о «немедленном введении основных свобод», а также «свободному избранию народных представителей в Учредительное собрание»[321].

Постановление съезда КДП от 18 октября 1905 года расшифровывает мысль кадетов: «Ознакомившись с Высочайшим манифестом 17 октября… съезд конституционно-демократической партии пришел к следующим заключениям: … Государственная дума не может быть признана правильным народным представительством», так как выборы в нее не являются прямыми и равными. А следовательно, «задачей конституционно-демократической партии остается достижение поставленной раньше цели — Учредительного собрания на основе всеобщего и равного избирательного права с прямым и тайным голосованием»[322].

Таким образом кадеты, солидаризируясь с требованиями созыва Учредительного собрания (а эти требования в 1905 году в очень значительной степени опирались на концепцию эсеров), в реальности говорили о созыве парламента. Причем, как и энесы чуть позже, помещали этот парламент в существующую структуру царской власти.

РСДРП (еще не разделившаяся на большевиков и меньшевиков) включила требование о созыве Учредительного собрания в свою программу в 1903 году. Социал-демократы в программе-минимум, рассчитанной на буржуазную революцию, выдвигали список требований, заявляя: «Российская социал-демократическая рабочая партия твердо убеждена в том, что полное, последовательное и прочное осуществление указанных политических и социальных преобразований достижимо лишь путем низвержения самодержавия и созыва Учредительного собрания, свободно избранного всем народом»[323]. Можно с большой долей уверенности говорить о том, какой именно смысл вкладывали эсдеки в идею УС. Для марксистов на первом месте стояли не вопросы о форме правления и государственном устройстве, ключевыми для них оставались понятия смены социально-экономических формаций. И здесь противоречий не возникало — на смену феодализму должен прийти капитализм, следовательно, «законной» формой государственного устройства должна стать буржуазная республика со всеми ее атрибутами — в том числе и парламентом.

(обратно)

2. Учредительное собрание как условие создания и краха Временного правительства

В истории Русской революции можно выделить одно решение, имевшее далеко идущие последствия, вплоть до Октябрьского переворота и начала Гражданской войны. Речь идет о действиях Петроградского Совета, решившего в первые дни Февральской революции осуществить передачу власти буржуазии.

Еще революция 1905 года выдвинула на передний край народной политики Советы. Их влияние, пусть и на непродолжительный период, возросло настолько, что министры царского кабинета не могли без разрешения Совета отправить срочную депешу, а в столице всерьез обсуждался вопрос, кто кого скорее арестует — Петроградский Совет премьер-министра, или премьер-министр членов Совета[324].

С первых дней Февральской революции, с возрождения Петроградского Совета, власть вновь сосредоточилась в его руках. Петросовет решал вопросы ареста царских чиновников, к нему обращались банки, испрашивая разрешения возобновить работу. Совет руководил железнодорожным сообщением, Великие князья обращались в Исполком с просьбой предоставить поезд, чтобы прибыть в Петроград (Совет отвечал, что из-за дефицита угля поезд предоставить не может, но рекомендует гражданам Романовым купить билет и прибыть в Петроград обычным способом, вместе с другими пассажирами)[325].

Представитель Временного комитета Госдумы в чине полковника на одном из заседаний Петросовета упрашивал членов Исполкома, клянясь в верности революции и лебезя, разрешения для Родзянко выехать в Дно, к императору Николаю II. «Дело было в том, — пишет очевидец этой сцены, участник заседания Исполкома Н. Суханов, — что Родзянко, получив от царя телеграмму с просьбой выехать… не мог этого сделать, так как железнодорожники не дали ему поезда без разрешения Исполнительного Комитета»[326].

Власть по итогам Февральской революции была в руках Совета. И никто, в том числе аристократия и имущие классы, не готовы были открыто оспаривать такое положение вещей.

На этом фоне в Петросовете 1 и 2 марта 1917 года развернулась дискуссия о власти. Абсолютное большинство Совета составляли меньшевики и эсеры. Верные концепции поэтапной смены формаций, они были убеждены в буржуазном характере свершившейся революции. Соответственно, тот факт, что власть волей обстоятельств оказалась в руках социалистов, рассматривался ими как историческая ошибка.

Страной должна была управлять буржуазия, и членов Совета не останавливало даже то, что буржуазия была откровенно контрреволюционной. Сегодня, изучая документы того периода, не устаешь удивляться. В ходе дебатов в Исполкоме звучали такие слова: «Намерений руководящих групп буржуазии, «Прогрессивного блока», думского комитета мы еще не знаем и ручаться за них никто не может. Они еще ровно ничем всенародно не связали себя. Если на стороне царя есть какая-либо сила, чего мы также не знаем, то «революционная» Государственная дума, «ставшая на сторону народа», непременно станет на сторону царя против революции. Что Дума и прочие этого жаждут, в этом не может быть сомнений»[327].

У членов Исполнительного комитета было достаточно четкое представление и о том, какой политический строй постарается воплотить в жизнь буржуазия, даже и реши она окончательно порвать с царизмом: «Цели и стремления Гучковых, Рябушинских, Милюковых сводились к тому, чтобы… закрепить диктатуру капитала и ренты на основе полусвободного, «либерального» политического режима «с расширением политических и гражданских прав населения» и с созданием полновластного парламента, обеспеченного буржуазно-цензовым большинством». «Движение, идущее дальше диктатуры капитала, цензовая Россия, принимавшая власть, должна была стремиться подавить всеми имеющимися налицо средствами»[328].

Но Петроградский Совет был уверен в необходимости передачи власти именно этой силе. Выраженная в доктринах неизбежность исторического развития от феодализма к капитализму «заставляла», как с гордостью за это сложное, но нужное решение писал Суханов, «победивший народ передать власть в руки своих врагов, в руки цензовой буржуазии»[329].

Необходимость такого шага в Петросовете была настолько ясна, что даже не дебатировалась. Поставленные перед Исполкомом вопросы в первую очередь касались состава будущего правительства — должно ли оно быть коалиционным, с участием социалистических партий, или чисто буржуазным. «Обсуждение началось довольно дружно и толково, — вспоминал Суханов. — Очень быстро определилось настроение — против участия (советских партий — Д.Л.) в правительстве».

«Центр обсуждения был перенесен в разработку условий передачи власти (курсив Суханова — Д.Л.) Временному правительству, образуемому думским комитетом»[330].

Вопрос об условиях передачи власти для нашей темы является ключевым. Как мы помним, в Петросовете были уверены, что даже отказавшись от монархии, любое «движение, идущее дальше диктатуры капитала» буржуазия «должна была стремиться подавить всеми имеющимися налицо средствами». Соответственно, своей задачей Совет видел смягчение будущих противоречий, недопущение подавления социалистических партий.

Во-первых, Совет требовал не покушаться на свободу агитации, свободу собраний, рабочих организаций и т. д. Стратегия социалистических партий после победы буржуазной революции была заранее теоретически проработана — продолжение борьбы за права пролетариата, нормированный рабочий день, повышение оплаты труда, улучшение условий жизни и т. д. — в рамках буржуазной республики. Первый блок условий выдвигался с целью сохранения возможности такой борьбы.

Куда более важным и принципиальным условием передачи власти Временному комитету Госдумы было требование созыва Учредительного собрания, полновластного и свободного в выборе формы правления в стране. Дело в том, что от монархии Прогрессивный блок отказываться не собирался. Как писал Суханов, «Требование… насчет формы правления имело два противоположных источника. С одной стороны, Милюков в одной из речей к народу… высказался в пользу регентства Михаила Романова; с другой стороны, в прениях Исполнительного Комитета немедленное объявление республики… было выдвинуто с особой остротой»[331].

Советские партии стремились поставить барьер на пути к возрождению монархии и требовали объявления республики. Учредительное собрание казалось им достаточным для этого условием. Уже сам факт созыва УС, с точки зрения многих социалистов, означал необратимое движение к республике.

Учитывая, что консервативная буржуазия все же стремилась к монархии, а буржуазные лидеры уже успели высказаться в пользу регентства, назревал конфликт. Члены Исполкома Совета нашли, как им казалось, изящный ход: «Было найдено… компромиссное решение, которое облегчило создание цензового министерства», — пишет Суханов, сам активный участник этих дебатов. «Было утверждено полновластие Учредительного собрания во всех вопросах государственной жизни, и в том числе в вопросе о форме правления»[332].

Отметим этот важнейший нюанс: для реально обладающего властью Петроградского Совета сам по себе вопрос о созыве Учредительного собрания не был актуален. Руководители Совета и без того совершенно точно знали, каковы должны быть тип и конфигурация власти в России. Требование полновластия Учредительного собрания во всех вопросах государственной жизни, в том числе и в вопросе о форме правления, появилось в качестве меры, ограничивающей власть будущего буржуазного Временного правительства. Члены которого также хорошо представляли себе дальнейшие действия, и эти действия шли вразрез с концепцией Совета.

Вместе с тем Исполком был крайне осторожен в своих требованиях — угроза «спугнуть» буржуазию, в результате чего она откажется взять власть, рассматривалась очень серьезно[333]. Выше мы цитировали критику советских кругов в адрес большевиков, чьи призывы нервировали буржуазию. Не меньшие опасения были связаны и с вопросом созыва полновластного УС, к которому российские либералы относились с нескрываемым скепсисом.

В итоге договорились условий выдвигать поменьше, а при необходимости переходить на эзопов язык. Суханов вспоминает: «Мы сошлись… в мыслях по следующему предмету: мы предложили не настаивать перед «Прогрессивным блоком» на самом термине «Учредительное собрание»… Совсем недавно Милюков противопоставлял в Государственной думе либеральную позицию демократическому лозунгу «какого-то Учредительного собрания», указывая на всю нелепость и несообразность этой затеи. Мы считали возможным, что… думские заправилы не смогут переварить его названия. Мы предлагали на такой случай допустить какое-либо иное его официальное название («Национальное», «Законодательное» собрание или что-нибудь в этом роде)… Но этого не потребовалось. Милюков решил, что, снявши голову, по волосам не плачут, и не уделил этому обстоятельству внимания»[334].

2 марта условия Петроградского Совета были согласованы с Временным комитетом Госдумы. Был создан первый, полностью буржуазный кабинет министров. На следующий день была опубликована декларация о создании Временного правительства.

Идея созыва Учредительного собрания, ставшая одним из условий передачи власти, в итоге сыграла злую шутку с самим Петроградским Советом. Временному правительству оно позволило «заморозить» революцию. В реальности слова о «полновластии Учредительного собрания во всех вопросах государственной жизни, в том числе в вопросе о форме правления» оказались на руку как раз консервативной буржуазии. На все требования реформ, земли, мира и т. д. следовали заявления, что правительство неправомочно проводить кардинальные реформы, решать эти вопросы без воли Учредительного собрания.

Вместе с тем, правительство было вполне правомочно решать все вопросы, не требующие реформ. То есть, по сути, спокойно следовать в русле старой, еще дореволюционной политики. В эту же ловушку позже попали и «соглашатели», вошедшие уже в коалиционное Временное правительство.

Люди ждали от революции разрешения накопившихся противоречий, а получили, по сути, лишь косметические изменения в царском законодательстве.

(обратно)

3. Полномочия Временного правительства и Собрания: ключевое противоречие, реализованное на практике

Скорый созыв Учредительного собрания стал хорошим поводом для бездействия Временного правительства по основным вопросом, поднятым революцией. Так, разрешение аграрного вопроса представляло собой весьма радикальную реформу. Министр земледелия кадет А. И. Шингарев разослал 12 апреля на места телеграмму, в которой предостерегал от «самостоятельного разрешения земельного вопроса», которое «недопустимо без общегосударственного закона». «Самоуправство, — сообщал он, — поведет к государственной беде и подвергнет опасности дело свободы, вызвав распри. Решение земельного вопроса по закону — дело Учредительного собрания… Во имя общего порядка прошу руководствоваться постановлениями Временного правительства и не устанавливать самовольно подобия законов»[335].

Социалисты оказались в ловушке собственных требований. Характерный пример: на заседании уже коалиционного правительства в начале июля министры-социалисты осторожно предложили приступить к осуществлению программы, принятой на I съезде Советов, в том числе и по вопросу о земле. Князь Львов немедленно обвинил министров, что их аграрная политика «подрывает народное правосознание», а сами министры «стремятся поставить Учредительное собрание перед фактом уже разрешенного вопроса»[336].

Но до Учредительного собрания откладывались и куда менее радикальные реформы, например введение 8-часового рабочего дня. Предприниматели предлагали рабочим не спешить, а дожидаться «законного» решения вопроса, так как иной способ был бы «посягательством на право народного представительства — Учредительного собрания»[337].

Разные позиции заняли по вопросу о созыве УС советские партии. ПСР сосредоточилась на легальных методах политической борьбы, призывая дожидаться его созыва. Им возражали левые эсеры. Один из лидеров левой фракции В. М. Качинский писал в газете «Земля и воля» в июле 1917 года: «Если бы революция не решала многих существенных вопросов уже теперь, — чего бы она стоила? Нельзя же на революционный период смотреть как на простую подготовку к Учредительному собранию?»[338].

Закономерно в этих условиях, что требование созыва УС звучало все громче. И все больше входило в противоречие с позицией кабинета министров. Временное правительство в своих декларациях неизменно заявляло о приверженности идее «народного собора», но определять дату его созыва и полномочия не спешило. О настроениях министров свидетельствуют такие слова управляющего делами Временного правительства, члена ЦК кадетской партии В. Д. Набокова. «Как можно было организовать выборы в России, сверху донизу потрясенной переворотом, в России, не имеющей ни демократического самоуправления, ни правильно налаженного местного административного аппарата? А выборы в армии?.. Но, конечно, самый огромный риск заключался бы в самом созыве Учредительного собрания. Наивные люди могли теоретически представлять себе это собрание и роль его в таком виде: собралось бы оно, выработало бы основной закон, облекло его всею полнотой власти для окончания войны, а затем разошлось бы… Это можно себе представить, но кто поверит, что так в самом деле могло случиться? …созыв его был бы, несомненно, началом анархии»[339].

Причем слова Набокова следует признать совершенно справедливыми. В реальности так и произошло. Начать хотя бы с выборов — в сентябре Всероссийская комиссия по делам о выборах в Учредительное собрание пыталась выяснить, как продвигается подготовка к голосованию. Оказалось, что в ряде округов по разным причинам подготовка к выборам срывается. Когда Комиссия затребовала от округов сведения о состоянии дел на местах на 1 октября 1917 года, то более половины окружных комиссий на этот запрос не откликнулись вообще[340].

«Вся постановка вопроса об Учредительном собрании заключала в себе внутренний порок, и это бессознательно ощущалось с первых же дней», — писал Набоков. И снова он был прав. Ирония судьбы заключалась в том, что здесь по-своему правы были все: и Советы, стремящиеся ограничить буржуазию, и консервативная буржуазия, согласившаяся с такими ограничениями, но вполне логично (со своей консервативной точки зрения) воспользовавшаяся требованием о созыве УС. Правы были даже левые силы, требующие немедленного созыва Учредительного собрания — с целью немедленного же проведения реформ.

Неверна была сама ситуация, при которой Петроградский Совет, исходя из теоретических концепций, передал власть Временному правительству. Внутри этой исторической коллизии правота одних или неправота других уже не имела принципиального значения.

Для левой части политического спектра — левых эсеров и большевиков — Учредительное собрание превратилось в орудие борьбы против Временного правительства. «Большевики, — писал Троцкий, — не видевшие выхода на путях формальной демократии, не отказывались еще от идеи Учредительного собрания. Они и не могли это сделать, не порывая с революционным реализмом… Большевики… готовы были защищать Учредительное собрание от покушений буржуазии»[341].

Для буржуазии Собрание стало средством продвижения собственных интересов. «Лозунг Учредительного собрания… кадетам… нужен был как высшая апелляционная инстанция против немедленных социальных реформ, против советов, против революции. Той тенью, которую демократия отбрасывала от себя вперед, в виде Учредительного собрания, буржуазия пользовалась для противодействия живой демократии», — писал Троцкий.

Вместе с тем Временное правительство, испытывая давление слева, не могло не предпринимать вообще никаких действий. В конце марта кабинет министров издал постановление об образовании Особого совещания по изготовлению закона о выборах. К сожалению, писал в своих воспоминаниях Набоков, комплектование этого совещания сильно затянулось. Причем, вряд ли это сожаление управделами Временного правительства было достаточно искренним, хотя политические требования момента и вынуждали его выступать в роли самого искреннего приверженца идеи созыва УС.

«Лично я, — объяснял Набоков, — с первых же дней… неоднократно и настойчиво заговаривал с кн. Львовым о необходимости возможно скорее поднять в конкретной форме и разрешить вопрос. Но всегда оказывались другие, более настоятельные, не терпящие отлагательства дела. Когда же образовано было, наконец, особое совещание и началась разработка закона, весь аппарат оказался настолько сложным и громоздким, что стало невозможным рассчитывать на сколько-нибудь быстрое окончание работы и назначение выборов в близком будущем»[342].

Начался процесс затягивания всех вопросов, связанных с Учредительным собранием. В этой деятельности Временное правительство ловко использовало противоречия между политическими партиями. 14 июля оно, уступая давлению слева, издало постановление о сроке выборов в Учредительное собрание. Выборы назначались на 17 сентября, а созыв — на 30 сентября 1917 года. Затем, под давлением справа[343], 9 августа оно отложило выборы до 12 ноября, а срок созыва перенесло на 28 ноября 1917 года.

Особому совещанию по подготовке выборов в УС потребовалось четыре месяца для того, чтобы прописать в законе принципы избрания депутатов Собрания. В начале августа Временное правительство создало из членов закончившего свою работу Совещания Всероссийскую комиссию по делам о выборах в Учредительное собрание. Новая структура занялась организацией выборов на местах. О том, как проходила эта деятельность, мы уже упоминали выше — ближе к дате выборов местные избиркомы перестали откликаться на запросы из центра.

Тем не менее, бесконечно следовать тактике промедления было невозможно. Требовалось как-то урегулировать вопрос, желательно к собственной выгоде. 26 июля Временное правительство создало Юридическое совещание, ответственное за выработку положений о полномочиях Учредительного собрания.

По вопросу о взаимодействии УС и Временного правительства Юридическое совещание зафиксировало следующие тезисы: УС обладает всей полнотой власти с того момента, как оно само признает себя существующим. Временное правительство складывает полномочия верховной власти, но остается на своем посту в качестве органа текущего управления (исполнительной власти).

Юридическое совещание опиралось на принцип разделения властей, полагая при этом, что исполнительная власть (Временное правительство) должна быть наделена достаточно широкими полномочиями, законодательная — исполнять функции контроля. Председатель Совещания Н. И. Лазаревский вообще считал недопустимым отвлекать Учредительное собрание «на мелкие дела»[344].

Далее Юридическое совещание обратилось к конкретике, выработав формы издания законов Учредительным собранием. Следом, к октябрю 1917 года, оно выделило из своего состава Особую комиссию по выработке проекта конституции. Н. И. Лазаревский видел задачу комиссии в том, чтобы помочь «Учредительному собранию разобраться в отдельных государственно-правовых вопросах, имея в виду, что разрешать эти вопросы придется не вполне подготовленным депутатам»[345].

Комиссия не успела завершить свою деятельность до Октябрьской революции, однако значительная часть работы по составлению конституции для УС была проделана. Основной закон был разбит на 200 статей, распределенных примерно по 20 главам[346].

История развивалась циклично. Учредительное собрание, хоть и было официально объявлено независимым государственным органом, обладающим верховной властью и полной свободой в принятии решений, на практике попадало в полную зависимость от временной власти. Оно должно было принять заранее подготовленные Временным правительством акты и Основной закон. Само Временное правительство становилось наделенным широкими полномочиями органом исполнительной власти. Структура государственной власти, по задумке Комиссии, менялась в сторону президентской республики с Учредительным собранием в роли парламента. И все эти изменения Учредительное собрание должно было лишь подтвердить — легитимировать своим авторитетом. Ни о каком реальном выборе формы правления и решении всех вопросов жизнеустройства государства речи не шло.

(обратно)

4. Власть Советов попадает в «учредительную» ловушку

Крайне противоречивую позицию занимали по вопросу Учредительного собрания большевики. Требование его созыва было записано в партийной программе и активно использовалось в борьбе с Временным правительством. Как и ранее монархической, тезис о народовластии в лице УС противопоставлялся буржуазной власти.

Однако в апреле 1917 года Ленин провозгласил новый курс: «Не парламентарная республика, — возвращение к ней было бы шагом назад, — а республика Советов… по всей стране, снизу доверху»[347].

Лидер большевиков предпринял действительно нетривиальный шаг, резко отрицательная реакция на «Апрельские тезисы» эсеро-меньшевистского советского большинства тому свидетельством. Формирующиеся снизу Советы ранее никому не приходило в голову объявить источником народовластия.

Но если Петроградский совет от ленинских тезисов просто отмахнулся, объявив их «бредом сумасшедшего», то для большевиков требовалось каким-то образом разрешить возникшую идеологическую коллизию, при которой возникли два источника народовластия — УС и Советы.

Ленин обладал уникальной способностью совмещать доктрины с политической реальностью, теорию и практику, не принося при этом в жертву одно другому. Выступая 10 апреля 1917 года перед солдатами Измайловского полка, он блестяще разрешил возникшее противоречие:

«Капиталисты, в руках которых сейчас государственная власть, хотят парламентарной буржуазной республики, т. е. такого государственного порядка, когда царя нет, но господство остается у капиталистов…» «Вся власть в государстве, снизу доверху, от самой захолустной деревушки до каждого квартала в Питере, должна принадлежать Советам рабочих, солдатских, батрацких, крестьянских и т. д. депутатов. Центральной государственной властью должно быть объединяющее эти местные Советы Учредительное собрание или Народное собрание или Совет советов, — дело не в названии»[348].

Но большевики на тот момент являлись небольшой радикальной партией, они были вольны призывать как к власти Советов, так и к созыву Учредительного собрания — двойственность в общественном сознании (да и внутри партии) сохранялась.

Существенные коррективы вносила и общая политическая ситуация. Большевики говорили об УС, подразумевая власть Советов, но Временное правительство готовило выборы в совершенно иной орган. На тот момент ни Ленин, ни рядовые члены партии не могли предвидеть, что к октябрю в стране возникнет новая революционная ситуация и они возьмут власть в свои руки. Партия, наравне с другими игроками политического поля, вела избирательную кампанию в УС по версии Временного правительства. А участвуя в ней, проводя соответствующую агитацию, невольно легитимировала именно «буржуазную» версию.

Нужно признать: реально разрешить противоречие между Советами и Учредительным собранием к Октябрю большевикам так и не удалось. Советы стали опорой партии, но и были четко противопоставлены Учредительному собранию. Одновременно в партийных документах, призывах и агитационной литературе большевиков содержалось требование созыва УС.

Складывалась уникальная в своем роде коллизия, отлично демонстрирующая общую абсурдность происходящего — Временное правительство помимо своей воли вело подготовку к созыву Собрания, а большевики помимо воли поддерживали ее.

После Октября мгновенно преодолеть инерцию политического процесса оказалось невозможным. Это сполна отразилось в декрете о создании первого советского правительства — Совета народных комиссаров:

«Всероссийский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов постановляет, — говорилось в нем. — Образовать для управления страной, впредь до созыва Учредительного собрания (выд. — Д.Л.), Временное рабочее и крестьянское правительство, которое будет именоваться Советом Народных Комиссаров»[349].

Вместе с тем декрет, в полном противоречии со всей предшествующей политической практикой, возлагал на СНК «проведение в жизнь провозглашенной съездом программы», то есть кардинальных реформ, затрагивающих все сферы государственной и общественной жизни. Вопрос их одобрения Учредительным собранием не ставился.

Далее декрет провозглашал: «Контроль над деятельностью народных комиссаров и право смещения их принадлежит Всероссийскому съезду Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и его Центральному Исполнительному Комитету». Новая власть была организована следующим образом: Правительство (СНК) избиралось съездом Советов, обладало полнотой власти, подчинялось съезду Советов, претворяло в жизнь его программу. И только Съезд и ВЦИК, оценивая по своим критериям действие или бездействие правительства, могли сместить отдельных его членов или отправить в отставку правительство в целом.

Вся структура, таким образом, была закольцована на съезд Советов. Сам съезд де-факто становился высшим органом управления страной, формирующим политическую повестку дня. В этой схеме невозможно было найти лазейку для надвластного органа — Учредительного собрания.

По сути, съезд Советов сам являлся Учредительным собранием — двоевластие, во времена которого в стране развивались два противоположных государственных начала, завершилось выдвижением одного из них на передний план, а для другого окончилось полной утратой актуальности.

УС в том виде, в каком оно планировалось Временным правительством, было несовместимо с органами Советской власти, не могло ни встроиться во вновь создаваемую структуру, ни возглавить ее, ни отменить ее решений, избрать иную форму правления, или принять Основной закон. УС оставалось частью параллельной ветви власти, ветви — антагониста, побежденной Октябрем.

Судя по всему, Ленин осознавал сложность возникшей ситуации. Но он не готов был сразу отбросить идею созыва Учредительного собрания — партия большевиков немедленно оказалась бы под градом обвинений в отходе от собственной программы. По воспоминаниям современников, «в первые же дни, если не часы, после переворота Ленин поставил вопрос об Учредительном собрании»[350]. Он выступил со следующими предложениями: выборы отложить с тем, чтобы дать укрепиться Советской власти, избирательную систему, созданную буржуазным правительством, изменить. «Надо отсрочить, — предложил он, — надо отсрочить выборы. Надо расширить избирательные права, дав их 18-летним. Надо дать возможность обновить избирательные списки. Наши собственные списки никуда не годятся: множество случайной интеллигенции, а нам нужны рабочие и крестьяне»[351].

В этом вопросе Ленин столкнулся с консолидированной внутрипартийной оппозицией. «Ему возражали: Неудобно сейчас отсрочивать. Это будет понято как ликвидация Учредительного собрания, тем более что мы сами обвиняли Временное правительство в оттягивании Учредительного собрания»[352]. Особенно энергично против такой идеи выступал Свердлов, доказывая, что отсрочка не будет понята и принята в провинции.

Ленин со своей концепцией остался в меньшинстве. Большевики выступали за созыв УС. Причем в большевистской партии наметилось и радикальное оппозиционное течение, которое выступало за созыв УС по версии Временного правительства.

Интересна позиция союзников большевиков левых эсеров. Рассматривая созыв Учредительного собрания как неизбежность, они сразу, без обиняков, до крайности обострили вопрос его взаимодействия с советской властью. Один из лидеров левых эсеров Натансон, как пишет Троцкий, «зашел к нам «посоветоваться» и с первых же слов сказал: «А ведь придется, пожалуй, разогнать Учредительное собрание силой»[353].

Дополнительным фактором, повлиявшим на решение большевиков, стала мощная антисоветская кампания, которую развернули с первых часов переворота Комитет спасения и «соглашательские» партии. Среди других обвинений на многочисленных митингах, в листовках и прессе раз за разом повторялось — «выступление большевиков организовано против Учредительного собрания». И хоть Ленин убеждал сторонников: «не важно, что подумают, важны конкретные дела», вопросы общественного мнения сыграли в итоге далеко не последнюю роль.

27 октября 1917 года увидело свет постановление СНК «О созыве Учредительного собрания в назначенный срок» за подписью Ленина. В нем было сказано:

«Совет Народных Комиссаров постановляет:

1. Выборы в Учредительное Собрание произвести в назначенный срок 12 ноября.

2. Всем избирательным комиссиям, учреждениям местного самоуправления, Советам Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов и солдатским организациям на фронте напрячь все усилия для обеспечения свободного и правильного производства выборов в Учредительное Собрание, в назначенный срок»[354].

Впоследствии Советы не уставали повторять, что не препятствуют созыву УС, напротив, прилагают к тому всяческие усилия. Вот одно из таких заявлений от 6 (19) декабря 1917 года, которое, кроме прочего, дает неплохое представление о накале страстей в обществе:

«Об открытии Учредительного собрания.

Ввиду затяжки выборов в Учредительное собрание, происшедшей, главным образом, по вине бывшей Всероссийской комиссии по выборам, а также ввиду образования контрреволюционными группами особой комиссии по Учредительному собранию в противовес комиссариату, который создан Советской властью, распространились слухи, будто Учредительное собрание вовсе не будет созвано в нынешнем своем составе. Совет Народных Комиссаров считает необходимым заявить, что эти слухи, сознательно и злонамеренно распространяемые врагами Советов крестьянских, рабочих и солдатских депутатов, совершенно ложны. Согласно декрету Совета Народных Комиссаров, утвержденному Центральным Исполнительным Комитетом Советов, Учредительное собрание будет созвано как только половина членов Учредительного собрания, именно 400 депутатов, зарегистрируется установленным образом в канцелярии Таврического дворца.

Председатель Совета Народных Комиссаров

Вл. Ульянов (Ленин)»[355].

Большевики взяли курс на созыв Учредительного собрания. Причем правильнее было бы сказать, что, осознавая всю порочность сложившейся ситуации, они были, тем не менее, вынуждены доигрывать чужую игру; игру, которую начали еще в феврале Петросовет и Временное правительство; доигрывать приходилось в условиях, когда ни одного из прежних игроков на политической сцене уже не осталось.

На что же рассчитывал Ленин? Похоже, в первые дни революции он не строили далеко идущих планов, будучи озабочен куда более прозаичными задачами текущего момента. Впоследствии, когда принципиальные решения были уже приняты и озвучены, оставалась надежда, что выборы сформируют в Учредительном собрании просоветское большинство. Но даже и проиграв выборы, уступив эсерам, большевики пошли на созыв Собрания. Сыграли свою роль как внутрипартийные течения, однозначно требующие созыва УС, так и отсутствие реального выхода из порочного круга «общественное мнение — собственные обещания — обвинения антисоветских сил».

Уже перед самым созывом УС Советы предприняли попытку реализовать собственную стратегию его контроля. Как и ранее члены Временного правительства, большевики и левые эсеры решили свести полномочия Собрания к «конституционным» при действующей власти. Будь у них больше времени, и не будь обстановка в стране столь напряженной, кто знает — возможно, эти планы удалось бы реализовать. В сложившейся же ситуации ни возможности, ни времени на тонкую политическую игру просто не оставалось.

На рассмотрение УС без всякой предварительной подготовки была вынесена в качестве конституционного акта «Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа». Декларация начиналась словами «Россия объявляется Республикой Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов. Вся власть в центре и на местах принадлежит этим Советам»[356].

В части, посвященной Учредительному собранию, было сказано: «Будучи выбрано на основе партийных списков, составленных до Октябрьской революции, когда народ еще не мог всей массой восстать против эксплуататоров… Учредительное собрание считало бы в корне неправильным, даже с формальной точки зрения, противопоставить себя Советской власти».

С точки зрения современного наблюдателя, Декларация была конфронтационной и даже ультимативной. Но не стоит забывать, что Учредительному собранию она была предложена (пусть и без положенного политеса) в условиях жесточайшего противостояния Советов и контрреволюционных сил, поднявших УС на знамя своей борьбы. «Ультиматум» эсеров, меньшевиков и кадетов к тому времени был уже не раз предъявлен силой оружия, причем исход схваток раз за разом оставался за большевиками.

Фактически, с учетом контекста событий, которые давно вышли за рамки мирной политической дискуссии, Декларация была последним предложением о разрешении конфликта, при котором, учитывая расстановку сил, сохраняли лицо все его стороны. Предложение было несовершенным, резким, но оно было сделано.

Другой вопрос, что антисоветские силы вовсе не стремились к примирению. Ситуация весны‑лета 1917 года, когда большевики использовали Учредительное собрание против Временного правительства, повернулась на 180 градусов. Теперь осколки Временного правительства уже сами использовали УС против большевиков.

(обратно)

5. Предпоследний довод оппозиции, или пролог Гражданской войны

К сожалению, современные авторы не уделяют достаточного внимания противостоянию Советов и Учредительного собрания, которое возникло в результате Октябрьского переворота. Сегодня многое, и достаточно однобоко, сказано о преступных действиях большевиков — разгоне Учредительного собрания, расстреле мирной демонстрации в поддержку УС, аресте депутатов Собрания, запрете кадетской партии как партии врагов народа, и о расправе над ее лидерами.

Эти события рисуются схематично, повисают в воздухе, будучи вырваны из исторического контекста. Перечисление преступлений одной стороны вряд ли способно дать реальное представление о происходящих в стране процессах — ведь большевики, а вернее Советы, действовали не в вакууме.

Впоследствии представление о репрессивной политике большевиков первых месяцев революции были гипертрофированы до неузнаваемости. В реальности, как мы видели, предпринимаемые Советами меры по борьбе с контрреволюцией были даже мягче, чем того требовали обстоятельства.

Но главное — контрреволюция вовсе не была похожа на невинного ягненка, пожираемого красным волком.

Учредительное собрание стало политическим центром антибольшевизма, параллельно подготовке сценария его созыва шла активная работа по организации нового вооруженного выступления — в защиту Учредительного собрания. Само открытие УС должно было стать сигналом к началу восстания.

Первые попытки сопротивления Советам были предприняты под флагом восстановления «законной власти» Временного правительства. Однако его авторитет оставлял желать лучшего. На недолгое время опорой контрреволюционных сил стали органы местного самоуправления — городские Думы, при которых создавались Комитеты спасения, Общественной безопасности и другие. К концу осени — началу зимы 1917 года полностью исчерпала себя и опора на местное самоуправление. Борьба перешла в новую фазу — теперь, когда стали известны результаты выборов в Учредительное собрание, УС становилось базой, центром консолидации антисоветских сил. Если Временное правительство и местное самоуправление являлись к тому моменту потерявшими влияние осколками старого режима, то Учредительное собрание за собой такого негативного шлейфа в массовом сознании не имело.

Учредительное собрание потенциально являлось верховным органом власти, что давало реальную возможность перехватить управление страной, отстранить от власти Советы и большевиков. Правый эсер, участник обороны Зимнего дворца, член военной организации партии Борис Соколов вспоминал: «Как бюро фракции (эсеров — Д.Л.), так и большинство съезжавшихся депутатов… полагали, что спор между большевиками и остальными партиями должен быть разрешен… в стенах Учредительного Собрания». Один из лидеров эсеров В. Чернов говорил: «Большевики спасуют перед Всероссийским Учредительным Собранием»[357].

Справедливости ради нужно отметить, что высшее руководство эсеровской партии на тот момент уделяло основное внимание политической борьбе, свои надежды оно связывало с непререкаемым авторитетом Собрания. Как с возмущением писал Б. Соколов, руководство придерживалось «позиции «чистого парламентаризма». Верхи идеализировали работу Учредительного собрания, и эта «идеализация <была> безмерная и недопустимая для политиков»[358].

Видимо, тому были свои причины — по итогам неудачных выступлений в Москве и Петрограде. В. Чернов и вовсе демонстрировал позицию исключительного пацифизма.

Но таков были настрой верхов, никак не отражавшийся на отношении к происходящему среднего и низшего партийного руководства. Упускать такой шанс перехватить власть, в том числе вооруженным путем, эсеры не собирались. И высшее руководство было склонно смотреть на это сквозь пальцы.

На смену распущенному Комитету спасения пришел Союз защиты Учредительного собрания, объединивший социалистов-революционеров, меньшевиков, кадетов и беспартийные антибольшевистские силы. Как и прежде, он сконцентрировал свои усилия не только на политической работе, но и на организации вокруг себя вооруженной силы. Активное участие в создании Союза принимал ЦИК Советов первого состава. В своем воззвании он писал: «Основной задачей является мобилизация сил вокруг Учредительного собрания, готовность вооруженной рукой защитить его от всех посягательств… На этом можем объединиться все».

Вскоре бюро ЦИК 1-го состава приняло резолюцию, в которой «признавало желательным образование реальной силы для защиты Учредительного собрания»[359]. «Все живое в стране и прежде всего рабочий класс и армия должны стать с оружием в руках на защиту власти народной в лице Учредительного собрания… Оповещая об этом, Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет 1-го созыва призывает вас, товарищи, немедленно войти в непосредственную связь с ним», — говорилось в другом воззвании.

Проходивший с 26 ноября по 5 декабря в Петрограде четвертый съезд ПСР осторожно указал на необходимость сосредоточить вокруг охраны Учредительного собрания «достаточные организованные силы», чтобы, в случае надобности, «принять бой с преступным посягательством на верховную волю народа»[360].

Военная комиссия партии эсеров взяла на себя организацию «ударного кулака», развернув бурную деятельность в войсках. Организации удалось внедрить своих осведомителей даже в ряды большевистской партии. «Было решено организовать разведывательный отдел, — вспоминал руководитель военной комиссии при Петроградском комитете ПСР Г. Семенов[361]. — В штаб красной гвардии был отправлен с поддельным письмом свой офицер-фронтовик, который вскоре получил пост помощника Механошина и держал нас в курсе расположения большевистских частей».

Б. Соколов отмечал: «В конце ноября, с приездом в Петроград членов Учредительного Собрания и когда выяснилась сугубо парламентарская позиция эсеровской фракции… по настоянию главным образом фронтовых депутатов, была реорганизована… военная комиссия. Расширенная в своем объеме, она получила известную автономию от Ц.К». «Задачей военной комиссии было выделить из петроградского гарнизона те части, которые были наиболее боеспособны и в то же время наиболее антибольшевистски настроены… Это были полки Семеновский и Преображенский и броневой дивизион, расположенный в ротах Измайловского полка». «Мы решили именно эти три части избрать как центр боевого антибольшевизма. Через наши как эсеровские, так и родственные фронтовые организации мы вызвали в экстренном порядке наиболее энергичный и боевой элемент. В продолжение декабря прибыло с фронта свыше 600 офицеров и солдат, которые были распределены между отдельными ротами Преображенского и Семеновского полков… Некоторых из вызванных нам удалось провести в члены как ротных, так и полковых комитетов. Несколько человек специалистов, по преимуществу бывших студентов, мы пристроили в броневой дивизион. Таким образом, в конце декабря мы в значительной мере увеличили как боеспособность, так и антибольшевизм вышеупомянутых частей»[362].

Подготовка к вооруженному выступлению шла полным ходом. Одновременно разрасталась политическая кампания. К защитникам УС присоединились бывшие члены Временного правительства. Они опубликовали в печати воззвание, в котором заявляли, что «и в этом неполном составе своем в настоящее время Временное правительство является единственной в стране законной верховной властью» и призывали всех сплотиться вокруг УС[363].

В дальнейшем члены Временного правительства выпускали уже не воззвания, а распоряжения. 26 ноября 1917 года Советское правительство издало постановление об условиях открытия Учредительного собрания: первое заседание собирается по приглашению комиссара Всероссийской комиссии по делам о выборах, по прибытии в Петроград более 400 депутатов. Одновременно бывшие министры Временного правительства опубликовали в прессе постановление, в котором назначили дату созыва УС на 28 ноября (11 декабря по новому стилю) — дату, определенную еще в августе 1917 года. С этим документом через «Дело Народа» солидаризировался вновь возникший на политической сцене Керенский, который, кроме прочего, заявил, что звание члена Временного правительства он с себя не слагал[364].

Как и ранее Комитет спасения, Союз защиты Учредительного собрания действовал легально. До определенного момента он не подвергался преследованиям со стороны большевиков. Первые репрессии последовали в ответ на выступление членов бывшего Временного правительства — были закрыты напечатавшие его газеты «Утренние Ведомости», «Речь», «Единство», «Утро», «Рабочее Дело», «День», «Воля Народа», «Трудовое Слово», «Рабочая Газета»[365]. На следующий день эти издания вышли в свет лишь с чуть измененными названиями.

Под предлогом празднования дня открытия Учредительного собрания 28 ноября (11 декабря) Союз защиты решил устроить в Петрограде массовую демонстрацию. Началась подготовка: в газетах печатались призывы, бюро ЦИК 1-го состава и съезд партии эсеров постановили участвовать в демонстрации в полном составе. ЦИК направлял воззвания солдатам фронта: «Шлите к 28 ноября в Петроград уполномоченных, которые вашим именем заявят, что вы требуете передачи всей власти Учредительному собранию!»[366]

Демонстрация должна была стать прологом к немедленному открытию УС. Предполагалось, что избранные депутаты займут 28 числа Таврический дворец и самостоятельно объявят о начале своей работы, поставив большевиков перед свершившемся фактом. Последние детали обсуждались 27 числа на заседании Центрального комитета партии кадетов, которое проходило на квартире С. В. Паниной. Собравшиеся постановили: ввиду малого числа съехавшихся в Петроград к этому моменту членов Учредительного собрания, объявить собравшихся совещанием, «избрать временного председателя, собираться каждый день, пока съедется достаточно народа, и тогда, установив кворум, самостоятельно открыть собрание…»[367]

Эти планы чуть было не сорвала банальнейшая случайность. Вечером того же дня в квартире Паниной состоялся обыск, никак не связанный с планами заговорщиков. Представители СНК искали фонды Министерства народного просвещения, которые «красная графиня» прихватила с собой, оставив работу в октябре. Панина была арестована (она вскоре вышла на свободу по решению революционного трибунала), вместе с ней были задержаны и заночевавшие у нее члены Центрального комитета партии КД А. И. Шингарев и Ф. Ф. Кокошкин.

Впрочем, борьба с контрреволюцией для большевиков все еще оставалась делом агитации, а не силового давления. Утром 28 ноября Петроградский совет обратился к рабочим и солдатам с воззванием, в котором призывал «воздержаться от участия в сегодняшних демонстрациях, которые устраивают темные силы буржуазии под видом празднования дня созыва Учредительного собрания»[368]. Отчасти сыграло роль это обращение, отчасти сами «учредиловцы» переоценили свои силы. Влияние большевиков в столицах было очень сильно, об этом свидетельствовали и данные выборов в УС. Если в целом по стране эсеры получили 40 процентов голосов, а большевики — 23,9, то в Петрограде за большевиков проголосовало 45,3 процента избирателей, за эсеров — 16,7; в Москве — 50,1, за эсеров — 8,5[369] (по другим данным — в Петрограде за большевиков проголосовало 45 процентов избирателей, в Москве 48 процентов)[370].

Также изрядно преувеличенными оказались народные чаяния по поводу Учредительного собрания. На выборах наблюдался достаточно высокий абсентеизм, примерно половина избирателей не участвовала в голосовании[371]. Множество публикаций и известных сегодня дневниковых записей того периода свидетельствуют, сколь быстро терял этот орган свой авторитет и как быстро таяли возлагаемые на него надежды.

Демонстрацию 28 ноября поддержали преимущественно антисоветские силы, вовлеченные в борьбу за Учредительное собрание. Впереди шел городской голова Шрейдер, за ним городская Дума, затем районные Думы, затем чиновники старого правительства. Центральный комитет кадетской партии, меньшевики, съезд эсеров, эсеровские ячейки Петрограда[372].

Демонстранты сошлись к Таврическому дворцу и, не встречая сопротивления, заняли его. В комнате бывшей финансовой комиссии Государственной думы ряд членов Учредительного собрания, следуя заранее разработанным планам, открыл «частное совещание» и избрали временного председателя.

(обратно)

6. Поиск виновных: кадеты вне закона

Ответственность за эти события СНК возложил на кадетскую партию. Вот как описывала на следующий день «Правда» попытку самовольного созыва Учредительного собрания: «Несколько десятков лиц, назвавших себя депутатами, не предъявляя своих документов, ворвались вечером 11 декабря в сопровождении вооруженных белогвардейцев, юнкеров и нескольких тысяч буржуев и саботажников-чиновников в здание Таврического дворца… Их цель была создать якобы «законное» прикрытие для кадетско-калединского контрреволюционного восстания. Голос нескольких десятков буржуазных депутатов они хотели представить как голос Учредительного собрания»[373].

Либерализм большевиков подходил к концу. Понятно, что если бы попытка открыть Учредительное собрание оказалась успешной, в стране как минимум возникло бы новое двоевластие — но в условиях значительно худших, чем зимой — весной 1917 года. На этот раз два конкурирующих центра власти возникли бы в условиях тлеющего вооруженного противостояния, чреватого перерастанием в полномасштабную гражданскую войну.

Из событий 11 декабря следовали решительные выводы. Партия кадетов обвинялась в разжигании вооруженного конфликта: «Центральный комитет партии к.-д., — сообщала далее «Правда», — непрерывно направляет на юг в помощь Каледину корниловцев-офицеров. Совет народных комиссаров объявляет конституционно-демократическую партию партией врагов народа».

События в Таврическом дворце большевистская печать связывала с созданием Белой армии на юге России, саботажем царских чиновников — и объявляла их элементами единого заговора против Советской власти: «Заговор к.-д. отличается стройностью и единством плана: удар с юга, саботаж по всей стране и центральное выступление в Учредительном собрании» — писала «Правда».

Одновременно был опубликован «Декрет об аресте вождей гражданской войны против революции». «Члены руководящих учреждений партии кадетов, как партии врагов народа, — говорилось в нем, — подлежат аресту и преданию суду революционных трибуналов. На местные Советы возлагается обязательство особого надзора за партией кадетов ввиду ее связи с корниловско-калединской гражданской войной против революции»[374]. Таким образом, руководящий состав «партии врагов народа» заключался под арест, но сама партия не распускалась, а лишь бралась под наблюдение местных Советов.

ВЦИК Советов выражал свое одобрение декрету: «Заслушав объяснения представителей Совета Народных Комиссаров по поводу декрета, объявляющего кадетов партией врагов народа и предписывающего арест членов руководящих учреждений этой партии и советского надзора над партией в целом, ЦИК подтверждает необходимость самой решительной борьбы с буржуазной контрреволюцией, возглавляемой кадетской партией, открывшей ожесточенную гражданскую войну против самых основ рабочей и крестьянской революции. ЦИК обеспечивает и впредь Совету Народных Комиссаров свою поддержку на этом пути и отвергает протесты политических групп, подрывающих своими колебаниями диктатуру пролетариата и крестьянской бедноты»[375].

В действительности глобального заговора, в котором обвинили партию кадетов, конечно не существовало. Группы антисоветских сил действовали разрозненно, ограничиваясь лишь общей координацией через Союз защиты Учредительного собрания. Организационные усилия предпринимались как эсерами, так и меньшевиками, и кадетами. События на юге развивались под руководством армейских офицеров. Отчасти партия КД приложила руку к организации саботажа правительственных чиновников, отчасти она, через банковские и промышленные круги, финансировала антисоветские действия. И итоговые планы по «захвату» Таврического дворца действительно обсуждались на заседании ЦК КДП.

Но, одновременно, солидную долю финансирования антисоветской деятельности осуществлял из своей кассы ЦИК Советов первого состава, а к саботажу призывали и социалистические «соглашатели». Справедливы обвинения в том, что партия КД направляла офицеров на юг, и в целом поддерживала формирующуюся на Дону Белую армию. Но вряд ли можно утверждать, что делалось это одними только кадетами и в соответствии с заранее разработанными планами.

Можно сказать, что конфликт Советов и «бывших» рассматривался с классовой точки зрения — как противостояние эксплуататоров и эксплуатируемых, буржуазии и трудящихся. «Либеральная» партия кадетов являлась выразителем интересов буржуазии, то есть представляла в политическом поле силу, олицетворяющую антагонистов Советской власти. Именно по этому олицетворению и был нанесен удар.

При этом нужно отметить, что во ВЦИК объявление кадетов партией врагов народа было отнюдь не единодушным. По этому вопросу разгорелась жесткая дискуссия, следы которой можно видеть в итоговом постановлении: Исполнительный комитет «отвергал протесты политических групп, подрывающих своими колебаниями диктатуру пролетариата и крестьянской бедноты».

На заседании Центрального исполнительного комитета 1 (14) декабря 1917 года Ленину пришлось выслушал немало обвинений в преследовании «небольшой и не играющей существенной роли» в событиях партии. Ленин в ответном слове заявил: «Нельзя отделять классовую борьбу от политического противника. Когда говорят, что кадетская партия не сильная группа, — говорят неправду. Кадетский центральный комитет, это — политический штаб класса буржуазии. Кадеты впитали в себя все имущие классы; с ними слились элементы, стоявшие правее кадетов. Все они поддерживают кадетскую партию… Мы выдвигаем прямое политическое обвинение против политической партии. Так поступали и французские революционеры… Мы не дадим себя обманывать формальными лозунгами. Они желают сидеть в Учредительном собрании и организовать гражданскую войну в то же время. Пусть разберут наше обвинение против партии кадетов по существу, пусть докажут, что партия кадетов не штаб гражданской войны»[376].

Трудно судить, использовал ли здесь Ленин просто риторические приемы, или действительно трактовал события с классовой позиции. Именно классовая трактовка и применение репрессий по классовому принципу до сих пор являются одним из главных обвинений в адрес большевиков. Ясно лишь, что риторика лидера партии, обычно изощренная и полная смыслов, в данном случае была крайне упрощенной. В современности, однако, часто приходится сталкиваться с запретами политических партий, идеологий и даже законодательным запретом на определенную точку зрения, — безо всякого классового подхода, под не менее спорную риторику.

Неправильным было бы сказать, что для преследования КД у новой власти не было никаких оснований. Другой вопрос, что были основания для преследования не только кадетов, но основной гнев СНК обрушился именно на эту буржуазную партию.

По итогам 28 ноября (11 декабря) были взяты под арест и помещены в Петропавловскую крепость ряд лидеров кадетской партии, депутаты Учредительного собрания выведены из Таврического дворца, сам дворец был взят под усиленную охрану.

(обратно)

7. Эсеры: мирная демонстрация как провокация революции

20 декабря 1917 года (2 января 1918) СНК опубликовал декрет, согласно которому созыв Учредительного собрания назначался на 5 (18) января 1918 года. Если в начале декабря Союзу защиты было, по сути, нечего защищать из-за малого числа съехавшихся в Петроград депутатов УС, то в январе, в день созыва Собрания, было решено дать большевикам решительный бой.

И вновь основной организационной силой выступала партия эсеров. В защиту Учредительного собрания на улицы Петрограда планировалось вывести многотысячную мирную демонстрацию. Усилия демонстрантов должны были поддержать выступившие проэсеровские части гарнизона. Формально они были призваны оградить Собрание от возможного давления со стороны СНК. По сути же партия социалистов-революционеров шла куда дальше, планируя полноценный государственный переворот.

Одновременно с началом работы Учредительного собрания эсеры собирались обезглавить СНК, ВЦИК и большевистскую партию, — буквально истребить действующее советское руководство. Прежде всего, ПСР собиралась организовать убийство или арест («изъять «из употребления» в качестве заложников»[377]) Ленина и Троцкого. По воспоминаниям Б. Соколова, «Помимо чисто «военной работы», т. е. работы в воинских частях, наша военная комиссия не была чужда и боевой деятельности»[378]. Под боевой деятельностью здесь следует понимать визитную карточку эсеровской партии — террористические акции.

В середине декабря, свидетельствует Соколов, на одном из заседаний военной комиссии был заслушан доклад члена военной комиссии, депутата УС Онипко о подготовке покушений. «Онипко подобрал небольшую группу лиц, в большинстве своем военных. Это все были, по его словам, бесстрашные и честные люди… стоявшие на той точке зрения, что в отношении большевиков все позволено»[379].

«Весьма быстро они выработали план практичный и вполне реальный… Двое из них поступили на службу в Смольный, двое попали в шоферы… Одному из боевиков удалось поступить дворником в тот дом, где проживала сестра Ленина. Наконец, другому боевику посчастливилось: за свою примерную службу и распорядительность его назначили шофером на автомобиль, в котором ездил Ленин. Одновременно другой ячейкой была сплетена не менее прочная паутина вокруг Троцкого»[380].

Причем, вспоминал Б. Соколов, «боевики хорошо понимали, что изъятие двух лиц вряд ли принесет большие результаты… Они смотрели на это изъятие, как на первое звено, первый шаг своей деятельности. Ими был подготовлен и практически детально разработан план изъятия «действительно всей большевистской головки». Для этого в разные отделения Смольного ими были поставлены сотрудники, сумевшие проникнуть в самые затаенные уголки большевистского центра»[381].

Забегая вперед отметим, что ближе к созыву УС ЦК ПСР отказался санкционировать террористические акции. Пока же Военная комиссия и военный отдел Союза защиты продолжали подготовку к их осуществлению.

Сама мирная демонстрация с участием солдат гарнизона являлась лишь прикрытием для заранее спланированного вооруженного выступления. В этом впоследствии признавались сами эсеры: «Первоначальный план нашего штаба и военной комиссии гласил, что мы с первого момента… выступим непосредственно активными инициаторами вооруженного выступления. В этом духе шла вся наша подготовка в течение месяца перед открытием Учредительного собрания по директивам Центрального комитета. В этом направлении шли все дискуссии военной комиссии…», — вспоминал член бюро военной комиссии ПСР П. Дашевский[382].

Однако реальные обстоятельства заставляли эсеров импровизировать. Ряд частей, считавшихся верными, отказались выступить, другие соглашались, но лишь на определенных условиях. Г. Семенов, руководитель военной комиссии при Петроградском комитете ПСР, вспоминал: «К концу декабря… командир 5-го броневого дивизиона, комиссар и весь дивизионный комитет, был нашим. Семеновский полк соглашался выступить, если его призовет вся эсеровская фракция Учредительного собрания, и то не первым, а за броневым дивизионом. А Преображенский полк соглашался выступить, если выступит Семеновский».

Было решено организовать крупную провокацию. Г. Семенов продолжает: «Я считал, что у нас не было войск (кроме броневого дивизиона), и думал направить ожидаемую массовую демонстрацию во главе с дружинниками к Семеновскому полку, инсценируя восстание, рассчитывая, что семеновцы примкнут, двинутся к преображенцам и вместе с последними — к Таврическому дворцу, чтобы начать активные действия. Штаб мой план принял»[383].

Мирная демонстрация должна была сыграть роль запала, «инсценировать восстание», спровоцировать выступление солдат. Для этого она должна была стать действительно массовой. Эсеровские агитаторы активно работали на петроградских заводах. Фактически бок о бок с ними работали агитаторы большевиков, призывая рабочих отказаться от участия в демонстрации.

Ближе к созыву УС подготовка к выступлению приняла широкий размах и велась практически открыто. Планы защитников Учредительного собрания были — как минимум в общих чертах — известны советскому правительству. Еще 17 (30) декабря 1917 года под стражу был взят лидер правых эсеров Авксентьев с рядом своих сподвижников. В статье «Известий» указывалось, что он арестован не как член Учредительного Собрания, а за «организацию контрреволюционного заговора».

Обстановка в Петрограде накалялась. Эсеры, партия с богатым террористическим опытом, с одной стороны в достаточной мере взвинтили и антибольшевистски настроили своих боевиков, а с другой — начали терять над ними контроль. Стройная схема ряда террористических актов, демонстрации и восстания в день открытия Учредительного собрания рушилась на глазах.

1 (14) января было совершено покушение на В. И. Ленина. «Когда тов. Ленин только что отъехал с митинга от Михайловского манежа… он был обстрелян сзади каким-то контрреволюционным негодяем, — сообщала об этом «Правда». — Кузов автомобиля прострелен навылет и продырявлен в нескольких местах. Тов. Платен, ехавший вместе с ним, был легко ранен».

Личность стрелявшего и организаторов покушения сходу установить не удалось. Однако Б. Соколов, рассказывая об эсеровских планах покушения на Ленина, отмечал: «Нужна была санкция этого, по существу террористического акта, военной комиссией и Центральным Комитетом с-ров. Предполагалось изъять Ленина в первый день Рождества». Но «наше постановление было доложено Ц. К. Там оно вызвало резкую оппозицию». «Почти единогласно, как это было нам передано в военной комиссии, было решено Центральным Комитетом не допускать реализации плана, одобренного нами. Было решено предложить Онипко ликвидировать свою организацию. Правда, последнее решение осложнялось тем обстоятельством, что организация Онипко была в сущности беспартийной, но сам Онипко был эсер, входил во фракцию Учредительного Собрания и тем самым был подчинен партийной дисциплине».

«Конечно, — продолжает Соколов, — после этого изъятие большевистских лидеров стало невозможным. Но, поскольку мне известно, отголоском этого дела, этого плана было неудачное покушение на Ленина, имевшее место в последних числах декабря»[384].

Большевистская печать остро реагировала на покушение: «Они переходят к расстрелам вождей пролетариата, — писала «Правда». — Но пусть они помнят: за каждую голову наших они будут отвечать сотней голов своих. Пролетариат борется за освобождение всего человечества. И когда в этой отчаянной борьбе негодяи буржуазии пытаются казнить вождей пролетариата, пусть не пеняют, что пролетариат расправится с ними так, как они того заслужили. Если они будут пытаться истребить рабочих вождей, они будут беспощадно истреблены сами. Все рабочие, все солдаты, все сознательные крестьяне скажут тогда: да здравствует красный террор против наймитов буржуазии!» «Пусть помнят это банкиры и их прислужники! Пусть помнят, спекулянты! Пусть помнят заводчики! Пусть помнят мародеры! Пусть помнят все, кто бегает у них на помочах!»[385].

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов выступил со специальным заявлением: «Петроградский совет Р и СД клеймит позором газеты правых эсеров, которые за последнее время горячо призывают к актам контрреволюционного террора против представителей советской власти». «Рабочая и крестьянская революция до сих пор не прибегала к методам террористической борьбы против представителей контрреволюции. Но мы заявляем всем врагам рабочей и социалистической революции: рабочие, солдаты и крестьяне сумеют охранить неприкосновенность своих товарищей и лучших борцов за социализм. За каждую жизнь нашего товарища господа буржуа и их прислужники — правые эсеры — ответят рабочему классу»[386].

(обратно)

8. Расстрел большевиками демонстрации

3 января Чрезвычайная комиссия по охране Петрограда выпустила постановление, которым запрещались митинги и демонстрации в районах, прилегающих к Таврическому дворцу. «…Всякая попытка проникновения… в район Таврического дворца и Смольного, начиная с 5 января, будет энергично остановлена военной силой», — говорилось в нем[387].

4 января «Правда» опубликовала постановление ВЦИК, в котором, явно указывая на уже вполне оформившуюся конфронтацию вокруг Учредительного собрания, говорилось: «Всякая попытка со стороны кого бы то ни было или какого бы то ни было учреждения присвоить себе те или иные функции государственной власти будет рассматриваема как контрреволюционное действие. Всякая такая попытка будет подавляться всеми имеющимися в распоряжении советской власти средствами вплоть до применения вооруженной силы»[388].

В этих обстоятельствах 5 января началась демонстрация в защиту Учредительного собрания. Началась хаотично, разные группы защитников УС по-разному понимали ее цели и допустимые в ходе шествия средства. Дело в том, что буквально накануне ЦК эсеров «передумал» и, не решаясь санкционировать вооруженное восстание, смешал все планы.

Настроения руководства эсеровской партии в течение нескольких месяцев до этого постоянно менялись. В ноябре лидеры CP стояли на «позиции «чистого парламентаризма». Они говорили: «Мы должны всеми мерами избегать авантюризма. Если большевики допустили преступление… свергнув Временное Правительство и самовольно захватив власть… это еще не значит, что и мы должны следовать их примеру»[389].

Один из лидеров эсеров В. Чернов, по воспоминаниям Б. Соколова, «был одним из самых ярых противников гражданской войны». «Именно он, — пишет Соколов, — возражал против вооруженной демонстрации по мотивам: «Нельзя проливать народную кровь. Народ сам рассудит»»[390].

«Между эсерами до 1917 года и эсерами конца 1917 года — целая пропасть», — в сердцах писал тогда глава военной организации. Он же, впрочем, добавлял: «Это касается лишь известной части партии, главным образом ее верхушки, главным образом группы, которая в 1917 году была у власти».

К февралю, под давлением низовых членов, ультрапацифистские настроения руководства партии удалось переломить. Но лишь в той степени, что лидеры самоустранились от принятия решений: «В конце декабря пленуму был доложен план военной комиссии и комитета защиты — выступить вооруженно против большевиков. К этому проекту большинство фракции, особенно ее руководящие персонажи, отнеслось недоверчиво и отрицательно… Позиция фракции осталась прежней: если хотят нас защищать — пусть защищают… И в отношении проекта вооруженного выступления установилась идентичная точка зрения: мы не возражаем против такого выступления, но непосредственного участия в нем принимать не будем»[391].

Однако третьего января, когда срок пришел, эсеровские лидеры как будто опомнились: «На заседании Воен<ой> К<омиссии> нам было сообщено о состоявшемся постановлении нашего Центрального Комитета. Этим постановлением категорически запрещалось вооруженное выступление, как несвоевременное и ненадежное деяние», — пишет Б. Соколов[392].

Ясно, что и предшествующий разброд и шатание не способствовали нормальной организации. Последовавший же буквально за два дня до выступления запрет породил полный разброд и шатание. «Это запрещение застало нас врасплох, — признается Соколов. — Сообщенное же в пленум военной комиссии, оно породило немало недоразумений и недовольство. Кажется, удалось в самую последнюю минуту предупредить о нашем перерешении комитет защиты…»[393]

На демонстрацию вышло, по разным оценкам, от 10 до 100 тысяч человек. Состав колонн, стекающихся к центру Петрограда, был очень разным. Руководитель петроградских боевых дружин ПСР Паевский описывал виденное так: «Немногочисленное количество партийных, дружина, очень много учащихся барышень, гимназистов, в особенности студентов, много чиновников всех ведомств, организации кадетов со своими зелеными и белыми флагами… при полном отсутствии рабочих и солдат. Со стороны, из толпы рабочих, раздавались насмешки над буржуазным составом шествия»[394].

С другой стороны М. Горький, остро переживая события 5 января, обрушивался с обвинениями в адрес большевиков в «Новой жизни»: «Правда» лжет, когда она пишет, что манифестация 5 января была организована буржуями, банкирами и т. д., и что к Таврическому дворцу шли именно «буржуи» и «калединцы». «В манифестации принимали участие рабочие Обуховского, Патронного и других заводов…»[395]

Один из очевидцев событий рассказывал, как во время очередной «вынужденной остановки», когда путь демонстрантам преграждали красногвардейцы, по колоннам быстро бежали распорядители с красными повязками. Они требовали, чтобы разбросанные по толпе «товарищи рабочие» выдвинулись вперед. «Из разных колонн… выходили рабочие… и шли вперед»[396].

Расчет был на то, что отряды Красной гвардии, состоящие из таких же рабочих, не решатся силой остановить своих товарищей. Во многом этот расчет оправдался. Организаторы шествия, игнорируя предупреждения Чрезвычайной комиссии, направляли колонны к Таврическому дворцу.

«На Пантелеймоновской улице, — вспоминал Б. Соколов, — прорвав тонкую цепь красноармейцев, демонстранты, — в числе их было немало выборжцев — рабочих, — густою лавиной заполнили проспект. Раздались выстрелы. Недружные и немногочисленные. Испуганная, взволнованная толпа побежала обратно, оставив на панели и на мостовой несколько раненых и убитых». «Я пробираюсь с трудом сквозь толпу, — продолжает Соколов. — Подхожу к красному патрулю. Разношерстные: солдаты, обвитые пулеметными лентами… штатские с красными повязками и изящные, точно разодетые кронштадтские матросы. Все это сбилось в один клубок, ощетинившийся, как разъяренный еж… Я подхожу к большевистскому патрулю. Прошу меня пропустить в сторону Таврического дворца. «С какой стати, гражданин?» «Я — член Учредительного Собрания.» Спросили билет. Пропустили беспрепятственно»[397].

В результате столкновений в Петрограде в день открытия Учредительного собрания погибло, по разным данным, от 8 до 100 человек. «Известия» сообщали официальные данные — 21 погибший. Выстрелы в этот день звучали как с одной, так и с другой стороны. По данным советских источников, неизвестные провокаторы открывали огонь с чердаков, а среди задержанных демонстрантов были эсеровские боевики, вооруженные не только стрелковым оружием, но и гранатами. В расположении проэсеровских полков раздавались странные телефонные звонки, неизвестные сообщали солдатам о столкновениях и даже сражениях на улицах Петрограда, призывали выступить с оружием в руках, оказать помощь «народной демонстрации».

Даже и отказывая в доверии советским источникам, было бы крайним преувеличением утверждать, что события 5 января в Петрограде являлись спланированным актом террора, вся ответственность за который лежит на большевиках.

* * *

Обстановка, на фоне которой происходил созыв, работа и разгон Учредительного собрания, была крайне сложной. Рассматривая события этого периода, большинство авторов уделяют внимание лишь политической составляющей борьбы партий, оставляя без внимания событийный контекст. Такой подход вряд ли можно считать вполне объективным.

Действительно, партия эсеров в последний момент отказалась от вооруженного выступления, не дала санкции на убийство Ленина и Троцкого. Верхи ПСР решили сосредоточиться на легальной борьбе в стенах Учредительного собрания. Таким образом, эсеровская фракция УС оказалась в событиях 5 января как бы не при чем, и сегодня многие авторы полностью снимают с антисоветских сил ответственность за события в Петрограде начала января 1918 года.

В действительности изначально лицемерные пацифистские настроения эсеровского руководства (ведь о низовой подготовке выступления ему было хорошо известно), а затем — внезапное решение ЦК ПСР лишь внесло сумятицу в планы заговорщиков и во многом привело к утрате контроля со стороны партии и со стороны Союза защиты за мелкими организациями и отдельными боевиками. Они начали действовать самостоятельно, на свой страх и риск. На улицах борьба за власть трансформировалась в вооруженные провокации, террор, а иногда и просто бандитизм. При этом ни одна из политических сил, не исключая уже и большевиков, полностью не контролировала ситуацию.

Вслед за попыткой покушения на Ленина и расстрелом демонстрации, 6 (19) января было совершено покушение на М. Урицкого, комиссара СНК над Учредительным собранием. На следующий день, 7 (20) января 1918 года, группа пробольшевистски настроенных солдат и матросов учинила расправу над двумя ранее арестованными членами Центрального комитета кадетской партии — Шингаревым и Кокошкиным. Террористический акт в отношении бывших министров Временного правительства, взятых под стражу по «Декрету об аресте вождей гражданской войны против революции», был осуществлен в стенах Мариинской больницы, куда Шингарев и Кокошкин были переведены из Петропавловской крепости в связи с болезнью. Под предлогом смены караула в их палаты и проникли вооруженные солдаты и матросы. По воспоминаниям сестры А. И. Шингарева, те же солдаты ранее приходили к ней в дом и требовали денег. Расстреляв лидеров кадетов, нападавшие благополучно скрылись.

Расследование этого громкого дела было поручено левым эсерам, возглавлявшим Народный комиссариат юстиции. Выяснилось, что в покушении участвовали 10‑11 солдат и матросов. Ряд причастных к расправе военнослужащих был арестован практически сразу. А вот участвовавших в расстреле матросов арестовать не удалось — их прятал и покрывал экипаж судна «Чайка»[398].

По показаниям арестованных, они не принадлежали ни к одной из партийных организаций. По словам подследственных, матросы говорили, «что убивают за 1905 год, довольно им нашу кровь пить»[399]. В обвинительном акте основным мотивом преступления была названа царящая в солдатских и матросских кругах ненависть к представителям старого режима. Указывалось, что еще при переводе Шингарева и Кокошкина в больницу солдаты Петропавловской крепости советовали конвоирам бросить их в Неву[400].

(обратно)

9. Созыв Собрания и его разгон. Почему эсеры решили принять большевистские декреты и почему большевики не согласились

До сих пор открытым остается вопрос, насколько представительным было Учредительное собрание. Выборы, которые проходили в условиях революционного хаоса, вряд ли можно назвать свободными и демократичными. В отдельных местностях они не состоялись вовсе, в других затягивались, проходили в несколько дней и даже недель. В целом участвовало в выборах около половины всех избирателей.

Итоги голосования дали следующую картину: 23,9 процента голосов получили большевики, 40 процентов избирателей проголосовали за эсеров. Меньшевики получили 2,3 процента голосов, 4,7 процента достались кадетам, остальные голоса были отданы за другие мелкие партии и группы[401].

Самой крупной фракцией Учредительного собрания, таким образом, становились эсеры. К ним присоединились их союзники — меньшевики. История любит шутить подобным образом: выборы вновь выдвигали на первые роли в государстве социалистические партии, при этом в УС формировалось то самое советское большинство образца марта 1917 года, которое передало власть в России в руки «либеральному» Временному правительству.

Впрочем, Октябрьская революция внесла свои коррективы. Теперь уже партия эсеров, обвинившая большевиков в узурпации власти и краже их программы, готова была самостоятельно и всерьез побороться за власть. По сути, ход работы Учредительного собрания был заранее задан в политических штабах двух партий — правых эсеров и большевиков.

Политическая подготовка к созыву Учредительного собрания со стороны эсеров осуществлялась на заседаниях бюро фракции. Был образован ряд комиссий по подготовке и проведению УС, разрабатывался сценарий открытия Собрания, исключавший его роспуск.

В первый день работы правые эсеры должны были «удивить» страну принятием пакета «агитационных» актов из эсеровской программы — Декрета о земле, О рабочем контроле и других. Рассматривалась также необходимость принятия «хорошего Декрета о мире» и «обращения к союзникам». Все это должно было если и не настроить народ на однозначную поддержку УС, то, как минимум, привлечь к его работе серьезное внимание.

Пороки этой тактики заключались в ее вторичности — все резонансные пункты эсеровской программы уже были реализованы большевиками и левыми эсерами. Кроме того, правые эсеры неверно оценивали как собственный политический вес, так и общественные настроения в отношении Учредительного собрания. Характерный пример — редакционная статья газеты «Питер», органа «всероссийского обывателя», от 17 декабря 1917 года: «Вы ждете спасения от Учредительного собрания? Напрасно. Туда выбраны болтуны вроде Керенского, способные губить святых… Что может сделать Учредительное собрание? Изрыгнуть море хороших слов? Довольно! Слышали. Собрание ослов не сделается умнее от того, что его назовут Учредительным… Их не придется разгонять даже Смольному. Этот пустяк выполнят четверо подростков из-за Невской заставы по собственному «анархистскому почину»»[402].

Большевики в ходе подготовки к созыву Учредительного собрания столкнулись с очередным кризисом внутри своей партии. 2 декабря 1917 года было избрано руководство большевистской фракции депутатов Учредительного собрания. Оно оказалось в руках проучредиловски настроенных деятелей — Л. Б. Каменева, Д. Б. Рязанова, М. А. Ларина, А. И. Рыкова. Созыв Учредительного собрания трактовался ими как завершающий этап Русской революции. Соответственно, внутрипартийные оппозиционеры выступали категорически против любого вмешательства СНК в процесс созыва Собрания, в ход его работы, и даже против того, чтобы общее руководство большевистской фракцией осуществлялось ЦК РСДРП(б).

По сути, каменевцы все еще пребывали в плену «демократических» иллюзий. Несмотря на все события, последовавшие с Октябрьской революции, оппозиционеры рассматривали Учредительное собрание как новый шанс спасти единство «всех демократических сил». Они выступали за сотрудничество и совместную работу в Собрании с социалистическими партиями, то есть вновь поднимали старый вопрос создания коалиционного правительства социалистов.

В борьбу с этой не в первый раз озвученной «ересью» включился Ленин. Сохранилась тезисная запись его выступления на заседании ЦК РСДРП(б) от 11 (24) декабря 1917 года: «Тов. Ленин предлагает: 1) сместить бюро фракции Учредительного собрания; 2) изложить фракции наше отношение к Учредительному собранию в виде тезисов; 3) составить обращение к фракции, в котором напомнить устав партии о подчинении всех представительных учреждений ЦК; 4) назначить члена ЦК для руководства фракцией; 5) выработать устав фракции»[403].

С 11 на 12 декабря состоялись перевыборы бюро фракции большевиков. На этом же заседании после острой дискуссии взяла верх позиция Ленина и были одобрены «Тезисы об Учредительном собрании». Их ключевые положения, которые были положены в основу отношения большевистской партии к Учредительному собранию, высказаны в первых двух пунктах:

«1. Требование созыва Учредительного собрания входило вполне законно в программу революционной социал-демократии, так как в буржуазной республике Учредительное собрание является высшей формой демократизма…

2. Выставляя требование созыва Учредительного собрания, революционная социал-демократия с самого начала революции 1917 года неоднократно подчеркивала, что республика Советов является более высокой формой демократизма, чем обычная буржуазная республика с Учредительным собранием»[404].

Соответственно, Учредительному собранию, по логике Ленина, оставалось лишь признать власть Советов. Эта мысль была однозначно прописана в «Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа», внесенной на рассмотрение и принятой ВЦИК Советов 3 января 1918 года.

Учредительное собрание открылось 5 января 1918 года в 16 часов в Белом зале Таврического дворца. Из 715 избранных депутатов присутствовало около 410[405], по другим данным — около 460-ти.

Депутаты эсеровской фракции, по свидетельству Троцкого, «тщательно разработали ритуал первого заседания». «Они принесли с собой свечи на случай, если большевики потушат электричество, и большое количество бутербродов на случай, если их лишат пищи»[406].

В первые же минуты между большевиками и правыми эсерами разгорелась схватка за право открыть первое заседание. Согласно сценарию большевиков и левых эсеров, это должен был сделать глава ВЦИК Я. М. Свердлов, но он опаздывал к началу заседания. Воспользовавшись замешательством, фракция эсеров перехватила инициативу и предложила открыть УС старейшему депутату-эсеру С. П. Швецову. Когда он поднялся на трибуну, его «захлопала» фракция большевиков и левых эсеров.

Несмотря на шум, Швецов объявил заседание открытым. В это время появился Свердлов, который, взяв колокольчик председательствующего у Швецова, повторно открыл работу Учредительного собрания. Здесь шумом и хлопками проявила себя уже правоэсеровская фракция.

В своем выступлении глава ВЦИК поставил вопрос выбора председателя Учредительного собрания и предложил к обсуждению депутатов «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа». Первым на голосование был поставлен вопрос о председателе. 244 голосами против 151 был избран эсер В. М. Чернов.

В своей речи Чернов выступил, как впоследствии неоднократно (и совершенно несправедливо) указывалось, с примиренческой позиции. Председатель УС заявил о желательности работы с большевиками, но при условии, что они не будут пытаться «столкнуть Советы с Учредительным собранием». Советы, сказал он, как классовые организации, «не должны претендовать на замещение Учредительного собрания», которое является выразителем истинного «народовластия»[407].

В реальности никаких новых примиренческих нот в речи Чернова не было. Слова о готовности сотрудничать с большевиками в рамках «коалиционного правительства» звучали и ранее, главное, что оценка Черновым Советов и УС в очередной раз четко указывала на ту роль, которую Советам отводили в этом «сотрудничестве».

Чернов огласил разработанную эсерами повестку дня Учредительного собрания: вопрос о мире; о государственном строе России; о земле; о безработице; о подготовке к демобилизации[408].

Это важный момент, на который стоит обратить внимание. Бытует мнение, что не случись разгона УС Россия пошла бы по другому пути развития. Как мы видим, путь, который предлагался эсерами, отличался от большевистского только сроками — они запаздывали с реализацией своих положений на несколько месяцев.

Фракция большевиков вновь выступила с предложением рассмотреть «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа». Предложение было поставлено на голосование и отвергнуто 237 голосами против 136[409].

По требованию большевиков и левых эсеров в заседании был объявлен перерыв для совещаний во фракциях. Позиция большевиков обсуждалась с участием ЦК РСДРП(б). По итогам дебатов было принято решение покинуть зал Учредительного собрания. К большевикам присоединились левые эсеры.

Далее Учредительное собрание, уже без фракций большевиков и левых эсеров, приступило к работе в соответствии с планами правых эсеров. Без обсуждения был принят Закон о земле, в соответствии с которым право частной собственности на землю отменялось «отныне и навсегда». Следом была одобрена декларация в пользу всеобщего мира и ряд других «агитационных» законов.

Заседание продолжалось весь вечер и всю ночь. Конец первому и последнему заседанию Учредительного собрания положил рано утром 6 января легендарный матрос Железняк фразой «караул устал». В тот же день СНК принял решение о роспуске Учредительного собрания. В ночь на 7 января ВЦИК утвердил этот декрет. 10 января в Таврическом дворце открылся третий съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, окончательно утвердивший этот декрет на правах высшего органа власти Советского государства.

В декрете, в частности, было сказано: «Всякий отказ от полноты власти Советов, от завоеванной народом Советской Республики в пользу буржуазного парламентаризма и Учредительного собрания был бы теперь шагом назад и крахом всей Октябрьской рабоче-крестьянской революции. Открытое 5 января Учредительное собрание дало, в силу известных всем обстоятельств, большинство партии правых эсеров… Естественно, эта партия отказалась принять к обсуждению… предложение верховного органа Советской власти, Центрального Исполнительного Комитета Советов, признать программу Советской власти, признать «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа», признать Октябрьскую революцию и Советскую власть. Тем самым Учредительное собрание разорвало всякую связь между собой и Советской Республикой России. Уход с такого Учредительного собрания фракций большевиков и левых эсеров, которые составляют сейчас заведомо громадное большинство в Советах и пользуются доверием рабочих и большинства крестьян, был неизбежен.

А вне стен Учредительного собрания партии большинства Учредительного собрания, правые эсеры и меньшевики, ведут открытую борьбу против Советской власти, призывая в своих органах к свержению ее, объективно этим поддерживая сопротивление эксплуататоров переходу земли и фабрик в руки трудящихся.

Ясно, что оставшаяся часть Учредительного собрания может в силу этого играть роль только прикрытия борьбы буржуазной контрреволюции за свержение власти Советов.

Поэтому Центральный Исполнительный Комитет постановляет: Учредительное собрание распускается»[410].

(обратно)

10. Позиции сторон. Новые дебаты о власти

Принято считать, что III Всероссийский съезд Советов созывался в противовес Учредительному собранию. Это верно лишь отчасти. В реальности перед Съездом стоял целый ряд принципиальных вопросов. Из них главнейшими, включенными в повестку дня, были: 1) вопрос об организации Советской власти, 2) отчет о ходе мирных переговоров с Германией, 3) основной закон о земле.

Но вольно или невольно, работа Съезда в значительной степени стала продолжением УС. На Съезде были в острой форме подняты вопросы, до рационального обсуждения которых Учредительное собрание так и не добралось.

III съезд Советов был далеко не формальным мероприятием и отнюдь не являлся «большевистским плебисцитом». На нем присутствовало 1046 делегатов, из них с правом решающего голоса — 942. Хоть большинство и принадлежало большевикам и левым эсерам, но меньшевики и правые эсеры имели в общей сложности порядка 100 мест[411].

Кроме того, в работе Съезда участвовали делегаты 46 казачьих полков, восставших против Каледина. Присутствовали 233 делегата, представлявших Советы Украины, Белоруссии, Средней Азии и Прибалтики[412].

Все это обусловило накал дискуссий по вопросу, принципиальному для Русской революции — о ее характере и, следовательно, о типе власти, который ей соответствует. Таким образом, несмотря на все завоевания Октября, несмотря на решения II Съезда, поддержавшего Октябрьскую революцию и передачу власти в центре и на местах Советам, несмотря на победы большевиков и левых эсеров как в политических, так и вооруженных столкновениях, несмотря на недавний разгон Учредительного собрания, 10 января в Таврическом дворце на III Съезде был вновь поднят вопрос о власти.

Задачу Съезда в этой части обсуждения определил председательствующий на нем Свердлов. Она звучала так: «строительство новой, грядущей жизни и создание Всероссийской власти». Причем, предстояло даже «решить, будет ли эта власть иметь какую-либо связь с буржуазным строем или окончательно и бесповоротно установится диктатура рабочих и крестьян»[413].

Ленин, начиная дебаты, вновь отметил двоякий характер русской революции. Он раскритиковал звучащие в адрес большевиков обвинения в попытках немедленного осуществления социалистических преобразований в стране, которая к этому не готова.

Но, одновременно, лидер большевиков признал, что игнорировать сложившуюся политическую реальность республики Советов с мощной, идущей «снизу» социалистической компонентой, просто невозможно.

«Тот, кто понял, что такое классовая борьба, — сказал он, — что значит саботаж, который организовали чиновники, тот знает, что перескочить сразу к социализму мы не можем… Я не делаю иллюзий насчет того, что мы начали лишь период переходный к социализму, что мы до социализма еще не дошли. Но вы поступите правильно, если скажете, что наше государство есть социалистическая республика Советов…

Мы далеки от того, чтобы даже закончить переходный период от капитализма к социализму. Мы никогда не обольщали себя надеждой на то, что сможем докончить его без помощи международного пролетариата. Мы никогда не заблуждались на этот счет и знаем, как трудна дорога, ведущая от капитализма к социализму, но мы обязаны сказать, что наша республика Советов есть социалистическая, потому что мы на этот путь вступили, и слова эти не будут пустыми словами»[414].

Выражая позицию социалистов-меньшевиков и эсеров, оппонентом Ленину выступил Мартов. Камнем преткновения для него стало понятие «социалистическая» в применении к российской республике. Партии по-прежнему считали, что текущему историческому моменту соответствует этап буржуазной революции, и лишь некий неопределенный период капиталистического развития откроет перспективу перехода к социализму. «Полное социалистическое преобразование возможно только после длительной работы, — говорил Мартов, — созданной необходимостью пересоздать всю политическую организацию общества, укрепить экономическое положение страны и только после приступить к введению в жизнь лозунгов социализма»[415].

Ленин в ответном слове заявил: «Ваш грех и слепота в том, что вы не умели учиться у революции. Еще 4-го апреля в этом зале я утверждал, что Советы — это высшая форма демократизма. Либо погибнут Советы — и тогда бесповоротно погибла революция, — либо Советы будут живы — и тогда смешно говорить о какой-то буржуазно-демократической революции в то время, когда назревает полный расцвет социалистического строя и крах капитализма. О буржуазно-демократической революции большевики говорили в 1905 году, но теперь, когда Советы стали у власти, когда рабочие, солдаты и крестьяне в неслыханной по своим лишениям и ужасам обстановке войны, в атмосфере развала, перед призраком голодной смерти, сказали — мы возьмем всю власть и сами примемся за строительство новой жизни, — в это время не может быть и речи о буржуазно-демократической революции. И об этом большевиками на съездах и на собраниях и конференциях резолюциями и постановлениями было сказано еще в апреле месяце прошлого года»[416].

По сути, дебаты на III съезде Советов в январе 1918 года были последним публичным и мирным обсуждением позиций ведущих политических сил России. Но они лишний раз продемонстрировали полную несовместимость подхода социалистов-«соглашателей», продолжающих твердить о буржуазной революции, и политики Ленина, отошедшего от доктринальных положений (или, если угодно, развившего их). Эдвард Карр, анализируя ход дебатов о власти на съезде, отмечал: «В политическом отношении довод Ленина («не может быть и речи о буржуазно-демократической революции» после того, как Советы взяли власть — Д.Л.) вряд ли можно было опровергнуть. Октябрьская революция решила вопрос добра и зла. Завершилась буржуазная революция или нет, назрело или не назрело время пролетарской революции — и какими бы ни были последствия негативного ответа на эти вопросы, — пролетарская революция фактически свершилась»[417].

По итогам дебатов большинством голосов была поддержана позиция большевиков. При этом нужно заметить, что поражение социалистов-доктринеров свидетельствовало не о формальном одобрении любой ленинской идеи «в едином порыве» (как мы знаем, разные точки зрения по этому вопросу существовали и в самой ленинской партии). Одобрение большевистского плана развития страны было продиктовано более четким анализом происходящего со стороны Ленина. Кроме того, большевики предлагали реальную альтернативу, в то время, как формулируемая их оппонентами необходимость отката к буржуазной республике один раз уже была безуспешно опробована на российской почве — с известным результатом. По сути они предлагали возврат назад, ко временам Временного правительства.

Одобрив декрет о роспуске Учредительного собрания, III Всероссийский съезд Советов принял Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа. Затем, по предложению народного комиссара по делам национальностей Сталина, съезд утвердил резолюцию «О федеральных учреждениях Российской Республики». Ее первый абзац гласил: «Российская социалистическая советская республика учреждается на основе добровольного союза народов России, как федерация советских республик этих народов»[418]. Съезд также поручил ВЦИКу подготовить и представить к следующему съезду проект «основных положений конституции Российской федеративной республики».

Вопрос о власти, таким образом, был окончательно решен. Начался процесс ее формального закрепления в конституционных и законодательных актах.

(обратно) (обратно)

Глава 7. Между миром, войной и миром

1. Декрет о мире и война за армию. Сила слова против оружия

Наравне с проблемами внутренней политики, перед советским государством стояли внешнеполитические вопросы, по масштабу не только не уступающие, но и превосходящие развернувшееся противостояние революционных партий. Из них главный — вывод страны из Первой мировой войны.

При всей кажущейся очевидности вопросов, связанных с Брестским миром, многие нюансы этой кампании остаются вне сферы внимания современной популярной истории, что порождает массу тенденциозных, а подчас и откровенно ложных трактовок. Традиционной конвой в описании внешнеполитических шагов советской власти 1917‑18 годов являются упоминания принципиальной позиции большевиков в отношении Империалистической войны; невозможность продолжать войну в стране, находящейся в состоянии революционной разрухи, чей административный аппарат, подвергнувшись многократному реформированию с 1914 по 1917 гг., оказался недееспособен, а после Октябрьской революции прекратил свое существование, и армия которой была разложена.

Особняком стоит пропагандистская тема «немецкого золота» и выполнения большевиками «обязательств перед немецким генштабом». По сей день этот вопрос будоражит умы. Стараниями не самых добросовестных исследователей весь ход мирных переговоров в Бресте подается как спектакль с заранее написанным в Германии сценарием, который имел единственную цель — заключение позорного сепаратного мира, выплату чудовищных репараций, территориальные уступки. Все это однозначно указывает на предательство со стороны большевиков как интересов России, так и интересов союзников по Антанте. «Такова была плата за революцию, которую назначила Германия», — пишут современные авторы.

Еще одна тема, которой, к сожалению, не уделяется должного внимания при рассмотрении мирных переговоров — тема политических противоречий по вопросу о мире. Не только в целом среди российских партий, но и среди находящихся у власти большевиков и левых эсеров, а также внутри самой большевистской партии. Между тем именно эти конфликты в очень значительной степени предопределили не только ход переговорного процесса и окончательный вид мирного договора, но и привели к жесткому обострению противоречий между партиями, фракциями большевистской партии и т. д. В дальней перспективе конфликты способствовали установлению в стране однопартийной системы и предопределили позицию правящей партии по отношению к фракционной борьбе.

О масштабах внутриполитического противостояния свидетельствует такой факт: только в РСДРП(б) существовали три течения, каждое из которых имело собственную позицию по переговорному вопросу, и стремилось всеми силами к проведению именно своей политики. Это был крупнейший на тот момент фракционный кризис в партии большевиков, который усугублялся тем, что партия стояла у власти, и каждое решение отзывалось уже в масштабах страны.

* * *

Первым декретом Советов был составленный В. И. Лениным Декрет о мире. Этот многоплановый документ в основной своей части, имеющей принципиальное значение для нашей темы, являлся декларацией о принципах внешней политики нового правительства России. Кроме собственно мирных инициатив, он впервые в мировой истории в качестве государственной позиции провозглашал право наций на самоопределение. На сегодняшний день это один из общепризнанных принципов международного права.

Одновременно Декрет о мире формулировал базовые основы новой советской дипломатии. Из них ключевые — полная открытость в международных отношениях (тайная дипломатия отменялась, все секретные договоры царского режима подлежали опубликованию) и право рабоче-крестьянского правительства напрямую обращаться к народам стран мира, минуя правительства этих стран и традиционные каналы дипломатии.

Для своего времени эта идея была откровенно революционной.

Первое такое обращение являлось частью декрета: «Временное рабочее и крестьянское правительство России обращается также в особенности к сознательным рабочим трех самых передовых наций человечества и 16 самых крупных участвующих в настоящей войне государств…»

В документе выражалась надежда, что «рабочие названных стран поймут лежащие на них теперь задачи освобождения человечества от ужасов войны и ее последствий», «что эти рабочие всесторонней решительной и беззаветно энергичной деятельностью своей помогут нам успешно довести до конца дело мира…»[419]

Что касается собственно мирных инициатив, то Советы не «вводили» мир своим распоряжением, но брали на себя обязательство обратиться к воюющим державам с предложением скорейшего прекращения войны на справедливых условиях.

В декрете было сказано: «Рабочее и Крестьянское правительство, созданное революцией 24‑25 октября и опирающееся на Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, предлагает всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом демократическом мире»[420].

«Справедливым или демократическим миром, — пояснялось далее, — <…> Правительство считает немедленный мир без аннексий (т. е. без захвата чужих земель, без насильственного присоединения чужих народностей) и без контрибуций».

«Вместе с тем, — говорилось в декрете, — Правительство заявляет, что оно отнюдь не считает вышеуказанных условий мира ультимативными, т. е. соглашается рассмотреть и всякие другие условия мира, настаивая лишь на возможно более быстром предложении их какой бы то ни было воюющей страной и на полнейшей ясности, на безусловном исключении всякой двусмысленности и всякой тайны при предложении условий мира».

В качестве временной меры Советы предлагали «всем правительствам и народам всех воюющих стран немедленно заключить перемирие» на фронтах Первой мировой войны.

Декрет о мире был опубликован в печати и передан по радио. Единственной реакцией других держав на этот шаг советского правительства стало обращение Франции непосредственно к военному командованию России. Начальнику французской военной миссии генералу Вертело было поручено предупредить российское командование, что Франция не признает советского правительства и надеется, что армия не допустит переговоров с Германией[421].

В первые дни после революции мало кто воспринимал пришедшие к власти Советы всерьез. Общим было мнение, что большевики не продержатся и нескольких недель. В этих условиях страны Антанты, кровно заинтересованные в российских войсках, сковывающих значительные силы Германии и Австро-Венгрии на Восточном фронте, предпочитали обращаться непосредственно к военному командованию.

Эта тактика не лишена была логики в свете того анализа политической ситуации в России, который давали оппозиционные Советам круги. Но, одновременно, она закладывала основы будущего жесткого противостояния новой власти и генералитета. Последний, имея прямые дипломатические сношения с союзниками в обход СНК и созданного 27 октября (9 ноября) Народного комиссариата иностранных дел (Наркоминдела), фактически, становился альтернативной властью.

Главную угрозу для себя страны Антанты видели в возможности заключения сепаратного мира между Россией и Германией, что привело бы к высвобождению огромных масс войск Центральных держав. На эту опасность и указывали дипломатические представители, именно от шагов, ведущих к заключению двустороннего мира, предостерегали они российское военное командование.

При этом от того факта, что Советская власть обратилась с предложением перемирия и мирных переговоров ко всем воюющим державам, а не исключительно к Германии, просто отмахивались как от несущественного. Страны Антанты стремления к перемирию не изъявляли, а следовательно, не было и смысла рассматривать гипотетические сценарии, говорить следовало лишь о наиболее угрожающем.

Советское правительство, однако, строго следовало курсом, намеченным в Декрете о мире. 8 (21) ноября глава Наркоминдела обратился с нотой к послам стран Антанты. В ней говорилось: «Обращая ваше внимание на одобренный Всероссийским съездом Советов рабочих и солдатских депутатов текст предложения перемирия и демократического мира без аннексий и контрибуций, на основе самоопределения народов, честь имею просить вас смотреть на указанный документ, как на формальное предложение немедленного перемирия на всех фронтах и немедленного открытия мирных переговоров, — предложение, с которым полномочное правительство Российской республики обращается одновременно ко всем воюющим народам и к их правительствам»[422].

Со странами, с которыми Россия находилась в состоянии войны, дипломатические отношения были разорваны. Предложение перемирия могло быть передано либо при посредничестве нейтральных стран, либо по военным каналам. В этой связи 8 (21) ноября СНК телеграфировал в Могилев, в ставку командования, генералу Духонину: «Совет Народных Комиссаров считает необходимым безотлагательно сделать формальное предложение перемирия всем воюющим странам как союзным, так и находящимся с нами во враждебных действиях. Соответственное извещение послано Народным Комиссаром по иностранным делам всем полномочным представителям союзных стран в Петрограде. Вам, гражданин верховный главнокомандующий, Совет Народных Комиссаров поручает во исполнение решения Всероссийского Съезда Советов Рабочих и Солдатских Депутатов тотчас же, по получении настоящего извещения, обратиться к военным властям неприятельских армий с предложением немедленного приостановления военных действий в целях открытия мирных переговоров. Возлагая на вас ведение этих предварительных переговоров, Совет Народных Комиссаров приказывает вам:

1. непрерывно докладывать Совету по прямому проводу о ходе ваших переговоров с представителями неприятельских армий;

2. подписать акт перемирия только с предварительного согласия Совета Народных Комиссаров»[423].

Троцкий, народный комиссар иностранных дел, докладывал в тот же день ВЦИКу о проделанной работе: «Мы надеемся, что ответ Духонина пойдет по линии политики Советского правительства. Но каков бы ни был этот ответ, он не может отклонить политику Советов с пути мира»[424].

Духонин приказ СНК просто проигнорировал. Ответа от дипломатических представителей на ноту Наркоминдела также не последовало, если не считать ряда вышедших в прессе анонимных интервью, в которых, с одной стороны, об инициативах советской власти говорилось крайне пренебрежительно, а с другой — отправленный Духонину приказ открыто характеризовался как акт измены[425].

Не дождавшись ответа из Ставки, в ночь на 9 (22) ноября Ленин и Сталин вызвали Духонина по прямому проводу и запросили, почему нет сообщения о реализации предписания правительства. Представитель Духонина ответил, что генерал спит. Он заявил: «Была получена телеграмма государственной важности без номера и без даты, почему генерал Духонин запросил… о необходимых гарантиях, подтверждающих подлинность телеграммы»[426].

В продолжении разговора Ленину и Сталину удалось убедить представителя Ставки разбудить Духонина. Подошедший к телеграфу генерал заявил: «Я также считаю, что в интересах России заключение скорейшего всеобщего мира». Но, по словам Духонина, «только центральная правительственная власть, поддержанная армией и страной, может иметь достаточный вес и значение для противников, чтобы придать этим переговорам нужную авторитетность, для достижения результатов». В ответ на вопрос о причинах, по которым генерал отказывается выполнять прямые приказы петроградского правительства, Духонин еще раз подчеркнул: «повторяю, что необходимый для России мир может быть дан только центральным правительством»[427].

Верховный главнокомандующий, пусть и иносказательно, заявлял о непризнании власти Советов. Другой власти, «поддерживаемой армией и страной», не существовало. Фактически, Духонин сам заявлял претензию на власть — как минимум, на фронте.

Так началась битва за армию. Главнокомандующий был немедленно смещен со своего поста. Однако для Ставки, открыто заявившей о непризнании власти Петрограда, этот приказ ничего не значил. Требовалось как можно скорее вырвать армию из рук старых военных властей.

Ленин, прекрасно понимая всю серьезность ситуации, принял решение апеллировать к массам. Иного рычага воздействия у СНК на тот момент в любом случае не было, адекватной задаче вооруженной силы, которую можно было бы противопоставить Ставке, просто не существовало.

По всем полковым, дивизионным и корпусным комитетам, ко всем солдатам и матросам армии и флота из Петрограда была разослана телеграмма, в которой разъяснялось, что Духонин отправлен в отставку за неисполнение приказа начать переговоры о перемирии. Ленин имел в своем распоряжении для разрешения кризиса только силу слова. И он применил против Ставки главный козырь — один из принципиальнейших вопросов революции, вопрос о мире. Главнокомандующий-милитарист противопоставлялся народным чаяниям, а по сути — простым солдатам и матросам. Противопоставлялся совершенно явно и резко. Солдатам предлагалось взять дело мира в свои руки: «пусть полки, стоящие на позициях, выбирают тотчас уполномоченных для формального вступления в переговоры о перемирии с неприятелем…»

Кризис нарастал. 9 (22) ноября дипломатические представители союзных стран собрались в Петрограде на совещание. Решено было игнорировать ноту советского правительства от 8 (21) ноября. Одновременно руководителям военных миссий при штабе верховного главнокомандующего было предписано игнорировать приказ о смещении Духонина и оказывать ему всяческую поддержку.

Поддержка являлась пряником. Кнутом была дипломатическая нота, направленная главами британской, французской, японской, итальянской и румынской военных миссий в обход петроградских властей непосредственно генералу Духонину 10 (23) ноября. Угрожая «самыми тяжелыми последствиями», союзные военные представители протестовали против нарушения договора от 5 сентября 1914 года, запрещавшего союзникам заключение сепаратного мира или перемирия. Духонин разослал этот протест всем командующим фронтами[428].

Одновременно в мятежный Могилев потянулись кадеты, эсеры, меньшевики. Началось уже открытое формирование нового правительства, председателем которого намечали эсера В. Чернова[429].

Со своей стороны СНК вел беспощадную информационную войну против Ставки. Троцкий обратился к войскам с призывом, в котором характеризовал адресованную Духонину ноту как «попытку союзных представителей путем угроз заставить русскую армию и русский народ продолжать дальше войну во исполнение договоров, заключенных царем…»[430]

«Отметая заключенные в ноте угрозы… мы заявляем, — говорилось далее в воззвании, — что республиканская власть в лице Совета Народных Комиссаров предлагает не сепаратное, а всеобщее перемирие, и в этом своем предложении она чувствует себя выразительницей подлинных интересов и стремлений народных масс не только России, но всех вообще воюющих стран».

«Солдаты! Рабочие! Крестьяне! Ваша Советская власть не допустит, чтобы вас из-под палки иностранной буржуазии снова гнали на бойню. Не бойтесь угроз! продолжайте вашу борьбу за немедленное перемирие! Выбирайте ваших делегатов для переговоров».

Из Смольного непрерывным потоком шли заявления, в которых Духонин, пошедшее за ним офицерство и политики разоблачались как противники мира. Эта схватка слова и дела закончилась для главнокомандующего трагически. 19 ноября (2 декабря) могилевский гарнизон восстал и захватил город. Генерал Духонин был убит.

Схватка за контроль над армией и эксцессы, ее сопровождающие — расправа над Духониным, аресты солдатами офицеров, суды Солдатских комитетов — оказала большое влияние на офицерский корпус. Для многих эта кампания стала последним штрихом в их картине происходящего в России. Не то, чтобы взрыв в солдатских массах был для офицеров внове — с Февральской революции им довелось повидать многое. Но теперь на боль и злость офицеров от полной потери контроля над своими подчиненными накладывалась уверенность в том, что большевики стремятся к заключению именно сепаратного, — предательского — мира с Германией. Такую точку зрения, с подачи союзных представителей, упорно вбивала в головы офицерам Ставка. Какие основания были пусть и у генералов не верить своему командующему, когда его слова подтверждались нотам союзных представителей, которые сам же командующий и рассылал в войска?

Если искать в истории революции точки кристаллизации Белого движения, то борьба за армию в ноябре 1917 года с полным на то правом может считаться в их череде одной из важнейших. Как это ни печально, но нужно признать — очередной шаг к Гражданской войне в России был сделан с подачи политиков, решавших путем подмены понятий далекие от интересов России вопросы.

* * *

Между тем, советское правительство не прекращало попыток войти в контакт с европейскими державами для заключения перемирия. Наркоминдел 10 (23) ноября обратился к послам нейтральных стран с предложением взять на себя посредничество в организации переговоров. Посланники Норвегии, Нидерландов, Швейцарии, Дании и Швеции ограничились лишь сообщениями, что ноты ими получены. Посол Испании ответил, что советское предложение сообщено по телеграфу мадридскому правительству, чтобы оно довело его до сведения народа и приложило все усилия для заключения мира. Он был немедленно отозван из России[431].

Параллельно предпринимались попытки наладить связь с германским блоком по военным каналам. Новый, назначенный Петроградом главнокомандующий Крыленко 13 (26) ноября 1917 года отправил через линию фронта парламентеров с предложением начать переговоры о перемирии. 14 (27) ноября германское Верховное командование ответило согласием. В этот день Крыленко издал свой приказ по армии и флоту № 3, в котором говорилось: «Наши парламентеры вернулись, привезя с собой официальный ответ немецкого Главнокомандующего о согласии вести переговоры о перемирии на всех фронтах. Следующая встреча уполномоченных обеих сторон назначена на 19 ноября. Всякого, кто будет скрывать или противодействовать распространению этого приказа, предаю революционному суду местных полковых комитетов вне обычных формальностей. Предписываю немедленно приостановить перестрелку и братание на всем фронте. Необходима усиленная бдительность по отношению к противнику. Боевые действия предпринимать лишь в ответ на боевые действия противника. Все на своих местах! Только сильный добьется своего! Да здравствует скорый мир!»[432]

Советское правительство, получив известия с фронта, вновь обратилось к странам Антанты. В обращении СНК, озаглавленном «К правительствам и народам союзных с Россией стран», было сказано:

«В ответ на наше предложение о немедленном перемирии на всех фронтах, в целях заключения демократического мира, без аннексий и контрибуций, с гарантией права на национальное самоопределение, германский главнокомандующий ответил согласием на ведение мирных переговоров. Верховный главнокомандующий армий Республики… предложил отсрочить начатие переговоров о перемирии на 5 дней до 18 ноября (1 декабря), дабы снова предложить союзным правительствам определить свое отношение к делу мирных переговоров. Военные действия на русском фронте по обоюдному согласию приостановлены. Никаких перемещений войск за эти пять дней, само собой разумеется, ни с той, ни с другой стороны не должно быть».

Далее нота гласила: «Сейчас все партии всех воюющих стран призваны ответить категорически на вопрос: согласны ли они вместе с нами приступить 18 ноября (1 декабря) к переговорам о немедленном перемирии и всеобщем мире…

Мы спрашиваем <правительства> пред лицом их собственных народов, пред лицом всего мира: согласны ли они приступить вместе с нами 1 декабря к мирным переговорам?

Мы… обращаемся к союзным народам, и прежде всего, к их трудящимся массам, согласны ли они и дальше тянуть эту бойню без смысла и цели… Мы требуем, чтобы рабочие партии союзных стран немедленно дали ответ на вопрос: хотят ли они открытия мирных переговоров 1 декабря.

Вопрос поставлен ребром. Солдаты, пролетарии, трудящиеся, крестьяне, хотите ли вы вместе с нами сделать решительный шаг к миру народов?»[433]

Правительства стран Антанты это обращение проигнорировали. Тогда СНК предпринял еще одну попытку. 17 (30) ноября 1917 года Троцкий направил дипломатическим представителям союзников ноту, в которой говорилось: «К сведению дипломатических представительств союзных с Россией стран.

…Военные действия на русском фронте приостановлены. Прелиминарные переговоры начнутся 19 ноября (2 декабря). Совет Народных Комиссаров как раньше, так и теперь считает необходимым единовременное ведение переговоров со всеми союзниками в целях достижения скорейшего перемирия на всех фронтах и обеспечения всеобщего демократического мира.

Союзные правительства и их дипломатические представители в России соблаговолят ответить, желают ли они принять участие в переговорах, открывающихся 2 декабря в 5 часов дня»[434].

Несмотря на дипломатическую изоляцию, советские мирные инициативы просачивались на Запад. Внимание иностранной прессы было приковано к внешней политике России еще с момента опубликования Наркоминделом сборников тайных документов царского правительства. Договоры о разделе мира, заключенные в преддверии Первой мировой войны, перепечатали вначале издания нейтральных стран, затем они стали появляться и в печати стран воюющих. Во Франции документы вызвали политический скандал, Палата депутатов заслушала специальное сообщение по этому вопросу министра иностранных дел[435].

Активно освещала советскую мирную политику пресса социал-демократических партий Европы. Опубликование тайных договоров приветствовала австрийская социал-демократическая партия, отметив, что они срывают демократическую маску как с империалистов Антанты, так и с австро-германского империализма[436]. Советские шаги приветствовала конференция французской Всеобщей конфедерации труда. Британская социалистическая партия указывала, что опубликование советским правительством тайных договоров разоблачает империалистов, а советское требование открытого ведения мирных переговоров заставляет германских империалистов выдать свои замыслы[437].

Новая внешняя политика советского государства спровоцировала брожение умов. Важным фактором в предложениях Советов являлось отсутствие какого либо ущерба интересам Антанты. Это подчеркивалось постоянно — войска оставались на своих позициях, что означало стабильность фронта, предотвращало переброску Германией сил с восточного театра военных действий на западный. Желание и необходимость всеобщих мирных переговоров и скорейшего окончания Мировой войны было выражено в каждом документе.

Апелляции к общественному мнению в начале XX века не были широко распространены. Советы использовали этот необычный для своего времени инструмент, выставляя ситуацию вокруг переговоров в выгодном для себя свете. Напротив, правительства стран Антанты оказывались в неудобном положении, игнорируя многочисленные приглашения сесть за стол мирных переговоров при самых справедливых, с точки зрения общественного мнения, условиях.

Троцкий, отчитываясь перед ВЦИК о работе Наркоминдела, так говорил об этой черте советской внешней политики: «Все правительства находятся под давлением народов, и наша политика является силой, которая увеличивает это давление. Это — единственная гарантия, что мы получим мир, что этот мир будет честным миром, миром не разгрома России, а братского сожительства ее с соседними народами Западной Европы»[438].

Тактика большевиков вынуждала дипломатических представителей Антанты как-то объяснить свое бездействие. Посол Великобритании счел необходимым вступить в переписку с Наркоминделом: «Письмо г-на Троцкого послу с предложением всеобщего перемирия поступило в посольство через девятнадцать часов после получения русским главнокомандующим приказа об открытии немедленных переговоров о перемирии с неприятелем. Союзники, таким образом, были поставлены перед уже совершившимся фактом, в предварительное обсуждение которого с ними не вступали…»[439]

Британский представитель совершенно явно ссылался на нарушение Советами договора от 5 сентября 1914 года. Ответ последовал не по линии Наркоминдела, а от лица Совета народных комиссаров. Он был направлен как по дипломатическим каналам, так и распространен через прессу: «По поводу полученного нами сообщения Великобританского посольства, мы, на основании сведений, полученных нами в Народном Комиссариате по иностранным делам, считаем нужным сделать следующие разъяснения.

Открытое предложение немедленного перемирия всем народам — союзным и враждебным — было сделано 2 Всероссийским Съездом Советов Рабочих и Солдатских Депутатов 26 октября. Таким образом уже за три дня до посылки ноты Народным Комиссаром по иностранным делам союзные правительства и посольства были совершенно безошибочно осведомлены о предстоящих шагах Советской власти. Ясно, стало быть, что у Народного Комиссара не могло быть решительно никакого интереса в том, чтобы свою ноту довести до сведения немецких властей раньше, чем до сведения союзных посольств. Нота, адресованная союзникам, и радиотелеграфный приказ генералу Духонину редактировались и посылались одновременно. Если верно, что посольства получили ноту позже Духонина, то это объясняется всецело и исключительно второстепенными техническими причинами, не стоящими ни в какой связи с политикой Совета Народных Комиссаров.

Несомненно, однако, что Совет Народных Комиссаров не ставил свое обращение к немецким военным властям в зависимость от согласия или несогласия союзных правительств. В этом смысле политика Советской власти совершенно ясна. Не считая себя связанной формальными обязательствами старых правительств, Советская власть в своей борьбе за мир руководствуется только принципами демократии и интересами мирового рабочего класса. Но именно поэтому Советская власть стремится к всеобщему, а не сепаратному миру. Она уверена, что дружными усилиями народов — против империалистических правительств — такой мир будет обеспечен»[440].

(обратно)

2. Перемирие. Советская делегация шокирует Германию

Переговоры с Германией о перемирии начались в Брест-Литовске 20 ноября (3 декабря) 1917 года. В Советскую делегацию вошли: большевики А. Иоффе (руководитель), Г. Сокольников, Л. Каменев, М. Покровский; левые эсеры — А. Биценко и С. Масловский-Мстиславский. Секретарем делегации был в прошлом меньшевик-«межрайонец», с мая 1917 года большевик Л. Карахан.

Кроме того в делегацию входили: представитель от солдат Н. Беляков, представитель матросов Ф. Олич, калужский крестьянин Р. Сташков, рабочий П. Обухов[441].

На первом заседании представитель советской делегации предложил положить в основу переговоров советский Декрет о мире. Германская сторона заявила, что уполномочена обсуждать лишь военные, а не политические вопросы.

Советская сторона, несмотря на отсутствие на переговорах представителей стран Антанты, поставила вопрос о перемирии на всех фронтах — и Западном, и Восточном. Представители германского командования такую постановку вопроса отвергли, заявив, что речь может идти только о сепаратном перемирии, т. к. русская делегация не имеет полномочий на ведение переговоров от имени Англии и Франции[442].

На следующем заседании, 21 ноября (4 декабря), советская делегация изложила свои условия перемирия: срок соглашения — 6 месяцев; военные действия приостанавливаются на всех фронтах; немцы очищают Моонзундские острова и Ригу; запрещаются какие бы то ни было переброски немецких войск на Западный фронт[443]. Пункт о запрещении переброски германских войск подчеркивался особо, так как в противном случае в ходе переговоров были бы ущемлены интересы англо-французских союзников России[444].

Глава германской делегации генерал Гофман советскими условиями был шокирован. Он резко заявил, что такие условия могут предлагать только победители: «Достаточно, однако, взглянуть на карту, чтобы судить, кто является побежденной страной»[445].

Германия выдвинула контрпредложение: перемирие заключается на основе закрепления того положения, которое сложилось на фронте к началу переговоров, без дополнительных условий. В том числе вычеркивалось и условие о запрещении переброски войск. Советская делегация обратилась в Петроград за инструкциями. В ту же ночь СНК телеграфировал в Брест-Литовск: не подписывать перемирия, раз немцы отказываются принять пункт о перебросках[446].

22 ноября (5 декабря) советская делегация потребовала приостановить переговоры и объявила об отъезде в Петроград для консультаций ввиду выявившихся противоречий. Германию такое поведение Советов всерьез обеспокоило. Заключение перемирия на Востоке казалось делом решенным и чисто техническим, однако оппоненты совершено неожиданно проявили норов вплоть до готовности уехать из Брест-Литовска, не подписав вообще никаких бумаг.

Конечно, было бы абсурдным утверждать, что молодая советская дипломатия вела в данном случае тонкую внешнеполитическую игру. Российская делегация действовала с прямолинейностью пламенных революционеров. Но именно в силу этого ей удалось поставить Германию перед непростым выбором. В пользу Советов играли время и внтуриполитические процессы в странах Четверного союза.

Германия находилась в международной блокаде. В стране заканчивались запасы продовольствия и стратегического сырья, росло общественное недовольство. Еще хуже обстояли дела у ее союзников — Австро-Венгрии и Турции. В Австро-Венгрии к тому моменту уже начались продовольственные беспорядки. Разрешить внутренние проблемы можно было громкой победой на фронте, или хотя бы снижением давления, на Востоке, что позволяло бы Четверному союзу сконцентрироваться на западном ТВД.

В Германии боролись две точки зрения на решение восточного вопроса. «Ястребы» предлагали совершить молниеносный бросок на Петроград, после чего «Россия подписала бы мир на любых условиях». Умеренные требовали «приличного» мира с Россией (без броска на Петроград, но с сохранением завоеваний). Такой мир, по их мнению, позволил бы «поддерживать в народных массах уверенность, что Германия ведет справедливую войну». Обе стороны сходились в одном — нужно вынудить Россию к подписанию сепаратного мира с Германией, который «облегчил бы германской дипломатии игру на Западе»[447].

После Октябрьской революции Германия все еще готовила бросок на Петроград. Причем, в качестве цели этой кампании рассматривалась даже возможность возрождения в России династии Романовых[448]. С кем-то ведь нужно было подписывать мир — хоть «приличный», хоть «на любых условиях». И монархия Германии вполне логично полагала, что брат-монарх из российской правящей династии подойдет в данном случае даже лучше, чем республиканские власти.

Но тогда же стало понятно, что сил для выполнения броска может не хватить — сказывалась как обстановка внутри страны, так и тяжелое положение на Западном фронте. Вновь назначенный германский канцлер Гертлинг в своей речи в Рейхстаге заявил, что мирные предложения советского правительства в принципе приемлемы как основа для начала общих переговоров о мире[449].

Германии требовалось срочно разобраться с головной болью на Востоке. Собственно, этим отчасти и объяснялась та поспешность, с которой немцы согласились на переговоры в Брест-Литовске. Вторая причина была чисто агитационного свойства, и к ней мы вернемся позже.

Естественно, никто не ожидал столь принципиальной позиции от новоявленных российских властей — Советов. Немцы ождали увидеть в Брест-Литовске униженных представителей проигравшей стороны, вымаливающих мир, но никак не делегацию переговорщиков, смеющих выдвигать свои условия.

В иных обстоятельствах такие требования вызвали бы только смех. Но в данный момент, после отказа подписать перемирие и явной готовности делегации отбыть в Петроград, немцам было не до веселья. Они боялись упустить шанс. С одной стороны, представления о недолговечности большевистского режима в полной мере разделяли и немецкие власти. Власть Советов казалась им непрочной, и вместе с тем — никто не мог дать гарантии, что другое правительство, когда оно появится в России, продолжит с Германией столь нужные переговоры. С другой стороны, Антанта вполне могла додавить советское правительство, вынудить даже и его отказаться от переговоров. А это вновь срывало немецкие планы. Одним словом, существовала весьма серьезная обеспокоенность, что советская делегация просто не вернется после консультаций в Брест-Литовск, чтобы подписать договор.

После демарша большевиков, по инициативе немецкой стороны была оперативно создана военная комиссия, которая предложила временное соглашение: перемирие заключается на 10 дней, с 7 по 17 декабря; войска сохраняют занятые ими позиции. По основному вопросу, вызвавшему разногласия, — о переброске войск, — немцы предложили отказаться от всяких перебросок, кроме уже начатых на момент заключения перемирия.

В такой форме соглашение было достигнуто. По итогам первого этапа переговоров в Брест-Литовске СНК 24 ноября (7 декабря) 1917 года выпустил специальное обращение (оно традиционно, кроме дипломатических каналов, было распространено в прессе и передано по радио). В нем советское правительство информировало все заинтересованные стороны о ходе переговоров и призвало страны Антанты присоединиться к диалогу.

В обращении особый акцент делался на позиции, которой придерживается советская сторона: «Со стороны России предложено: …перемирие обусловить обязательством не перебрасывать войск с одного фронта на другой»[450]. Что касается позиции стран Антанты, в обращении констатировалось, что «между первым декретом Советской власти о мире (26 октября ст. ст.) и между моментом предстоящего возобновления мирных переговоров (29 ноября ст. ст.) пролегает срок свыше месяца. Этот срок представляется даже при нынешних расстроенных средствах международного сообщения совершенно достаточным для того, чтобы дать возможность правительствам союзных стран определить свое отношение к мирным переговорам, т. е. свою готовность или свой отказ принять участие в переговорах о перемирии и мире».

В случае отказа от участия в переговорах Советы требовали от Антанты «открыто перед лицом всего человечества заявить ясно, точно и определенно, во имя каких целей народы Европы должны истекать кровью в течение четвертого года войны»[451]. Это обращение вновь было проигнорировано.

2 (15) декабря начался новый раунд переговоров, который закончился заключением перемирия на 28 дней. В случае разрыва соглашения обе стороны обязывались предупредить своего противника за 7 дней. Вопрос о перебросках германских войск был урегулирован следующим образом: переброски, начатые до перемирия, заканчиваются, но новые переброски не допускаются[452].

Дополнительную информацию о том, как проходили переговоры в Брест-Литовске, какие вопросы на них поднимались, можно почерпнуть из отчета Троцкого Всероссийскому съезду крестьянских депутатов 3 декабря. Например, из его речи становится ясно, что германская сторона была, мягко выражаясь, очень недовольна той революционной агитацией, которую развернули Советы в окопах германской армии: «Когда генерал Гофман протестовал против распространения нами литературы в немецких окопах, наша делегация ответила: мы говорим о мире, а не о способах агитации». «И мы заявили ультимативное требование, — продолжает Троцкий, — что не подпишем мирного договора без свободной агитации в германской армии»[453].

«Был еще один пункт, вызвавший серьезный конфликт, — докладывает съезду глава Наркоминдела, — это условие непереброски войск на западный фронт. Генерал Гофман заявил, что это условие неприемлемо. Вопрос мира в тот момент стоял на острие ножа. И ночью мы заявили нашим делегатам: не идите на уступки. О, я никогда не забуду этой ночи! Германия пошла на уступки. Она согласилась не перебрасывать войск, кроме тех, которые уже находятся в пути».

Вопрос о непереброске войск (и ответственности перед союзниками) действительно был поставлен советской властью принципиально. Вот Троцкий отчитывается перед съездом о гарантиях соблюдения достигнутых договоренностей: «при штабах немецкой армии мы имеем своих представителей, которые будут контролировать выполнение условий договора. Я имею карту передвижения немецких войск за сентябрь и октябрь. При правительстве Керенского, затягивавшего войну, германский штаб имел возможность бросить войска с нашего фронта на итальянский и французский. Сейчас, благодаря нам, союзники находятся в более благоприятном положении».

В своем отчете перед съездом глава Наркоминдела рассказывает и о ближайших планах советской делегации. От соглашения о перемирии планируется перейти к обсуждению договора о мире: «Во вторник в Брест-Литовск приедут граф Чернин и Кюльман, чтобы подписать договор о перемирии. Этот договор создаст условия для мирных переговоров, во время которых мы спросим наших противников, согласны ли они принципиально на заключение мира на основе формулы русской революции. Если да, то мы спросим их, как они понимают это, как понимают они самоопределение галицийских и познанских поляков и украинцев; мы заставим их говорить прямо, чтобы они не могли укрываться за пустыми обещаниями. После обмена мнениями мы объявим перерыв, чтобы делегация могла вернуться сюда и довести все до сведения народов. В эти 28 дней мы пробудим Европу к лихорадочной жизни. Сведения нашего телеграфа будут ловиться слухом народов, оглушенных, опутанных войной. Мы не боимся хитрости наших врагов… Мы сильнее их, потому что нам некого обманывать, и мы говорим правду, которая привлекает к нам сердца всех народов»[454].

Следует обратить внимание на заостренный Троцким вопрос о мире «на основе формулы русской революции», в частности, на проблеме самоопределение галицийских и познанских поляков и украинцев. Речь идет об оккупированных Германией территориях. Смысл такой постановки вопроса станет ясен в ходе дальнейших переговоров, когда советская делегация, опираясь на принцип самоопределения народов, потребуют вывода с этих территорий оккупационных войск. Реальное самоопределение в условиях оккупации невозможно, заявят Советы.

(обратно)

3. Первый период мирных переговоров: Германия соглашается на ленинские условия

Мирные переговоры открылись в Брест-Литовске 9 (22) декабря 1917 года. Теперь советской делегации предстояло решать круг вопросов, куда более широкий, нежели в ходе переговоров о перемирии. Соответственно, изменился и ее состав. Кроме представителей правящих партий большевиков и левых эсеров, от российской армии переговоры вели контр-адмирал В. Альтфатер, генерал-майор Генерального штаба А. Самойло, капитан В. Липский, капитан И. Цеплит[455].

Напротив них расположились: австро-венгерская делегация во главе с министром иностранных дел графом Черниным, болгарская, возглавляемая Поповым, турецкая с председателем Талаат-беем и немецкая во главе с министром иностранных дел фон Кюльманом.

Следуя ранее взятому в ходе переговоров тону, советская делегация сразу же попыталась завладеть инициативой. В ходе обсуждения процедурных вопросов она потребовала, чтобы заседания Мирной конференции были публичными и чтобы каждая сторона имела право полностью публиковать протоколы заседаний.

Оппоненты оказались в некотором замешательстве. Идея Советов о запрете тайной дипломатии и полной открытости в международных делах все еще воспринималась ими как риторическая формула «для внешнего применения». В Брест-Литовске находилось множество представителей прессы, но пускать их в зал заседаний, а тем более разрешить присутствие в зале представителей общественности, — такая мысль никому не приходила в голову.

С другой стороны, делегаты стран Четверного союза затруднялись сформулировать внятные возражения по этому вопросу. Турецкий представитель Ибрагим Хакки-паша выразил «свои сомнения», но конкретизировать их не смог. Слово взял фон Кюльман: «Я позволю себе вкратце передать замечание, которое его превосходительство Хакки-паша формулировал от имени турецкой делегации». По словам Кюльмана выходило, что турецкий представитель не против открытости, он лишь опасается ненужной газетной полемики, которая будет вызвана публикацией протоколов. «Вынесение на улицу могло бы помешать успешности переговоров», — подтвердил турецкий представитель[456].

Далее, следуя заранее выработанной тактике, советская делегация поставила перед Германией и ее союзниками вопрос: готовы ли страны Четверного союза принять за основу мирных переговоров программу мира без аннексий и контрибуций на основе права на самоопределения народов, изложенную в «Декрете о мире». Программа была конкретизирована в следующих тезисах:

1. Не допускаются никакие насильственные присоединения захваченных во время войны территорий; войска, оккупирующие эти территории, выводятся оттуда в кратчайший срок.

2. Восстанавливается во всей полноте политическая самостоятельность тех народов, которые во время настоящей войны были этой самостоятельности лишены.

3. Национальным группам, «не пользовавшимся политической самостоятельностью до войны, гарантируется возможность свободно решить вопрос о своей принадлежности к тому или другому государству или о своей государственной самостоятельности путем референдума; этот референдум должен быть организован таким образом, чтобы была обеспечена полная свобода голосования для всего населения данной территории, не исключая эмигрантов и беженцев».

4. По отношению к территориям, населенным несколькими национальностями, право меньшинства ограждается специальными законами, обеспечивающими ему культурно-национальную самостоятельность и, при наличии фактической к тому возможности, административную автономию.

5. Ни одна из воюющих стран не обязана платить другим странам так называемых «военных издержек»; взысканные уже контрибуции подлежат возврату. Что касается возмещения убытков частных лиц, пострадавших от войны, таковое производится из особого фонда, образованного путем пропорциональных взносов всех воюющих стран.

6. Колониальные вопросы решаются при соблюдении принципов, изложенных в пунктах 1, 2, 3 и 4[457].

Кроме того, Советы предлагали признать недопустимыми какие-либо косвенные стеснения свободы более слабых наций со стороны наций более сильных, как-то: экономический бойкот, морскую блокаду, не имеющую в виду военных действий, хозяйственное подчинение страны при помощи навязанного торгового договора и т. д.[458]

Кюльман попросил предоставить участникам переговоров программу в письменном виде и объявить перерыв на один день для изучения предложений советской стороны.

Возобновились переговоры только 12 (25) декабря. Это время понадобилось Четверному блоку для согласования позиций союзников. Германия шла на решительный шаг, и в его необходимости требовалось убедить Австро-Венгрию, Болгарию и Турцию.

Кюльман зачитал ответ германского блока: «Делегации союзных держав исходят из ясно выраженной воли своих правительств и народов как можно скорее добиться заключения общего справедливого мира.

Делегации союзников, в полном согласии с неоднократно высказанной точкой зрения своих правительств, считают, что основные пункты русской декларации могут быть положены в основу переговоров о таком мире.

Делегаций Четверного союза согласны немедленно заключить общий мир без насильственных присоединений и без контрибуций. Они присоединяются к русской делегации, осуждающей продолжение войны ради чисто завоевательных целей».

Впрочем, это поистине сенсационное заявление содержало целый ряд оговорок, из которых одна из принципиальнейших: «Необходимо, однако, с полной ясностью указать на то, что предложения русской делегации могли бы быть осуществлены лишь в том случае, если бы все причастные к войне державы, без исключения и без оговорок, в определенный срок, обязались точнейшим образом соблюдать общие для всех народов условия»[459].

Таким образом, Германия с союзниками присоединялись к советской формуле мира. Пресса устроила немцам настоящую овацию. Германию называли миротворцем, стремящимся прекратить мировую бойню. На это и была сделана главная ставка — с начала Первой мировой пропагандистские машины враждующих стран возлагали друг на друга ответственность за развязывание войны, не скупились на описание агрессивных и завоевательских намерений друг друга. В этой кампании Германия сделала сильный и неожиданный ход, показывая, сколь много значит для нее мир, сколь нежелательна война. Найден был, наконец, тот самый пропагандистский прием, призванный «поддерживать в народных массах уверенность, что Германия ведет справедливую войну».

Немецкое правительство мало чем рисковало, соглашаясь принять за основу переговорного процесса формулу советского «Декрета о мире». Во-первых, сопутствующим условием являлось участие в мирной конференции стран Антанты, которые уже не раз молчанием продемонстрировали свое отношение к ней. Во-вторых, от основы для обсуждений до окончательных условий мирного договора — слишком большое расстояние.

Однако для советской делегации присоединение Германии к формуле «мира без аннексий и контрибуций» было огромным прорывом. В заседании мирной конференции было предложено объявить 10-дневный перерыв для того, чтобы народы, правительства которых еще не примкнули к переговорам о всеобщем мире, могли ознакомиться с его принципами. Наркоминдел вновь обратился к союзникам, информируя их о ходе конференции и официально приглашая принять участие в переговорах. Страны Антанты вновь промолчали.

* * *

10-дневный перерыв было решено использовать для работы в комиссиях, призванных обсудить отдельные пункты будущего мирного договора. Центральной темой здесь стал вопрос об оккупированных территориях, поднятый советской делегацией. Понятно, почему он беспокоил Советы. Но свой интерес был и у немцев. После оглушительного пропагандистского успеха в ходе переговоров, Германия чувствовала необходимость расставить точки над «и».

Информация о присоединении к советской формуле мира без аннексий и контрибуций стала, без сомнения, сенсацией мирового масштаба. Как это часто бывает, многочисленные германские оговорки и дипломатические ловушки выпали из внимания прессы. Центром обсуждения стал советский «Декрет о мире», а он содержал, в том числе, требование о недопустимости насильственного присоединения территорий, а также вывода с оккупированных земель иностранных войск.

Так, генералу Гофману докладывали, что русский офицер, прикомандированный к петроградской делегации, в частной беседе с восторгом говорил о немедленном отходе немецких войск к границам 1914 года по подписании мирного договора[460]. Это важный момент — первый период мирных переговоров вызвал чувство эйфории не только в офицерском корпусе, но и в российском обществе. Казалось, что большевикам и левым эсерам вот-вот удастся добиться своего, война закончится и немецкие войска оставят оккупированные российские земли.

В вопрос требовалось внести ясность. Советским представителям было заявлено, что Германия понимает мир без аннексий иначе, чем советская делегация. Германия не может очистить Польшу, Литву и Курляндию — сами же русские стоят за национальное самоопределение вплоть до отделения. И опираясь на это право, Польша, Литва и Курляндия уже высказались за отделение от России. Если эти три страны вступят теперь в переговоры с Германией о своей дальнейшей судьбе, то это отнюдь не будет аннексией со стороны Германии[461].

В ответном выступлении советская делегация потребовала очищения оккупированных областей: «В полном согласии с открытым заявлением обеих договаривающихся сторон об отсутствии у них завоевательных планов и о желании заключить мир без аннексий Россия выводит свои войска из занимаемых ею частей Австро-Венгрии, Турции и Персии, а державы Четверного союза — из Польши, Литвы, Курляндии и других областей России»[462].

Кюльман выдвинул контрпредложение. Смысл его сводился к тому, что население Польши, Литвы, Курляндии и части Эстляндии и Лифляндии в своих заявлениях однозначно выразили стремлении к полной государственной самостоятельности, которую Советской России следует признать уже сейчас, руководствуясь правом на самоопределение народов. Эти области, фактически говорил глава немецкой делегации, отделяются от России, и дальнейшая их судьба является их собственным делом.

Стало ясно, что позиции сторон по территориальным вопросам принципиально противоположны. Советская делегация прервала обсуждение этой темы и выехала в Петроград.

(обратно)

4. За кулисами переговоров: Мировая революция как главный довод Советов

Подготовка ко второму периоду переговоров, который должен был начаться 27 декабря 1917 года (9 января 1918 г.), проходила для