КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 451219 томов
Объем библиотеки - 641 Гб.
Всего авторов - 212147
Пользователей - 99542

Впечатления

Serg55 про Шелег: Нелюдь. Факультет общей магии (Героическая фантастика)

Живой лед недописан? и Нелюдь тоже?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Шелег: Глава рода (Боевая фантастика)

Нелюдя вроде автор закончил? Или пишет продолжение по обоим темам?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Самошин: Ленинск (песня о Байконуре) (Песенная поэзия)

Эта песня стала неофициальным гимном Байконура.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Калистратов: Мотовоз (песня о байконурцах) (Песенная поэзия)

Ребята, работавшие в военно-космической отрасли, поздравляю Вас с днем Космонавтики! Желаю счастья, а главное, здоровья! Я тоже 19 лет оттрубил в этой сфере.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Таривердиев: Я спросил у ясеня... (Партитуры)

Обработка простая, доступная для гитариста любого уровня. А песня замечательная. Качайте, уважаемые друзья-гитаристы.

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
Serg55 про Шелег: Боярич Морозов (Фэнтези: прочее)

странно, что зная, что жена убирает наследников физически, папаша не принимает ни каких мер

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
Stribog73 про Высотский: Как скоро я тебя узнал (Редакция Т.Иванникова) (Партитуры)

Еще раз обращаюсь к гитаристам КулЛиба. Если у Вас есть "Полное собрание сочинений" Сихры и Высотского, сделанные Украинцем, пожалуйста, выложите в библиотеку!

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).

Интересно почитать: Проспект-НТМ

Обреченное королевство (fb2)

- Обреченное королевство (пер. Александр Вихровский) (а.с. Архив штормсвета-1) (и.с. Фантастика, фэнтези) 6.25 Мб, 1171с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Брендон Сандерсон

Настройки текста:



Брендон Сандерсон Обреченное королевство

Все характеры, организации и события, изображенные в этой книге, являются авторским вымыслом

Эмили. Нет слов, чтобы передать, насколько она терпелива и удивительно добра.

Но я постараюсь


Благодарность

Я закончил первый черновик «Обреченного королевства» в 2003 году, но над отдельными частями книги начал работать еще в конце 90-х. Однако некоторые нити романа тянутся в еще более далекие времена. Ни одна моя книга не рождалась так долго: я потратил на нее больше десяти лет. И нет ничего удивительного, что так много людей помогало мне. Невозможно перечислить их всех, моя память не настолько хороша. Тем не менее есть кое-кто, кого я хотел бы поблагодарить больше других.

Во-первых, мою жену Эмили, которой посвящена эта книга. Она отдавала себя без остатка, чтобы увидеть роман напечатанным. Она не только читала и давала советы, но и ухитрялась долгое время обходиться без мужа, пока тот писал. Если вы, читатели, сумеете встретиться с ней, небольшая благодарность была бы в самый раз. (Она любит шоколад.)

Как всегда, достаточно много поработали с романом мои превосходные редактор и агент — Моше Федер и Джошуа Билмес. Моше, надо заметить, никогда не просит больше денег, даже когда его авторы переваливают за чудовищные 400 тысяч слов. Он редактировал роман без единой жалобы; его помощь в создании романа, который вы держите в своих руках, была неоценимой. Еще он доверил Ф. Полу Уилсону проверять медицинские сцены, что пошло им на пользу.

Особая благодарность Харриет МакДугал, одному из величайших редакторов нашего времени, которая прочитала и отредактировала этот роман исключительно по доброте душевной. Фанаты серии романов «Колеса Времени» знают ее как женщину, которая открыла, отредактировала, а потом стала супругой Роберта Джордана. Она не так много работает в настоящее время за рамками «Колеса Времени», поэтому я польщен и смущен ее помощью в редактировании романа. Необходимо поблагодарить и Алана Романчука, работающего с ней.

Потрясающую работу Пола Стивенса из «Тор Букс» невозможно переоценить — он проверил все мои книги на логические нестыковки. Моше и мне чрезвычайно повезло с ним. Как и с Айрин Галло, художественным редактором: она была необычайно терпелива, имея дело с навязчивым автором, превратившим процесс художественного оформления книги в сумасшедший дом. Большое спасибо Айрин, Джастину Голенбоку, Грегу Коллинзу, Карлу Голду, Натану Виверу, Хизер Сондерс, Мерил Гросс и всей команде «Тор Букс». Дот Лин, бывшая моим рекламным агентом вплоть до выпуска книги (и кто в наше время работает, чтобы поместить несколько дополнительных букв после своего имени), оказала огромную помощь не только с рекламой, но также помогла советами и колонкой в «Нью-Йорк таймс». Спасибо вам всем.

Кстати, о художественном оформлении. Вы можете заметить, что в этой книге намного больше иллюстраций, чем в обычном эпическом фэнтези. Все благодаря самоотверженным усилиям Грега Кола, Айзека Стюарта и Бена МакСвини. Они много раз переделывали свои рисунки, чтобы добиться желаемого результата. Работа Бена на страницах альбома Шаллан просто прекрасна, объединение моих лучших задумок и его художественного воплощения. Айзек, который делал иллюстрации также для романов серии «Рожденный Туманом», далеко вышел за рамки обычной работы. Бессонные ночи и жесткие сроки — вот его норма для этого романа. Он заслужил свою благодарность. (Если вам интересно, картинки в начале глав, карты, красочные концевые полосы и страницы из дневника Навани — все это его заслуга.)

И, как всегда, мне невероятно помогла моя писательская группа, к которой присоединились несколько альфа и бета читателей. Вот они, в произвольном порядке: Карэн Ахлстром, Джефф и Рахель Бизингер, Этан Скарштедт, Натан Хэтфилд, Дэн Уэллс, Кайлинн ЗоБелл, Алан и Жанетт Лейтон, Янси Олдс, Кристина Каглер, Стив Диэмонд, Брайан Делэмбр, Джейсон Дензел, Мишель Трэммел, Джош Уокер, Крис Кинг, Остин и Адам Хасси, Брайан Т. Хилл и тот парень, Бен, чье имя я не могу написать правильно. Наверняка кого-то я забыл. Вы все замечательные люди, и я бы дал вам Клинок Осколков, если бы мог.

Вау! Перечисление тех, кому я благодарен, само становится эпопеей. Но все еще есть несколько человек, которых необходимо отметить. Я пишу эти слова в первую годовщину того, как я пригласил Неизменного Питера Ахлстрома в качестве своего личного помощника, редакционной поддержки и дополнительного мозга. Если вы прочитаете благодарности к моим предыдущим романам, то непременно найдете там его. Он был для меня дорогим другом и оберегал мой труд в течение всего года. Мне повезло, что я заполучил его на полный рабочий день. Сегодня он поднялся в три утра, чтобы в последний раз прочитать гранки дописанной книги. Когда вы в следующий раз увидите его на конвенте, купите ему упаковку сыра.

Я был бы невнимательным, если бы не поблагодарил Тома Дохэрти, благодаря которому мне удалось выйти из трудного положения при написании этой книги. Именно из-за веры Тома в этот проект мы смогли выпустить такой длинный роман, а его личный звонок помог получить Майкла Уэлана для создания обложки. Том дал мне больше, чем я, возможно, заслуживаю; этот роман (очень длинный, со множеством иллюстраций и художественных работ) принадлежит к тому типу книг, которых издатели боятся как черт ладана. Только из-за Тома «Тор Букс» постоянно выпускает такие потрясающие книги.

И наконец, о чудесной обложке Майкла Уэлана. Быть может, кто-то еще не слышал эту историю. Я начал читать фэнтези (вы удивитесь, но вначале я был читателем) много лет назад, подростком, из-за прекрасных обложек Майкла Уэлана. Он обладает уникальной способностью передавать истинную душу книги в живописи. Я всегда знал, что мог бы доверить роман одной из его обложек. Я мечтал когда-нибудь увидеть его рисунок на одной из моих книг, хотя это казалось чем-то недостижимым.

И вот наконец это случилось! Роман, в который я вложил душу и над которым так долго трудился, выходит в свет. Большая честь!

Вступление к «Сокровищнице Штормсвета»

Калак обогнул скалистую гряду и чуть не споткнулся об умирающего громолома. Огромный каменный зверь лежал на боку, выпиравшие из груди отростки, напоминающие ребра, были сломаны и раскрошены. Чудовище походило на скелет с неестественно длинными руками, растущими прямо из гранитных плеч. На треугольном лице глубоко сидели красные маленькие глаза, как будто созданные полыхавшим в глубине камня огнем. Они уже потухли.

Даже после всех этих столетий Калак вздрогнул, увидев громолома так близко. Ладонь чудовища была никак не меньше взрослого человека. Его самого убили такие же руки. Не очень-то приятное воспоминание.

Мало кому приятно вспоминать собственную смерть.

Он обогнул зверя, стараясь более осторожно выбирать дорогу по полю боя. На равнине не было почти ничего, кроме уродливых валунов, окруженных каменными колоннами, и немногочисленных растений. И тел, усеявших землю.

На каменных грядах и курганах остались многочисленные шрамы. Некоторые скалы, рядом с которыми сражались Волноплеты, были разбиты вдребезги. Реже встречались странные впадины в камне — из них вырывались громоломы и вступали в бой.

Многие из повсюду разбросанных тел были человеческими, многие — нет. Кровь смешалась. Красная. Оранжевая. Фиолетовая. Хотя ни одно тело не шевелилось, в воздухе висел звуковой туман — стоны боли и горестный плач. На победные крики не похоже. Над случайно уцелевшими растениями и кучами горящих трупов вились струйки дыма. Горели даже камни. Приносящие Прах поработали на совесть.

Но я выжил, подумал Калак, приложив руку к груди и торопясь на место встречи. На этот раз я действительно выжил.

Было очень опасно. Когда он умирал, его, нечего делать, посылали обратно. И когда он переживал Опустошение, он все равно должен был вернуться. Обратно в то самое место, которого он боялся. Место огня и боли. А что, если бы он решил… не идти?

Опасные мысли, даже предательские. Он прибавил шагу.

Место встречи находилось в тени большой каменной колонны, уходившей высоко в небо. Как и обычно, все десять выбрали его перед сражением. Выжившие должны собраться здесь. Странно, но его ждал только один. Джезриен. Неужели остальные восемь погибли? Возможно. На этот раз битва была яростной, одной из самых кровавых. С каждым разом враг держался все более стойко.

Но нет. Калак, нахмурясь, подошел к основанию колонны. Там гордо стояли семь замечательных Клинков, воткнутых в каменистую землю. Каждый из них являлся произведением искусства — изящная форма, на Клинке вырезаны глифы и узоры. Он узнал их всех. Если бы их хозяева погибли, мечи бы исчезли.

Клинки были страшным оружием, даже более могущественным, чем Клинки Осколков. Они были уникальны. Бесценны. Джезриен стоял вне круга мечей, глядя на восток.

— Джезриен?

Фигура в белом и голубом посмотрела на него. Даже по прошествии столетий Джезриен выглядел молодым человеком, не старше тридцати. Его короткая черная борода осталась чистой и аккуратной, в отличие от когда-то изящной, а сейчас обгоревшей и запачканной кровью одежды. Он повернулся к Калаку, сложив руки за спиной.

— Что случилось, Джезриен? — спросил Калак. — Где остальные?

— Ушли. — Голос Джезриена был спокоен, глубок и величествен. Он сохранил королевские манеры, хотя уже давно не носил корону. Он всегда знал, что делать. Во всяком случае, так казалось. — Можешь назвать это чудом. На этот раз только один из нас погиб.

— Таленел, — сказал Калак. Именно его Клинка он недосчитался.

— Да. Он пал, защищая проход к северной протоке.

Калак кивнул. Таленелу удавалось ввязываться в безнадежные сражения и побеждать в них. Кроме того, он имел дурную привычку умирать по ходу боя. Теперь он опять вернулся туда, где все они находились между Опустошениями. Место кошмаров.

Калак обнаружил, что дрожит. Когда он успел стать слабаком?

— Джезриен, на этот раз я не вернусь. — Прошептав страшные слова, Калак подошел ко второму человеку и схватил его за руку. — Я не могу.

Калак почувствовал, как после признания в нем что-то сломалось. Как долго это продолжится? Столетия пыток, быть может, тысячелетия. Трудно следить за ходом времени. Каждый день огни и крючья вгрызаются в твою плоть. Сжигают кожу на руке, потом жир, потом кости. Он мог чувствовать запах паленого мяса. О Всемогущий, он мог чувствовать его!

— Оставь меч, — сказал Джезриен.

— Что?

Джезриен кивнул на кольцо мечей.

— Я решил подождать тебя. Мы не были уверены, что ты выжил. Но… но мы приняли решение. Пришло время разорвать Клятвенный Договор.

Калак почувствовал резкий укол страха.

— Что теперь будет?

— Ишар считает, что, пока хотя бы один из нас связан Клятвенным Договором, этого достаточно. Возможно, мы сумеем закончить цикл Опустошений.

Калак поглядел в глаза бессмертного короля. Слева от них в небо поднимался черный столб дыма. Сзади слышались стоны умирающих. В глазах Джезриена Калак увидел страдание и печаль. Возможно, трусость. Этот человек висел на волоске над пропастью.

Всемогущий наверху, подумал Калак. Неужели и ты сломался? Как все.

Калак отвернулся, подошел к краю низкой гряды и оглядел часть поля боя.

Трупов было много, однако среди них ходили выжившие. Мужчины, завернутые в шкуры, державшие в руках копья с бронзовыми наконечниками. Рядом с ними другие, в сверкающей броне. Одна такая группа прошла мимо, четыре человека в изодранных дубленых шкурах и примитивных кожаных доспехах вместе с могучим воином в блестящих серебряных латах, великолепной работы. Что за контраст!

Джезриен подошел к нему.

— Они смотрят на нас как на богов, — прошептал Калак. — Они полагаются на нас, Джезриен. Мы все, что у них есть.

— У них есть Сияющие. Этого должно хватить.

Калак тряхнул головой.

— Они его надолго не свяжут. Врага. Он сумеет обойти их. Сам знаешь.

— Возможно. — Король Герольдов не стал вдаваться в объяснения.

— А Талн? — спросил Калак. Горящая плоть. Огни. Боль, снова и снова…

— Лучше пусть страдает один, чем десять, — прошептал Джезриен. Он казался таким холодным. Как будто кто-то, честный и правдивый, стоящий в лучах горячего яркого света, отбросил черное ледяное подобие.

Джезриен подошел к кольцу мечей. В руках бывшего короля сгустился его собственный меч, еще мокрый от тумана.

— Все уже решено, Калак. Мы пойдем своим путем и не будем искать друг друга. Наши Клинки останутся здесь. Сегодня Клятвенный Договор закончился.

Он поднял меч и воткнул его в камень рядом с семью остальными.

Внезапно Джезриен заколебался, поглядел на меч, наклонил голову и отвернулся. Как если бы ему стало стыдно.

— Мы добровольно взвалили на себя это бремя. Мы можем сбросить его, если хотим.

— Что мы скажем людям, Джезриен? — спросил Калак. — И что они скажут о сегодняшнем дне?

— Очень просто, — на ходу бросил Джезриен. — Мы скажем, что они победили. Окончательно. Сейчас легко солгать. И кто знает, быть может, это станет правдой.

Калак смотрел, как Джезриен идет по сожженной земле. В конце концов он вызвал собственный меч и воткнул его в камень рядом с остальными восемью. Потом повернулся и зашагал в противоположную от Джезриена сторону.

И все же он не смог удержаться и посмотрел назад, на единственное пустое место в кольце мечей. Место, где должен был быть десятый меч.

Меч того, кто погиб. Кого они предали.

Прости нас, подумал Калак. И ушел.

Обреченное королевство Четыре с половиной тысячи лет спустя


Карта Алеткара и окрестностей, созданная землемерами Его Королевского Величества Гавилара Холина примерно в 1167 году

Пролог Убить

Любовь мужчин холодна, как горный поток в трех шагах ото льда. Мы принадлежим ему. О, Отец Штормов… мы принадлежим ему. Всего тысяча дней, и придет Вечный Шторм.

Получено в первый день недели Палах месяца Шаш 1171 года, за тридцать одну секунду до смерти. Объект — темноглазая беременная женщина средних лет. Ребенок не выжил.

В тот день, когда он должен был убить короля, Сет-сын-сын-Валлано, Не-знающий-правду из Синовара, надел белую одежду, традиционную для паршенди и чуждую ему. Но он всегда делал так, как требовали его хозяева, и не просил объяснений.

Он сидел в большом каменном зале; огромные ярко горящие камины освещали вспотевших гуляк, а те танцевали, пили, кричали, пели и хлопали. Некоторые, не в силах больше пить, падали на землю с покрасневшими лицами, их животы оказались никудышными бурдюками. И они лежали как мертвые, пока друзья не относили их из пиршественного зала к заранее приготовленным кроватям.

Сет не стучал в барабаны, не пил сапфировое вино и не танцевал. Он сидел на дальней скамье, скромный слуга в белом. На праздновании подписания соглашения мало кто заметил его. Обыкновенный слуга, а на сина обычно никто не смотрел дважды. Здесь, на востоке, люди считали народ Сета послушным и безвредным. По большому счету они были правы.

Барабанщики начали новую мелодию. Удары встряхнули Сета, как будто четыре бьющихся сердца послали через зал волны невидимой крови. Хозяева Сета — в более цивилизованных королевствах их презрительно именовали дикарями — сидели за отдельными столами. Это были люди с мраморной, черно-красной кожей. Их называли паршенди — двоюродные братья народа послушных слуг, известных в большинстве стран как паршмены. Странно. Сами они не называли себя паршенди, это имя дали им алети. Оно означало нечто вроде «паршмен, который может думать». Почему-то никто не считал это оскорблением.

Паршенди привели музыкантов. Сначала светлоглазые алети колебались. Для них барабаны были инструментами темноглазых — простых — людей. Однако вино — великий убийца традиций и пристойности, и сейчас знать алети танцевала, позабыв обо всем.

Сет встал и пошел через комнату. Пиршество длилось долго, и король ушел к себе несколько часов назад. Но многие все еще праздновали. По дороге Сету пришлось пройти мимо брата короля, Далинара Холина, сидевшего за маленьким столом. Пожилой, но крепко сложенный человек изрядно выпил, но отмахивался от тех, кто пытался отвести его в кровать.

Где же Джаснах, дочь короля?

Элокар, сын и наследник короля, сидел за центральным столом, возглавляя пир в отсутствие отца. Он беседовал с двумя людьми: темнокожим азианином, на щеке которого выделялся странный лоскут бледной кожи, и вторым, более худым, похожим на алети, который постоянно оглядывался через плечо.

Пирующие собеседники принца не представляли интереса. Сет прошел далеко от Элокара, по краю зала, недалеко от барабанщиков. В воздухе носились спрены музыки. Маленькие духи приняли форму крутящихся прозрачных лент. Они заметили его, когда Сет проходил мимо барабанщиков. Они скоро уйдут вместе со всеми паршенди.

Они не казались обиженными. Они не казались рассерженными. И все же они собирались через несколько часов нарушить договор. Это было бессмысленно. Но Сет не задавал вопросов.

Он прошел мимо рядов светильников, испускавших ровный лазурный свет; они располагались в тех местах, где стены соединялись с полом. В каждом из них был сапфир, наполненный Штормсветом. Богохульники. Разве допустимо использовать этот священный камень для обыкновенного освещения? И, еще хуже, ученые-алети утверждали, что близки к созданию новых Клинков Осколков. Сет надеялся, что они просто хвастаются. Иначе мир изменится до такой степени, что во всех странах — от далекого Тайлена до высокогорного Джа Кеведа — останутся только люди, говорящие на языке алети со своими детьми.

Да, эти алети — великий народ. Даже пьяные, они излучали природное благородство. Высокие, хорошо сложенные мужчины, одетые в темные шелковые мундиры, искусно вышитые серебром или золотом, с застежками по бокам. Каждый из них казался генералом на поле боя.

Женщины выглядели еще великолепнее. Они носили прекрасные шелковые платья, выгодно облегавшие фигуру; их яркие цвета подчеркивали темную одежду мужчин. Левый рукав платья был длиннее правого и закрывал всю руку. Очень странное представление о приличиях.

Свои абсолютно черные волосы женщины красиво укладывали в виде замысловато переплетенных косичек или давали спадать свободными прядями. В них часто были вплетены золотые ленты, украшения и драгоценные камни, сияющие Штормсветом. Прекрасно. Богохульство, но прекрасно.

Сет вышел из пиршественного зала через заднюю дверь и прошел мимо двери, ведущей на Пир Нищих. Согласно традициям алети с королем и его гостями должны были пировать самые бедные мужчины и женщины города. Человек с длинной седеющей бородой стоял, прислонившись к двери, и глупо улыбался, то ли от вина, то ли от слабоумия, Сет не мог сказать наверняка.

— Ты меня видишь? — невнятно спросил он, потом засмеялся, понес какой-то бред и потянулся к бурдюку с вином. В конце концов они всегда напиваются. Сет прошмыгнул мимо, продвигаясь вдоль статуй Десяти Герольдов из древней религии Ворин. Джезере, Иши, Келек, Таленелат. Он пересчитал их — только девять. Одного явно не хватает. Почему убрали статую Шалаша? Говорили, что король Гавилар — очень набожный приверженец религии Ворин. Даже слишком набожный, по меркам некоторых.

Коридор здесь поворачивал вправо, огибая по периметру куполообразный дворец. Сет находился на втором, королевском этаже. Каменные стены, каменный потолок. Он шел по каменному полу. Очередное богохульство. Нельзя ступать по камню. Но что он мог сделать? Он — Не-знающий-правду и должен делать то, что требуют его хозяева.

Сегодня они заставили его надеть белое: свободные белые штаны, завязанные на поясе веревкой, тончайшая рубашка с длинными рукавами и разрезом на груди. Традиция паршенди — убийца должен быть одет в белое. Хотя Сет и не спрашивал, хозяева объяснили почему.

Белый означает смелость. Белый не смешивается с ночью. Белый — это предупреждение.

Если ты собираешься убить человека, жертва имеет право заглянуть тебе в глаза.

Сет повернул направо и пошел по коридору, ведущему в королевские покои. На стенах горели факелы, но их света было слишком мало — словно жидкий бульон после длинного поста. Вокруг факелов танцевали крошечные спрены пламени, похожие на насекомых из застывшего света. Да, факелы ему не помогут. Он потянулся за своим мешочком со сферами, но заколебался, увидев впереди несколько синих огней: на стене висели две лампы со Штормсветом, в их сердцевине пылали яркие сапфиры. Сет подошел к одной из них и взялся за стекло, закрывающее драгоценный камень.

— Эй, ты! — окрикнул кто-то на алети. На пересечении коридоров стояли два охранника. Удвоенная стража, потому что этой ночью в Холинаре находятся дикари. Правда, предполагалось, что эти дикари теперь будут союзниками. Но союзы бывают очень недолговечными.

Этот продержится не больше часа.

Сет смотрел, как охранники приближаются к нему. В руках копья; они не светлоглазые и, значит, не имеют права носить мечи. Однако нагрудники красные, как и шлемы, и богато украшенные. Хоть и темноглазые, но все равно: высокопоставленные граждане на почетной службе в королевской страже.

Остановившись в нескольких футах от Сета, ближний к нему стражник замахнулся копьем:

— Уходи, немедленно. Тебе здесь не место.

У него была темная кожа алети и тонкие усы, спускавшиеся по сторонам рта и переходящие в бороду.

Сет не двинулся с места.

— Ну? — сказал стражник. — Чего ты ждешь?

Сет глубоко вдохнул, втягивая Штормсвет из двух сапфировых ламп на стене. Штормсвет полился в него, начал бушевать внутри, и коридор внезапно потемнел, как погружается в тень вершина холма, когда проплывающие облака загораживают солнце.

Сет чувствовал теплоту Света, его ярость, как будто в вены впрыснули бурю. Его сила была бодрящей, но опасной. Она толкала к действию. К движению. К удару.

Сет задержал дыхание, тем самым препятствуя выходу Штормсвета, и, как всегда, чувствовал, как он вытекает. Штормсвет можно было удерживать только короткое время, самое большее — несколько минут. Он просачивался — в человеческом теле слишком много пор. Сет слышал, что Несущие Пустоту могли усмирять его бесконечно. Но разве они существовали? Его наказание означало, что нет. Честь говорила, что да.

Охваченный огнем священной энергии, Сет повернулся к охранникам. Они могли видеть струящийся из него Штормсвет, облачка которого клубились у кожи Сета, словно светящийся дым. Главный охранник прищурился, размышляя. Раньше мужчина не видел ничего подобного. Сет был уверен в этом, так как собственноручно убивал каждого ходящего по камню, которому довелось наблюдать убийцу в деле.

— Ты… ты кто? — Голос охранника потерял уверенность. — Дух или человек?

— Кто я? — прошептал Сет, и частичка Света сорвалась с его губ. Он смотрел сквозь человека вглубь длинного коридора. — Мне… очень жаль.

Сет моргнул, Сплетая себя с отдаленной точкой в глубине коридора. Штормсвет вырвался из него, холодя кожу, и в тот же миг земля перестала тянуть его вниз. Вместо этого он испытал притяжение к той отдаленной точке — для него там был низ.

Основное Сплетение, первое из трех видов Сплетения. Оно давало ему возможность управлять той силой, которая держит людей на земле (некоторые называли ее спреном или даже богом). Используя Сплетение, он мог притянуть людей или предметы к различным поверхностям и в различных направлениях.

С точки зрения Сета, коридор превратился в глубокую шахту, в которую он падал, а стражники стояли на одной из ее стен. Всей тяжестью своего тела Сет ударил их в лицо и сбил с ног. Он переместил взгляд и Сплел себя с полом. Свет струился из него. Пол коридора снова стал низом, и он приземлился между двумя стражниками. Одежда Сета покрылась хлопьями инея и потрескивала. Он поднялся, начиная вызывать Клинок Осколков.

Один из стражников ухватился за копье. Сет наклонился над ним, коснулся плеча солдата, поглядел вверх и сконцентрировался на точке над ним. Свет послушно вытек из Сета и вошел в тело стражника, Сплетя бедолагу с потолком.

Стражник вскрикнул от ужаса, для него верх стал низом. Свет брызнул из его тела, он ударился о потолок и выронил копье. Оно не было Сплетено и упало на пол рядом с Сетом.

Убить. Величайший грех. И все же Сет, Не-знающий-правду, пришел сюда именно ради этого, осквернив своей поступью камни, использовавшиеся для строения. И это еще не все. Как Не-знающему-правду, ему было дозволено забирать любую жизнь. Кроме одной.

Своей собственной.

На десятом ударе сердца Клинок Осколков материализовался в подставленной руке. Он сформировался, словно уплотнившись из тумана, с капельками влаги по всему лезвию. Его Клинок Осколков был тонким, обоюдоострым, достаточно длинным, но короче, чем другие Клинки. Сет взмахнул им, высекая линию на каменном полу и проведя им через шею второго стражника.

Как всегда, Клинок Осколков убивал странно: с легкостью прорубая камень, сталь или что-нибудь неодушевленное, металл зашипел, коснувшись живого существа. Лезвие прошло сквозь шею стражника, не оставляя следов, но глаза человека задымились и вспыхнули. Потом почернели, сморщились, и стражник резко упал вперед, мертвый. Клинок Осколков не резал живую плоть, он разрывал саму душу.

Сверху подал голос первый стражник. Ему удалось встать на ноги, хотя они приклеились к потолку коридора.

— Носитель Осколков! — завопил он. — Носитель Осколков атакует дворец! К оружию!

Наконец-то, подумал Сет. Он использовал Штормсвет для Сплетения — такого охранники никогда не видели, — но Клинок Осколков они узнали, едва увидев.

Сет наклонился и поднял упавшее сверху копье. При этом он выдохнул воздух, который держал в легких с того момента, как втянул в себя Штормсвет, он подпитывал Сета, пока сохранялся внутри него. Но в тех фонарях Света было совсем немного, поэтому Сету скоро надо будет снова пополнить силу, ведь, когда он дышал полной грудью, Свет вытекал быстрее.

Сет упер тупой конец копья в каменный пол, затем посмотрел вверх. Стражник над ним перестал кричать, и полы его рубашки заскользили вниз — земля постепенно побеждала. Свет, вытекавший из его тела, истощался.

Стражник смотрел вниз, на Сета, широко распахнутыми от ужаса глазами. И на наконечник копья, направленный прямо в его сердце. Из каменного потолка над ним выполз фиолетовый спрен страха.

Свет иссяк. Стражник рухнул вниз.

И закричал, напоровшись на копье, пронзившее его грудь. Сет выпустил древко, и копье с дергающимся на конце телом с глухим звуком упало на землю. С Клинком Осколков в руке он свернул в боковой коридор, следуя запомненной карте. Нырнув за угол, он прижался к стене как раз тогда, когда отряд стражников добрался до мертвых. Прибывшие закричали, поднимая тревогу.

Ему дали четкие указания. Убить короля, но так, чтобы его заметили. Пусть алети знают, кто убийца и кто его послал. Почему? Зачем паршенди подписали договор? Только для того, чтобы послать убийцу в ночь его заключения?

На стенах коридора сияло еще больше драгоценных камней. Король Гавилар любил пышное убранство, но он не мог знать, что оставляет для Сета источник силы. То, что делал Сет, не видели на протяжении тысячелетий. Исторических хроник о тех временах не существовало, а легенды никогда не отличались точностью.

Сет снова выглянул в коридор. Один из охранников заметил его и тут же громко закричал, показывая в его сторону. Сет удостоверился, что они хорошо разглядели его, затем нырнул обратно. На бегу он глубоко вдохнул, вытягивая Штормсвет из фонарей. Его тело ожило, скорость возросла, мышцы наполнились кипучей энергией. Внутри него Свет превратился в шторм, в ушах загрохотала кровь. Это было ужасно и прекрасно одновременно.

Два коридора, ведущих прямо, один в сторону. Он распахнул дверь кладовой, потом помедлил секунду, достаточно долго — стражник успел выбежать из-за угла и увидел его — затем заскочил в комнату. Готовясь к Полному Сплетению, он поднял руку и приказал Штормсвету наполнить ее, кожа озарилась сиянием. Затем выбросил руку в сторону рамы, обрызгав ее белым свечением, словно краской. Дверь захлопнулась в то же мгновение, как появилась стража.

Штормсвет подпер дверь силой сотни рук. Полное Сплетение связывало объекты вместе и крепко держало до тех пор, пока не кончался Штормсвет. Для его создания требовалось больше времени, да и Штормсвет истощался гораздо быстрее, чем при Основном Сплетении. Дверь задрожала, затем затрещало дерево — стражники всем весом навалились на нее. Кто-то крикнул, чтобы принесли топор.

Сет пересек комнату быстрыми шагами, проскальзывая среди хранившейся здесь мебели. Она была сделана из дорогого дерева и окутана красным сукном. Он добрался до дальней стены и, подготовив себя к очередному святотатству, поднял Клинок Осколков и сделал в сером камне горизонтальный разрез. Стена поддавалась легко — Клинком Осколков можно было разрубить любой неодушевленный предмет. Потом последовали два вертикальных разреза, затем еще один в их основании. В итоге Сет вырезал большой квадратный блок. Он прижал к нему руку, выпуская Штормсвет в камень.

Из двери позади него летели щепки. Он посмотрел через плечо и, сосредоточившись на дрожащей двери, Приплел к ней каменный блок. Его одежда покрылась инеем — для Сплетения столь больших предметов требовалось огромное количество Штормсвета. Буря внутри него утихла, как будто шторм сменился мелким дождем.

Он отошел в сторону. Очень тяжелый каменный блок содрогнулся и заскользил в сторону двери. В обычных условиях блок бы не пошевелился — гигантский вес удержал бы его на камнях. Но теперь собственный вес увлекал его вниз, а «низом» для него была дверь комнаты. С глубоким скрежещущим звуком он высвободился из стены и закувыркался в воздухе, разбивая мебель.

Солдаты наконец взломали дверь и ввалились внутрь. И в то же самое мгновение на них обрушилась огромная каменная глыба.

Сет повернулся спиной к ужасным крикам, треску раскалывающегося дерева и ломающихся костей, потом нагнулся и шагнул через новую дыру, выходя в наружный коридор.

Он шел медленно, вытягивая Штормсвет из ламп, мимо которых проходил, и разжигал внутри себя новую бурю. Лампы потускнели, в коридоре стало темнее. В конце находилась массивная деревянная дверь; он подошел к ней, и спрены страха, похожие на шарики фиолетовой слизи, начали извиваться у каменной кладки, указывая в направлении дверного проема. Их привлек ужас, который они ощущали по ту сторону двери.

Сет толкнул дверь, входя в последний коридор, ведущий в королевские покои. Вдоль его пути выстроились высокие красные вазы и возбужденные солдаты. Они стояли по обе стороны длинного узкого ковра. Красного, как река крови.

Передние копейщики не стали ждать, пока он подойдет ближе, и побежали ему навстречу, взяв на изготовку короткие метательные копья. Сет ударил рукой в сторону, выталкивая Штормсвет в раму и используя третий, последний вид Сплетения — Обратное. Оно работало не так, как два других. Дверная рама не испускала Штормсвет; напротив, казалось, поглощала его, создавая странный полумрак.

Копья полетели в цель, но Сет стоял неподвижно, прижав руку к дверному косяку. Обратное Сплетение требовало непрерывного контакта, но забирало сравнительно мало Штормсвета. И притягивало к себе все, что приближалось к нему, особенно более легкие предметы.

Копья изменили направление полета и вонзились в косяк. Почувствовав удар, Сет подпрыгнул в воздух и Сплел себя с правой стеной, ноги шлепнули по камню.

Картина немедленно изменилась. Теперь он стоял на «полу», а солдаты на «стене», кроваво-красный ковер между ними походил на длинный гобелен. Сет рванул по коридору, по дороге разрезав Клинком Осколков шеи двух из тех, кто бросил в него копья. Их глаза вспыхнули, и они упали замертво.

Среди остальных охранников в коридоре началась паника. Одни еще пытались атаковать, другие звали на помощь, а третьи пятились от него. Атакующим было тяжело — их дезориентировала необычность положения и тщетность попыток ударить того, кто бежал по стене. Сет срезал нескольких стражников, скакнул в воздух, перевернулся и опять Сплел себя с полом.

Он приземлился среди солдат. Полностью окруженный, но с Клинком Осколков в руках.

Согласно легенде, Клинками Осколков изначально владели Сияющие Рыцари, много-много лет назад. Это были дары их бога, которые он вручил им для борьбы с ужасными существами из камня и огня, ростом в дюжины футов и с полыхающими ненавистью глазами. Несущие Пустоту. Если кожа твоего врага крепка, как камень, сталь бесполезна. Требовалось нечто иное, сверхъестественное.

Сет спрыгнул со стены и встал на ноги — его свободная белая одежда заколыхалась, челюсти сжались. Грешник. Он ударил. Клинок блеснул в свете факелов. Мощные, широкие взмахи. Три, один за другим. Он не мог заткнуть уши и не слышать криков, не мог закрыть глаза и не видеть падающих людей. Они упали вокруг него, как игрушки, сбитые небрежным пинком ребенка. Если Клинок касался спины человека, тот умирал и глаза его сгорали. Если он прорезал руку или ногу, это убивало конечность. Один из солдат уковылял от Сета с бесполезно мотающейся рукой. Он никогда не сможет почувствовать ее и владеть ею.

Сет опустил Клинок Осколков, встав среди трупов с угольно-черными глазами. Здесь, в Алеткаре, часто рассказывали легенды о тяжелой победе людей над Несущими Пустоту. Но когда оружие, созданное для борьбы с кошмарами, поворачивается против обычных солдат, человеческая жизнь резко падает в цене.

Сет повернулся и пошел дальше, скользя ногами по мягкому красному ковру. Клинок Осколков был чист и блестел серебром, как всегда. Когда убиваешь Клинком, крови нет. Быть может, это знак того, что Клинок Осколков только орудие, его нельзя обвинять в убийствах.

Дверь в конце коридора распахнулась. Сет застыл, видя, как небольшая группа солдат сопровождает человека в королевских одеждах, который пригнул голову, словно вокруг свистели стрелы стрел. Солдаты носили темно-синюю одежду, цвет Королевской Стражи. Гора трупов не заставила их даже вздрогнуть. Они были готовы к тому, что мог сделать Носитель Осколков.

Монарх скрылся за боковой дверью. Стража повернула копья к Сету. А из королевских покоев вышла еще одна фигура, одетая в сверкающие доспехи из гладко перекрывающихся пластин. Но, в отличие от обычных лат, у этих не было ни кожи, ни видимых соединений — только сотни небольших пластин, прилегающих одна к другой с поразительной точностью. Прекрасные доспехи — синие, с золотой инкрустацией по краям каждой пластины; шлем украшали три волны маленьких роговидных крыльев.

Доспехи Осколков, обычное дополнение к Клинку Осколков. Новоприбывший держал в руке меч, огромный Клинок Осколков в рост человека с орнаментом, похожим на сполохи огня; серебристый металл блестел и, казалось, светился изнутри. Оружие, созданное для убийства Темных Богов, двойник того, что нес Сет, только побольше.

Сет заколебался. Он не узнал Доспехи; его не предупредили о них, и нет времени вспоминать разнообразные Доспехи и Клинки, которыми владели алети. Но с Носителем Осколков придется разобраться раньше, чем с королем. Сет не мог оставить такого противника в тылу.

Кроме того, может быть, Носитель Осколков победит и завершит его жалкую жизнь. Может быть, его Сплетения не подействуют напрямую на кого-то в Доспехах Осколков. Доспехи улучшают способности человека, делают его намного сильнее. Кодекс Чести Сета не позволяет ему предать миссию или искать смерти. Но если смерть сама найдет его, он будет это только приветствовать.

Неизвестный рыцарь ударил, и Сет, Сплетя себя со стеной коридора, кувыркнулся, приземлился на стену и протанцевал назад, держа Клинок наготове. Носитель Осколков приготовился к новой атаке, став в одну из используемых здесь, на востоке, стоек. Он двигался значительно проворнее, чем можно было ожидать от человека в столь тяжелых доспехах. Доспехи Осколков были особенными, столь же древними и магическими, как и Клинки, к которым они прилагались.

Носитель Осколков ударил опять. Сет скользнул в сторону и Сплел себя с потолком, в то время как Клинок противника рассек стену. Чувствуя возбуждение от дуэли, Сет рванулся вперед и ударил сверху вниз, пытаясь попасть в шлем Носителя Осколков. Воин упал на колено, и Клинок Сета пронзил пустой воздух.

Носитель Осколков ударил вверх, Сет мгновенно отпрыгнул назад, и Клинок пронзил потолок. У Сета не было Доспехов, да он и не хотел владеть ими. Его Сплетения конфликтовали с драгоценными камнями, которые придавали силу Доспехам, и ему приходилось выбирать — либо одно, либо другое.

Пока Носитель Осколков разворачивался, Сет бросился вперед по потолку. Как и ожидалось, рыцарь опять взмахнул Клинком, и Сет отпрыгнул в сторону, перекатился и прыгнул в воздух, Сплетая себя с полом. Он приземлился позади Носителя Осколков и обрушил Клинок на открытую спину противника.

Доспехи давали воину одно серьезное преимущество: Клинок их не пробивал, во всяком случае с первого раза. Оружие Сета ударило сильно и точно, на задней части Доспехов появилась паутина светящихся линий, через которые полился Штормсвет. Доспехи Осколков не гнулись и не сминались, как обычный металл. Сету нужно было ударить еще хотя бы раз в то же самое место, чтобы пробить их.

Сет оттанцевал назад, уходя от яростного удара Носителя Осколков, направленного в колени. Буря внутри Сета давала ему множество преимуществ, включая способность быстро восстанавливаться от небольших ран. Но и она не восстановит ног, пораженных Клинком Осколков.

Он обогнул Носителя Осколков, выбрал момент и бросился вперед. Рыцарь рубанул снова, но в тот же миг Сет Сплел себя с потолком, взлетел в воздух, пролетел над мечом и сразу же Сплел себя с полом. Приземлившись, он мгновенно атаковал, но Носитель Осколков уже восстановился и ударил в ответ, промахнувшись буквально на палец.

Человек слишком хорошо и опасно владел Клинком. Многие Носители Осколков слишком полагались на силу своего оружия и Доспехов. Этот не из таких.

Сет прыгнул к стене и атаковал Носителя Осколков быстрыми, короткими ударами, похожими на броски небоугря. Рыцарь парировал широкими, не менее быстрыми взмахами. Длина его Клинка держала Сета на расстоянии.

Слишком долго! подумал Сет. Если король ускользнет, Сет провалит миссию независимо от того, сколько людей при этом погибнет. Он пригнулся для следующего удара, но Носитель Осколков заставил его отступить. С каждой секундой король убегает все дальше и дальше.

Пора сходить с ума. Сет бросился в воздух, Сплел себя с точкой в противоположном конце коридора и стал «падать» на врага ногами вперед. Носитель Осколков ударил без раздумий, но Сет Сплел себя под другим углом и мгновенно снизился. Клинок противника разрезал воздух над ним.

Сет приземлился на корточки и, используя инерцию, бросился вперед и ударил Носителя Осколков в бок, туда, где Доспехи треснули. Пластина раскололась, частицы расплавленного металла разлетелись вокруг. Рыцарь захрипел и упал на колено, прижав ладонь к ране. Сет, собрав силу бури, бушевавшей внутри, нанес удар ногой.

Тяжеловесный Носитель Осколков отлетел к дверям в покои короля, разломал их и упал вглубь комнаты. Сет оставил его и нырнул в дверь справа, через которую вышел король. Этот коридор был застелен таким же красным ковром, а лампы со Штормсветом дали Сету возможность подпитать бурю внутри себя.

Энергия снова вспыхнула в нем, он пошел быстрее. Если он быстро расправится с королем, то сможет вернуться и завершить поединок с Носителем Осколков. Это будет непросто. Полное Сплетение на дверном проеме не остановит Носителя Осколков, а Доспехи позволят ему бежать сверхъестественно быстро. Сет оглянулся.

Его никто не преследовал. Сет мог это видеть. Носитель Осколков выглядел потрясенным, сидел в дверях, окруженный разбитыми кусками дерева. Возможно, Сет ранил его сильнее, чем думал.

Или…

Сет застыл на месте. Он вспомнил склоненную голову человека, которого вывели из покоев, и его закрытое лицо. Рыцарь и не думал пускаться в погоню. А ведь он был так искусен. Говорили, что лишь немногие могли сравниться с Гавиларом Холином в искусстве владения мечом. Быть может…

Сет развернулся и бросился назад, доверяя своим инстинктам. Носитель Осколков, увидев его, проворно поднялся на ноги. Сет побежал быстрее. Какое место безопаснее всего для короля? В окружении кучки охранников? Или под защитой Доспехов Осколков, оставшись позади, как рядовой телохранитель?

Умно, подумал Сет, глядя, как еще недавно едва двигавшийся Носитель Осколков принял боевую стойку. Сет атаковал с возрожденной силой, вращая Клинок в шквале ударов. Носитель Осколков — король — агрессивно отвечал широкими быстрыми взмахами. Сет ушел от одного из них, чувствуя ветер от меча, который пронесся в дюйме от него. Он выверил свое следующее движение и бросился вперед, проходя под следующим королевским взмахом.

Король, ожидая очередного удара в бок, изогнул руку, готовясь защитить дыру в Доспехах. Это позволило Сету прошмыгнуть мимо него в королевские покои.

Король развернулся для преследования, но Сет уже бежал сквозь богато украшенную комнату, касаясь мебели, которая попадалась ему на пути. Он вливал в них Штормсвет, Сплетая с точкой позади короля. Комнату как будто повернули набок — мебель закачалась, и все эти кресла, диваны, столы начали «падать» на изумленного короля. Гавилар допустил ошибку, решив разрубить их Клинком Осколков. Меч с легкостью рассек большой диван, но его части все равно ударились в него, заставив пошатнуться. Следующим в короля врезался стул и бросил его на пол.

Гавилар откатился с дороги мебели и бросился вперед, из дыр в его Доспехах лились потоки Света. Сет собрался и прыгнул в воздух, Сплетая себя назад и вправо от приближающегося короля. Избежав удара короля, он Переплел себя вперед двумя последовательными Основными Сплетениями. Из него вырвался Штормсвет, одежда замерзла, но он стал падать на короля с удвоенной скоростью.

Король откровенно растерялся, когда Сет сначала качнулся перед ним в воздухе, а затем крутанулся к нему и ударил. Обрушив Клинок на шлем короля, Сет сразу же Сплел себя с потолком и взмыл вверх, ударившись о каменные своды. Он Сплетал себя слишком часто и слишком быстро, его тело потеряло ориентацию, из-за чего он приземлился не слишком изящно. Он с запинкой поднялся на ноги.

Внизу король шагнул назад, пытаясь занять удобную позицию для удара. Его шлем треснул, из него струился Штормсвет, он прикрывал бок с разбитой пластиной. Король, держа меч одной рукой, взмахнул им, пытаясь достать врага, стоящего на потолке. Сет немедленно Переплел себя вниз, рассудив, что эта атака не позволит королю вернуть меч вовремя.

Сет недооценил противника. Король шагнул под удар Сета, веря, что шлем не подведет. После второго попадания шлем разбился, но Гавилар изловчился и закованным в латную перчатку кулаком свободной руки врезал Сету по лицу.

Ослепляющая боль вспыхнула в глазах Сета, лицо искривила гримаса страдания. Все вокруг расплылось, как в тумане.

Боль. Какая сильная боль!

Сет закричал. Штормсвет поспешно выходил из него, а он ударился спиной о что-то твердое. Балконные двери. Еще больше боли рвануло плечи, как будто кто-то вонзил в него сотню ножей, он упал на землю, покатился и остановился, мускулы тряслись. Обычного человека такой удар убил бы на месте.

Не думать о боли! Не думать о боли! Не думать о боли!

Он прищурился, тряся головой, мир стал темным и расплывчатым. Он ослеп? Нет. Это темнота ночи. Он на деревянном балконе — сила удара выкинула его из дверей. Что-то грохочет. Тяжелые шаги. Носитель Осколков!

Сет с трудом поднялся на ноги, мир плыл перед глазами. По лицу текла кровь, из кожи струился Штормсвет, левый глаз ничего не видел. Свет. Он исцелит его, если сможет. Его нижняя челюсть отвисла. Сломана? Он бросил Клинок Осколков.

Перед ним двигалась неуклюжая тень. Через Доспехи Осколков вытекло столько Штормсвета, что королю было трудно идти. Но он приближался.

Сет закричал, упал на колени и влил Штормсвет в деревянный балкон, Сплетая его. Воздух вокруг него замерз. Буря ревела, уходя по его рукам в дерево. Он Сплел его еще и еще раз. И в четвертый, когда на балконе появился Гавилар, шатаясь под страшным весом. Дерево треснуло.

Носитель Осколков заколебался.

Сет Сплел балкон в пятый раз. Балки, державшие балкон, разлетелись на куски, и вся конструкция отделилась от здания. Сет торжествующе закричал сквозь сломанную челюсть и последним лучиком Штормсвета Сплел себя со зданием. Он стал падать, пронесся мимо пораженного Носителя Осколков, ударился о стену и перекатился.

Балкон ухнул вниз, потрясенный король взглянул вверх, на Сета, идти он уже не мог. Падение было недолгим. В свете луны Сет мрачно, одним глазом наблюдал, как балкон с королем ударился о камень внизу. Стена дворца затряслась, треск сломанного дерева отразился от соседних зданий.

Сет, все еще Сплетенный со стеной, со стоном встал на ноги. Он чувствовал себя слабым — слишком быстро он израсходовал Штормсвет, сил не осталось. Он с трудом спустился по стене и подошел к обломкам.

Король еще шевелился. Доспехи защитили его от падения, но длинный окровавленный обломок воткнулся ему в бок в том месте, где Сет раньше сделал дыру. Сет встал на колени рядом с ним и заглянул в перекошенное болью лицо. Сильные черты, квадратный подбородок, борода соль с перцем, замечательные бледно-зеленые глаза. Гавилар Холин.

— Я… я ждал… что ты придешь, — с трудом выдохнул король.

Сет завел руку под переднюю пластину Доспехов, нащупывая ремни. Они расстегнулись, и он снял с короля грудные пластины, обнажив драгоценные камни. Два кристалла треснули и погасли, а три еще сверкали. Сет с трудом вдохнул в себя их Свет.

Опять внутри него забушевал шторм. Из лица заструился Свет, исцеляя сорванную кожу и разбитые кости. Тем не менее боль не ушла — Штормсвет исцелял не мгновенно, полностью он восстановится только через несколько часов.

Король закашлялся.

— Ты можешь сказать… Тайдакару… что он опоздал.

— Не знаю, кто это такой, — сказал Сет вставая, слова с трудом выходили из разбитого рта. Он вытянул руку, призывая Клинок Осколков.

— Тогда… кто? — Король нахмурился. — Рестарес? Садеас? Я никогда не думал…

— Мне приказали паршенди, — сказал Сет. Десять ударов сердца, и Клинок оказался в его руке, с капельками влаги по всему лезвию.

— Паршенди? Это не имеет смысла. — Гавилар опять закашлялся, его рука тряслась, но он протянул ее к груди, залез пальцами в карман и вытащил оттуда маленькую хрустальную сферу на цепочке. — Возьми. Пусть они ее не получат. — Он казался ошеломленным. — Скажи… скажи моему брату… он должен найти самые важные слова, которые может сказать мужчина.

Гавилар замолчал.

Сет заколебался, потом все-таки встал на колени и взял сферу. Очень необычная, таких он раньше не видел. Полностью темная, но светится. Черным светом.

Паршенди? Это не имеет смысла. Последние слова Гавилара.

— Больше ничто не имеет смысла, — прошептал Сет, пряча странную сферу. — Никому не распутать. Прости, король алети. Сомневаюсь, что тебя что-то волнует. Во всяком случае, не сейчас. — Он встал. — И по меньшей мере ты не увидишь, как мир исчезнет вместе со всеми нами.

Из тумана материализовался Клинок Осколков, принадлежащий Гавилару Холину. Он упал рядом с телом короля и зазвенел на камнях. Он стоит целое состояние; королевства рушились только из-за соперничества за Клинок Осколков.

Крики тревоги из дворца. Сет должен идти. Но…

Скажи моему брату…

Для народа Сета воля умирающего священна. Он взял руку короля, окунул ее в кровь и написал ею на дереве:

Брат, ты должен найти самые важные слова, которые может сказать мужчина.

И Сет исчез в ночи. Он не стал забирать королевский Клинок Осколков, нет смысла. Клинок самого Сета — вполне достаточное проклятие.

Первая часть Вверху тишины Каладин. Шаллан

Глава первая Благословленный Штормом

Вы убили меня. Ублюдки, вы убили меня! Солнце еще не остыло, а я умираю!

Получено в пятый день недели Чач месяца Бетаб, 1171 год, десять секунд до смерти. Объект — темноглазый солдат тридцати одного года от роду. Источник — сомнительный.

Пять лет спустя


— Я что, умру? — спросил Кенн.

Матерый воин, стоящий рядом, смерил его взглядом. У ветерана была окладистая, коротко постриженная борода; черные волосы на висках начали уступать место седине.

Я умру, подумал Кенн, сжимая копье, — древко стало скользким от пота. Я умру. О, Отец Штормов. Я умру

— Сколько тебе лет, сынок? — спросил ветеран. Кенн не помнил его имени. Трудно вспомнить вообще хоть что-нибудь, когда за каменистым полем выстраивается в боевой порядок чужая армия. Построение казалось каким-то штатским. Аккуратным, организованным. Солдаты с короткими копьями в передних рядах, с длинными и дротиками в задних, на флангах — лучники. Экипировка темноглазых копьеносцев была такая же, как и у Кенна: кожаный колет, юбка до колен, простой стальной шлем и такие же доспехи.

Большинство светлоглазых имело полный доспех. Они сидели верхом на конях, вокруг них теснилась их почетная гвардия, чья броня блестела бордовым и глубокой лесной зеленью. Есть ли среди них Носители Осколков? Светлорд Амарам — не Носитель Осколков. Может, кто-нибудь из его людей? И что если Кенну придется сражаться с одним из них? Обычному человеку не под силу победить Носителя Осколков. Это случалось настолько редко, что каждый такой случай становился легендой.

Это ведь по-настоящему, подумал он со все возрастающим ужасом. Не муштра в лагере. Не учения с палками в поле. Это все по-настоящему. Посмотрим фактам в лицо — сердце в груди бьется, словно испуганный зверь в клетке, ноги подкашиваются. Кенн внезапно понял, что он трус. Он не должен был бросать свои стада! Он никогда не должен был…

— Сынок? — настойчиво повторил ветеран. — Сколько тебе лет?

— Пятнадцать, сэр.

— А звать тебя как?

— Кенн, сэр.

Бородатый великан кивнул.

— А меня Даллет.

— Даллет, — повторил Кенн, не отрывая глаз от вражеской армии. Сколько же их там! Тысячи. — Я погибну, правда?

— Нет. — Голос у Даллета был грубый, и это почему-то успокаивало. — С тобой все будет в порядке. Не теряй головы. Держись вместе со взводом.

— Но я и трех месяцев не тренировался! — Новобранец мог бы поклясться, что слышит слабый звон, издаваемый вражескими доспехами или щитами. — Я едва умею держать копье!

Отец Штормов, я уже покойник. Я не могу…

— Сынок, — мягко, но решительно оборвал его Даллет, положив руку на плечо Кенна. Из-за его спины сверкнул обод щита. — С тобой все будет в порядке.

— Откуда вы знаете? — Это прозвучало как мольба.

— Оттуда, парень. Ты во взводе Каладина Благословленного Штормом.

Солдаты поблизости кивнули в знак согласия.

За ними, цепь за цепью, тысяча солдат строилась в боевые порядки. Кенн был в передних рядах взвода Каладина, состоящего где-то из тридцати бойцов. Почему в самый последний момент Кенна перевели в новый отряд? Это уже из области лагерной политики.

И почему их отряд поставили на самый что ни на есть передний край, где потери будут самыми тяжелыми? Спрены страха, похожие на шарики фиолетовой слизи, начали подниматься от земли и скапливаться у его ног. В какое-то мгновение паника достигла апогея, юный воин уже был готов бросить копье и задать стрекача. Рука Даллета сжала его плечо. Посмотрев в уверенные черные глаза Даллета, Кенн заколебался.

— Не хочешь отлить, пока мы еще не построились? — спросил Даллет.

— Нет времени на…

— Давай сейчас.

— Прямо здесь?

— Не сделаешь сейчас, у тебя потечет по ноге во время боя, ты отвлечешься, тут-то тебя и убьют. Давай.

Смутившись, Кенн передал Даллету копье и облегчился прямо на камни. Закончив, он украдкой бросил взгляд на тех, кто стоял рядом. Никто из солдат Каладина не ухмыльнулся. Они спокойно стояли, держа копья сбоку, щиты заброшены за спины.

Враги почти закончили строиться. Две армии разделяла голая и плоская каменистая пустошь, удивительно гладкая, лишь кое-где на ней росли одинокие камнепочки. Здесь можно устроить неплохое пастбище. В лицо Кенну дул теплый ветер, насыщенный запахами влаги бушевавшего вчера вечером сверхшторма.

— Даллет! — окликнул чей-то голос.

Через ряды шел человек с коротким копьем в руках, к древку которого были привязаны кожаные ножны для двух кинжалов. Незнакомец был молод, возможно, года на четыре старше пятнадцатилетнего Кенна, но на несколько пальцев выше самого Даллета. На нем был обычный кожаный доспех копейщика, из-под юбки которого виднелась пара темных штанов. Вроде бы не положено.

Типичные для алети черные волосы, волнами падавшие на плечи, темно-карие глаза. На плечах куртки узлы из белого шнура — знак командира взвода.

Тридцать человек рядом с Кенном встали по стойке смирно, подняв копья в знак приветствия. И это Каладин Благословленный Штормом? недоверчиво подумал Кенн. Этот юнец?

— Даллет, сейчас подойдет новобранец, — сказал Каладин сильным голосом. — Я хочу, чтобы ты… — Он замолчал, заметив Кенна.

— Буквально несколько минут назад он нашел нас, сэр, — с улыбкой сказал Даллет. — Я поставил его в строй.

— Отлично, — сказал Каладин. — Я хорошо заплатил, чтобы забрать этого мальчика у Гара. Тот оказался настолько невежественным, что этот Кенн вполне мог бы сражаться на другой стороне.

Что? подумал Кенн. Зачем кому бы то ни было платить за меня?

— Что скажете об этом поле? — спросил Каладин. Несколько копейщиков рядом немедленно стали всматриваться в скалы, заслонив рукой глаза от солнца.

— Та ложбина между валунами на правом фланге? — спросил Даллет.

Каладин утвердительно кивнул.

— Слишком тяжело добраться.

— Да. Пожалуй. А как насчет невысокого холма вон там? Достаточно далеко, чтобы избежать первого удара, достаточно близко, чтобы не зайти слишком далеко вперед.

Каладин кивнул, хотя Кенн так и не понял, что они там увидели.

— Годится.

— Эй, оболтусы, слышали? — крикнул Даллет.

Все вскинули копья вверх.

— Присмотри за новеньким, Даллет, — сказал Каладин. — Он не знает сигналов.

— Конечно, — сказал Даллет, улыбаясь. Улыбаясь! Как мог этот человек улыбаться? Во вражеской армии протрубили рога. Значит, они готовы? Несмотря на то что Кенн облегчился, струйка мочи побежала по ноге.

— Не расслабляйтесь, — сказал Каладин и помчался вдоль линии фронта переговорить с командиром соседнего взвода. За Кенном и его новыми товарищами все еще строились дюжины шеренг. Лучники на флангах приготовились к стрельбе.

— Успокойся, сынок, — сказал Даллет. — С нами все будет в порядке. Каладину всегда везет.

Солдат, стоявший рядом с Кенном, кивнул. Долговязый, рыжий веден, с более темной, чем у алети, кожей. А он-то что забыл в армии алети?

— Точно. Каладин — Благословленный Штормом, это точно. В последнем бою мы потеряли… э-э, одного?

— Но кого-то все-таки убили, — сказал Кенн.

Даллет пожал плечами.

— Люди постоянно умирают. В нашем взводе потери меньше всего. Увидишь.

Каладин закончил совещание с другим командиром и прибежал обратно к своей команде. В одной руке он держал короткое копье — значит, в другой будет щит, — но оно было на ладонь длиннее, чем у других.

— К бою, ребята, — скомандовал Даллет. В отличие от других командиров, Каладин не затесался в шеренгу, а встал перед своим взводом.

Люди вокруг Кенна возбужденно задвигались. Те же звуки повторялись по всему войску — спокойствие уступало место нетерпению. Сотни ног шаркали, щиты звенели, пряжки щелкали. Каладин оставался неподвижным, не сводя глаз с армии противника.

— Внимание, — сказал он не оборачиваясь.

Откуда-то сзади прискакал светлоглазый офицер.

— Приготовиться к бою! Пустим им кровь, ребята! Сражайтесь и убивайте!

— Внимание, — повторил Каладин, после того как тот уехал.

— Приготовься бежать, — сказал Кенну Даллет.

— Бежать? Но нас ведь учили ходить строем! Оставаться в шеренге!

— Естественно, — сказал Даллет. — Но у большинства людей опыта не больше, чем у тебя. Тех, кто может хорошо сражаться, в конечном счете посылают на Разрушенные Равнины, сражаться с паршенди. Каладин пытается привести нас в форму, чтобы идти туда и сражаться за короля. — Даллет кивнул вдоль шеренги. — Большинство из них не выдержит и побежит в атаку, светлоглазые не такие уж хорошие командиры и не удержат их в строю. Так что оставайся с нами и беги.

— А щит мне что, не доставать? — За исключением взвода Каладина, во всех шеренгах щиты уже отцепили. Но в их отряде щиты остались за спиной.

Даллет не успел ответить — сзади загудел рог.

— Вперед! — скомандовал Даллет.

Особого выбора у Кенна не было. Вся армия задвигалась, затопали тысячи ног. Как и предсказывал Даллет, строй продержался не долго. Кое-кто начал кричать, рев подхватили другие. Светлоглазые призывали идти, бежать, сражаться. Шеренги распались.

Как только это случилось, отряд Каладина на полной скорости бросился вперед. Кенн, одуревший от дикого ужаса, старался не отставать. Земля была совсем не такой гладкой, какой казалась вначале, и он чуть не упал, споткнувшись о незамеченную им камнепочку, лозы которой спрятались в раковину.

Выпрямившись, он побежал дальше, держа копье в одной руке, щит хлопал по спине. Другая армия тоже пришла в движение, ее солдаты рассыпались по полю. Не осталось ни боевых порядков, ни шеренг. Ничего похожего на то, о чем им говорили при обучении.

Кенн даже не знал, кто их враг. Лендлорд вторгся на территорию светлорда Амарама — хотя эта земля, в конечном счете, принадлежала кронпринцу Садеасу. Это была приграничная стычка с соседним алетийским княжеством. Зачем им сражаться друг с другом? Король, возможно, положил бы этому конец, но он вел войну на Разрушенных Равнинах, стремясь отомстить за убийство короля Гавилара, произошедшее пять лет назад.

У врагов было много лучников. Как только первая волна стрел взмыла в воздух, паника Кенна достигла предела. Он снова споткнулся, у него руки чесались достать щит и укрыться за ним. Но Даллет схватил его за руку и потащил вперед.

Сотни стрел прочертили небо, затмевая собою солнце. Они достигли верхней точки и понеслись вниз, словно небоугри к добыче. Солдаты Амарама подняли щиты. Но не взвод Каладина. Щиты не для них.

Кенн закричал.

Стрелы ударили по центральным рядам армии Амарама, за его спиной. Кенн оглянулся на бегу. Кричали солдаты, стрелы ломались о щиты; лишь несколько случайных стрел упало недалеко от передних рядов.

— Почему? — крикнул он Даллету. — Откуда ты знал?

— Они стреляют туда, где больше всего людей, — ответил великан. — Где любая стрела найдет тело.

Несколько групп в авангарде опустили щиты, но большинство бежало неуклюже, подняв щиты к небу. В результате они передвигались медленнее и рисковали быть затоптанными теми, кто напирал сзади. И тем не менее Кенну очень хотелось схватить щит — бежать без него было страшно.

Ударил второй залп, люди закричали от боли. Взвод Каладина сблизился с врагом настолько, что Кенн видел, как, пораженные стрелами лучников Амарама, падают солдаты противника, слышал их боевой клич, различал отдельные лица. Внезапно взвод остановился, и солдаты встали плотной группой. Они как раз добрались до пологого склона, заранее выбранного Каладином и Даллетом.

Даллет схватил Кенна и втолкнул в самый центр группы. Люди Каладина опустили копья и прикрылись щитами в тот самый миг, как враг обрушился на них. Нападающие не успели восстановить боевой порядок — длинные копья в задних рядах, короткие в передних. Все они просто бежали вперед, крича в исступлении.

Кенн возился со щитом, пытаясь достать его из-за спины. В воздухе раздался звон копий, два отряда столкнулись. Их атаковала группа вражеских копейщиков, видимо желая занять высоту. У трех дюжин нападающих было какое-то подобие порядка, хотя они и не образовали столь плотный строй, как взвод Каладина.

Враги, казалось, решили во что бы то ни стало добраться до Кенна; с ревом и яростными криками они пошли в лобовую атаку. Однако взвод Каладина держался, оберегая Кенна, словно он светлоглазый, а они его почетная гвардия. Две силы сшиблись, металл бил по дереву, щиты ударились о щиты. Кенн испуганно съежился.

Все заняло не больше нескольких мгновений. Враг отступил, оставив на камнях двух мертвецов. В отряде Каладина потерь не было. Они продолжали держать строй в виде ощетинившейся буквы «V», хотя один из солдат шагнул назад и достал бинт, чтобы перевязать рану на бедре. Остальные сомкнули ряд. Огромный большерукий солдат сыпал проклятьями, но ранение оказалось легким. Через минуту воин был уже на ногах, но на свое место не вернулся. Вместо этого он встал в самое защищенное место — в основание клиновидного строя.

На поле боя воцарился хаос. Две армии окончательно перемешались, воздух заполнили звон, скрип и бешеные крики. Многие из отрядов распались, их бойцы вступали то в одну, то в другую случайную стычку. Они двигались как гончие, группами по три-четыре человека, выискивая одиночек, и жестоко расправлялись с ними.

Взвод Каладина не двигался с места, вступая в бой только с теми отрядами, что оказывались поблизости.

Во время битвы все так и должно происходить? При обучении Кенна готовили сражаться в длинной шеренге, где солдаты стоят плечом к плечу. Но никак не к этой бешеной мешанине, к этому кромешному аду. Почему больше никто не держит строя?

Потому что все настоящие солдаты ушли, подумал Кенн. Ушли сражаться в настоящей войне на Разрушенных Равнинах. Неудивительно, что Каладин хочет попасть туда.

Повсюду мелькали копья; трудно было отличить друга от врага, несмотря на нагрудные знаки на доспехах и цвет щитов. Армии рассыпались на сотни маленьких групп, каждая из которых вела свою собственную войну.

После нескольких первых стычек Даллет схватил Кенна за плечо и поставил в шеренгу в самом основании V-образного строя. От Кенна, однако, проку не было. Как только команда Каладина вступала в бой с вражескими отрядами, все, чему его научили, вылетало из головы. Он мог только стоять на месте, опустив копье и пытаясь выглядеть грозным.

Чуть ли не целый час взвод Каладина удерживал свою высоту, действуя отважно и слаженно. Каладин часто менял позицию и метался туда-сюда, отбивая странный ритм копьем по щиту.

Сигналы! — сообразил Кенн, когда взвод перестроился с V-образного клина в кольцо. На фоне криков тысяч сражающихся воинов, стонов умирающих было решительно невозможно услышать голос отдельного человека. А резкий лязг копья по металлической накладке щита Каладина слышался очень четко. Каждый раз, когда звучал сигнал, Даллет хватал Кенна за плечо и ставил в нужное место.

Воины Каладина не преследовали отступавших. Взвод держал оборону. Маленькие группы врага обходили их стороной, а более крупные, обменявшись несколькими ударами, убирались прочь, выискивая более легкую добычу. Хотя несколько солдат и получили ранения, никто не погиб.

В конце концов наступил перелом. Каладин все время крутился, наблюдая за приливами-отливами битвы своими проницательными карими глазами. Внезапно он поднял копье и заколотил по щиту в быстром ритме, которого до сих пор не использовал. Даллет схватил Кенна за руку и потащил прочь от холма. Почему они оставляют позицию?

И в тот же самый миг большая часть солдат армии Амарама бросилась врассыпную. Кенн не понимал, насколько плохо шли дела на этом участке, пока не оказался поблизости. Отступая, взвод Каладина повсюду натыкался на раненых и умирающих. Солдат буквально выпотрошили, их внутренности вывалились наружу. К горлу Кенна подступила тошнота.

Но ужасаться было некогда, отступление вскоре превратилось в беспорядочное бегство. Даллет выругался, а Каладин снова заколотил по щиту. Отряд повернул, направляясь на восток. Там, как увидел Кенн, еще держалась большая группа солдат Амарама.

Однако противник увидел бреши в их рядах и осмелел. Вражеские стаи бросились вперед, словно одичавшие громгончие, охотящиеся на свиней. На полпути через покрытое трупами поле команду Каладина перехватили превосходящие силы неприятеля. Каладин неохотно ударил в щит; отряд замедлил ход.

Кенн почувствовал, что сердце бьется все быстрее и быстрее. Рядом погибал отряд солдат Амарама; люди спотыкались, падали, кричали, пытались спастись бегством. Враги сбивали солдат с ног, насаживали на копья, как крэмлингов.

Люди Каладина встретили врага, загрохотали копья и щиты. Со всех сторон падали люди, и Кенн не знал, что делать. В толчее друзей и врагов, убийц и их жертв Кенн окончательно потерял своих. Столько людей носятся туда-сюда!

Он запаниковал, выискивая безопасное место. Группа солдат неподалеку носила форму Амарама. Взвод Каладина. Кенн бросился к ним, но, когда некоторые повернулись к нему, с ужасом понял, что никого не узнает. Это был не отряд Каладина, а небольшая группа незнакомых солдат, пытающихся держать неровный, изломанный строй. Раненные и испуганные, они разбежались, как только к ним приблизился вражеский отряд.

Кенн замер, держа копье потной ладонью. Вражеские солдаты мчались прямо на него. Инстинкт приказывал ему спасаться, но он уже видел, сколько народу перебили поодиночке. Он должен выстоять! Он должен встретить их лицом к лицу! Он не должен бежать, он не должен…

Он закричал, нанося удар копьем по бегущему впереди солдату. Тот небрежно отбил оружие своим щитом и вонзил короткое копье в бедро Кенна. Боль была жгучей, такой жгучей, что по сравнению с ней кровь, брызнувшая из раны, показалась холодной. Кенн охнул.

Солдат легко выдернул оружие. Кенн покачнулся и повалился назад, уронив копье и щит. Он упал на каменистую землю, орошенную чужой кровью. Его противник, смутный силуэт на фоне совершенно синего неба, высоко поднял копье, готовясь вонзить его Кенну в сердце.

И тогда пришел он.

Командир отряда. Благословленный Штормом. Копье Каладина появилось как бы из ниоткуда, отведя в сторону удар, который должен был убить Кенна. Каладин встал перед Кенном, один, лицом к лицу с шестью копейщиками. Он не дрогнул. Он напал на них.

Все произошло очень быстро. Каладин сбил с ног солдата, ранившего Кенна. Человек еще не успел упасть, как Каладин выхватил нож из привязанных к копью ножен. Нож блеснул в воздухе и вонзился в бедро второго солдата. Тот, закричав, рухнул на одно колено.

Третий застыл на месте, глядя на поверженных товарищей. Каладин оттолкнул раненого врага и воткнул копье третьему солдату в живот. Четвертый повалился с ножом в глазу. Когда Каладин его выхватил? Он закрутился между двумя последними солдатами, действуя копьем как дубиной. Копье превратилось в размытое пятно, и Кенну на мгновение показалось, что он видит нечто, окружающее командира. Какое-то искривление воздуха, как будто ветер стал видимым.

Я потерял много крови, она вытекает так быстро…

Каладин крутанулся, сделав боковые выпады, и два последних копейщика упали с бульканьем, которое, по мнению Кенна, должно было выражать удивление. Уложив всех врагов, Каладин повернулся и опустился на колени перед Кенном. Командир отложил копье, достал из кармана полоску белой материи и туго забинтовал ногу Кенна. Каладин проделал это с легкостью человека, бинтовавшего раны дюжины раз до этого.

— Осторожно, сэр! — крикнул Кенн и показал на одного из раненных Каладином солдат. Тот поднимался, держась за ногу. Но уже через секунду там оказался великан Даллет и щитом оттолкнул врага. Даллет не убил раненого, только обезоружил, и тот, хромая, заковылял прочь.

Появилась остальная часть взвода и образовала кольцо вокруг Каладина, Даллета и Кенна. Каладин встал, закинув копье на плечо, Даллет вернул ему ножи, извлеченные из убитых врагов.

— Вы заставили меня поволноваться, сэр, — сказал Даллет. — Так рванули.

— Я знал, что ты не отстанешь, — ответил Каладин. — Поднимите красный флаг. Кин, Коратер, вы пойдете с мальчиком. Даллет, останешься здесь. Линия Амарама выгибается в нашем направлении. Скоро будем в безопасности.

— А вы, сэр? — спросил Даллет.

Каладин оглядел поле. Вражеские ряды расступились, и оттуда, верхом на белом коне, выехал всадник, размахивая шипастой булавой. На нем был полный доспех, полированный и отливающий серебром.

— Носитель Осколков?! — воскликнул Кенн.

Даллет фыркнул.

— Нет, хвала Отцу Штормов. Обыкновенный светлоглазый офицер. Носители Осколков слишком ценны, чтобы использовать их в заурядном приграничном конфликте.

Каладин смотрел на светлоглазого с закипающей ненавистью. Такая же ненависть появлялась на лице отца Кенна, когда тот рассказывал о чуллокрадах, или у его матери, когда кто-нибудь упоминал Касири, сбежавшую с сыном сапожника.

— Что вы задумали, сэр? — спросил Даллет.

— Отделения два и три, построиться клешней, — сказал Каладин твердым голосом. — Скинем-ка светлорда с трона.

— Разумно ли это, сэр? У нас раненые.

Каладин повернулся к Даллету.

— Это один из офицеров Халлау. Может быть, он сам.

— Вы не знаете этого наверняка, сэр.

— В любом случае он как минимум батальонлорд. Если мы подстрелим офицера такого ранга, нас всех со следующей партией гарантированно отправят на Разрушенные Равнины. Сделаем это. — Его глаза сделались отрешенными. — Только представь себе, Даллет. Настоящие солдаты. Дисциплина в военлагере и честные светлоглазые. Место, где сражение имеет смысл.

Даллет со вздохом кивнул в знак согласия. Каладин махнул группе своих солдат, и те помчались по полю. Еще одна группа, поменьше, включая Даллета, осталась с раненым. Один из солдат — худощавый алети с черными волосами, в которых были хорошо заметны включения светлых прядей, указывающих на примесь другой крови, — достал из кармана длинную красную ленту и прикрепил ее к своему копью. Воин поднял копье повыше, и лента затрепетала на ветру.

— Это сигнал нашим посыльным вынести раненого с поля, — пояснил Даллет Кенну. — Сейчас тебя заберут. А ты смельчак, вышел один против шести.

— Бежать казалось глупо, — сказал Кенн, пытаясь отвлечься от пульсирующей в ноге боли. — На поле столько раненых, почему посыльные придут именно к нам?

— Каладин подкупает их, — сказал Даллет. — Наш командир большую часть своего жалованья тратит на взятки. Как правило, они уносят только светлоглазых, но здесь больше посыльных, чем раненых светлоглазых.

— Этот отряд не такой, как другие, — сказал Кенн, чувствуя головокружение.

— А я что говорил?

— Но не из-за везения. Из-за подготовки.

— Отчасти это так. И в известной мере потому, что знаем: если нас ранят, Каладин вынесет нас с поля боя.

Он замолчал, глядя через плечо. Как и предсказывал их командир, армия Амарама хлынула обратно, выравнивая линию фронта.

Вражеский светлоглазый всадник продолжал энергично размахивать булавой. Его почетная гвардия сместилась в сторону, вступив в бой с отделениями Каладина.

Светлоглазый развернул коня. На нем был шлем без забрала с закругленными нащечниками и большим пучком перьев сверху. Кенн не мог разглядеть цвет его глаз, но знал, что, как и подобает светлорду, избранному при рождении Герольдами и отмеченному печатью власти, глаза у него должны быть голубые или зеленые, а может, желтые или светло-серые.

Офицер бесстрастно разглядывал тех, кто сражался рядом. И тогда Каладин чудом проскользнул мимо сражающихся и прыгнул на него, подняв копье.

Светлорд закричал, падая с седла, — один из ножей Каладина вонзился ему в правый глаз.

— Да, частично из-за подготовки, — продолжил Даллет, покачав головой. — Но в основном из-за него. Он дерется как шторм, да! А думает вдвое быстрее, чем другие. И иногда движется так…

— Он перевязал мне ногу, — сказал Кенн, понимая, что из-за потери крови начинает нести чушь. Далась ему эта нога. Перевязать — это совсем просто.

Даллет кивнул.

— Он знает толк в ранах. А еще может читать глифы. Странный человек наш командир, очень странный для простого темноглазого копейщика. — Он повернулся к Кенну. — Побереги силы, сынок. Командир не обрадуется, если мы тебя потеряем, особенно если учесть, сколько он за тебя заплатил.

— Почему? — спросил Кенн. На поле боя стало тише, словно большинство умирающих уже сорвало голос от крика. Вокруг были только свои, но Даллет был настороже, опасаясь, что вражеские солдаты попытаются напасть на раненого.

— Почему, Даллет? — настойчиво повторил Кенн. — Почему он взял меня в свой взвод? Почему именно меня?

Даллет покачал головой.

— В этом он весь. Ему ненавистна сама мысль о том, что зеленых пацанов вроде тебя, едва обученных, бросают в бой. Время от времени он выискивает одного желторотика и приводит в свой взвод. Более полудюжины наших когда-то были вроде тебя. — Взгляд Даллета затуманился. — Мне кажется, вы все ему кого-то напоминаете.

Кенн осмотрел свою рану. Вокруг вились спрены боли — маленькие оранжевые ручки со слишком длинными пальцами вцепились в его ногу. Они уже начали покидать тело воина, спеша в другие места, выискивая других раненых. Боль проходила, его нога — и все тело — онемело.

Кенн перевернулся на спину, уставившись в небо. Послышался слабый звук грома. Странно. На небе ни облачка.

Даллет выругался.

Кенн повернулся, выходя из оцепенения. Прямо на них галопом несся всадник на огромном черном коне, в сияющих доспехах, которые, казалось, сами излучали свет. Доспех был сплошной — никаких швов, только небольшие, невероятно замысловатые пластинки. Полный шлем без украшений и позолоченные латы. В одной руке огромный меч, длиной в рост человека. Но не простой прямой меч, а изогнутый, с волнообразной тупой стороной клинка и гравировкой по всей длине.

Рыцарь был прекрасен. Словно произведение искусства. Кенн никогда раньше не видел Носителя Осколков, но сразу понял, что это он. Как мог он принять простого вооруженного светлоглазого за одного из этих величественных созданий?

А разве не Даллет утверждал, что Носителя Осколков не будет на поле? Ветеран вскочил на ноги, скомандовав отделению построиться. Из-за раненой ноги Кенн только и смог, что сесть.

Сильно кружилась голова. Сколько крови он потерял? Он едва мог думать.

В любом случае сражаться он был не способен. С таким врагом и биться невозможно. На латах сияло солнце. А этот великолепный, замысловатый меч! Он словно… словно Всемогущий, ступивший на поле брани.

И кому захочется скрестить меч со Всемогущим?

Кенн закрыл глаза.

Глава вторая Честь мертва

Десять орденов. Когда-то вы любили нас. О Всемогущий, почему вы забыли нас? Осколок моей души, куда вы ушли?

Получено во второй день Какаша, 1171 год, пять секунд до смерти. Объект — светлоглазая женщина не старше тридцати лет.

Восемь месяцев спустя


Каладин, с урчащим животом, протянул руку через решетку за тарелкой бурды. Он пронес свою маленькую миску — скорее чашку — обратно сквозь решетку, обнюхал и сморщился. В грязную серую баланду из пережаренной таллиевой крупы были намешаны засохшие остатки вчерашней еды. Отвратительно, но ничего другого нет.

Передвижная клетка покатилась дальше. Он начал есть, свесив ноги сквозь решетку и глядя на проносящийся мимо пейзаж. Остальные рабы прижали к себе миски, боясь, что кто-то украдет и эти крохи. В первый же день один из них попытался украсть порцию Каладина. Он едва не сломал вору руку. Сейчас все оставили его в покое.

Что его вполне устраивало.

Он ел пальцами, не обращая внимания на грязь. Он не замечал ее уже много месяцев. Воин не мог позволить паранойе одолеть себя. Многих пленников настигло помутнение разума. Но как можно остаться в полном рассудке после восьми месяцев жестоких побоев и голода?

Он победит безумство. Он не будет таким, как они. Даже если не будет надежды на побег. Но одно он сохранит. Да, он раб, но не станет думать, как раб.

Каладин быстро прикончил баланду. Рядом с ним заперхал один из рабов. В клетке их было десять, все мужчины, грязные, с всклокоченными бородами. В их караване, идущем через Ничейные Холмы, три клетки.

На горизонте горело красно-белое солнце, похожее на самое жаркое пламя кузнечного горна. Брызги света проливались сквозь облака, беспечно брошенные на небесное полотно. Холмы, покрытые однообразной зеленой травой, казались бесконечными. На самом ближнем холме танцевала маленькая фигурка, невесомая и полупрозрачная, как бабочка, порхая вокруг растений. Спрены ветра — блуждающие зловредные духи, любящие располагаться там, где они совсем не нужны. Каладин не надеялся, что этот устанет и сам улетит, поэтому, отставив в сторону свою деревянную миску, ткнул в него пальцем.

Спрен ветра, похожий на бесформенную ленточку света, засмеялся и потащил миску прочь. Каладин выругался и схватился за нее. Спрены ветра часто шалили таким образом. Наконец Каладин отобрал миску. Ворча, он бросил ее другому рабу. Тот быстро стал слизывать остатки баланды.

— Эй, — прошептал чей-то голос.

Каладин оглянулся. Раб с темными всклокоченными волосами робко подполз к нему, как будто ожидал, что Каладин разозлится.

— Ты не такой, как другие. — Черные глаза раба глядели наверх, на лоб Каладина, на котором были выжжены три глифа. Первые два образовывали клеймо, их ему выжгли восемь месяцев назад, в последний день в армии Амарама. Третий, совсем свежий, он получил от самого последнего хозяина. Шаш, вот что означал последний глиф. Опасен.

Раб прятал руку в лохмотьях. Нож? Нет, это просто смешно. Никто из рабов не мог иметь оружия. Листья, спрятанные в поясе Каладина, вот самое большее из того, чем дозволено владеть. Но не так-то легко избавиться от старых инстинктов, и Каладин все время смотрел на руку.

— Я подслушал разговор стражников, — продолжил раб, подползая ближе. У него был тик, он часто-часто мигал. — Речь шла о том, что ты уже не раз пытался бежать. И однажды тебе это удалось.

Каладин не ответил.

— Смотри, — сказал раб, вынимая руку из лохмотьев. В ней оказалась миска с баландой, наполовину полная. — В следующий побег возьми меня с собой, — прошептал он. — И я буду отдавать тебе вот половину порции до тех пор, пока не выйдет удрать. Пожалуйста.

Слетелись спрены голода. Они выглядели как маленькие, едва видные коричневые мухи, вьющиеся вокруг головы раба.

Каладин отвернулся, разглядывая бесконечные холмы и волнующуюся траву. Он положил одну руку на решетку и прижал к ней голову, ноги все еще свисали наружу.

— Ну? — спросил человек.

— Ты идиот, — прошептал Каладин. — Если ты будешь отдавать мне половину своей еды, то станешь слишком слабым и не сумеешь убежать, даже если и попытаешься. А я больше не буду пробовать. Бесполезно.

— Но…

— Десять раз, — прошептал Каладин. — Десять попыток за восемь месяцев, от пяти разных хозяев. Ну, и сколькие из них удались?

— Ну… если ты еще здесь…

Восемь месяцев. Восемь месяцев рабства, восемь месяцев баланды и побоев. Вечность. Он почти не помнил армию.

— Невольник не может спрятаться, — сказал Каладин. — Особенно раб с такими отметинами на лбу. Несколько раз я убегал. Но они всегда находили меня. И я опять оказывался здесь.

Когда-то люди называли его счастливчиком. Благословленным Штормом. Они ошибались — ему не везло никогда. Солдаты — суеверный народ, и, хотя он с самого начала возражал, они называли его так, и чем дальше, тем больше. Любой, кого он пытался защитить, умирал. Опять и опять. И вот он здесь, на дне пропасти. Лучше не сопротивляться. Это его выбор, он покорился.

И приобрел определенную свободу. Свободу ни о чем не заботиться…

Раб наконец осознал, что Каладин больше ничего не скажет, вернулся на свое место и стал доедать баланду.

Фургон с рабами катился дальше. Куда ни погляди, тянулись зеленые луга. Однако земля вокруг громыхающего фургона была абсолютно голой. Стоило фургону подъехать поближе, как трава исчезала — каждый стебелек втягивался в дырочку в камне размером с булавочную головку.

Фургон проезжал, и трава робко высовывалась снова, каждая травинка тянулась к солнцу. Выходило так, что клетки с рабами катились по безжизненной каменной дороге, расчищенной только для них.

Здесь, далеко в Ничейных Холмах, сверхштормы были невероятно сильны, и растения научились выживать. Научились делать то, что должен уметь каждый, — выживать. Держаться, несмотря на шторм.

На Каладина повеяло запахом еще одного немытого потного тела, зашаркали ноги. Он с опаской оглянулся, ожидая увидеть того же самого раба.

Но нет, это был другой человек. С длинной черной бородой, спутанной, грязной, полной крошек. Каладин держал бороду короткой, разрешая наемникам Твилаква время от времени подстригать ее. Как и Каладин, раб был одет в изодранный коричневый мешок и имел — конечно! — темные глаза, возможно темно-зеленые, трудно сказать. При этом свете они казались коричневыми или черными.

Новоприбывший сжался под взглядом Каладина. На одной из рук у него была сыпь, в виде пятака обесцвеченной кожи. Вероятно, он подошел потому, что видел, как Каладин говорил с первым. Каладин внушал рабам страх с первого же дня, но их тянуло к нему.

Каладин вздохнул и отвернулся. Раб неуверенно сел рядом.

— Ничего, если я спрошу, как ты стал рабом, друг? Не могу не поинтересоваться. Мы все хотим знать.

Черноволосый, судя по выговору, был алети, как и Каладин. Как и большинство рабов. Каладин не ответил.

— Вот я, например, похитил стадо чулл, — сказал человек хриплым голосом, как будто листы бумаги потерлись друг о друга. — Если бы я украл одну чуллу, меня бы просто побили. Но все стадо… Семнадцать голов. — Он хихикнул, восхищаясь собственной наглостью.

В дальнем конце фургона опять кто-то закашлялся.

Плачевная доля рабов. Слабые, больные, голодные. Некоторые бежали по несколько раз — хотя шаш был только у Каладина. И, по большей части, здесь находились самые дешевые из дешевых, приобретенные с большой скидкой. Скорее всего, их перепродадут куда-нибудь подальше, где не хватает рабочей силы. На окраинах Ничейных Холмов разбросано множество независимых маленьких городов, где никто и не слышал о законах Ворин по отношению к рабам.

Дорога считалась крайне опасной. Никто не владел этими землями, и, пересекая их так далеко от традиционных караванных путей, Твилакв рисковал наткнуться на банду безработных головорезов, людей без чести и совести, вполне способных убить рабовладельца и его рабов ради нескольких чулл и фургонов.

Людей без чести. А бывают ли люди, у которых она есть?

Нет, подумал Каладин. Честь умерла восемь месяцев назад.

— Ну? — спросил раб со спутанной бородой. — Почему тебя сделали рабом?

Каладин опять вцепился в решетку. Он не ответил на вопрос, но заговорил:

— Кто повинен в том, что тебя схватили?

— Женщина, конечно. Я должен был предвидеть, что она меня продаст, — сказал длиннобородый.

— Лучше бы ты не крал чулл. Они слишком медленные. Лошади намного быстрее.

Человек громко рассмеялся.

— Лошади? Ты считаешь меня сумасшедшим, да? Если бы я украл лошадей, меня бы повесили. За чулл я заработал только отметину на лбу.

Каладин искоса взглянул на него. Судя по лбу, его собеседник пребывал в неволе дольше, чем Каладин. Кожа вокруг шрама выцвела и побелела.

Что за глифпара?

— Сас морон, — сказал Каладин. Название области сверхлорда, где человека заклеймили.

Раб, не веря своим ушам, посмотрел на него.

— Эй! Ты знаешь глифы? — Некоторые из рабов поблизости зашевелились, тоже потрясенные. — Друг, твоя история, наверно, еще более странная, чем я думал.

Каладин перевел взгляд на травы, колыхавшиеся под слабым ветром. Там, где ветер дул посильнее, самые чувствительные из травинок скрылись в свои убежища, образуя проплешины, как на шкуре больной лошади. Спрен ветра не улетал, по-прежнему кружился над зеленым морем травы. Как долго он следует за ним? По меньшей мере пару месяцев. Невероятно странно. Быть может, это не один и тот же. Различить их невозможно.

— Ну? — попытался подтолкнуть его раб. — Почему ты здесь?

— Очень много причин, — сказал Каладин. — Неудачи. Преступления. Предательство. Вероятно, те же самые, как и у всех нас.

Несколько человек вокруг него согласно заворчали; у одного из них ворчание перешло в частый кашель.

Постоянный кашель, подумала какая-то часть сознания Каладина, сопровождаемый горячечным ночным бредом и мокротой. Звучит как скрежет.

— Тогда, — сказал разговорчивый человек, — я задам другой вопрос. Будь конкретнее, говорила мне матушка. Говори, что имеешь в виду, и спрашивай, что хочешь узнать. За что ты получил первую отметину на лоб?

Каладин сел, чувствуя, как фургон стучит и катится под ним.

— Убил светлоглазого.

Его безымянный собеседник присвистнул, на этот раз более уважительно, чем раньше.

— Удивительно, что тебя не разорвали на месте.

— Меня сделали рабом не из-за светлоглазого, которого я убил, — сказал Каладин. — Из-за другого, которого я не убил.

— Как так?

Каладин покачал головой, не желая отвечать на вопросы не в меру любопытного раба. В конце концов тот сдался, ушел в переднюю часть фургона, уселся там, уставившись на свои босые ноги.

* * *

Прошло несколько часов, а Каладин все еще сидел на месте, бесцельно ощупывая глифы на лбу. Сейчас это его жизнь, день за днем ехать в этой проклятой клетке.

Первые ожоги исцелились давным-давно, но кожа вокруг шаша была еще красной, раздраженной и покрыта струпьями. И пульсировала, как второе сердце. Жгло намного сильнее, чем тогда, в детстве, когда он схватился за раскаленную ручку сковородки.

Голову Каладина сверлил шепот отца, повторяя давно затверженный урок. Нанеси мазь, чтобы не было заражения. Промывай каждый день.

Навевающие грусть воспоминания. У него нет ни сока четырехлиственника, ни листерового масла. И даже воды, чтобы промыть ожог.

Покрытые струпьями края раны стянули кожу, лоб сдавило. Он ничего не мог с собой сделать и каждые несколько минут чесал лоб, раздирая рану до крови. Он привык вытирать струйки крови, бегущие из трещин в корке; правое предплечье было вымазано в крови. Будь у него зеркало, он, скорее всего, увидел бы, как крошечные красные спрены горячки сгрудились вокруг раны.

Солнце село на западе, но фургон продолжал катиться. Фиолетовый Салас поднялся над восточным горизонтом, сначала неуверенно, как если бы хотел убедиться, что солнце скрылось. Стояла ясная ночь, звезды дрожали высоко в небе. В эту часть года Шрам Телна — трепещущая полоса темно-красных звезд, проступающих под мигающими белыми, — находился высоко.

Раб опять закашлялся. Плохой мокрый кашель. Каладину захотелось вскочить и броситься на помощь, но что-то внутри его изменилось. Слишком много людей, которым он пытался помочь, мертвы. Он теперь считал — довольно нелогично, — что без его вмешательства человеку будет только лучше. После потери Тьена, потом Даллета и его людей и казни десяти групп рабов, одной за другой, трудно найти в себе желание помогать.

Спустя два часа после восхода первой луны Твилакв, наконец, объявил привал. Два грубых наемника спустились со своих мест на крышах фургонов и принялись разводить костер. Долговязый Таран, мальчик-слуга, занялся чуллами. Большие ракообразные были не меньше самого фургона. Они улеглись и втянулись внутрь раковин с обычной порцией зерна в клешнях. Вскоре они превратились в три черных холма, в темноте ничем не отличавшиеся от больших валунов. Дошла очередь и до рабов. Твилакв дал каждому по ковшу воды — его имущество должно быть здоровым. Или по меньшей мере настолько здоровым, насколько возможно в таких ужасных условиях.

Твилакв начал с первого фургона, и Каладин, все еще сидевший у решетки, ощупал пальцами самодельный пояс, в котором прятал листочки. Они успокаивающе затрещали, жесткая сухая шелуха прижалась к коже. Он еще и сам не знал, что собирается с ними делать. Он собрал их так, бесцельно, во время одной из прогулок, когда им разрешили выйти из фургона и размять ноги. Он сомневался, что в караване кто-нибудь еще распознает в них блекбейн — узкие листочки на зубчатых трилистниках, — но не хотел рисковать.

Он рассеянно вынул листья и потер их между указательным и большим пальцем. Их нужно высушить — только тогда можно использовать всю их силу. Но зачем он вообще хранит их? Отомстить с их помощью Твилакву? Или на непредвиденный случай, когда дела пойдут настолько плохо, что жизнь станет невыносима?

Конечно, я не собираюсь упасть так низко, подумал он. Скорее всего инстинкт — увидел оружие, надо завладеть им, даже таким необычным. Вокруг было темно. Салас — самая маленькая и тусклая из всех лун, и ее фиолетовый свет, вдохновивший бесконечное число поэтов, не очень-то поможет вам разглядеть руку перед собственным лицом.

— О! — сказал мягкий женский голос. — А это еще что?

Полупрозрачная фигура — высотой в ладонь — всплыла над краем пола рядом с Каладином. Она карабкалась в фургон так, как если бы поднималась на высокогорное плато. Спрен ветра принял форму крохотной женщины — большие спрены могли менять форму и размер — с угловатым лицом и длинными текучими волосами, исчезавшими в тумане за ее головой. Она — Каладин поневоле стал считать спрен женщиной — переливалась бледно-голубыми и белыми цветами и носила простое белое платье, девичьего покроя, спускавшееся до середины голени. Как и волосы, его концы таяли в тумане. Ноги, руки и лицо отчетливо выделялись, у нее также были бедра и грудь грациозной стройной девушки.

Каладин, нахмурясь, глядел на духа. Спрены всегда были вокруг, и по большей части никто не обращал на них внимания. Но эта была странной. Сейчас она двигалась так, как если бы ступала по невидимой лестнице. Наконец она поднялась настолько высоко, что могла бы рассмотреть руку Каладина, поэтому он закрыл пальцами черные листья. Она обошла вокруг его кулака. Девушка-дух слабо светилась, как изображение, оставшееся на сетчатке после солнечного света, но ничего не освещала.

Она нагнулась, посмотрела на его руку под одним углом, потом под другим, как ребенок, ожидающий найти спрятанную конфету.

— Что это? — шепотом спросила она. — Ты можешь показать мне. Я никому не скажу. Это сокровище? Ты отрезал кусок ночной рубашки своей возлюбленной и спрятал его там? Или сердце жука, крошечное, но могущественное?

Он ничего не ответил, заставив ее надуть губы. Бескрылая, она взлетела и застыла в воздухе, посмотрев ему прямо в глаза.

— Каладин, почему ты не замечаешь меня?

Каладин вздрогнул.

— Что ты сказала?

Девушка-дух озорно улыбнулась, отпрыгнула, ее фигура расплылась, превратилась в длинную ленточку бело-голубого света. Она метнулась к решетке, проскочила сквозь нее — извиваясь и крутясь в воздухе, как кусочек материи, подхваченный воздухом, — и исчезла.

— Шторм тебя побери! — крикнул Каладин, вскакивая на ноги. — Дух! Что ты сказала? Повтори! — Спрены не способны были позвать его по имени, ведь у них отсутствовал разум. Те, что побольше — вроде спренов ветра или рек, — подражали голосам или копировали выражение лиц, но думать не могли. Не могли…

— Эй, кто-нибудь из вас слышал? — спросил Каладин, поворачиваясь к сокамерникам. Крыша фургона была достаточно высока, и Каладин мог стоять в полный рост. Все остальные лежали, ожидая свой ковш воды. Никто ничего не сказал, только некоторые что-то пробурчали, а больной человек в углу закашлялся. Даже «друг» Каладина не обратил на него внимания. Он вообще впал в оцепенение, безотрывно глядел на ступни ног, время от времени шевеля пальцами.

Может быть, никто и не видел спрена. Многие из больших спренов были невидимы для всех, кроме того, кого мучили. Каладин снова уселся на пол и свесил ноги наружу. Девушка-дух назвала его по имени, но, без сомнения, она только повторила то, что слышала раньше. Но… никто из людей в клетке не знал его имени.

Неужели я схожу с ума, подумал Каладин. Вижу то, чего нет. Слышу голоса.

Он глубоко вздохнул и разжал пальцы. Он слишком сильно сжал кулак и сломал несколько листьев. Нужно завернуть их, чтобы больше не…

— Очень интересные листья, — послышался тот же женский голос. — Ты их очень любишь, а?

Каладин подпрыгнул и повернулся на голос. Спрен стояла в воздухе рядом с его головой, белая одежда развевалась на ветру, которого Каладин не чувствовал.

— Откуда ты знаешь мое имя? — спросил он.

Девушка-спрен не ответила. Она неторопливо прошлась по воздуху, высунула голову сквозь решетку и какое-то время наблюдала, как в первом фургоне Твилакв раздает воду последним рабам. Потом опять посмотрела на Каладина.

— Почему ты не борешься? Раньше ты боролся. Сейчас перестал.

— А почему тебя это волнует, дух?

Она откинула голову.

— Не знаю, — сказала она, как будто удивляясь самой себе. — Но волнует. Это странно?

Более чем странно. Эта спрен не только назвала его имя, но и помнила то, что он делал несколько недель назад. Каким образом?

— Люди не едят листья, сам знаешь, Каладин, — сказала она, сложив полупрозрачные руки. Потом опять откинула голову. — Или едят? Я не помню. Ты такой странный. Твой рот набит такими странными словами, и они выходят наружу, когда ты думаешь, что тебя никто не видит.

— Откуда ты знаешь мое имя? — прошептал он.

— А откуда ты знаешь его?

— Я знаю, потому… потому что оно мое. Мои родители сказали мне его. Не знаю.

— Вот и я тоже, — кивнула она, как если бы выиграла в споре.

— Отлично, — сказал он. — А почему ты используешь мое имя?

— Потому что это вежливо. А ты очень невежливый.

— Спрены не знают, что такое вежливость!

— Вот опять, — сказала она, указывая на него. — Как невежливо.

Каладин мигнул. Ну, в конце концов он находился очень далеко от того места, где вырос, он ходит по чужим камням и ест чужую еду. Возможно, здесь живут другие спрены, не такие, как дома.

— Почему ты не отказался от борьбы? — спросила она, приземлилась на его ноги и посмотрела ему прямо в глаза. Насколько он чувствовал, она ничего не весила.

— Я не могу бороться, — тихо сказал он.

— Ты делал это раньше.

Он закрыл глаза и прижал голову к решетке.

— Я так устал.

Он не имел в виду физическую усталость, хотя восемь месяцев жизни впроголодь забрали немало его силы, которую он развил в себе во время войны. Он чувствовал себя усталым. Даже когда высыпался. Даже в те редкие дни, когда не был голоден и не закостенел от побоев.

— Раньше ты тоже уставал.

— Я потерпел поражение, дух, — ответил он, покрепче закрыв глаза. — Зачем ты мучаешь меня?

Они все погибли. Кенн и Даллет, а до них Туккс и Таккер. Еще раньше Тьен. А еще раньше… Он вспомнил кровь на руках и труп юной девушки с бледной кожей.

Некоторые из рабов рядом с ним зашептались, наверное решив, что он сошел с ума. Любой может попытаться поговорить со спреном, но все быстро убеждаются, что это бессмысленно. Сошел ли он с ума? Возможно, он должен этого хотеть — освободиться от боли. Но пока она мучит его.

Он открыл глаза. Твилакв уже подошел к их фургону с ведром воды. Полный кареглазый мужчина слегка прихрамывал, наверное когда-то сломал ногу. Он был из Тайлена, а все тайленцы имеют одинаковые белые бороды — независимо от возраста и цвета волос — и белые брови. Эти брови вырастают до невероятных размеров, и тайленцы откидывают их за уши — две белые пряди среди черных волос.

Его одежда — штаны в черную и красную полоску, темно-синий свитер и такого же цвета вязаная шапочка — когда-то была красивой, но сейчас изорвалась и истрепалась. Чем он отличается от раба? Его жизнь — повседневная продажа и покупка человеческой плоти — похоже, сильно повлияла на него. Он измучился душой, хотя и набил полные карманы денег.

Твилакв, держась подальше от Каладина, поднес масляную лампу к решетке, разглядывая кашляющего раба, потом позвал наемников. Один из них, Блут, — Каладин даже не знал, зачем выучил их имена, — вышел вперед, и Твилакв тихо что-то ему сказал, указывая на раба. Блут кивнул, на его грубое лицо набежала тень, и он снял с пояса дубину.

Спрен воздуха плавно перетекла в белую ленточку и бросилась к больному. Она несколько раз облетела его и только потом опустилась на пол, опять став девушкой. Она, похоже, изучала человека. Как любопытный ребенок.

Каладин отвернулся и закрыл глаза. И опять в голове зазвучал четкий голос отца.

Чтобы вылечить скрежещущий кашель, возьми две пригоршни кровавого плюща, разотри его и приготовь питье. Принимать каждый день. Если плюща под рукой нет, давай пациенту укрепляющее питье, желательно с сахаром. Если пациент будет пить достаточно, скорее всего выживет.

Скорее всего выживет…

Кашель не стихал. Кто-то отомкнул дверь клетки. Разве они знают, как помочь человеку? Совсем просто. Дайте ему воды, и он выживет.

Не имеет значения. Лучше не вмешиваться.

Люди умирают на поле боя. Юное лицо, такое знакомое и дорогое, глядит на Каладина в поисках спасения. Меч рассекает шею. Носитель Осколков врубился в армию Амарама.

Кровь. Смерть. Поражение. Боль.

Голос отца. Ты действительно хочешь бросить его, сынок? Дать ему умереть, хотя можешь помочь?

Шторм побери!

— Остановитесь! — крикнул Каладин, вставая.

Остальные рабы шарахнулись назад. Блут хлопнул дверью клетки и поднял дубинку. Твилакв спрятался за наемником, используя его как укрытие.

Каладин глубоко вздохнул, одной рукой крепко сжал листья, второй смахнул кровь. Потом пересек маленькую камеру — босые ноги громко протопали по деревянному полу — и встал на колени около больного. Мерцающий свет осветил вытянутое изнеможенное лицо и бескровные губы. Больной опять кашлянул; мокрота зеленоватая и густая. Каладин пощупал шею человеку, нет ли опухоли, и проверил темные карие глаза.

— Это называется скрежещущий кашель, — сказал Каладин. — Он будет жить, если в течение пяти дней каждые два часа давать ему дополнительный ковш воды. Нужно поить его насильно. Смешайте с сахаром, если он у вас есть.

Блут почесал массивный подбородок и вопросительно посмотрел на невысокого рабовладельца.

— Вытащи его, — сказал Твилакв.

Больной раб проснулся, когда Блут открыл клетку. Наемник небрежно махнул дубинкой, и Каладин неохотно отступил. Убрав дубинку, Блут схватил человека под мышки и потащил наружу, все время нервно поглядывая на Каладина. В последнем неудачном побеге Каладина участвовали двадцать вооруженных рабов. Хозяин должен был убить его, но только назвал «интриганом», заклеймил шашем и продал за жалкие гроши.

Всегда находилась причина, по которой Каладин выживал, хотя те, кому он пытался помочь, умирали. Некоторые люди могли бы назвать это благословением, а он — иронией, смешанной с пыткой. У предыдущего хозяина он какое-то время общался с человеком с запада, селайцем, который рассказал ему легенды о Старой Магии, способной околдовать людей. Быть может, это именно то, что с ним происходит?

Не дури´, сказал он себе.

Дверь клетки щелкнула, закрываясь. Клетки были необходимостью — Твилакв должен был защищать свое хрупкое имущество от сверхштормов. У клеток были деревянные стенки, которые ставили, как только начинался ураган.

Блут оттащил раба за костер и положил рядом с нераспечатанным бочонком воды. Каладин расслабился.

Возможно, ты еще можешь помочь, сказал он самому себе. Возможно, есть для чего жить.

Каладин разжал кулак и посмотрел на черные листья, лежащие в ладони. Они ему не нужны. Подсыпать их в питье Твилаква? Опасно и бесполезно. Он действительно хочет убить рабовладельца? Чего он этим добьется?

В воздухе раздался глухой треск, за ним другой, как если бы кто-то уронил мешок с зерном. Каладин вздернул голову и посмотрел туда, куда Блут положил больного раба. Наемник опять поднял дубинку, потом резко опустил вниз; оружие крушило череп раба.

Раб не издал ни звука, не закричал от боли или негодования, его тело неподвижно лежало в темноте; Блут поднял труп и перекинул через плечо.

— Нет! — закричал Каладин, прыгнул к решетке и ударил руками по прутьям. — Нет!

Твилакв отшатнулся от костра, с опаской глядя на Каладина.

— Шторм тебя забери! — проорал Каладин. — Он мог выжить, ты, ублюдок!

Твилакв посмотрел на него. Потом не спеша поправил вышитую синюю шапочку.

— Он мог бы заразить вас всех, знаешь ли, — сказал он, выговаривая слова с легким акцентом, с неправильными ударениями и склеивая слова. Каладину всегда казалось, что тайленцы не говорят, а мямлят. — Я не хочу терять весь фургон из-за одного человека.

— Он уже перестал быть заразным, — сказал Каладин, молотя ладонями по решетке. — Если бы кто-нибудь из нас подцепил от него болезнь, мы бы все уже давно кашляли.

— Теперь точно не будете. А он был безнадежен.

— Я же сказал тебе, наоборот!

— А почему я должен верить тебе, дезертир? — оживляясь, сказал Твилакв. — Почему я должен верить человеку, в глазах которого горит ненависть? Ты бы убил меня, если б мог. — Он пожал плечами. — Но мне все равно. Я хочу, чтобы ты был здоров, когда придет время тебя продавать. Да ты должен благодарить меня за то, что я спас тебя от болезни.

— Я благословлю твою погребальную пирамиду, когда вознесу на нее твой труп, — прорычал Каладин.

Твилакв усмехнулся, но отошел поближе к костру.

— Лучше побереги свои силы и ярость, дезертир. Мне за них должны хорошо заплатить.

Только в том случае, если доживешь, подумал Каладин. Твилакв, напоив рабов, всегда кипятил оставшуюся в ведре воду и делал из нее чай. Если Каладин сумеет получить воду последним, ничего не стоит бросить порошок из листьев в воду и…

Каладин застыл и посмотрел на руки. В спешке он совершенно забыл о блекбейне и выронил листья, когда бил руками по решетке. Осталось несколько кусочков, слишком мало!

Он отвернулся и посмотрел назад: пол клетки был покрыт грязью. Если листья упали на него, все, собрать их невозможно. А тут еще поднялся ветер, выдувая грязь и пыль в ночь.

И даже здесь он проиграл.

Он сел спиной к решетке и склонил голову. Поражение. Проклятая спрен воздуха металась вокруг него, выглядя сбитой с толку.

Глава третья Город Колокольчиков

Человек стоял на утесе и глядел на родную страну, упавшую в прах. Далеко внизу несся бурный поток. Он услышал, как закричал ребенок. Это были его собственные слезы.

Получено в четвертый день Таната, 1171 год, тридцать секунд до смерти. Объект — достаточно известный сапожник.

Шаллан даже представить себе не могла, что однажды окажется в Харбранте, Городе Колокольчиков. Она часто мечтала о странствиях, но была уверена, что придется провести всю юность в семейном поместье, путешествуя только с героями книг из библиотеки отца. Потом ее выдадут замуж за одного из союзников отца, и она сменит одно поместье на другое.

Ожидание чем-то похоже на хрупкую вазу — чем крепче за него держишься, тем легче оно трескается.

И вот она стоит, затаив дыхание и прижав к груди альбом для рисунков, пока портовые рабочие подтягивают корабль к пристани. Огромный город поражал воображение. Построенный на крутом склоне, Харбрант казался вбитым в широкий разлом клином, широкая сторона которого обращена к океану. Тяжеловесные здания с квадратными окнами, построенные, судя по виду, из какой-то глины. Крэм? Фасады ярко раскрашенные, чаще всего красные или оранжевые, хотя встречаются и голубые с желтым.

И колокольчики, конечно. Она уже слышала их чистые голоса. Ей пришлось вытянуть шею, чтобы увидеть самую высокую точку города — Харбрант, как гора, навис над ней. Сколько же в нем жителей? Тысячи? Десятки тысяч? Она опять поежилась — обескураженная, но вдохновленная, — потом прикрыла глаза, закрепляя в памяти увиденное.

Вокруг суетились моряки. «Удовольствие Ветра», узкое суденышко с одним парусом, с трудом вмещало ее, капитана, его жену и полудюжину матросов. С самого начала оно показалось ей слишком хрупким, но капитан Тозбек, спокойный осторожный человек, оказался великолепным моряком, хотя и язычником. Он аккуратно провел корабль вдоль побережья, всегда успевая находить укрытие от сверхштормов.

Капитан внимательно следил за ходом швартовки. Тозбек, невысокий человек, ростом с Шаллан, очень смешно зачесывал свои белые тайленские брови, и они походили на два веера, колышущиеся над глазами, каждый в фут длиной. На нем были простая вышитая шапочка и черный камзол с серебряными пуговицами. Раньше она представляла себе, что шрам на челюсти он получил в жаркой схватке с пиратами. Но вчера с разочарованием услышала, что во время непогоды его ударила по голове высвободившаяся снасть.

Его жена, Эшелв, уже спускалась по трапу, чтобы известить власти о прибытии. Капитан, заметив, что Шаллан рассматривает его, подошел к девушке. Он был старым деловым партнером их семьи, отец ему полностью доверял. И это было хорошо, потому что согласно плану, придуманному ею с помощью братьев, она не могла взять с собой фрейлину или няню.

Именно этот план заставлял Шаллан нервничать. Трепетать как лист осины на ветру. Она ненавидела лгать. Но финансовое положение их семьи… Они остро нуждались в денежных вливаниях или какой-нибудь другой поддержке веденских политиков. Иначе им не протянуть и года.

Сначала — самое главное, подумала Шаллан, заставив себя успокоиться. Найти Джаснах Холин. Предполагая, что она опять не уехала без меня.

— Я послал парня навести справки о принцессе от вашего имени, Ваша Светлость, — сказал Тозбек. — Если она здесь, мы скоро об этом узнаем.

Шаллан благодарно кивнула, по-прежнему сжимая альбом. На берегу сновали сотни людей. Некоторые носили знакомую одежду — штаны, рубашки, зашнурованные на груди, женщины щеголяли в юбках и цветных блузках. Кто-то из них мог быть из ее родной страны, Джа Кеведа. Харбрант был независимым городом-государством, хотя маленьким и слабым, и его пристани были открыты всем кораблям — никто никого не спрашивал про национальность или положение. И люди текли в него.

Море людей, подобных которым она никогда не видела. А вот эти, укутанные в один кусок материи, скорее всего мужчины — или женщины — из Ташикка, на далеком западе. А вот эти в длинных сюртуках, доходивших до щиколоток, но распахнутых на груди, как плащи… откуда? Нечасто увидишь так много паршменов, работающих на пристани и переносящих грузы на спинах. Как и те паршмены, которыми владел ее отец, это были крепкие люди с толстыми руками и ногами и странной кожей, как будто сделанной из мрамора, — некоторые куски белые или черные, другие красные. Узор никогда не повторялся от человека к человеку.

Добрую часть этих шести месяцев Шаллан охотилась за Джаснах Холин, переезжая из города в город, и уже начала думать, что никогда ее не найдет. Неужели принцесса избегает ее? Нет, не может быть — Шаллан не настолько важная персона. А Ее Светлость Джаснах Холин — одна из самых могущественных женщин в мире. И одна из самых бесчестных. Единственная еретичка среди членов почтенной королевской семьи.

Шаллан постаралась успокоиться. Скорее всего, они узнают, что Джаснах опять улизнула. «Удовольствие Ветра» останется у пристани на ночь, и ей опять придется договариваться с капитаном о цене — будем надеяться, со скидкой, потому что ее семья вложила достаточно денег в бизнес Тозбека — плавания до следующего порта.

Прошли месяцы с того времени, как Тозбек рассчитывал от нее избавиться. Но она никогда не ощущала его недовольства — честь и верность заставляли его всегда соглашаться с ее требованиями.

Однако его терпение — и ее деньги — когда-нибудь должны будут закончиться. Она уже использовала половину сфер, которые взяла с собой. Конечно, он не бросит ее одну в незнакомом городе, но, увы, может настоять, чтобы они вернулись в Веденар.

— Капитан, — крикнул моряк, взбегая по трапу. Его темную кожу человека, постоянно работающего на солнце, прикрывали только просторные штаны и жилет. — Сэр, портовый чиновник говорит, что она еще не уехала.

— Ха! — сказал капитан, поворачиваясь к Шаллан. — Охота закончена!

— Хвала Герольдам, — прошептала та.

Капитан улыбнулся, его пышные брови казались потоками света, текущими из глаз.

— Быть может, ваше прекрасное лицо принесло нам попутный ветер. Даже спрены воздуха восхищаются вами, Ваша Светлость, и привели нас сюда!

Шаллан покраснела, решив, что лучше не отвечать.

— Ага! — сказал капитан и ткнул в нее пальцем. — Я вижу, вам есть что сказать, — по глазам вижу, юная барышня! Выплюньте слова. Их нельзя держать внутри, они — свободные создания, и если им не дать волю, то расстроится желудок.

— Это будет невежливо, — запротестовала Шаллан.

Тозбек захохотал.

— Месяцы пути, но вы не изменились. В который раз я говорю вам — мы моряки! Мы забыли, что такое вежливость, в тот миг, когда впервые вступили на палубу; и нас не переделать.

Она улыбнулась. Суровые няни и учительницы приучили ее держать язык за зубами — хотя братья упивались теми минутами, когда она говорила. Она любила забавлять их колкими замечаниями, но только тогда, когда никто другой не мог услышать. Она с нежностью вспомнила о часах, проведенных рядом с потрескивающим очагом в ее комнате: младшие трое из четырех ее братьев сидят вокруг, слушая, как она издевается над последним прихлебателем отца или очередным странствующим ардентом. Она часто придумывала дурацкие монологи, которые якобы произносили известные люди. Последние, узнай, что они нечто подобное говорили, были бы весьма удивлены.

В ней укоренилось то, что няни называли «наглостью». И матросы ценили ее остроумные замечания даже больше, чем братья.

— Хорошо, — сказала Шаллан, смущаясь, но собираясь высказаться. — Вот что я подумала: вы сказали, что моя красота задобрила ветры и поэтому они так быстро принесли нас в Харбрант. Следовательно, мы все время опаздывали только потому, что мне не хватает красоты, не так ли?

— Ну… ээ…

— Значит, на самом деле вы сказали мне, что я была красива ровно шестую часть пути.

— Глупости! Юная барышня, вы прекрасны, как рассвет солнца!

— Рассвет солнца — то есть чересчур розовая? — Она дернула свои длинные темно-рыжие волосы, — и заставляю мужчин ворчать, когда они видят меня?

Он засмеялся, к нему присоединилось несколько матросов.

— Хорошо, — сказал капитан Тозбек, — вы как цветок.

— У меня аллергия на цветы, — скривилась она.

Он поднял бровь.

— Но, — призналась она, — они действительно очаровательны. Но если вы подсунете мне букет, я начну чихать с такой силой, что вам придется искать на стенах улетевшие веснушки.

— Даже если это правда, я все равно повторю, что вы красивы, как цветок.

— Тогда, как я понимаю, молодые люди моего возраста страдают аллергией на цветы и, наверно, поэтому держатся от меня подальше. — Она поморщилась. — Вот видите, я говорила вам, что это невежливо. Молодая женщина должна придерживать свой язычок за зубами.

— Ах, юная барышня, — сказал капитан, и кончик его вышитой шапочки качнулся к ней. — Мне и парням будет не хватать вашего острого язычка. Даже не знаю, что мы будем делать без вас.

— Поплывете, скорее всего, — ответила она. — И будете есть, пить, петь и глядеть на волны. Все то, что вы делаете сейчас, только у вас будет больше времени — вам не придется спотыкаться о девушку, сидящую на палубе с альбомом в руках, делающую наброски и что-то там бормочущую. Но я благодарю вас, капитан, за путешествие — оно было просто изумительное, хотя немножко длинное.

Он понимающе наклонил к ней шапочку. Шаллан усмехнулась — она сама не ожидала, что так раскрепостится. Братья беспокоились, что она слишком боязлива. Они считали ее робкой, потому что она не любила спорить и обычно молчала в присутствии большого числа людей. Возможно, она действительно должна робеть, уехав так далеко от Джа Кеведа. Но это так восхитительно. Она заполнила уже три альбома рисунками зверей и людей, и, хотя забота о финансах семьи постоянно омрачала мысли, она наслаждалась новыми событиями и переживаниями.

Тозбек занялся корабельными делами. Он хороший человек. И она, безусловно, поняла, что он восхищается ее скрытой от глаз, внутренней красотой. Хотя, конечно, он преувеличивал. У нее была белая кожа, а сейчас все без ума от загорелой кожи алети. Глаза, да, действительно были светло-голубыми, зато не слишком чистая семейная родословная наградила ее темно-рыжими волосами. Ни единого черного локона. Слава Герольдам, когда она достигла женской зрелости, почти все ее веснушки исчезли, но еще щеки и нос усеивали брызги солнца.

— Юная барышня, — сказал капитан, отдав распоряжения матросам. — Ее Светлость Джаснах, она, безусловно, в Конклаве.

— О, это там, где Паланиум?

— Да, конечно. И сам король там живет. Это же центр города, можно сказать. Только на самой вершине. — Он почесал подбородок. — В любом случае Ее Светлость Джаснах — сестра короля, она не остановится ни в каком другом месте Харбранта. Йалб покажет вам дорогу. Ваши сундуки мы пришлем позже.

— Огромное спасибо, капитан, — поблагодарила девушка и добавила традиционное пожелание счастья по-тайленски. — Шейлор мкбат нур. Пусть ветры благоприятствуют вам.

Капитан широко улыбнулся.

— Мкай бейд фортентис.

Она понятия не имела, что это значит. Она хорошо читала по-тайленски, но на слух не воспринимала почти ничего. Она улыбнулась, и это оказалось подходящим ответом, потому что он тоже улыбнулся и махнул одному из своих матросов.

— Мы пробудем у пристани еще два дня, — сказал он. — Видите ли, завтра придет сверхшторм, так что мы никак не сможем отплыть раньше. Если ваши дела с Ее Светлостью Джаснах пойдут не так, как вы надеетесь, мы сможем отвезти вас обратно в Джа Кевед.

— И еще раз спасибо.

— Не за что, юная барышня, — сказал он. — В любом случае мы должны были задержаться — закупить товары. Кроме того, в благодарность за мою каюту вы нарисовали замечательный портрет моей жены. Право, приятно.

Он подошел к Йалбу, давая ему указания. Шаллан ждала, убрав альбом в кожаную сумку. Йалб. Трудно даже произнести по-веденски. Почему тайленцы так любят собирать вместе согласные без гласных?

Йалб махнул ей рукой. Она пошла за ним.

— Будьте поосторожнее, девочка, — предупредил капитан, когда она проходила мимо. — Даже такой безопасный город, как Харбрант, скрывает много опасностей. Держите ушки на макушке.

— Я предпочитаю держать ушки под волосами, капитан, — ответила она, осторожно ступая по трапу. — Если я буду держать их «на макушке», то кто-нибудь обязательно попытается вернуть их на место дубинкой.

Капитан засмеялся, махнул на прощанье рукой, а она направилась вниз по трапу, держась правой — свободной — рукой за перила. Как и все женщины Ворин, она держала левую — безопасную — руку закрытой, выставляя только свободную. Обычные темноглазые женщины надевали перчатку, но женщина ее ранга должна выказывать больше скромности. Ее безопасную руку закрывала длинная манжета левого рукава, застегнутая на все пуговицы.

Традиционное воринское платье туго облегало грудь, плечи и талию и заканчивалось пышной юбкой. Оно было сшито из синего шелка с пуговицами из панциря чуллы по обеим сторонам. Безопасной рукой она прижимала к груди сумку, свободной держалась за перила.

Она сошла с трапа и окунулась в лихорадочную суету, царившую на пристани. Гонцы носились взад-вперед, женщины в красной одежде записывали в гроссбухи сведения о товарах. Харбрант был королевством Ворин, как Алеткар и родина Шаллан, Джа Кевед. Они вовсе не были язычниками, и умение писать входило в традиционное женское обучение; мужчины знали только глифы, оставляя буквы и чтение сестрам и женам.

Она не спрашивала, но не сомневалась, что капитан Тозбек умеет читать. Она видела, как он держал книги, и чувствовала себя неудобно. Редко какой мужчина умел читать. По меньшей мере те, кто не был ардентом.

— Хотите прокатиться? — спросил Йалб с таким кошмарным тайленским акцентом, что Шаллан с трудом поняла его.

— Да, пожалуй.

Он кивнул и помчался прочь, а она осталась на пристани, окруженная группой паршменов, которые деловито перекладывали деревянные ящики из одной груды в другую. Паршмены не отличались острым умом, но из них получались замечательные рабочие. Они никогда не жаловались и усердно делали то, что им говорили. Ее отец предпочитал их обычным рабам.

Действительно ли паршмены сражаются с алети на Разрушенных Равнинах? Шаллан это казалось таким странным. Паршмены — не воины. Они послушны и практически безобидны. Да, конечно, она слышала, что на Разрушенных Равнинах сражаются паршенди, чем-то физически отличающиеся от обычных паршменов. Сильнее, выше, умнее. Возможно, вообще не паршмены, а их далекие родственники.

К своему удивлению, на пристанях она увидела и животных. В воздухе порхало несколько небоугрей, выискивающих крыс или рыб. В трещинах настила прятались крошечные крабы, стаи хасперов висли на толстых бревнах. На улице, ведущей в город, они прятались в тени своих норок, ожидая упавшие кусочки.

Она не смогла противиться себе, открыла сумку и начала набрасывать охотящегося небоугря. Должна ли она опасаться всех этих людей? Она держала альбом с эскизами безопасной рукой, крепко сжимая его спрятанными под манжетой пальцами, и рисовала угольным карандашом. Она не успела закончить, как вернулся ее проводник вместе с человеком, запряженным в странный экипаж — два больших колеса и сидение, покрытое балдахином. Шаллан неуверенно опустила альбом. Она ожидала паланкин.

Человек, толкавший повозку, был невысок и темнокож, с широкой улыбкой и полными губами. Он жестом показал Шаллан сесть, что она и проделала, достаточно грациозно, как ее обучили няни. Возница что-то спросил на резком, отрывистом языке, который она не узнала.

— Что он сказал? — спросила она Йалба.

— Он хочет знать, везти вас коротким путем или длинным. — Йалб почесал голову. — Не вижу разницы.

— Подозреваю, что длинный стоит дороже, — ответила Шаллан.

— О, вы очень умная. — Йалб сказал что-то носильщику на том же самом резком языке. Человек что-то сказал в ответ.

— На долгом пути можно осмотреть город, — перевел Йалб. — Короткий — прямо в Конклав. Мало хороших видов, он сказал. Похоже, он заметил, что вы первый раз в городе.

— Неужели я так выделяюсь? — Шаллан покраснела.

— Э… нет, конечно нет, Ваша Светлость.

— То есть ты хочешь сказать, что я — как бородавка на носу королевы?

Йалб засмеялся.

— Ну да. Но вы не можете пойти куда-нибудь во второй раз, если не были в первый. Любой иногда выделяется, тем более такая хорошенькая девушка, как вы.

Она уже привыкла к вежливому ухаживанию матросов. Они никогда не заходили слишком далеко. Она подозревала, что жена капитана сурово поговорила с ними, когда заметила, что даже робкий флирт заставляет Шаллан краснеть. В имении отца слуги — даже полноправные граждане — боялись сказать лишнее слово.

Возница все еще ждал ответа.

— Короткий путь, пожалуйста, — сказала она Йалбу, хотя хотела бы избрать более живописный путь. Она — наконец-то! — в настоящем городе и должна выбрать короткую дорогу? Но Ее Светлость Джаснах неуловима, как дикий сонглинг, и лучше поспешить.

Основная дорога прорезала крутой склон, постоянно переваливая через маленькие горки, и даже на коротком пути ей вполне хватило времени увидеть большую часть города.

Харбрант оказался умопомрачительно богат странными людьми, достопримечательностями и звенящими колокольчиками. Шаллан, откинувшись на спинку сидения, впитывала его в себя. Магазины одного цвета стояли рядом, и, похоже, цвет обозначал то, чем они торговали: фиолетовый — одежда, зеленый — еда. В окраске домов также была своя закономерность, но Шаллан не смогла ее разгадать. Цвета были мягкие, размытые и приглушенные.

Йалб шел рядом с тележкой, возница что-то говорил ему. Йалб переводил, держа руки в карманах жилета.

— Он говорит, что здесь лайт и поэтому город такой необычный.

Шаллан кивнула. Многие города были выстроены в лайте — области, защищенной скалами от сверхшторма.

— Харбрант — один из самых безопасных городов в мире, — продолжал переводить Йалб, — и колокольчики символизируют это. По его словам, их впервые установили для того, чтобы предупреждать о приближении сверхшторма; дескать, ветер был настолько слаб, что люди не обращали на него внимания. — Йалб заколебался. — Он все это рассказывает, потому что хочет большие чаевые, Ваша Светлость. Я уже слышал эту историю и считаю ее полной ерундой. Если ветер дует настолько сильно, что колокольчики звенят, значит, и люди заметят. Кроме того, как можно что-то прозевать, когда проклятый дождь барабанит по твоей макушке?

Шаллан улыбнулась.

— Ничего, пусть продолжает.

Возница продолжал на своем рубленом языке — каком, интересно? Шаллан слушала перевод Йалба, впитывая виды, звуки и — к сожалению — запахи. С детства она привыкла к приятным запахам только что вычищенной мебели и свежеиспеченных хлебцев, готовящихся на кухне. Путешествие через океан познакомило ее с соленым и чистым морским воздухом.

Здесь не было и намека на чистоту. Из каждого переулка доносилась своя собственная отвратительная вонь. Ее сменяли острые ароматы еды, продаваемой уличными торговцами, — от такого соседства ее тошнило. К счастью, возница тащил повозку по самому центру широкой улицы, где вонь чувствовалась меньше, хотя из-за оживленного движения они продвигались не слишком быстро. Она во все глаза смотрела на тех, кто шел или проезжал мимо. Мужчины с голубоватой кожей и в перчатках были, конечно, из Натана. Но откуда эти высокие величавые люди в черной одежде? А люди с бородами, заплетенными в косички, похожие на сосульки?

Звуки, лившиеся в уши Шаллан, могли соревноваться с хором диких сонглингов около ее дома, только более разнообразные и громкие. Сотни голосов кричали друг на друга, смешивались с хлопаньем дверей, стуком колес по камню и криками небоугрей. Никогда не замолкавший звон колокольчиков составлял фон, усиливавшийся, когда дул ветер. Колокольчики виднелись в окнах, висели на стропилах, на каждом фонарном столбе и даже на каждом из четырех углов балдахина ее тележки. Она проехала полдороги, когда куранты переливчато пробили час. Тут же поднялся громкий нестройный звон маленьких колокольчиков.

Толпа поредела, когда они добрались до верхних кварталов города, и, наконец, возница остановил тележку перед массивным зданием на самом верху города. Здание было выкрашено в белый цвет и казалось скорее вырезанным из камня горы, чем построенным из кирпичей или обожженной глины. Колонны фасада вырастали из камня, а задняя сторона сливалась с утесом. Строение увенчивало несколько приземистых куполов, выкрашенных в металлические цвета. Светлоглазые женщины входили внутрь и выходили наружу, держа в руках принадлежности для письма. Они были одеты, как сама Шаллан, и их левую ладонь закрывала манжета. Мужчины носили штаны из жесткой материи и застегнутые на все пуговицы длинные воринские мундиры, заканчивающиеся жестким воротником, окружавшим всю шею. У многих из них на поясе висела шпага.

Возница что-то сказал Йалбу. Моряк, подбоченившись, начал спорить с ним. Шаллан улыбнулась, глядя на его серьезное выражение лица, и прищурилась, запомнила сцену; позже она ее нарисует.

— Он предлагает разделить разницу со мной, если я разрешу ему увеличить цену поездки, — возмущенно сказал Йалб, тряхнул головой и предложил Шаллан руку, помогая ей сойти с повозки. Она спустилась вниз и посмотрела на возницу, который смутился и глупо улыбнулся, как ребенок, пойманный во время кражи конфет.

Она сжала сумку безопасной рукой, а свободной поискала в ней мешочек с деньгами.

— Сколько я ему должна на самом деле?

— Двух осколков более чем достаточно. Я бы дал один. А этот вор хочет пять.

До этого путешествия она никогда не пользовалась деньгами — только восхищалась их красотой. Каждая сфера состояла из стеклянной бусины, немного больше ногтя, и маленького драгоценного камня в середине. Камень мог собирать Штормсвет, и это заставляло сферу светиться. Она открыла мешочек, из которого засияли обломки рубинов, изумрудов, бриллиантов и сапфиров. Она выбрала три бриллианта, стоившие меньше всего. Самыми дорогими были изумруды — с их помощью Преобразователи создавали еду.

Стеклянная часть сферы всегда была одинакового размера; стоимость определялась камнем внутри. В этих трех обломках, например, были крошечные кусочки бриллианта. Достаточно большие, чтобы заставлять сферы светиться Штормсветом, но слишком слабые для лампы. Марка — сфера средней стоимости — светилась слабее свечи, и надо было пять обломков, чтобы образовать марку.

Она привезла с собой только заряженные Штормсветом сферы, так как слышала, что темные считаются подозрительными; иногда ростовщика даже тащили в суд, если сомневались в подлинности камня. Самые ценные сферы она хранила в потайном мешочке, спрятанном в левом рукаве.

Она передала три сферы Йалбу, который вскинул голову. Она кивнула на возницу и покраснела, сообразив, что непроизвольно использовала Йалба как слугу. Не обиделся ли он?

Он засмеялся, выпрямился, словно подражая мажордому, и с мрачной усмешкой заплатил вознице. Тот засмеялся, поклонился Шаллан и потащил свою повозку прочь.

— Это тебе, — сказала Шаллан, вынимая рубин стоимостью в марку и отдавая Йалбу.

— Ваша Светлость, это слишком много!

— Частично из благодарности, — ответила она, — но главным образом для того, чтобы ты остался здесь на несколько часов, на случай если я вернусь.

— Огненная марка за несколько часов? Да это недельная зарплата матроса!

— Тогда этого вполне достаточно, чтобы тебе не хотелось куда-нибудь уйти.

— С места не сойду! — сказал Йалб, на удивление ловко поклонившись.

Шаллан глубоко вздохнула и пошла к величественному входу в Конклав. Вырезанный из камня зáмок был великолепен — художник в ней молил задержаться и изучить его, но она осталась непреклонной и вошла в огромное здание, как будто проглотившее ее. Со стен коридора свисали лампы с Штормсветом, светившие ярким белым светом.

Скорее всего, внутри каждой них находился бриллиантовый брум; большинство красивых зданий использовали Штормсвет для освещения. Брум — сфера максимальной стоимости — светила как несколько свечей.

В ровном свете ламп по коридору двигался нескончаемый поток светлоглазых, их слуг и писцов. Похоже, здание представляло из себя длинный широкий туннель, вырезанный в камне. По его сторонам находились большие комнаты и боковые коридоры. Здесь она почувствовала себя уверенней, чем снаружи. Это место — с его торопящимися слугами, низшими светлордами и светледи — было ей хорошо знакомо.

Она подняла свободную руку — знак того, что она нуждается в помощи, — и, ожидаемо, перед ней немедленно появился мажордом в хрустящей белой рубашке и черных брюках.

— Ваша Светлость? — спросил он на ее родном ведене, вероятно угадав язык по цвету волос.

— Я ищу Джаснах Холин, — сказала Шаллан. — Мне передали, что она в этих стенах.

Мажордом изысканно поклонился. Большинство дворцовых слуг могло похвастаться великолепной осанкой — той самой, которую Йалб только что пытался высмеять.

— Я немедленно вернусь с ответом, Ваша Светлость.

Он был темноглазый гражданин второго нана — очень высокий ранг. В вере Ворин выбрать Призвание — задачу, которой человек посвящал всю свою жизнь, — считалось жизненно важным. Выбрать хорошую профессию и работать не покладая рук — самый лучший способ гарантировать себе хорошее место в послежизни. Чаще всего те, кто выбрали Призвание исходя из своей природы, объединялись в особые девотарии.

Шаллан скрестила руки на груди и стала ждать. Она давно уже думала о своем собственном Призвании. Очевидно, это искусство — ей нравилось рисовать. Но кое-что привлекало ее больше, чем рисование, — изучение, вопросы, возникавшие при наблюдении. Почему небоугри боятся людей? Чем питаются хасперы? Почему крысы преуспевают в одной области и исчезают в другой? Так что она выбрала естественную историю.

Она желала стать настоящим ученым, получать трудные задачи, заниматься глубокими исследованиями. Не поэтому ли она разработала дерзкий план — найти Джаснах и стать ее подопечной? Возможно. Однако ей нужно будет постоянно оставаться настороже. Стать подопечной Джаснах — и ученицей — только первый шаг.

Она думала об этом, рассеянно подойдя к колонне и поглаживая свободной рукой полированный камень. Как почти все города Рошара — кроме некоторых районов на побережье, — Харбрант был выстроен из необработанного природного камня. Здания стояли прямо на камне, а это было вырезано в нем. Гранитная колонна, решила она, хотя и не могла похвастаться глубокими знаниями в геологии.

Пол покрывал длинный огненно-оранжевый ковер. Плотный материал должен был выглядеть богато, но износился от постоянной ходьбы по нему. Широкий прямоугольный коридор производил впечатление очень старого. Она как-то читала, что якобы Харбрант основали еще в сумрачные времена, до последнего Опустошения. Тогда, конечно, он был очень стар. Тысячи лет, ужасы Теократии — и все задолго до Измены. Во времена, когда по земле шествовали Несущие Пустоту с телами из камня.

— Ваша Светлость? — услышала она позади себя.

Шаллан повернулась и обнаружила, что слуга вернулся.

— Сюда, Ваша Светлость.

Она кивнула, и мажордом быстро повел ее по оживленному коридору. Она думала о том, как представиться Джаснах. Эта женщина уже давно превратилась в легенду. Даже Шаллан, живущая в далеком поместье в Джа Кеведе, слышала о выдающихся способностях сестры короля алети. Джаснах было только тридцать четыре года, но говорили, что она уже давно получила бы шапочку мастера-ученого, если бы не открытое поношение религии. Более точно, она яростно ругала девотарии, различные религиозные братства, в которые объединялись верующие Ворин.

Вульгарные шуточки ей сейчас не помогут. Она должна говорить чинно и благопристойно. Опека знаменитой женщины — лучший способ овладеть женскими науками: музыкой, рисованием, чтением, логикой. Точно так же для того, чтобы обрести занятие для мужчин, юноши пытались поступить в почетную гвардию какого-нибудь уважаемого светлорда.

Вначале, будучи в полном отчаянии, Шаллан написала Джаснах письмо об опекунстве — и никак не ожидала, что получит положительный ответ. И, получив его — требование через две недели прибыть в Дюмадари, — была потрясена. С тех пор она охотилась за неуловимой женщиной.

Джаснах — еретичка. Потребует ли она, чтобы Шаллан отказалась от своей веры? Очень сомнительно, что Шаллан сможет пойти на это. В те тяжелые дни, когда с ее отцом случилось самое худшее, учение Ворин, с его Славой и Сиянием, стало одним из немногих убежищ ее души.

Они свернули в более узкий коридор и принялись петлять где-то очень далеко от главного тоннеля. Наконец мажордом остановился у угла и жестом показал Шаллан, что она на месте. Из коридора справа от нее доносились голоса.

Шаллан заколебалась. Иногда она спрашивала себя, как она вообще до этого дошла. Самая робкая, самая тихая, самая младшая из всех пяти детей и единственная девочка. Всеми опекаемая и защищаемая. А теперь судьба всей семьи зависит только от нее.

Их отец умер. И было жизненно необходимо, чтобы это осталось в тайне.

Она не любила вспоминать тот день — вообще запретила себе о нем думать и приучила себя сразу сосредотачиваться на чем-нибудь другом. Но потеря отца могла обернуться катастрофой. Отец взял много ссуд — некоторые для сделок, некоторые для подкупа, маскируя последние под первые. В результате дом Давар был должен бешеные деньги большому числу людей, и без влияния отца кредиторы очень скоро набросились бы на них.

Обратиться за помощью было не к кому. Ее семью, главным образом из-за отца, ненавидели даже союзники. Кронпринц Валам — светлорд, которому ее семья присягнула на верность — болел, и никто другой не предлагал им защиту. Когда станет известно, что ее отец мертв и их семья обанкротилась, это будет концом дома Давар. Их проглотит и подчинит себе другой дом.

Они работали до изнеможения, как проклятые. Все тщетно. От отчаяния они уже подумывали о том, чтобы убить самых назойливых кредиторов. Только Шаллан могла помешать этому, и первый шаг — знакомство с Джаснах Холин.

Шаллан глубоко вздохнула и завернула за угол.

Глава четвертая Разрушенные Равнины

Я умираю, а? Эй, лекарь, почему ты выкачал из меня кровь? Кто это за тобой, с головой из линий? Я вижу далекое солнце, темное и холодное, оно светит в черном небе.

Получено в третий день Джеснана, 1172 год, одиннадцать секунд до смерти. Объект — реши, дрессировщик чулл. На пример следует обратить особое внимание.

— Почему ты не плачешь? — спросила спрен воздуха.

Каладин сидел, прислонясь спиной к углу, и глядел вниз. Планки пола перед ним были расщеплены, как если бы кто-нибудь пытался сорвать их ногтями. На расщепленной части темнели пятна — там сухое серое дерево смочила кровь. Бесполезная бредовая попытка побега.

Фургон продолжал катиться. Одно и то же, каждый день. Утром тебя будят, все болит после беспокойной ночи, проведенной на полу, без матраса и одеяла. Весь фургон будят одновременно, рабов, закованных в кандалы, выводят наружу, дают возможность размять ноги и облегчиться. Потом собирают вместе, дают утреннюю баланду, и фургон опять катится вперед, вплоть до дневной баланды. И снова вперед. Вечерняя баланда, потом ковш воды перед сном.

Шаш Каладина все еще болел и кровил. Спасибо хоть крыша клетки защищала от солнца.

Спрен воздуха возник в тумане, как маленькое облачко. Она подплыла ближе к Каладину, движение как будто выдуло из тумана ее лицо, открыв перед ним нечто более материальное. Парообразное, женское и треугольное. С очень любопытными глазами, которых он не видел ни у одного из спренов.

— Все остальные плачут по ночам, — сказала она. — Но не ты.

— Зачем плакать? — спросил он, упираясь головой в решетку. — Что это изменит?

— Не знаю. Почему-то ж люди плачут?

Каладин улыбнулся, закрывая глаза.

— Спроси Всемогущего, маленькая спрен. Не меня.

Из-за восточного мокрого лета по лбу струился пот, капли которого жгли, попадая в рану. Он надеялся, что вскоре, через несколько недель, придет очередь весны. Погода и времена года непредсказуемы — никогда не знаешь, сколько времени они продлятся, хотя обычно каждый сезон продолжается несколько недель.

Фургон катился вперед. Через какое-то время он почувствовал на лице солнце и открыл глаза. Через верхний край клетки били лучи солнца. Два или три часа после полудня. А что с дневной баландой? Каладин ухватился рукой за стальные прутья и встал. Он не мог сказать, правит ли Твилакв фургоном впереди, но плосколицый Блут точно сидел на козлах заднего фургона. На нем была грязная рубашка, зашнурованная спереди, и широкополая шляпа от солнца. Копье и дубинка лежали на скамье рядом с ним, но не меч. Меча не было даже у Твилаква.

Трава колыхалась неподалеку от дороги, исчезала перед фургонами и появлялась за ними. Там и здесь виднелись странные кусты, которых Каладин не узнал, — толстые стволы и ветки, колючие зеленые иголки. Как только фургоны подъезжали ближе, иголки втягивались в стебли, оставляя перекошенные, похожие на червей стволы с узловатыми ветками. Они усеивали холмистую местность, поднимаясь из покрытых травой камней как маленькие часовые.

Далеко за полдень, а фургоны продолжали катиться. Почему не было привала на баланду?

Наконец первый фургон остановился. Остальные два, покачиваясь, остановились за ним. Красно-панцирные чуллы волновались, их антенны ходили взад и вперед. Похожие на ящик животные таскали на себе свои раковины. Их толстые красные ноги скорее походили на бревна. Каладин слышал, что их клешни могли запросто перекусить человеческую руку. Но чуллы были послушны, особенно прирученные, и он никогда не видел солдата, получившего он них что-нибудь большее, чем слабый щипок.

Блут и Таг спустились со своих фургонов и пошли к Твилакву. Рабовладелец сидел на облучке фургона, заслонив лицо рукой от белого солнца и держа перед собой лист бумаги. Троица начала о чем-то горячо спорить. Твилакв постоянно махал рукой в том направлении, куда они ехали, указывая на лист бумаги.

— Заблудился, Твилакв? — крикнул Каладин. — Тогда молись Всемогущему, чтобы он направил тебя на верный путь. Я слышал, что он питает слабость к рабовладельцам. Даже выделил для вас особое место в Бездне.

Один из рабов слева от Каладина — длиннобородый человек, говоривший с ним несколько дней назад, — украдкой отодвинулся в сторону, не желая находиться рядом с тем, кто провоцировал рабовладельца.

Твилакв заколебался, потом резко махнул наемникам, успокаивая их. Толстый человек соскочил с фургона и подошел к Каладину.

— Послушай, дезертир, — сказал он. — Армии алети пересекают эти холмы, когда идут на войну. Ты знаешь эту местность?

— Дай посмотреть карту, — сказал Каладин.

Твилакв заколебался, но потом протянул ее Каладину.

Каладин протянул руку сквозь прутья и схватил карту. Потом, не заглянув в нее, разорвал пополам. Потом, глядя в испуганные глаза Твилаква, разорвал на сотни кусочков.

Твилакв позвал наемников, но, пока они подбегали к фургону, Каладин уже измельчил обрывки карты до размеров конфетти и подбросил их в воздух.

— Счастливого праздника середины года, ублюдки, — прокричал Каладин, пока клочки бумаги порхали вокруг наемников. Потом отвернулся, отошел к задней стенке клетки и сел.

Твилакв остолбенел и онемел от неожиданности. Затем, с налитым краской лицом, указал на Каладина и что-то прошипел наемникам. Блут шагнул было к клетке, но внезапно остановился, пожал плечами и отошел. Твилакв повернулся к Тагу, но тот только тряхнул головой и что-то тихо сказал.

Покипев несколько минут на трусливых наемников, Твилакв обошел клетку и подошел туда, где сидел Каладин, и заговорил на удивление спокойным голосом:

— Я вижу, что ты умный парень, дезертир. Ты сделал свою жизнь бесценной. Никто из других рабов не бывал здесь, и я сам никогда не ходил этим путем. Давай заключим сделку. Ты поведешь нас. Что ты хочешь в обмен? Я могу пообещать тебе дополнительную порцию еды каждый день, если буду тобой доволен.

— Ты хочешь, чтобы я вел караван?

— Я приму твои указания.

— Хорошо. Но сначала найди утес.

— С которого ты оглядишь окрестности?

— С которого я сброшу тебя вниз.

Твилакв раздраженно поправил шапочку, задев одну из своих длинных бровей.

— Ты ненавидишь меня. Отлично. Ненависть делает тебя сильным, и я получу за тебя хорошие деньги. Но ты не сможешь отомстить мне, если я не привезу тебя на рынок. Я не дам тебе убежать. А кто-нибудь другой — почему нет? Ты же хочешь, чтобы тебя продали, а?

— Я не собираюсь мстить, — сказал Каладин. Спрен воздуха вернулась — несколько минут назад она отправилась исследовать странные кусты. Она зависла в воздухе и начала ходить вокруг лица Твилаква, исследуя его. Похоже, работорговец ее не видел.

Твилакв нахмурился.

— Ты не собираешься мстить?

— Это не сработает, — ответил Каладин. — Этот урок я выучил много лет назад.

— Много лет назад? Тебе не может быть больше восемнадцати, дезертир.

Хорошая догадка. Ему было девятнадцать. Неужели всего четыре года назад он вступил в армию Амарама? Но Каладин чувствовал себя так, как если бы ему было несколько дюжин лет.

— Ты молод, — продолжал Твилакв, — и сможешь убежать от своей судьбы. Есть люди, которые спокойно живут, несмотря на рабские отметины, — ты же сможешь выкупить себя из рабства, верно? Или убедить одного из хозяев освободить тебя. Ты опять станешь свободным человеком. Такое случается.

Каладин фыркнул.

— Я никогда не освобожусь от этих отметин, Твилакв. Ты должен знать, что я десять раз пытался — и всегда неудачно — бежать. Не глифы на моей голове заставляют твоих наемников опасаться меня.

— Прошлые неудачи ничего не доказывают, в будущем тебе еще представится возможность, верно?

— Хватит с меня. Свобода меня больше не влечет. — Он в упор посмотрел на рабовладельца. — Кроме того, ты сам не веришь в свои слова. Человек вроде тебя вряд ли будет спокойно спать по ночам, если действительно верит, что однажды проданные рабы освободятся и найдут его.

Твилакв засмеялся.

— Как знать, дезертир. Возможно, ты прав. Я же уверен, что, освободившись, ты будешь охотиться на того, кто продал тебя в рабство. Светлорд Амарам, верно? Я немедленно исчезну, как только узнаю о его смерти…

Откуда он знает? Откуда он услышал об Амараме? Я найду его, подумал Каладин. Я выпотрошу его своими собственными руками. Я оторву ему голову. Я…

— Да, — сказал Твилакв, изучая лицо Каладина. — Ты тоже соврал мне, сказав, что не собираешься мстить.

— Как ты узнал об Амараме? — сердито спросил Каладин. — За это время я поменял полдюжины хозяев.

— Люди рассказали. Рабовладельцы главным образом. Мы должны дружить, видишь ли, потому что никто другой нас не переносит.

— Тогда ты знаешь, что я получил эти отметины не за дезертирство.

— Да, но мы должны притвориться, верно? Если человек виновен в ужасных преступлениях, его не продать. Да и с шашем на голове за тебя не дадут хорошую цену. Если же я не сумею продать тебя… ну, ты же этого не хочешь, верно? Давай сыграем вместе. Я буду говорить, что ты дезертир. А ты не скажешь ничего. Легкая игра, верно?

— Незаконная.

— Мы не в Алеткаре, — сказал Твилакв. — Здесь законов нет. Кроме того, официально тебя продали именно из-за дезертирства. Скажи что-нибудь другое и заработаешь репутацию лгуна.

— И головную боль для тебя.

— Минуту назад ты сказал, что не способен мстить.

— Я могу передумать.

Твилакв засмеялся.

— Если ты уже не научился этому, скорее всего и не научишься! Кроме того, разве ты не угрожал сбросить меня с обрыва? Лично я считаю, что ты уже научился. Но сейчас давай обсудим, что делать дальше. Моя карта безвременно погибла.

Каладин заколебался, потом вздохнул.

— Я не знаю этих мест, — честно сказал он. — Я никогда не ходил этим путем.

Твилакв нахмурился. Он наклонился ближе к клетке и внимательно вгляделся в Каладина, хотя и не подошел ближе. Через мгновение он покачал головой.

— Я верю тебе, дезертир. Жаль. Что ж, придется довериться собственной памяти. В любом случае эта карта врала. Я почти рад, что ты разорвал ее, иначе я бы сделал это сам. Если у меня окажутся портреты моих бывших жен, то я, наверно, устрою так, что наши пути пересекутся, и воспользуюсь твоими исключительными талантами.

Он отошел от клетки.

Каладин посмотрел, как он уходит, потом выругал себя.

— И для чего это все? — спросила спрен воздуха, подходя к нему со вздернутой головой.

— Он мне почти понравился, — сказал Каладин, опять упираясь головой о стенку клетки.

— Но… после того что он сделал…

Каладин пожал плечами.

— Я не говорю, что Твилакв не ублюдок. Но он привлекательный ублюдок. — Он заколебался, потом скривился. — Самого худшего сорта. Когда ты убиваешь таких, потом все время чувствуешь себя виноватым.

* * *

Во время сверхшторма фургон потек. Каладин не удивился — он подозревал, что Твилакв занялся работорговлей не от хорошей жизни. Он с удовольствием продавал бы другие товары, но что-то — то ли отсутствие оборотных средств, то ли необходимость побыстрей отдать долги — заставило его выбрать самую малоуважаемую работу.

Люди вроде него не могут позволить себе роскошь или даже обеспеченное существование. Они вынуждены постоянно выбираться из долгов. В данном случае это означало фургоны, которые текут. Стены могли противостоять ветрам сверхшторма, но за ними было крайне неудобно.

Этот ураган Твилакв едва не прозевал. Вероятно, карта, разорванная Каладином, была куплена у бродячих штормстражей и включала даты сверхштормов. Время очередного шторма можно было предсказать математически. Отец Каладина занимался этим как хобби. Он мог выбрать правильный день в восьми случаях из десяти.

Деревянные стенки загрохотали по прутьям клетки, когда ветер ударил по фургону, затряс его. Как неуклюжий гигант, он стал играть им, наклоняя из стороны в сторону. Дерево застонало, и через трещины хлынули потоки ледяного дождя. Ударили молнии, сопровождаемые громом, — единственный оставшийся свет.

Иногда вспыхивали молнии без грома. Рабы стонали от ужаса, думая об Отце Штормов, тенях Падших Сияющих или Несущих Пустоту — всех тех, о ком говорили, что они являются во время самых жестоких сверхштормов. Они сгрудились вместе у дальней стенки фургона, согревая друг друга. Каладин сидел один, опираясь спиной о решетку.

Каладина не страшили истории о тех, кто приходит вместе со штормами. В армии ему пришлось пару раз перенести сверхшторм, сидя под выступом утеса или в другом импровизированном укрытии. Никто не любил находиться снаружи во время сверхшторма, но иногда это было неизбежно. И кто бы там ни ходил вместе с ураганом — может быть, сам Отец Штормов, — он не был так смертельно опасен, как камни и ветки деревьев, несущиеся по воздуху. На самом деле самый первый удар воды и ветра — стена шторма — представлял наибольшую опасность. Чем дольше длился ураган, тем слабее становился ветер, и в конце он ничем не отличался от легкого дождика.

Поэтому Каладин не боялся, что появится Несущий Пустоту и решит им закусить. А вот за Твилаква он опасался. Рабовладелец пережидал ураган в потрепанном деревянном убежище, встроенном в днище фургона. Якобы самое безопасное место в караване, но — каприз судьбы! — ураган нес валуны, которые могли опрокинуть фургон. В этом случае, конечно, Твилакв бы погиб, Блут и Таг немедленно сбежали, бросив рабов в клетках, закрытых со всех сторон деревянными стенками. Люди бы умерли медленной смертью от голода и жажды, поджаренные солнцем.

Шторм продолжался, тряся фургон. Иногда эти ветры казались живыми. А кто сказал, что это не так? Быть может, с каждым порывом ветра связан спрен? Или сами спрены — порывы воздуха, кто знает? Из миллионов спренов сложилась та сила, которая так хочет уничтожить фургон Каладина.

Однако сила — разумная или нет — проиграла. Колеса фургонов были прикованы к ближайшим валунам, и буря ничего не смогла с ними сделать. Порывы ветра стали реже. Молнии прекратились, безумный грохот ветра сменился легким свистом. Только один раз за все время пути сверхшторму удалось перевернуть фургон. Однако рабы внутри отделались несколькими потерянными зубами и порезами.

Деревянная стенка справа от Каладина внезапно затряслась, потом упала — Блут расстегнул ее зажимы. Наемник, защищаясь от дождя, надел кожаное пальто, потоки воды текли с полей его шляпы. Когда он открыл решетку, потоки воды хлынули на сбившихся в кучу рабов. Было холодно, хотя не так пронизывающе, как в разгар шторма. Твилакв всегда приказывал раскрывать фургоны до того, как дождь перестанет; он говорил, что это единственный способ избавиться от вони и грязи.

Блут сунул деревянную стенку на свое место под фургоном, потом снял две другие. Только переднюю стенку, прямо за местом кучера, нельзя было снять.

— Слишком рано снял стенки, Блут, — сказал Каладин. До избавления — конца шторма, когда дождик еле брызгал, — было еще далеко. Шел проливной дождь с сильными порывами ветра.

— Сегодня хозяин хочет как следует промыть фургон.

— Почему? — спросил Каладин, вставая. Вода текла с его рваной коричневой одежды.

Блут сделал вид, что не слышит. Возможно, мы недалеко от цели, подумал Каладин и внимательно вгляделся в ландшафт.

За последние несколько дней зеленые холмы постепенно сменились неровными каменными образованиями, на которых ураганные ветры не оставили ничего, кроме раскрошенных утесов и зазубренных выступов. На каменистых склонах, где было больше солнца, росла только трава; остальные растения собрались в тени. Сразу после окончания сверхшторма земля ожила. Полипы каменных почек раскрылись, из них вылезли лозы. Другие лозы потянулись из всевозможных разломов в камне, выискивая воду. Деревья и кустарники развернули листья. Самые разнообразные крэмлинги скользили между лужами, наслаждаясь изобилием воды. В воздухе жужжали насекомые; ракообразные побольше — крабы и ноговики — выползли из убежищ. Даже камни, казалось, вернулись к жизни.

Каладин заметил полдюжины спренов воздуха, порхающих над головой; полупрозрачные фигуры гонялись — или летали наперегонки — за последними порывами сверхшторма. Растения окружили крошечные лучики света. Спрены жизни. Они выглядели как зеленые светящиеся пылинки или рои полупрозрачных насекомых.

Ноговики — с поднятыми в воздух тонкими, похожими на волоски шипами, которые предупреждали их об изменении скорости ветра, — пробегали рядом с фургоном, их длинные тела держались на дюжине пар ног. Очень знакомая картина, но он никогда не видел ноговиков с темно-фиолетовым панцирем. Куда Твилакв привел караван? Эти невозделанные склоны холмов идеально подходили для фермеров. Достаточно во время сезона более слабых штормов, следующего сразу за Плачем, разбросать семена лависа, политые соком тяждерева. И через четыре месяца вы имеете полипы больше головы человека, растущие по всему холму, готовые лопнуть и подарить вам горы зерна.

Чуллы неуклюже переминались с ноги на ногу, закусывая камнепочками, слизнями и маленькими рачками, появившимися после шторма. Таг и Блут спокойно запрягали их, пока выглядящий сердитым Твилакв вылезал из своего убежища. Глава каравана натянул шляпу и черный плащ, защищаясь от дождя. Обычно он редко выходил, пока дождь не прекращался полностью, — значит, он стремится еще сегодня добраться до цели. Неужели они так близко от побережья? Единственное место на Ничейных Холмах, где можно найти города.

Через несколько минут фургоны уже катились по неровной земле. Небо прояснилось, сверхшторм превратился в черное пятно на западном горизонте. Солнце принесло благословенное тепло, рабы грелись в его лучах, потоки воды стекали с их одежд, бежали по полу покачивающегося фургона.

Полупрозрачная полоска света метнулась к Каладину. Он дошел до того, что принимал ее присутствие как должное. На время шторма спрен воздуха исчезла, а сейчас вернулась. Как всегда.

— Я видел других твоего рода, — лениво сказал Каладин.

— Других? — спросила она, принимая облик юной женщины. Она двигалась в воздухе вокруг него, резко поворачивалась и кружилась, танцуя под неслышную мелодию.

— Других спренов ветра, — сказал Каладин. — Гонялись за штормом. Ты уверена, что не хочешь улететь с ними?

Она жадно посмотрела на запад.

— Нет, — сказала она, продолжая танцевать. — Мне больше нравится здесь.

Каладин пожал плечами. Она перестала зло подшучивать над ним, так что теперь она его не раздражала.

— Тут есть и другие, недалеко, — сказала она. — Такие как ты.

— Рабы?

— Не знаю. Люди. Не те, что здесь. Другие.

— Где?

Она указала полупрозрачным белым пальцем на восток.

— Там. Много. Много и много.

Каладин встал. Он не мог себе представить, что спрен может знать, как измерять расстояния и количества. Да… Каладин прищурился, изучая горизонт. Да, дым. От каминов? Он вдохнул порыв ветра; если бы не дождь, он почувствовал бы его раньше.

Должно ли это его волновать? Какая разница, где ты раб, — все равно ты раб. Он принял эту жизнь. Это его путь. Не обращай внимания, не беспокойся.

Тем не менее он с любопытством смотрел вперед, пока фургон карабкался на склон холма. Наконец они поднялись на гребень, и рабы увидели то, что их ждало впереди. Не город. Кое-что другое, больше и величественнее. Огромный военный лагерь.

— Великий Отец Штормов… — прошептал Каладин.

Огромная армия разбила десять военлагерей в обычном стиле алети: круглые, снаружи гражданский люд, внутри кольцо наемников, ближе к середине солдаты-граждане, в самом центре — светлоглазые офицеры. Каждый лагерь располагался в каменном кратере совершенно невероятных размеров, стены которого щетинились острыми краями. Как разбитая яичная скорлупа.

Восемь месяцев назад Каладин бросил очень похожую армию, хотя, конечно, намного меньшую. Военлагерь раскинулся на несколько миль, как на север, так и на юг. В воздухе гордо реяла тысяча стягов с глифпарами тысячи благородных родов. Кое-где, главным образом за кратерами, виднелись палатки, но большая часть армии располагалась в каменных домах. Значит, Преобразователи.

Над лагерем, находившимся прямо перед ними, развевался флаг, который Каладин видел в книгах. Темно-синий фон с белыми глифами — хох и линил, — стилизованными так, что образовывали меч, поддерживающий корону. Дом Холин. Королевский дом.

Каладин, обескураженный, поглядел вокруг. К востоку простиралась местность, описанная в дюжине самых разных историй о войне короля против предателей-паршенди. Огромная каменная равнина — такая широкая, что он не видел вторую сторону, — была изрезана отвесными бездонными расщелинами, двадцать или тридцать футов в ширину. Они превратили равнину в мозаику из зазубренных плато. Одни большие, другие крошечные. Как будто кто-то разбил тарелку и потом собрал ее, оставив маленькие дыры между кусками.

— Разрушенные Равнины, — прошептал Каладин.

— Что? — спросила спрен ветра. — Что-то не так?

Ошеломленный Каладин покачал головой.

— Я провел много лет, пытаясь попасть сюда. Именно этого хотел Тьен, по меньшей мере в конце, — попасть сюда, сражаться в королевской армии…

И вот Каладин здесь. Наконец-то. Случайно. Он едва не засмеялся.

Абсурд, подумал он. Я должен был догадаться. Я должен был понять. Мы никогда не направлялись в города на побережье. Мы направлялись сюда. На войну.

С другой стороны, это место должно управляться законами алети. Он всегда думал, что Твилакв должен избегать таких мест. Но здесь, скорее всего, он надеялся хорошо заработать.

— Разрушенные Равнины? — спросил один из рабов. — Неужели?

Остальные сгрудились вокруг, жадно глядя вперед. В возбуждении они даже забыли страх перед Каладином.

— Да, это Разрушенные Равнины! — объявил другой. — И это армия короля!

— Возможно, здесь мы найдем справедливость, — сказал третий.

— Я слышал, что в королевском доме слуги живут не хуже, чем самые богатые купцы, — сказал еще один. — И лучше быть рабом короля, чем кого-то другого. Мы в землях Ворин и должны получать плату за труд!

Вот это было правдой. Работающим рабам полагалась небольшая плата — половина той, которую получал вольный; в свою очередь вольный зачастую получал намного меньше, чем полноправный гражданин за ту же самую работу. Негусто, но кое-что, и закон алети требовал этого. Только арденты, которые в любом случае не могли ничем владеть, работали за еду. Ну, и еще паршмены, но они были больше животными, чем людьми.

Рабы могли использовать этот заработок, чтобы уменьшить свой долг и после многих лет тяжелой работы выкупить себя. Теоретически. Фургон покатился вниз по склону, остальные продолжали болтать, но Каладин отошел к задней решетке фургона. Он подозревал, что это все обман, при помощи которого людей держали в покорности. Рабу платили совсем немного, и, по мнению Каладина, выплатить огромный долг было невозможно.

Он несколько раз требовал, чтобы предыдущие хозяева заплатили ему. Но они всегда находили способ обмануть его — вычитали с него за еду, за жилье, за… И все они были светлоглазыми. Рошон, Амарам, Катаротам… Каждый светлоглазый, которого знал Каладин, раб или свободный, неважно, был испорчен изнутри, независимо от того, красив ли он был внешне. Они все походили на гниющие трупы в роскошной шелковой одежде.

Другие рабы продолжали болтать о королевской армии и справедливости.

Справедливость? думал Каладин, упираясь лбом в решетку. Не уверен, что на свете существует такая вещь.

Тем не менее он обнаружил, что колеблется. В конце концов армия короля — десять армий кронпринцев — пришла исполнить Пакт Мщения.

Если и осталось то, что он разрешил себе желать, так это возможность взять в руки копье. Сражаться и попытаться стать тем, кем он был. Человеком, которому не все равно.

Если ему и представится такая возможность, то только здесь.

Глава пятая Еретичка

Я видел конец и слышал, как его называют. Ночь Печалей, Настоящее Опустошение. Вечный Шторм.

Получено в первый день месяца Нан, 1172 год, пятнадцать секунд до смерти. Объект — темноглазый юноша неизвестного происхождения.

Шаллан не поразило, насколько же Джаснах Холин прекрасна!

Величественная, зрелая красота — такие лица запечатлены на портретах великих ученых древности. Только сейчас Шаллан сообразила, что наивно ожидала увидеть уродливую старую деву, вроде тех суровых матрон, которые учили ее в детстве. А какой еще можно представлять себе незамужнюю еретичку за тридцать?

Джаснах оказалась совсем другой. Высокая и стройная, с чистой кожей, узкими черными бровями и густыми ониксовыми волосами. Часть из них она зачесала наверх, обвив вокруг маленького золотого украшения, похожего на свиток, и скрепила двумя длинными шпильками. Остальные свободно спадали вниз, мелкими непослушными кудрями. Даже вьющиеся, они доходили Джаснах до плечей — а если их выпрямить, они были бы не короче волос самой Шаллан и спускались бы до талии.

И еще почти идеальное лицо и пронзительные бледно-лиловые глаза. Она слушала человека, одетого в огненно-оранжевую и белую одежду, цвета королевского дома Харбранта. Ее Светлость Холин была на несколько пальцев выше собеседника — значит, не зря говорят о высоком росте алети. Джаснах посмотрела на Шаллан, заметила ее и вернулась к разговору.

Отец Штормов! Эта женщина — действительно сестра короля. Сдержанная, величавая, безукоризненно одетая в синее и серебряное. Платье Джаснах с высоким воротником было застегнуто на все пуговицы и облегало намного более высокую грудь, чем у Шаллан. Его полы свободно спадали чуть ли не до пола. Длинные пышные рукава, левый застегнут на все пуговицы, чтобы спрятать безопасную руку.

Свободную руку украшали два кольца и браслет, соединенные цепочками, поддерживавшими треугольную группу драгоценных камней на тыльной стороне ладони. Преобразователь — слово, которое использовалось как для людей, выполнявших процесс, так и для фабриала, делавшего его возможным.

Шаллан неуверенно вошла в комнату, стараясь получше рассмотреть большие сияющие камни. Сердце забилось быстрее. Преобразователь как две капли воды походил на тот, который она и братья нашли в кармане отцовского мундира.

Джаснах и человек в королевских одеждах пошли в сторону Шаллан, продолжая беседу. Как отреагирует Джаснах на то, что ее подопечная все-таки догнала ее? Или разозлится на медлительность? Шаллан не виновата, но люди часто ожидают нелогичных поступков от нижестоящих.

Как и вся огромная пещера снаружи, этот коридор тоже был вырезан в камне, но значительно богаче украшен изящными люстрами, внутри которых находились камни с Штормсветом. Больше всего было фиолетовых гранатов, менее ценных камней. Однако их было столько, светивших ярко-фиолетовым светом, что каждая люстра стоила небольшое состояние. Шаллан восхитилась симметрией и красотой хрусталя, висевшего по бокам люстры.

Джаснах подошла ближе, и Шаллан услышала окончание фразы:

— …понимать, что это действие может вызвать неблагоприятную реакцию девотариев? — сказала женщина на алети. Он очень походил на родной язык Шаллан, веден, она научились говорить на нем еще в детстве.

— Да, Ваша Светлость, — ответил мужчина. Немолодой, с редкой белой бородой и бледно-серыми глазами. Открытое дружелюбное лицо казалось очень обеспокоенным. На собеседнике принцессы была приземистая цилиндрическая шляпа, цвета которой соответствовали оранжевому и белому его одежды. Богатой одежды. Королевский стюард?

Нет. Драгоценные камни на пальцах, манера себя держать, подобострастные взгляды других светлоглазых… Отец Штормов! подумала Шаллан. Да это же сам король! Не брат Джаснах, Элокар, а король Харбранта, Таравангиан.

Шаллан поспешно присела в изысканном реверансе, который заметила Джаснах.

— Как и мою, — сказал король. — Но обо мне вам не стоит беспокоиться.

— Очень хорошо, — сказала Джаснах. — Условия меня устраивают. Проводите меня на место, и я посмотрю, что можно сделать. И, вы извините меня, на ходу я должна кое с кем поговорить.

Джаснах сделала короткий шаг к Шаллан и махнула рукой, приглашая ее присоединиться к ним.

— Конечно, Ваша Светлость, — сказал король. Он, похоже, подчинялся Джаснах. Харбрант — совсем маленькое королевство, один-единственный город, а Алеткар — одно из самых больших и могущественных государств мира. На самом деле на иерархической лестнице принцесса алети стоит намного выше короля Харбранта, но протокол соблюдать необходимо.

Джаснах немного отошла от короля, который говорил со свитой. Шаллан торопливо подошла к ней.

— Ваша Светлость! Я — Шаллан Давар, которая просила о встрече с вами. Я глубоко сожалею, что не смогла застать вас в Думадари.

— Это не твоя вина, — сказала Джаснах, махнув пальцами. — Я предусмотрела, что ты не успеешь приехать вовремя. Но, посылая тебе письмо, я еще не знала, куда поеду из Думадари, и оставила записку.

Джаснах не сердилась — хороший знак. Шаллан почувствовала, как беспокойство отступает.

— Меня впечатлило твое упорство, дитя, — продолжала Джаснах. — Признаться, я не ожидала, что ты последуешь за мной так далеко. После Харбранта я больше не собиралась оставлять тебе записки — мне показалось, что ты сдалась. Большинство поступают так после нескольких первых этапов.

Большинство? Так это был экзамен? И Шаллан его сдала?

— Да, действительно, — продолжала Джаснах задумчивым голосом. — Возможно, я позволю тебе умолять меня стать твоей наставницей.

Пораженная Шаллан едва не споткнулась.

Умолять ее? А что она делала раньше?

— Ваша Светлость, — сказала Шаллан. — Я думала, что… И ваше письмо…

Джаснах поглядела на нее.

— Я разрешила тебе повстречаться со мной, мисс Давар. Я не обещала, что возьму тебя. Обучение и забота о подопечной — отвлечение от моих дел, а сейчас у меня совсем мало времени и еще меньше терпения. Но ты проделала долгий путь. Я рассмотрю твою просьбу, хотя ты должна понять, что у меня очень жесткие требования.

Шаллан скривилась.

— То, что ты не вышла из себя, — хороший знак, — заметила Джаснах.

— Вышла из себя? Я, светлоглазая девушка?

— Ты удивилась, — сухо сказала Джаснах. — Но одним самообладанием места не получишь. Скажи мне, насколько далеко ты продвинулась в науках?

— В некоторых областях достаточно далеко, — сказала Шаллан. — И совсем мало в других.

— Очень хорошо, — сказала Джаснах.

Король впереди них, казалось, очень торопился, но был настолько стар, что, несмотря на все свои усилия, шел достаточно медленно.

— Сейчас я оценю твои знания. Отвечай правду и не преувеличивай, потому что, если ты солжешь, я очень быстро это обнаружу. Однако не будь чересчур скромной. На простушку у меня не хватит терпения.

— Да, Ваша Светлость.

— Начнем с музыки. Как ты оцениваешь себя?

— У меня хороший слух, Ваша Светлость, — честно сказала Шаллан. — Лучше всего я пою, хотя училась играть на цитре и на духовых. Быть может, я далека от самых лучших образцов, но я далека и от самых худших. Большинство исторических баллад я знаю наизусть.

— Спой припев к «Песенке Арден».

— Здесь?

— Я не люблю повторять дважды, дитя.

Шаллан вспыхнула, но начала петь. Не самое лучшее выступление, но мелодию не переврала и слова не забыла.

— Хорошо, — сказала Джаснах, когда Шаллан сделала паузу, чтобы вдохнуть воздуха. — Языки?

Шаллан на мгновение замялась, отрывая себя от лихорадочной попытки вспомнить следующую строфу.

Языки?

— Я, конечно, могу говорить на вашем родном алети, — сказала Шаллан. — Сносно читаю на тайлене и хорошо говорю на азире. Селай я понимаю, но не говорю на нем.

Джаснах ничего не сказала в ответ, и Шаллан занервничала.

— Письмо? — наконец спросила Джаснах.

— Я знаю старшие, младшие и самые ходовые глифы и могу нарисовать их каллиграфически.

— Как и большинство детей.

— Те, кто знает меня, считают нарисованные мной охранные глифы достаточно выразительными.

— Охранные глифы? — сказала Джаснах. — Я-то думала, что ты хочешь стать ученым, а не распространителем суеверной чепухи.

— Я с детства веду дневник, — продолжала Шаллан, — для того чтобы практиковаться в умении писать.

— Поздравляю, — сказала Джаснах. — Если мне понадобится состряпать отчет о фаршированном пони или описать интересный булыжник, я пошлю за тобой. Можешь чем-то подтвердить свои слова?

Шаллан покраснела.

— При всем уважении, Ваша Светлость, вы получили от меня письмо, и оно было настолько убедительно, что вы решили встретиться со мной.

— Верно, — кивнула Джаснах. — Тебе, очевидно, понадобилось много времени, чтобы написать его. Как у тебя с логикой и связанными искусствами?

— Я изучила начала математики, — сказала Шаллан, все еще взволнованная, — и часто помогала отцу с подсчетами. Я прочитала полные труды Тормаса, Нашана, Ниали Справедливого и, конечно, Нохадона.

— А Пласини?

Кого? — Нет.

— Габратин, Юстара, Маналин, Сиасикк, Шаука-дочь-Хашвета?

Шаллан съежилась и покачала головой. Последнее имя, очевидно, синское. Неужели в Синоваре есть мастера-логики? Неужели Джаснах действительно ожидает, что ее подопечная изучила эти темные тексты?

— Да, поняла, — сказала Джаснах. — Что с историей?

История. Шаллан сжалась еще больше.

— Это… это как раз та область, Ваша Светлость, где мои познания недостаточны. Отец не смог найти для меня подходящего учителя. Я прочитала все исторические книги, которые у него были…

— Какие?

— «Темы» Барлеши Лана главным образом.

Джаснах пренебрежительно махнула свободной рукой.

— Пустая трата времени. В лучшем случае поверхностный обзор исторических событий.

— Прошу прощения, Ваша Светлость.

— Неприятный пробел. История — самая важная из гуманитарных наук. Твои родители должны были специально позаботиться об изучении именно этой области знания, если они надеялись когда-нибудь отправить тебя в обучение историку вроде меня.

— У меня особые обстоятельства, Ваша Светлость.

— Невежество едва ли является чем-то особым, мисс Давар. Чем дольше я живу, тем больше осознаю, что оно — естественное состояние человеческого ума. Слишком много людей сражаются изо всех сил, защищая эту святыню и ожидая, что вас впечатлят их усилия.

Шаллан опять покраснела. Она знала, что в ее образовании масса пробелов, но Джаснах ожидает от нее слишком многого. Она ничего не сказала, но продолжала идти рядом. Какова же длина этого коридора? Шаллан так волновалась, что даже не глядела на картины, мимо которых они проходили. Они завернули за угол, уходя все глубже и глубже в гору.

— Хорошо, перейдем к наукам, — сказала Джаснах недовольным тоном. — Что ты можешь сказать о себе?

— Я глубоко изучила основные положения тех наук, которые положено знать молодой женщине моего возраста, — сказала Шаллан более скованным голосом, чем ей бы хотелось.

— Что ты имеешь в виду?

— Я разбираюсь в географии, геологии, физике и химии. Особенно глубоко я изучила биологию и ботанику, благодаря относительной свободе, которой пользовалась в поместье отца. Но если вы ожидаете от меня, что я взмахом руки решу Головоломку Фабрисана, то вы будете разочарованы.

— Разве я не вправе выдвигать разумные требования к моим потенциальным ученицам, мисс Давар?

— Разумные?! Ваши требования не более разумны, чем требования Десяти Герольдов в Судный День! При всем уважении, Ваша Светлость, вы хотите, чтобы ваши потенциальные подопечные уже были настоящими учеными. Быть может, я и найду в городе пару восьмидесятилетних ардентов, которые вам подойдут. Быть может, их ответы вас удовлетворят, если, конечно, они смогут расслышать вопросы.

— Да, — сказала Джаснах, — я вижу. Со своими родителями ты говоришь так же дерзко?

Шаллан вздрогнула. Во время путешествия на корабле она привыкла говорить слишком свободно. Неужели она проделала весь этот путь только для того, чтобы Джаснах ее прогнала? Она вспомнила о братьях, обедневших, изо всех сил державших прогнивший фасад дома. Неужели она вернется к ним, не использовав эту возможность?

— Я не говорю так с ними, Ваша Светлость. И не должна была так говорить с вами. Прошу прощения.

— Ну, по меньшей мере ты умеешь признавать ошибки. Тем не менее я разочарована. Твоя мать считает, что ты созрела для опекунства?

— Моя мать покинула этот мир, когда я была ребенком, Ваша Светлость.

— И твой отец вскоре женился повторно. На Мализе Гевельмар, если я не ошибаюсь.

Шаллан изумленно посмотрела на нее. Дом Давар мог похвастаться древностью, но по богатству и влиянию был весьма и весьма средним. То, что Джаснах знала имя приемной матери Шаллан, говорило о многом.

— Моя приемная мать тоже ушла, совсем недавно. Не она послала меня в опекунство. Я решила так сама.

— Мои соболезнования, — сказала Джаснах. — Возможно, ты должна была остаться с отцом, утешать его и присматривать за имением, а не напрасно тратить мое время.

Человек, шедший впереди, свернул в очередной боковой проход. Джаснах и Шаллан последовали за ним и вошли в совсем маленький коридор, пол которого украшали красные и желтые ковры, а на стенах висели зеркала.

Шаллан повернулась к Джаснах.

— Отец не нуждается во мне. — Вот это точно правда. — Но я очень нуждаюсь в вас, что и доказал наш разговор. Если невежество так раздражает вас, можете ли вы с чистым сердцем упустить возможность избавить меня от него?

— Я уже не раз делала так, мисс Давар. В этом году уже одиннадцать юных женщин просили меня взять под опеку. Ты — двенадцатая.

Двенадцать? подумала Шаллан. В один год?

И она еще предполагала, что женщины стараются держаться подальше от Джаснах из-за ее неприязни к девотариям.

Группа достигла конца узкого прохода, повернула за угол и — в большому удивлению Шаллан — наткнулась на огромную каменную глыбу, упавшую с потолка. Около нее стояла дюжина обеспокоенных слуг. Что происходит?

Более мелкие камни уже убрали, но в потолке зловеще зияла огромная выемка. Неба, однако, видно не было — они, скорее всего, находились глубоко под землей. Огромный камень, больше человеческого роста, упал в проход слева от нее и загородил вход в комнату. Шаллан показалось, что она слышит крики с той стороны. Король подошел к камню и что-то сказал утешительным голосом. Потом вынул платок и вытер пот со лба.

— Опасности жизни в здании, вырезанном в камне, — пояснила Джаснах, шагнув вперед. — Когда это произошло?

Вероятно, ее вызвали в город не специально для этого. Король просто воспользовался ее присутствием.

— Во время последнего сверхшторма, Ваша Светлость, — ответил король. Он тряхнул головой, его редкая поникшая борода затряслась. — Быть может, придворный архитектор способен пробить ход в комнату, но это потребует много времени, а следующий сверхшторм ожидается через несколько дней. Кроме того, тогда потолок просядет еще больше.

— Я думала, что Харбрант защищен от сверхштормов, Ваше Величество, — сказала Шаллан, заставив Джаснах удивленно посмотреть на нее.

— Город действительно защищен, юная дама, — сказал король. — Но за нами скала. Иногда на той стороне случаются обвалы, которые заставляют сотрясаться всю гору. — Он посмотрел на потолок. — Внутренние камнепады крайне редки, и мы считали эту область достаточно безопасной, но…

— Но это камень, — сказала Джаснах, — и невозможно сказать, не прячется ли под поверхностью слабая жила. — Она оглядела монолит, упавший с потолка. — Это будет трудно. Скорее всего, я потеряю очень ценный фокальный камень.

— Я… — начал король, опять вытирая лоб. — Если бы у нас был Клинок Осколков…

Джаснах остановила его, махнув рукой.

— Я не собираюсь снова обсуждать условия нашей сделки, Ваше Величество. Доступ в Паланиум очень дорог. Пошлите слуг за мокрыми тряпками. Пускай все перейдут на другую сторону коридора. Вам я тоже рекомендую подождать там.

— Я останусь здесь, — сказал король, заставив свиту запротестовать, в том числе огромного человека в черной кожаной кирасе, возможно телохранителя. Король приказал им замолчать, подняв морщинистую руку. — Я не буду прятаться как трус, когда в ловушку попала моя внучка.

Ничего удивительного, что он так волнуется. Джаснах не стала спорить, и, судя по ее глазам, ее вообще не тревожила жизнь короля. И самой Шаллан тоже, судя по тому, что она не отослала ее. Подошли слуги с кусками мокрой материи и раздали их каждому. Джаснах отказалась. Король и телохранитель поднесли свои к лицам, закрыв рот и нос.

Шаллан взяла свою. В чем смысл всего этого? В промежуток между камнем и стеной слуги просунули мокрые тряпки тем, кто был внутри. Потом все слуги бросились вниз по коридору.

Джаснах пощупала валун.

— Мисс Давар, — сказала она, — какой метод ты бы выбрала, чтобы определить массу камня?

Шаллан моргнула.

— Я бы спросила Его Величество. Его архитекторы скорее всего уже вычислили ее.

Джаснах вздернула голову.

— Элегантный ответ. Они действительно уже сделали это, Ваше Величество?

— Да, Ваша Светлость Холин, — сказал король. — Около пятнадцати тысяч кавалов.

Джаснах поглядела на Шаллан.

— Очко в твою пользу, мисс Давар. Ученые не должны тратить время на открытие того, что и так известно. Но я постоянно забываю этот урок.

При этих словах Шаллан почувствовала, как ее распирает. Она уже поняла, что Джаснах не раздает такие похвалы направо и налево. Но значит ли это, что высокородная дама все еще рассматривает ее в качестве будущей подопечной?

Джаснах вытянула вперед свободную руку, сверкнул Преобразователь. Шаллан почувствовала, как сердце забилось быстрее. Она еще никогда не видела, как происходит Преобразование. Арденты использовали свои фабриалы в глубокой тайне, и она даже не знала, что у отца есть Преобразователь, пока братья не обнаружили его. Конечно, они не смогли заставить его работать. Одна из основных причин ее появления здесь.

В Преобразователь Джаснах были вставлены огромные драгоценные камни — каждый из них должен был стоить много сфер. Первый — дымчатый кварц, чистый, черный, гладкий. Второй — бриллиант, третий — рубин. Все были огранены — ограненный камень мог содержать больше Штормсвета — в сверкающие овалы.

Джаснах закрыла глаза, прижала руку к упавшему валуну, подняла голову и глубоко вздохнула. Камни на тыльной стороне ее ладони засияли ярче, а на дымчатый кварц стало просто невозможно глядеть.

Шаллан замерла, даже забыв дышать. Единственное, на что она осмелилась, — прищуриться, чтобы запомнить сцену. Длинное напряженное мгновение… и ничего не произошло.

А потом внезапно Шаллан услышала звук. Низкое гудение, как будто далекие голоса вместе напевали одну-единственную чистую ноту.

Рука Джаснах погрузилась в валун.

И камень исчез.

Клубы плотного черного дыма наполнили коридор. Вполне достаточно, чтобы ослепить Шаллан, — как будто одновременно задымили тысячи костров, пахнуло горелым деревом. Она поднесла мокрую тряпку к лицу и упала на колени. Странно, но у нее заложило уши, как если бы она спрыгнула с большой высоты. Пришлось сглотнуть, чтобы их отпустило.

Из глаз текли слезы, она зажмурилась и задержала дыхание. В ушах гудело.

Наконец все прошло. Она приоткрыла глаза и увидела короля и его телохранителя, жавшихся к стене рядом с ней. Дым поднялся к потолку, его запах пропитал весь коридор. Джаснах стояла с закрытыми глазами, наверное из-за дыма, — сажа покрывала ее лицо и одежду. И оставила отметины на стенах.

Шаллан читала об этом, но все равно с благоговейным ужасом глядела на Джаснах, которая только что преобразовала валун в дым. Поскольку плотность дыма меньше, он взорвался и расползся по всему коридору.

Итак, слухи не солгали — у Джаснах действительно есть действующий Преобразователь. И очень мощный. Девять из десяти Преобразователей были способны к весьма ограниченным действиям: создать воду или зерно из камня или примитивный однокомнатный дом из воздуха или тряпок. Однако мощные, вроде этого, могли выполнить практически любое преобразование. Буквально превратить одно вещество в другое. Арденты наверняка скрипят зубами, видя эту священную могущественную реликвию в руках человека не из их ордена. И еще еретички!

Шаллан с трудом поднялась на ноги, с тряпкой, прижатой ко рту, тяжело дыша сырым, но сравнительно чистым воздухом. Она сглотнула, уши опять отпустило, когда давление воздуха в коридоре вернулось к нормальному. В следующее мгновение король бросился к освобожденному от завала входу в комнату. Маленькая девочка — а также несколько нянь и служанок — сидели там, кашляя и чихая. Король прижал девочку к груди. Она была еще слишком мала, чтобы иметь рукав скромности.

Джаснах открыла глаза и прищурилась, словно пытаясь понять, где находится. Потом глубоко вздохнула и не закашлялась. На самом деле она даже улыбнулась, как бы наслаждаясь запахом дыма.

Потом повернулась к Шаллан и внимательно поглядела на нее:

— Ты все еще ждешь ответа. Боюсь, он тебе не понравится.

— Но вы еще не закончили экзамен, — сказала Шаллан, стараясь казаться уверенной в себе. — Конечно, вы не можете поставить отметку, пока не дослушали до конца.

— Я не закончила? — Джаснах нахмурилась.

— Вы не спросили меня о женских искусствах. Рисовании и живописи.

— Я никогда не видела в них смысла.

— Но это же искусство, — возразила доведенная до отчаяния Шаллан. Ее главные достижения! — Многие считают их самыми изящными искусствами из всех. Я принесла с собой альбом с рисунками.

Джаснах поджала губы.

— Изобразительные искусства граничат с легкомыслием. Я взвесила все, дитя. Я не могу принять тебя. Мне очень жаль.

Сердце Шаллан упало.

— Ваше Величество, — сказала Джаснах королю. — Я бы хотела пойти в Паланиум.

— Сейчас? — спросил король, прижимая к себе внучку. — Но мы собирались устроить пир…

— Я очень ценю ваше предложение, — перебила его Джаснах, — но у меня есть все на свете, кроме времени.

— Конечно-конечно, — согласился король. — Я лично провожу вас туда. Спасибо за внучку. Как только я узнал, что вы попросили разрешение на вход… — Продолжая болтать, он пошел по коридору.

Джаснах молча последовала за ним.

Не в силах сдвинуться с места, Шаллан отрешенно глядела им вслед.

Она прижала сумку к груди и опустила руку с тряпкой. Шесть месяцев погони, и вот… Она в отчаянии сжала тряпку, грязная вода побежала по пальцам. Ей хотелось реветь. Шесть месяцев назад, когда она была ребенком, она бы так и поступила.

Но все изменилось. Она изменилась. Если она потерпит поражение, дом Давар падет. Шаллан чувствовала, что ее решимость удвоилась, хотя она и не сумела удержать несколько слез разочарования, выкатившихся из уголков глаз. Она не сдастся, пока Джаснах не закует ее в цепи и не прикажет солдатам уволочь ее прочь.

На удивление твердым шагом она пошла в том же направлении, что и Джаснах. Шесть месяцев назад она рассказала братьям свой отчаянный план. Она станет ученицей Джаснах Холин, ученой, еретички. Но не для обучения. Не для престижа. Но для того, чтобы узнать, где она хранит Преобразователь.

И украсть его.

Глава шестая Четвертый Мост

Холодно. Мама, мне холодно. Мама? Почему я еще слышу дождь? Он остановится?

Получено на Вевиш, 1172 год, тридцать две секунды до смерти. Объект — светлоглазая девочка, примерно шесть лет.

Нарисованная углем карта военлагеря Садеаса выполнена безвестным копейщиком. Потом была выцарапана на раковине крэмлинга размером в ладонь. Надписи чернилами сделаны неизвестным ученым алети. Примерно 1173 год


Наконец Твилакв выпустил рабов из клеток. Сейчас он не боялся побегов или восстаний: позади дикая местность, впереди — сотни тысяч вооруженных солдат.

Каладин спустился на землю. Фургон стоял в одном из кратеров, зазубренная стена которого поднималась прямо на востоке. Голые ноги Каладина стояли на гладком камне, никаких растений. Во впадинах еще виднелись лужи с дождевой водой. Свежий и чистый воздух, солнце прямо над головой, хотя из-за всей этой восточной сырости он всегда чувствовал себя мокрым.

Все вокруг них говорило о давно расположившейся здесь армии — война шла со дня смерти старого короля, уже почти шесть лет. Любой мог рассказать о той ночи, когда паршенди убили короля Гавилара.

Мимо маршировали взводы солдат; они шли по направлениям, указанным на нарисованных кругах, стоявшим на каждом перекрестке. Невероятное число длинных каменных убежищ и палаток, намного больше, чем Каладин увидел сверху. Никакие Преобразователи не смогли бы создать столько укрытий. После вони рабского каравана, воздух был до краев наполнен замечательными знакомыми запахами обработанной кожи и смазанного оружия. Однако многие из солдат выглядели не слишком опрятно. Нет, они казались не грязными, скорее недисциплинированными. Они бродили по лагерю в незастегнутой форме, указывали пальцами на рабов и зубоскалили. И это армия кронпринца? Элитные отряды, сражающиеся за честь Алеткара? Та, в которую Каладин стремился вступить?

Блут и Таг настороженно глядели, как Каладин присоединился к цепочке остальных рабов, но он не собирался ничего предпринимать. Сейчас не время для провокаций — Каладин видел, как действовали наемники в окружении настоящих солдат. Сейчас они шли, как на параде, гордо выпятив грудь и положив руки на оружие. Они толкнули несколько человек на место, а одного, хрипло выругав, огрели дубинкой по животу.

И держались подальше от Каладина.

— Королевская армия, — сказал раб рядом с ним. Тот самый темнокожий человек, который говорил Каладину о побеге. — Я думал, что нас продадут на шахту. Но это совсем не так плохо. Мы будет чистить отхожие места или ремонтировать дороги.

Странно, предвкушать чистку уборных или работу под палящим солнцем. Каладин надеялся на что-то другое. Надеялся. Да, он обнаружил, что все еще надеется. На копье в руках. На врага перед собой. Да, вот так он бы мог жить.

Твилакв разговаривал с важного вида светлоглазой женщиной. Черные волосы уложены в сложную прическу и сверкают аметистами, темно-малиновое платье. Она выглядела как Ларал во время их последней встречи. Вероятно, четвертый или пятый дан, жена и писец одного из офицеров.

Твилакв начал расхваливать свой товар, но женщина подняла тонкую руку.

— У меня есть глаза, работорговец, — сказала она с аристократическим выговором. — Я сама проверю их.

Она пошла вдоль цепочки, сопровождаемая несколькими солдатами. Ее платье было сшито по моде благородных домов алети — строгая шелковая блузка, облегающая тело, приталенная юбка. Оно было застегнуто по бокам от талии до шеи и кончалось маленьким, вышитым золотом воротником. Длинная манжета левого рукава покрывала безопасную руку. Мать Каладина всегда носила перчатку, намного более практично, с его точки зрения.

Судя по лицу, увиденное не слишком впечатлило ее.

— Эти мужчины умирают от голода и крайне слабы, — сказала она, беря из рук юной помощницы тонкий жезл. С его помощью она откинула волосы со лба одного из рабов и проверила отметину. — И ты хочешь по два брума изумрудами за голову?

Твилаква бросило в пот.

— Возможно, полтора?

— И что я буду делать с ними? Таких грязнуль около еды не поставишь, а большинство остальных работ делают паршмены.

— Если Вашей Светлости они не нужны, я могу обратиться к другим кронпринцам…

— Нет, — сказала она, шлепая жезлом раба, который испуганно отшатнулся от нее. — Один с четвертью. Они смогут рубить деревья в северных лесах… — Она подошла к Каладину. — Вот это другое дело. Этот намного крепче, чем другие.

— Я так и думал, что он вам понравится, — сказал Твилакв, подходя к ней. — Он довольно…

Она подняла жезл, заставив работорговца замолчать. На ее нижней губе была небольшая ранка. Немного корня куссвида, и все пройдет.

— Сними верхнюю одежду, раб, — скомандовала она.

Каладин посмотрел в голубые глаза и испытал почти неодолимое желание плюнуть в них. Нет. Нет, он не может себе этого позволить. Не сейчас. Он вынул руки из своей мешкоподобной рубашки, дал ей упасть на пояс и обнажил грудь.

Несмотря на восемь месяцев рабства, его мускулы были значительно лучше, чем у остальных.

— Такой молодой, и так много шрамов, — задумчиво сказала аристократка. — Ты военный?

— Да.

Спрен ветра кружил вокруг женщины, изучая ее лицо.

— Наемник?

— Нет, армия Амарама. Гражданин, второй нан.

— Бывший гражданин, — быстро вмешался Твилакв. — Он был…

Она опять махнула жезлом, заставив Твилаква замолчать. Потом откинула волосы Каладина и осмотрела лоб.

— Шаш, — сказала она, цокнув языком. Некоторые из солдат шагнули ближе, держа руки на мечах. — Там, откуда я родом, рабов, заслуживших такое, убивают.

— Значит, им везет, — сказал Каладин.

— И как ты заслужил его?

— Убил кое-кого, — сказал Каладин заранее подготовленную ложь. Пожалуйста, вознес он мольбу к Герольдам. Пожалуйста. Он давно не молил никого ни о чем.

Женщина подняла бровь.

— Я убийца, Ваша Светлость, — сказал Каладин. — Напился, наделал ошибок. Но я владею копьем не хуже любого другого. Возьмите меня в армию вашего светлорда. Разрешите мне сражаться.

Было так странно лгать, наговаривать на себя, но женщина никогда не разрешит Каладину сражаться, если подумает, что он дезертир. Пусть лучше думает, что он убил по неосторожности.

Пожалуйста… подумал он. Опять стать солдатом. На мгновение ему показалось, что ничего на свете он не хотел с такой силой. Насколько лучше умереть на поле боя, чем всю жизнь чистить горшки.

Твилакв подошел и встал рядом со светлоглазой женщиной. Он посмотрел на Каладина и вздохнул:

— Он дезертир, Ваша Светлость. Не слушайте его.

Нет! Каладин почувствовал, как обжигающая вспышка гнева пожирает все его надежды. Он поднял руки к Твилакву, чтобы придушить крысу, но тут что-то ударило его по спине. Он застонал, споткнулся и упал на колено. Аристократка отступила назад, в тревоге прижав безопасную руку к груди. Один из солдат схватил Каладина и вздернул на ноги.

— Да, — в конце концов сказала она. — Очень неудачно.

— Я могу сражаться, — выдохнул Каладин, не обращая внимания на боль. — Дайте мне копье. Разрешите мне…

Она подняла жезл, оборвав его на полуслове.

— Ваша Светлость, — сказал Твилакв, отводя от Каладина глаза. — Я бы не доверил ему оружие. Да, правда, он убийца, но он также известен своим непокорным нравом. Однажды он возглавил бунт рабов против хозяина. Я не могу продать его вам как солдата. Совесть не позволяет. — Он заколебался. — Рабы, которые ехали с ним в одном фургоне, он мог испортить их всех разговорами о побеге. Моя честь требует, чтобы я вам это рассказал.

Каладин заскрежетал зубами. Ему хотелось оттолкнуть солдата, державшего его, схватить оружие и провести последние мгновения жизни, вколачивая копье в толстый живот Твилаква. Почему? Какая этому ублюдку разница, в качестве кого его раба будут использовать в армии?

Проклятие! И зачем я порвал ту карту! подумал Каладин. Зачастую жестокость вознаграждается лучше, чем доброта. Одно из изречений отца.

Женщина кивнула и пошла дальше.

— Покажи мне тех, из его фургона, — сказала она. — Я все равно возьму их, из-за твоей честности. Нам нужны новые мостовики.

Твилакв энергично кивнул. Прежде чем идти дальше, он помедлил и наклонился к Каладину.

— Я не знал, как ты себя поведешь. Эти армейские, они обвинят торговца, если он не расскажет все, что знает. Мне… мне очень жаль.

И торговец скрылся.

Каладин что-то хмыкнул, вырвался из рук солдат, но остался в цепочке. Пусть так и будет. Рубить деревья и строить мосты или биться в рядах воинов. Какая разница. Он продолжит жить. У него отняли свободу, семью, друзей и — самое дорогое — мечты. Больше взять с него нечего.

Осмотрев всех рабов, женщина взяла у своей помощницы доску для письма и сделала на бумаге несколько коротких заметок. Твилакв дал ей свой гроссбух, где был отмечено, сколько каждый раб списал со своего долга. Каладин мельком взглянул на цифры; судя по прочеркам, ни один раб не списал ничего. Возможно, Твилакв подделал записи. Скорее всего.

Отныне пускай вся его зарплата идет на погашение долга. Посмотрим, как они заерзают, если он разоблачит их обман. Что они сделают, если он будет близок к тому, чтобы погасить долг? Скорее всего, он даже не узнает об этом — в зависимости от того, сколько зарабатывают эти мостовики, ему потребуется от десяти до пятидесяти лет.

Большинство людей светлоглазая женщина послала на лесоповал. Полудюжину самых худых отправила в армейскую столовую, несмотря на все то что говорила раньше.

— А этих, — сказала она, указав жезлом на Каладина и других рабов из его фургона, — отправьте к мостовикам. Скажите Ламарилу и Газу, что за высоким нужно присматривать особо.

Солдаты засмеялись, один из них вытолкнул группу Каладина на дорогу. Каладин стерпел. Да и с какой стати им с ним быть вежливыми, и он не собирался дать им повод быть еще более жестокими. Больше, чем наемников, солдаты ненавидели только дезертиров.

По дороге он не мог не обратить внимания на флаг, реявший над лагерем. Этот же символ украшал форму солдат: желтая глифпара в форме башни и молот на темно-зеленом поле. Флаг кронпринца Садеаса, Верховного правителя родного округа Каладина. Насмешка или подарок судьбы, кто из них заставил его очутиться здесь?

По улицам лагеря лениво бродили солдаты, даже те, которые, судя по внешнему виду, находились на дежурстве. Повсюду валялся мусор и отходы. Множество штатских: шлюхи, работающие женщины, бондари, лавочники и погонщики скота. Даже дети носились по улицам этого полугорода-полулагеря.

Были здесь и паршмены. Они носили воду, рыли траншеи, таскали мешки. Вот это удивило его по-настоящему. Разве они не воюют с паршменами? Или их не волнуют те, кто восстал? По-видимому, не волнуют. Паршмены работали с той же покорностью, как и в Хартстоуне. Возможно, это имеет смысл. Дома алети сражались с алети, почему бы и паршменам не быть среди обеих воюющих сторон?

Солдаты провели Каладина вокруг северо-восточной четверти города. Путешествие заняло много времени. Старые привычки заставили Каладина запоминать дорогу. Казармы, возведенные с помощью Преобразователей, выглядели совершенно одинаково. Кромка лагеря напоминала зазубренные вершины. Бесчисленные сверхштормы изъели высокую круговую стену, поэтому открывался отличный вид на восток. Простирающаяся на восток огромная площадка казалась великолепным местом для построения армии перед рейдом внутрь Разрушенных Равнин.

На северном краю поля располагался лагерь поменьше — всего несколько дюжин бараков. В его центре навалены кучи со стволами приземистых деревьев, которые Каладин видел по дороге. Их обрабатывала одна группа плотников. Они очищали бревна от тягучей коры и распиливали их на доски. Другая группа сколачивала из досок громоздкие конструкции.

— Мы будем плотниками? — спросил Каладин.

Один из солдат грубо засмеялся.

— Нет, вы будете мостовиками.

Он показал на группу жалко выглядящих людей, которые сидели на камне в тени барака и ели пальцами из деревянных мисок. Внешне еда была ужасно похожа на баланду, которой их кормил Твилакв.

Солдат так сильно толкнул Каладина, что тот едва не упал на пологом склоне и поторопился вперед. Остальные девять рабов последовали за ним, подгоняемые солдатами. Ни один из тех, кто сидел на камнях, даже не взглянул на них. Все они носили кожаные жилеты и простые штаны. Лишь на некоторых были грязные зашнурованные спереди рубашки на голое тело. Мостовики выглядели ненамного лучше рабов, хотя и не были такими тощими.

— Эй, Газ, принимай пополнение, — крикнул один из солдат.

Человек, лениво стоявший в тени, на некотором расстоянии от тех, кто ел, повернул к ним голову; его лицо было настолько усеяно шрамами, что борода росла лоскутами. Одного глаза не хватало — он не позаботился прикрыть его повязкой, уцелевший был коричневым. Белые узелки на плечах указывали на сержанта, и в нем чувствовалась упругая сила, которую Каладин привык связывать с тем, кто знает дорогу на поле боя.

— Эти заморыши? — отозвался Газ, что-то жуя и неторопливо шагая к ним. — Да они и стрелу не остановят.

Солдат позади Каладина как следует толкнул его вперед.

— Ее Светлость Хашаль сказала, чтобы ты специально занялся вот этим. Остальные — обычное быдло. — Солдат кивнул на подходивших рабов.

Газ оглядел их, потом перевел взгляд на Каладина.

— Я воевал, — сказал Каладин. — В армии светлорда Амарама.

— А мне плевать, — отрезал Газ и сплюнул.

Каладин заколебался.

— Когда Амарам…

— Ты опять упомянул это имя, — рявкнул Газ. — Служил какому-то безвестному лендлорду, а? И жаждешь меня впечатлить?

Каладин вздохнул. Он уже встречал таких людей, младших сержантов без надежды на повышение. Обычно у них одно удовольствие в жизни — издеваться над теми, кто еще несчастнее их. Что ж, так тому и быть.

— У тебя отметина раба, — фыркнул Газ. — Я сомневаюсь, что ты вообще держал в руках копье. Твоей светлости придется снизойти и присоединиться к нам.

Хорошо знакомая Каладину девушка-спрен спустилась вниз и внимательно осмотрела Газа, потом закрыла один глаз, изображая одноглазого. Каладин, видя ее ужимки, улыбнулся. Газ неправильно понял его улыбку. Он засопел и шагнул к Каладину.

В это мгновение лагерь наполнили звуки рогов. Плотники посмотрели вверх, а солдаты, которые привели Каладина, бросились к центру лагеря. Рабы рядом с Каладином испуганно оглянулись.

— Отец Штормов! — выругался Газ. — Мостовики! Поднимайте задницы, вы, деревенщина! — Он начал пинать ногами тех, кто ел. Они, роняя миски, вскочили на ноги. На них были простые сандалии, а не сапоги.

— Давай, светлость, — приказал Газ, указывая на Каладина.

— Я не говорил…

— Клянусь Бездной, мне плевать, что ты говорил! Ты — с ними на Четвертый Мост. — Он указал на группу уходящих мостовиков. — Остальные — ждать здесь. Я распределю вас позже. А ты шевели ногами или я вздерну тебя на ближайшей балке!

Каладин пожал плечами и поспешил за группой. Множество таких же бригад выбежало из бараков и узких улиц. Хм, сколько же их? Около пятидесяти бараков, в каждом человек двадцать-тридцать… значит, в армии кронпринца одних мостовиков больше, чем солдат у Амарама.

Бригада Каладина, лавируя среди досок и куч опилок, подошла к большому деревянному сооружению. Оно, казалось, крепко пострадало от сверхштормов и сражений. По всей его длине виднелись выбоины и дыры, как от стрел. Это и есть мост, а?

Да, подумал Каладин. Деревянный мост, тридцать футов в длину, восемь в ширину. Слегка скошенный спереди и сзади, без перил. Каркас из толстых прочных бревен, в середине прибиты самые широкие доски. Мостов было сорок-пятьдесят, примерно столько же, сколько бараков. Каждый барак обслуживает один мост? Около каждого моста собралось человек по двадцать.

Появился Газ, вооруженный деревянным щитом и сверкающей булавой; больше ни у кого оружия не было. Он быстро стал проверять каждую бригаду. Дойдя до Четвертого Моста, он остановился.

— Где ваш бригадир? — спросил он.

— Мертв, — ответил один из мостовиков. — Прошлой ночью бросился в Расщелину Чести.

Газ выругался.

— Неужели вы не можете сохранить бригадира хотя бы на неделю? Шторм вас побери! Вперед, я буду недалеко от вас. Слушайте мои команды. Вечером мы выберем другого бригадира из тех, кто выживет. — Он ткнул пальцем в Каладина. — Ты, лордишка, к задней части. Остальные, вперед! Шторм вас побери, я не собираюсь получать выговоры из-за вашей глупости. Давай, двигайте!

Все встали. Делать нечего, Каладин подошел к открытой прорези в хвосте моста. Он ошибся в своей оценке: около каждого моста собралось человек тридцать пять — сорок. Восемь рядов, в каждый могло встать пять человек — трое снизу под мостом и по одному с каждого бока. В его бригаде людей не хватало, чтобы заполнить все ряды.

Каладин застонал, поднимая проклятую штормом тяжесть вверх и заходя под нее. Вероятно, применялось очень легкое дерево, но все равно штука была жутко тяжелая. Он помог поднять мост в воздух. Люди заполнили прорези по всей длине и потом медленно опустили мост себе на плечи. В днище по меньшей мере были стержни, которые можно было использовать как опоры для рук.

Многие подложили на плечи поверх жилетов подушки и распределили их так, чтобы смягчить давление. У Каладина жилета не было, так что деревянные опоры впились ему прямо в кожу. Он ничего не видел — голова находилась в выемке, дерево закрывало вид на все вокруг. Наверняка у людей по бокам лучший обзор; он подозревал, что все стремились встать сбоку.

Дерево пахло маслом и потом.

— Вперед! — послышался приглушенный голос Газа.

Каладин застонал, когда бригада медленно побежала. Он не видел, куда идет, и старался не споткнуться, пока бригада спускалась на восточный склон Разрушенных Равнин. Очень скоро Каладин вспотел и начал тихо ругаться, дерево терло и вгрызалось в кожу на плечах. Уже начала течь кровь.

— Бедолага, — сказал голос сбоку.

Каладин посмотрел направо, но деревянные опоры закрывали обзор.

— Ты… — выдохнул Каладин. — Ты говоришь со мной?

— Ты не должен был оскорблять Газа, — отозвался человек. Его голос прозвучал глухо. — Иногда он ставит новичка в наружный ряд. Иногда.

Каладин попытался было ответить, но не хватило дыхания. Он считал, что находится в неплохой форме, но вот уже восемь месяцев он ел баланду, его постоянно били, и он пережидал сверхштормы в дырявых погребах, грязных сараях или клетках. Едва ли он станет тем, кем был.

— Поглубже вдыхай и выдыхай, — сказал приглушенный голос. — Сосредоточься на шагах. Считай их. Это помогает.

Каладин последовал совету. Он слышал, как рядом бежали другие бригады. Позади слышались знакомые звуки марширующих солдат и удары подков по камню. За ними шла армия.

Под ноги постоянно попадались камнепочки и маленькие побеги сланцекорника, угрожая сбить его с ног. Земля Разрушенных Равнин была неровной и изрезанной трещинами, покрытой осыпями и каменными полками. Это объясняло, почему не использовали колеса, — по такой тяжелой местности носильщики двигались намного быстрее любой повозки.

Очень скоро он сбил и изрезал ноги. Они не могли дать ему обувь? Он сжал зубы от боли и продолжал идти. Просто еще одна работа. Он продолжит и выживет.

Тяжелый стук сапог. Он почувствовал под ногами дерево. Мост, постоянный, пересекающий расщелину между плато. Бригада за секунды пересекла его, и он опять почувствовал под ногами камень.

— Вперед, вперед! — ревел Газ. — Вперед, шторм вас подери!

Они продолжали бежать, а армия пересекла мост за ними, сотни сапог ударили по дереву. По плечам текла кровь, каждый вздох казался пыткой, бока сжимала тугая боль. Он слышал, как дышат другие, звуки проносились в ограниченном пространстве под мостом. Во всяком случае, он не один. Будем надеяться, что они быстро достигнут цели.

Напрасная надежда.

Следующий час стал настоящей пыткой. Намного худшей, чем побои рабовладельцев, намного хуже любой раны на поле боя. Марш казался бесконечным. Каладин смутно припомнил, что, глядя вниз на равнины из фургона, видел постоянные мосты. Они связывали плато там, где было легче перекрыть трещины, но не там, где легче идти. Очень часто приходилось идти в обход, поворачивать на север или юг, прежде чем возвращаться на восток.

Мостовики стонали, ругались, ворчали и постепенно замолкали. Каладин ни разу не глянул ни в одну из трещин. Он бежал. И бежал. И бежал. Ног он больше не чувствовал. Он знал, что, если остановится, его побьют. Он чувствовал себя так, как если бы его плечи протерлись до костей. Он попытался считать шаги, но от усталости не смог.

Но он не останавливался.

В конце концов, слава Герольдам, Газ скомандовал «стоп». Каладин вздрогнул, запнулся и едва не упал.

— Поднять! — проревел Газ.

Люди подняли мост, руки Каладина свело — слишком долго они оставались в одном положении. Мостовики, находившиеся внизу, шагнули в сторону и схватили рукоятки по бокам.

— Опустить!

Очень неудобно и трудно, но у этих людей был большой опыт. Мост не перевернулся, и они поставили его на землю.

— Толкай!

Каладин растерянно отступил назад, а остальные налегли на боковые и задние рукоятки моста. Они находились на краю трещины, через которую не было постоянного моста. По краям от них другие бригады тоже толкали мосты вперед.

Каладин оглянулся. Армия, две тысячи человек в лесном зеленом и чистом белом. Двенадцать сотен темноглазых копейщиков, несколько сотен кавалеристов на редкой породы, дорогих лошадях. За ними большая группа тяжеловооруженных светлоглазых людей в сверкающей броне, с большими палицами и квадратными стальными щитами в руках.

Похоже, они специально выбрали точку, где расщелина была поуже и первое плато было выше второго. Мост оказался вдвое длиннее, чем ширина расщелины. Газ обругал Каладина, и тот присоединился к остальным, со скрипом толкавшим мост по земле. Когда мост с глухим стуком опустился на другую сторону, мостовики отступили в сторону и дали возможность кавалерии проскакать через пропасть.

Каладин настолько выбился из сил, что не хотел ничего видеть. Он рухнул на камни, перевернулся на спину и лежал, слушая топот солдат, движущихся по мосту. Другие мостовики лежали рядом. Газ, со щитом за спиной, ходил среди бригад, качал головой и называл их бездельниками.

Каладин хотел только одного — лежать, глядеть в небо и забыть обо всем на свете. Однако военная выучка подсказала, что у него может начать сводить мышцы. И тогда обратная дорога будет еще хуже. Выучка… она принадлежала другому человеку, из другого времени. Почти из сумрачных времен. Каладин больше не был им, но все еще нуждался в его опыте.

Застонав, Каладин заставил себя сесть и начал разминать мышцы. Солдаты пересекали Четвертый Мост, высоко держа копья, со щитами в руке. Газ смотрел на них с очевидной завистью, и спрен Каладина танцевала вокруг головы сержанта. Несмотря на усталость, Каладин почувствовал укол ревности. Почему она танцует вокруг этого хвастуна?

Спустя несколько минут Газ заметил Каладина и хмуро посмотрел на него.

— Он спрашивает себя, почему ты не лежишь? — сказал знакомый голос. Человек, который шел рядом с Каладином, лежал недалеко от него и глядел в небо. Старше Каладина, с тронутыми сединой волосами и длинным выдубленным лицом, дополнявшим его дружеский голос. Он выглядел таким же истощенным, как и Каладин.

Каладин продолжал растирать мышцы, не обращая внимания на взгляд Газа. Оторвав куски от своей мешковатой одежды, он перевязал руки и ноги. К счастью, он привык ходить босиком, так что ноги не очень пострадали.

Едва он закончил, как последний из пеших солдат перешел через мост. За ними последовало несколько конных светлоглазых, в блестящей броне. Посреди ехал человек в красных полированных Доспехах Осколков. Они не походили на те, которые Каладин как-то видел — каждые Доспехи были уникальным произведением искусства, — но были сделаны в том же стиле. Богато украшенные латы, соединенные без швов, великолепный шлем с открытым забралом.

В них чувствовалось что-то чужое. Их создали в другую эпоху, когда боги еще ходили по Рошару.

— Король? — спросил Каладин.

Морщинистый мостовик устало улыбнулся.

— Мы можем только гадать.

Каладин повернулся к нему.

— Если бы это был король, — объяснил мостовик, — мы были бы в армии светлорда Далинара.

Имя было смутно знакомо Каладину.

— Он кронпринц, верно? Дядя короля?

— Да. Самый лучший человек и самый достойный Носитель Осколков в королевской армии. Говорят, что он всегда держит свое слово.

Каладин презрительно хмыкнул. То же самое говорили об Амараме.

— Тебе надо было оказаться в армии кронпринца Далинара, парень, — сказал мостовик. — Он не использует людей, чтобы переносить мосты. Не любит использовать по меньшей мере.

— Эй вы, крэмлинги! — заорал Газ. — Подъем!

Мостовики заворчали, но встали. Каладин вздохнул. Короткого отдыха хватило, чтобы понять, насколько он устал.

— Я с удовольствием вернусь назад, — пробормотал он.

— Назад? — удивился морщинистый мостовик.

— Мы что, не возвращаемся?

Его друг горько хихикнул.

— Парень, мы еще не начали. И радуйся, что не начали. Худшее впереди.

И ночной кошмар вступил во вторую фазу. Они перешли по мосту, затащили его на ту сторону и опять подняли на израненные плечи. Потом пересекли плато. На той стороне опустили его на землю и перекинули через следующую пропасть. Армия прошла, и все повторилось сначала.

Не меньше дюжины раз. В промежутках они отдыхали, но Каладин был настолько истощен и утомлен, что короткого перерыва не хватало. Он едва успевал восстановить дыхание, а нужно уже было опять нести.

И от них ожидали, что они будут двигаться быстро. Мостовики отдыхали, пока армия переходила, но потом они должны были обогнать солдат и оказаться перед следующей пропастью раньше армии. Новый знакомый предупредил Каладина, что если они не будут ставить мост на место достаточно быстро, в лагере их выпорют.

Газ отдавал приказы, ругался, бил ногами мостовиков, если они двигались медленнее, и ни разу не дотронулся до моста. Очень скоро Каладин возненавидел костлявого, покрытого шрамами сержанта. Странно, но к другим сержантам он не чувствовал ненависти. В конце концов это их работа — ругать людей и заставлять их двигаться.

Вовсе не это жгло Каладина. Газ послал его на работу без жилета и сандалий. Несмотря на все свои повязки, завтра Каладин будет покрыт шрамами с ног до головы. Он будет настолько изранен и изнеможен, что не сможет ходить.

Газ — просто мелкая душонка. Он рисковал потерять носильщика и не выполнить свою задачу, и только из-за скороспелой злобы.

Проклятый штормом урод! подумал Каладин, черпая у ненависти силу, чтобы выдержать все испытания. Несколько раз, затолкнув мост на место, Каладин падал, чувствуя себя не в состоянии встать снова. Но когда Газ командовал подъем, Каладин каким-то образом заставлял себя встать на ноги. Иначе Газ победит.

Но почему они все время идут? В чем смысл? Почему так далеко? Они должны защищать этот мост, этот драгоценный груз. Они должны остановить небо и идти, они должны…

У него начался бред. Ноги, бежать, один, два, один, два, один, два…

— Стой!

Он остановился.

— Поднять!

Он поднял руки вверх.

— Опустить!

Он шагнул назад и опустил мост.

— Толкай!

Он толкнул мост.

Умирай.

Последнюю команду он отдавал себе сам, каждый раз. Он упал на камень, камнепочка поторопилась втянуть лозы, когда он коснулся их. Он закрыл глаза, больше не думая о сведенных мышцах, и впал в транс, полусон-полуявь, который, казалось, продлился один удар сердца.

— Встать!

Он встал, качаясь на кровоточащих ногах.

— Перейти!

Он перешел, не потрудившись взглянуть на смертоносный провал на другой стороне.

— Тащи!

Он схватился за рукоятку и потянул на себя мост.

— Поменяться!

Каладин молча застыл. Он не понял команды; Газ никогда не давал ее раньше. Солдаты образовывали ряды, двигаясь со смесью робости и вынужденной расслабленности, как люди часто движутся перед боем. Несколько спренов предчувствия — похожие на красные струйки пара, выросшие из земли и вьющиеся по ветру, — отделились от камней и закружились между солдатами.

Битва?

Газ схватил Каладина за плечо и толкнул в начало бригады.

— Эту часть новички проходят первыми, светлость. — Сержант зло усмехнулся.

Каладин молча поднял мост над головой, вместе с остальными. Те же самые рукоятки, но в первом ряду были отверстия, прямо перед лицом, и он мог смотреть перед собой. Все мостовики поменялись местами; те, которые шли впереди, встали назад, а задние — включая Каладина и его морщинистого друга, — вперед.

Каладин не стал спрашивать почему. Его это не волновало. Однако, видя ландшафт перед собой, бежать будет легче.

Плато представляло из себя дикую штормземлю; кое-где росли пучки травы, но камень был настолько крепок, что их семена не могли укорениться в нем. Часто встречались камнепочки, росшие повсюду. На вид они казались камнем размером в голову человека. Многие из почек раскрылись, выпустив наружу зеленые толстые языки лоз. А некоторые даже цвели.

После стольких часов в тесном пространстве под мостом бежать впереди было почти приятно. Почему они отдали такую замечательную позицию новичку?

— Таленел'Элин, носитель всех мук! — испуганно вскрикнул человек справа от него. — Похоже, этот будет очень плохой. Они уже выстроились! Этот будет очень плохой!

Каладин прищурился и посмотрел на ближайшую расщелину. По другую сторону пропасти стояли ряды людей с черно-красной мраморной кожей. На них были странные рыже-оранжевые доспехи, закрывавшие предплечья, грудь, голову и ноги. Его оцепенелому сознанию потребовалось несколько мгновений, чтобы сообразить.

Паршенди.

Они не походили на обычных рабочих-паршменов. Значительно более мускулистые и статные. Крепко сложенные солдаты, с оружием на спине. Некоторые носили темно-рыжие и черные бороды, с вплетенными в них кусочками драгоценных камней, другие были чисто выбриты.

Пока Каладин рассматривал их, первый ряд паршенди опустился на одно колено. Воины взяли на изготовку короткие луки, наложили стрелы. Не длинные луки, предназначенные стрелять высоко и далеко. Нет, короткие и изогнутые, чтобы стрелять прямо, быстро и метко. Замечательное оружие, чтобы убить группу мостовиков до того, как они перекинут мост через пропасть.

Похоже, начинается худшая часть…

И действительно, начался кошмар наяву.

— Вперед! — заорал Газ, предусмотрительно отбежав назад.

Инстинкты Каладина кричали в полный голос, требуя уйти с линии огня, но инерция моста гнала его вперед. В нем пробудился зверь, зубы оскалились, готовые укусить.

Усталость и боль Каладина куда-то исчезли. Потрясенный, он приготовился. Мосты бросились вперед, люди под ними кричали и бежали. Бежали к смерти.

Лучники дали залп.

Первая же волна убила морщинистого друга Каладина — он получил три стрелы в лицо. Человек слева тоже упал — Каладин даже не видел его лицо. Падая, он успел закричать и умер не сразу, но по нему прошла вся бригада. Люди умирали, и мост становился все тяжелее.

Паршенди спокойно наложили новые стрелы и выстрелили снова. Каладин мельком увидал, что где-то сбоку с трудом идет еще одна бригада мостовиков. Похоже, паршенди сосредоточили огонь на некоторых бригадах, и эта получила на полную катушку по меньшей мере от дюжины лучников — три первых ряда мостовиков упали; те, кто позади, спотыкались об них. Мост накренился, ударился об землю и с отвратительным скрежетом заскользил вперед.

Мимо Каладина свистели стрелы, из всего первого ряда в живых остался он один. Несколько стрел вонзились в дерево рядом, одна содрала кожу со щеки.

Он закричал. От ужаса, от боли, от потрясения, но больше от полного бессилия. Никогда раньше во время сражения он не чувствовал себя таким беспомощным. Он штурмовал укрепления врага, бежал в атаку под градом стрел, но всегда управлял ситуацией. Копье в одной руке, щит в другой — он мог дать отпор любому врагу.

Но не сейчас. Мостовики напоминали свиней, со всех ног бегущих к мяснику.

Третий залп, и упала еще одна из двадцати бригад. Из рядов алети тоже полетели стрелы, несколько паршенди упало. Мост Каладина почти достиг пропасти. Он уже видел черные глаза паршенди на той стороне, даже различал черты их мраморных лиц. Вокруг него мостовики кричали от боли, стрелы попадали им в ноги. Страшный грохот — еще один мост упал, вся его бригада погибла.

Газ сзади заорал:

— Поднимайте и опускайте, идиоты!

Бригада остановилась именно в то мгновение, когда паршенди опять выстрелили. Люди за Каладином закричали. Огонь паршенди прервался — алети опять выстрелили. Каладин, не думая ни о чем, действовал рефлекторно: опустить мост, взяться за рукоятку.

Но это обнажило мостовиков, до сих пор безопасно стоявших в задних рядах. Лучники паршенди ждали, когда это произойдет. Они дали последний залп. Стрелы обрушились на людей, сразив полдюжины человек, их кровь брызнула на темное дерево. Спрены страха — извивающиеся, фиолетовые — отделились от дерева и закрутились в воздухе. Мост накренился, стал намного тяжелее.

Каладин покачнулся, руки заскользили. Он упал на колени, и его потащило вперед, в пропасть. Он едва успел удержаться.

Качаясь, он стоял на самом краю, одна рука болталась над пустотой, но вторая схватилась за рукоятку. Он посмотрел вниз, через край отвесной пропасти, в темноту. Голова кружилась, измотанное сознание хотело только покоя. Какая восхитительная высота! Он любил карабкаться вверх по горам вместе с Тьеном.

Рефлекторно он отпрянул от расщелины и пополз назад. Группа пехотинцев, защищенная щитами, встала у рукояток. Пока лучники алети обменивались стрелами с паршенди, солдаты перекинули мост через пропасть, по нему прошла тяжелая кавалерия и обрушилась на врага. Четыре моста упали по дороге, но шестнадцать пересекли пропасть, дав армии возможность эффективно атаковать.

Каладин попытался отползти подальше от моста. Но не смог двинуться с места, тело отказалось повиноваться. Он даже не сумел перевернуться на спину.

Я должен идти, обессиленно подумал он. Посмотреть, быть может, мостовик с морщинистым лицом еще жив… Перевязать его раны… Спасти…

Но он не мог. Не мог двигаться. Не мог думать. К своему стыду, он смог только закрыть глаза и соскользнуть в беспамятство.

* * *

— Каладин.

Он не хотел открывать глаза. Не хотел возвращаться в этот ужасный мир боли. Мир, в котором истощенные беззащитные люди атакуют линию лучников.

В ночной кошмар.

— Каладин. — Женский голос, мягкий как шепот, но настойчивый. — Они собираются бросить тебя здесь. Вставай! Ты умрешь!

Я не хочу… не хочу возвращаться…

Дай мне умереть.

Что-то щелкнуло его по лицу, легкая пощечина, с жалом внутри. Он напрягся. Эта была не боль, по сравнению с другими, но значительно более требовательная. Он поднял руку и отмахнулся. Движение унесло с собой последние следы оцепенения.

Он попытался открыть глаза. Один отказался — кровь, натекшая из раны на щеке, запеклась вокруг века. Солнце стояло намного ниже. Прошли часы. Он застонал и сел, оттирая высохшую кровь с глаза. Вокруг него лежали тела. Много тел. В воздухе пахло кровью и чем-то еще худшим.

Пара печальных мостовиков встряхивала каждого человека, проверяя, жив ли он. Убедившись, что человек мертв, они снимали с него сандалии и жилет, отгоняя прочь крэмлингов, уже начавших поедать тела. Эти люди не проверили Каладина. С него нечего брать. Они оставили его лежать среди трупов на плато.

Спрен Каладина беспокойно витал в воздухе над ним. Каладин потер челюсть, в которую она его ужалила. Большие спрены могли двигать маленькие предметы и слегка щипаться. Это делало их более надоедливыми.

На этот раз, однако, она спасла ему жизнь. Он простонал, вспомнив, сколько у него ран.

— У тебя есть имя, дух? — спросил он, заставив себя встать на избитые ноги.

На том плато, куда перешла армия, солдаты бродили среди мертвых паршенди и что-то искали. Оружие? Похоже, что армия Садеаса победила. По меньшей мере живых паршенди поблизости не было. Либо их убили, либо они убежали.

Плато, на котором произошло сражение, выглядело точно так же, как и все остальные. Только в середине возвышалась большая глыба… чего-то, напоминая огромную камнепочку. Быть может, какая-то куколка или раковина, двадцати футов в высоту. Одна сторона была взломана, открывая отвратительные липкие внутренности. Он не заметил ее во время первой атаки, так как глядел только на лучников.

— Имя? — отозвалась спрен далеким голосом. — Да, у меня есть имя. — Она удивленно посмотрела на Каладина. — Почему у меня есть имя?

— Откуда я знаю? — сказал Каладин, заставив себя сделать шаг. Нога взорвалась болью. Он мог только хромать.

Ближайшие мостовики удивленно посмотрели на него, но Каладин, не обращая на них внимания, хромал по плато, пока не нашел труп, с которого не успели снять жилет и сандалии. Тот самый человек с морщинистым лицом, который был так добр к нему. Стрела попала ему в шею. Каладин, не обращая внимания на потрясенные глаза, слепо глядящие в небо, снял с него жилет, сандалии и рубашку со шнуровкой, запятнанную кровью. Каладин ненавидел самого себя, но он не собирался просить Газа дать ему одежду.

Сев, Каладин разорвал рубашку и сменил свои самодельные повязки, потом надел жилет и сандалии, стараясь поменьше двигаться. Задул ветер, унося запахи крови и крики солдат, звавших друг друга. Кавалерия строилась, собираясь уходить.

— Имя, — сказала спрен, проходя по воздуху и становясь рядом с его лицом. Она приняла вид молодой женщины с изящными ножками, одетой в развевающуюся юбку. — Сильфрена.

— Сильфрена, — повторил Каладин, завязывая сандалии.

— Сил, — сказала спрен. Она вздернула голову. — Как забавно. Похоже, у меня есть и прозвище.

— Поздравляю. — Каладин, пошатываясь, встал на ноги.

Недалеко стоял Газ, уперев руки в бока, щит привязан к спине.

— Ты, — сказал он, указывая на Каладина. Потом кивнул на мост.

— Ты шутишь, — сказал Каладин, глядя, как остатки бригады — меньше половины прежнего состава — собираются вокруг моста.

— Или неси, или оставайся, — сказал Газ, который казался очень злым.

Мне полагается быть мертвым, сообразил Каладин. Вот почему он не дал мне ни жилета, ни сандалий. Я был в первом ряду. И единственный, кто остался жив.

Каладину очень хотелось сесть и остаться здесь. Но смерть от жажды на пустом плато — не тот путь, который он выбрал для себя. Он захромал к мосту.

— Не беспокойся, — сказал один из мостовиков. — На этот раз они дадут нам идти медленно, со множеством остановок. И нам помогут солдаты — требуется по меньшей мере двадцать пять человек, чтобы поднять мост.

Каладин вздохнул и встал на место, пока к ним присоединялись несколько неудачливых солдат. Вместе они подняли мост в воздух. Ужасно тяжелый, но они каким-то образом справились.

Каладин шел, чувствуя себя онемелым. Он-то считал, что жизнь больше ничего не может сделать с ним. Что может быть хуже, чем шаш раба, чем потеря возможности сражаться, чем смерть всех тех, кого он поклялся защищать?

Оказывается, он ошибался. Есть еще кое-что. Последняя пытка, которую судьба приберегла специально для Каладина.

И она называется Четвертый Мост.

Глава седьмая Любое разумное

Они объяты пламенем. Они горят. Они принесли с собой тьму, и все-таки, видите, их кожа горит. Горит, горит, горит…

Получено на Палахишев, 1172 год, двадцать одна секунда до смерти. Объект — ученик пекаря.

Шаллан шла по коридору, ярко-оранжевая роспись которого — а также потолок и стены — были усеяны пятнами черного дыма, оставшимися после Преобразования Джаснах. Будем надеяться, картины не пострадали.

Впереди появилась маленькая группа паршменов с тряпками, ведрами и стремянками — они собирались чистить коридор от сажи. Они поклонились ей, но не произнесли ни слова. Паршмены могли говорить, но делали это крайне редко. Многие казались немыми. Когда-то, в детстве, их мраморная кожа казалась ей восхитительной. До того, как отец запретил ей проводить с ними время.

Она опять подумала о задаче. Как ей убедить Джаснах Холин, одну из самых могущественных женщин в мире, передумать и взять ее в ученицы? Очевидно, что Джаснах упряма — она много лет сопротивляется попыткам девотариев примириться.

Она опять вошла в широкую главную пещеру, с ее высоким потолком и суетливыми разряженными обитателями. Она чувствовала себя обескураженной, но мельком увиденный Преобразователь манил ее. Ее семья, дом Давар, процветала много лет, поднявшись из безвестности — главным образом из-за политического искусства отца. Многие ненавидели его, но жестокость и целеустремленность дали ему возможность подняться очень высоко. Он создал себе состояние, открывая новые залежи мрамора на землях Давар.

Шаллан мало что знала о делах отца и ничего не подозревала. Каждый раз, когда очередной карьер истощался, отец уезжал с землемером и открывал новое месторождение. Только расспросив землемера, Шаллан и братья узнали правду: отец, используя запрещенный Преобразователь, создавал новое месторождение. Он делал это не слишком часто, чтобы не вызвать подозрений, — только тогда, когда нуждался в деньгах для достижения политических целей.

Никто не знал, где он достал фабриал, который сейчас был с ней, в тайном кармашке. Он не работал — сломался в тот самый ужасный вечер, когда отец умер. Не думай об этом, жестко сказала она себе.

Они наняли ювелира починить сломанный Преобразователь, но это не помогло. Их дворецкий, Льюиш, — один из самых доверенных людей отца, — умел пользоваться устройством, но не смог заставить его работать.

Долги и посулы отца превосходили всякое разумение. У них не было другого выбора. У семьи было время — примерно год — до того мгновения, когда отсутствие платежей станет угрожающим, а отсутствие отца — очевидным. А пока семья замкнулась в имении, расположенном очень далеко от столицы, что давало возможность ни с кем не общаться. Братья боролись, писали письма от имени отца, иногда появлялись на публике и распространяли слухи, что светлорд Давар готовит нечто грандиозное.

И все только для того, чтобы дать ей время выполнить свой дерзкий план. Найти Джаснах Холин. Стать ее подопечной. Узнать, где она хранит Преобразователь. Потом заменить его на испорченный.

С фабриалом в руках они смогут открывать новые месторождения и восстановить состояние. Создавать еду и кормить солдат. Заплатить кредиторам и дать взятки. И, наконец, объявить о смерти отца и не разориться.

Шаллан помедлила в главном коридоре, обдумывая следующий ход. Очень рискованный ход. После завершения дела она должна исчезнуть, но так, чтобы никто и не заподозрил ее в воровстве. Она очень долго обдумывала это, но до сих пор ничего не придумала. Но все знали, что у Джаснах много врагов. Быть может, найдется способ свалить на них «поломку» фабриала.

Впрочем, до этого еще далеко. Сейчас надо убедить Джаснах взять ее. Все остальное неприемлемо.

Шаллан нервно изобразила знак «нужда» — локоть прикрытой безопасной руки касается поднятой свободной, пальцы растопырены.

Немедленно появилась женщина в накрахмаленной белой блузке и черной юбке, универсальной одежде мажордомов.

— Ваша Светлость? — присела плотная женщина.

— Паланиум, — сказала Шаллан.

Женщина поклонилась и повела Шаллан дальше, в глубины длинного коридора. Большинство из женщин, включая служанок, завязывали волосы в узел, и Шаллан чувствовала, что ее распущенные сразу бросаются в глаза. А их ярко-рыжий цвет выделял ее еще больше.

Вскоре коридор резко пошел вниз. Тем не менее она услышала за спиной колокольчики, отбивавшие очередные полчаса. Возможно, именно поэтому горожане так любят их — даже в глубинах Конклава можно услышать окружающий мир.

Служанка довела Шаллан до пары больших стальных дверей и поклонилась. Шаллан кивнула и отпустила ее. И поневоле восхитилась красотой дверей; снаружи на них был вырезан замысловатый геометрический узор из кругов, линий и глифов. К сожалению, не было времени изучать детали, и она вошла.

За дверями оказалось на удивление огромное помещение. Стены из гладкого камня поднимались к невидимому из-за приглушенного освещения потолку; тем не менее она увидела несколько далеких вспышек света. На стенах находились дюжины маленьких балконов, очень похожие на личные ложи в театрах. Из многих лился мягкий свет. Стояла почти полная тишина, слышался только шелест перевертываемых страниц и тихие шепотки. Шаллан прижала безопасную руку к груди, подавленная великолепным залом.

— Ваша Светлость? — сказал незаметно подошедший молодой мужчина-мажордом. — Что вас заинтересовало?

— Вероятно, новое чувство перспективы, — рассеянно сказала Шаллан. — Как…

— Этот зал называется Вуаль, — тихо объяснил слуга. — Он находится прямо перед самим Паланиумом. Оба уже были, когда город был основан. Некоторые полагают, что эти комнаты вырезали в камне сами Певцы Зари.

— Где книги?

— В Паланиуме. Сюда, пожалуйста.

Слуга провел ее к дверям в противоположном конце зала. Пройдя через них, она вошла в зал поменьше, разделенный перегородками из толстого хрусталя. Шаллан подошла к ближайшей и пощупала. Поверхность оказалась шершавой, как у вырубленного камня.

— Преобразователь? — спросила она.

Слуга кивнул. За его спиной другой слуга сопровождал престарелого ардента с бритой головой и длинной бородой, как почти у них всех. Его простая серая одежда была подпоясана коричневым поясом. Они завернули за угол, и Шаллан смутно увидела на другой стороне их силуэты, просочившиеся через хрусталь.

Она шагнула вперед, но тут слуга прочистил горло.

— Вам нужно приобрести разрешение на вход, Ваша Светлость.

— И сколько оно стоит? — с сомнением спросила Шаллан.

— Тысячу сапфировых брумов.

— Так дорого?

— Король содержит множество больниц, а это очень недешево, — извиняющимся тоном сказал слуга. — А Харбрант может предложить только три вида товаров: рыбу, колокольчики и информацию. Первые два трудно назвать уникальными. Но третье… Паланиум — лучшее собрание книг и свитков на Рошаре. В нем больше томов, чем даже в Святом Анклаве Волата. Согласно последним подсчетам в нашем архиве есть почти семьсот тысяч текстов.

У ее отца было ровно восемьдесят семь книг. Шаллан перечитала их все, по несколько раз. Сколько же всего содержится в семистах тысячах? Невероятное количество информации. Она жаждала поглядеть на невидимые полки. Она могла провести месяцы, только читая обложки.

Но не сейчас. Возможно, однажды, когда состояние семьи восстановится — и братья будут в безопасности, — она вернется. Возможно.

Шаллан чувствовала себя, как голодная, которая не может даже притронуться к теплому фруктовому пирогу.

— Где я могу подождать? — спросила она. — Внутри находится одна из моих знакомых.

— В одном из альковов для чтения, — ответил слуга, расслабляясь. Возможно, он боялся, что она устроит скандал. — Там можно сидеть без разрешения. Если захотите, носильщики-паршмены поднимут вас на более высокий уровень.

— Спасибо, — сказала Шаллан, поворачиваясь спиной к Паланиуму. Она опять вернулась в детство, ее заперли в комнате и не разрешали выйти в сад из-за параноидальных страхов отца. — Ее Светлость Джаснах, она все еще в алькове?

— Я могу спросить, — ответил юный мажордом, вводя ее обратно в Вуаль с ее далеким невидимым потолком.

Он поспешил прочь, оставив ее перед дверью в Паланиум.

Она могла вбежать внутрь. Проскользнуть. Нет. Братья вечно дразнили ее, называя робкой. Но ее удержала не робость. Там, несомненно, стража. А скандал разрушит все ее планы и лишит последнего шанса переубедить Джаснах.

Переубедить Джаснах, настоять на своем. Ее чуть не затошнило. Она ненавидела споры и стычки. В юности она чувствовала себя куском изысканного и хрупкого хрусталя, который держат запертым в шкафу — любой может посмотреть, но не дотронуться. Единственная дочь, последнее воспоминание о любимой жене светлорда Давара. Она до сих пор поражалась тому, что именно ей пришлось взять на себя ответственность после… После происшествия… После…

Нахлынули воспоминания. Нан Балат, раненый, в изодранном камзоле. В ее руке длинный серебряный меч, достаточно острый, чтобы резать камни, как воду.

Нет, сказала себе Шаллан, прислоняясь к каменной стене и крепче хватаясь за сумку. Нет. Не думать о прошлом.

Необходимо успокоиться. Пальцы потянулась к сумке, чтобы достать бумагу и карандаш. Однако в это мгновение вернулся слуга.

— Ее Светлость Джаснах Холин действительно заказала альков, — сказал он. — Вы можете подождать ее там.

— Да, я так и сделаю, — сказала Шаллан. — Спасибо.

Слуга подвел ее к темной загородке, внутри которой на крепкой деревянной платформе стояли четыре паршмена. Мажордом и Шаллан тоже встали на платформу, паршмены потянули веревки, перекинутые через шкив где-то наверху, и платформа стала подниматься по каменной шахте. В каждом уголке потолка находилась аметистовая сфера, стоимостью в брум, из которой лился мягкий фиолетовый свет — единственное освещение лифта.

Ей нужен план. Джаснах Холин не из тех людей, которых можно легко переубедить. Шаллан должна удивить ее, потрясти ее.

Они поднялись футов на сорок над полом, когда слуга махнул рукой и паршмены остановили платформу. Шаллан вслед за мажордомом прошла по темному коридору на один из балкончиков, продолжавших Вуаль. Он был круглый, как башенка, с каменной оградой по пояс и деревянными перилами. Занятые альковы светились различными цветами в зависимости от того, какие сферы освещали их; казалось, что они висят над огромной темной пустотой.

В этом алькове находился длинный изогнутый каменный стол, соединявшийся с оградой балкона. Еще был один стул и хрустальная ваза, скорее похожая на кубок. Шаллан кивком поблагодарила слугу и, когда он вышел, вытащила из сумки пригоршню сфер и всыпала в вазу, осветив альков.

Потом вздохнула, уселась и положила на стол сумку. Следует придумать что-нибудь этакое, чем можно убедить Джаснах.

Во-первых, решила она, необходимо очистить рассудок.

Распустив завязки, Шаллан достала из сумки толстую стопку бумаги, набор карандашей разной твердости, кисточки и стальные перья, чернила и акварельные краски. Последним она вытащила небольшой блокнот, переплетенный как манускрипт, — в нем находились рисунки, сделанные во время путешествия на «Удовольствии Ветра».

Очень простые вещи, да, но для нее они стоили намного дороже шкатулки, наполненной сферами. Взяв из пачки верхний лист, она выбрала тонко очиненный угольный карандаш, покатала его между пальцами и закрыла глаза. В воображении возник Харбрант, такой, каким она увидела его сразу после швартовки у пристани. Волны набегают на деревянные столбы, соленый запах, мужчины, карабкающиеся на мачты, весело окликают друг друга. И сам город, взбирающийся по склону холма, дома, стоящие один на другом, ни одного пятнышка неиспользованной земли. Тихо позвякивают далекие колокольчики.

Она открыла глаза и начала рисовать. Пальцы двигалась сами, рисуя широкие линии. Расколотая долина, в которой находится город. Порт. Здесь квадраты для домов, здесь пустота, отмечающая главную улицу, ведущую к Конклаву. Медленно, кусочек за кусочком, она добавляла детали. Тени — окна. Линии, чтобы наполнить улицы. Намеки на людей и повозки, чтобы показать хаотическое движение.

Она читала, как работают скульпторы. Многие берут каменный блок и высекают грубую фигуру, вначале. Потом проходят второй раз, вырезая детали. Потом еще и еще. Так же и в рисовании. Сначала широкие линии, потом детали, еще и еще, вплоть до самых маленьких. Ее никто не учил рисовать — она делала то, что считала правильным.

Под ее пальцами возник город. Она побуждала его появиться, линия за линией, штрих за штрихом. Что бы бы она делала без этого? Напряжение вытекало из тела, текло через кончики пальцев и уходило по карандашу.

Работая, она забывала о времени. Иногда она чувствовала себя так, как если бы впадала в транс, все исчезло. Пальцы, казалось, рисовали сами по себе. И, рисуя, было намного легче думать.

Не прошло много времени, а она уже перенесла Воспоминание на страницу. Она взяла лист, удовлетворенная, с ясной головой. Картина Харбранта исчезла из памяти и возникла на бумаге. И вот тут она по-настоящему расслабилась. Как если бы ее сознание не могло избавиться от напряжения, пока Воспоминание оставалось неиспользованным.

Следующим она изобразила Йалба, стоявшего без рубашки, в одном жилете и говорившего с невысоким возницей, довезшим ее до Конклава. Работая, она улыбнулась, вспомнив приветливый голос Йалба. Скорее всего, он уже вернулся на «Удовольствие Ветра». Прошло часа два? Возможно.

Она всегда больше возбуждалась, рисуя людей и животных, чем предметы. Как будто живое существо, возникающее на бумаге, заряжало ее энергией. Город состоял из линий и квадратов, но человек — из кругов и кривых. Сможет ли она передать ухмылку на лице Йалба? Его ленивое самодовольство, то, как он пытается ухаживать за женщиной, стоящей намного выше его? А носильщик, тонкие пальцы и ноги в сандалиях, длинное пальто и мешковатые штаны! Странный язык, острые глаза, замысел увеличить плату, предложив не поездку, а экскурсию.

Рисуя, она не чувствовала, что работает угольным карандашом и бумагой. Она рисовала портреты не ими, а душой. Есть растения, у которых можно что-то отрезать — лист или маленький кусочек ствола, — потом посадить и вырастить точно такое же. Запоминая человека, она отрезала от него кусочек души, маленькую почку, из которой выращивала его на странице. Уголь для сухожилий, бумажная масса для костей, чернила для крови, структура бумаги для кожи. А ритм и царапанье карандаша звучали как дыхание тех, кого она рисовала.

Вокруг ее блокнота собрались спрены творчества, наблюдая за работой. Как и остальные спрены, они всегда были вокруг, но невидимые. Иногда вы притягиваете их. Иногда нет. В рисовании, похоже, дело зависело от мастерства.

Спрены творчества были среднего размера, с ее палец, и светились слабым серебряным светом. Они непрерывно менялись, принимая новую форму. Обычно они становились тем, что только что видели. Ваза, человек, колесо, гвоздь. Но всегда тот же самый серебристый цвет, те же самые крохотные размеры. Они абсолютно точно имитировали форму, но потом предмет двигался самым странным образом. Стол крутился как колесо, ваза разбивалась и немедленно чинилась.

Ее рисунок собрал около полудюжины спренов, акт творения привлекал их к себе, как яркое пламя притягивает спренов огня. Она научилась не обращать на них внимания. Они были нематериальны — если она проводила рукой через одного из них, он размазывался, как разбросанный песок, потом восстанавливался. И она ничего не чувствовала, касаясь их.

Наконец, удовлетворенная, она подняла страницу. Рисунок изображал Йалба и носильщика, с намеками на оживленный город за ними. Она схватила выражение их глаз. Самое важное. Каждая из Десяти Сущностей воплотилась в какой-то части человеческого тела — жидкость в крови, дерево в волосах и так далее. Глаза связывали с хрусталем и стеклом — окнами в душу человека.

Она отложила лист. Некоторые люди собирали трофеи. Другие оружие или щиты. Многие коллекционировали сферы.

А Шаллан собирала людей. Люди очень интересовали ее. Возможно, потому, что в юности она жила как в тюрьме, почти ни с кем не общаясь. Вот она и развила в себе привычку запоминать лица, а потом их зарисовывать, и как-то раз отец обнаружил портреты садовников. Его дочь? Рисует портреты темноглазых? Он пришел в ярость — один из тех нечастых случаев, когда его приводящий в ужас многих гнев обрушился на собственную дочь.

После этого случая она рисовала людей только тогда, когда ее никто не видел, а открыто рисовала насекомых, раков и садовые растения. Против этого отец не возражал — зоология и ботаника были традиционными женскими занятиями — и подталкивал ее выбрать Призванием естествознание.

Она взяла третий чистый лист. Похоже, он умолял заполнить его. Чистый лист — только возможность, бесполезная, пока ее не используют. Как полностью заряженная сфера, заточенная в мешочке, препятствующем ей изливать в мир свет.

Заполни меня.

Спрены творчества собрались вокруг листа. Они все еще здесь, любопытствующие, как будто предвидящие.

Шаллан закрыла глаза и представила себе Джаснах Холин, стоящую перед огромной глыбой, загородившей дверь; в ее руке сверкает Преобразователь. В коридоре тихо, слышны только детские всхлипывания. Присутствующие затаили дыхание. Волнующийся король. Всеобщее внимание.

Шаллан открыла глаза и начала неистово рисовать, полностью забыв о себе. Чем меньше она была здесь и чем больше там, тем лучше будет рисунок. Первые два рисунка были разминкой, этот будет шедевром дня. Безопасная рука прижимала бумагу к столу, а свободная летала над листом, иногда меняя карандаши. Мягкие угольные карандаши для толстых черных линий, вроде прекрасных волос Джаснах, твердые для светло-серых, вроде могущественных волн света, выходивших из камней Преобразователя.

Несколько длинных мгновений, и Шаллан снова очутилась в коридоре, наблюдая за тем, чего быть не должно: еретичку, владеющую одной из самых священных сил в мире. Силой, при помощи которой Всемогущий сотворил Рошар. У Всемогущего есть и другое имя, которое могут произносить только арденты. Элитанатил. Тот, Кто Преобразовывает.

Шаллан могла вдыхать запах заплесневелого коридора, слышать хныканье детей, чувствовать, как ее сердце забилось в предвкушении. Валун скоро преобразится. Унесенный прочь Штормсветом из гемм Джаснах, он изменит свою сущность, став чем-то другим. У Шаллан перехватило дыхание.

А потом воспоминание растаяло, и она вернулась в полутемный тихий альков. На листе возникло великолепное черно-белое изображение той сцены. Гордая принцесса подчиняет своей воле и сокрушает упавший камень. Это она. Шаллан знала, безошибочной интуицией художника, что это один из ее лучших рисунков. Она сумела по-своему познать Джаснах Холин — то, что никогда не получалось у девотариев. Она пришла в эйфорический восторг. Даже если знатная дама опять отвергнет Шаллан, одно она не изменит: Джаснах Холин присоединилась к коллекции Шаллан.

Она вытерла пальцы о тряпочку для чистки, подняла лист бумаги и рассеянно заметила себе, что на этот раз собрала две дюжины спренов творчества. Теперь она должна отлакировать рисунки соком сгибдерева, чтобы защитить их от пятен и дать углю впитаться. В сумке есть бутылочка. Но сначала она захотела изучить рисунок и фигуру на нем. Кто такая Джаснах Холин? Не та, кого можно запугать. Да, она, мастер в женских искусствах, женщина до мозга костей, но ни в коем случае не слабая.

Такая оценит решительность Шаллан и выслушает еще одну просьбу об ученичестве, если ее правильно представить.

Кроме того, Джаснах была рационалистом, женщиной, имевшей смелость, основываясь на своих собственных умозаключениях, отрицать существование Всемогущего. Джаснах оценит силу, но только в том случае, если она будет основана на логике.

Шаллан кивнула себе, взяла четвертый лист бумаги и самое тонкое кистьперо, потом тряхнула и открыла бутылочку с чернилами. Надо доказать Джаснах, что она умеет логически мыслить и хорошо писать. И какой же способ может быть лучше, чем написать ей письмо?

Ваша Светлость Джаснах Холин, написала Шаллан, рисуя буквы так чисто и красиво, как только могла. Она могла бы использовать тростниковое перо, но кистьпером можно было создавать произведения искусства. Она надеялась, что этот лист будет чем-то вроде этого. Вы отвергли мою просьбу. Я принимаю ваше решение. Тем не менее всякий, изучавший формальную логику, знает, что никакое предположение не может считаться аксиомой. В действительности обычно говорили, что «никакое предположение — за исключением существования Всемогущего — не может считаться аксиомой». Но в письме Джаснах эти слова лучше исключить.

Ученый должен иметь смелость изменить свои теории, если эксперимент опровергает их. Я надеюсь, что вы принимаете свои решения в сходной манере: как предварительные результаты, ждущие дополнительной информации.

Судя по нашей краткой встрече, вы цените упорство. Вы высоко оценили то, что я не перестала искать вас после того, как вы исчезли. Поэтому, я полагаю, вы не станете рассматривать это письмо как нарушение правил приличия. Примите его как доказательство моего страстного желания стать вашей подопечной, а не как пренебрежение к высказанному вами решению.

Шаллан подняла конец кистьпера к губам, обдумывая следующий шаг. Спрены творчества медленно таяли в воздухе, исчезая. Говорили, что существуют спрены логики — в форме крошечных штормовых облаков, — которых привлекают великие рассуждения, но Шаллан никогда не видела их.

Вы ожидаете доказательств моей полезности, продолжила Шаллан. Я бы хотела продемонстрировать вам, что получила лучшее образование, чем то, которое открылось во время нашей беседы. К сожалению, у меня нет оснований для подобного утверждения. У меня есть слабости и недостатки. Это совершенно ясно и не является объектом обсуждения.

Но жизнь мужчин и женщин является чем-то большим, чем логические загадки; невозможно принять верное решение, не используя бесценный жизненный опыт. Быть может, мои познания в логике не соответствуют вашим стандартам, но даже я знаю закон, которым руководствуются рационалисты: невозможно использовать логику там, где идет речь о человеческих существах. Мы состоим не только из мыслей.

Поэтому суть моего рассуждения — дать объяснение моему невежеству. Не оправдать, а объяснить. Вы выразили недовольство тем, что меня подготовили совершенно недостаточно. Что с моей приемной матерью? Что с моими учителями? Почему мое образование настолько плохо?

Факты удручают. У меня было очень мало учителей, которые, в сущности, ничему не научили меня. Моя приемная мать пыталась, но она сама была необразованной. Быть может, это тщательно скрываемый секрет, но большинство веденских сельских домов не дают женщинам надлежащего обучения.

В раннем детстве у меня было три разных учительницы, и каждая из них продержалась не более нескольких месяцев, ссылаясь на характер или грубость отца, как на причину ухода. Я была вынуждена составить себе собственный план обучения. Я изучила все, что могла, читая книги и заполняя дыры, воспользовавшись преимуществами моей собственной любознательной натуры. Но, конечно, я не в состоянии соревноваться с теми, кто получил формальное — и дорогостоящее! — образование.

Действительно ли это довод в мою пользу? Действительно ли только на этом основании вы можете принять меня? Да, ибо все, что я знаю, я выучила самостоятельно, сражаясь за каждый факт, каждое рассуждение. Другим все давали в руки, мне же приходилось охотиться. Мне представляется, что уже поэтому мое образование — хотя и ограниченное, — достойно уважения. Я, в свою очередь, уважаю ваши решения, но прошу вас подумать еще раз. Какую подопечную вы предпочитаете? Способную повторить правильные ответы, вбитые в нее высокооплачиваемыми учителями, или ту, которая боролась и сражалась за все, что знает?

Уверяю вас, что только одна из этих двоих по-настоящему оценит обучение у вас.

Шаллан подняла кистьперо. Теперь, изложенные на бумаге, ее аргументы казались несовершенными. Она объяснила причины своего невежества и ждет, что Джаснах примет ее с распростертыми объятиями? Тем не менее ей казалось, что она все правильно делает. Хотя на самом деле это письмо — большая ложь. Ложь, построенная на правде. Она пришла не для того, чтобы вкусить мудрости Джаснах. Она пришла украсть.

Совесть неприятно зудела, и она почти протянула руку, чтобы смять письмо. Шаги в наружном коридоре заставили ее застыть. Она вскочила на ноги и повернулась, прижав безопасную руку к груди. Что она скажет Джаснах Холин? Как объяснит свое присутствие? В коридоре задрожали свет и тени, и в альков неуверенно вошел человек, освещая себе дорогу одной-единственной белой сферой. Не Джаснах. Молодой, лет двадцати пяти, в простой серой одежде. Ардент. Шаллан расслабилась.

Молодой ардент заметил ее. Узкое лицо, голубые проницательные глаза. Голова чисто выбрита, борода аккуратно подстрижена. Он заговорил, очень вежливо.

— Прошу меня извинить, Ваша Светлость. Я думал, что это альков Джаснах Холин.

— Да, — сказала Шаллан.

— А. Вы тоже ждете ее?

— Да.

— Вы не будете особенно возражать, если я подожду вместе с вами? — Он говорил со слабым хердазианским акцентом.

— Конечно не буду, уважаемый ардент. — Она уважительно кивнула и быстро собрала вещи, очистив для него стул.

— Мне не нужен этот стул, Ваша Светлость, я принесу другой.

Она подняла руку в знак протеста, но он уже исчез. Через несколько секунд он вернулся, неся с собой стул, взятый из другого алькова. Высокий, стройный и — с легким замешательством решила она — довольно симпатичный. У его отца было только три ардента, все довольно старые. Они путешествовали по его землям, навещали деревни и проповедовали, помогая людям найти свою Славу и Призвание. В своей коллекции она хранила и их лица.

Ардент поставил стул и собрался сесть, но тут взглянул на стол и заколебался.

— Ого! — с удивлением сказал он.

На мгновение Шаллан решила, что он увидел ее письмо, и на нее нахлынула иррациональная волна паники. Ардент, однако, разглядывал три рисунка, ожидавшие лакировки.

— Это вы сделали их, Ваша Светлость? — спросил он.

— Да, уважаемый ардент, — ответила Шаллан, потупив глаза.

— Зачем такой формальный тон! — сказал ардент, наклоняясь вперед и поправляя очки, чтобы лучше изучить ее работу. — Пожалуйста, я брат Кабзал, или просто Кабзал. Но это великолепно! А вы?..

— Шаллан Давар.

— Клянусь золотыми ключами Веделедев, Ваша Светлость! — воскликнул брат Кабзал, присаживаясь. — Это Джаснах Холин научила вас так рисовать?

— Нет, уважаемый ардент, — ответила она, все еще пребывая на ногах.

— Опять формальности, — улыбаясь, сказал он. — Скажите мне, я такой страшный?

— Меня приучили выказывать ардентам максимум уважения.

— Да, а я считаю, что уважение — как навоз. Используй его только там, где необходим, и получишь хороший урожай. Внеси его слишком много, и вещи начнут вонять. — Его глаза сверкнули.

Неужели ардент — слуга Всемогущего — упомянул навоз?

— Ардент представляет самого Всемогущего, — сказала она. — Если я не выкажу должного уважения к нему, значит, я не уважаю Всемогущего.

— Хорошо. И как вы будете говорить, если сам Всемогущий внезапно появится здесь? Тоже со всеми формальностями и поклонами?

Она задумалась.

— Ну, наверно нет.

— Ага, и как?

— Наверно, закричу от боли, — сказала она, слишком честно высказав свою мысль. — Ведь, как известно, Всемогущий так ярко сияет, что достаточно только взглянуть на него — и обратишься в пепел.

Ардент засмеялся.

— Мудро сказано. Пожалуйста, садитесь.

Она неуверенно села.

— Кажется, вы все еще боитесь, — сказал он, поднимая портрет Джаснах. — Ну что мне сделать, чтобы заставить вас расслабиться? Быть может, запрыгнуть на стол и начать танцевать?

Она удивленно мигнула.

— Нет возражений? — сказал брат Кабзал. — Тогда… — Он убрал портрет и залез на стул.

— Нет, пожалуйста! — взмолилась Шаллан, вытягивая свободную руку.

— Ты уверена? — Он оценивающе разглядывал стол.

— Да, — сказала Шаллан, представив себе ардента, покачнувшегося и запнувшегося, а потом падающего с балкона вниз с высоты в дюжины футов. — Пожалуйста, я обещаю больше не говорить с вами — с тобой — с таким почтением.

Он хихикнул, спрыгнул со стула и уселся. Потом наклонился к ней и сказал заговорщическим тоном:

— Угроза сплясать на столе срабатывает всегда. Ну, почти всегда. Однажды мне действительно пришлось станцевать — проиграл пари брату Ланину. Настоятель нашего монастыря едва не потерял сознание от потрясения.

Шаллан обнаружила, что улыбается.

— Ты же ардент, а вам запрещено иметь собственность. На что же можно спорить?

— На два глубоких вдоха аромата зимней розы, — сказал брат Кабзал, — или тепло солнечных лучей на коже. — Он улыбнулся. — Иногда мы показываем себя весьма творческими людьми. Годы, в течение которых тебя маринуют в монастыре, могут сделать с человеком и не такое. А теперь объясни мне, где это ты научилась так рисовать.

— Упорные занятия, — ответила Шаллан. — Я подозреваю, что таким образом можно выучить все.

— И опять мудрые слова. Я уже начинаю спрашивать себя, кто из нас ардент. Но, конечно, у тебя был учитель.

— Дандос Старомаз.

— А, настоящий мастер карандаша, если мы говорим об одном и том же человеке. Не то чтобы я сомневался в твоих словах, но мне все-таки интересно, как Дандос Геральдин мог обучать тебя рисованию, если — насколько я знаю — он страдает от довольно-таки неприятной болезни. От смерти. Последние триста лет.

Шаллан покраснела.

— У моего отца была книга с его указаниями.

— То есть ты хочешь сказать, что научилась делать вот это, — сказал Кабзал, поднимая рисунок Шаллан, — по книге?

— Да. А что?

Он еще раз посмотрел на рисунок.

— Похоже, мне надо еще раз перечитать ее.

Шаллан не могла не засмеяться, глядя на потрясенное выражение лица ардента, а потом прищурилась, запоминая: он сидит за столом, на лице восхищение и замешательство одновременно, он изучает рисунок, потирая пальцем бородатый подбородок.

Он весело улыбнулся и положил рисунок.

— У тебя есть лак?

— Да, — сказала она, доставая из сумки маленькую бутылочку такого типа, в которых обычно хранили духи.

Он взял флакон, открыл зажим впереди, тряхнул бутылочку и выдавил каплю лака на заднюю сторону ладони. Потом удовлетворенно кивнул и взял в руку рисунок.

— Нельзя рисковать таким шедевром.

— Я сама могу отлакировать его, — сказала Шаллан. — Тебе не стоит беспокоиться.

— Какое же это беспокойство? — сказал он. — Это честь. Кроме того, я ардент. Мы сами не знаем, что с собой делать, когда не можем чем-нибудь помочь другим. Самый лучший способ ублажить меня — дать помочь тебе.

Он начал лакировать рисунок, аккуратно прыская на него. Ей пришлось бороться с желанием отдернуть лист. К счастью, он, очевидно, делал это не в первый раз, и лак ложился ровным слоем.

— Ты из Джа Кеведа, верно? — спросил он.

— По волосам? — спросила она в ответ, поднимая руку к рыжим завиткам. — Или по акценту?

— По тому, как ты относишься к ардентам. Церковь веден придерживается древних традиций, не то что другие. Мне дважды приходилось бывать в вашей прелестной стране; и хотя ваша еда пришлась по нраву моему желудку, бесконечные поклоны и приседания выводили меня из себя.

— Возможно, тебе следовало станцевать на нескольких столах.

— Я думал об этом, — сказал он, — но мои братья и сестры арденты из вашей страны могли бы умереть от смущения, и их смерть была бы на моей совести. Всемогущий не любит тех, кто убивает его священников.

— Мне кажется, что он вообще не одобряет убийства, — ответила Шаллан, не отводя взгляда от его рук. Очень странное чувство — кто-то другой работает над твоими рисунками.

— А что Ее Светлость Джаснах думает о твоем искусстве? — спросил он.

— Оно ее не заинтересовало, — скривившись, сказала Шаллан, вспомнив разговор с принцессой. — Похоже, она вообще не ценит изобразительные искусства.

— Да, я тоже это слышал. Один из ее недостатков, к сожалению.

— Но маленький, по сравнению с ее ересью?

— Действительно, — улыбнувшись, сказал Кабзал. — Должен признаться, я вошел, ожидая встретить скорее неуважение, чем уважение. Каким образом ты оказалась частью ее свиты?

Шаллан вздрогнула, сообразив, что брат Кабзал принял ее за одну из светледи Джаснах Холин. Возможно, за подопечную.

— Зануда, — прошептала она себе.

— Хмм?

— Похоже, я ненароком сбила тебя с толку, брат Кабзал. Я никак не связана с Джаснах Холин. Во всяком случае пока. Я пытаюсь убедить ее взять меня в ученицы.

— А, — сказал он, закончив лакировать лист.

— Прошу прощения.

— За что? Ты не сделала ничего плохого.

Он дунул на рисунок, потом показал ей. Идеально отлакировано, ни единого пятнышка.

— Не сделаешь ли мне одолжение, дитя? — сказал он, отложив лист в сторону.

— Любое.

Он поднял бровь.

— Любое разумное, — поправила она себя.

— По какой причине?

— Моей собственной.

— Жаль, — сказал он, вставая. — Тогда я ограничу себя. Не могла бы ты передать Ее Светлости Джаснах, что я искал ее?

— Она знает тебя? — Какие дела могут быть у хердазианского ардента с Джаснах, убежденной атеисткой?

— О, я бы так не сказал, — ответил он. — Хотя, надеюсь, она слышала мое имя, потому что я несколько раз просил у нее аудиенции.

Шаллан кивнула, вставая.

— Ты хочешь обратить ее в веру, верно?

— Она — единственный в своем роде вызов. Не думаю, что смогу жить в мире с самим собой, если по меньшей мере не попытаюсь убедить ее.

— А я бы не хотела, чтобы ты воевал с самим собой, — заметила Шаллан. — Ведь тогда ты вернешься к отвратительной привычке рисковать жизнью ардентов.

— В точности. В любом случае, как мне кажется, личное послание из твоих губок поможет мне больше, чем десяток писем, на которые не обратили никакого внимания.

— Я… очень сомневаюсь.

— Ну, если она откажется, это будет значить только то, что я еще вернусь. — Он улыбнулся. — А также и то, что мы с тобой снова встретимся. Так что я с надеждой гляжу вперед.

— Как и я. И еще раз прошу извинить меня за недоразумение.

— Светлость! Пожалуйста! Не бери на себя ответственность за мои предположения.

Она улыбнулась.

— Вряд ли я бы взяла на себя хоть какую-нибудь ответственность за тебя, брат Кабзал. Но я все еще чувствую себя неловко.

— Это пройдет, — пообещал он, его глаза блеснули. — Но я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты почувствовала себя хорошо. Что ты любишь? Кроме как уважать ардентов и рисовать потрясающие рисунки?

— Варенье.

Он вздернул голову.

— Я люблю его, — сказала она, пожимая плечами. — Ты спросил, что я люблю. Варенье.

— Так тому и быть.

Он вышел в темный коридор, на ходу вынимая из кармана сферу, чтобы осветить дорогу. Через пару секунд он исчез.

Почему он не дождался возвращения Джаснах? Шаллан покачала головой, потом отлакировала оставшиеся два рисунка. Едва она закончила, высушила и убрала их в сумку, как в коридоре послышались шаги и она узнала голос Джаснах.

Шаллан торопливо собрала вещи, оставив письмо на столе, потом отошла к стене алькова и стала ждать. Мгновением позже, сопровождаемая маленькой группой слуг, вошла Джаснах Холин.

Очень недовольная Джаснах Холин.

Глава восьмая В объятиях пламени

Победа! Это наш звездный час! Мы рассеяли их! Их дома станут нашими убежищами, их земли — нашими фермами. А они будут гореть, как когда-то мы, в пустом и печальном месте.

Получено на Ишашан, 1172 год, восемнадцать секунд до смерти. Объект — светлоглазая старая дева восьмого дана.

Страхи Шаллан подтвердились. Джаснах поглядела прямо на нее и прижала безопасную руку к боку — знак разочарования.

— Так это ты.

Шаллан сжалась.

— Слуги сказали, да?

— Неужели ты думаешь, что они оставят кого-нибудь в моем алькове и не предупредят меня? — За спиной Джаснах переминалась с ноги на ногу группа паршменов, каждый из которых держал в руках охапку книг.

— Ваша Светлость Джаснах, — начала Шаллан, — я…

— Я уже потратила на тебя достаточно времени, — сказала Джаснах, в ее глазах горела ярость. — Сейчас ты уйдешь, мисс Давар. И, пока я здесь, я не хочу видеть тебя. Понятно?

Все надежды Шаллан рассыпались в прах. Она отшатнулась. Трудно иметь дело с Джаснах Холин — никто не в состоянии противиться ей. Достаточно поглядеть в эти глаза.

— Простите, что побеспокоила вас, — прошептала Шаллан, крепко сжала в руках сумку и вышла, пытаясь, насколько это было возможно, сохранить достоинство. Едва сдерживая слезы разочарования и замешательства, она поторопилась вниз по коридору, чувствуя себя полной дурой.

Она добралась до лифта, но носильщики, поднявшие Джаснах, уже спустились. Шаллан не стала звонить в колокольчик, чтобы вызвать их. Вместо этого она прижалась спиной к стене, сползла на пол и села, прижав сумку коленями к груди. Ровно дыша, она обхватила руками ноги, вцепившись безопасной рукой в свободную прямо через материю манжеты.

Чей-нибудь гнев всегда выбивал ее из колеи. Она поневоле вспомнила отца и его тирады, поневоле услышала крики, рев и хныканье. Неужели она так ослабла из-за волнения после стычки с Джаснах? Она чувствовала, что так оно и есть.

Дура, идиотка, подумала она. Из стены рядом с ее головой выполз спрен боли. Почему ты решила, что можешь победить? Да за всю свою жизнь ты не больше полудюжины раз вылезала из имения родителей. Идиотка, идиотка, идиотка…

Она убедила братьев поверить ей, понадеяться на ее смешной план. И что она сделала? Потратила шесть месяцев, в течение которых их враги подобрались совсем близко.

— Ваша Светлость Давар? — спросил неуверенный голос.

Шаллан взглянула вверх, сообразив, что горе полностью поглотило ее и она даже не услышала приближения слуги. Это был молодой человек в черной униформе, без всяких эмблем на груди. Не мажордом, но, возможно, на обучении.

— Ее Светлость Холин хотела бы поговорить с вами, — юный слуга кивнул в сторону алькова.

Чтобы выругать меня еще раз, подумала Шаллан и поморщилась. Но принцессы вроде Джаснах обычно получают то, что хотят. Шаллан заставила себя перестать трястись и встала. По меньшей мере она удержала слезы в себе и они не уничтожили ее макияж. Вслед за слугой он вернулась в ярко освещенный альков, держа перед собой сумку, как щит на поле боя.

Джаснах Холин сидела на том самом стуле, что и Шаллан, перед ней на столе лежала стопка книг. Свободной рукой она терла лоб. Преобразователь по-прежнему находился на тыльной стороне ладони, однако дымчатый кварц треснул и потемнел. Джаснах выглядела усталой, однако ее осанка осталась безупречной, тонкое шелковое платье закрывало ноги, безопасная рука лежала на коленях.

Заметив Шаллан, Джаснах опустила безопасную руку.

— Я не должна была так кричать на тебя, мисс Давар, — сказала она усталым голосом. — Ты проявила настойчивость, обычно я поощряю в людях эту черту характера. Светлый шторм, да я сама часто виню себя в упрямстве. Иногда нам трудно принять в других то, что мы охотно прощаем себе. Но ты должна простить меня — в последнее время на меня обрушилось слишком много испытаний.

Шаллан с признательностью кивнула, хотя по-прежнему чувствовала себя крайне неудобно.

Джаснах отвернулась и посмотрела в темную пустоту Вуали.

— Я знаю, что люди говорят обо мне. Надеюсь, я не такая жесткая, как считают некоторые, но приобрести репутацию решительного человека — не самое плохое, что может случиться с женщиной. А иногда это очень помогает.

Шаллан заставила себя не ерзать. Должна ли она уйти?

Джаснах покачала головой, недовольная сама собой, но Шаллан не могла догадаться, какие мысли вызвали этот непроизвольный жест. В конце концов принцесса опять повернулась к Шаллан и махнула рукой в сторону хрустальной вазы, в которой лежало около дюжины сфер Шаллан.

Шаллан, потрясенная, подняла свободную руку к губам. Она полностью забыла о деньгах. Благодарно поклонившись Джаснах, она быстро собрала сферы.

— Ваша Светлость, пока я не забыла. Приходил ардент, брат Кабзал. Он попросил передать, что хотел бы увидеться с вами.

— Ничего удивительного, — сказала Джаснах. — Вот ты меня удивила, мисс Давар. Я считала, что ты ждешь снаружи, чтобы забрать сферы. Ты действительно задерживалась, но не для этого, верно?

— Да, Ваша Светлость. Я пыталась успокоиться.

— А.

Шаллан закусила губу. Принцесса, кажется, уже сожалеет о своих первоначальных словах. Возможно…

— Ваша Светлость, — сказала она, съеживаясь от собственной смелости, — что вы думаете о моем письме?

— Письме?

— Я… — Шаллан взглянула на стол. — Под стопкой книг, Ваша Светлость.

Слуга быстро шагнул вперед и передвинул книги. Наверное, паршмены поставили их на стол, не заметив письма. Джаснах, подняв бровь, взяла письмо, а Шаллан торопливо раскрыла сумку и убрала деньги в мешочек. И выругала себя за спешку, потому что больше занять себя было нечем; теперь она должна стоять и ждать, пока Джаснах не закончит читать.

— Неужели это правда? — сказала Джаснах, отрываясь от листа бумаги. — Неужели ты сама выучила то, что знаешь?

— Да, Ваша Светлость.

— Это замечательно.

— Спасибо, Ваша Светлость.

— И это письмо — очень умный ход. Ты правильно предположила, что на письменную просьбу я отвечу обязательно. Заодно ты показала умение писать, знание риторики и доказала, что умеешь логически мыслить.

— Благодарю, Ваша Светлость, — сказала Шаллан, чувствуя волну надежды, смешанную с усталостью. Сегодня ее швыряло вперед и назад, как веревку в перетягивании каната.

— Ты должна была оставить мне письмо и уйти до того, как я вернулась.

— Но тогда оно могло бы затеряться под грудой книг.

Джаснах опять подняла бровь, как бы показывая, что не одобряет, когда ее поправляют.

— Очень хорошо. Конечно, обстоятельства жизни человека очень важны. Твои обстоятельства не извиняют отсутствие знаний в области истории и философии, но позволяют относиться к ним терпимее. Я разрешаю тебе обратиться ко мне позднее, и я еще никогда не разрешала это тем, кто просил меня о наставничестве. Как только ты заложишь основу в этих двух науках, приходи ко мне. Если твои познания значительно улучшатся, я возьму тебя.

Внутри Шаллан все рухнуло. Предложение Джаснах казалось очень щедрым, но потребуются годы учебы, прежде чем она сможет сделать то, чего просит принцесса. За это время дом Давар падет, земли семьи разделят между кредиторами, а братьев и ее саму лишат титула и, скорее всего, продадут в рабство.

— Благодарю, Ваша Светлость, — сказала Шаллан, наклоняя голову.

Джаснах кивнула, видимо считая вопрос закрытым. Шаллан вышла, тихо прошла по коридору и дернула за веревку колокольчика, вызывая носильщиков.

Джаснах пообещала принять ее позже. Для большинства это было бы великой победой. Получить образование у Джаснах Холин, которую многие считали самой лучшей из ныне живущих ученых, означало обеспечить себе блестящее будущее. Тогда Шаллан могла бы очень хорошо выйти замуж — например за сына кронпринца, — и ей открылись бы все социальные круги. На самом деле, если бы у Шаллан было время на обучение у Джаснах, одно то, что она связана с домом Холин, могло бы спасти ее собственный дом.

Если бы.

В конце концов Шаллан вышла из Конклава: ворот не было, только ряд колонн прикрывал разверстую пасть пещеры. Снаружи оказалось на удивление темно. Она спустилась по большой лестнице, а потом пошла по боковой дорожке, более ухоженной, где она не мешалась ни у кого под ногами.

Вдоль тропинки росли маленькие декоративные сланцекорники, некоторые из которых разрешили своим веерообразным усикам высунуться и развеваться под вечерним ветром. Несколько ленивых спренов жизни — похожих на пятна зеленой светящейся пыли, — порхали с одного листа на другой. Шаллан наклонилась над похожим на камень растением — усики втянулись и исчезли. Она посмотрела вниз, на Харбрант, огни которого сверкали под ней как каскад огненной реки, бегущей по склону утеса. Что остается делать ей и братьям? Бежать? Бросить семейное имение в Джа Кеведе и искать убежище. Где? Существуют ли в природе старые друзья отца, еще не отвернувшиеся от него?

А еще есть странное собрание карт, которое они нашли в его кабинете. Что они означают? Отец редко говорил о своих планах с детьми. Даже его советники мало что знали. Хеларан — ее самый старший брат — знал больше, но он исчез год назад, и отец объявил его мертвым.

Как всегда, мысль об отце заставила ее почувствовать боль, которая сжала грудь. Она подняла свободную руку к голове, внезапно раздавленная тяжестью положения дома Давар, своей частью в нем и тайной, которую она носила с собой, спрятанную десятью улетевшими ударами сердца.

— Эй, юная мисс! — позвал чей-то голос. Она повернулась и с удивлением обнаружила Йалба, стоявшего на каменной полке недалеко от входа в Конклав. Вокруг него сидело несколько людей в мундирах городской стражи.

— Йалб? — сказала она, пораженная до глубины души. Он должен был вернуться на корабль несколько часов назад. Она быстро спустилась к нему, на короткий каменный выступ. — Почему ты еще здесь?

— О, — ухмыляясь, сказал он. — Я обнаружил, что эти замечательные достойные господа из городской стражи играют в кабер. Поскольку люди закона скорее всего не станут обманывать меня, я решил, ожидая вас, войти в игру.

— Но ты не был обязан ждать меня!

— Как и выигрывать восемь обломков у этих парней, — сказал со смехом Йалб. — Но я сделал и то, и другое!

Люди, сидевшие на камнях вокруг него, похоже, не разделяли его восторга. На них была форма городской стражи — оранжевые накидки и белые пояса.

— Ну, судя по вашему виду, я должен проводить вас обратно на корабль, — сказал Йалб, неохотно собирая сферы, горкой лежавшие у его ног. Они сверкали самыми разными оттенками, хотя светились довольно слабо — все-таки обломки, — но это был вполне впечатляющий выигрыш.

Шаллан отступила слегка назад, когда Йалб спрыгнул с каменной полки. Его компаньоны было запротестовали, но он показал на Шаллан.

— Неужели вы думаете, что я оставлю такую светлоглазую женщину одну и она будет сама добираться до корабля? Я считал вас людьми чести!

Они замолчали, не посмев протестовать.

Йалб хихикнул, поклонился Шаллан и повел ее вниз по дороге. В его глазах светился веселый огонек.

— Отец Штормов! До чего приятно выигрывать у людей закона! Случись это на пристани, мне бы поставили бесплатную выпивку.

— Ты не должен рисковать, Йалб, — сказала Шаллан. — Не должен пытаться угадать будущее. Я бы не дала тебе сферы, если бы знала, что ты их потратишь на азартные игры.

Йалб засмеялся.

— Никакого риска, если ты заранее знаешь, что выиграешь, юная мисс.

— Так ты жульничал? — в ужасе прошипела она и оглянулась назад, на стражников, которые уже играли, освещенные сиянием сфер, стоявших на камнях перед ними.

— Не так громко! — прошептал Йалб. Однако он казался очень довольным собой. — Обмануть четырех стражников, вот это фокус! Я едва верю сам себе!

— Я разочаровалась в тебе. Это недостойный поступок.

— Но не для моряка, юная мисс. — Он пожал плечами. — Это то, что они вправе ожидать от меня. Они смотрят на меня как дрессировщика ядовитых небоугрей. Игра идет не в карты — они пытаются сообразить, как я жульничаю, а я пытаюсь не дать им поймать меня. Мне кажется, что я бы не ушел оттуда целый и невредимый, если бы вы не появились! — Хотя, похоже, его это не слишком волновало.

Дорога до пристани уже не была такой оживленной, как раньше, но все равно удивительно много людей шло и ехало в обеих направлениях. Улицу освещали масляные лампы — сферы обязательно очутились бы в чьем-либо кармане — но большинство пешеходов несло с собой фонари со сферами, которые бросали разноцветные лучи на дорогу.

— Итак, юная мисс, — сказал Йалб, — вы действительно хотите вернуться на корабль? Стражникам я сказал об этом только потому, что искал способ вырваться оттуда.

— Да, я действительно хочу вернуться, пожалуйста.

— А ваша принцесса?

Шаллан скривилась.

— Встреча оказалась… непродуктивной.

— То есть она не взяла вас. С ней что-то не так?

— Хроническая удачливость, я бы сказала. Она настолько успешна в жизни, что ждет от других настоящих чудес.

Йалб задумался, обводя Шаллан вокруг гуляк, пьяно развалившихся на дороге. Вроде бы еще рано для людей такого сорта? Йалб прошел несколько шагов, потом повернулся и пошел спиной вперед, глядя на нее.

— Это не имеет смысла, юная мисс. Неужели она хочет кого-то лучше вас?

— Много лучше.

— Но вы же само совершенство! Простите мою смелость. Я всегда иду только вперед.

— Вперед спиной.

— Тогда простите мою спину. А вы, юная мисс, хорошо выглядите с любой стороны.

Она обнаружила, что улыбается. Моряки Тозбека были о ней слишком высокого мнения.

— Вы — идеальная подопечная, — продолжал он. — Благородная, прекрасная, утонченная и все такое. Да, вы высказали нелестное мнение об игре, но его можно было ожидать. Разве может приличная женщина не поворчать на парня за игру? Все равно что солнце откажется вставать или море станет белым.

— Или Джаснах Холин улыбнется.

— Точно! Вы совершенны, как ни посмотри.

— Очень мило с твоей стороны.

— Ну, это правда, — сказал он, останавливаясь и подбочениваясь. — А что теперь? Вы собираетесь сдаться?

Она ошеломленно посмотрела на него. Он стоял здесь, на оживленной улице, освещенный желто-оранжевым светом фонаря, уперев руки в бока, его белые тайленские брови спускались по краям лица, из-под жилета виднелась голая грудь. В поместье отца темногоглазые граждане — даже самого высокого ранга — никогда не стояли в такой позе.

— Я попыталась убедить ее еще раз, — вспыхнув, сказала Шаллан. — Я пошла к ней, и она опять отвергла меня.

— Два раза, э? В картах всегда делаешь третий заход. И чаще всего выигрываешь.

Шаллан нахмурилась.

— Нет, это не так. Согласно законам теории вероятности и статистики…

— Ничего не понимаю в этой проклятой математике, — сказал Йалб, скрестив руки на груди, — но я знаю, что такое Страсти. Ты всегда выигрываешь, когда тебе позарез нужно.

Страсти. Языческое суеверие. Конечно, Джаснах тоже отнеслась к охранным глифам как к суеверию, так что, возможно, в перспективе все сходится.

Попробовать в третий раз… Шаллан содрогнулась, представив себе гнев разозлившейся Джаснах. Тогда она точно возьмет обратно свои слова об обучении в будущем.

Но Шаллан в любом случае не воспользуется ее предложением. Оно — как стеклянная сфера без драгоценного камня в середине. Красивая, но ничего не стоящая. Не лучше ли воспользоваться последней возможностью получить то, что ей надо сейчас?

Нет, не получится. Джаснах достаточно ясно заявила, что Шаллан недостаточно образованна.

Недостаточно образованна…

В голове Шаллан мелькнула идея.

Продолжая стоять на дороге, она подняла безопасную руку к груди, удивляясь собственной дерзости. Скорее всего, ее вышвырнут из города по требованию Джаснах.

Да, но если она вернется домой, не попробовав каждую тропинку, сможет ли она посмотреть в глаза братьям? Они зависят от нее. Первый раз в ее жизни кто-то нуждается в ней. Ответственность возбуждала Шаллан. И пугала.

— Мне нужен продавец книг, — сказала она слегка дрогнувшим голосом.

Йалб поднял бровь.

— Третий заход чаще всего выигрывает. Ты сможешь найти книжную лавку, открытую в это время?

— Харбрант — большой порт, юная мисс, — с улыбкой сказал он. — Лавки открыты допоздна. Ждите здесь.

И он ввинтился в вечернюю толпу, оставив ее с невысказанным протестом на губах.

Она вздохнула, потом уселась на каменное основание осветительного шеста, в как можно более скромной позе. Здесь должно быть безопасно. Она видела, как другие светлоглазые женщины проходят по улице, хотя их чаще всего несли в паланкинах или в этих маленьких, толкаемых руками тележках. Она даже видела настоящую карету, хотя только очень богатые люди могли себе позволить иметь лошадей.

Несколько минут спустя из ниоткуда возник Йалб и махнул ей рукой. Она встала и поторопилась за ним.

— Не нужно ли взять носильщика? — спросила она, пока он вел ее по большой боковой улице, бегущей поперек склона холма. Она шла достаточно осторожно; юбка была очень длинной и ей не хотелось изорвать ее края о камни. Впрочем, как раз кайму было легко заменить, но Шаллан не собиралась тратить сферы на такую ерунду.

— Не-а, — сказал Йалб. — Это здесь.

Он указал на еще одну поперечную улицу, на которой находился ряд лавок, взбиравшийся вверх по крутому склону. На каждой висел знак книжной лавки — глифпара, стилизованная в виде книги. Даже неграмотные слуги, которых посылали за книгами, были способны узнать их.

— Торговцы одним товаром часто собираются вместе, — сказал Йалб, потирая подбородок. — По-моему, довольно глупо, но торгаши, они как рыбы — где один, там и все.

— То же самое можно сказать об идеях, — заметила Шаллан, считая. Шесть разных лавок. И окна всех освещены Штормсветом, холодным и ровным.

— Третья слева, — сказал Йалб, указывая пальцем. — Торговца зовут Артмирн. Мне сказали, что он лучший.

Тайленское имя. Скорее всего, Йалб расспрашивал своих земляков, и они направили его сюда.

Она кивнула Йалбу, и они поднялись по крутой каменной улице к магазину. Йалб не пошел внутрь; она часто замечала, что многие мужчины чувствовали себя неуютно среди книг, даже те, которые не исповедовали Ворин.

Она толкнула прочную деревянную дверь, украшенную двумя хрустальными панелями, и вошла в теплую комнату, не зная точно, что ее ждет. Она еще никогда не бывала в лавках — всегда либо посылала слуг, либо торговец приходил к ней.

Комната внутри выглядела очень привлекательно — горящий камин, рядом большие удобные стулья. На поленьях танцевали спрены огня, пол был из дерева. Ни одного шва — скорее всего Преобразователь сделал его из каменного склона под домом. Очень расточительно.

За прилавком у задней стены стояла женщина, одетая в вышитую юбку и блузку, а не в гладкую шелковую хаву, как сама Шаллан. Темноглазая, но, очевидно, богатая. В королевствах Ворин она имела бы первый, в крайнем случае второй нан. Но у тайленцев была своя собственная система рангов. По меньшей мере они были не совсем язычники — уважали цвет глаз и женщину, носившую перчатку на безопасной руке.

В магазине было на удивление мало книг — несколько на прилавке, одна на полке за стойкой. На стене тикали часы, с их низа свешивалась дюжина мерцающих серебряных колокольчиков. Скорее чей-то дом, чем книжная лавка.

Женщина вставила закладку в одну из книг и улыбнулась Шаллан. Заискивающая вкрадчивая улыбка. Почти хищная.

— Садитесь, Ваша Светлость, пожалуйста, — сказала она, указывая на стул.

Свои длинные тайленские брови она завивала, и они свисали по бокам ее лица как завитки ее челки.

Шаллан неуверенно села, а женщина позвонила в колокольчик под прилавком. Очень скоро в комнату вразвалочку вошел толстый человек в жилете, который, казалось, готов был в любое мгновение лопнуть от усилия сдержать свое брюхо. Седые волосы, брови зачесаны назад, за уши.

— А, — сказал он, хлопая пухлыми ладошками, — юная прелестная дама. Ищете какой-нибудь великолепный роман? Который поможет вам провести жестокие часы разлуки с любимым? Или, возможно, книгу по географии, с описанием экзотических стран? — Он говорил слегка снисходительным тоном, на ее родном ведене.

— Н-нет, спасибо. Мне нужен ряд книг по истории и три по философии. — Она замялась, вспоминая имена, названные Джаснах. — Что-нибудь Пласини, Габратина, Юстары, Маналина или Шауки-дочь-Хашвета.

— Трудное чтение для такой юной особы, — сказал человек, кивнув женщине, скорее всего его жене. Та нырнула в заднюю комнату. Он должен использовать ее для чтения; если умел читать сам, но не хотел отпугнуть покупателей, делая это в их присутствии. Его дело коммерция — по большей части мужское искусство.

— И почему юный цветок вроде вас интересуется такими скучными предметами? — спросил торговец, садясь на стул напротив нее. — Не смогу ли я прельстить вас каким-нибудь любовным романом? Они моя специальность, видите ли. Все юные дамы города приходят ко мне, и я всегда привожу им самое лучшее.

Его тон заставил ее рассердиться. И так достаточно неприятно знать, что ты была домашним ребенком. Неужели необходимо напоминать ей об этом?

— Любовный роман? — сказала она, прижав сумку к груди. — Да, пожалуй, это было бы мило. Быть может, у вас есть экземпляр «В объятиях пламени»?

Торговец мигнул. Книга «В объятиях пламени» была написана с точки зрения человека, который медленно погружался в безумие после того, как от голода умерли его дети.

— Вы уверены, что хотите настолько… э… амбициозную книгу?

— А что, юной даме неприлично иметь амбиции?

— Нет, конечно нет. — Он опять широко улыбнулся, показав все зубы, — улыбка торговца, пытающегося вручить покупателю залежалый товар. — Похоже, вы женщина с исключительным вкусом.

— Так и есть, — сказала Шаллан твердым голосом, не обращая внимания на прыгающее в груди сердце. Неужели она должна спорить со всеми встречными и поперечными? — Я люблю есть тщательно приготовленную еду, и у меня исключительный вкус.

— Прошу прощения. Я имел в виду исключительный вкус в книгах.

— Никогда не ела ни одной.

— Ваша Светлость, похоже, вы насмехаетесь надо мной.

— Нет. Я еще даже не начала.

— Я…

— А теперь, — сказала она, — вы были совершенно правы, сравнив чтение и еду, ум и желудок.

— Но…

— У слишком многих из нас, — неумолимо продолжала она, — то, что входит через рот, вызывает намного более сильную боль, чем то, что мы впитываем через глаза и уши. Вы согласны?

Он кивнул, возможно еще не веря, что она разрешила ему говорить. Шаллан, однако, в глубине души понимала, что позволила себе зайти слишком далеко, и только потому, что расстроилась после разговоров с Джаснах.

Впрочем, сейчас это ее не волновало.

— Исключительный, — сказала она, как бы пробуя слово на вкус. — Не уверена, что одобряю выбор слова. Исключительность означает, что вы предубеждены. Вы исключаете все остальное. Не важно, говорим ли мы о еде или о мыслях, может ли человек позволить себе исключить что-то из того, что поглощает?

— Мне кажется, может, — сказал торговец. — Разве вы сами не сказали это, только что?

— Я сказала, что мы должны всегда думать, прежде чем съесть — или прочитать — что-нибудь. Скажите мне, что произойдет с человеком, который ест только сладости?

— О, я хорошо знаю это, — ответил Артмирн. — Моя невестка ест только конфеты и пирожные и время от времени страдает от расстройства желудка.

— Вот видите, значит, она тоже исключительная. Телу нужна сама разнообразная еда, чтобы оставаться здоровым. А уму нужны самые разнообразные идеи, чтобы оставаться острым. Согласны? И если бы я читала только глупые романы, которые, как вы предполагаете, удовлетворят мои амбиции, мой ум стал бы болен, как и желудок вашей невестки. Да, мне нравится эта метафора. Вы довольно умны, мастер Артмирн.

На его лицо вернулась улыбка.

— Конечно, — заметила она, не улыбнувшись в ответ, — иногда бывают одновременное расстройство желудка и ума. Как мило с вашей стороны, что вы сопроводили выразительным примером из жизни вашу замечательную метафору. Вы всегда так разговариваете с покупателями?

— Ваша Светлость… Похоже, вы свернули на сарказм.

— Очень странно. А мне казалось, что я бегу совершенно прямо, крича во всю силу своих легких.

Торговец покраснел и встал.

— Я помогу жене, — сказал он и поторопился уйти.

Она откинулась на спинку стула, осознав, что злится на саму себя — она разрешила своему раздражению вылиться наружу. Именно об этом и предупреждали ее няни. Юная женщина должна следить за своим язычком. Невоздержанный язык отца заработал их дому прискорбную репутацию; неужели она добавит еще?

Она успокоилась, наслаждаясь теплом, и смотрела на танцующих спренов огня до тех пор, пока торговец и его жена не вернулись, неся в руках стопки книг.

Торговец опять уселся на стул. Его жена положила книги на пол, села на табуретку и показывала том, о котором говорил муж.

— История. Здесь у нас выбор из двух книг, — дружески-снисходительно начал торговец. — «Времена и События» Ренкалта — один том, краткое изложение истории Рошара, начиная с Теократии. — Его жена подняла переплетенный в красную материю том. — Я сказал жене, что вас, скорее всего, оскорбит такой поверхностный материал, но она настаивала.

— Спасибо, — сказала Шаллан. — Я не оскорблена, но мне действительно нужно что-нибудь более подробное.

— Тогда, возможно, вам подойдет Этернатис, — сказал он, и его жена подняла набор из четырех серо-голубых томов. — Это философский труд, который, однако, тщательно рассматривает тот же самый период времени, сосредоточившись главным образом на пяти королевствах Ворин. Как вы увидите, исчерпывающее изложение.

Четыре тома. Очень толстые. Пять королевств Ворин? Она знала только четыре: Джа Кевед, Алеткар, Харбрант и Натан. Объединенные религией, они все поддерживали друг друга во время лет, последовавших за Изменой. Что за пятое королевство?

Тома заинтересовали ее.

— Я возьму их.

— Замечательно, — сказал торговец, в его глаза вернулся огонек. — Из философских работ, которые вы перечислили, у нас нет только Юстары. Зато есть все произведения Пласини и Маналина, включая собрание цитат из самых знаменитых их работ. Мне прочитали книгу Пласини — весьма хорошо.

Шаллан кивнула.

— Что касается Габратина, — продолжал он, — у нас есть четыре разных тома. Клянусь Всемогущим, это плодовитый писатель! Да, и у нас есть одна-единственная книга Шауки-дочь-Хашвета. — Жена подняла тонкий зеленый том. — Должен признаться, мне никогда не читали ни одной из ее работ. Я даже не знал, что в Сине вообще есть философы, на которых стоит обратить внимание.

Шаллан посмотрела на четыре книги Габратина. Она понятия не имела, какую из них взять, поэтому решила не покупать ни одной, указав на две коллекции, которые торговец упомянул раньше, и единственный том Шауки-дочь-Хашвета. Философ из далекой страны Син, где люди живут в грязи и поклоняются камням? Человек, шесть лет назад убивший отца Джаснах — и вызвавший войну против паршенди в Натане, — был из Сина. Сейчас его называли Убийца в Белом.

— Я возьму эти три, — сказала Шаллан, — вместе с историей.

— Замечательно, — повторил торговец. — Вы покупаете очень много, поэтому я сделаю вам хорошую скидку. Ну, скажем, десять брумов изумрудами?

Шаллан с трудом сохранила спокойствие. Изумрудный брум — самая дорогая сфера — стоила тысячу бриллиантовых обломков. Десять их стоили в несколько раз больше, чем вся ее поездка в Харбрант!

Она открыла сумку и заглянула в потайной мешочек. Осталось всего восемь изумрудных брумов. Придется взять меньше книг, но какие?

Внезапно дверь открылась. Шаллан подпрыгнула, увидев Йалба, с шляпой в руках, очень нервничающего. Он бросился к ее стулу и опустился на колено. Она была так поражена, что не смогла ничего сказать. Почему он такой озабоченный?

— Ваша Светлость, — сказал он, наклоняя голову. — Мой хозяин просит вас вернуться. Он обдумал ваше предложение. Откровенно говоря, мы согласны на вашу цену.

Шаллан открыла рот, но не смогла сказать ни слова.

Йалб посмотрел на торговца.

— Ваша Светлость, не покупайте у этого человека. Он лжец и обманщик. Мой хозяин пришлет вам намного более замечательные книги и намного дешевле.

— Да что это такое! — взорвался Артмирн, вскакивая на ноги. — Как ты только осмелился! Кто твой хозяин?

— Бармест, — защищаясь, сказал Йалб.

— Эта крыса. И он послал мальчишку в мой магазин, чтобы украсть покупателя? Возмутительно!

— Она сначала пришла в наш! — возразил Йалб.

Шаллан наконец-то обрела присутствие духа. Отец Штормов! Да он настоящий актер!

— У вас была возможность, — сказала она Йалбу. — Беги и скажи своему хозяину, что я не люблю, когда меня надувают. Я побываю в каждом магазине города и обязательно найду кого-нибудь разумного.

— Артмирн вовсе не разумный, — сказал Йалб, сплевывая.

От ярости глаза торговца стали как блюдца.

— Посмотрим, — сказала Шаллан.

— Ваша Светлость, — сказал Артмирн, его щеки уже пылали. — Вы, конечно, не поверили ни одному из этих наветов!

— И сколько вы собираетесь заплатить ему? — спросил Йалб.

— Десять изумрудных брумов за эти семь книг.

Йалб засмеялся.

— И вы не встали и не ушли? Мой хозяин практически влюбился в вас и предложил вам намного лучшую сделку. Пожалуйста, Ваша Светлость, вернемся со мной. Мы готовы на…

— Это только начальная цифра, — перебил Артмирн. — Я и не ожидал, что вы примете ее. — Он посмотрел на Шаллан. — Конечно, восемь

Йалб опять захохотал.

— Я уверен, Ваша Светлость, что у нас есть все эти книги. Держу пари, что хозяин отдаст их за два.

Все лицо Артмирна покраснело, он глухо заворчал.

— Ваша Светлость, вы, конечно, не станете слушать слова человека, который настолько невоспитан, что посылает слуг в чужие магазины и крадет покупателей!

— Возможно, и стану, — возразила Шаллан. — По меньшей мере он не оскорбляет мой интеллектуальный вкус.

Жена Артмирна поглядела на мужа, лицо торговца пылало.

— Два изумруда, три сапфира. Ниже я не могу. Если вы хотите подешевле, покупайте у этого негодяя Барместа. Хотя в его книгах, скорее всего, не хватает страниц.

Шаллан, колеблясь, взглянула на Йалба; он по-прежнему играл роль, кланялся и шаркал ногами. Она поймала его взгляд, и он едва заметно пожал плечами.

— Хорошо, я беру, — сказала она Артмирну, вызвав недовольный стон Йалба. Он улизнул, сопровождаемый ругательствами жены Артмирна. Шаллан встала и отсчитала сферы; изумрудные брумы она взяла из потайного мешочка.

Вскоре она вышла из лавки, неся в руках полотняный мешок, и, пройдя вниз по улице, обнаружила Йалба, подпирающего фонарный столб. Она улыбнулась, и он взял у нее мешок.

— Откуда ты знаешь справедливую цену на книги? — спросила она.

— Справедливую цену? — удивился он, закидывая мешок на плечо. — На книги? Понятия не имею. Но я сообразил, что он попытается содрать с вас так много, как только сможет. Вот почему я поспрашивал, кто его самый большой соперник, и вернулся, чтобы помочь ему стать более разумным.

— Неужели было так ясно, что я позволю себя обмануть? — спросила она, краснея, пока они оба возвращались на главную улицу.

Йалб хихикнул.

— Немножко. В любом случае надуть человека вроде него — это все равно что обжулить стражу. Лучше всего вам было уйти со мной, вернуться попозже и дать ему еще одну возможность.

— Слишком сложно.

— Торговцы чем-то похожи на наемников, всегда говорила моя мамаша. Разница только одна: торговцы, снимая с тебя голову, утверждают, что остаются твоим другом на всю жизнь.

И это сказал человек, который провел вечер, обманывая группу стражников в карты.

— В любом случае я должна поблагодарить тебя, ты мне очень помог.

— Ерунда. Я здорово развлекся, хотя до сих пор не могу поверить, что вы заплатили столько денег за сук дерева. Я могу найти щепку и нарисовать на ней какие-нибудь смешные значки. Вы тоже заплатите за нее чистую сферу?

— Не могу обещать, — сказала она, роясь в своей сумке. Найдя рисунок с Йалбом и возницей, она протянула его юноше. — Вот, возьми, с моими благодарностями.

Йалб взял рисунок и поторопился к ближайшему фонарю. Потом засмеялся, вздернул голову и широко улыбнулся.

— Отец Штормов! Разве это не что-то? Как будто вижу себя в полированной тарелке, чесслово. Я не могу взять это, Ваша Светлость!

— Пожалуйста. Я настаиваю.

Она прищурилась, запоминая его, стоящего здесь, с одной рукой на подбородке, изучающего рисунок самого себя. Она опять нарисует его, позже. После всего того, что он сделал для нее, она обязана иметь его в своей коллекции.

Йалб аккуратно положил рисунок между страницами книги, поднял мешок и пошел дальше. Наконец они достигли главной улицы. Номон — средняя луна — начала вставать, омывая город бледно-голубым светом. В доме отца ей крайне редко разрешали оставаться снаружи в такое время, но жители города, похоже, даже не замечали, насколько сейчас поздно. Что за странное место!

— Обратно на корабль? — спросил Йалб.

— Нет, — сказала Шаллан, глубоко вздохнув. — Обратно в Конклав.

Он поднял бровь, но повел ее обратно. У входа во дворец она простилась с ним и напомнила, что надо взять рисунок. Он так и сделал, пожелал ей удачи и поторопился прочь, вероятно опасаясь встречи со стражниками, которых обманул раньше.

Шаллан подозвала слугу, который понес ее книги, и по коридору вернулась к Вуали. Она не успела войти в украшенные железные двери, как к ней подошел мажордом.

— Да, Ваша Светлость? — спросил он. Большинство альковов погрузились в темноту, и теперь терпеливые слуги возвращали тома за хрустальные стены.

Шатаясь от усталости, Шаллан поглядела вверх. Альков Джаснах все еще светился.

— Я бы хотела использовать вон тот альков, — сказала она, указывая на соседний балкон.

— У вас есть разрешение на вход?

— Боюсь, что нет.

— Тогда вы можете снять место, если собираетесь использовать его регулярно. Две небесные марки.

Поморщившись от цены, Шаллан достала сферы и заплатила. Ее денежные мешочки выглядели ужасающе плоскими. Носильщики подняли ее на соответствующий уровень. Она тихо прошла в свой альков, достала все оставшиеся сферы и наполнила лампу-кубок. Она использовала девять цветов и все три стоимости, так что получилось пестрое и достаточно сильное освещение.

Шаллан перегнулась через перила своего балкона и заглянула на соседний. Джаснах, не обращая внимания на поздний час, сидела, погрузившись в чтение; ее кубок наполняли до краев чистые бриллиантовые брумы, дававшие самый лучший свет, но менее полезные для Преобразования и поэтому не такие ценные.

Шаллан вернулась обратно и села у самого края стола, где стена скрывала ее от Джаснах. Возможно, следовало выбрать альков на другом уровне, но она хотела присматривать за знатной дамой. Будем надеяться, что Джаснах проведет здесь несколько недель. Вполне достаточно, чтобы посвятить себя ожесточенной зубрежке. Да, тексты ей давались хуже, чем картины и сцены, тем не менее она могла запоминать факты и перечни с такой скоростью, которую ее преподавательницы называли поразительной.

Она поудобнее устроилась на стуле, достала книги и разложила на столе. Потерла глаза. Хотелось спать, но она не могла терять времени. Джаснах сказала, что Шаллан сможет обратиться к ней еще раз, когда заполнит дыры в образовании. Хорошо, она сделает это очень быстро, а потом опять попросит об ученичестве. Главное, сделать это до того, как Джаснах покинет Харбрант.

Последняя, отчаянная надежда, такая хрупкая, что ее способна опрокинуть любая случайность. Глубоко вздохнув, Шаллан открыла первую книгу по истории.

— Я никогда не избавлюсь от тебя, а? — спросил мягкий женский голос.

Шаллан подпрыгнула, едва не сбросив на землю свои книги, и повернулась к двери. Там стояла Джаснах Холин: темно-синее шелковое платье обшито серебром, его шелк отражает свет сфер Шаллан. Преобразователь спрятан под черной перчаткой без пальцев.

— Ваша Светлость, — сказала Шаллан, вставая и неловко приседая. — Я не хотела мешать вам. Я…

Джаснах остановила ее взмахом руки. Она отошла в сторону, в альков вошел паршмен, неся в руках стул. Он поставил его рядом со столом, Джаснах немедленно уселась на него.

Шаллан попыталась определить настроение принцессы, но лицо той было непроницаемым.

— Я действительно не хотела мешать вам.

— Я подкупила слуг, и, как только ты вернулась в Вуаль, они сообщили мне, — рассеянно сказала Джаснах, перебирая тома Шаллан и читая заголовки. — Я не хотела, чтобы меня опять прервали.

— Я… — Шаллан уставилась на пол и залилась краской.

— Не извиняйся, — сказала Джаснах. На вид она устала даже больше, чем Шаллан. Джаснах провела руками по книгам. — Прекрасный выбор.

— Я не выбирала. Это то, что было у торговца.

— Насколько я поняла, ты собираешься быстро изучить содержимое этих книг, верно? — задумчиво сказала Джаснах. — И, пока я не уехала из Харбранта, попытаться в последний раз произвести на меня впечатление.

Шаллан заколебалась, потом кивнула.

— Очень неплохая затея. Я должна была назвать срок и запретить тебе появляться раньше него. — Она оглядела Шаллан сверху донизу. — Ты очень целеустремленная девушка, Шаллан Давар. Это хорошо. И я знаю, почему ты так отчаянно стремишься стать моей подопечной.

Шаллан вздрогнула.

Она знает?

— У дома Давар много врагов, — продолжала Джаснах, — а твой отец живет затворником. Тебе будет весьма трудно хорошо выйти замуж без временного союза с кем-нибудь по-настоящему знатным…

Шаллан расслабилась, хотя и постаралась этого не показать.

— Дай мне посмотреть твою сумку, — сказала Джаснах.

Шаллан нахмурилась, сопротивляясь желанию прижать сумку к груди.

— Ваша Светлость?

Джаснах протянула руку.

— Ты помнишь, что я говорила тебе о повторениях?

Шаллан неохотно протянула ей сумку. Джаснах стала аккуратно выкладывать на стол все ее содержимое, выстраивая в линию кистьперья, карандаши, перья, флакон с лаком, чернила и растворитель. За ними последовали стопки бумаги, блокноты и законченные рисунки. На столе появились и денежные мешочки Шаллан, блистая пустотой. Джаснах взглянула на вазу-лампу, сосчитала сферы и подняла бровь.

Потом она просмотрела рисунки Шаллан, задержавшись над своим портретом. Шаллан изо всех сил всматривалась в лицо знатной дамы. Довольна? Удивлена? Недовольна тем, сколько времени Шаллан проводит, рисуя моряков и служанок?

Наконец Джаснах перешла к блокноту, наполненному рисунками растений и насекомых, которых Шаллан видела во время путешествия. Здесь Джаснах опять задержалась, рассматривая каждый рисунок и читая примечания.

— С какой целью ты сделала эти наброски? — спросила она, просмотрев все.

— С какой целью, Ваша Светлость? Ну, потому что мне захотелось.

Она скривилась. Быть может, надо было сказать что-нибудь более умное?

Джаснах медленно кивнула и встала.

— Король предоставил мне несколько комнат. Собирай свои вещи и иди туда. Ты выглядишь очень усталой.

— Ваша Светлость? — спросила Шаллан, тоже вставая.

По телу пробежал трепет радостного предчувствия.

Джаснах остановилась у двери.

— Во время нашей первой встречи я приняла тебя за карьеристку из провинции, собирающуюся добиться состояния с помощью моего имени.

— Сейчас вы думаете иначе?

— Нет, — сказала Джаснах, — в тебе, без сомнения, есть и это. Но в каждом из нас смешались самые разные черты, и можно много сказать о человеке по тому, что он носит с собой. Этот блокнот говорит о том, что в свободное время ты занимаешься наукой ради самой себя. Это обнадеживает. И, возможно, лучший аргумент в защиту самой себя. Уж если я не в состоянии избавиться от тебя, быть может, я смогу тебя использовать. Иди спать. Завтра мы начнем рано; ты будешь заниматься самообразованием и одновременно помогать мне в моих исследованиях.

И Джаснах вышла.

Шаллан села, ошеломленная, прищурив усталые глаза. Она взяла лист бумаги и написала короткую благодарственную молитву. Позже она ее сожгла. Потом поспешно собрала книги и отправилась на поиски слуги, которого послала в «Удовольствие Ветра» за сундуками.

Это был долгий, очень долгий день. Но она победила. Первый шаг сделан.

Теперь начинается настоящая работа.

Глава девятая Бездна

Десять человек, с Клинками Осколков наголо, стоят перед стеной — черной, белой и красной.

Получено в Джесашев, 1173 год, двенадцать секунд до смерти. Объект — один из наших собственных ардентов, подслушано в последние мгновения его жизни.

Каладина послали в Четвертый Мост совсем не случайно. Раз за разом именно в нем всегда было больше всех убитых и раненых. Он выделялся даже на фоне других бригад, которые теряли от трети до половины людей за один раз.

Каладин сидел снаружи, спиной к стене барака, на него падал мелкий дождик. Не сверхшторм. Обыкновенный весенний дождь. Тихий. Робкий родственник великих штормов.

На плече Каладина сидела Сил. Или порхала. Не имеет значения. Она ничего не весила. Каладин ссутулился, уперся подбородком в грудь и глядел на дыру в камне, медленно заполнявшуюся водой.

Он должен уйти в барак Четвертого Моста. Там холодно, мебели нет, но нет и дождя. Но ему… ему все равно. Сколько времени он здесь? Две недели? Три? Вечность?

Из двадцати пяти человек, переживших первую переноску моста, двадцать три погибло. Двоих перевели в другие бригады, потому что они чем-то понравились Газу, но они умерли там. Остались только Каладин и еще один человек. Двое из почти сорока.

За это время бригаду несколько раз пополняли другими неудачниками, и большинство из них тоже погибло. Их заменили, но и большинство новичков погибло. Бригадир менялся за бригадиром. Предполагалось, что он находится на самой безопасной позиции в бригаде, на самой защищенной. Для Четвертого Моста это не имело значения.

Несколько раз обошлось без жертв. Если алети приходили раньше паршенди, никто из мостовиков не погибал. А если они приходили слишком поздно, иногда там уже оказывался кто-то из кронпринцев. В таких случаях Садеас не помогал, а уводил свою армию обратно в лагерь. И даже в плохих забегах паршенди часто сосредотачивались на некоторых бригадах, стремясь убить всех и помешать поставить мост. Бывало, что погибали дюжины мостовиков и никто из Четвертого Моста.

Но крайне редко. Четвертый Мост почему-то обстреливали почти всегда. Каладин даже не трудился узнавать имена своих товарищей. Зачем? Узнаешь имя человека, а не пройдет и недели, как он умрет. Скорее всего, вы оба умрете. Но, может быть, ему следовало спросить их имена. Тогда будет с кем поговорить в Бездне. Встретившись там, они вспомнят, насколько ужасен был Четвертый Мост, и согласятся, что адские муки куда приятнее.

Он тупо ухмыльнулся, все еще глядя на камень перед собой. Скоро придет Газ и пошлет их на работу. Скрести сортиры, чистить улицы, убирать навоз в конюшнях, собирать камни. Все что угодно, лишь бы они не думали о своей судьбе.

Он все еще не понимал, зачем они сражаются на этих проклятых плато. Как-то это связано с большими куколками. Вероятно, в их сердцах есть драгоценные камни. Но причем здесь Пакт Мщения?

Еще один мостовик — молодой веден со светло-рыжими волосами — лежал рядом, уставившись в сочащееся дождем небо. Вода собралась в уголках его карих глаз, текла по лицу. Он не мигал.

Бежать они не в состоянии. Военлагерь одновременно был и тюрьмой. Мостовики могли пойти к торговцам и потратить скудный заработок на дешевое вино или шлюх, но выбраться из лагеря было невозможно. Периметр надежно охранялся. Частично, чтобы не дать схлестнуться солдатам из разных армий, — драки возникали всегда, стоило им только встретиться; но главным образом чтобы не дать убежать рабам и мостовикам.

Зачем? Зачем превращать все это в кошмар? Почему не поставить несколько мостовиков со щитами перед бригадой и не защитить остальных от стрел? Он спросил, и ему сказали, что это слишком замедлит их. Он спросил опять, и ему сказали, что его вздернут на солнышке, если он не закроет пасть.

Светлоглазые действовали так, как если бы весь этот кавардак был чем-то вроде большой игры. Если это так, ее правила скрыты от мостовиков — фигуры на доске понятия не имеют о стратегии игрока.

— Каладин? — спросила Сил, слетая вниз и приземляясь ему на ногу. Сейчас она была девушкой в длинном платье, сливавшемся с туманом. — Каладин? Ты уже несколько дней не разговариваешь.

Он по-прежнему горбился, глядя в небо. Была единственная возможность вырваться. Дойти до пропасти в двух шагах от лагеря. Правила запрещали, но стражники смотрели на это сквозь пальцы. Великая милость, дарованная мостовикам!

Тот, кто решался на это, никогда не возвращался.

— Каладин? — озабоченно сказала Сил мягким голосом.

— Мой отец говорил, что в этом мире есть два вида людей, — хрипло прошептал Каладин. — Те, которые забирают чужие жизни. И те, которые спасают жизни.

Сил нахмурилась и вздернула головку. Такие разговоры смущали ее — абстрактные понятия ей давались с трудом.

— Раньше я думал, что он ошибался. Что бывает третья группа. Люди, которые убивают для того, чтобы спасать. — Он покачал головой. — Полный дурак. Есть третья группа, довольно большая, но совсем не та, о которой я думал.

— Что за группа? — спросил она, садясь ему на колено и от напряжения наморщив лоб.

— Люди, которые существуют, чтобы их либо спасли, либо убили. Средняя. Те, кто ничего не может сделать, только умереть или спастись с чьей-то помощью. Жертвы. Как я.

Он посмотрел на мокрый склад леса. Плотники ушли, набросив брезент на необработанное дерево и унеся с собой инструменты, которые могли заржаветь. Бараки мостовиков находились на западе и на севере от склада. Четвертый Мост стоял в стороне от других, как если бы невезение было заразной болезнью. Инфекционная близость, как обычно говорил отец Каладина.

— Мы живет для того, чтобы нас убили, — сказал Каладин. Он прищурился, глядя на других бригадников Четвертого Моста, апатично сидевших под дождем. — Если мы уже не мертвы.

* * *

— Я не люблю видеть тебя таким, — сказала Сил, жужжа вокруг головы Каладина, пока его бригада тащила бревна на склад. Паршенди часто поджигали самые дальние постоянные мосты, так что у инженеров и плотников кронпринца Садеаса всегда хватало работы.

Старый Каладин обязательно спросил бы себя, почему бы армии не охранять мосты. Что-то здесь не так! сказал голос внутри него. Ты видишь только часть головоломки. Они тратят без счета ресурсы и жизнь мостовиков. И совершенно не собираются идти дальше и убивать паршенди. Они сражаются на плато, потом возвращаются и празднуют. Почему? ПОЧЕМУ?

Он не обратил внимания на этот голос. Он принадлежал человеку, которого больше нет.

— Раньше ты весь трепетал, — сказала Сил. — В тебе видели образец воина и командира, Каладин. Твой взвод солдат. Враги, с которыми ты сражался. Другие рабы. Даже некоторые светлоглазые.

Скоро принесут баланду. И он сможет поспать, пока бригадир не разбудит его пинками.

— Раньше я любовалась тем, как ты сражаешься, — сказала Сил. — Сейчас я едва помню это. Мои воспоминания, они какие-то спутанные. Как будто гляжу на тебя сквозь дождь.

Погоди. Очень странно. Сил последовала за ним только тогда, когда его вышвырнули из армии. И она действовала как обычный спрен ветра. Он замешкался, заработав ругательство и удар хлыстом от бригадира. Он потащил опять. Тех мостовиков, кто медленно работал, пороли; тех, кто не слишком быстро бежал в атаку, вешали. В армии на это смотрели строго. Откажись атаковать паршенди, попытайся задержаться, по сравнению с другими мостами, — и тебе отрубят голову. Впрочем, такая судьба ждала тебя именно за это специфическое преступление.

На деле мостовиков наказывали самыми разными способами. Можно было получить дополнительную работу, тебя могли выпороть или уменьшить зарплату. Если ты делал что-то действительно плохое, могли оставить на суд Отца Штормов, привязав к шесту или стене во время сверхшторма. Но голову рубили только за отказ бежать на паршенди.

Каладин и его команда затащили свое бревно в кучу, потом отцепили веревки и побрели туда, где их ждали другие колоды.

— Газ! — позвал чей-то голос. Высокий солдат с желто-черными волосами стоял на краю лагеря мостовиков, за ним теснилась группа жалко выглядящих людей. Это был Лареш — один из солдат, работавших в шатре по приему живого товара. Он привел новых мостовиков, на место убитых.

Стоял ясный день, на небе не было и намеков на тучи, солнце жгло спину Каладина. Газ торопился увидать новых рекрутов, а Каладин и остальные шли в том же направлении за новым бревном.

— Что за жалкий сброд, — сказал Газ, оглядывая рекрутов. — Но, конечно, иначе бы их не прислали сюда.

— Точно, — сказал Лареш. — Вот эти десять впереди занимались контрабандой. Ты знаешь, что надо делать.

Новые мостовики требовались постоянно, но народу хватало. Чаще всего рабы, но в лагерь попадали воры и другие преступники. Паршмены — никогда. Они были слишком ценными и, кроме того, приходились какими-то там родственниками паршенди. Лучше не давать рабочим-паршменам видеть, как сражаются их двоюродные братья.

Иногда мостовиком делали даже солдата. Конечно, только в том случае, если он совершил тяжкое преступление, например ударил офицера. То, что в большинстве армий кончалось виселицей, здесь приводило тебя в бригаду мостовиков. Предполагалось, что, если ты переживешь сто забегов, тебя освободят. Говорили, что пару раз так и произошло. Скорее всего легенда, предназначенная для того, чтобы дать таким мостовикам крошечную надежду.

Каладин и остальные прошли мимо новичков, глядя в землю, и накинули веревки на следующее бревно.

— Четвертому Мосту нужны люди, — сказал Газ, потирая подбородок.

— Четвертому всегда нужны люди, — ответил Лареш. — Не беспокойся. Я привел для тебя специальную партию.

Он кивнул в сторону другой группы людей, значительно более оборванных.

Каладин медленно выпрямился. Одним из пленников был мальчик, лет четырнадцати или пятнадцати. Невысокий и тонкий, с круглым лицом.

— Тьен? — прошептал он, делая шаг вперед.

Он остановился, тряхнув головой. Обознался. Тьен давно мертв. Но новичок, со своими испуганными черными глазами, был так похож на него! Каладину сразу захотелось защитить мальчика. Взять под свою опеку.

Но… он не сумел. Все, кого он пытался защитить — от Тьена до Кенна, — умирали. Тогда в чем смысл?

— Каладин, — сказала Сил, приземляясь на бревно, — я собираюсь улететь.

Потрясенный, он мигнул. Сил. Улететь. Но… она была последним, что у него было.

— Нет, — прошептал он. Скорее прокаркал.

— Я постараюсь вернуться, — сказала она. — И не знаю, что произойдет, когда я брошу тебя. Все очень странно. Странные воспоминания. Нет, большинство даже не воспоминания. Инстинкты. Один из них говорит мне, что, если я оставлю тебя, я могу потерять себя.

— Тогда не уходи, — сказал он с возрастающим ужасом.

— Я должна, — сказала она, съеживаясь. — Я не могу больше смотреть на это. Я постараюсь вернуться. — Она печально посмотрела на него. — До свидания.

И она взвилась в воздух, превратившись в крошечную группу полупрозрачных облаков.

Каладин, застыв, глядел на нее.

Потом повернулся и потащил бревно дальше. Что еще он мог сделать?

* * *

Юноша, так похожий на Тьена, умер во время следующего забега.

Этот был плохой. Паршенди стояли наготове, поджидая Садеаса. Каладин бежал к пропасти, даже не вздрагивая, когда люди вокруг него падали. Его гнала не храбрость; нежелание получить стрелу в лицо и покончить с этим. Он просто бежал. Это то, что он делал. Как камень, падающий с горы. Или дождь, льющийся с неба. У них нет выбора. Как и у него. Он не человек, он вещь, и вещи делают то, что должны.

Мостовики выложили мосты в линию. Четыре бригады были уничтожены целиком. Бригада Каладина потеряла столько людей, что с трудом дотащила мост до края.

Поставив мост на место, Каладин вернулся обратно, армия перешла на ту сторону, и началось настоящее сражение. Он похромал по плато и через несколько секунд обнаружил тело мальчика.

Ветер развевал волосы Каладина, а он стоял и глядел на труп. Тот лежал в маленькой впадине в камне, лицом вверх. Каладин вспомнил, как он сам лежал в такой же впадине, держа в руках такое же тело.

Рядом, истыканный стрелами, лежал еще один мостовик. Последний из тех, кто выжил во время первого бега с мостом, неделю назад. Его тело лежало на боку, на каменной осыпи в футе от тела мальчика. С кончика стрелы, торчавшей из его спины, капала кровь, капля за каплей, прямо на безжизненный открытый глаз мальчика. Маленькая красная черточка бежала от глаза вниз по лицу. Как багровые слезы.

Этой ночью о стены барака бился сверхшторм. Каладин, свернувшись на холодном камне, слушал гром, раскалывавший небо.

Я больше не могу, подумал он. Я мертв изнутри, как если бы получил копье в шею.

Шторм продолжал гневные тирады. И в первый раз за этот год Каладин заплакал.

Глава десятая Истории хирурга

Девять лет назад


Кал ввалился в операционную, открыв дверь яркому солнечному свету. Ему было десять лет, и, судя по всем признакам, он должен вырасти высоким и гибким. Он предпочитал, чтобы его называли коротко: Кал, а не полностью, Каладин. Более короткое имя было ему по душе. А Каладин звучало как имя какого-нибудь светлоглазого.

— Прости, отец, — сказал он.

Отец Кала, Лирин, аккуратно закреплял ремень вокруг руки юной женщины, лежавшей на операционном столе. Ее глаза были закрыты; Кал пропустил введение наркотика.

— Твое опоздание мы обсудим позже, — сказал Лирин, привязывая другую руку женщины. — Закрой дверь.

Кал сжался и закрыл дверь. Из-за ставен не пробивалось ни луча, свет шел только от большого глобуса, наполненного сферами со Штормсветом. Каждая из этих сфер стоила брум, что в целом давало совершенно невообразимую сумму, и отец снимал их у лендлорда Хартстоуна. Отец говорил, что фонари мигают, а Штормсвет — никогда, и это может спасти чью-то жизнь.

Кал, сильно волнуясь, подошел к столу. У юной женщины, Сани, были лоснящиеся черные волосы, не испорченные ни единой коричневой или белой прядью. Ей было пятнадцать. Свободная рука девушки была перевязана окровавленной изодранной тряпкой. Кал скривил лицо, увидев неуклюжую повязку, — похоже, кусок материи оторвали от чьей-то юбки и наскоро перевязали.

Голова Сани перекатилась набок, она что-то бормотала под действием наркотика. На ней была только белая хлопковая рубашка, оставлявшая безопасную руку обнаженной. Мальчишки постарше с хихиканьем говорили о возможности увидеть девочек в одной рубашке — или хвастались, что видели, — но Кал не понимал, почему это их так возбуждало. Однако он переживал за Сани. Он всегда переживал за раненых.

К счастью, эта рана не выглядела такой страшной. Если бы она угрожала жизни Сани, отец уже начал бы работать над ней с помощью мамы Кала, Хесины.

Лирин подошел к стене комнаты и выбрал несколько маленьких бутылочек. Он был невысоким человеком, полностью лысым, несмотря на сравнительную молодость. Он носил очки, которые называл самым ценным даром, когда-нибудь полученным им. Он надевал их только во время операций, потому что они были слишком дороги, чтобы носить их в другое время. А что, если они разобьются или поцарапаются? Хартстоун был большим городом, но находился на самом севере Алеткара, и заменить очки будет не так-то легко.

Комната сверкала чистотой, полки и столы мыли каждое утро, все находилось на своем месте. Лирин говорил, что о человеке можно судить по тому, как он относится к своему рабочему месту. Содержит ли он его грязным или чистым? Уважает ли он орудия труда или бросает как попало?

На специальном столике стояли единственные в городе часы с фабриалом. Маленькое устройство с циферблатом посередине и сверкающим дымчатым кварцем в центре. Никто в городе не заботился так о минутах и часах, как Лирин.

Кал встал на табуретку, чтобы получше видеть. Скоро она ему не понадобится — с каждым днем он становится выше. Он проверил руку Сани. Она выздоровеет, сказал он себе, как учил отец. Хирург должен быть спокоен. Беспокойство только зря тратит время.

Следовать этому совету крайне тяжело.

— Руки, — сказал Лирин не оборачиваясь и продолжил собирать инструменты.

Кал вздохнул, спрыгнул с табуретки и поторопился к тазу с теплой мыльной водой, стоящему у двери.

— Почему это так важно? — Он хотел начать работу, помочь Сани.

— Мудрость Герольдов, — рассеянно сказал Лирин, повторяя лекцию, прочитанную много раз. — Спрены смерти и горячки ненавидят воду. Она отпугивает их.

— Хемми говорит, что это чушь, — ответил Кал. — По его словам, спрены смерти настолько сильны, что могут убить человека, с чего это им бояться мягкой воды?

— Нам не понять мудрость Герольдов.

Кал скривил лицо.

— Герольды — демоны, папа. Я слышал это от ардента, который приходил учить прошлой весной.

— Он говорил о Сияющих, — резко сказал Лирин. — Ты опять смешал их.

Кал вздохнул.

— Герольдов послали обучать человечество, — сказал Лирин. — После того как нас сбросили с небес, они вели нас против Несущих Пустоту. Сияющие — рыцарский орден, который они основали.

— А кто такие демоны?

— Те, кто предал нас, как только Герольды ушли. — Лирин поднял палец. — Они были не демонами, но людьми, которые имели слишком много силы и слишком мало разума. В любом случае ты всегда должен мыть руки. Ты сам видел, как это влияет на спрены горячки, даже если спренов смерти нет и в помине.

Кал вздохнул и стал мыть руки. Лирин подошел к столу, держа в руках поднос с ножами и маленькими стеклянными бутылочками.

Отец всегда был странным; с одной стороны, он хотел быть уверенным, что его сын не путает Герольдов с Падшими Сияющими, но с другой стороны — по его же словам, — Несущих Пустоту вообще не существовало. Смешно. Кого же тогда обвинять в том, что по ночам пропадают вещи или на урожай нападают черви-копатели?

Все остальные жители города считали, что Лирин проводит слишком много времени с книгами и больными и это делает его таким странным. Обыватели чувствовали себя неловко рядом с ним — и с Калом, за компанию. Кал только начал осознавать, насколько болезненно быть другим, непохожим.

Вымыв руки, Кал опять забрался на табуретку. И нервничал, но надеялся, что не произойдет ничего плохого. Отец, при помощи зеркала, сфокусировал Штормсвет на руке Сани. Потом осторожно срезал самодельную повязку хирургическим ножом. Рана действительно не угрожала жизни, но рука была довольно сильно изуродована. Два года назад, когда отец только начал обучать Кала, ему стало бы плохо от этого зрелища. Теперь он привык к истерзанной плоти.

И это хорошо. Кал решил, что ему это пригодится, когда однажды он пойдет на войну, сражаться за кронпринцев и светлоглазых.

Три пальца Сани были сломаны, кожа на ладони — содрана и вспорота, в рану попали веточки и грязь. Хуже всего дело обстояло с третьим пальцем, он был раздроблен и изогнут, осколки костей проткнули кожу. Кал оценил его длину, отметил раздробленные кости и почерневшую кожу. При помощи мокрой тряпки он тщательно удалил засохшую кровь и грязь, выковырял мелкие камешки и веточки, пока отец обрезал нитку для шитья.

— Третий палец надо убрать, да? — сказал Кал, крепко перевязывая основание пальца, чтобы избежать потери крови.

Отец кивнул, с намеком на улыбку на лице. Он надеялся, что Кал сам поймет это. Мудрый хирург должен знать, что удалить, а что сохранить, повторял Лирин. Если бы этот третий палец был такой же, как первый, но… нет, его восстановить невозможно. Если его зашить, он обязательно загноится и Сани умрет.

И отец ампутировал палец, четкими уверенными движениями. Подготовка хирурга занимала десять лет, и должно пройти еще немало времени, прежде чем Лирин разрешит Калу взять в руки нож. Кал вытер кровь, убрал ножи и, пока отец шил, держал сухожилия, чтобы они не перепутались. Они восстановили руку настолько, насколько это было возможно, работая неторопливо и обдуманно.

Отец закончил последний шов, очевидно довольный тем, что сумел спасти четыре пальца из пяти. Однако родители Сани вряд ли обрадуются. Они будут разочарованы тем, что у их красавицы дочери будет исковерканная рука. Так случалось почти всегда — сначала ужас от раны, а потом гнев на врача за неспособность творить чудеса. Сам Лирин говорил, что жители слишком привыкли иметь в городе хирурга. Для них исцеление превратилось в привычное ожидание и перестало удивлять.

Но родители Сани — добрые люди. Они отблагодарят их, чтобы семья Кала — он сам, родители и младший брат Тьен — могла поесть. Странно, но они зарабатывали на несчастьях других. Может быть, поэтому часть людей ненавидит их.

Лирин прижег маленьким горячим цилиндром те места, где, по его мнению, стежков было недостаточно. И наконец, смазал руку пациентки острым листеровым маслом, чтобы помешать инфекции, — это отгоняло спренов горячки даже лучше, чем вода и мыло. Кал наложил новую, чистую повязку, стараясь не потревожить швы.

Лирин выбросил палец, и Кал расслабился. Она выздоровеет.

— Тебе все еще надо поработать над своими нервами, сынок, — тихо сказал Лирин, смывая кровь с ладоней.

Кал потупил взор в пол.

— Совсем неплохо беспокоиться о ком-нибудь, — продолжал Лирин. — Но беспокойство — как и многое другое — может тебе помешать во время операции.

Слишком беспокоиться плохо? Кал подумал об отце. А как насчет того, чтобы быть настолько бескорыстным, что не брать деньги за свою работу? Но он не осмелился сказать ни слова.

Дальше было необходимо навести порядок. Иногда Калу казалось, что полжизни он только и занимается тем, что убирает комнату, но Лирин не разрешал ему уйти, пока операционная не блестела как стекло. Наконец он открыл ставни, впуская внутрь солнечный свет. Сани продолжала дремать. Зимний корень продержит ее без сознания еще несколько часов.

— Где ты был? — спросил Лирин, бутылочки со спиртом и маслом звякнули, возвращаясь на место.

— С Джемом.

— Джем старше тебя на два года, — сказал Лирин. — Очень сомневаюсь, что ему нравится проводить время с тем, кто младше его.

— Его отец начал обучать его бою на дубинах, — быстро ответил Кал. — Тьен и я пошли посмотреть, как его учат.

Кал сжался, ожидая очередную нотацию. Однако отец продолжил протирать каждый нож спиртом и маслом, как велели древние традиции, и не повернулся к Калу.

— Отец Джема был солдатом в армии светлорда Амарама, — неуверенно сказал Кал. Светлорд Амарам! Благородный светлоглазый генерал, надзирающий за северным Алеткаром. Кал хотел бы увидеть настоящих светлоглазых, а не этого скучного старого Уистиоу. Солдат, как об этом говорили все, любил рассказывать истории о подвигах светлорда.

— Я знаю отца Джема, — сказал Лирин. — Я уже три раза оперировал его хромую ногу. Подарок от того славного времени, когда он был солдатом.

— Нам нужны солдаты, папа. Ты же знаешь, что на наши границы постоянно нападают тайленцы!

— Тайлен — островное королевство, — спокойно возразил Лирин. — У нас нет общей границы.

— Да, но они могут нападать с моря!

— По большей части они купцы и торговцы. Каждый тайленец, которого я встречал, пытался обмануть меня, а не завоевать.

Все мальчики любят рассказывать истории о далеких местах. Но Кал не помнил, чтобы его отец — единственный в городе человек второго нана — рассказывал о путешествии в Харбрант во времена своей молодости.

— Тогда мы должны сражаться с кем-нибудь другим, — продолжал Кал, отскребая пол.

— Да, — сказал отец, немного помолчав. — Король Гавилар всегда найдет, с кем подраться. Так что ты, безусловно, прав.

— И нам нужны солдаты, как я и сказал.

— Нам нужно больше хирургов, — громко вздохнул Лирин, отворачиваясь от шкафчика с лекарствами. — Сынок, ты почти плачешь каждый раз, когда к нам кого-нибудь приносят; ты беспокойно скрежещешь зубами во время самых простых процедур. Почему ты думаешь, что сможешь кого-нибудь убить?

— Я стану сильнее.

— Глупости. И кто только вбил их тебе в голову? Почему ты хочешь научиться бить палкой других мальчиков?

— Ради славы, папа, — сказал Кал. — Клянусь Герольдами, никто не рассказывает историй о хирургах!

— Кроме детей тех мужчин и женщин, которых мы спасли, — спокойно сказал Лирин, встречая взгляд Кала.

Кал покраснел и сжался, потом продолжил скрести.

— В этом мире есть два вида людей, сынок, — сказал Лирин. — Те, которые забирают чужие жизни. И те, которые спасают чужие жизни.

— А те, кто защищает? Те, кто спасает жизни, забирая другие?

Отец фыркнул.

— Все равно что дуть посильнее, пытаясь остановить шторм. Смешно. Ты не можешь защищать, убивая.

Кал продолжал тереть пол.

В конце концов отец вздохнул, подошел к нему, опустился на колени и стал помогать.

— Каковы свойства зимнего корня?

— Горький вкус, — немедленно ответил Кал, — благодаря которому его легче хранить, потому что никто не съест его по ошибке. Разотри в порошок и залей маслом, используй одну полную ложку на десять бриков веса человека, которого хочешь усыпить. Гарантирует глубокий сон на пять часов.

— Признаки лжечумы?

— Нервное возбуждение, — сказал Кал, — жажда, плохой сон, опухоли под мышками.

— Сынок, ты очень умный, — мягко сказал Лирин. — Ты выучил за месяцы то, на что мне понадобились годы. Я накопил немного денег и, когда тебе исполнится шестнадцать, пошлю тебя в Харбрант, где из тебя сделают настоящего хирурга.

Кал почувствовал легкий всплеск возбуждения. Харбрант? Это же совсем другое королевство! Отец Кала ездил туда курьером, но совсем не там учился быть хирургом. Его учил старый Вате в Шорсбруне, ближайшем к Хартстоуну городе.

— Сами Герольды послали тебе этот дар, — сказал Лирин, кладя руку на плечо Кала. — Ты можешь стать намного лучшим хирургом, чем я. И не думай о никчемных мечтах других людей. Наши деды заработали нам второй нан, чтобы мы могли иметь полное гражданство и право путешествовать. Не потрать его на убийства.

Кал заколебался, но вскоре обнаружил, что кивает.

Глава одиннадцатая Капельки

Правили три из шестнадцати, но сейчас царствует Сломанный.

Получено: Чачанан, 1173 год, восемьдесят четыре секунды до смерти. Объект — вор, с запущенной болезнью, по происхождению частично ириали.

Сверхшторм наконец ослабел. Стояли сумерки того дня, когда умер мальчик, когда его бросила Сил. Каладин скользнул в сандалии — те самые, которые он взял у погибшего морщинистого человека в самый первый день, — встал и пошел через запруженный барак.

Кроватей не было, каждому мостовику выдавалось по тонкому одеялу. Можно было подложить его под голову, можно было им накрыться. Каждый выбирал для себя, мерзнуть ли ночью или вставать с болью в шее. Впрочем, некоторые нашли третий способ. Они обматывали его вокруг головы, чтобы ничего не видеть, не слышать и не чувствовать. Спрятаться от мира.

Но мир в любом случае находил их. Таковы законы игры.

Снаружи лил дождь и все еще дул сильный ветер. Вспышки освещали западный горизонт, куда сдвинулся центр шторма. До избавления еще около часа, слишком рано для того, чтобы идти наружу.

Никто не хотел оставаться снаружи во время сверхшторма. Тем не менее сейчас это ничем не грозило: молнии ушли далеко, ветер можно было перенести.

Согнувшись под напором ветра, он прошел через темный склад леса. Ветки были разбросаны, как кости в логове белоспинника. Дождь прилепил листья к грубым стенам бараков. Каладин шлепал по лужам, приятно холодившим ноги и остужавшим раны, оставшиеся после предыдущих забегов с мостом.

Волны ледяного дождя окатывали его, текли по мокрым волосам, по лицу и по неряшливой бороде, которую он ненавидел, частично из-за усов, благодаря которым уголки рта зудились. Бороды, они как щенки громгончей. Мальчишки мечтали обзавестись ими, не понимая, насколько это может надоесть.

— Вышел прогуляться, светлость? — сказал чей-то голос.

Каладин взглянул и обнаружил Газа, сгорбившегося в щели между двумя бараками. Он-то что делает под дождем?

А Газ откреплял от подветренной стороны барака маленькую металлическую коробку, из которой лился мягкий свет. Он оставил сферы шторму и вышел, чтобы забрать их.

Рискованное дело. Даже укрытая коробка может разбиться. Некоторые верили, что тени Падших Сияющих приходят вместе со штормами и крадут сферы. Возможно. Но, находясь в армии Амарама, Каладин не раз видел людей, искавших сферы во время полного шторма и едва оставшихся в живых. Несомненно, суеверие родилось благодаря опытным ворам.

Были и более безопасные способы зарядить сферы. Менялы меняли тусклые сферы на светящиеся или, за небольшие деньги, заряжали ваши сферы в своих безопасных убежищах.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Газ. Невысокий одноглазый человек прижал коробку к груди. — Я повешу тебя, если ты украдешь хотя бы одну сферу!

Каладин отвернулся от него.

— Шторм тебя побери! Я в любом случае повешу тебя! Не думай, что сможешь убежать — кругом стражники. Ты…

— Я иду к Расщелине Чести, — спокойно сказал Каладин еле слышным голосом.

Газ замолчал. Расщелина Чести. Он опустил металлическую коробку, не возражая. Эта дорога давала человеку определенное уважение.

Каладин пошел дальше.

— Эй, лордишка, — окликнул Газ.

Каладин обернулся.

— Оставь сандалии и жилет. Я не хочу посылать за ними кого-нибудь вниз.

Каладин снял через голову кожаный жилет и бросил его в лужу, за ним последовали сандалии. Он остался в одной грязной рубашке и жестких коричневых штанах, тоже снятых с мертвеца.

Каладин пошел через шторм к восточной стороне склада. С запада доносилось низкое урчание. Теперь он хорошо знал дорогу к Разрушенным Равнинам; не меньше дюжины раз он пробежал ее с бригадой. Сражение происходило не каждый день — возможно раз в два-три дня, — и не все бригады бежали каждый раз. Но многие из забегов настолько опустошали и ужасали людей, что в промежутке они ходили как потерянные и ни на что не реагировали.

Многим мостовикам было трудно принять решение. Как будто их оглушили во время сражения. Каладин чувствовал это на себе. Решиться идти к расщелине оказалось довольно трудно.

Но его преследовали залитые кровью глаза этого мальчика. Он не мог заставить себя еще раз пройти через нечто подобное. Не мог.

Он добрался до основания откоса, проливной дождь бил в лицо, как будто пытался затолкать его обратно в лагерь. Он продолжал идти к ближайшей пропасти. Мостовики называли ее Расщелина Чести, потому что там они выбирали последнее, что им оставалось. «Честное» решение. Смерть.

Они были неестественны, эти расщелины. Эта, вначале узкая, бежала на восток, невероятно быстро становясь шире и глубже. Через десять футов от начала она настолько расширялась, что перепрыгнуть ее было почти невозможно. Здесь висело шесть веревочных лестниц с деревянными ступеньками, прикрепленных шипами к камню; с их помощью мостовики спускались и собирали имущество тех, кто падал в пропасть во время забегов.

Каладин взглянул на равнины. Через темноту и дождь мало что было видно. Нет, это место сотворила не природа. Землю кто-то расколол. И расколол людей, которые пришли сюда. Каладин прошел мимо лестниц, вдоль края расщелины. Потом уселся, перекинул ноги через край и посмотрел вниз; шел проливной дождь, его капельки уносились в темные глубины.

Рядом с ним суетились самые смелые крэмлинги, отважившиеся покинуть уютные норы и наброситься на растения, жадно пившие дождевую воду. Однажды Лирин объяснил, что сверхшторма богаты питательными веществами. Штормстражи в Холинаре и Веденаре доказали, что растения, пьющие штормовую воду, растут быстрее, чем те, кого поливают речной или озерной водой. И почему ученые так всполошились, узнав то, что фермеры знают уже много поколений?

Каладин смотрел, как капли воды скатываются в забвение пропасти. Маленькие самоубийцы. Тысячи тысяч. Миллионы миллионов. Кто знает, что ожидает их в темноте? Ты не можешь узнать это, не можешь увидеть, пока не присоединишься к ним. Спрыгнуть в пустоту и дать ветру унести тебя вниз.

— Ты был прав, отец, — прошептал Каладин. — Нельзя остановить шторм, сильно подув. Ты не можешь спасти одних, убивая других. Мы все должны стать хирургами. Каждый из нас…

Он нес чушь. Хотя, странно, голова была легкой. Возможно, из-за того, что его будущее было не таким ясным. Большинство людей всю жизнь беспокоятся о будущем. Ну, а его будущее пусто. Он отвернулся, думая об отце, Тьене, о былом.

Сейчас прошлая жизнь казалась очень простой. До того, как он потерял брата, до того, как его предали в армии Амарама. Вернулся бы Каладин в те невинные дни, если бы мог? И продолжил бы делать вид, что все так просто?

Нет. Он не так просто упал, как эти капли. Он заработал свои шрамы. Он прыгал на стены, бился в них лицом и руками. Он убивал невинных людей, случайно. Он шел за людьми с сердцами из черного угля и обожал их. Он полз, карабкался, падал и спотыкался.

И вот он здесь. В конце всего. Понимающий намного больше, но почему-то не ставший умнее. Он встал на ноги на самом краю пропасти и почувствовал, как разочарование отца нависло над ним, как грозовые облака.

Он занес одну ногу над пустотой.

— Каладин!

Он застыл, услышав этот мягкий, но пронзительный голос. Полупрозрачная фигурка колыхалась в воздухе, приближаясь через слабеющий дождь. Каладин отдернул ногу назад и вытянул руку. Сил бесцеремонно приземлилась на нее, выглядя как небоугорь, держащий во рту что-то темное.

Через какое-то время она вернулась к знакомой форме юной женщины, одетой в порхающее вокруг ног платье. В руках она держала узкий темно-зеленый листик, в одной точке разделившийся натрое. Блекбейн.

— Что это? — спросил Каладин.

Она выглядела очень усталой.

— Он такой тяжелый! — Она подняла лист. — Я принесла его для тебя.

Он взял лист двумя пальцами. Блекбейн. Яд.

— Почему ты принесла его мне? — резко спросил он.

— Я думала… — Сил отшатнулась. — Ты так тщательно хранил эти листья. А потом потерял, когда пытался помочь человеку в клетке с рабами. Я и подумала, что ты будешь счастлив иметь другой такой.

Каладин почти засмеялся. Она не имела понятия, что сделала, принеся ему лист с самым смертельным натуральным ядом Рошара. Она только хотела сделать его счастливым. Смешно. И трогательно.

— Как только ты потерял лист, все пошло плохо, — мягко сказала Сил. — До этого ты боролся.

— Я потерпел поражение.

Она съежилась, встала на колени на его ладони, туманная юбка крутилась вокруг ее ног, капли дождя проносились сквозь нее, покрывая рябью ее фигуру.

— Он тебе не понравился? Я летала так далеко… Я почти забыла себя. Но я вернулась. Я вернулась, Каладин.

— Почему? — взмолился он. — Почему ты переживаешь за меня?

— Потому, — сказала она, вскидывая голову. — Я наблюдаю за тобой, ты же знаешь. Еще с армии. Ты всегда находил молодых необученных людей и защищал их, хотя сам оказывался в опасности. Я это помню. С трудом. Но помню.

— Я потерпел поражение. Они все мертвы.

— Без тебя они бы умерли быстрее. Ты сделал так, что у них была семья в армии. Я помню их благодарность. Это главное, что привлекло меня к тебе, главным образом. Ты помог им.

— Нет, — сказал он, сжимая блекбейн пальцами. — Все, чего я касаюсь, вянет и умирает. — Он покачался на краю пропасти.

Вдалеке проворчал гром.

— Эти люди, мостовики, — прошептала Сил. — Ты можешь помочь им.

— Слишком поздно. — Он закрыл глаза, вспомнив сегодняшнего мертвого мальчика. — Слишком поздно. Я потерпел поражение. Они все мертвы. Они все умрут, и нет никакой возможности спасти их.

— Почему бы не попытаться еще раз? — спросила она нежным голосом, тем не менее заглушив шторм. — Разве это повредит?

Он помедлил.

— На этот раз ты не потерпишь поражение, Каладин. Они умрут в любом случае. Ты сам сказал.

Он подумал о Тьене, и его мертвые глаза посмотрели вверх.

— Часто я не понимаю того, что ты говоришь, — сказала она. — В моей голове все покрыто туманом. Но мне кажется, что, если раньше ты заботился о страдающих людях, ты не должен бояться помочь мостовикам. Что еще они могут сделать тебе?

— Я…

— Еще одна попытка, Каладин, — прошептала Сил. — Пожалуйста.

Еще одна попытка…

Люди, сгрудившиеся в бараке; укрывшиеся единственным тонким одеялом, даже не принадлежащим им. Боящиеся шторма. Ненавидящие друг друга. С ужасом ожидающие того, что принесет следующий день.

Еще одна попытка…

Он вспомнил себя, плачущего над телом мальчика, которого не знал. Мальчика, которому он даже не попытался помочь.

Еще одна попытка.

Каладин открыл глаза. Он замерз и промок, но чувствовал, как внутри зажегся крошечный огонек решимости. Он сжал пальцы, давя лист, и перебросил его через край расщелины. Потом опустил другую руку, на которой сидела Сил.

Она обеспокоенно взвилась в воздух.

— Каладин?

Он отошел от пропасти, голые ноги шлепали по лужам и беспечно наступали на лозы каменных почек. Склон, по которому он спустился, покрывали плоские сланцевые растения, открывшие себя дождю как книги; сморщенное кружево красных и зеленых листьев связывало обе половины. Спрены жизни — зеленые точки света, более яркие, чем Сил, но маленькие, как споры, — танцевали среди них, увертываясь от капель дождя.

Каладин шел, крошечные ручейки журчали вокруг его ног. Поднявшись, он повернул к баракам. Было пусто, и только Газ пытался вернуть на место разорванный брезент.

Каладин почти приблизился, когда Газ заметил его. Жилистый сержант нахмурился.

— Слишком труслив, а, светлость? Ну, если ты думаешь, что я верну тебе…

Каладин прыгнул вперед и схватил Газа за шею. Газ захрипел и поднял руки, но Каладин, заплетя ему ноги, толкнул его назад. Газ упал на каменистую землю, в воздух полетели брызги. Глаза Газа широко открылись от боли и изумления, он начал задыхаться под давлением железных пальцев Каладина на горле.

— Мир изменился, Газ, — сказал Каладин, наклоняясь к нему поближе. — Я умер в той пропасти. И мой мстительный дух вернулся, чтобы разобраться с тобой.

Газ, извиваясь, отчаянно искал взглядом кого-нибудь, чтобы позвать на помощь, но вокруг было пусто. Каладин легко держал его. В забегах с мостами было кое-что полезное: если ты ухитрился прожить достаточно долго, у тебя появлялись крепкие мышцы.

Каладин слегка разжал пальцы, дав возможность Газу вздохнуть. Потом наклонился к нему еще ближе.

— Мы начнем заново, ты и я. С чистого листа. И я хочу, чтобы ты кое-что понял, с самого начала. Я уже мертв. Ты не можешь повредить мне. Понял?

Газ медленно кивнул, и Каладин еще раз дал ему вздохнуть холодного влажного воздуха.

— Четвертый Мост — мой, — сказал Каладин. — Ты можешь назначать задачи, но я — бригадир. Предыдущий сегодня умер, и ты выбрал меня новым. Понял?

Газ опять кивнул.

— Ты быстро учишься, — сказал Каладин, отпуская сержанта. Он отступил назад, и Газ неуверенно поднялся на ноги. В его глазах полыхала ненависть, но чем-то прикрытая. Как если бы он волновался о чем-то другом, больше, чем об угрозах Каладина.

— Я хочу перестать выплачивать мой долг раба, — сказал Каладин. — Сколько получают мостовики?

— Две чистмарки в день, — ответил Газ, хмурясь и потирая шею.

А на руки раб получает половину. Одну бриллиантовую марку. Жалкие гроши, но они ему нужны. И еще ему нужно сохранить Газа.

— Я буду получать заработанные деньги, — сказал Каладин, — но ты можешь удержать для себя одну марку из каждых пяти.

Газ вздрогнул и сквозь мутную мглу непонимающе посмотрел на него.

— За твои усилия, — сказал Каладин.

— Какие усилия?

Каладин шагнул к нему.

— За твои усилия, во имя Бездны, держаться от меня подальше.

Газ снова кивнул. Каладин отвернулся и пошел прочь. Он ненавидел тратить деньги на подкуп, но Газу нужно было все время напоминать о том, что ему не выгодно убивать Каладина. Одна марка в пять дней — не слишком много, но для человека, рискнувшего выйти в сверхшторм, чтобы защитить свои сферы, этого, быть может, хватит.

Каладин, толкнув тяжелую деревянную дверь, вошел в маленький барак Четвертого Моста. Мостовики точно так же жались внутри. Но что-то изменилось. Неужели они всегда выглядели такими жалкими?

Да. Всегда. Изменился Каладин, не они. Он почувствовал себя странно перемещенным, как если бы разрешил себе забыть — хотя бы частично — последние девять месяцев. Он вернулся назад во времени и начал изучать человека, которым был. Человека, который сражался, и сражался хорошо.

Он не мог стать этим человеком, не мог стереть шрамы, но мог учиться у этого человека, как новый командир взвода учится у победоносных генералов прошлого. Каладин Благословленный Штормом умер, но он был одной крови с Каладином Мостовиком. Потомок с потенциалом.

Каладин подошел к первой сгорбленной фигуре. Человек не спал — кто может спать в сверхшторм? Он сжался, когда Каладин встал на колени рядом с ним.

— Как тебя зовут? — спросил Каладин. Сил слетела вниз, изучая лицо мостовика. Впрочем, он не мог ее видеть.

Человек был старше Каладина, с ввалившимися щеками, карими глазами и коротко остриженными белыми волосами. Короткая борода, метки раба нет.

— Как тебя зовут? — твердо повторил Каладин.

— Пошел ты к шторму, — сказал человек, сворачиваясь в клубок.

Каладин заколебался, потом наклонился к человеку и тихо прошептал:

— Смотри, приятель. Или ты скажешь свое имя, или я буду надоедать тебе. Если и в этом случае ты не скажешь — тогда я вытащу тебя наружу, в шторм, и ты будешь висеть над пропастью на одной ноге, пока не расколешься.

— Тефт, — наконец сказал человек. — Меня зовут Тефт.

— Не так сложно, а? — сказал Каладин, протягивая руку. — Я Каладин. Твой бригадир.

Человек заколебался, потом все-таки пожал руку Каладина, растерянно наморщив лоб. Каладин смутно помнил его. Вроде бы он в бригаде довольно давно, по меньшей мере несколько недель. А до этого был в другой бригаде. Одно из наказаний для мостовика, совершившего мелкое преступление, — перевод в Четвертый Мост.

— Отдыхай, — сказал Каладин, отпуская руку Тефта. — Завтра у нас тяжелый день.

— Откуда ты знаешь? — спросил Тефт, потирая бородатый подбородок.

— Мы — мостовики, — сказал Каладин. — У нас не бывает легких дней.

Тефт заколебался, потом слабо улыбнулся.

— Клянусь Келеком, это правда.

Каладин оставил его и пошел вдоль линии сгорбленных фигур. Он поговорил с каждым, подталкивая или угрожая человеку до тех пор, пока тот не называл своего имени. Все сопротивлялись. Как если бы кроме имен у них ничего не было, и никто не хотел отдавать их за здорово живешь, хотя все казались удивленными — или даже слегка обрадованными, — что кому-то понадобились их имена.

Он хватался за очередное имя, мысленно повторял несколько раз и держал, как драгоценный камень. Имена имели значение. Каждый человек имел значение. Возможно, Каладин умрет во время следующего забега, возможно, сломается под тяжестью моста, и Амарам наконец победит. Но он подготовил все для выполнения своего плана и чувствовал, как крошечный теплый огонек горит в нем.

Огонек от принятого решения и найденной цели. Ответственность.

Он сел, шепча имена людей; Сил опустилась ему на ногу. Она выглядела приободренной. Более яркой. Счастливой. А он чувствовал себя мрачным, усталым и мокрым. И ответственным. Ответственным за этих людей. Он вцепился в ответственность, как горовосходитель, висящий на краю утеса, цепляется за последнюю скальную полку.

Он найдет способ защитить их.

Интерлюдия Ишикк. Нан Балат. Сет

И-1 Ишикк

Ишикк шлепал по воде, направляясь на встречу со странными чужеземцами; он весело насвистывал, на плечах лежал шест с корзиной на каждом конце. Озерные сандалии на погруженных в воду ногах, пара штанов по колено. Никакой рубашки! Ну Ралик не разрешает! Хороший чистозерник никогда не закроет плечи от солнца. Человек, который не получает достаточно солнечного света, может заболеть.

Он свистел, но не потому, что день выдался удачным. Напротив. Сегодняшний день, волей Ну Ралика, был близок к кошмару. Только пять рыб плескалось в корзинах Ишикка, и четверо из них ничего из себя не представляли — самые обычные скучные рыбы. Приливы приходили когда хотели, как если бы Чистозеро пришло в ужасное настроение. Настали плохие дни; это было так же верно, как солнце и прилив.

Чистозеро простиралось во всех направлениях, на сотни миль в ширину, совершенно прозрачная гладкая поверхность.

В самом глубоком месте от мерцающей поверхности до дна было не больше шести футов — а по большей части медленно текущая теплая вода доходила только до середины икры. В озере водились крошечные рыбки, ярко раскрашенные крэмлинги и похожие на угрей спрены реки.

Чистозеро было самой жизнью. Когда-то один король утверждал, что эта земля принадлежит ему. Села Тейлс — так называлось то королевство, и все это было в Эпоху Королевств. Да, короли могут утверждать что хотят, но — Ну Ралик знает — природные границы намного важнее государственных. Ишикк — чистозерник. В первую очередь. Во имя солнца и прилива, он — чистозерник.

Он уверенно шел по воде, хотя иногда это бывало опасно. Приятная теплая вода ласкала его ноги чуть ниже колен, и он почти не поднимал брызг. Однако двигаться надо медленно, и он не делал следующего шага, пока не был уверен, что не наступит на шипогривника или на острый камень.

Впереди гладкую поверхность разбивала деревня Фу Абра, группа домов, стоявших на подводных основаниях. Благодаря куполообразным крышам они походили на камнепочки, выросшие из земли, и на много миль вокруг оставались единственными рукотворными творениями, нарушавшими идеальную гладкость поверхности Чистозера.

Вокруг ходили другие люди, тем же медленным шагом. Можно было и бежать по воде, но зачем? Что может быть такого важного и неотложного, чтобы бежать, шумя и расплескивая воду?

Ишикк покачал головой. Торопятся только иноземцы. Он кивнул Таспику, темнокожему человеку, который шел мимо, толкая маленький плот с несколькими кучами одежды. Скорее всего, он возвращался после стирки.

— Привет, Ишикк, — сказал костлявый человек. — Как рыбалка?

— Ужасно, — отозвался тот. — Вун Макак испортил мне весь день. А как ты?

— Потерял одну рубашку, пока стирал, — приятным голосом отозвался Таспик.

— А. Так уж устроен мир. Мои чужеземцы здесь?

— Конечно. У Мейб.

— Да ниспошлет Вун Макак и они съедят все, что есть в ее доме, — сказал Ишикк, продолжая идти. — Или заразят ее постоянным беспокойством.

— Да ниспошлют это солнце и приливы, — со смешком поддержал его Таспик, не останавливаясь.

Дом Мейб находился неподалеку от центра деревни. Ишикк не знал точно, что заставило ее жить в четырех стенах. Он сам большинство ночей прекрасно спал на плоту. На Чистозере никогда не бывает холодно, разве что во время сверхшторма, который можно легко выдержать. Ну Ралик всегда посылает способ.

Когда приходил сверхшторм, дно Чистозера обнажалось, и ты мог воткнуть свой плот в трещину между двумя каменными грядами и спрятаться за ним, защищаясь от ярости бури. Здесь штормы не такие плохие, как на востоке, где они несут камни и рушат огромные дома. О, он слышал истории о такой жизни. Да ниспошлет ему Ну Ралик никогда не оказаться в таком ужасном месте.

Кроме того, там, скорее всего, холодно. Ишикк всегда жалел тех, кто живет в холоде. Почему они не приходят на Чистозеро?

Да ниспошлет Ну Ралик, чтобы они не захотели, подумал он, идя к дому Мейб. Знай они, насколько прекрасно Чистозеро, все бы ринулись сюда, и нельзя было бы пройти, не наткнувшись на чужеземца!

Он вошел внутрь, его икры оказались на воздухе. Пол покрывал тонкий слой воды, в несколько дюймов. Чистозерники любили строить именно так. Однако иногда, во время отлива, дом становился сухим.

Вокруг его ног прыгали пескари. Обыкновенные мелкие рыбешки, ничего стоящего. Мейб стояла внутри, наблюдая за горшком с рыбным супом. Она кивнула ему. Тучная женщина, она уже несколько лет гонялась за Ишикком, пытаясь поймать его на крючок своей весьма вкусной стряпней. Быть может, однажды ей это удастся.

Иноземцы собрались в углу, за столом, выбрав единственное место в доме, в котором находились подставки для ног, и их ноги не стояли в воде. Ну Ралик, что за дураки! весело подумал он. Внутри, где нет солнца, и еще надели рубашки, защищаясь от его тепла. И ноги не в воде! Ничего удивительного, что у них такие странные мысли.

Он поставил корзины на пол, кивнув Мейб.

Она посмотрела на него.

— Как рыбалка?

— Ужасно.

— Твой суп, сегодня бесплатно, Ишикк. И пускай Вун Макак ругается сколько хочет.

— Большое спасибо, — сказал он, беря из ее рук дымящуюся миску. Она улыбнулась. Теперь он ее. Еще несколько мисок, и он женится на ней.

— В корзине есть колгрил, для тебя, — сказал он. — Поймал рано утром.

На ее полном лице появилась растерянность. Колгрил был очень счастливой рыбой. Суставы не болели добрый месяц после того, как ты его съел, и иногда он давал тебе возможность по форме облаков прочитать, когда друзья собираются посетить тебя. Один колгрил стоил двух недель супа, и теперь она в долгу перед ним.

— Вун Макак смотрит на тебя, — с досадой прошептала она, проверив корзину. — Все в порядке. Как же мне поймать тебя, парень?

— Я рыбак, Мейб, — сказал он, хлюпая супом. Эта миска была предназначена для того, чтобы легко хлюпать. — Трудно поймать рыбака. Сама знаешь.

Он хихикнул и пошел к иноземцам, оставив ее заниматься колгрилом.

Их было трое. Два темнокожих макабаки, хотя и самые странные макабаки, каких он видел за всю жизнь. Один полностью лысый, но с толстыми руками, а ведь большинство их были маленькими и тонкокостными. Второй повыше, с короткими черными волосами, гибкими мышцами и широкими плечами. Мысленно Ишикк назвал одного Брюзга, а второго — Грубиян, по их персональным чертам внешности.

Третий имел светлую, хотя и загорелую кожу, как у алети. Хотя и не очень походил на них, однако. Глаза не такие, и акцент другой. Он говорил по-селайски хуже, чем первые два, чаще всего молчал и казался задумчивым. Ишикк назвал его Мыслителем.

Интересно, как он заработал этот шрам на лице, подумал Ишикк. Жизнь за Чистозером полна опасностей. Много войн, особенно на востоке.

— Ты опоздал, путешественник, — сказал высокий жесткий Грубиян. Видом и сложением он напоминал солдата, хотя никто из них не носил оружия.

Ишикк нахмурился, сел и недовольно вынул ноги из воды.

— Разве сегодня не варли?

— Да, день тот, — сказал Брюзга. — Но мы договорились встретиться в полдень. Понял? — Обычно он говорил больше всех.

— Мы не так далеко от него, — сказал Ишикк. Честно. Кто вообще обращает внимание на час? Только иноземцы. Всегда торопятся.

Брюзга только покачал головой, когда Мейб принесла им суп. Ее дом больше всего походил на то, что в других деревнях называли гостиницей. Она поставила Ишикку мягкую салфетку и стакан сладкого вина, стараясь как можно быстрее расплатиться за колгрила.

— Очень хорошо, — сказал Брюзга. — Рассказывай, приятель.

— За этот месяц я побывал в Фу Ралис, Фу Намир, Фу Альбаст и Фу Морин, — сказал Ишикк, прихлебывая суп. — Никто не видел человека, которого вы ищете.

— Ты задавал правильные вопросы? — спросил Грубиян. — Ты уверен?

— Конечно, я уверен, — ответил Ишикк. — Я занимаюсь этим давным-давно.

— Пять месяцев, — поправил его Грубиян. — И все без толку.

Ишикк пожал плечами.

— Вы хотите, чтобы я рассказывал вам сказки? Вун Макаку это могло бы понравиться.

— Нет, никаких сказок, приятель, — сказал Брюзга. — Только правда.

— Ну, я вам ее уже дал.

— И ты клянешься в этом Ну Раликом, вашим богом?

— Тише! — шикнул на него Ишикк. — Не произносите его имя вслух. Вы что, идиоты?

Брюзга нахмурился.

— Но он же ваш бог, верно? Или его имя настолько свято, что его нельзя произносить?

Эти иноземцы такие дураки! Конечно, Ну Ралик бог их народа, но сам он всегда утверждает, что нет. Всегда нужно обманывать Вун Макака — юного зловредного брата Ну Ралика — и говорить, что ты поклоняешься только ему, иначе он будет ревновать. А вообще о таких вещах можно безопасно говорить только в священном гроте.

— Клянусь Вун Макаком, — многозначительно сказал Ишикк. — Может быть, он сейчас глядит на меня и ругается, если ему так хочется. Я глядел очень внимательно. И не видел ни одного иноземца, похожего на того, кого ты мне описал, — белые волосы, умный язык, стреловидное лицо.

— Иногда он перекрашивает волосы, — сказал Брюзга. — И переодевается.

— Я спрашивал, используя имя, которое ты дал мне, — сказал Ишикк. — Никто не видел его. Но, возможно, я смогу выловить рыбу, которая поможет найти его. — Ишикк потер щетинистый подбородок. — Держу пари, коренастый корт способен на это. Но мне потребуется время, чтобы поймать его, однако.

Все трое посмотрели на него.

— Может быть, в этой рыбе что-то есть, — сказал Грубиян.

— Суеверие, — возразил Брюзга. — Ты всегда был суеверным, Вао.

Грубияна звали не Вао; Ишикк был уверен, что они используют лживые имена. Они назывались ему лживыми именами, и он дал им взамен лживые имена.

— А ты, Тему? — рявкнул Грубиян. — Мы не можем быть уверены, что…

— Господа, — сказал Мыслитель и кивнул на Ишикка, который все еще хлюпал супом. Все трое перешли на другой язык и продолжили яростно спорить.

Ишикк слушал вполуха, пытаясь определить, на каком языке они разговаривали. Языки ему плохо давались. Да и зачем они ему? Разве они помогут ловить или продавать рыбу?

Он искал их человека. Он исходил все вокруг, побывал во многих деревнях Чистозера. Одна из причин, почему он не хочет, чтобы Мейб поймала его. Придется осесть, и будет трудно ловить рыбу. Редкую по меньшей мере.

Его не волновало, почему они ищут этого Хойда, кем бы он ни был. Чужестранцы всегда ищут то, чего у них нет. Ишикк откинулся назад и опустил ноги в воду. Вот так хорошо. Иноземцы, тем временем, закончили спорить. Они сказали ему, что делать, вручили мешочек со сферами и пошлепали по воде.

Как и большинство иноземцев, они носили толстые сапоги, доходящие до колен. И расплескивали воду, когда шли ко входу. Ишикк пошел за ними, кивнул Мейб и подобрал свои корзины. Он вернется позже, поужинать.

Может быть, я должен дать ей поймать меня, подумал он, выходя на солнечный свет и облегченно вздыхая. Ну Ралик знает, что я старею. Может быть, будет приятно расслабиться.

Иноземцы шлепали по Чистозеру. Брюзга на мгновение остановился. Он казался очень разочарованным.

— Где же ты, Бродяга? Что за дурацкий поиск! — И добавил на собственном языке: — Алаванта камалу кайана.

И зашлепал за остальными.

— Ну, насчет «дурака» ты совершенно прав, — хихикнул Ишикк, поворачивая к дому — нужно было проверить ловушки.

И-2 Нан Балат

Нан Балат любил убивать.

Но не людей. Никогда он не трогал людей. Он может убивать только животных.

Главным образом маленьких. Непонятно почему, это позволяло ему чувствовать себя лучше. Просто лучше.

Он сидел на крыльце своего особняка и выдергивал ноги маленькому крабу — одну за другой. Сначала он тянул легко, и животное замирало. Потом он тянул сильнее, и краб начинал извиваться. Связки сопротивлялись, но потом с громким треском лопались. Краб какое-то время еще дергался, но Нан Балат держал его ногу, проткнув тварь двумя пальцами другой руки. Он с удовлетворением вздохнул. Отрывание ног успокаивало его, заставляло отступить боль, терзающую искалеченное тело. Выдранную ногу он швырял через плечо и переходил к следующей.

Он никому не рассказывал о своей привычке. Тем более Эйлите. Каким-то образом ему надо поддерживать душевное равновесие, верно?

Закончив с ногами, он встал, опираясь на палку, и окинул взглядом сад имения Давар. Его окружали каменные стены, по которым вились самые разнообразные лозы. Великолепные лозы, хотя только Шаллан по-настоящему ценила их. В этой высокогорной области Джа Кеведа, лежавшей на запад и юг от Алеткара, рядом с Пиками Рогоедов, росло множество лоз. Они вились повсюду, оплетая особняки, стены, лестницы. Снаружи, в дикой природе, они свисали с деревьев, покрывали каменистые пустоши, такие же вездесущие, как трава в других областях Рошара.

Балат подошел к краю крыльца. Вдали пели дикие сонглинги, скребя свои остроконечные раковины. Каждый играл разные ноты в собственном ритме, это никак нельзя было назвать мелодией.

Мелодии создают люди, не животные. Но животные действительно пели, и, как казалось иногда, пели друг другу.

Балат спустился с крыльца, осторожно шагая со ступеньки на ступеньку, лозы качались и убегали из-под его ног. Шаллан уехала почти шесть месяцев назад. Этим утром самоперо сообщило, что она сумела выполнить первую часть плана — стать подопечной Джаснах Холин. Таким образом его сестра-ребенок, никогда раньше не покидавшая поместье, готовится ограбить самую влиятельную женщину в мире.

Спускаться по ступенькам — унылая тяжелая работа. Двадцать три года, подумал он, и уже калека. Он чувствовал постоянную скрытую боль. Очень тяжелый перелом, и хирург уж было решил отнять всю ногу. Возможно, он должен быть благодарен судьбе, что этого не потребовалось, но теперь он всегда должен ходить с палкой.

Скрак играла с чем-то в посаженной зелени, месте, где росла трава и не было лоз. Большая громгончая крутилась и грызла предмет, прижав антенны к голове.

— Скрак, — позвал Балат, ковыляя вперед. — Что ты там нашла, девочка?

Громгончая посмотрела на хозяина, подняв антенны вверх. Потом затрубила двумя голосами, перекрывающими друг друга, и опять принялась играть.

Проклятая тварь, ласково подумал Балат. Никогда не добиться от нее полного подчинения. Он выращивал громгончих с юности и обнаружил — как и многие до него — что чем умнее они становятся, тем меньше слушаются приказов. О, Скрак, конечно, была предана ему, но в мелких делах не обращала на него внимания. Как маленькая девочка, пытающаяся доказать свою независимость.

Подойдя ближе, он увидел, что Скрак сумела поймать сонглинга. Создание, размером с кулак, выглядело как остроконечный диск с четырьмя руками, которые торчали из боков и скребли по верхушке. Снизу четыре короткие ноги, с помощью которых сонглинг держался на каменной стене, но Скрак уже сжевала две из них. И две руки тоже и сумела расколоть раковину. Балат едва не забрал животное у нее, чтобы оторвать две оставшиеся ноги, но решил, что будет лучше, если Скрак тоже повеселится.

Скрак опустила сонглинга на землю и посмотрела на Балата, ее антенны вопросительно поднялись. Ее тело было узкое и упругое, сидя на ляжках, она вытягивала перед собой все шесть ног. У громгончих не было ни панциря, ни кожи. Их тело покрывало нечто промежуточное, гладкое на ощупь, и, в отличие от панциря, оно было тверже кожи и состояло из переплетающихся секций. Треугольное лицо громгончей излучало любопытство, ее глубокие черные глаза глядели на Балата. Она негромко затрубила.

Балат улыбнулся и почесал за ушной раковиной гончей. Скрак прислонилась к нему — а весила она, наверно, не меньше его. Самые большие громгончие были человеку по пояс, но Скрак принадлежала к более маленькой и быстрой породе.

Сонглинг задергался, и Скрак яростно обрушилась на него, дробя его панцирь сильными наружными жвалами.

— Как ты думаешь, я трус, Скрак? — спросил Балат, садясь на скамью. Он отставил палку в сторону и схватил маленького краба, прятавшегося рядом со скамьей и сделавшего свою раковину белой, под цвет камня.

Он держал извивающееся животное. Зеленая трава, которую он выращивал, стала уже не такой робкой и высовывалась из камня буквально через несколько мгновений после того, как он проходил. Другие экзотические растения тоже высунулись из раковин или ям в земле, и вскоре ветер колыхал вокруг него красные, оранжевые и голубые полосы цветов. Но, конечно, вокруг громгончей оставался голый камень. Скрак слишком любила поиграть с добычей, и даже прирученные растения скрывались от нее в своих убежищах.

— Я не в состоянии охотиться за Джаснах, — сказал Балат, начиная отрывать ноги крабу. — Только женщина может подобраться к ней настолько близко, чтобы украсть Преобразователь. Мы так решили. Кроме того, кто-то же должен оставаться здесь и заботиться о доме.

Слабые оправдания. Он чувствовал себя трусом. Он оторвал еще несколько ног, но не успокоился. Слишком маленький краб, слишком легко отрывать.

— Скорее всего, план не сработает, — сказал он, отрывая последнюю. Без ног создание выглядело очень странно. Краб был еще жив, однако. Но как вы узнаете это? Без ерзающих ног животное казалось мертвым, как камень.

Руки, подумал он. Мы машем ими и чувствуем себя живыми. Вот для чего они нужны. Он вставил пальцы между половинок раковины краба и начал разрывать ее. По крайней мере приятное чувство сопротивления.

Семья разбита. После многолетних страданий от деспотичного характера отца Тет Виким впал в отчаяние, а Аша Джушу ударился в разврат.

Только Балат остался невредимым. Балат и Шаллан. Ее-то всегда оставляли в покое и никогда не били. Иногда Балат даже ненавидел ее за это, но можно ли по-настоящему ненавидеть такую как Шаллан? Робкую, спокойную, нежную.

Я бы никогда не разрешил ей идти, подумал он. Должен быть другой путь.

Она не справится; скорее всего, она ужасно напугана. Просто чудо, что она зашла так далеко.

Он бросил куски краба через плечо. Если бы Хеларан был жив.

Их старший брат — известный как Нан Хеларан, первый сын, — постоянно восставал против отца. Ну, а сейчас он мертв, как и отец. Они оставили за собой семью калек.

— Балат! — крикнул чей-то голос. На крыльце появился Виким. Похоже, юноша преодолел последний приступ меланхолии.

— Что там? — крикнул Балат, вставая.

Виким скатился по ступенькам, торопясь к нему. Лозы и трава прятались под его ногами.

— У нас неприятность.

— Большая?

— Достаточно большая, я бы сказал. Пошли.

И-3 Благословление безвестности

Сет-сын-сын-Валлано, Не-знающий-правду из Синовара, сидел на деревянном полу таверны, пиво из лависа медленно просачивалось через его коричневые штаны.

Грязная, рваная и протертая, его одежда совсем не напоминала простое, но элегантное белое одеяние, в котором пять лет назад он убил короля Алеткара.

Голова склонена, руки на коленях, оружия нет. Уже несколько лет он не вызывал Клинок Осколков и чувствовал себя так, как если бы столько же лет не мылся. Но он не жаловался. Если ты выглядишь как горемыка, люди будут считать тебя горемыкой. И никто не попросит горемыку убивать людей.

— То есть он сделает все, что ты скажешь? — сказал один из шахтеров, сидевших у стола. Его одежда почти ничем не отличалась от одежды Сета: грязь и пыль покрывали ее настолько плотно, что было почти невозможно отличить грязную кожу от грязной одежды. За столом сидело четверо шахтеров, державших глиняные кружки с пивом. Комната пропахла потом и грязью. Низкий потолок, окна — только с подветренной стороны — простые щели. Стол опасно держался на нескольких кожаных ремнях, дерево в центре треснуло.

Тук — нынешний хозяин Сета — поставил свою кружку на наклонную сторону стола. Она просела под тяжестью его руки.

— Да, сделает. Эй, курп, погляди на меня.

Сет поглядел вверх. На местом бавлендском диалекте «курп» означало ребенок. Сет привык к этому унизительному прозвищу. Хотя ему уже исполнилось тридцать пять — и прошло семь лет с того времени, как его назвали Не-знающим-правду, — большие круглые глаза его народа, невысокий рост и склонность к облысению заставляли восточников говорить, что они выглядят, как дети.

— Встань, — приказал Тук.

Сет встал.

— Прыгни вверх и вниз.

Сет прыгнул.

— Вылей пиво Тона себе на голову.

Сет протянул руку.

— Эй, — сказал Тон, поспешно убирая кружку с пивом. — Нет, только не это. Я не дам.

— Если ты не дашь, — сказал Тук, — он не сможет вылить себе на голову, ну?

— Прикажи чего другое, Тук, — проворчал Тон.

— Лады. — Тук вынул из-за отворота сапога нож и бросил его Сету. — Курп, отрежь себе кисть руки.

— Тук, — сказал один из шахтеров, простуженный человек по имени Амарк. — Это подло, ты знаешь.

Тук, однако, не отменил приказ, и Сет начал его выполнять, вонзив нож в плоть руки. С грязного лезвия закапала кровь.

— Перережь себе горло, — сказал Тук.

— Тук, — сказал Амарк, вставая. — Это не…

— Заткнись, — сказал Тук. Несколько групп людей с других столов глядели на них. — Ты увидишь. Курп, перережь себе горло.

— Мне запрещено забирать собственную жизнь, — тихо сказал Сет по-бавлендски. — Я Не-знающий-правду, и природа моих страданий не дозволяет мне вкусить смерть от своей руки.

Амарк опять уселся, выглядя глупо.

— Мать всей пыли, — воскликнул Тон. — Он всегда так говорит?

— Как так? — спросил Тук, делая глубокий глоток из кружки.

— Гладкие слова, мудреные и правильные. Как у светлоглазого.

— Да, — сказал Тук. — Он раб, нет, лучше, чем раб, потому как из Сина. Он не убегает, не возражает и все такое. И ему не надо платить. Он как паршмен, только умнее. Стоит много сфер, шоб я пропал. — Он посмотрел на остальных. — Можешь взять его на шахту, он будет работать, а деньги будешь получать ты. Он сделает все, что захочешь. Уберет навоз из уборной, вымоет дом. Всякое полезное, ну, ты знаешь.

— Как же ты его добыл, а? — спросил другой человек, потирая подбородок.

Тук был сезонным рабочим, бродившим из города в город. Он показывал Сета, чтобы побыстрее завести друзей.

— О, эт целая история, — сказал Тук. — Иду эт я раз через горы на юг, ты знаешь, и вдруг слышу странный вой. Ну, не ветра, ты знаешь, и тута я…

Вся эта история была сплошной выдумкой. Предыдущий хозяин Сета — фермер в соседней деревне — продал его Туку за мешок с семенами. Фермер, в свою очередь, получил его от бродячего торговца, а тот от сапожника, выигравшего его в нелегальной игре в карты. А до них еще дюжина.

Сначала темноглазые простолюдины наслаждались, обладая рабом.

Большинству людей рабы были не по карману, а паршмены стоили еще дороже. Поэтому иметь кого-то вроде Сета было новым и интересным. Он чистил полы, пилил дрова, помогал на полях и носил тяжести. Некоторые обращались с ним хорошо, другие — нет.

Но всегда избавлялись от него.

Возможно, они чувствовали, что он способен на много большее, чем они осмеливались потребовать. Одно дело иметь раба. А что, если раб говорит как светлоглазый и знает намного больше тебя? И они чувствовали себя неуютно.

Сет пытался играть свою роль, заставить себя стать более грубым. Очень трудно, практически невозможно. Что сказали бы эти люди, узнай они, что человек, опустошающий их ночной горшок, — Носитель Осколков и Волноплет? Ветробегун, как Сияющие в старину? В то мгновение, когда он призывал Клинок, его глаза из темно-зеленых становились бледно-сапфировыми и почти сияли — эффект его особого оружия.

Как хорошо, что никто из них не знал. Сет благословлял свое униженное положение; каждый день, когда он не убивал, а чистил или копал, был победой. Тот вечер, пять лет назад, все еще являлся ему во снах. До этого ему тоже приказывали убивать, но всегда тайно, по-тихому. Никогда раньше ему не отдавали таких ужасных приказов.

«Убей, уничтожь и проруби себе дорогу к королю. И пусть тебя увидят. Оставь свидетелей. Раненых, но живых».

— …вот тут он и поклялся служить мне всю жизнь, — закончил Тук. — С тех пор он со мной.

Слушатели повернулись к Сету.

— Это правда, — сказал Сет, как ему приказали раньше. — До последнего слова.

Тук улыбнулся. Сет не доставлял ему беспокойства; вероятно, он считал естественным, что Сет повинуется ему. Возможно, поэтому он оставался хозяином Сета дольше других.

— Ну, — сказал Тук, — пора идтить. Завтра рано вставать. Много новых мест и новых дорог….

Он любил думать о себе как о бывалом путешественнике, хотя, насколько Сет мог судить, ходил по широкому кругу. В этой части Бавленда находилось много мелких шахт — и мелких деревень. Скорее всего, год за годом Тук бывал в одних и тех же деревнях, но на шахтах работало множество временных рабочих. Никто не помнил его, если, конечно, кто-то не обратил внимание на его рассказы, приправленные ужасными преувеличениями.

Ужасными или нет, но шахтеры хотели еще. Они предлагали ему пиво и требовали от него новых рассказов, и он скромно соглашался.

Сет сидел тихо, ноги подогнуты, руки на коленях, по руке стекает кровь. Знали ли паршенди, убегая из Холинара той ночью, на что они обрекают его, выбросив Клятвенный Камень? Сету понадобилось время, чтобы найти его, а потом он стоял у дороги, спрашивая себя, найдут ли его и казнят — надеясь, что его найдут и казнят, — пока проезжавший мимо торговец не заинтересовался им. И Сет стоял в одной набедренной повязке. Честь заставила его сбросить с себя белые одежды, по которым его было легко узнать. Он должен был сохранить себя, чтобы подольше страдать.

Короткое объяснение — без подробностей преступления — и Сет уже ехал на задке тележки торговца. Торговец, человек по имени Авадо, оказался достаточно умен и мгновенно сообразил, что из-за смерти короля на всех иностранцев будут смотреть косо. И он отправился в Джа Кевед, не подозревая, что укрывает убийцу Гавилара.

Алети не искали его. Они предположили, что он, печально знаменитый «Убийца в Белом», сбежал вместе с паршенди. Скорее всего, они собирались встретить его где-нибудь на Разрушенных Равнинах.

Наконец шахтеры устали от историй Тука, которые он рассказывал все более заплетающимся языком. Они распрощались с ним, не обращая внимания на ясный намек на то, что еще одна кружка пива помогла бы ему вспомнить самую интересную историю: однажды он увидел саму Смотрящую в Ночи и украл у нее сверкающие сферы. Этот рассказ всегда беспокоил Сета, потому что напоминал о странной сфере, которую ему дал Гавилар. Он спрятал ее в Джа Кеведе. Странная непонятная вещь, но он не хотел рисковать, зная, что в любую минуту хозяин может найти ее.

Никто не предложил Туку еще одну кружку пива; он неохотно встал со стула, махнул Сету и, спотыкаясь, вышел из таверны. Снаружи царила темнота. В этом городке, Железнодоле, было несколько сотен домов и три разных таверны. Его можно было назвать столицей Бавленда — маленькой, почти никому не ведомой области к югу от Пиков Рогоедов. Географически область принадлежала Джа Кеведу, но даже ее кронпринц держался от нее подальше.

Вслед за хозяином Сет пошел по улице, которая вела в самый жалкий район города. Тук был слишком беден, чтобы снимать комнату в хорошем — или даже просто приличном — районе. Сет оглянулся, желая, чтобы Вторая Сестра, которую восточники называли Номон, поднялась над горизонтом и дала хоть чуть-чуть света.

Тук пьяно брел впереди, потом внезапно упал. Сет вздохнул. Не в первый раз ему придется тащить хозяина домой. Он встал на колени, собираясь поднять Тука.

И застыл. Из-под тела хозяина вытекала теплая струйка. И только сейчас он заметил нож, вонзившийся в шею Тука.

Сет насторожился. Из переулка появилась группа бандитов. Один из них поднял руку, свет звезд осветил нож, который он собирался бросить в Сета. Сет напрягся. В мешочке у Тука было несколько заряженных сфер, из которых он мог вытянуть Штормсвет.

— Погоди, — прошипел один из бандитов.

Человек с ножом замер. Другой бандит подошел ближе и внимательно оглядел Сета.

— Он из Сина. Мы не охотимся на крэмлингов.

Остальные оттащили труп в переулок. Человек с ножом опять поднял свое оружие.

— Может заорать.

— Тогда почему молчит как рыба? Секи, они безвредны. Почти как паршмены. Мы можем продать его.

— Может быть, — сказал другой. — Он испуган. Только посмотри на его рожу.

— Иди сюда, — сказал первый бандит, махнув Сету рукой.

Он подчинился и вошел в переулок, который внезапно осветился — бандиты открыли мешочек Тука.

— Келек, — сказал один из них, — не стоило усилий. Пригоршня обломков и две марки. Ни одного брума.

— А что я вам говорю, — сказал первый. — Мы можем продать этого урода. Людям нравятся рабы из Сина.

— Да он еще пацан.

— Не-а. Это они так выглядят. Эй, а эт чо? — Он выхватил из руки человека, пересчитывающего сферы, мерцающий кусок камня. Совершенно обычный камень, немного кристаллов кварца и ржавая железная прожилка сбоку. — Эт чо?

— Какое-то дерьмо, — сказал один из бандитов.

— Я должен заявить тебе, — тихо сказал Сет, — что ты держишь мой Клятвенный Камень. Пока ты обладаешь им, ты — мой хозяин.

— Чо, чо? — спросил другой бандит, вставая.

Первый, зажав камень в кулаке, бросил острожный взгляд на остальных. Потом посмотрел на Сета.

— Твой хозяин? Что это значит? Поясни!

— Я должен подчиняться тебе, — сказал Сет, — во всем, хотя я не выполню приказ убить самого себя.

Он также не мог отдать Клинок, но сейчас об этом лучше было не вспоминать.

— Будешь подчиняться мне? — спросил бандит. — Типа делать все, чо я скажу?

— Да.

— Все?

Сет закрыл глаза.

— Да.

— Ну, эт интересно, — задумчиво сказал бандит. — Очень интересно…

Вторая часть Освещающие Шторма Далинар. Каладин. Адолин


Главная карта Разрушенных равнин. На востоке можно ясно различить Башню, самое большое плато. На западе видны военлагеря. Глифы и номера плато удалены, чтобы сохранить ясность изображения. Это более мелкое воспроизведение оригинала, висящего в картографическом кабинете Его Величества короля Элокара

Глава двенадцатая Объедини их…

Старый друг, я надеюсь, что это послание найдет вас здоровым. Хотя вы, в сущности, бессмертны, мне представляется, что в вашем положении хорошее здоровье не помешает.

— Сегодня, — объявил король Элокар, выезжая под ясное безоблачное небо, — великолепный день, чтобы убить бога. Что скажете?

— Несомненно, Ваше Величество, — быстро и гладко ответил Садеас с понимающей улыбкой. — Можно сказать, что боги, как правило, боятся аристократов Алеткара. По меньшей мере большинства из нас.

Адолин покрепче сжал поводья. Он всегда напрягался, когда кронпринц Садеас начинал говорить.

— Быть может, нам лучше поехать впереди? — прошептал Ринарин.

— Я хочу послушать, — тихо ответил Адолин.

Он и его брат ехали в авангарде колонны, рядом с королем и кронпринцами. За ними шла величественная процессия: тысяча солдат в синих мундирах Холина, толпа слуг и даже женщины в паланкинах, которые должны были посмотреть на охоту. Адолин поглядел на них, протягивая руку к фляге.

Он надел Доспехи Осколков и теперь должен брать ее очень осторожно, если не хочет раздавить. Мышцы реагировали слишком быстро и сильно, и нужен был немалый опыт, чтобы правильно пользоваться ими. Время от времени Адолин все еще допускал промахи, хотя владел Доспехами — унаследованными от родственника со стороны матери, — с шестнадцатого дня рождения. С того времени прошло уже семь лет.

Он повернулся и сделал большой глоток тепловатой воды. Садеас ехал слева от короля, а Далинар — еще крепкий отец Адолина — справа. Последним кронпринцем на охоте был Вама, не Носитель Осколков.

Король блистал в золотых Доспехах Осколков, хотя в Доспехах кто угодно выглядел королем. Даже Садеас смотрелся весьма внушительно в красных Доспехах, хотя багровое лицо-луковица портило впечатление. Садеас и король гордо выставляли Доспехи напоказ. И… да, возможно, сам Адолин. Его были раскрашены в синее, к шлему прикреплено несколько украшений, и еще полдроны, благодаря которым он выглядел куда более устрашающе. Как можно не выставлять себя напоказ, если носишь нечто столь величественное, как Доспехи Осколков?

Адолин сделал еще один глоток, слушая, как король рассказывает о возбуждении, охватывающем его во время охоты. Только один Носитель Осколков в этом шествии — да что там, во всех десяти армиях — никак не украшал свои Доспехи. Далинар Холин. Отец оставил Доспехам их естественный синевато-серый цвет.

Далинар, с мрачным лицом, ехал рядом с королем. Шлем он привязал к седлу, открыв квадратное лицо с короткими черными волосами, побелевшими на висках. Мало кто из женщин назвал бы Далинара Холина симпатичным: неправильный нос, крупные и жесткие черты лица. Лица воина.

Он ехал на огромном ришадиумском жеребце по кличке Кавалер, одном из самых крупных коней, которых Адолин видел за всю жизнь, — и если король и Садеас выглядели как цари, Далинар каким-то образом ухитрился выглядеть солдатом. Для него Доспехи были не украшением, а рабочим инструментом. И он никогда не ошибался в расчете силы или скорости, которые Доспехи ему давали. Для него, Далинара Холина, носить Доспехи было нормальным состоянием — скорее без них он чувствовал себя как без кожи. Возможно, именно поэтому он заработал репутацию одного из самых великих воинов и генералов, когда-либо живших на Рошаре.

Адолин страстно желал, чтобы внешне отец чуть побольше соответствовал своей репутации.

Он думает о видениях, догадался Адолин, перехватив отсутствующее выражение и тревогу в глазах отца.

— Прошлой ночью опять, — шепнул он Ринарину. — Во время сверхшторма.

— Знаю, — ответил Ринарин взвешенным размеренным голосом. Он всегда отвечал с задержкой, как если бы взвешивал слова в уме. Некоторые женщины признавались, что манера разговора Ринарина заставляла их чувствовать себя так, как если бы их мысленно разбирали на части. Они дрожали, разговаривая с ним, хотя сам Адолин никогда не находил младшего брата даже на чуточку неприятным.

— И что, по-твоему, они означают? — спросил Адолин, говоря так тихо, что только Ринарин мог его слышать. — Отцовские… приступы?

— Не знаю.

— Ринарин, мы не можем делать вид, что их не существует. Солдаты болтают. Все десять армий полны слухами!

Далинар Холин сходил с ума. Во время сверхшторма он валился на пол, его била дрожь. Потом начинал нести чушь. Часто вспрыгивал на ноги и молотил руками по воздуху; в голубых глазах плескалось безумие. Адолин должен был держать его, иначе он мог ранить себя или других.

— Он видит вещи, — сказал Адолин. — Или думает, что видит.

От галлюцинаций страдал еще дед Адолина. Состарившись, он решил, что вернулся на войну. Быть может, то же самое происходит с Далинаром? Быть может, он снова переживает первые битвы, дни, когда он заслужил славу? А может быть, он опять и опять видит ту ужасную ночь, когда Убийца в Белом убил его брата? Но почему после приступов он так часто упоминает Сияющих Рыцарей?

В результате сам Адолин чувствовал себя больным. Далинар, по кличке Терновник, был гением боя и живой легендой. Он и его брат, вместе, сумели объединить кронпринцев Алеткара, которые столетиями враждовали друг с другом. Он победил на дуэлях множество людей, выиграл дюжины сражений. Все королевство глядело на него. И сейчас тоже.

И что я должен сделать, когда человек, которого я люблю, — величайший человек из всех живущих, — сходит с ума?

Садеас рассказывал о недавней победе. Два дня назад он добыл еще одно гемсердце, и король вроде бы еще не слышал об этом. Адолин напрягся, слушая его похвальбу.

— Мы должны перейти назад, — сказал Ринарин.

— У нас достаточно высокий ранг, — ответил Адолин.

— Мне не нравится, как ты себя ведешь, когда Садеас рядом.

Мы должны не спускать глаз с этого человека, Ринарин, подумал Адолин. Садеас знает, что отец слабеет. Он обязательно попытается ударить. Адолин, однако, заставил себя улыбнуться и постарался расслабиться, чтобы перед Ринарином выглядеть уверенным в себе. В целом совсем не трудно. Он всю жизнь дрался на дуэлях, бездельничал и приударял за любой симпатичной девушкой. Последнее время, однако, жизнь противилась тому, чтобы он продолжал радоваться таким простым удовольствиям.

— …в последнее время примером храбрости, Садеас, — говорил король. — Ты храбро себя вел, захватывая гемсердце. Ты заслуживаешь похвалы.

— Спасибо, Ваше Величество. Однако соревнование становится все менее захватывающим, потому что в последнее время кое-кто перестал участвовать. Мне кажется, что со временем даже лучшее оружие тупеет.

Далинар, который раньше обязательно ответил бы на завуалированный намек, не сказал ни слова. Адолин стиснул зубы. Совершенно бесчестно со стороны Садеаса выпускать стрелы в отца в его нынешнем состоянии. Быть может, Адолин должен вызвать на дуэль высокомерного ублюдка. Кронпринцам не бросают вызов — если вы не готовы к страшному шторму взамен. Но, может быть, он решится. Может быть…

— Адолин, — предостерегающе сказал Ринарин.

Адолин посмотрел в сторону. Оказывается, он вытянул руку, как если бы хотел призвать Клинок. Вместо этого он ухватился за поводья. Проклятый штормом, подумал он. Оставь отца в покое.

— Почему бы нам не поговорить об охоте? — сказал Ринарин. Как обычно, самый младший Холин ехал с абсолютно прямой спиной, совершенная посадка, глаза спрятаны за очками, образец благопристойности и серьезности. — Почему она тебя не возбуждает?

— Ба! — сказал Адолин. — Все почему-то считают охоту интересным занятием, но не я. И мне не важно, насколько велико животное, — в конце концов это бойня, и никак иначе.

Дуэль — вот это действительно возбуждает. Клинок Осколков в руке, а перед тобой соперник, умелый, искусный и осторожный. Мужчина против мужчины, сила против силы, ум против ума. С этим не сравнится никакая охота на глупого зверя.

— Может быть, тебе стоило пригласить Джаналу, — сказал Ринарин.

— Она бы не пошла, — сказал Адолин. — Не после… ну, ты знаешь. Вчера Рилла была в голосе. Лучше всего было просто уйти.

— Ты должен был вести себя с ней поумнее, — неодобрительно заметил Ринарин.

Адолин промямлил что-то неразборчивое. Не он виноват в том, что его чувства так быстро сгорают. Ну, технически, в этот раз ошибся именно он. Но так происходило редко. Так, случайность.

Король начал на что-то жаловаться. Ринарин и Адолин отстали, и Адолин не слышал слов короля.

— Подъедем ближе, — сказал Адолин, посылая жеребца вперед.

Ринарин округлил глаза, но последовал за ним.

* * *

«Объедини их…»

Слова гремели в мозгу Далинара. Он не мог избавиться от них. Они пожирали его, пока он вел Кавалера по каменистому, усыпанному булыжниками плато Разрушенных Равнин.

— Мы еще не приехали? — спросил король.

— Мы в двух или трех плато от места охоты, Ваше Величество, — рассеянно сказал Далинар. — Еще примерно час, если соблюдать надлежащий темп. Если бы был наблюдательный пункт, мы бы уже могли увидеть охотничий павильон и…

— Наблюдательный пункт? А что ты скажешь вот о том каменном холме впереди?

— Возможно, — сказал Далинар, внимательно оглядывая башнеподобный холм. — Можно послать разведчиков и проверить…

— Разведчиков? Ба, мне нужно размять ноги, дядя. Ставлю пять полных брумов, что я доберусь до вершины быстрее тебя.

И король под грохот копыт помчался прочь, оставив за спиной пораженную группу светлоглазых, слуг и стражей.

— Шторм побери! — выругался Далинар, ударяя жеребца. — Адолин, принимай командование. Проверь следующее плато на всякий случай.

Сын, ехавший сзади, кивнул. Далинар галопом помчался за фигурой в золотой броне и длинном голубом плаще. Копыта стучали по камню, мимо проносились причудливые каменные холмы. Впереди, у самого края плато, поднималась крутая, похожая на шпиль скала. Здесь, на Разрушенных Равнинах, их хоть пруд пруди.

Проклятый мальчишка. Далинар все еще думал об Элокаре как о мальчике, хотя королю уже исполнилось двадцать семь. Но иногда он вел себя и действовал как мальчишка. Почему он никогда не предупреждает, когда выкидывает такие фокусы?

Тем не менее Далинар признался себе, что чувствует себя хорошо, скача вот так, свободно, без шлема, ветер в лицо. Пульс бился так, как если бы он участвовал в скачках и пропустил буйное начало. На мгновение Далинар забыл о всех своих неприятностях и словах, звучавших в голове.

Король хочет гонку? Что ж, он ее получит.

Он проскакал мимо короля. Даже чистопородный жеребец Элокара не мог состязаться с Кавалером, чистокровным ришадиумом, на две ладони выше и много сильнее любой обыкновенной лошади. Эти животные сами выбирают себе наездников, и повезло только дюжине людей во всех лагерях, в том числе Далинару и Адолину.

Через несколько секунд Далинар оказался у подножия скалы. Кавалер еще скакал, а Далинар уже выпрыгнул из седла. Он сильно ударился, но Доспехи Осколков смягчили удар, под металлическими сапогами захрустел камень, он заскользил и остановился. Люди, никогда не носившие Доспехи — и привыкшие к их младшим двоюродным братьям, обычным кольчугам и латам, — даже не понимали разницу. Доспехи Осколков не просто вооружение — это нечто намного большее.

Он побежал к подножию скалы, Элокар скакал сзади. Далинар прыгнул — усиленные Доспехами ноги унесли его вверх на восемь футов — и схватился за каменную полку. Он начал подниматься, Доспехи давали ему силу многих людей. Внутри поднялась Дрожь соревнования. Не такая острая, как Дрожь битвы, но достойная замена.

Внизу заскрипел камень, Элокар тоже лез вверх. Далинар не стал глядеть вниз. Он сосредоточил взгляд на маленькой естественной платформе на самой вершине сорокафутовой скалы. Он ощупал камень закованными в металл пальцами, ища зацепку. Латные перчатки полностью покрывали руки, но каким-то образом древнее оружие передавало ощущения на пальцы. Как если бы он надел тонкие кожаные перчатки.

Скрип раздался сбоку, потом послышалось негромкое ругательство. Элокар выбрал другой путь, надеясь обогнать Далинара, но оказался на абсолютно отвесном склоне, без зацепок, и застрял.

Король посмотрел на Далинара, его золотой панцирь сверкнул. Он напряг челюсть, посмотрел вверх и резко прыгнул на осыпь.

Глупый мальчишка, подумал Далинар, когда король на мгновение завис в воздухе, потом сумел ухватиться за торчащий камень и повис, болтая ногами. Потом король подтянулся вверх и продолжил подниматься.

Далинар бешено полез вверх, камень крошился под его железными пальцами, осколки падали вниз. Он напрягался, тянулся и сумел оказаться прямо перед королем. До вершины оставалось несколько футов. Внутри пела Дрожь. Он достигнет цели, победит. Он не может проиграть. Он должен…

«Объедини их».

Он остановился, сам не зная почему, и племянник вырвался вперед.

Элокар встал на ноги на маленькой вершине скалы и победоносно засмеялся. Повернувшись к Далинару, он протянул ему руку.

— Ветра Штормов, дядя, ну и гонка! А в конце я был уверен, что ты меня сделаешь!

Далинар улыбнулся, видя триумф и радость на лице Элокара. Молодому человеку нужны победы. Даже такие маленькие. Спрены славы — крошечные золотые шары света — стали возникать вокруг него, привлеченные чувством победы. Благословив свое колебание, Далинар взял руку короля, позволив Элокару вытащить себя наверх. На вершине естественной башни хватало места как раз для двоих.

Тяжело дыша, Далинар хлопнул короля по спине, металл лязгнул об металл.

— Прекрасная гонка, Ваше Величество. Вы великолепно сыграли.

Король лучезарно улыбнулся. Золотые Доспехи сверкали под лучами полуденного солнца, он поднял забрало, открыв светло-желтые глаза, сильный нос и чисто выбритое лицо, даже слишком красивое — полные губы, широкий лоб и твердый подбородок. Он очень напоминал Гавилара, но у того был сломанный нос и ужасный шрам на подбородке.

Под ними скакала Кобальтовая Гвардия и свита Элокара, включая Садеаса, который тоже носил Доспехи, красные, но не являлся полным Носителем — Клинка у него не было.

Далинар осмотрелся. С такой высоты он мог видеть достаточно большую часть Разрушенных Равнин, и на мгновение его захлестнуло странное чувство узнаваемости. Как будто он уже стоял на этом же месте раньше, глядя на разрушенный ландшафт.

Удар сердца, и мгновение ушло.

— Там, — сказал Элокар, указывая золотой перчаткой. — Я вижу нашу цель.

Далинар заслонил глаза от слепящего солнца и увидел большой крытый павильон в трех плато отсюда; над ним развевался королевский флаг. Туда вели широкие постоянные мосты, и он находился относительно близко к той части Разрушенных Равнин, которой владели алети. Это плато удерживал сам Далинар. Сегодня король будет охотиться на живущего здесь взрослого скального демона; его сердце — лакомая добыча.

— Ты опять оказался прав, дядя, — сказал Элокар.

— Пытаюсь не изменять этой привычке.

— Не могу обвинить тебя в этом, как мне кажется. Хотя могу побить тебя в гонке, сейчас и потом.

Далинар улыбнулся.

— Я чувствовал себя так, как если бы вернулся в юность и гнался за Гавиларом в очередном пустяшном соревновании.

Губы Элокара сжались в тонкую линию, спрены славы скользнули прочь. Упоминание имени отца не обрадовало его; он постоянно чувствовал, как другие сравнивают его со старым королем, и не в его пользу. К сожалению, чаще всего они были правы.

— Наверно, мы выглядели как десять дураков, когда лезли наверх, — быстро сказал Далинар. — Я бы хотел, чтобы вы заранее сообщали мне о своих намерениях. Тогда я сумел бы подготовить вашу почетную гвардию. Все-таки военная зона.

— Ба. Ты слишком беспокоишься, дядя. За все эти годы паршенди никогда не нападали так близко к нашей части Равнин.

— Ну, а что было две ночи назад?

Элокар громко вздохнул.

— Сколько раз я должен повторять одно и то же, дядя? С Клинком в руке я могу сразиться хоть с тысячей солдат врага. Поэтому они могут послать кого-нибудь ночью, когда темно и тихо, и вот от этого ты должен защищать меня.

Далинар не ответил. Элокар панически — нет, параноидально — боялся наемных убийц. Но кто может обвинить его в этом, учитывая то, что случилось с его отцом?

Прости, брат, подумал он, как делал каждый раз, когда вспоминал ту ночь. Гавилар умер, один, и рядом не было брата, который защитил бы его.

— Я расследовал дело, как вы и просили, — сказал Далинар, отгоняя прочь ужасные воспоминания.

— И что нашел?

— Боюсь, немного. На вашем балконе не было и следа посторонних, и никто из слуг не заметил поблизости никого чужого.

— И тем не менее кто-то смотрел на меня из темноты.

— Может быть, но они не вернулись. И не оставили следов.

Элокар казался разочарованным, между ними повисло тяжелое молчание. Ниже, на плато, Адолин говорил с разведчиками и готовил войска для прохода по мосту. Элокар не хотел, чтобы Далинар брал с собой такой большой отряд. И действительно, большинство из них никак не могло помочь на охоте — только Носители Осколков могли убить тварь. Но Далинар хотел, чтобы племянник чувствовал себя в безопасности. После долгих лет сражений рейды паршенди стали намного менее опасными — писцы алети считали, что от армии паршенди осталось меньше четверти, хотя, конечно, точно знать было невозможно — но одно присутствие короля могло подтолкнуть их к безрассудной атаке.

Ветры обдували Далинара, его опять охватило странное ощущение, что он уже был здесь. Стоял на вершине, глядел на разрушения. Видел это величественное и потрясающее зрелище.

Точно, подумал он. Я стоял на похожей скале. Во время…

Во время видения. Самого первого.

«Ты должен объединить их, сказал странный гулкий голос. Ты должен подготовить их. Выстрой из своего народа крепость силы и мира, стену, которая сможет противостоять ветрам. Перестаньте ссориться из-за пустяков. Объединитесь. Идет Вечный Шторм».

— Ваше Величество… — Далинар обнаружил, что говорит. — Я… — Он замолчал так же быстро, как начал.

Что он может сказать? Что видел видения? Что — вопреки всем доктринам и здравому смыслу — они посланы Всемогущим? Что надо немедленно кончать с войной и возвращаться в Алеткар?

Чистейшая глупость.

— Дядя? — спросил король. — Ты что-то сказал?

— Ничего. Пойдемте, вернемся к остальным.

* * *

Адолин намотал поводья из свиной кожи на палец и сидел верхом, ожидая отчета еще одной группы разведчиков. Он сумел выбросить из головы отца и Садеаса и прикидывал, как должен объяснить свои отношения с Риллой так, чтобы заслужить симпатию Джаналы.

Джанала любила старинные эпические поэмы; быть может, следует объясниться в возвышенном стиле? Он улыбнулся, вспомнив роскошные черные волосы и лукавую улыбку. Бесстрашная девица, дразнившая его всякий раз, когда он ухаживал за кем-то другим. Это тоже надо использовать. Может быть, Ринарин прав и он должен был пригласить ее на охоту. Намного интереснее ждать сражения с большепанцирником, когда на тебя глядит прекрасная девушка с длинными волосами…

— Получены новые донесения разведчиков, светлорд Адолин, — сказал Тарилар, подбегая к нему.

Адолин со вздохом вернулся к делу. Вместе с Кобальтовой Гвардией он находился у подножия утеса, на вершине которого все еще стояли его отец и король. Тарилар, глава разведчиков, был мрачным человеком с мощной грудью и толстыми руками. При взгляде с некоторых направлений его голова казалась слишком маленькой по сравнению с телом, как если бы была вдавлена.

— Давай, — сказал Адолин.

— Гонцы встретились с главным егерем и вернулись. На соседних плато никакого признака паршенди. Восемнадцатая и двадцать первая рота заняли свои позиции, остальные на подходе.

Адолин кивнул.

— Пускай двадцать первая рота вышлет верховых на четырнадцатое и шестнадцатое плато. И еще двоих на шестое и восьмое.

— Шестое и восьмое? За нами?

— Если бы я собирался устроить ловушку, — сказал Адолин, — я бы отрезал путь назад. Выполняй.

Тарилар отдал честь.

— Есть, светлорд. — Он побежал выполнять приказы.

— Ты действительно думаешь, что это необходимо? — спросил Ринарин.

— Нет. Но отец так всегда делает. Сам знаешь.

Вверху что-то задвигалось. Адолин посмотрел на верхушку утеса как раз тогда, когда король с него спрыгнул. Он летел вниз с высоты сорока футов на каменную землю, за его спиной развевался плащ. Отец стоял на краю обрыва, и Адолин мог себе представить, как он ругается, глядя на безрассудно-храбрый прыжок. Доспехи Осколков должны были смягчить удар, но все равно прыгать с такой высоты очень опасно.

Элокар приземлился с громким треском, вверх брызнули осколки камней и лучи Штормсвета. Он не сумел устоять на ногах. Отец, наоборот, выбрал безопасный путь, спустился на самую нижнюю полку и только потом прыгнул.

В последнее время он все чаще и чаще выбирает более безопасные пути, рассеянно подумал Адолин. И находит причины, чтобы передать мне командование. Адолин, задумавшись, вывел коня из тени скалы. Надо получить донесение от арьергарда — отец обязательно захочет его услышать.

Он проехал мимо группы светлоглазых из команды Садеаса. Короля, Садеаса и Ваму сопровождали целые толпы слуг, помощников и подхалимов. Увидев их, одетых в удобные шелковые камзолы с открытой грудью, сидевших в тенистых паланкинах, Адолин ощутил собственную потную громоздкую броню. Под горячим солнцем любой человек захотел бы что-нибудь менее тесное, чем Доспехи Осколков, какими бы замечательными они ни были.

Но, конечно, он не мог одеваться как штатский. Он должен был носить мундир, даже на охоте. Так требовал Военный Кодекс алети. Не имеет значения, что уже столетия никто не чтит Кодекс. Никто, кроме Далинара Холина и, естественно, его сыновей.

Адолин проехал мимо пары светлоглазых бездельников, Вартиана и Ломарда, двух прихлебателей Садеаса. Они громко разговаривали между собой. Вероятно, специально, чтобы Адолин мог услышать.

— Опять плетется за королем, — сказал Вартиан, качая головой. — Как щенок громгончей, щиплющий пятки хозяина.

— Позор, — поддержал его Ломард. — Когда Далинар в последний раз добыл гемсердце? Он сможет получить его только тогда, когда король разрешит ему охотиться без соперников.

Адолин сжал зубы и проехал мимо. Кодекс, по мнению отца, запрещал Адолину вызвать кого-то на дуэль, пока он на дежурстве или командует хоть чем-нибудь. Адолина раздражали эти бесполезные ограничения, но Далинар, как командир, отдал приказ, а приказы не обсуждаются. Ничего, в другой обстановке он найдет способ вызвать обоих идиотов на дуэль и поставит их на место. К сожалению, невозможно вызвать всех, кто говорит против отца.

Однако хуже всего то, что в их словах немало правды. Княжества алети очень походили на королевства и управлялись собственными законами, хотя и признавали Гавилара королем. Элокар унаследовал трон, и Далинар по праву взял себе княжество Холин.

Однако большинство кронпринцев признавали власть короля только на словах. Так что Элокар остался без земли, которая принадлежала бы только ему. И он был склонен действовать как кронпринц Холинара, активно занимаясь повседневными делами. Далинар же, вместо того чтобы управлять княжеством, выполнял все капризы Элокара и всеми силами защищал племянника. И в глазах многих других выглядел слабаком — кем-то вроде почетного телохранителя.

Когда-то Далинар внушал всем страх, и люди не осмеливались даже шептаться о таких делах. А сейчас? Далинар все меньше и меньше участвовал в сражениях на плато, и его армия перестала добывать драгоценные гемсердца. Другие сражались и побеждали, а Далинар и его сыновья тратили время на бесконечные бюрократические проблемы.

Адолин хотел сражаться и убивать паршенди. Что толку следовать Военному Кодексу, если ты редко бываешь на войне? Во всем виноваты эти галлюцинации! Далинар не слаб и, конечно, не трус, кто бы что ни болтал. Он просто… неспокоен.

Капитаны арьергарда еще не заняли свои места, и Адолин решил доложить королю. Он подскакал в его сторону — и присоединился к Садеасу, который делал то же самое. Садеас нахмурился, увидя его. Чего и следовало ожидать. Кронпринц ненавидел его, хотя бы за то, что у Адолина был Клинок Осколков. Сам Садеас долгие годы желал его, но увы…

Адолин улыбнулся, встретив ненавидящий взгляд кронпринца. Если ты хочешь сразиться со мной за Клинок, Садеас, иди и пробуй. Но Адолин не надеялся заманить этого угря в образе человека в дуэльный круг.

Далинар и король сели на коней, и Адолин быстро заговорил, опережая Садеаса.

— Ваше Величество, у меня есть донесения разведчиков.

Король вздохнул.

— Много и ни о чем, я полагаю. Дядя, неужели мы должны знать все об армии, даже самые маленькие детали?

— Мы на войне, Ваше Величество, — ответил Далинар.

Элокар страдальчески вздохнул.

Ты странный человек, кузен, подумал Адолин. Элокар видел убийцу в каждой тени, но часто не обращал внимания на угрозу со стороны паршенди. Он мог, как сегодня, поскакать вперед, бросив почетную гвардию, и прыгнуть с высоты сорок футов. И он же не спал ночами, опасаясь убийц.

— Доложи, сын, — сказал Далинар.

Адолин заколебался, чувствуя себя глупо, ведь докладывать было почти не о чем.

— Разведчики не нашли ни малейшего следа паршенди. Они повстречались с главным егерем. Две роты заняли следующее плато, остальные восемь сейчас пересекают мост. Мы близко к месту охоты.

— Да, мы видели сверху, — сказал Элокар. — Возможно, кое-кто может поскакать вперед…

— Ваше Величество, — сказал Далинар. — Если вы поскачете вперед, то зачем я привел с собой войска?

Глаза Элокара округлились, но Далинар не поддался, его лицо осталось неподвижно, как окружающий камень. Его вид — твердый, неуступчивый, даже вызывающий — заставил Адолина гордо улыбнуться. Почему он не может быть таким всегда? Почему он так часто отступает перед угрозой или вызовом?

— Очень хорошо, — сказал король. — Мы подождем, пока пройдет армия.

Королевская свита немедленно отреагировала: мужчины спешились, женщины приказали поставить на землю их паланкины. Адолин отправился за рапортами арьергарда. К тому времени, как он вернулся, Элокар практически устроил прием. Одни слуги установили навес, другие подали вино. Охлажденное при помощи новых фабриалов, которые могли делать вещи холодными.

Адолин снял шлем и вытер лоб платком, тоже желая присоединиться к остальным и немного насладиться вином. Вместо этого он слез с лошади и отправился на поиски отца. Далинар стоял за шатром, сложив руки в латных перчатках за спиной, и глядел на восток, в сторону Источника — далекого невидимого места, в котором зарождались сверхштормы. Рядом с ним стоял Ринарин и тоже смотрел на восток, как если бы хотел понять, что интересного нашел там отец.

Адолин положил руку на плечо брату, и тот улыбнулся ему. Адолин знал, что брат, которому недавно исполнилось девятнадцать лет, чувствовал себя не в своей тарелке. Да, на его боку висел меч, но пользоваться им он не умел. Слабое здоровье не позволяло ему проводить достаточно много времени, занимаясь с оружием.

— Отец, — сказал Адолин, — может быть, король прав. И мы можем двигаться быстрее. Я бы хотел, чтобы вся эта охота поскорее кончилась.

Далинар посмотрел на него.

— Когда мне было столько же, сколько тебе теперь, я искал такие охоты. В те годы любой молодой человек мечтал добыть большепанцирника.

Опять! подумал Адолин. Почему все обижаются, когда я говорю, что не люблю охоту? — Это просто чулла-переросток, отец.

— Эта «чулла-переросток» вырастает до высоты пятидесяти футов и способна сокрушить даже человека в Доспехах Осколков.

— Да, — сказал Адолин, — и мы будем подманивать ее несколько часов, потея на солнце. Наконец она соизволит показаться, и мы издалека утыкаем ее стрелами; когда же она ослабеет настолько, что не сможет сопротивляться, вот тут мы с торжествующими криками изрубим ее Клинками Осколков. Очень благородно.

— Это не дуэль, — пожал плечами Далинар. — Это охота.

Адолин поднял бровь.

— Да, — добавил Далинар. — Это действительно может быть скучным. Но король настаивал.

— Ты просто запутался в своих отношениях с Риллой, Адолин, — сказал Ринарин. — Еще неделю назад ты так горел. А сейчас… Тебе надо было пригласить Джаналу.

— Джанала ненавидит охоту. Она считает, что это варварство.

Далинар нахмурился.

— Джанала? Это еще кто?

— Дочь светлорда Люстоу, — сказал Адолин.

— Ты ухаживаешь за ней?

— Еще нет, но собираюсь.

— А что с другой девушкой? Такой невысокой, которая любит вплетать в волосы серебряные ленточки?

— Дили? — удивился Адолин. — Но, папа, мы расстались с ней два месяца назад!

— Неужели?

— Да.

Далинар потер подбородок.

— И между ней и Джаналой было еще две девушки, — добавил Адолин. — Отец, ты действительно должен быть повнимательнее.

— Помоги Всемогущий тому человеку, который попытается отследить все твои запутанные ухаживания, сын.

— Самой последней была Рилла, — подсказал Ринарин.

Далинар опять нахмурился.

— И вы оба…

— Ну, вчера между нами кое-что произошло, — сказал Адолин и кашлянул, решив сменить тему. — Тебе не кажется странным, что король так настойчиво хочет сам охотиться на скального демона?

— Не особенно. Совсем не часто попадаются твари такого размера, даже здесь, и король редко бывает на плато. Для него это способ сражаться.

— Но он же параноик! Почему он вообще хочет идти и охотиться, выставляя себя напоказ?

Далинар посмотрел на королевский шатер.

— Я знаю, он кажется странным, сын. Но король — значительно более сложный человек, чем считает большинство. Ему очень не нравится, что подданные считают его трусом — из-за страха перед наемными убийцами — и он ищет способы доказать свою храбрость. Я знал многих людей, храбро сражавшихся в бою, лицом к лицу с врагом, и дрожавших от ужаса при одной мысли о ножах в темноте. Отличительная черта такой неуверенности в себе — показная смелость.

Король учится руководить. Ему нужна эта охота. Он должен доказать себе — и остальным! — что по-прежнему силен и способен управлять королевством во время войны. Вот почему я согласился помочь ему. В нынешних обстоятельствах успешная охота укрепит и его репутацию, и уверенность в себе.

Адолин медленно закрыл рот, все жалобы как отрезало. Странно, но после слов отца действия короля действительно приобрели глубокий смысл. Адолин посмотрел на Далинара. Как кто-то может шептать, что он трус? Неужели люди не видят его мудрость?

— Да, — сказал Далинар с отсутствующим взглядом. — Твой кузен намного лучше, чем о нем думают, и более сильный король. По меньшей мере должен быть. Мне только надо найти способ убедить его уйти с Разрушенных Равнин.

Адолин вздрогнул.

— Что?

— Вначале я не понимал, — продолжал Далинар. — «Объедини их». Предполагалось, что я должен объединить их. Но разве они уже не объединены? Мы сражаемся вместе здесь, на Разрушенных Равнинах. У нас общий враг — паршенди. Но я начинаю понимать, что мы объединились только на словах. Кронпринцы лишь на словах служат Элокару, но эта война — эта осада — для них не более чем игра. Соревнование друг с другом.

Здесь мы не можем объединить их. Нам нужно вернуться в Алеткар и обустроить родную страну, научиться жить друг с другом как один народ. Разрушенные Равнины разделили нас. Все слишком заботятся о материальном благополучии и престиже.

— Но материальное благополучие и престиж — основа существования алети, отец! — вспыхнул Адолин. Неужели слух не обманул его? — А что с Пактом Мщения? Кронпринцы поклялись отомстить паршенди.

— Мы уже отомстили. — Далинар посмотрел на Адолина. — Я понимаю, насколько кощунственно это звучит, но некоторые вещи важнее мщения. Я любил Гавилара. Я тоскую по нему день и ночь и ненавижу паршенди за все, что они сделали. Но Гавилар посвятил всю свою жизнь объединению алети, и я лучше отправлюсь в Бездну, чем дам опять разорвать страну.

— Отец, — произнес Адолин с болью в душе, — в этой войне нам недостает упорства и решительности. Ты считаешь, что кронпринцы забавляются, играют в игрушки? Хорошо, покажи им, как нужно действовать! Нужно говорить не об отступлении, а о нападении, не об осаде, а о штурме.

— Возможно.

— В любом случае об отступлении не может быть и речи, — сказал Адолин. Люди уже говорят, что Далинар утратил храбрость. А что они скажут, если услышат это? — Ты еще не пытался поговорить об этом с королем?

— Нет, не пытался. Еще не нашел правильные слова.

— Пожалуйста, не говори с ним об этом. Никогда.

— Посмотрим. — Далинар повернулся к Разрушенным Равнинам, его глаза опять уставились в никуда.

— Отец…

— Ты высказал свою точку зрения, сын, и я тебе ответил. Больше говорить не о чем. Ты получил донесения из арьергарда?

— Да.

— А что с авангардом?

— Я только что проверил и… — Он умолк. Шторм побери! Скорее всего, пришло время королевскому отряду двигаться вперед. Остаток армии останется на плато, пока король не окажется в безопасности на другой стороне.

Адолин вздохнул и отправился за донесениями. Вскоре они пересекли пропасть и поскакали по следующему плато. Ринарин подъехал к Адолину и попытался с ним заговорить, но Адолин отвечал неохотно и односложно.

Он чувствовал в себе странное желание. Большинство опытных солдат и офицеров — некоторые всего на несколько лет старше него — сражались рядом с отцом в те славные времена. Адолин завидовал всем тем, кто знал отца и сражался вместе с ним, когда тот еще не был скован по рукам и ногам Кодексом.

Перемены в Далинаре начались после смерти брата. С того ужасного дня все пошло наперекосяк. Потеря Гавилара едва не сокрушила Далинара, и Адолин никогда не забудет, что паршенди причинили отцу такую боль. Никогда. Люди сражались на Равнинах по самым разным причинам, но Адолин именно поэтому. Может быть, если они разобьют паршенди, отец опять станет тем человеком, каким был. Возможно, исчезнут мучающие его галлюцинации.

Впереди Далинар разговаривал с Садеасом. Оба хмурились. Они едва выносили друг друга, хотя когда-то были друзьями. И это изменилось в ночь смерти Гавилара. Что же произошло между ними?

Наконец они добрались до места охоты. Два плато, на одно из которых предполагалось заманить зверя, а другое — на безопасном расстоянии — для зрителей. Эти плато ничем не отличались от остальных — такие же неровные каменные поверхности, населенные растениями, привыкшими к регулярным штормам. Каменные полки, впадины, шероховатая поверхность — охота обещала быть опасной.

Адолин подъехал к отцу, который ждал за последним мостом, пока король перейдет на плато для зрителей, вместе с ротой солдат. За ними должна будет пройти свита.

— Ты хорошо командовал ими, сын, — сказал Далинар, кивая на группу солдат, которые проходили мимо и отдавали честь.

— Это опытные воины, отец. Вряд ли вообще надо отдавать им команды во время марша с плато на плато.

— Да, — сказал Далинар. — Но ты должен набраться опыта командовать людьми, а они должны научиться видеть в тебе командира.

К ним подъехал Ринарин; пришло время переехать на плато для зрителей. Далинар кивнул сыновьям, приказывая ехать первыми.

Адолин повернулся, собираясь ехать, но заколебался, заметив движение на плато за собой. Всадник, быстро догоняющий охотничью партию и ехавший из лагеря.

— Отец, — сказал Адолин, указывая на всадника.

Далинар тоже повернулся и всмотрелся. Но Адолин уже узнал новоприбывшего. Не гонец, как он ожидал.

— Эй, Шут! — позвал Адолин, махая рукой.

Новоприбывший подъехал к ним. Высокий и тонкий, королевский шут уверенно сидел на черном мерине. На нем были жесткая черная куртка и черные штаны, так подходившие к его густым ониксовым волосам. На поясе висела длинная тонкая шпага, но, насколько Адолин знал, он никогда не вынимал ее из ножен. Дуэльная рапира, а не боевой клинок — очень символично.

Подъехав к ним, Шут улыбнулся одной из своих проницательных улыбок. Голубоглазый, да, но не светлоглазый. И не темноглазый. Он… он, гм, шут короля. Своя собственная категория.

— А, юный князь Адолин, — воскликнул Шут. — Неужели ты действительно сумел оторвать себя от юных женщин лагеря и присоединиться к охоте? Я впечатлен.

Адолин неуверенно хихикнул.

— Ну, может быть, мы обсудим это позже…

Шут поднял бровь.

Адолин вздохнул. Шут всегда все узнавал, и было совершенно невозможно скрыть от него хоть что-нибудь.

— Вчера я договорился пообедать с одной женщиной, но… ну да, увлекся другой. А первая оказалась очень ревнивой. И сегодня не хочет говорить со мной.

— Меня постоянно изумляет, что ты каждый раз попадаешь в такие переделки, Адолин. И каждая следующая более волнительная, чем предыдущая.

— Э, да. Волнение. Именно это я и чувствую.

Шут опять засмеялся, продолжая, однако, сидеть на коне с чувством собственного достоинства. Королевский шут вовсе не был обычным дурачком, вроде тех, которые заполняли дворы других королей. Он был мечом, рукоятку которого держал король. Король не может терять свое достоинство, оскорбляя других, и — как используют перчатку, чтобы взять в руку какую-нибудь гадость, — Элокар использовал шута, не опускаясь до грубостей и открытых оскорблений.

Этот новый шут находился при дворе уже несколько месяцев, и было в нем что-то… особенное. Казалось, он всегда знал о событиях, о которых ему не полагалось знать. Важных событиях. Полезных событиях.

Шут кивнул Далинару.

— Светлорд.

— Шут, — сухо сказал Далинар.

— И юный князь Ринарин!

Ринарин по-прежнему глядел в землю.

— Ты не хочешь поприветствовать меня, Ринарин? — спросил Шут, откровенно забавляясь.

Ринарин промолчал.

— Он думает, что ты высмеешь его, если он заговорит с тобой, Шут, — сказал Адолин. — Сегодня утром он сказал мне, что решил молчать в твоем присутствии.

— Замечательно! — воскликнул Шут. — Значит, я могу говорить все, что заблагорассудится, и он не будет возражать.

Ринарин заколебался.

Шут наклонился к Адолину.

— И я могу рассказать тебе, что две ночи назад князь Ринарин и я шли по улицам военлагеря. И наткнулись на двух сестер, одна голубоглазая, а вторая…

— Это ложь! — не выдержал Ринарин и покраснел.

— Очень хорошо, — подхватил Шут, не задумываясь ни на секунду. — Признаюсь, на самом деле было три сестры, но князь Ринарин достаточно нечестно уволок за собой сразу двух, и я, не желая умалить свою репутацию…

— Шут, — жестко сказал Далинар, вмешиваясь в разговор.

Одетый в черное человек посмотрел на него.

— Возможно, тебе стоит приберечь свои насмешки для тех, кто их заслужил.

— Светлорд Далинар, именно этим я и занимаюсь.

Далинар нахмурился еще больше. Шут никогда ему не нравился, и насмешка над Ринарином была надежным способом вызвать его гнев. Адолин всегда знал это, но обычно Шут не издевался над Ринарином.

Шут повернулся и поскакал вслед за королем, проехав мимо Далинара. Адолин с трудом расслышал то, что он прошептал, наклонившись к Далинару.

— Моих насмешек «заслуживают» те, кто может извлечь из них выгоду, светлорд Далинар. Этот парень значительно менее хрупок, чем вы думаете.

Он подмигнул, повернул лошадь и поехал по мосту.

— Клянусь всеми штормовыми ветрами, но он мне нравится, — сказал Адолин. — Лучший шут за много лет!

— Мне он действует на нервы, — сказал Ринарин.

— Так это уже половина удовольствия!

Далинар не сказал ничего. Они пересекли мост и проехали мимо Шута, мучившего группу светлоглазых офицеров настолько низкого ранга, что они вынуждены были служить в армии за жалованье. Некоторые из них смеялись, когда Шут высмеивал других.

Все трое присоединились к королю, и к ним немедленно подошел главный егерь.

Башин, невысокий человек с немаленьким брюхом, носил грубую прочную одежду, кожаную куртку и широкополую шляпу. Он был темноглазым первого, самого престижного нана, и даже имел право жениться на девушке из светлоглазой семьи.

Башин поклонился королю.

— Ваше Величество! Вы прибыли как раз вовремя. Мы только что закинули приманку.

— Великолепно, — сказал Элокар, спрыгивая на землю.

Адолин и Далинар последовали его примеру. Доспехи тихо звякнули.

Далинар отвязал шлем от седла.

— Сколько понадобится времени?

— Скорее всего, часа два-три, — сказал Башин, беря поводья королевской лошади.

Конюхи взяли поводья обоих ришадиумов.

— Мы поставили ее вон там.

Башин указал на плато поменьше, где должно было развернуться настоящее сражение, подальше от слуг и солдат. Группа егерей вела вдоль периметра неуклюжую чуллу, тащившую за собой веревку, перекинутую через край утеса. На конце веревки была привязана наживка.

— Мы используем свиные туши, — объяснил Башин. — И вылили в расщелину свиную кровь. Патрули видели в этом месте скального демона добрую дюжину раз. Где-то здесь у него гнездо — и он будет окукливаться не здесь. Он слишком большой и слишком долго остается в этом районе. Так что охота будет замечательной! Как только он появится, мы сразу освободим группу диких свиней, для его отвлечения, а вы достанете его стрелами.

Егеря привезли с собой сверхлуки: огромные стальные луки с толстыми тетивами, такие тугие, что только человек в Доспехах Осколков мог стрелять из них стрелами толщиной в три пальца. Инженеры алети создали их сравнительно недавно, используя науку о фабриалах, и каждый требовал небольшого заряженного камня, который не давал силе натяжения деформировать металл. Навани, тетя Адолина — вдова короля Гавилара и мать Элокара и Джаснах, — возглавляла группу исследователей, разработавших эти луки.

Было бы намного веселее, если бы она не уехала, рассеянно подумал Адолин. Навани интересная женщина. С ней никогда не скучно.

Некоторые называли эти луки Луками Осколков, но Адолин не любил этот термин. Клинки Осколков и Доспехи Осколков были чем-то особым. Реликвиями из другого времени, времени, когда по Рошару ходили Сияющие. Никогда наука о фабриалах даже не приблизится к воссозданию их.

Башин привел короля и кронпринцев к павильону в середине наблюдательного плато. Адолин подошел к отцу, собираясь отдать рапорт о переходе. Примерно половина солдат уже заняли свое место, но остальные еще переходили большой постоянный мост, ведущий на наблюдательное плато. Над павильоном трепетал королевский флаг, рядом был раскинут стол с закусками и питьем. За ним стоял солдат, охранявший стеллаж с четырьмя сверкающими сверхлуками. Рядом с каждым находился колчан с толстыми черными стрелами.

— Прекрасный день для охоты, — сказал Башин Далинару. — Судя по донесениям, зверь очень большой. Больше любого из тех, которых убили вы, светлорд.

— Гавилар всегда мечтал убить одного, — с тоской сказал Далинар. — Он очень любил охотиться на большепанцирников, хотя так ни разу и не добыл скального демона. Странно, что я убил так много.

Издали послышалось блеяние чуллы.

— Вы должны будете прорваться к ногам этого монстра, светлорд, — сказал Башин. Советы перед охотой были одной из его обязанностей, и он относился к ним очень серьезно. — Вы привыкли иметь с ними дело, когда они уже окуклились. Но, не забудьте, этот еще нет. С таким большим надо использовать отвлечение и… — Он замолчал, потом тихо выругался. — Шторм побери эту тварь. Клянусь, ее обучал какой-то глупец.

Его взгляд был прикован к соседнему плато. Адолин невольно посмотрел туда же. Похожая на краба чулла, которую должны были использовать в качестве приманки, медленно и неуклюже, но решительно уходила от пропасти. Ее погонщики, крича, бежали за ней.

— Прошу прошения, светлорд, — сказал Башин. — Сегодня весь день так.

Чулла хрипло блеяла.

Что-то не так, подумал Адолин.

— Мы можем послать за другой, — сказал Элокар. — Это не займет много времени…

— Башин! — прервал его Далинар встревоженным голосом. — Разве не должно быть приманки на конце веревки?

Главный егерь застыл на месте. Веревка, которую тащила чулла, была изъедена на конце.

Что-то темное — и поразительно огромное — поднималось из пропасти на толстых хитиновых ногах. Оно выбралось на плато — но не на охотничье, где, как предполагалось, должна была происходить охота, а на наблюдательное, где находились Далинар и Адолин. Плато со свитой, невооруженными гостями, женщинами-писцами и неготовыми солдатами.

— О, клянусь Бездной! — закричал Башин.

Глава тринадцатая Десять ударов сердца

Я осознал, что ты все еще сердишься. Очень приятно сознавать. Я привык скорей опираться не на твое вечное здоровье, а на недовольство мною. Я склонен считать, что это одна из основных постоянных космера.

Десять ударов сердца.

Первый.

Ровно столько потребовалось, чтобы призвать Клинок Осколков. Когда сердце Далинара билось с такой силой, время ускоряло свой бег. Если он расслаблялся — замедлялось.

Второй.

На поле боя между этими двумя ударами прошла вечность. Он уже бежал, надевая шлем.

Третий.

Скальный демон махнул передней лапой, круша мост, на котором было полным-полно слуг и солдат.

Крики ужаса. Летящие в пропасть беззащитные люди. Далинар бросился вперед, Доспехи влили силу в его ноги. Король за ним.

Четвертый.

Скальный демон выпрямился, став похожим на гору соединенных между собой темно-фиолетовых панцирей. Теперь Далинар понял, почему паршенди называли эти существа богами. У демона было перекошенное, похожее на наконечник стрелы лицо и рот, полный колючих жвал. Будучи ракообразным, он и близко не походил на неуклюжих безобидных чулл. От широких плеч отходили четыре передние лапы с когтями, величиной с лошадь, и еще дюжина ног, вцепившихся в камень плато.

Пятый.

Хитин скрипел, измельчая камень, зверь, наконец, полностью выбрался на плато и мгновенно схватил чуллу, запряженную в повозку.

Шестой.

— К оружию, к оружию! — ревел Элокар за спиной Далинара. — Лучники, огонь!

Седьмой.

— Отвлеките его от невооруженных! — крикнул Далинар солдатам.

Тварь расколола панцирь чуллы — на плато посыпались осколки размером с большое блюдо — потом засунула ее в рот и посмотрела вниз на мятущихся писцов и слуг. Чулла перестала блеять, чудовище перекусило ее пополам.

Восьмой.

Далинар прыгнул на каменную полку и пролетел пять ярдов, прежде чем ударился о землю, выбросив вверх осколки камня.

Девятый.

Скальный демон заревел, на четыре голоса, перекрывающих друг друга.

Лучники натянули луки. Элокар бежал, выкрикивая приказы, его голубой плащ хлопал прямо перед Далинаром.

Руку Далинара закололо от предчувствия.

Десятый!

Его Клинок Осколков — Носитель Присяги — сформировался в руке, сгустившись из тумана ровно на десятый удар сердца в груди. Шесть футов в длину от кончика до рукоятки, тяжелый и громоздкий для любого человека без Доспехов Осколков. Далинар чувствовал себя с ним замечательно. Он владел Носителем Присяги с юности, Связавшись с ним в возрасте двадцати Плачей.

Длинный и слегка выгнутый, шириной с ладонь, с волнообразными зубцами около рукоятки, он изгибался на конце, как крючок рыбака; как всегда, лезвие покрывала холодная роса.

Этот меч был частью его существа. Далинар ощущал, как энергия бежит по Клинку, рвется наружу. Человек никогда не узнает, что такое жизнь, пока не ринется в бой с Клинком и Доспехами.

— Разозлите его! — проревел Элокар, его Клинок Осколков — Поднимающий Солнце — прыгнул из тумана к нему в руку. Длинный и тонкий, с большой гардой и выгравированными по бокам десятью основными глифами. Король не хотел, чтобы чудовище убежало; Далинар слышал его голос. Далинар больше боялся за слуг и солдат; для них охота обернулась кошмаром. Возможно, воинам достаточно только надолго отвлечь монстра, чтобы дать всем убежать, потом отступить самим и дать демону пообедать чуллами и свиньями.

Чудовище снова завопило во все свои голоса и ударило лапой солдат. Люди закричали, захрустели кости, разорванные тела посыпались на землю.

Выстрелили лучники, целясь в голову. В воздух взвилась сотня стрел, но только несколько вонзилось в мягкие мускулы между хитиновыми пластинами. За их спиной Садеас кричал, чтобы ему принесли сверхлук. Далинар не мог ждать — чудовище уже убивало его людей. Лук — слишком долго. Это работа для Клинка.

Мимо проскакал Адолин, погоняя Чистокровного. Парень предпочел атаковать на лошади, а не пешком, как Элокар. Далинар заставил себя остаться с королем. Другие лошади — даже военные — запаниковали, но белый ришадиум Адолина остался непоколебим. Вслед за ним прискакал Кавалер и встал рядом с хозяином. Далинар схватил поводья, взлетел в воздух и прыгнул в седло. Сила, с которой он приземлился, могла переломать спину любому коню, но Кавалер был крепче камня.

Элокар закрыл забрало, бока шлема затуманились.

— Держитесь сзади, Ваше Величество, — крикнул Далинар, обгоняя его. — Ждите, пока Адолин и я ослабим его.

Он опустил свое забрало. Бока затуманились, закрываясь, и в ту же секунду шлем стал прозрачным. Глазные прорези были необходимы — сквозь шлем ты смотрел на мир как сквозь грязное стекло — но прозрачность являлась одной из самых замечательных особенностей Доспехов Осколков.

Далинар заехал в гигантскую тень, отбрасываемую чудовищем, с которым бились солдаты с копьями в руках. Их не готовили сражаться с тридцатифутовыми монстрами, тем не менее они сформировали боевой порядок, стараясь отвлечь внимание от лучников и бегущих слуг.

Стрелы сыпались градом, смертельно опасные скорее для стоящих внизу, чем для скального демона. Далинар поднял свободную руку, защищая глазную прорезь, и в ту же секунду по шлему звякнула стрела.

Конь Адолина отпрыгнул назад, когда тварь ударила по группе стрелков, раздавив их одним ударом лапы.

— Я зайду слева, — крикнул он приглушенным из-за шлема голосом.

Далинар кивнул, повернул направо и, проскакав мимо группы ошеломленных солдат, опять оказался на солнце. Зверь поднял переднюю лапу, собираясь ударить. Далинар проскакал под ней, переместил Носитель Присяги в левую руку и, держа меч лезвием наружу, прорезал им одну из древоподобных ног демона.

Клинок прошел через жесткий хитин, даже не почувствовав сопротивления. Как всегда, он не отсек живую плоть, хотя убил ногу так, как если бы отрезал ее. Огромная нога повисла, став оцепенелой и бесполезной.

Монстр заорал всеми своими трубными голосами. На другой стороне Адолин прорезал вторую ногу.

Животное вздрогнуло и повернулось к Далинару. Две ноги безжизненно волочились сзади. Чудовище оказалось длинным и узким, как у лангуста, имело сплющенный хвост и шло на оставшихся четырнадцати ногах. Сколько их надо вывести из строя, прежде чем оно упадет?

Далинар развернул Кавалера, на мгновение встретившись с Адолином; синие Доспехи Осколков парня сверкали, плащ развевался. Они поменялись сторонами и, описав широкую дугу, направились к другим ногам.

— Встречай своего врага, урод, — проревел Элокар.

Далинар оглянулся. Король оседлал своего жеребца и ухитрился успокоить его. Мститель не был ришадиумом, но происходил из лучшей синской породы. Элокар, верхом на жеребце, атаковал, держа Клинок над головой.

Теперь удержать его от боя невозможно. Доспехи предохранят его до тех пор, пока он движется.

— Ноги, Элокар! — крикнул Далинар.

Элокар, не обращая внимания на его слова, поскакал прямо к груди скального демона. Далинар выругался и осадил Кавалера, когда монстр ударил. В последний момент Элокар повернул и, низко пригнувшись, уклонился от удара. Лапа скального демона раскрошила камень. Он заревел от гнева, эхо понеслось по расщелинам.

Король направил коня к Далинару и промчался мимо него.

— Я отвлекаю его, дурак. Нападай!

— У меня ришадиум, — проревел в ответ Далинар. — Я отвлеку его — я быстрее!

Элокар опять не обратил на него внимания. Далинар вздохнул. Элокар, типично для него, не мог сдерживаться. Спорить с ним — напрасно терять время и жизни, так что Далинар подчинился приказу. Он развернулся для новой атаки, копыта Кавалера зацокали по твердому камню. Король отвлек внимание монстра лобовой атакой, и Далинар, объехав его, подсек Клинком еще одну ногу.

Зверь завыл на все четыре голоса и опять повернулся к Далинару. Но в это мгновение Адолин ловким ударом перерезал еще одну ногу. Нога подвернулась, стрелы продолжали падать вниз, лучники не прекращали огонь.

Тварь зашаталась, поставленная в тупик атаками, следовавшими со всех сторон. Она явно ослабела, и Далинар поднял руку, прокричав оставшимся пешим солдатам, чтобы они вернулись в павильон. Отдав приказ, он кинулся в бой и отсек еще одну ногу. Уже пять. Быть может, лучше дать зверю уйти на оставшихся ногах, не рискуя жизнями других?

Он позвал короля, который, подняв Клинок, готовился к новой атаке. Король взглянул на него, но, очевидно, ничего не услышал. Скальный демон возвышался впереди, и король развернул Мстителя.

Мягкое крак — и внезапно король вместе с седлом взвился в воздух. От быстрого поворота лопнула подпруга; человек в тяжелых Доспехах Осколков слишком серьезный груз как для жеребца, так и для седла.

Далинар почувствовал укол страха и придержал Кавалера. Элокар ударился о землю и выпустил меч, который немедленно растаял, превратившись в туман. Так работала защита, не позволяя врагам завладеть Клинком, — он исчезал, если вы специально не хотели сохранить его.

— Элокар! — проревел Далинар. Король покатился, плащ обвился вокруг тела, потом остановился. Какое-то мгновение он лежал оглушенный; панцирь треснул на плече, оттуда полился Штормсвет. Доспех смягчил падение. С ним ничего не произойдет.

Если не…

Над королем возник коготь.

Далинар, на мгновение запаниковав, стал поворачивать Кавалера, чтобы броситься к королю. Слишком медленно! Сейчас тварь…

Огромная стрела ударила в голову скального демона, хитин треснул. Брызнула фиолетовая кровь, зверь заорал от нестерпимой боли. Далинар обернулся в седле.

Слуга подавал новую стрелу человеку в красных Доспехах Осколков. Он снова выстрелил, толстый болт с треском вошел в плечо зверя.

Далинар поднял Носитель Присяги, приветствуя Садеаса. Тот ответил, подняв лук. Они не были друзьями и не любили друг друга.

Но они обязаны защищать короля. Вот узы, которые объединяли их.

— Уходи! — крикнул Далинар королю, пролетая мимо. Элокар неуверенно поднялся на ноги и кивнул.

Далинар бросился на тварь. Он обязан отвлекать ее, пока король не окажется в безопасности. Большинство стрел Садеаса попадали в цель, но монстр, похоже, перестал обращать на них внимание. Его медлительность исчезла, а рев стал злым, диким и безумным. Похоже, он разъярился по-настоящему.

Началась самая опасная часть; теперь нельзя отступать, иначе он будет гнаться за ними до тех пор, пока не убьет их — или они его.

Коготь ударил в землю рядом с Кавалером, в воздух полетели осколки камня. Далинар низко пригнулся, держа Клинок лезвием наружу, и перерезал еще одну ногу. Адолин сделал то же самое с другой стороны. Семь ног готовы, половина. Когда же он свалится? Обычно на этой стадии в зверя выпускали еще несколько дюжин стрел и он ослабевал. Но сейчас было совершенно невозможно предугадать, что произойдет, — и, кроме того, он никогда не сражался со скальным демоном таких размеров.

Он повернул Кавалера, пытаясь привлечь внимание монстра. Будем надеяться, что Элокар уже…

— Эй, бог! — проревел Элокар.

Далинар застонал и посмотрел через плечо. Король не убежал. Он шел к зверю, прижимая руку к боку.

— Я бросаю тебе вызов, тварь! — крикнул Элокар. — Я требую твою жизнь! Они увидят, как я сокрушу их бога, и они увидят труп своего короля у моих ног! Я вызываю тебя!

Проклятый дурак! подумал Далинар, поворачивая Кавалера.

В руках Элокара опять возник Клинок, и король бросился к груди чудовища. Из треснувшего на плече панциря лился Штормсвет. Король сделал выпад вперед и срезал с тела зверя кусок хитина — Клинок справился с этим легко, как будто это были волосы или ногти. Вторым ударом Элокар вонзил меч в грудь монстра, надеясь попасть в сердце.

Зверь взревел и затрясся, сбив Элокара с ног. Король едва успел выдернуть меч. Монстр повернулся и занес хвост над Далинаром. Тот выругался и натянул поводья, пытаясь повернуть Кавалера, но, к сожалению, хвост ударил слишком быстро. Он попал в Кавалера, и в следующее мгновение Далинар обнаружил, что катится по земле. Носитель Присяги вывалился из его пальцев и, успев прорезать камень, превратился в туман.

— Отец! — позвал далекий голос.

Далинар перестал катиться и, ошеломленный, распластался на камнях. Подняв голову, он увидел, как Кавалер встает на ноги. Слава Всемогущему, жеребец не сломал ноги, хотя из порезов хлестала кровь и он прихрамывал на одну ногу.

— Прочь! — скомандовал Далинар коню и отправился в безопасное место. В отличие от Элокара, Кавалер подчинился.

Далинар неуверенно поднялся на ноги. Слева послышался скрип. Далинар повернулся и в тот же миг ударом хвоста в грудь был отброшен назад.

Мир снова зашатался, металл ударился о камень, в ушах загремели трубы, и Далинар заскользил по земле.

Нет! подумал он, оттолкнулся руками в латных перчатках от земли и, используя инерцию движения, бросил себя вверх. Небо перевернулось и встало правильно, как если бы Доспехи сами знали, где верх и низ. Восстановив равновесие, он бросился к королю, вызвав Клинок Осколков. Десять ударов сердца. Вечность.

Лучники продолжали вести огонь, и уже довольно много стрел торчало из отвратительного лица скального демона. Он не обращал на них внимания, хотя стрелы Садеаса, похоже, ему досаждали. Адолин сумел отсечь еще одну ногу, и тварь неуклюже двинулась с места, волоча за собой восемь из четырнадцати ног.

— Отец!

Далинар повернулся и увидел Ринарина, одетого в строгий синий мундир армии Холин, застегнутый на все пуговицы; он скакал по каменистой земле.

— Отец! Как ты? Я могу помочь?

— Глупый мальчишка! — крикнул Далинар и махнул рукой. — Уходи!

— Но…

— Ты не вооружен и ничем не защищен, — проревел Далинар. — Убирайся прочь, пока тебя не убили.

Ринарин, натянув поводья, остановил лошадь.

— УХОДИ!

Ринарин ускакал прочь. Далинар повернулся и побежал к Элокару, в его руке возник Носитель Присяги. Элокар продолжал рубить тело чудовища, куски плоти чернели и умирали после ударов Клинка Осколков. Если бы он сумел проникнуть достаточно глубоко, то смог бы остановить сердце или легкие, но, пока зверь стоял прямо, они были слишком далеко.

Адолин — непоколебимый, как всегда, — спрыгнул с коня рядом с королем.

Он пытался отрубить когти, ударяя по ним каждый раз, когда они падали. К сожалению, когтя было четыре, а Адолин — один. Два ударили одновременно, и, хотя Адолин отсек кусок одного, второй полоснул его по спине.

Далинар предупреждающе закричал, но слишком поздно. Доспехи Осколков треснули, Адолин взлетел в воздух. Слава Герольдам, Доспехи не рассыпались, но на груди и боках образовались широкие трещины, из которых повалил белый дым.

Адолин покатился по земле, но руки двигались. Он был жив.

Нет времени на размышления. Элокар один.

Зверь опять ударил, вздыбив землю рядом с королем и сбив того с ног. Меч из руки короля исчез, и он повалился ничком на камни.

Что-то взорвалось внутри Далинара. Сомнения исчезли. Все опасения потеряли смысл. Сын его брата в опасности.

Он потерял Гавилара, потому что валялся пьяным, пока его брат сражался не на жизнь, а на смерть. Далинар должен был находиться рядом, должен был защитить его. После его любимого брата остались только королевство и сын. Лишь защищая их, Далинар мог надеяться заработать искупление.

Элокар один и в опасности.

Остальное не имеет значения.

* * *

Адолин тряхнул головой, приходя в себя. Хлопнув по забралу, он поднял его и глотнул свежего воздуха, чтобы в голове прояснилось.

Сражение. Они сражаются. Он услышал крики людей и невероятной силы блеяние, от которого тряслись камни. Запах гнили. Запах крови большепанцирника.

Скальный демон! вспомнил он. Еще не полностью придя в себя, Адолин призвал Клинок и заставил себя встать на четвереньки.

Монстр находился совсем недалеко, темная тень на сияющем небе. Адолин упал недалеко от его правого бока. В глазах прояснилось, и он увидел короля, лежащего ничком, его Доспехи треснули от удара, полученного раньше.

Скальный демон поднял огромный коготь, собираясь ударить им вниз. Адолин внезапно осознал, что сейчас произойдет величайшее несчастье. Короля убьют на самой обыкновенной охоте. Королевство рассыплется, кронпринцы разделятся, тонкая ниточка, которая еще держала их вместе, будет перерезана.

Нет! подумал Адолин, потрясенный и еще не отошедший от удара, и попытался вскочить на ноги.

И тут он увидел отца. Далинар бросился к королю, двигаясь со скоростью и грацией, с которыми человек — даже в Доспехах Осколков — двигаться не способен. Он перепрыгнул каменную полку, потом пригнулся, уворачиваясь от когтя. Быть может, другие воины считают, что в совершенстве владеют Клинком и Доспехами Осколков, но Далинар Холин… да, иногда он доказывал им, что они еще дети.

Далинар выпрямился и прыгнул — все еще двигаясь вперед, — и пролетел в дюймах от второго когтя, который разнес на куски каменную полку за ним.

Все заняло мгновение. Один вздох. Третий коготь неотвратимо падал на короля, и Далинар заревел, прыгая вперед. Он выронил меч — тот ударился о землю и растаял, — скользнул под падающий коготь, поднял руки и…

И поймал его. Он согнулся под ударом, упал на колено, воздух зазвенел от удара хитина о Доспехи.

Но он поймал его.

Отец Штормов! подумал Адолин, видя отца, стоявшего над королем и согнувшегося под огромным весом чудовища, намного большего его самого. Потрясенные лучники и Садеас опустили сверхлук. У Адолина перехватило дыхание.

Далинар держал коготь, не уступая силой чудовищу, маленькая фигура в темном серебристом металле, который, казалось почти светился. Зверь над ним заревел, и Далинар издал в ответ могучий вызывающий рев.

И в это мгновение Адолин сообразил, что видит его, Терновника, того самого человека, рядом с которым он всегда хотел сражаться. Броня на перчатках и плечах Далинара начала трескаться, паутинка света побежала по древнему металлу. Адолин наконец-то сумел заставить себя двигаться. Я должен помочь.

Клинок Осколков возник в руке, он пополз в сторону и полоснул по ближайшей ноге. Воздух разорвал треск. Оставшиеся ноги не смогли удержать гигантский вес, особенно сейчас, когда зверь так хотел раздавить Далинара. Все правые ноги треснули с отвратительным хрустом, брызнул фиолетовый ихор, и монстр завалился на бок.

Земля задрожала, Адолин едва не упал с колен. Далинар отбросил в сторону безвольный коготь, из трещин в Доспехах лился Штормсвет. Рядом с ним с земли вскочил король — он упал буквально несколько секунд назад.

Элокар, качаясь, постоял на ногах, глядя на упавшего демона. Потом повернулся к дяде, Терновнику.

Далинар благодарно кивнул Адолину, потом резко указал на то, что заменяло чудовищу шею. Элокар кивнул, призвал Клинок и глубоко вонзил его в плоть скального демона. Зеленые глаза твари потемнели и съежились, в воздухе поплыли клубы дыма.

Адолин подошел к отцу, глядя, как Элокар погружает меч в грудь скального демона. Теперь, когда зверь умер, Клинок мог отрезать его плоть. Фиолетовый ихор хлынул струей, Элокар бросил меч и и сунул руку в рану, разыскивая что-то усиленными Доспехами руками.

Наконец он вырвал гемсердце зверя — огромный драгоценный камень, росший внутри всех скальных демонов. Комковатый и неограненный, но совершенно чистый изумруд величиной с голову человека. Самое большое гемсердце из всех, которые видел Адолин, а ведь даже маленькое стоило целого состояния.

Элокар поднял ужасный трофей в воздух, вокруг него появились золотые спрены славы, и солдаты разразились триумфальными криками.

Глава четырнадцатая День получки

Вначале я хочу уверить тебя, что элемент находится в безопасности. Я нашел для него хороший дом. И, как ты мог бы сказать, защищаю его как собственную шкуру.

На следующий день после решения, принятого в сверхшторм, Каладин позаботился о том, чтобы встать раньше остальных. Он сбросил одеяло и пошел по помещению, наполненному завернутыми в одеяла телами. Он чувствовал не возбуждение, а решимость. Решимость сражаться снова.

Сражение он начал с того, что открыл дверь солнечному свету. За спиной послышались стоны и проклятия, проснулись голодные мостовики. Каладин повернулся к ним, уперев руки в бока. Сейчас в Четвертом Мосту насчитывалось тридцать четыре человека. Число менялось, но, чтобы нести мост, требовалось по меньшей мере двадцать пять мостовиков. Одним человеком меньше, и мост завалится. Иногда такое происходило и с большим числом.

— Встать и выстроиться, — крикнул Каладин командирским голосом. И сам поразился властности, прозвучавшей в нем.

Люди замигали затуманенными глазами.

— Это означает, — проревел Каладин, — выйти из барака и построиться в ряд. Вы сейчас сделаете это, шторм вас побери, или я вытащу наружу каждого, одного за другим!

Сил слетела вниз, уселась на плече и с интересом наблюдала. Некоторые из мостовиков сели, озадаченно глядя на него. Другие опять завернулись в одеяло и повернулись к нему спиной.

Каладин глубоко вздохнул.

— Значит, так тому и быть.

Он вошел в барак и выбрал жилистого и сильного алети по имени Моаш. Каладину нужен был пример, и исхудалые мостовики вроде Данни или Нарна не годились. Моаш как раз завернулся в одеяло, собираясь уснуть.

Каладин схватил Моаша одной рукой и поставил на ноги. Моаш закачался, едва не упав. Он был еще молод, примерно одногодок с Каладином, с ястребиным лицом.

— Шторм тебя побери! — рявкнул Моаш, освобождаясь от захвата.

Каладин ударил Моаша в живот, не очень сильно, но точно, выбивая из него воздух. Потрясенный Моаш задохнулся и сложился вдвое, и Каладин, шагнув вперед, закинул его себе на плечо.

Каладин едва не упал под такой тяжестью. К счастью, носить мосты было тяжелой, но эффективной тренировкой. Конечно, мало кто из мостовиков проживал так долго, чтобы воспользоваться ее плодами. Не способствовало закалке и то, что между забегами бывали непредвиденные перерывы. И это было очень плохо — бригады проводили время, разглядывая свои ноги или занимаясь случайной работой, а потом бежали многие мили с мостом.

Он выволок пораженного Моаша наружу и положил на камень. Весь лагерь уже встал, плотники стучали топорами в плотницкой, солдаты ели или тренировались. Остальные бригады мостовиков еще спали. Им часто разрешали поспать, если не надо было нести мост прямо с утра.

Каладин оставил Моаша и опять вошел в низкий барак.

— Если понадобится, я сделаю то же самое с каждым из вас.

Не понадобилось. Потрясенные мостовики вывалились на свет, мигая и щурясь. Большинство было обнажено по пояс, только в штанах по колено. Моаш поднялся на ноги, потирая живот и глядя на Каладина.

— В Четвертом Мосту начинается новая жизнь, — сказал Каладин. — Во-первых, никто не будет спать слишком много.

— И что мы будем делать взамен? — спросил Сигзил. Темно-коричневая кожа и черные волосы — значит, он макабаки, из юго-западного Рошара. Единственный безбородый мостовик, и, судя по акценту, из Азира или Имули. Иностранцы часто попадали в бригады мостовиков — те, кто не сумел устроиться, часто становились крэмом армии.

— Замечательный вопрос, — ответил Каладин. — Мы будем тренироваться. Каждое утро, перед дневной работой, мы будем бегать с мостом и вырабатывать выносливость.

Большинство членов бригады помрачнели.

— Я знаю, о чем вы думаете, — сказал Каладин. — Разве наша жизнь и так не тяжела? Разве мы не должны расслабиться в те короткие мгновения, когда это возможно?

— Да, — сказал Лейтен, высокий толстый человек с курчавыми волосами. — Так оно и есть.

— Нет, — рявкнул Каладин. — Забеги с мостом изнуряют нас только потому, что мы бездельничаем большую часть времени. Да, я знаю, нам дают случайную работу — обыскать расщелины, почистить сортиры или выскрести полы. Но солдаты не ожидают, что мы будем усердно работать, они хотят, чтобы мы были заняты. Работая, мы помогаем им, но не себе.

— Мой главный долг, как бригадира, помочь вам остаться в живых. Я ничего не могу сделать со стрелами паршенди, но я кое-что могу сделать с вами. Я могу сделать вас сильнее, и, когда мы побежим последний отрезок, под стрелами, вы сможете бежать быстро. — Он встретился глазами с каждым человеком в линии, один за другим. — Я собираюсь сделать так, чтобы Четвертый Мост больше не потерял ни одного человека.

Люди недоверчиво глядели на него. Наконец здоровенный человек из заднего ряда захохотал. Коричневая кожа, огненно-рыжие волосы, почти семь футов роста, могучая грудь, большие руки и ноги. Ункалаки — обычно называемые рогоедами, — группа людей из середины Рошара, около Джа Кеведа. Прошлой ночью он назвался Камнем.

— Да ты сумасшедший! — сказал рогоед. — Безумец, который вообразил, что он наш главарь.

Он снова зашелся животным смехом. Остальные присоединились к нему, покачивая головами в ответ на речь Каладина. Несколько спренов смеха — серебристых, похожих на мелкие рыбешки, — начали кругами носиться вокруг них.

— Эй, Газ, — позвал Моаш, прикладывая ладони рупором ко рту.

Невысокий одноглазый сержант недалеко болтал с солдатами.

— Что там еще? — недовольно прокричал он в ответ.

— Вот этот хочет, чтобы мы тренировались в переноске мостов, — крикнул Моаш. — Должны ли мы делать то, что он говорит?

— Да ну, — Газ махнул рукой. — Бригадир может отдавать приказы только в поле.

Моаш посмотрел на Каладина.

— Похоже, что ты можешь идти штормом, приятель. Если, конечно, не собираешься избить всех тех, кто тебя не слушается.

Строй распался, одни вернулись в барак, другие потащились в столовую. Каладин остался один.

— Не слишком хорошо прошло, а? — сказала Сил с его плеча.

— Да, не слишком.

— Ты выглядишь удивленным.

— Нет, только разочарованным. — Он посмотрел на Газа. Сержант подчеркнуто отвернулся от него. — В армии Амарама я брал к себе необученных людей, но никогда тех, кто открыто отказывался подчиняться.

— А какая разница? — спросила Сил. Ответ казался очевидным, и все-таки она смущенно вскинула голову.

— В армии Амарама люди знали, что могут оказаться в намного худшем месте. Я мог наказать их. Эти мостовики уже на дне. — Вздохнув, он разрешил напряжению схлынуть. — Мне еще повезло, что я вывел их из барака.

— И что ты будешь делать теперь?

— Не знаю. — Каладин посмотрел туда, где стоял Газ, продолжая болтать с солдатами. — Нет, знаю.

Газ заметил подходящего Каладина, и на его лице появилось выражение настоящего ужаса. Он оборвал разговор и быстро пошел прочь, огибая кучи с бревнами.

— Сил, можешь выследить его, для меня?

Она улыбнулась, превратилась в тусклую белую линию и помчалась по воздуху, оставляя за собой медленно исчезающий след. Каладин остановился там, где только что стоял Газ.

Через какое-то время Сил примчалась обратно и вновь обернулась девушкой.

— Он прячется между двумя бараками. — Она показала где. — Он скорчился, ожидая, когда ты пройдешь мимо.

Улыбнувшись, Каладин неторопливо обошел бараки. В переулке он нашел скорчившуюся в тени фигуру, глядевшую в другом направлении. Каладин подкрался к нему и схватил Газа за плечо. Газ взвизгнул, повернулся и замахнулся. Каладин легко перехватил его кулак.

Газ с ужасом смотрел на Каладина.

— Я не собираюсь врать! Шторм тебя побери, но у тебя нет власти нигде, кроме как в поле! Если ты опять придушишь меня, клянусь, я…

— Успокойся, Газ, — сказал Каладин, освобождая сержанта. — Я не собираюсь бить тебя. По меньшей мере пока.

Низкий человек отскочил назад, потирая плечо, и поглядел на Каладина.

— Сегодня третий день недели, — сказал Каладин. — День получки.

— Ты получишь свои деньги через час, как и все.

— Нет. Они уже у тебя, я видел, как ты говорил с курьером.

Он протянул руку.

Газ заворчал, но вынул из кармана мешочек и отсчитал сферы. Крошечные, с неуверенным светом в середине. Бриллиантовые марки, каждая стоит пять бриллиантовых обломков. На один осколок можно купить ломоть хлеба.

Газ взял четыре марки, хотя в неделе было пять дней, и протянул их Каладину, но Каладин оставил руку открытой, ладонью вперед. — Еще одну, Газ.

— Ты сказал…

— Сейчас.

Газ подпрыгнул, потом протянул еще одну сферу.

— У тебя странный способ держать свое слово, лордишка. Ты обещал мне…

Он замолчал, когда Каладин взял протянутую им сферу и вернул обратно.

Газ от удивления промолчал.

— Не забывай, откуда она берется, Газ. Я сдержу свое слово, но не ты оставляешь себе часть моей зарплаты. Я даю ее тебе. Понял?

Газ смутился, но взял сферу у Каладина.

— Эти деньги перестанут доставаться тебе, как только со мной что-нибудь случится, — сказал Каладин, пряча остальные четыре сферы в карман. Потом шагнул вперед и навис, как башня, над низеньким сержантом. — И помни о нашей сделке, Газ. Не переходи мне дорогу.

Однако Газ не собирался сдаваться. Он сплюнул в сторону, темный плевок повис на каменной стене и странно медленно потек вниз.

— И не подумаю врать ради тебя. Если ты думаешь, что одна паршивая марка в неделю дает тебе…

— Я ожидаю от тебя только то, что сказал. Какие работы сегодня у Четвертого Моста?

— Ужин. Чистить и вылизывать.

— А мост?

— Послеполуденная смена.

Значит, утром делать нечего. Бригада займется тем, чем всегда: потратят полученные деньги на игру или шлюх, возможно для того, чтобы на пару часов забыть свою несчастную жизнь. Они вернутся после обеда и будут ждать на складе, не понадобится ли бежать с мостом. А после ужина будут скрести горшки.

Еще один потерянный день. Каладин повернулся и пошел к складу.

— Ты не сможешь ничего изменить, — крикнул Газ ему вслед. — Эти ублюдки стали мостовиками не просто так.

Каладин продолжал идти. Сил слетела с крыши и приземлилась ему на плечо.

— У тебя нет власти, — продолжал орать Газ. — Ты не какой-нибудь командир взвода в поле. Ты — проклятый штормом мостовик. Слышишь меня? Если у тебя нет ранга, у тебя нет и власти!

Каладин вышел из переулка.

— Он ошибается.

Сил прошла по воздуху и повисла перед его лицом, он продолжал идти. Она вздернула голову и внимательно посмотрела на него.

— Власть не идет от ранга, — сказал Каладин, ощупывая сферы в кармане.

— А откуда?

— От человека, который дает ее тебе. Это единственный способ получить ее. — Он оглянулся назад. Газ еще оставался в переулке. — Сил, ты ведь никогда не спишь, верно?

— Спать? Спрен? — Она поразилась самой идее.

— Не присмотришь ли за мной по ночам? Я хочу быть уверен, что Газ не прокрадется ночью в барак и не попытается что-нибудь сделать. Например, убить меня.

— Ты думаешь, что он решится?

Каладин задумался.

— Нет, скорее всего нет. Я знал дюжину людей вроде него — мелкая душонка, имеющая каплю власти и упивающаяся ею. Газ — негодяй, но не хладнокровный убийца. Кроме того, ему и не нужно ничего со мной делать — он подождет, когда меня убьют во время забега с мостом. Тем не менее осторожность не помешает. Приглядывай за мной, если можешь. И буди, если мне будет угрожать опасность.

— Конечно. А что, если он обратится к более важным людям? Скажет им убить тебя?

Каладин скривился.

— Тут я ничего не могу поделать. Но не думаю, что он осмелится. Тогда он будет выглядеть слабаком перед своими начальниками.

Кроме того, головы рубили только тем мостовикам, кто отказывался бежать на паршенди. Если ты бежал, тебя не убивали. На самом деле предводители армии, похоже, колебались, надо ли вообще убивать мостовиков. Только один человек был осужден на смерть за то время, пока Каладин был мостовиком, и они привязали дурака к столбу, оставив его сверхшторму. Нескольких человек лишили зарплаты за потасовку, а пару высекли за то, что они слишком медленно бежали.

Минимальные наказания. Похоже, предводители наконец что-то сообразили. Мостовики живут настолько безнадежной жизнью, что, толкни их немного сильнее, — они перестанут носить и дадут себя убить.

К сожалению, отсюда следует, что, даже получив власть, Каладин не сможет никого наказать. Он должен подтолкнуть их как-то иначе. Он пересек склад леса, где плотники строили новые мосты. Поискав, Каладин нашел то, что хотел, — толстую перекладину, ожидавшую, когда ее присоединят к переносному мосту. К одной из ее сторон уже была прибита рукоятка для мостовика.

— Могу я занять ее? — спросил Каладин у проходящего мимо столяра.

Человек почесал облепленную опилками голову.

— Занять?

— Я останусь на складе, — объяснил Каладин, поднимая перекладину и кладя ее на плечо. Она оказалась тяжелее, чем он ожидал, и он мысленно поблагодарил свой плотный кожаный жилет.

— Они постоянно нужны нам… — сказал столяр, но не слишком уверенно и не остановил Каладина, который ушел с перекладиной.

Он выбрал ровную каменную аллею прямо перед бараками и стал ходить из одного конца склада в другой, неся доску на плече и чувствуя, как поднимающееся солнце припекает кожу. Он ходил вперед и назад, назад и вперед. Он бежал, шел и опять бежал трусцой. Он занимался с перекладиной на плече, поднимал ее в воздух, нес на вытянутых руках.

Он гонял себя до седьмого пота и несколько раз чуть не упал, но всегда находил в себе силы и продолжал. И он шел и бегал, стиснув зубы от боли и усталости, и считал шаги, чтобы сконцентрироваться. Помощник плотника, с которым он разговаривал, привел надсмотрщика. Тот поскреб голову под шапкой и какое-то время глядел на Каладина. Потом пожал плечами, и оба ушли.

Вскоре он привлек маленькую толпу. Рабочие со склада, несколько солдат и много мостовиков. Некоторые из других бригад хихикали и отпускали шуточки, но члены бригады Четвертого Моста держались более сдержанно. Многие не обращали на него внимания. Другие — седой Тефт, юный Данни и еще кое-кто — стояли открыв рот, как если бы не верили собственным глазам.

Их взгляды — потрясенные и враждебные — поддерживали Каладина, помогали ему продолжать. Он должен выплеснуть из себя раздражение, кипящий внутри горшок злости. Злости на себя, потерявшего Тьена. Злости на Всемогущего, сотворившего этот мир, в котором одни купаются в роскоши, а другие умирают, перенося мосты.

На удивление он чувствовал себя хорошо, гоняя себя до изнеможения. Так же как и первые несколько месяцев после смерти Тьена, когда тренировался с копьем, стараясь забыться. Только когда колокол пробил полдень, призывая солдат на обед, Каладин остановился и положил тяжелую перекладину на землю. Он повел плечами. Он бегал несколько часов. Откуда только он черпал силы?

Он медленно подошел к плотникам — пот капал на камни — и сделал длинный глоток из бочки с водой. Плотники обычно гоняли мостовиков, пьющих из бочки, но сейчас никто не сказал ни слова, когда Каладин зачерпнул два полных ковша отдававшей ржавчиной воды. Он вернул ковш подмастерьям, кивнул им и вернулся туда, где оставил перекладину.

Камень — огромный светло-коричневый рогоед — приподнял ее и нахмурился.

Тефт, заметив Каладина, кивнул в сторону Камня.

— Он проиграл кое-кому из нас по обломку. Он утверждал, будто ты используешь легкую доску, чтобы впечатлить нас.

Знай они его усталость, вряд ли так легко заключили бы пари. Он заставил себя взять перекладину у Камня. Великан с озадаченным взглядом отдал ее и потрясенно смотрел, как Каладин бежит с ней к плотницкой. Каладин благодарно кивнул подмастерью и, не снижая темпа, вернулся к небольшой группе мостовиков. Камень неохотно выплатил проигрыш.

— Вы можете идти на обед, — сказал Каладин. — После обеда у нас дежурство, так что возвращайтесь через час. С последним предзакатным колоколом собираемся в столовой. Сегодня мы чистим ее после ужина. Пришедший последним будет чистить горшки.

Они озадаченно посмотрели на него, а он трусцой побежал от склада. Миновав две улицы, он свернул в переулок и оперся о стену. Потом, тяжело дыша, рухнул вниз и растянулся на земле.

Он чувствовал себя так, как если бы у него свело каждый мускул в теле. Ноги горели, а пальцы не могли сжаться в кулак. Он с трудом дышал, натужно кашляя. Проходивший мимо солдат заглянул внутрь, но, увидев мостовика, ушел, не сказав ни слова.

Наконец Каладин почувствовал, что груди коснулся свет. Он открыл глаза и увидел Сил, лежавшую на воздухе, лицом к нему. Ногами она упиралась в стену, а ее поза — или скорее платье — заставляла подумать, что она стоит прямо, не лицом в землю.

— Каладин, — сказала она. — Я должна кое-что сказать тебе.

Он опять закрыл глаза.

— Каладин, это важно! — Он почувствовал, как в его веко ударил слабый заряд энергии. Очень странное ощущение. Он застонал, открыл глаза и заставил себя сесть. Она прошлась по воздуху, как бы огибая невидимую сферу, пока не встала в правильном направлении.

— Я решила, — сказала Сил, — что очень рада. Ты сдержал слово, данное Газу, хотя он противный.

Каладину потребовалось время, чтобы понять, о чем она говорит.

— Сферы?

Она кивнула.

— Я думала, что ты не сдержишь слово, и очень обрадовалась, когда ты отдал ему осколок.

— Все в порядке. Хорошо, спасибо, что сказала мне.

— Каладин, — с обидой сказала она и уперла кулачки в бока. — Это очень важно.

— Я… — Он замолчал, потом прислонился головой к стене. — Сил, я едва могу дышать, не то что думать. Пожалуйста. Скажи, что беспокоит тебя.

— Я знаю, что такое ложь, — сказала она, слетая ему на колено. — Несколько недель назад я даже не понимала концепцию лжи. А сейчас я счастлива, что ты не солгал. Понимаешь?

— Нет.

— Я меняюсь. — Она поежилась — наверное специально, потому что вся ее фигурка на мгновение разлетелась. — Я знаю вещи, которые не знала несколько недель назад. Это очень странно.

— Ну, как мне кажется, это неплохо. Я хочу сказать, чем больше ты понимаешь, тем лучше. Верно?

Она посмотрела вниз.

— Вчера, после сверхшторма, я нашла тебя около пропасти, — прошептала она. — Ты собирался покончить с собой, да?

Каладин не ответил.

Вчера.

Целую вечность назад.

— Я дала тебе лист. Ядовитый лист. Ты мог использовать его, убить себя или кого-то другого. Так ты, вероятно, собирался там, в фургоне. — Она посмотрела ему прямо в глаза, ее голос изменился, стал испуганным. — Сегодня я знаю, что такое смерть. Откуда я знаю, что такое смерть, Каладин?

Каладин нахмурился.

— Ты всегда была странной для спрена. С самого начала.

— С самого начала?

Он заколебался, подумав еще раз. Нет, сначала, когда она появилась, она вела себя как обыкновенный спрен ветра. Подшучивала над ним, сдувала обувь на пол, потом прятала. И даже в первые несколько месяцев рабства она походила на любой другой спрен. Быстро теряла интерес к вещам, носилась вокруг.

— Еще вчера я не знала, что такое смерть. Сегодня знаю. Месяцы назад я не знала, что действую странно для спрена, но не сейчас. Но откуда я знаю, как положено действовать спрену? — Она сжалась, стала меньше. — Что произошло со мной? Кто я?

— Не знаю. Это важно?

— А разве нет?

— Я тоже не знаю, кто я. Мостовик? Хирург? Солдат? Раб? Это все ярлыки. Внутри я — это я. Совсем другой, чем был год назад, но я как-то не тревожусь об этом, просто иду вперед и надеюсь, что мои ноги приведут меня туда, где я должен быть.

— Ты не злишься на меня за то, что я принесла тебе тот лист?

— Сил, если бы ты не прервала меня, я бы прыгнул в расщелину. Этот лист, он был мне необходим. Правильная вещь.

Она улыбнулась и стала смотреть, как Каладин разминает мышцы. Закончив, он встал и вышел на улицу, почти придя в себя. Она метнулась в воздухе и приземлилась на плечо, сложила руки назад и свесила ноги, как девочка, сидящая на краю обрыва.

— Я рада, что ты не сердишься. Хотя именно ты виноват во всем, что произошло со мной. Пока я не встретила тебя, я никогда не думала о смерти или лжи.

— Да, из-за меня, — сухо сказал он. — Я приношу смерть и ложь туда, куда иду. Я и Смотрящая в Ночи.

Она помрачнела.

— Это… — начал он.

— Да, — сказала она. — Сарказм. — Она вздернула голову. — Я знаю, что такое сарказм. — Она лукаво улыбнулась. — Я знаю, что такое сарказм!

Отец Штормов, подумал Каладин, глядя в ее маленькие ликующие глаза. Очень зловещий знак.

— Подожди, — сказал он. — Неужели ничего такого с тобой раньше не происходило?

— Не знаю. Я не помню ничего, что произошло раньше чем год назад, когда я увидела тебя.

— Неужели?

— Вот это не странно, — сказала Сил, пожимая просвечивающимися плечами. — У большинства спренов короткая память. — Она заколебалась. — Не знаю, откуда я знаю это.

— Ну, может быть, это как раз нормально. Ты могла пройти через этот цикл раньше, но забыла.

— Не слишком утешительно. Мне не нравится идея забывания.

— Но тебе нехорошо не только от смерти и лжи, верно?

— От них тоже. Но если я потеряю и эти воспоминания… — Она посмотрела в воздух. Каладин проследил ее взгляд и увидел пару проносящихся по небу спренов ветра, свободных и беззаботных.

— Ты боишься идти не только вперед, — сказал Каладин, — но и назад, боишься стать тем, кем была.

Она кивнула.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал он. — Идем. Мне надо поесть, и после обеда я должен еще кое-что сделать.

Глава пятнадцатая Приманка

Я не согласен с моим путешествием. Хотя и понимаю его, насколько можно понять кого-то, с кем полностью не согласен.

Прошло уже четыре часа после атаки скального демона, а Адолин все еще приглядывал за ликвидацией последствий. За время сражения монстр уничтожил мост, который вел обратно в военлагеря. К счастью, несколько солдат остались на той стороне и уже отправились за бригадой мостовиков.

Адолин ходил среди солдат, собирая донесения, пока послеполуденное солнце медленно клонилось к горизонту. В воздухе стоял затхлый тошнотворный запах. Запах крови большепанцирника. Само чудовище лежало там, где упало, со вспоротой грудью. Некоторые солдаты рылись под панцирем, вместе с крэмлингами, явившимися на пир. Слева от Адолина, на вздыбленной поверхности плато, лежали на плащах или рубашках люди, в ряд, несколько длинных линий. Ими занимались хирурги из армии Далинара. Адолин мысленно поблагодарил отца, всегда бравшего с собой хирургов, даже на обычные экспедиции, вроде этой.

Он пошел дальше, все еще не снимая Доспехов Осколков. Войска могли бы вернуться другой дорогой — на противоположной стороне плато был еще один мост, ведущий дальше на Равнины. Они могли бы повернуть на восток, а потом вернуться обратно. Далинар, однако, решил — к неудовольствию Садеаса — подождать, пока не принесут мост, заняться ранеными и отдохнуть несколько часов.

Адолин взглянул на павильон, из которого доносились взрывы смеха. На верхушках шестов, удерживаемые на месте золотыми зубцами, ярко сияли большие рубины. Фабриалы давали тепло, хотя внутри них не было никакого огня. Он не понимал, как работают фабриалы, хотя догадывался, что, как и в большинстве этих замечательных устройств, там использовались геммы.

Опять одно и то же. Другие светлоглазые радуются жизни, а он работает. Впрочем, сейчас он не возражал. Ему было бы трудно веселиться после такого несчастья. Кошмарного несчастья. Младший светлоглазый офицер подошел к нему с окончательным списком потерь. Жена офицера зачитала список, супруги оставили ему лист и ушли.

Почти пятьдесят человек погибли, вдвое больше были ранены. Многих из них Адолин знал лично. Когда королю сообщили предварительные оценки, он отмел в сторону все, что омрачало его триумф, заявив, что за свою доблесть они будут вознаграждены наверху и взяты в Армию Герольдов. Очень удобно! Вполне мог бы оказаться в списке, если бы не Далинар.

Адолин поискал глазами отца. Его Величество быстро запамятовал. Далинар стоял на краю плато, глядя на восток. Что он ищет там? Не в первый раз Адолин стал свидетелем героического поступка отца, но этот особенно впечатлял. Воин, стоящий в сверкающих Доспехах под огромным скальным демоном, собирающимся убить его племянника. Теперь эта картина намертво врезана в память Адолина.

Сейчас остальные светлоглазые держались более свободно рядом с Далинаром, и за последние несколько часов Адолин не слышал, чтобы кто-то заикнулся об его слабости, даже люди Садеаса прикусили язык. Однако он опасался, что это ненадолго. Далинар бывал героем, но редко. Пройдет несколько недель, отважный поступок Далинара забудется, и герой-воин станет «героем» сплетен о том, что он редко выходит на плато и растерял свою храбрость.

Адолин обнаружил, что жаждет продлить этот день. Сегодня, когда отец бросился защищать Элокара, он действовал, как тот бесстрашный рыцарь Далинар, о боевой юности которого народ слагал легенды. Адолин хотел, чтобы этот человек вернулся. Королевство нуждается в нем.

Адолин вздохнул и отвернулся. Он должен подать королю окончательный список потерь. Возможно, над докладом о гибели простых солдат посмеются. Но представится случай послушать, что скажет Садеас. Адолин чувствовал: он что-то не знает об этом человеке. Но это «что-то» известно его отцу.

И, приготовившись к колючкам, он направился к павильону.

* * *

Далинар стоял, скрестив руки в латных перчатках за спиной, и глядел на восток. Где-то там, в середине Равнин, находился базовый лагерь паршенди.

Вот уже шесть лет Алеткар вел длительную осаду. Эту стратегию предложил сам Далинар: надо было расположиться на Разрушенных Равнинах, выдержать сверхштормы, используя переносные мосты, наносить удары по базе паршенди. Одно проигранное сражение — и алети окажутся в ловушке, без всякого пути обратно на укрепленные позиции.

Но Разрушенные Равнины могли стать последним приютом и для паршенди. Восточный и южный края были совершенно непроходимы — плато зачастую сужались до маленькой площадки, много меньшей верхушки шпиля, и даже паршенди не могли перепрыгнуть с одной на другую. Равнины окаймляли горы, где рыскали стаи скальных демонов, огромных и опасных.

Армия алети постоянно наносила удары с запада и севера — на юге и востоке находились только разведчики, на всякий случай, — и паршенди некуда было бежать. Далинар мог поклясться, что силы врага истощены до предела. Они должны были или попытаться вырваться с Равнин, или напасть на военлагеря алети.

Замечательный план. Но, увы, Далинар не предвидел гемсердца.

Он отвернулся от пропасти и пошел по плато. Ему очень хотелось лично проверить своих людей, но нужно было показать, что он доверяет Адолину. Его старший сын командует армией и должен делать это хорошо. На самом деле он, похоже, уже передает окончательный отчет Элокару.

Далинар улыбнулся, посмотрев на сына. Адолин был ниже его ростом, в белых волосах попадались черные пряди. Белые волосы он унаследовал от матери, во всяком случае так сказали Далинару. Сам он не помнил эту женщину, ее вычеркнули из его памяти, оставив странные дыры и туманные области. Иногда в его голове возникали четкие и ясные картины прошлого, но она расплывалась. Он даже не помнил ее имени. И когда его произносили другие, оно немедленно ускользало из его памяти, как масло с горячего ножа.

Он оставил Адолина докладывать королю, а сам подошел к телу скального демона. Оно лежало, завалившись на бок, с выжженными глазами и открытой пастью. Языка у большепанцирника не было, только необычные зубы со сложной сетью челюстей. Плоские, похожие на тарелки зубы предназначались для того, чтобы давить и перемалывать раковины; другие жвалы, поменьше, — разрывать плоть и проталкивать ее дальше в горло. Рядом со зверем раскрылись камнепочки, их лозы высунулись наружу и пили кровь скального демона. Между человеком и зверем, на которого он охотится, всегда возникает мистическая связь, и Далинар чувствовал странную тоску, убив такое величественное животное.

Обычно гемсердца добывали совсем не так, как сегодня. В определенный период своего странного жизненного цикла скальные демоны собирались на западной стороне Равнин, где плато были пошире. Там они карабкались на возвышенности и превращались в каменные куколки, ожидая прихода сверхшторма.

И в эти мгновения они были уязвимы. Требовалось только забраться на плато, разбить куколку молотком или Клинком Осколков и вырезать гемсердце. Легко заработать состояние. Звери появлялись часто, несколько раз в неделю, пока не становилось слишком холодно.

Далинар посмотрел на огромное тело. Рядом с ним в воздухе плавали крошечные, почти невидимые спрены. Они выглядели как струйки дыма, поднимающиеся со свечи после того, как снять нагар. Никто не знал, что это за спрены; их видели только около свежих трупов большепанцирников.

Он тряхнул головой. Эти гемсердца изменили всю войну. Паршенди тоже добывали их и готовы были сражаться за них. Стычки за гемсердце большепанцирника стали основными тактическими операциями для воюющих сторон. Победитель достигал двух целей одновременно: военной и коммерческой. Паршенди, в отличие от их противника, неоткуда было ждать пополнения, поэтому сражения, истощающие их силы, приближали победу алети в этой войне.

Настал вечер, на Равнинах замигали огоньки. На башнях, с которых люди наблюдали за скальными демонами, пришедшими окукливаться. Они всматривались во тьму, хотя звери редко появлялись вечером или ночью. Разведчики пересекали трещины при помощи шестов, прыгая с плато на плато без всяких мостов. Как только разведчики замечали скальных демонов, они посылали предупреждение, и начиналось состязание — паршенди против алети. Захватить плато и удержать его достаточно долго, добыть гемсердце, напасть на врага, если тот пришел первым.

Каждый кронпринц хотел добыть гемсердца. Содержать и кормить тысячи солдат совсем недешево, но одно гемсердце покрывало все расходы на несколько месяцев. Кроме того, чем большее гемсердце использовал Преобразователь, тем реже оно разбивалось. Огромное гемсердце, вроде этого, предлагало почти неограниченную силу. И кронпринцы соревновались еще и между собой. Однако первый добравшийся до цели должен был сражаться с паршенди.

Разумным выходом была бы очередь, но для алети этот путь был неприемлем. Борьба — основа их жизни. Воринизм учил, что самые лучшие воины после смерти присоединятся к Герольдам и будут сражаться в священной войне с Несущими Пустоту за Залы Спокойствия. Кронпринцы были не только союзниками, но и соперниками. Уступить гемсердце другому — ни за что на свете! Борьба намного лучше. В результате война превратилась в самый лучший вид спорта — смертельный.

Далинар обошел мертвого скального демона. Он понимал каждый шаг процесса, который шел уже шесть лет. Он сам ускорил некоторые из них. И только сейчас забеспокоился. Им удалось уменьшить число паршенди, но почти никто не помнил первоначальную цель — месть за смерть Гавилара. Алети бездельничали, играли и снова бездельничали.

Для того чтобы выкосить четверть всех сил паршенди, потребовалась осада в шесть лет. Война могла продлиться еще столько же. И это его беспокоило. Конечно, паршенди ждали, что их осадят. Они заготовили горы запасов и были готовы перевести все население на Разрушенные Равнины, где проклятые Герольдами трещины и плато служили естественными укреплениями.

Элокар посылал к паршенди гонцов, требуя ответа на вопрос, зачем они убили его отца. Ответа он не получил. Они взяли на себя ответственность за преступление, но так и не сказали зачем. Впрочем, сейчас в Алеткаре остался только один-единственный человек, который хотел знать ответ на этот вопрос. Он сам.

Далинар повернулся в сторону павильона, в котором пировала свита Элокара, наслаждаясь вином и закусками. Большой открытый павильон был выкрашен в фиолетовый и желтый, легкий ветер шевелил полотно. Штормстражи сообщили, что сегодня ночью сверхшторма, скорее всего, не будет. Пусть Всемогущий пошлет армию обратно в лагерь, если он все-таки придет.

Сверхштормы. Видения.

«Объедини их…»

Неужели он действительно верит в то, что видит? Неужели думает, что сам Всемогущий говорит с ним? Он, сам Далинар Холин, сам Терновник, бесстрашный воин?

«Объедини их…»

Садеас вышел из павильона в ночь. Сейчас, когда он был без шлема, густая грива черных вьющихся волос распалась по его плечам. В Доспехах он выглядел очень импозантно, значительно лучше, чем сейчас, когда он надел эти смехотворные кружевные одежды из шелка, так модные сейчас.

Садеас кивнул Далинару. Я выполнил свою часть, вот что говорил этот кивок. Какое-то время он прохаживался взад и вперед, потом вернулся в павильон.

Итак. Садеас дал знак, что Ваму пора ввести в игру. Самое время Далинару повстречаться с Вамой. Он пошел к павильону. Адолин и Ринарин держались недалеко от короля, стараясь не попадаться ему на глаза. Парень доложил или нет? Скорее Адолин попытается, в который раз, подслушать разговор Садеаса с королем. С этим надо что-то делать; парень, понятное дело, хочет соревноваться с Садеасом, но добром это не кончится.

Далинар шевельнулся, собираясь подойти к Ваме — тот стоял около задней стенки павильона, — но король перехватил его.

— Далинар, — позвал король, — иди сюда. Садеас сказал мне, что за последние несколько недель он один добыл три гемсердца!

— Да, так оно и есть, — подтвердил Далинар, подходя к королю.

— А сколько добыл ты?

— Включая сегодняшнее?

— Нет, — сказал король. — До того.

— Ни одного, Ваше Величество, — признался Далинар.

— Это все мосты Садеаса, — сказал Элокар. — Они более эффективны, чем твои.

— Я вообще не сражался в последние несколько недель, — сухо сказал Далинар, — но в прошлом моя армия часто участвовала в стычках.

И пускай все гемсердца идут в Бездну, шторм их побери!

— Возможно, — сказал Элокар. — Но чем ты занимался в последнее время?

— Другими важными вещами.

Садеас поднял бровь.

— Более важными, чем война? Более важными, чем мщение? Разве это возможно? Или вы ищете извинений?

Далинар бросил на кронпринца убийственный взгляд. Садеас только пожал плечами. Они были союзниками, но не друзьями. Уже давно.

— Ты должен переключиться на переносные мосты, — сказал Элокар.

— Ваше Величество, — ответил Далинар, — мосты Садеаса уносят слишком много жизней.

— Зато они очень быстры, — вкрадчиво сказал Садеас. — А вы полагаетесь на мосты с колесами, Далинар. Это глупость. На плато они очень медленны, и ими трудно управлять.

— Согласно Кодексу генерал не должен требовать от людей делать то, что он не готов сделать сам. Скажите мне, Садеас, вы побежите перед мостом?

— Я также не ем баланду мостовиков, — сухо сказал Садеас. — И не копаю рвы.

— Но сможете, если потребуется, — возразил Далинар. — Мосты — совсем другое дело. Отец Штормов, да вы даже не разрешаете им использовать щиты или доспехи! Вы выйдете в бой без Доспехов?

— Мостовики выполняют важную функцию, — рявкнул Садеас. — Они отвлекают паршенди от моих солдат. В самом начале я пытался дать им щиты. И что? Паршенди, не обращая внимания на мостовиков, поливали стрелами солдат и лошадей. Я обнаружил, что, если удвоить число мостов и облегчить мостовиков — никаких доспехов и щитов, — они работают намного лучше.

— Понимаете, Далинар? Паршенди соблазняются полуголыми мостовиками и не стреляют по солдатам! Да, во время каждой атаки мы теряем несколько бригад, но редко настолько много, чтобы замедлить движение. Паршенди продолжают стрелять по ним — насколько я понимаю, они почему-то думают, что, убивая мостовиков, вредят нам. Словно невооруженный человек, несущий мост, важнее для армии, чем конный рыцарь в Доспехах. — Садеас от удивления тряхнул головой.

Далинар нахмурился.

Брат, написал Гавилар. Ты должен найти самые важные слова, которые может сказать мужчина… Цитата из древней книги «Путь Королей». И полностью не соответствовала тому, что подразумевал Садеас.

— Не имеет значения, — продолжал Садеас. — Безусловно, вы не будете спорить, что мой метод весьма эффективен.

— Иногда, — ответил Далинар, — приз не стоит затрат. То есть путь к победе не менее важен, чем сама победа.

Садеас недоверчиво посмотрел на Далинара. Даже на лицах Адолина и Ринарина, подошедших ближе, появилась растерянность. Алети обычно так не думают.

Но со всеми этими видениями и словами из книги, в последнее время только и крутившимися в его сознании, Далинар больше не чувствовал себя алети.

— Приз стоит любых затрат, светлорд Далинар, — изрек Садеас. — Победа в соревновании дороже любых издержек.

— Это война, — сказал Далинар. — Не соревнование.

— Все в мире соревнование, — сказал Садеас, махнув рукой. — Любая сделка — соревнование, в котором одни выигрывают, а другие проигрывают. И кое-кто проигрывает весьма впечатляюще.

— Мой отец — один из самых прославленных воинов Алеткара! — рявкнул Адолин, врываясь в группу. Король поднял бровь, но ничего не сказал. — Вы видели, что он сделал сегодня, Садеас, пока вы прятались у павильона с вашим луком. Мой отец сдержал чудовище. Вы — тр…

— Адолин! — прервал его Далинар. Это зашло слишком далеко. — Умерь свой пыл.

Адолин скрипнул зубами и прижал руку к боку, как если бы собирался призвать Клинок Осколков. Ринарин шагнул вперед и мягко положил руку на плечо Адолина, который неохотно отступил назад.

Садеас, ухмыляясь, повернулся к Далинару.

— Один сын едва способен контролировать себя, второй слишком слаб. Это и есть ваши наследники, старый друг?

— Я горжусь обоими, что бы вы ни думали.

— Этого смутьяна я могу понять, — сказал Садеас. — Когда-то вы были таким же пылким, как и он. Но второй? Все видели, как сегодня он сбежал с поля боя. Он даже забыл обнажить меч или взять в руки лук! Как воин — он бесполезен!

Ринарин покраснел и уставился в землю. Адолин резко вздернул голову. Он выбросил руку в сторону и шагнул к Садеасу.

— Адолин! — сказал Далинар. — Я позабочусь об этом.

Адолин взглянул на отца, в его голубых глазах горела ярость, но он не призвал Клинок.

Далинар повернулся к Садеасу и заговорил, очень тихо и отчетливо.

— Садеас, безусловно, я плохо расслышал ваши слова, но мне показалось, что вы — в присутствии короля — назвали моего сына бесполезным. Конечно же, вы этого не говорили, потому что такое оскорбление требует, чтобы я призвал мой Клинок и увидел вашу кровь. Нарушил Пакт Мщения. И тогда два величайших союзника короля убьют один другого. Безусловно, вы не делали такой глупости. А я просто плохо расслышал ваши слова.

Все замерли. Садеас заколебался. Он не отступил назад, только взглянул в глаза Далинару. Но заколебался.

— Возможно, — наконец сказал он, — вы действительно услышали неправильные слова. Я не хотел оскорбить вашего сына. Это было… глупо с моей стороны.

Между ними проскочило понимание, взгляды встретились, и Далинар кивнул. Садеас ответил тем же — короткий наклон головы. Они не могли дать их взаимной ненависти стать кинжалом, направленным на короля. Словесные перепалки — это одно, но оскорбление, которое может привести к дуэли, — совсем другое. Так рисковать они не могли.

— Хорошо, — сказал Элокар. Он не вмешивался в ссоры кронпринцев, напротив — он поощрял соревнование между ними за статус и влияние. Он верил, что так они станут с большим рвением добиваться их. Мало кто винил короля — таков был его метод правления. Он все больше и больше не нравился Далинару.

«Объедини их…»

— Мне кажется, на этом можно закончить, — сказал Элокар.

Адолин, со своей стороны, казался недовольным, как если бы действительно надеялся, что Далинар вызовет Клинок и бросит вызов Садеасу. Собственная кровь Далинара кипела, Дрожь искушала его, но он оттолкнул ее прочь. Нет. Не здесь. Не сейчас. Элокар нуждается в них обоих.

— Возможно, мы можем закончить, Ваше Величество, — сказал Садеас. — Но я сомневаюсь, что спор между мной и Далинаром когда-нибудь исчерпает себя. По меньшей мере пока он вновь не научится вести себя как мужчина.

— Я сказал хватит, Садеас, — сказал Элокар.

— Вы сказали хватит? — раздался новый голос. — А мне кажется, что «хватит» — единственное слово, которое Садеас говорит другим.

Через группу придворных протиснулся Шут, держа в руке кубок с вином; серебряный меч болтался на поясе.

— Шут! — воскликнул Элокар. — Когда ты приехал?

— Я догнал вашу охотничью партию прямо перед битвой, Ваше Величество, — сказал Шут, кланяясь. — Я собирался поговорить с вами, но скальный демон слегка меня опередил. Я видел, что ваша беседа прошла довольно бурно.

— То есть ты приехал несколько часов назад! И что ты делал? Почему я тебя не видел?

— Я… я занимался разными делами, — сказал Шут. — Но я не мог пропустить охоту. Я не мог допустить, чтобы, когда вам понадобится помощь, меня не оказалось под рукой.

— До сих пор как-то справлялся.

— И, тем не менее, вы были бесшутным, — заметил Шут.

Далинар изучал одетого в черное человека. Что о нем можно было сказать? Он умен. Но не считает необходимым сдерживать свой язык, как это было сегодня с Ринарином. Вокруг него всегда какой-то странный воздух, и Далинар не мог понять какой.

— Светлорд Садеас, — сказал Шут, делая глоток. — Мне ужасно жаль видеть тебя здесь.

— А я подумал, — сухо ответил Садеас, — что, наоборот, ты счастлив видеть меня здесь. Я всегда даю тебе возможность поразвлечься за мой счет.

— К сожалению, это чистая правда, — сказал Шут.

— К сожалению?

— Как знать, может, он так же свободен в мыслях. Необразованный полоумный слуга, пьяный в доску, вполне может поиздеваться над тобой. С тобой мне не приходится напрягаться, и сама твоя натура хохочет над моими насмешками. Так что благодаря твоей непроходимой глупости я выгляжу таким неумелым.

— Элокар, на самом деле, — сказал Садеас, — мы что, должны смириться с этим… созданием?

— Мне он нравится, — улыбнулся Элокар. — Он потешает меня.

— За счет тех, кто верен вам.

— За счет? — вмешался Шут. — Садеас, мне кажется, ты никогда не давал мне ни одной сферы. Хотя нет, не предлагай. Я не могу взять твои деньги; я знаю, скольким людям ты должен заплатить, чтобы получить от них то, чего хочешь.

Садеас вспыхнул, но сдержался.

— Шутка шлюхи, Шут. Это лучшее, что ты в состоянии придумать?

Шут пожал плечами.

— Я говорю правду, когда вижу ее, светлорд Садеас. Каждый человек занимает предназначенное ему место. Мое — найти шлюхе клиента. Твое — слушать шутки шлюхи.

Садеас застыл, потом его лицо стало красным.

— Ты дурак.

— Если шут дурак, это крайне печально. У меня есть предложение для тебя, Садеас. Если ты поднатужишься и изречешь что-нибудь не смехотворное, я оставлю тебя в покое до конца недели.

— Ну, я думаю, что это не должно быть очень трудно.

— И ты уже проиграл, — вздохнул Шут. — Ты сказал «я думаю», и я не могу себе представить что-нибудь более смехотворное, чем то, что ты умеешь думать. А ты, молодой князь Ринарин? Твой отец хочет, чтобы я оставил тебя в покое. Можешь ли ты сказать что-нибудь не смехотворное?

Все повернулись к Ринарину, который стоял позади брата. Ринарин заколебался, глаза широко открылись. Далинар напрягся.

— Что-нибудь не смехотворное… — медленно проговорил Ринарин.

Шут засмеялся.

— Да, полагаю, я удовлетворен. Очень умно. Если светлорд Садеас потеряет контроль над собой и убьет меня, возможно, ты займешь мое место и станешь королевским шутом.

Ринарин гордо вздернул голову, что еще ухудшило настроение Садеаса. Далинар посмотрел на кронпринца. Рука Садеаса легла на рукоять. Не на Клинок Осколков, у Садеаса его не было. Но он носил на поясе обыкновенную шпагу светлоглазых. Вполне себе смертоносную. Далинар много раз сражался рядом с Садеасом — кронпринц был искусным фехтовальщиком.

Шут шагнул вперед.

— Так что, Садеас? — спросил он тихо. — Ты собираешься помочь Алеткару и избавиться от нас обоих?

Закон не запрещал убивать королевского шута. Однако тогда Садеас лишился бы титула и земель. Мало кто решился бы променять одно на другое. Конечно, можно было бы нанять убийцу, но это совсем другая песня.

Садеас медленно снял руку с рукоятки, коротко кивнул королю и вышел.

— Шут, — сказал король. — Садеас пользуется моей благосклонностью. Нет нужды мучить его.

— Не согласен, — сказал Шут. — Королевская благосклонность может быть пыткой для многих людей, но не для него.

Король вздохнул и поглядел на Далинара.

— Я должен пойти и утешить Садеаса. Но прежде ответь мне. Что ты думаешь о вопросе, который я задал тебе раньше?

Далинар покачал головой.

— Я был занят нуждами армии. Но я займусь им немедленно, Ваше Величество.

Король кивнул и поспешил за Садеасом.

— Что это, отец? — спросил Адолин. — Он говорил о людях, которые шпионят за ним?

— Нет, — ответил Далинар. — Кое-что новое. Я очень скоро покажу тебе.

Далинар посмотрел на Шута. Одетый в черное человек хрустел суставами, одним за другим, задумчиво глядя на Садеаса. Заметив взгляд Далинара, он подмигнул и пошел прочь.

— Мне он нравится, — повторил Адолин.

— Может быть, ты и меня убедишь согласиться с тобой, — сказал Далинар, потирая подбородок. — Ринарин, иди и подготовь отчет о раненых. Адолин, пойдешь со мной. Мы займемся тем, о чем говорил король.

Оба молодых человека казались смущенными, но подчинились без возражений. Далинар пошел по плато туда, где лежал труп скального демона.

Посмотрим, куда на этот раз приведут нас твои опасения, племянник, подумал он.

* * *

Адолин вертел в руках длинный кожаный ремень. Почти в ладонь шириной и в палец толщиной, ремень заканчивался неровным оборванным краем. Подпруга королевского седла, проходившая под брюхом лошади. Во время боя она лопнула, и король упал с лошади.

— Что ты думаешь? — спросил Далинар.

— Даже не знаю, — ответил Адолин. — Она не выглядит изношенной, хотя и должна, иначе она бы не лопнула, верно?

Далинар взял ремень и задумчиво посмотрел на него. Небо уже темнело, а солдаты, посланные за мостом, еще не вернулись.

— Отец, — сказал Адолин. — Почему Элокар попросил нас осмотреть его? Ведь он не ожидает от нас, что мы будет обучать конюхов, как правильно ухаживать за его седлом? Значит… — Адолин замолчал и внезапно понял колебания отца. — Уж не думает ли король, что подпругу перерезали?

Далинар кивнул. Он покрутил ремень пальцами, о чем-то напряженно думая. Изношенная подпруга запросто могла лопнуть под весом человека в Доспехах Осколков. Она разорвалась в точке, которая прилегала к седлу, и конюхи легко могли не заметить потертость. Самое рациональное объяснение. Однако если посмотреть на это с другой стороны, могло показаться, что произошло нечто ужасное.

— Отец, — сказал Адолин. — Он все больше и больше сходит с ума. Ты сам знаешь, он уже параноик.

Далинар не ответил.

— Он видит убийцу в каждой тени, — продолжал Адолин. — Ремень лопнул. Это же не означает, что кто-то пытался убить его.

— Если король так волнуется, — сказал Далинар, — мы должны все проверить. С одной стороны разрыв более ровный, как если ремень надрезали так, чтобы он лопнул под нагрузкой.

Адолин помрачнел.

— Может быть. — Он не обратил на эту деталь внимания. — Но, папа, подумай сам. Зачем кому-то перерезать подпругу? Падение с лошади ничего не сделает человеку в Доспехах Осколков. Если это действительно попытка убийства, то крайне неумелая.

— Если это попытка убийства, — сказал Далинар, — даже такая неумелая, мы должны заняться ею. Она произошла у нас на глазах, и эта лошадь находится на попечении у наших конюхов.

Адолин тяжело вздохнул, его недовольство вырвалось наружу.

— Люди и так шепчутся, что мы стали телохранителями и игрушками в руках короля. А если они узнают, что мы бегаем, проверяя каждое его параноидальное опасение, быть может вообще безумное, то…

— Меня никогда не заботило, что говорят люди.

— Мы проводим время, занимаясь скучной канцелярской работой, в то время как другие завоевывают славу и богатство. Мы так редко ходим на плато именно потому, что заняты этими скучными подсчетами. Нам нужно сражаться, если мы хотим соревноваться с Садеасом!

Далинар, глубоко нахмурившись, посмотрел на него, и Адолин сжал зубы, ожидая очередной вспышки.

— Кажется, мы ушли очень далеко от лопнувшей подпруги, — наконец сказал Далинар.

— Я… прости, отец. Просто сказал не подумав.

— Возможно. Но, тем не менее, я должен был это услышать. Тебе, как я заметил, очень не понравилось, что я удержал тебя от стычки с Садеасом.

— Я знаю, что ты тоже ненавидишь его, папа.

— Ты знаешь не так много, как тебе кажется, — сказал Далинар. — Мы еще поговорим об этом. Но сейчас, клянусь… этот ремень выглядит так, как если бы его перерезали. Или мы чего-то не понимаем. Быть может, это часть чего-то большего, не сработавшая нужным образом.

Адолин заколебался. Это казалось слишком сложным, но если и есть группа людей, которая любит сверхсложные заговоры, это светлоглазые алети.

— Ты думаешь, это дело рук одного из кронпринцев?

— Не исключено, — ответил Далинар. — Но очень сомневаюсь, что кто-то из них хочет его смерти. Пока правит Элокар, кронпринцы сражаются как хотят и набивают свои кошельки. Он не требует от них многого и как король их вполне устраивает.

— Люди могут домогаться трона.

— Верно. Когда вернемся в лагерь, спрашивай, не похвалялся ли кто-нибудь в последнее время. Выясни, злится ли до сих пор Ройон из-за оскорблений Шута на последнем пиру, и пускай Талата проверит контракты, которые кронпринц Бетаб предложил королю за использование его чулл. В предыдущие контракты он пытался незаметно вставить предложение, которое бы подтвердило его притязания на место в очереди престолонаследия. После отъезда Навани он слишком осмелел.

Адолин кивнул.

— И попробуй найти следы истории с ремнем, — сказал Далинар. — Пускай шорник осмотрит его и скажет, что он думает о разрезе. Опроси конюхов, быть может, они что-нибудь заметили, и узнай, не разбогател ли кто-нибудь из них в последнее время. — Он заколебался. — И удвой королевскую стражу.

Адолин повернулся, глядя на павильон. Из него вышел Садеас. Адолин сузил глаза.

— Быть может…

— Нет, — прервал его Далинар.

— Садеас — он как угорь.

— Сын, ты все время думаешь о нем. Перестань. Он любит Элокара, чего не скажешь о большинстве других. Он один из немногих, кому я могу доверить безопасность короля.

— Я бы не стал, отец.

Далинар на мгновение замолчал.

— Пойдем со мной. — Он протянул Адолину кожаный ремень и пошел к павильону. — Я хочу кое-что тебе показать.

Адолин, вздохнув, последовал за ним. Они прошли мимо освещенного павильона. Внутри темноглазые подавали еду и напитки, женщины сидели и писали отчеты о сражении. Светлоглазые многословно говорили друг с другом, шумно восхваляя храбрость короля. Мужчины надели одежду темных, мужественных цветов: бордового, синего, зеленого.

Далинар подошел к кронпринцу Ваме, который стоял снаружи с собственной светлоглазой свитой. Он надел модный коричневый мундир, сквозь вырезы которого виднелась блестящая шелковая рубашка. Восстанавливать шелк наружу считалось нескромным. Адолин решил, что это выглядит вполне пристойно.

Вама был круглолицым лысеющим человеком со светло-серыми глазами; оставшиеся короткие черные волосы стояли дыбом. Обычно он глядел прищурясь, что и сделал, когда подошли Далинар и Адолин.

А с ним-то что? спросил себя Адолин.

— Светлорд, — обратился Далинар к Ваме. — Я пришел, чтобы посмотреть, достаточно ли удобно вы себя чувствуете.

— Я буду чувствовать себя удобно, когда мы окажемся на пути домой. — Вама поглядел на заходящее солнце, как если бы упрекал его в каком-то преступлении. Столь отвратительное настроение посещало кронпринца не так часто.

— Я уверен, что мои люди движутся так быстро, как только могут, — сказал Далинар.

— Мы бы так не задержались, если бы вы не замедлили нас на пути сюда.

— Я люблю осторожность, — сказал Далинар. — И, говоря об осторожности, есть кое-что, о чем я бы хотел поговорить с вами. Вы не против, если мы отойдем в сторонку?

Вама засопел, но позволил Далинару увести себя от свиты. Адолин пошел за ними, все больше и больше недоумевая.

— Эта тварь была очень большой, — сказал Далинар Ваме, кивая на мертвого скального демона. — Самая большая из всех, которых я видел.

— Еще бы.

— Я слышал, что во время последних сражений на плато вам повезло убить несколько закуклившихся скальных демонов. Поздравляю.

Вама пожал плечами.

— Да, мы добыли несколько, очень маленьких. Ничего похожего на гемсердце, взятое сегодня Элокаром.

— Даже маленькое гемсердце лучше, чем ничего, — вежливо сказал Далинар. — Я слышал, что вы собираетесь отремонтировать стены вашего лагеря.

— Хмм? Да. Заполнить несколько проломов, улучшить укрепления.

— Значит, я могу сказать Его Величеству, что вы намереваетесь купить дополнительный доступ к Преобразователям.

Вама, нахмурившись, повернулся к нему.

— Преобразователям?

— Древесина, — ровно сказал Далинар. — Или вы собираетесь заделать проломы в стенах, не используя строительные леса? Здесь, на разрушенных равнинах, мы можем добыть материалы вроде древесины только при помощи Преобразователей, верно?

— Э, да, — сказал Вама, еще больше мрачнея. Адолин перевел взгляд с него на отца. В этом разговоре был какой-то подтекст. Далинар говорил не только о лесе для стен — Преобразователи были способом, при помощи которого кронпринцы кормили свои армии.

— Король очень щедр, давая доступ к Преобразователям, — сказал Далинар. — Вы согласны, светлорд Вама?

— Я понял вас, Далинар, — сухо сказал Вама. — Нет необходимости бросать камни мне в лицо.

— Я никогда не считал вас хитроумным человеком, Вама, — сказал Далинар. — Скорее полезным.

Он пошел прочь, махнув Адолину идти следом. Адолин так и сделал, поглядев на кронпринца через плечо.

— Он прилюдно жаловался на цены, которые Элокар установил за использование Преобразователей, — тихо сказал Далинар. Фактически таким образом король взимал с кронпринцев налоги. Сам Элокар не сражался за гемсердца, разве что на редких охотах. Он никогда не участвовал в боях, как и подобало королю.

— И..? — спросил Адолин.

— Я напомнил Ваме, как он зависит от короля.

— Полагаю, это важно. Но причем здесь Садеас?

Далинар не ответил. Он продолжал идти по плато и подошел к краю пропасти. Адолин встал рядом и стал ждать.

Спустя несколько секунд к ним подошел еще кто-то, звякая Доспехами Осколков. Это был Садеас. Адолин сузил глаза на кронпринца. Садеас поднял бровь, но не стал возражать против его присутствия.

— Далинар, — сказал Садеас, отворачиваясь от Адолина и глядя вперед, на Равнины.

— Садеас, — отрывисто сказал Далинар.

— Вы поговорили с Вамой?

— Он понял то, о чем я ему хотел сказать.

— Еще бы. — В голосе Садеаса проскочила легкая ирония. — Я не ожидал ничего другого.

— Вы сказали ему, что увеличили цену за древесину?

Садеас владел единственным большим лесом в регионе.

— Удвоил, — усмехнулся Садеас.

Адолин оглянулся. Вама смотрел на них, стоя у павильона, и выражение его лица было мрачнее, чем самый мрачный сверхшторм, спрены гнева кипели на земле вокруг него, как маленькие озерца пузырящейся крови. Далинар и Садеас ясно дали ему понять, что произойдет, если… О, скорее всего именно поэтому они и пригласили его на охоту, осознал Адолин. Теперь они могут управлять им.

— Это сработает? — спросил Далинар.

— Полностью уверен, — ответил Садеас. — Вама достаточно понятливый парень, особенно если его ткнуть носом — он быстро сообразит, что лучше использовать Преобразователи, чем тратить состояние, доставляя запасы из Алеткара.

— Возможно, мы должны рассказывать королю о таких делах, — сказал Далинар, глядя на Элокара, стоявшего около павильона и, очевидно, забывшего обо всем.

Садеас вздохнул.

— Я пытался. Он не хочет даже слышать о такого рода делах. Оставьте мальчика его заботам, Далинар. Он полон высоких идеалов справедливости и думает только о том, чтобы повыше поднять меч и поскакать против врагов отца.

— В последнее время он все меньше думает о паршенди и все больше об убийцах, рыщущих в ночи, — сказал Далинар. — Его паранойя всерьез пугает меня. Я не знаю, откуда он ее взял.

Садеас засмеялся.

— Далинар, вы серьезно?

— Я всегда серьезен.

— Знаю, знаю. Но вы, конечно, понимаете, откуда взялась паранойя у мальчишки!

— Из-за того, как убили его отца?

— Из-за того, как его дядя обходится с ним! Тысяча стражников? Остановки на каждом плато, чтобы дать солдатам «обезопасить» следующее? Неужели, Далинар?

— Я люблю осторожность.

— Другие называют это паранойей.

— Кодекс…

— Кодекс — пачка идеализированных нелепостей, — сказал Садеас, — придуманных поэтами; он описывает то, как, по их мнению, дела должны происходить.

— Гавилар верил в него.

— И посмотрите, куда это его привело.

— А где вы были, Садеас, когда он сражался за свою жизнь?

Глаза Садеаса сузились.

— Мы что, опять собираемся ворошить былое? Как старые любовники, неожиданно встретившиеся на пиру?

Отец не ответил, и Адолин в очередной раз подивился отношениям Далинара с Садеасом. Они вполне по-настоящему жалили друг друга; достаточно было посмотреть в их глаза и понять, что эти мужчины едва переносят друг друга.

И, тем не менее, вместе они ловко управляли остальными кронпринцами.

— Я защищаю мальчика своими способами, — сказал Садеас. — Вы — своими. Но не жалуйтесь мне на его паранойю, если заставляете его, ложась в кровать, надевать броню на случай, если паршенди — вопреки всем доводам рассудка! — нападут на военлагеря. «Я не знаю, откуда он ее взял», действительно!

— Идем, Адолин, — сказал Далинар, повернулся и пошел прочь. Адолин за ним.

— Далинар, — позвал его Садеас.

Далинар заколебался, остановился и посмотрел назад.

— Вы еще не нашли? — спросил Садеас. — Почему он написал эти слова?

Далинар покачал головой.

— И не найдете, — убежденно сказал Садеас. — Это глупые поиски, мой старый друг. Они только мучают вас. Мне известно, что происходит с вами во время штормов. Ваш рассудок выплескивает из себя все напряжение, которое вы взяли на себя.

Далинар молча отвернулся и пошел дальше. Адолин поторопился за ним. Что означали последние слова? Почему «он» написал? Мужчины не пишут. Адолин открыл было рот, но почувствовал настроение отца. Сейчас не время для вопросов.

Вместе с Далинаром он дошел до небольшого холмика в середине плато. Они забрались на верхушку и оттуда посмотрели на мертвого скального демона. Люди Далинара продолжали добывать из него мясо и обломки хитиновой брони.

Отец и сын какое-то время стояли там. Вопросы наполняли Адолина до краев, но он не мог найти способ задать их.

Наконец Далинар заговорил.

— Я когда-нибудь рассказывал тебе о последних словах Гавилара?

— Нет, хотя я не раз спрашивал себя о том, что произошло той ночью.

— «Брат, ночью следуй Кодексу. Сегодня странный ветер». Вот его последние слова перед тем, как мы начали праздновать подписание договора.

— Я и не знал, что дядя Гавилар следовал Кодексу.

— Он первым показал его мне. Он нашел его, когда мы только что объединились, и считал реликвией древнего Алеткара. Он начал следовать ему незадолго до смерти. — Далинар заколебался. — То были странные времена. Джаснах и я не знали, что и думать об изменениях в Гавиларе. Тогда я считал Кодекс глупостью, например то место, которое требует от офицера не пить крепких напитков во время войны. Особенно это место. — Его голос стал тише. — Я был пьян вусмерть, когда убивали Гавилара. Я мог слышать голоса, пытался встать, но слишком перебрал с вином. Я должен был быть там, с ним.

Он посмотрел на Адолина.

— Я не могу жить с этим. Это глупо. Я обвиняю себя в смерти Гавилара, но ничего не могу сделать для него сейчас.

Адолин кивнул.

— Сын, я продолжаю надеяться, что, если ты сможешь следовать Кодексу достаточно долго, ты увидишь — как я, — его важность. Надеюсь, для этого тебе не понадобится такой впечатляющий пример, как мне. Тем не менее ты должен понять. Ты говоришь с Садеасом, ругаешься с ним, соревнуешься с ним. Ты знаешь, какую роль сыграл Садеас в смерти брата?

— Он был приманкой, — сказал Адолин. Садеас, Гавилар и Далинар — вплоть до смерти короля — были добрыми друзьями. Все это знали. Они вместе завоевали Алеткар.

— Да. Тогда он был с королем и слышал, как солдаты кричали, что приближается Носитель Осколков, убивая всех на своем пути. Садеас сам вызвался стать приманкой — надеть одежду короля и бежать под видом Гавилара. Чистой воды самоубийство. Без Доспехов, без Клинка пытаться уйти от преследования Носителя Осколков. Такой отчаянной храбрости я не встречал…

— Но у него не получилось.

— Да. И какая-то часть меня никак не может простить Садеасу, что он остался жив. Я знаю, это глупо, но он должен был быть там, вместе с Гавиларом. Как и я. Мы оба потерпели поражение и не можем простить друг другу. Но мы все еще едины в одном. В тот день мы поклялись защищать сына Гавилара, любой ценой. И теперь не имеет значения, что происходит между нами. Мы защитим Элокара.

Вот почему я здесь, на Равнинах. Не из-за богатства или славы. Они больше не волнуют мою кровь. Я пришел сюда ради погибшего брата, которого любил, и ради племянника, которого я люблю, ради него самого. И, кстати, именно это объединяет и одновременно разделяет нас. Садеас считает, что лучший способ защищать Элокара — уничтожать паршенди. Он и его люди рвутся на плато, стремясь убивать, любой ценой. И, по-моему, часть из них считает, что я нарушаю свою клятву, поступая иначе.

Но так Элокара не защитишь. Ему нужен надежный трон и верные союзники, а не ссорящиеся между собой кронпринцы. Сделав Алеткар сильнее, мы защитим парня куда лучше, чем перебив всех врагов. Это было дело жизни Гавилара — объединить кронпринцев…

Он замолчал. Адолин ждал продолжения, но не дождался.

— Садеас, — наконец сказал Адолин. — Я… я удивился, услышав, что ты назвал его храбрым.

— Он очень храбрый человек. И очень коварный. Временами я сам ошибаюсь и — из-за его экстравагантной одежды и манер — недооцениваю его. Но внутри он хороший человек, сын. И ни в коем случае не наш враг. Иногда мы можем слегка поцапаться. Но он защищает Элокара, и я прошу тебя уважать его.

И что я должен ответить? Ты ненавидишь его и просишь меня уважать его?

— Хорошо, — сказал Адолин. — Теперь я буду сдерживаться в его присутствии. Но, отец, я все еще не доверяю ему. Возможно, он не так предан королю и играет тобой; пожалуйста, помни об этом.

— Очень хорошо, — сказал Далинар. — Буду помнить.

Адолин кивнул. Уже кое-что.

— А что ты сказал в конце? О том, что он написал…

Далинар заколебался.

— Это тайна, которую знают Садеас и я. Кроме нас, только Джаснах и Элокар. Какое-то время я раздумывал, должен ли я рассказать о ней тебе, ведь со временем ты займешь мое место. Я уже говорил тебе, что последние слова моего брата были…

— Следовать Кодексу…

— Да, но есть еще кое-что, что он передал мне, умирая. Эти слова… он написал их.

— Гавилар умел писать?

— Тело короля нашел Садеас, и он же обнаружил обломок доски, на котором собственной кровью Гавилара было написано: «Брат, ты должен найти самые важные слова, которые может сказать мужчина». Садеас спрятал обломок, и потом Джаснах прочитала нам. Если Гавилар действительно умел писать — а все остальное кажется невероятным, — это позорный секрет, который он тщательно скрывал. Я тебе уже говорил, что в конце жизни он совершал очень странные поступки.

— А что она означает? Эта надпись?

— Это слова из старинной книги, которая называется «Путь Королей». Гавилар любил, чтобы ему читали ее. Я не знал, что это цитата. Джаснах наткнулась на строку в книге. Несколько раз мне прочитали текст, но я так и не понял, почему он написал ее. — Он на мгновение остановился. — Сияющие Рыцари использовали эту книгу как сборник советов — как жить и действовать в жизни.

Сияющие? Отец Штормов! подумал Адолин. Видения отца… Часто в них присутствовали Сияющие. Значит, эти видения — почти наверняка! — возникли из-за того, что Далинар обвиняет себя в смерти брата.

И чем может помочь Адолин?

Сзади раздался стук металла о камень. Адолин повернулся и тут же почтительно поклонился, увидев подходящего короля в золотых Доспехах. Шлем он снял, обнажив смелое лицо с крупным носом. Уже несколько лет Элокар был сувереном Алеткара. Некоторые говорили, что у него по-настоящему королевский вид и осанка, и женщины, которым Адолин доверял, признавались, что находят короля достаточно симпатичным.

Не таким красавцем, как сам Адолин, конечно. Но все-таки приятным.

Король был женат, хоть королева осталась управлять всеми делами в Алеткаре.

— Дядя, — сказал Элокар. — Быть может, стоит вернуться в лагерь самим? Я уверен, что мы, Носители Осколков, сможем перепрыгнуть пропасть. И очень скоро ты и я будем в лагере.

— Я не оставлю своих людей, Ваше Величество, — ответил Далинар. — И я сомневаюсь, что вы захотите бегать по плато несколько часов в одиночку, без надлежащей защиты.

— Да, понимаю, — согласился король. — Кстати, я хочу поблагодарить тебя за сегодняшнюю храбрость. Похоже, я опять обязан тебе жизнью.

— Спасать вашу жизнь вошло у меня в привычку, Ваше Величество.

— И я этому очень рад. Ты осмотрел эту штуку? — И он кивнул на подпругу, которую, как сообразил Адолин, он все еще держал в руке.

— Да, — ответил Далинар.

— И?

— Мы не пришли к окончательному решению, Ваше Величество, — сказал Далинар, беря в руки кожаный ремень и передавая его королю. — Возможно, она действительно была умышленно повреждена. С одной стороны край более ровный. Как если бы подпругу надрезали для того, чтобы она разорвалась.

— Я так и знал! — Элокар взял ремень и внимательно осмотрел его.

— Мы не шорники, Ваше Величество, — сказал Далинар. — Надо отдать обе части подпруги мастерам и выслушать их мнение. Я уже приказал Адолину заняться этим делом.

— Она была перерезана, — сказал Элокар. — Я вижу это совершенно ясно. И я говорю тебе, дядя, — кто-то покушался на меня. Они хотят убить меня, как отца.

— Но, конечно, вы же не думаете, что это сделали паршенди, — сказал потрясенный Далинар.

— Я не знаю, кто это сделал. Возможно, кто-то на охоте.

Адолин нахмурился. Что имеет в виду Элокар? Большинство из тех, кто находится здесь, — люди Далинара.

— Ваше Величество, — открыто сказал Далинар, — мы расследуем дело. Но приготовьтесь принять, что это может быть обыкновенной случайностью.

— Ты не веришь мне, — невыразительно сказал Элокар. — И никогда не верил.

Далинар глубоко вздохнул, и Адолин понял, что отец сражается со своим характером.

— Я так не говорю. Даже потенциальная угроза вашей жизни очень беспокоит меня. Но я предлагаю не делать поспешных выводов. Адолин заметил, что даже если это действительно попытка убить вас, то ужасно неуклюжая. Падение с лошади ничем не грозит человеку в Доспехах Осколков.

— Да, но во время охоты? Возможно, они хотели, чтобы скальный демон убил меня.

— Предполагалось, что во время охоты мы будем в полной безопасности, — сказал Далинар. — Предполагалось, что мы нашпигуем его издали стрелами, а потом прискачем и прикончим.

Элокар сузил глаза и посмотрел на Далинара, потом перевел взгляд на Адолина. Как если бы король подозревал их. Через мгновение отвел взгляд. Неужели Отец Штормов придумал его? подумал Адолин.

Сзади закричал Вама, призывая короля. Элокар посмотрел на него и кивнул.

— Это еще не кончено, дядя, — сказал он Далинару. — Исследуй ремень.

— Конечно.

Король вернул ремень и, звякая Доспехами, ушел.

— Отец, — сказал Адолин, — ты видел…

— Я поговорю с ним об этом, — сказал Далинар. — Когда он немного успокоится.

— Но…

— Я поговорю с ним, Адолин. А ты займись ремнем. И собери своих людей. — Он кивнул на что-то, появившееся далеко на западе. — Мне кажется, я вижу мост.

Наконец-то, подумал Адолин, проследив за его взглядом. Вдали небольшая группа людей с флагом Далинара пересекала плато, ведя за собой бригаду мостовиков, которая несла один из передвижных мостов Садеаса. Далинар послал за одним из них, потому что они двигались быстрее, чем его собственные большие мосты, которые волокли чуллы.

Адолин поторопился выкрикнуть приказы, хотя у него из головы не выходили слова отца, последнее послание Гавилара и подозрительный взгляд короля. Да, будет о чем подумать во время долгого пути в лагерь.

* * *

Далинар глядел, как Адолин побежал выполнять его приказ. Сеть трещин все еще покрывала нагрудные Доспехи парня, хотя Штормсвет уже перестал литься. Доспехи со временем полностью восстанавливали сами себя, даже полностью разрушенные.

Парень мог возразить отцу, но о таком сыне можно только мечтать. Преданный, инициативный, умеющий командовать. Солдаты любят его. Возможно, он ведет себя с ними слишком по-дружески, но это можно простить. Даже его горячность можно простить, при условии, что он научится обуздывать ее.

Далинар оставил сына заниматься своим делом и пошел проведать Кавалера. Оказалось, что ришадиумом занимались конюхи, которые соорудили лошадиный загон на южной части плато. Они перевязали его раны, и он больше не хромал.

Далинар потрепал огромного жеребца по шее и взглянул в бездонные черные глаза. Конь казался пристыженным.

— Ты ни в чем не виноват, Кавалер, — сказал Далинар успокаивающим голосом. — Я очень рад, что ты не сильно пострадал.

Он повернулся к ближайшему конюху.

— Дайте ему дополнительный еды и две хрустдыни.

— Да, светлорд. Но он не ест дополнительной еды. Мы несколько раз пытались дать ему ее раньше.

— Сегодня ночью он поест, — сказал Далинар, погладив шею жеребца. — Сынок, он станет есть ее только тогда, когда почувствует, что заслужил.

Парень смутился. Как и большинство людей, он считал, что ришадиум просто одна из пород лошадей. Человек не в состоянии понять их, пока конь не примет его как всадника. Очень похоже на Доспехи Осколков — невозможно понять их, пока не наденешь.

— Ты съешь обе хрустдыни, — сказал Далинар лошади. — Ты их заслужил.

Кавалер всхрапнул.

— Ты должен, — сказал ему Далинар.

Конь заржал, довольный. Далинар проверил ногу, потом кивнул конюху.

— Позаботься о нем, сынок. Я поеду на другой лошади.

— Да, светлорд.

Ему привели другую лошадь — сильную кобылу пыльно-серого цвета. Он очень осторожно сел в седло. Обычные лошади часто оказывались слишком хрупкими.

Король ехал за первым взводом, Шут рядом с ним. Садеас, как заметил Далинар, ехал сзади, чтобы не встречаться с Шутом.

Бригада мостовиков молча отдыхала, пока король и все остальные пересекали мост. Как и большинство бригад Садеаса, она состояла из отбросов человеческого общества. Иностранцы, дезертиры, воры, убийцы и рабы. Большинство, вероятно, заслужило свое наказание, но Садеас обходился с ними настолько ужасно, что Далинар почувствовал себя неуютно. Как долго он еще сможет пополнять бригады при таких потерях? Неужели человек — даже убийца! — заслуживает такой судьбы?

Неожиданно в голове Далинара возник отрывок из «Пути Королей». Он настолько часто слушал эту книгу, что смог пересказать его Адолину:


Однажды узрел я худого человека, несущего на спине камень больше своей головы. Он качался под его весом, и солнце жгло обнаженное тело, прикрытое только набедренной повязкой. Он волочил ноги по оживленной улице. Люди уступали ему дорогу. Не потому, что сочувствовали ему, но лишь из страха инерции его движения. Вы не осмелитесь встать на пути такого человека.

Монарх подобен сему человеку, ибо он шествует, колеблясь под тяжестью королевства, лежащего на его плечах. Многие уступают ему дорогу, но мало кто хочет подойти и помочь нести камень. Они не желают привязываться к сему тяжкому труду, а еще меньше хотят осудить себя на жизнь, полную дополнительного бремени.

В тот день вышел я из кареты, подошел к человеку и взвалил камень на свои плечи. Все стражи мои были в растерянности. Можно не обращать внимание на полуголого человека, делающего такую работу, но нельзя не заметить короля, несущего такую ношу. Возможно, мы должны почаще меняться местами. Возможно, если увидят короля, несущего бремя беднейшего из людей, найдутся те, кто поможет ему нести его ношу, невидимую, но такую устрашающую.


Далинар был потрясен до глубины души тем, что помнил рассказ слово в слово. Последние несколько месяцев он, надеясь найти значение последнего послания Гавилара, слушал книгу почти каждый день.

И с разочарованием обнаружил, что у него не было четкого и ясного понимания значения цитаты, которую оставил Гавилар. Тем не менее он продолжал слушать, хотя и старался, чтобы никто не узнал о его интересе к этой книге. Книга имела плохую репутацию, и не только потому, что ее обычно связывали с Падшими Сияющими. Истории о короле, выполняющем работу слуги, были далеко не самыми неприятными. В других местах, например, открыто говорилось о том, что светлоглазые находились под темноглазыми. А это противоречило воринизму.

Да, лучше, чтобы об этом никто не узнал. Далинар не лгал, говоря Адолину, что его не волнуют слухи, которые распускают о нем. Но если слухи помешают его способности защитить короля, они могут стать опасны. Поэтому он должен быть очень аккуратным.

Он повернул кобылу и въехал на мост, потом кивнул, благодаря мостовиков. Они занимали самое последнее место в армии и тем не менее несли вес королей.

Глава шестнадцатая Коконы

Семь с половиной лет назад


— Он хочет послать меня в Харбрант, — сказал Кал, устраиваясь на верхушке камня. — Учиться на хирурга.

— В самом деле? — спросила Ларал, которая шла по краю скалы прямо перед ним. В ее черных волосах блестели золотые жилки. Она не зачесывала их, и черно-золотая волна струилась за ней, развеваемая ветром, пока она шла, широко раскинув руки для равновесия.

Да, ее волосы — это нечто особенное. И, конечно, глаза. Блестящие, бледно-зеленые. Такие непохожие на коричневые и черные глаза горожан. Да, в светлоглазых действительно есть что-то особенное.

— В самом деле, — хрюкнул Кал. — Он уже пару лет талдычит об этом.

— И ты не говорил мне?

Кал пожал плечами. Он и Ларал находились на вершине невысокой каменной гряды к востоку от Хартстоуна. Тьен, младший брат, пробирался через камни у подножья. Справа от Кала уходили на восток невысокие холмы, обильно посыпанные наполовину выросшими полипами лависа.

Он чувствовал странную печаль, глядя на склоны холмов, людей, работающих на них. Темно-коричневые полипы походили на дыни, наполненные зерном. Скоро их соберут, плод высушат, а зерном накормят целый город и еще армии кронпринцев. Арденты, проходившие через город, учили, что Призвание фермера — очень благородное, одно из самых высших, не считая Призвания солдата. Отец Кала на это тихонько сказал, что кормить людей — значительно более благородное занятие, чем сражаться и умирать в бессмысленных войнах.

— Кал? — настойчиво спросила Ларал. — Почему ты скрыл от меня?

— Извини, — сказал он. — Я не знал, серьезно говорит отец или нет. Поэтому и не говорил ничего.

Ложь в чистом виде. Отец всегда говорил серьезно. Но Кал не хотел никому рассказывать о том, что уезжает учиться на хирурга. Особенно Ларал.

Она подбоченилась.

— А я думала, что ты собираешься стать солдатом.

Кал пожал плечами.

Она округлила глаза и ловко спрыгнула с края обрыва на камень перед ним.

— Разве не ты хотел стать светлоглазым? Завоевать Клинок Осколков?

— Отец говорит, что это случается не слишком часто.

Она опустилась перед ним на колени.

— Я уверена, что сможешь.

Ах, эти глаза, такие блестящие, мерцающие зеленым, цветом самой жизни!

Калу все больше и больше нравилось смотреть на Ларал. Кал знал, что с ним произошло, с точки зрения логики. Отец объяснил ему процесс взросления с точностью хирурга. Но было слишком много чувств, эмоций, которые стерильное описание отца не объясняло. А иногда, совершенно неожиданно, его окутывало одеяло невыразимой тоски.

— Я… — начал Кал.

— Смотри, — сказала Ларал, вставая и забираясь на верхушку камня. Ее тонкое желтое платье развевалось на ветру. Еще один год, и она наденет перчатку на левую руку: знак, что девочка стала девушкой. — Поднимайся. Смотри.

Кал вскочил на ноги и посмотрел на восток. Там росли плотные кусты рыкщеток, из которых торчали кряжистые стволы маркелового дерева.

— Что ты там видишь? — спросила Ларал.

— Коричневые рыкщетки. Выглядят так, как будто умерли.

— Там Источник. — Она вытянула руку. — Это — страна штормов. Отец говорит, что мы защищаем от ветра более робкие западные страны. — Она повернулась к нему. — Вот наше благородное наследство, Кал, темноглазых и светлоглазых, вместе. Вот почему лучшие воины родились в Алеткаре. Кронпринц Садеас, генерал Амарам… И сам король Гавилар.

— Допустим.

Она вздохнула.

— Я ненавижу, когда ты говоришь вот так.

— Как так?

— Как сейчас. Грустишь, вздыхаешь.

— Это ты вздыхаешь, Ларал.

— Сам знаешь, что я имею в виду.

Она спрыгнула с камня и ушла, надув губы. Иногда она так делала. Кал остался стоять, глядя на восток. Его переполняли чувства, которых он не понимал. Отец на самом деле хотел, чтобы он стал хирургом, но Кал колебался. И не только из-за историй, очаровавших и восхищавших его. Он чувствовал, что, став солдатом, сможет изменить мир. По-настоящему. Часть его хотела сражаться на войне, защищать Алеткар, сражаться рядом с героическими светлоглазыми. Делать добро в другом месте, а не в маленьком городке, в котором никогда не бывает важных людей.

Он опять уселся. Иногда он мечтал, как сейчас. А иногда ему было наплевать на все. Тьма, похожая на черного угря, свернулась внутри него. Рыкщетки переживали штормы только потому, что росли все вместе у основания стволов могучих маркеловых деревьев. Их кору покрывал камень, ветки были толщиной в руку человека. Но сейчас они умерли. Похоже, держаться вместе недостаточно.

— Каладин? — окликнул голос за его спиной.

Он повернулся и обнаружил Тьена. Брату было десять, на два года младше Кала, а выглядел он совсем малышом. Дети дразнили его коротышкой, но Лирин сказал, что Тьен еще вырастет. Быть может, но сейчас, с круглыми румяными щеками и хрупким сложением, Тьен выглядел лет на пять, самое большее.

— Каладин, — сказал он, широко открыв глаза и сложив ладони в чашечку. — Что ты там высматриваешь?

— Мертвые кусты.

— А. Ты должен посмотреть на это.

— На что?

Тьен открыл ладонь и показал маленький камень, выветрившийся со всех концов, но с плоским основанием. Кал взял его и осмотрел. И не увидел ничего интересного. Скучный камень.

— Обычный камень, — сказал Кал.

— Нет, не обычный, — возразил Тьен, беря камень обратно.

Он смочил водой из фляжки большой палец и потер им по плоской стороне камня. Камень потемнел, и стали видны белые прожилки, бегущие по поверхности.

— Видишь? — спросил Тьен, передавая его обратно.

Слои белого, коричневого и черного чередовались между собой. Замечательный узор. Но, конечно, камень остался обыкновенным камнем. Кал обнаружил, что улыбается, сам не зная почему.

— Очень красиво, Тьен. — Он протянул руку, чтобы вернуть камень.

Тьен покачал головой.

— Я нашел его для тебя. Чтобы ты чувствовал себя лучше.

— Я… — Обычный глупый камень. Но Кал вдруг ощутил, что действительно чувствует себя лучше. — Спасибо. Эй, ты знаешь что? Держу пари, парочка лургов прячется в тех камнях. Хочешь, мы вместе поищем?

— Да, да, да! — Тьен засмеялся и побежал к камням.

Кал шевельнулся, чтобы бежать за ним, но остановился, вспомнив когда-то сказанные отцом слова. Он накапал в руку немного воды из своей фляжки и сбрызнул коричневый куст рыкщетки. Там, куда попала вода, куст мгновенно стал зеленым, как если бы Кал брызнул краской. Растение не умерло, только высохло, ожидая прихода шторма. Кал смотрел, как клочки зеленого постепенно снова становятся коричневыми — растение впитывало воду.

— Каладин! — крикнул Тьен. Он часто использовал полное имя Кала. — Это он?

Кал побежал между валунов, положив камень в карман. И наткнулся на Ларал. Она стояла, глядя на запад, на отцовский особняк. Ее отец был лорд-мэром Хартстоуна. Кал обнаружил, что не может оторвать от нее глаз. Наверно, из-за замечательных двухцветных волос.

Она повернулась к Калу и нахмурилась.

— Мы собираемся поохотиться на лургов, — объяснил он, улыбаясь и кивая на Тьена. — Пошли с нами.

— Внезапно ты повеселел.

— Не знаю. Почувствовал себя лучше.

— Как это у него получается? Хотела бы я знать.

— У кого? И что?

— У твоего брата, — сказал Ларал, глядя на Тьена. — Он изменяет тебя.

Голова Тьена появилась из-за больших камней, он замахал руками, возбужденно подпрыгивая.

— Трудно быть мрачным, когда он носится поблизости, — сказал Кал. — Пошли. Ты хочешь посмотреть на лургов или нет?

— Давай, — вздохнула Ларал. Она протянула к нему руку.

— Это еще для чего? — спросил Кал, глядя на нее.

— Поможешь мне спуститься.

— Ларал, ты лучше лазаешь по скалам, чем я или Тьен. Тебе не нужна никакая помощь.

— Это вежливость, глупый, — сказала она, более настойчиво предлагая руку. Кал вздохнул и взял ее, а потом она спрыгнула вниз, не опираясь на нее и вообще без его помощи. В последнее время, подумал Кал, она ведет себя очень странно.

Оба присоединились к Тьену, который спрыгнул в дыру между двумя валунами. Мальчишка яростно тыкал пальцем. В трещине камня висело шелковистое белое образование. Крошечные нити сплелись вместе в шар размером с кулак Тьена.

— Я прав, а? — спросил Тьен. — Это он?

Кал поднял фляжку и брызнул на камень, пря