КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 606059 томов
Объем библиотеки - 924 Гб.
Всего авторов - 239947
Пользователей - 109994

Последние комментарии

Впечатления

Каркун про Костер: Легенда об Уленшпигеле и Ламме Гудзаке (Классическая проза)

Качайте книжку с Флибусты, братья и сёстры книголюбы.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kotensberg про Котенсберг: Скука и скрепы. Сага о полиамории и семейных ценностях (Современные любовные романы)

Дорогие ценители литературы, есть книги "легкие", а есть - очень "тяжелые". Насколько легка или тяжела книга "Скука и скрепы. Сага о полиамории и семейных ценностях" Котенсберг Ася решите сами. Характеры главных действующих лиц выбраны весьма успешно, не сразу, но проникаешься к ним благожелательностью и симпатией, переживаешь за осечки и радуешься победам. Комбинирование ситуаций в отношениях, и влюбленности, и дружбы, может

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Менро: Азбука гитариста (семиструнная гитара). Часть вторая (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

Волю в кулак, нервы в узду -
Работай, не ахай!
Выполнил план - посылай всех в п...ду,
Не выполнил - сам иди на х...й!
В. Маяковский

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про (Ivadiya Kedavra): Долгий поцелуй (СИ) (Эротика)

Крошка сын к отцу пришел
И сказала кроха:
"Пися в писю - хорошо!
Пися в попу - плохо!"
В. Маяковский

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Торден: Новейший самоучитель для семиструнной гитары (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

Делаю эти ноты для уважаемых друзей-семиструнников. Система записи немного устарела, но умный человек разберется.
А для дураков я вообще ничего не делаю.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Красный: Двухгодичный курс обучения игре на семиструнной гитаре. Часть II (Второй год обучения) (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

Сделал, как и обещал. Времени ушло много, зато качество лучше, чем у других.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Интересно почитать: Параметры выбора смартфонов

Голос сердца. Книга первая [Барбара Брэдфорд] (fb2) читать онлайн

- Голос сердца. Книга первая (пер. А. Раскин) (и.с. Коллекция Афродиты) 1.66 Мб, 507с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Барбара Тейлор Брэдфорд

Настройки текста:



Барбара Тейлор Брэдфорд Голос сердца Книга первая

О этот голос сердца, который, как говорил Ламартин, «один лишь может достичь другого сердца»…

Марсель Прус

Увертюра 1978 год

Как блудная дщерь

Возвратилась она.

Уильям Шекспир

1

«Я вернулась по своей доброй воле потому, что хотела этого. Никто не принуждал меня к этому. Но сейчас, когда я здесь, мне хочется улететь, снова скрыться в неизвестности. Пусть бы снова между мной и этим местом оказался огромный океан. Место это не сулит мне ничего хорошего».

Когда отрывочные, навязчиво-беспокойные мысли обрели наконец, конкретную форму, женщине стало спокойнее. И только ее прекрасные руки, лежавшие на коленях, сжались так сильно, что через тонкую прозрачную кожу остро проступили суставы пальцев. Никаких других внешних проявлений бушевавшей в ней бури эмоций. Женщина была похожа на каменное изваяние. Ее лицо, бледное и несколько искаженное в дымке пасмурного утра, было бесстрастным, как маска, а немигающий взгляд был неотрывно прикован к Тихому океану.

Океан в этот мрачный ненастный день, непривычно холодный для Южной Калифорнии даже в таком суровом месяце, как декабрь, в бешенстве бросал на берег халцедонового цвета волны. Женщина вздрогнула. Наполненный сыростью воздух проникал до самых костей. Она почувствовала, что совсем продрогла. На лбу, на шее и в ложбинке между грудями образовалась тонкая влажная пленка. Женщина резко поднялась со своего места и, наклонив голову против ветра и глубоко засунув руки в карманы, пошла вдоль пирса Санта-Моники. Пирс был совершенно безлюден в этот час и казался необитаемым, даже несколько пугающим своей пустынностью.

У края пирса, где подгоняемые ветром бурлящие волны бились о выступавшую часть фундамента, она остановилась и перегнулась через перила. Снова посмотрела на бушующий океан. Там, в туманной дали, где море и небо сливались в грязновато-серую бескрайнюю массу, огромный теплоход скорлупкой раскачивался на волнах.

«Все мы как этот корабль, — подумала женщина. — Хрупкие и беззащитные в масштабах мироздания. Как редко задумываемся мы об этом, ослепленные непоколебимой уверенностью в собственной значимости?» При этой мысли слабая ироничная улыбка пробежала по ее губам. Да, в нашем высокомерном отчуждении от природы мы все кажемся себе неповторимыми и непобедимыми; нам кажется, что на нас, бессмертных, не распространяются ее законы. Но это совсем не так — в конце концов оказывается, что единственным законом, законом неумолимым и неизменным, является сама природа.

Она на секунду прикрыла глаза, как будто хотела освободиться от этих мыслей, подняла голову и посмотрела вверх. На зловеще-стылом зимнем небе лохмотьями были разбросаны пепельно-серые облака, которые на глазах темнели, пожирая остатки света. Шторм был неминуем. Ей нужно возвращаться в отель «Бель-Эйр», пока не начался дождь. Но, к своему изумлению, женщина вдруг поняла, что не в состоянии сдвинуться с места. Ведь только здесь она сможет разобраться в хаосе, царящем в ее мозгу.

Здесь, сейчас, она беспощадно анализировала свои мысли, чего не делала никогда раньше. Всего лишь две недели назад возвращение казалось единственно возможным решением, несмотря на все возможные опасности, которые стояли за ним. Поэтому она разработала план, успешно осуществила его и отбыла в Америку, будучи совершенно уверенной в себе и в своих решениях.

«Я уехала в полную неизвестность», — размышляла она. И вдруг почувствовала, что при этой мысли внутреннее напряжение достигло предела. На лице женщины ясно читалось, что именно в этот момент она поняла что-то очень важное для себя. Действительно ли неизвестность была источником ее страдания? Но неизвестное всегда привлекало и манило ее, стимулировало к действию, потому что именно в нем она неизменно находила волнующий привкус вызова, борьбы и самоутверждения. «Но это было в прошлом, — сказала она себе, — сейчас я совсем другой человек». Женщине открылась истина, осознав которую, она почувствовала, как ее захлестывает неожиданная волна паники. Она сильнее сжала перила и задержала дыхание: «Оставаясь здесь, я рискую очень многим. Я ставлю под угрозу все, чего добилась за последние несколько лет». Вероятно, гораздо разумнее уехать и, если уж отъезд неминуем, не стоит откладывать его. Уехать нужно сегодня, немедленно, пока она снова не передумала. Ведь это так просто — уехать. Заказать билет на самолет в любом направлении, которое подскажет фантазия, и исчезнуть. Глаза женщины снова отыскали корабль, который был теперь на таком расстоянии, что казался песчинкой. Куда держал он свой путь? В Йокогаму, Сидней, Гонконг, Касабланку? А может быть, в Каир, Стамбул или Марсель? А куда направится она? Это не имело никакого значения и не касалось никого.

Женщина подумала, что кануть в безвестность, как будто она никогда и не ступала на эту землю, было бы вполне в ее стиле. И все же, все же… Сомнения начали терзать ее с прежней силой. «Не будет ли это бегство незрелым поступком?» — спросила она себя. Безусловно, задуманный ею шаг нельзя было назвать иначе, как бегством. Где-то в подсознании все увереннее звучал другой голос: «Ты будешь всегда помнить, что потеряла контроль над собой, и будешь всегда об этом сожалеть».

Она глубоко вздохнула. Как ей поступить? Каковы будут последствия этих поступков? Мысли бешеной чередой проносились в голове. Тяжелые мрачные тучи овладели, казалось, не только небом, но и землей. Прогремел гром. Но женщина была настолько погружена в свои внутренние переживания, настолько сосредоточена на поиске окончательного решения своей проблемы, что потеряла ощущение времени и ничего не замечала вокруг себя. В конце концов она осознала непреложность одного факта: откладывать решение дальше нельзя. К этому ее вынуждало время. И внезапно она сделала выбор: она останется, несмотря на мрачные предчувствия и опасения. Она должна остаться, какую бы цену ей ни пришлось заплатить за это. У нее нет альтернативы. Ее единственное спасение заключается в том, чтобы остаться. По мере того как напряжение нескольких последних часов отступало, жесткие складки у ее рта исчезли, поза стала более расслабленной.

Крупные капли дождя упали на лицо и руки.

— Как будто мои слезы, — тихо произнесла она и вдруг совершенно непроизвольно громко рассмеялась. В этом смехе было освобождение от мучительных сомнений. Слез больше не будет. Она уже отплакала свое. — Какая же ты дура, Кейт, — пробормотала она успокаивающим тоном, вспомнив кличку, которую дал ей когда-то Ник, сократив валлийское имя Кейтлин. Он всегда говорил, что у нее кельтская душа, сотканная из поэзии, мистики и огня.

Она выпрямилась и откинула голову назад гордым и непокорным движением. Ее необыкновенные глаза — не голубые, не зеленые, а какого-то удивительного бирюзового цвета — очистились от поволоки сомнений и страхов, и в них вновь засверкала решимость. Скоро, через несколько дней, когда ее внутренние силы окончательно восстановятся, она отправится в Рейвенсвуд.

Это будет ее первым шагом в неизведанное, началом новой жизни.

За кулисами 1979 год

Смотрите долго на то, что доставляет вам удовольствие, но еще дольше на то, что причиняет вам боль…

Колетт

2

Франческа Эвери давно пришла к выводу, что жалеть о содеянном не стоит, поскольку не в наших силах изменить события, отошедшие в прошлое, и чувства подобного рода не просто бессмысленны, но часто истощают психику.

Однако, открыв входную дверь своей квартиры, она сразу же пожалела, что вернулась в Нью-Йорк без мужа. И даже испугалась… Это чувство было настолько непривычным для Франчески, что она в замешательстве застыла на пороге и вздрогнула, когда тяжелая дверь со Стуком захлопнулась за ней. Гаррисон не хотел, чтобы она уезжала из Виргинии без него. Франческа уехала только из-за обязательств перед благотворительным комитетом, президентом которого она была недавно избрана. Десять дней назад ей в Виргинию позвонила секретарь комитета и сообщила, что возникли непредвиденные сложности с организацией летнего концерта в Эвери Фишер Холл, в связи с чем созывалось внеочередное собрание. Секретарь была убеждена, что только Франческа обладала достаточной властью и связями, чтобы решить все проблемы, и ее присутствие в Нью-Йорке было совершенно необходимо.

Франческа знала, что у Гаррисона другое мнение на этот счет. Годы работы на дипломатической службе отточили его врожденную склонность обходить все острые углы. В присущей ему мягкой манере он заметил, что члены комитета, по его мнению, паникуют совершенно необоснованно. Кроме того, телефонная связь в Вирджинии не менее надежна, чем в Манхэттене. Франческа была склонна отказаться от поездки, разделяя мнение мужа. Но когда к ней обратились с просьбой дать интервью, она почувствовала, что ее присутствие в Нью-Йорке действительно необходимо.

Франческа вздохнула. Увильнуть от выполнения каких-либо обязательств было для нее делом немыслимым. Тем не менее, по какой-то неосознанной ею самой причине, Франческа почувствовала острое желание снова очутиться в старом доме вместе с Гарри и его шумными и неуправляемыми внучками. Атмосфера этого дома была пропитана искренней любовью и дружелюбием. Она решительно подавила в себе желание вернуться в аэропорт «Ла Гардиа» и улететь следующим самолетом в Вашингтон.

Франческа нащупала выключатель и нетерпеливо щелкнула им. От вспыхнувшего яркого света она зажмурилась. Огромная старинная французская люстра с хрустальными подвесками изысканной формы заполнила черно-белый мраморный холл сияющими переливами. Она осветила старинный гобелен ручной работы, висевший высоко в простенке лестницы, бюсты Родена и вазы севрского фарфора в нишах, комод времен Людовика XV, принадлежавший когда-то мадам Помпадур. Сейчас на нем стоял в вазе династии Минг искусно составленный букет желтых роз, тонкий свежий запах которых навевал в эту зимнюю пору ностальгические воспоминания о летнем саде.

Франческа еще раз окинула взглядом этот изумительный холл с его бесценными предметами искусства, совершенная красота которых была неподвластна времени, и неожиданно ощутила, как ее охватила дрожь, хотя в холле было тепло.

«Кто-то прошел над моей будущей могилой», — подумала она, вспомнив суеверные слова Мелли. В детстве, когда их с Кимом охватывала такая дрожь в жаркий летний день, Мелли именно так объясняла им их состояние. Вот и теперь она испытала то же самое. Она чувствовала себя одинокой и совершенно потерянной без Гаррисона. Это было тем более странно, что она часто приезжала в Нью-Йорк одна. В подобном возвращении не было ничего необычного. Так откуда же это тягостное чувство одиночества? «Просто я устала после Рождества», — подумала Франческа.

Она пошла в глубь холла, поставила свою сумочку и дорожный кейс на стул, стоявший рядом с комодом, сбросила легкую шубку из соболя и повесила ее в шкаф. Взяв со стула свои вещи, Франческа решительным шагом направилась через холл в библиотеку. Высокие каблуки ее сапог громко застучали по холодному мраморному полу. Внезапно она резко остановилась. Кажется, ей открылась причина ее угнетенного состояния — квартира казалась такой покинутой и лишенной жизни после шума и суеты дома в Виргинии с постоянными хождениями слуг, внучек, Гарри и гостей. Конечно, именно этим и было вызвано ее настроение. Она уже начала скучать по девочкам, по их звонким голосам и играм. Нужно будет позвонить Гаррисону и предложить ему приехать с девочками в город на несколько дней. Эта идея так понравилась Франческе, что на ее лице заиграла улыбка.

Библиотека тоже была роскошно обставлена. Но в ней не чувствовалось музейной отчужденности, присущей холлу. Стены, покрытые панелями из ясеня, старинные английские предметы искусства, удобные диваны и стулья с яркой обивкой из ситца создавали уютную домашнюю атмосферу. В камине горел огонь, было включено несколько ламп, и это сочетание тепла и света согревало и успокаивало душу.

Франческа села за письменный стол в стиле английского ампира и прочитала записку от своей экономки Вэл, в которой та сообщала, что ушла за покупками и скоро вернется. Она просмотрела запись утренних телефонных звонков и взяла в руки стопку корреспонденции. Быстро просматривая ее, Франческа сразу же отбросила несколько нераспечатанных приглашений, извещение из банка и счета. На последнем конверте стоял почтовый штемпель Хэррогейта. Она узнала почерк брата. Вскрыв конверт ножом для бумаги из малахита с золотом и откинувшись на спинку кресла, Франческа с нетерпением углубилась в написанные рукой Кима строки. Письмо было в основном посвящено детям и их рождественским забавам. Мельком Ким коснулся новостей их общих знакомых и пожаловался на тяготы ведения хозяйства. Франческа знала, что эти жалобы вполне обоснованны. По природе Ким не был нытиком, и, видит Бог, прибыльное управление их родовыми землями в Лэнгли было настоящим подвигом. Брат закончил письмо напоминанием, что он очень надеется на скорую встречу с Франческой, поскольку все сезонные праздничные мероприятия уже завершены. В постскриптуме Ким дописал: «С Новым годом, дорогая! И будем надеяться, что 1979 окажется более счастливым для нас обоих».

Она вновь принялась за чтение письма, пытаясь найти между строк информацию, которая помогла бы ей понять истинное настроение брата. От письма веяло тоской — нет, скорее это была глубокая печаль, угадываемая в бодрых фразах, тон которых был выбран Кимом в надежде убедить сестру, что у него все в порядке. Франческа отложила письмо в сторону и устремила задумчивый взгляд своих карих глаз в неопределенность.

Ким был на два года старше ее, хотя она всегда чувствовала себя старшей. Франческа присматривала за ним в детстве, защищала его. Их мать умерла, когда они были еще маленькими. Сейчас Ким нуждался в ее поддержке больше, чем когда-либо. Она была очень обеспокоена его душевным состоянием и здоровьем. Брат сильно изменился с тех пор, как его бросила Пандора. Франческа хорошо понимала причины этого. Она сама была потрясена поступком Пандоры — их брак с Кимом казался идеальным. По всем внешним признакам он был самым счастливым из всех известных Франческе брачных союзов. Пережитые братом глубокий шок и боль потери она ощущала как свои — настолько велика была степень их духовной близости.

Оправится ли он когда-нибудь от этого удара? Франческе не понравился отрицательный ответ на этот вопрос, который прозвучал в ее мозгу. Независимая молодая женщина обладавшая гораздо более прагматичным, чем ее брат, складом ума Франческа давно пришла к выводу, что разбитые сердца являются порождением романтических бредней и не имеют никакого отношения к реальности повседневной жизни. Вы собираете осколки, склеиваете их и продолжаете жить, как будто ничего не случилось, пока боль не отступит полностью. Именно так много лет назад поступила она сама и это послужило для Франчески убедительным доказательством того, что незаменимых не существует. Однако она обладала достаточным умом и интуицией, чтобы осознать, что Ким принадлежал к другой категории людей и что он будет страдать из-за Пандоры до конца своих дней. В отличие от большинства мужчин, он не найдет и даже не будет искать ей замены. Он так одинок в Йоркшире после отъезда двух старших детей в интернат! Франческе хотелось бы, чтобы он проводил больше времени в кругу друзей в Лондоне, но она вынуждена была признать, что это не всегда возможно. Основную часть года он был связан с Лэнгли. С другой стороны, Франческе казалось, что она смогла бы убедить Кима вести более активную светскую жизнь, если бы была рядом с ним в Англии.

Франческа решила, что ей нужно поехать домой в конце месяца. Она была уверена что Гаррисон не будет возражать. Возможно, он даже составит ей компанию, если не будет слишком загружен работой в Вашингтоне. Вот уже год, как ее муж ушел с дипломатической службы. А впечатление такое, что он стал еще более занят, чем в период работы послом. Он был одним из наиболее выдающихся государственных деятелей страны, встреч с которым постоянно домогались сенаторы и члены кабинета. Кроме того, много времени и сил отнимали у него обязанности советника президента по вопросам внешней политики. Хотя Гаррисон полностью оправился после двух инфарктов и состояние его здоровья не вызывало теперь никаких опасений, Франческа неусыпно опекала мужа, пытаясь убедить его умерить темп жизни и выделить время для отдыха. Он всегда с готовностью соглашался с ее доводами, но продолжал делать то, что находил нужным. Требующее работы ума и щекочущее нервы участие в сложных политических комбинациях доставляло Гаррисону истинное наслаждение. Поездка в Англию позволит ему расслабиться. Он хорошо отдохнет. Франческа почувствовала, как в ней растет решимость увезти мужа с собой.

Она заглянула в свой ежедневник. Заседание благотворительного комитета было назначено на час дня. В четыре ей предстояло дать интервью Эстел Морган из журнала «Нау мэгэзин». Франческа поморщилась при мысли об этом. У нее было много гораздо более важных дел, но Эстел добивалась встречи с такой настойчивостью, что Франческа сочла за лучшее поберечь нервы и согласиться, памятуя по прошлому опыту о неукротимом упорстве этой женщины в достижении своих целей. Кроме того, Франческа хорошо понимала, что, приняв на себя руководство комитетом, она тем самым взяла на себя обязательства давать подобного рода интервью. Франческа не заблуждалась в отношении того, что комитет нуждается в ней только из-за ее практического склада ума и организационных способностей. Ее выбрали еще и потому, что на ней лежала печать аристократического происхождения и романтического ореола (она, кстати, терпеть не могла этого словосочетания). Эти качества, по мнению членов комитета, делали Франческу идеальной кандидатурой для преследуемых ими благородных целей.

Она уделяла благотворительности много времени и сил. И относилась к своим обязанностям очень серьезно. Отказ от интервью мог бы быть расценен членами комитета не в ее пользу. Поскольку это интервью должно было служить добрым целям, Франческе пришлось назначить встречу. Она решила, что сделает все возможное, чтобы избавиться от Эстел как можно скорее и тактичнее.

Мысли Франчески сосредоточились на других встречах, назначенных на эту неделю. Она старалась ничего не упустить. Сделала несколько телефонных звонков по списку, оставленному Вэл, затем снова занялась корреспонденцией. Закончив все дела, Франческа встала со стула и прошла через комнату к окну, думая о брате. С отсутствующим выражением на прелестном лице она раздвинула шторы и посмотрела через Пятую авеню на Центральный парк.

Январский день был настолько холодным, что оконное стекло местами обледенело. Через причудливо разрисованное морозом окно парк выглядел далекой сказочной страной, окутанной розовой дымкой. Несколько дней был снегопад. Утонули в снегу тропинки. Пушистые снежные шапки появились на верхушках ограды. И даже черные скелеты деревьев выглядели теперь нарядно. Снег изменил знакомый пейзаж.

За парком угадывались небоскребы Уэст-Сайда, сливавшиеся в серую гранитную массу. Подобно рваной горной цепи, они уходили в студеную бездну январского неба. Вид города сквозь кружево морозного узора вдруг напомнил Франческе знакомые пейзажи: нетронутую белизну гор, возвышавшихся над Кенигзее, сменила перед ее мысленным взором картина высоких йоркширских холмов, под сенью которых она выросла. Через полуприкрытые веки она представила знаменитую картину Моне, написанную им во время поездки в Норвегию. «Гора Колзаас». Франческа хорошо знала эту картину, потому что ее муж всегда мечтал иметь ее в своей коллекции. Тот факт, что она принадлежала другому коллекционеру, который не собирался расставаться с нею, не уменьшал страстного желания Гаррисона заполучить ее в собственность. «Нас всегда больше всего влечет недостижимое», — подумала Франческа. Может быть, именно поэтому так остра непроходящая тоска Кима по Пандоре.

Франческа коснулась розовым ухоженным ногтем замерзшего стекла и рассеянно поцарапала его. Она не знает не только средства, способного излечить Кима, но даже противоядия, чтобы немного облегчить его страдания. «Возможно, такого противоядия для Кима просто не существует», — подумала она безнадежно. Если только в этой роли не выступит само время… В ее жизни время оказалось способным сотворить чудо, но в случае с Кимом… Внезапно она поняла, что поездка в Англию вряд ли поможет решить проблемы брата. Не будет ли лучше, если он приедет в Нью-Йорк? Чем больше Франческа думала об этом, тем больше убеждалась, что этот вариант наиболее разумен. Она вырвет его из привычной среды и введет в круг насыщенной светской жизни по другую сторону Атлантики.

Приняв окончательное решение, Франческа быстрым шагом подошла к столу, сняла трубку и набрала номер своего дома в Виргинии.

— Гаррисон, привет. Это я, — сказала она, когда муж ответил.

— А, дорогая, ты уже дома. Я как раз собирался позвонить тебе. Почему ты не разбудила меня, когда уезжала? Ты же знаешь, что я хотел попрощаться. Улизнула, как воришка. Должен заметить, что твое бегство испортило мне настроение на целый день. Ты меня очень огорчила. — В его сочном, богатом модуляциями голосе было столько тепла и любви, что Франческа в очередной раз подумала, как ей повезло в жизни. Она улыбнулась в трубку.

— Ты так сладко спал, что у меня просто рука не поднялась разбудить тебя.

— Ты хорошо добралась? Как там квартира?

— Да, доехала нормально, и здесь все в порядке.

— Я забыл тебе сказать вчера вечером. Мне бы хотелось, чтобы ты заехала в галерею и потолковала с Леклерком по поводу той картины Утрилло, если тебе не трудно. Я думаю, личный визит будет гораздо весомее, чем телефонный звонок. Постарайся выбрать время на этой неделе.

— Конечно, дорогой. Послушай, Гарри, у меня к тебе есть пара вопросов. Ты не хотел бы приехать сюда на пару дней? Скажем, в среду. Ты мог бы взять с собой девочек. Им эта идея очень понравится. А в пятницу мы улетели бы в Виргинию вместе.

— С радостью бы, но не могу. У меня в Вашингтоне запланировано несколько важных встреч. Мне очень жаль, поверь. Может быть, на следующей неделе? Если, конечно, ты снова поедешь в Нью-Йорк. — В голосе Гаррисона прозвучало искреннее сожаление.

— Что ж, ладно, — ответила она, подавляя собственное разочарование. — И вот еще что, дорогой. Я получила довольно тревожное письмо от Кима. — Франческа пересказала мужу содержание письма и поделилась с ним тревогой по поводу депрессии брата. — Поэтому я считаю, что было бы хорошо пригласить его сюда, Гарри. Мы можем организовать для него несколько приятельских вечеринок, посмотреть что-нибудь интересное на Бродвее и замечательно отдохнуть в Виргинии. А потом, я думаю, мы могли бы недельку все вместе провести на нашей вилле на Барбадосе до отъезда Кима в Йоркшир. Ты знаешь, я вначале думала, что нам с тобой стоит навестить его в Англии. Но ведь ты бы обязательно ввязался в какие-нибудь дискуссии со своими друзьями-приятелями из британского правительства, и отдыха не получилось бы.

Гаррисон Эвери усмехнулся. Как хорошо жена знала его!

— Здесь ты не ошиблась, малышка. А идея с Барбадосом очень заманчива. Не могу сказать, что меня тянет в Лондон зимой. Чертовски холодно и сыро для моих старых костей. Что касается Кима то я с тобой полностью согласен. Думаю, тебе следует пригласить его немедленно. Я сам переживаю за него. Почему бы тебе не позвонить ему прямо сейчас, Франческа?

— Гарри, ты же знаешь, как просто отказаться по телефону. Он может сделать это, даже не взвесив все «за» и «против». Я лучше напишу ему сейчас, а позвоню на следующей неделе, когда он получит письмо, чтобы уговорить окончательно, если это потребуется.

— Ты, конечно, знаешь лучше, дорогая. Я всегда питал самые, теплые чувства к твоему дражайшему брату и надеюсь, что он сразу приедет, если только сумеет вырваться из Лэнгли. Думаю, мы оба действительно нужны ему сейчас.

— Я тоже так думаю. Очень благодарна тебе, Гарри, за понимание и поддержку. А сейчас я принимаюсь за дела. Нужно написать письмо, и вообще день предстоит напряженный. Позвоню тебе позже на этой неделе.

— Хорошо, дорогая. Счастливо тебе.


В переживаниях о Киме Франческа совершенно забыла о своем подавленном состоянии. Однако всего несколько недель спустя ей пришлось вспомнить о нем. И Франческа внезапно осознала что это было не просто чувство сожаления, а предчувствие надвигающегося несчастья. Она снова и снова возвращалась к мысли, что, если бы она прислушалась тогда к внутреннему голосу, подсказывавшему ей прямо с порога вернуться в Виргинию, ничего бы не произошло. Но терзаться теперь этим было бессмысленно — слишком поздно. Ее жизнь и жизни многих близких ей людей изменились. И изменились навсегда.


Однако в то утро все мысли Франчески о будущем так или иначе были связаны с братом. Она взяла ручку и приступила к письму. Закончив его, заклеила конверт, написала адрес и нашла марку в ящике письменного стола. Ну вот, дело сделано! Франческа откинулась в кресле и уставилась на конверт, прислоненный к малахитовой подставке для книг. Письмо получилось таким убедительным, пронизанным такой любовью и заботой, что Ким не сможет отказаться от приглашения — Франческа была уверена в этом. Она вспомнила о постскриптуме в письме брата и дала себе торжественное обещание — она сделает все возможное, чтобы 1979-й действительно стал для него хорошим годом.

Она почувствовала прилив бодрости и энергии. Со счастливой улыбкой на лице поднялась наверх, чтобы переодеться к предстоящим встречам. Ким приедет в Нью-Йорк! И она поможет ему избавиться от душевной боли и меланхолии. Все будет хорошо!

3

Эстел Морган ехала на встречу с Франческой Эвери слишком рано, поэтому решила пройтись пешком, отпустив такси на углу Мэдисон-авеню и Семьдесят четвертой улицы, немного не доезжая до дома Франчески. Расплатившись в таксистом, она вышла из машины и окунулась в бодрящую морозную атмосферу январского дня. Снег прекратился, и белесое солнце тщетно пыталось пробиться сквозь пелену тяжелых облаков.

Эстел повернула на Пятую авеню и приблизилась к роскошному зданию, в котором жили Эвери. Она подумала, что поступила правильно, надев норковую шубу, и у нее на лице промелькнула самодовольная улыбка. Швейцары в домах для самых богатых всегда выглядят гораздо неприступнее и надменнее, чем их респектабельные жильцы, а Эстел не могла допустить, чтобы кто-нибудь из них посмотрел на нее свысока или пренебрежительно обошелся.

О, эта шуба была очень стоящим приобретением. В ней она чувствовала себя уверенной и шикарной женщиной. Шуба была ее радостью и гордостью. Утром она долго крутилась перед зеркалом в красном платье, черных сапогах-ботфортах и с большой черной лакированной сумкой через плечо. И осталась очень довольной. Эстел оценивала себя как эталон эффектной и преуспевающей журналистки международного уровня. К несчастью, она не обладала способностью глубокого осмысления вещей, поэтому ей никогда не приходило в голову, что приметы внешнего антуража не всегда являются мерилом внутреннего интеллекта.

Ожидая зеленый свет на переходе Семьдесят четвертой улицы, Эстел посмотрела на часы. Было без нескольких минут четыре, но она уже почти достигла цели и должна была прибыть на место без опоздания. Пунктуальность не была сильной стороной Эстел Морган, но она помнила, что Франческа Эвери, эта стерва, всегда была очень точна, и Эстел пришлось сделать усилие над собой, чтобы не опоздать и не испортить все с первой минуты.

Она вошла в подъезд и представилась швейцару. Связавшись с квартирой по домофону и получив подтверждение, швейцар позволил ей пройти.

В квартиру Эвери ее впустила женщина средних лет в черном, по виду экономка, которая взяла у Эстел шубу, аккуратно положила ее на стул и проводила журналистку через холл. За время своей карьеры Эстел приходилось бывать во многих богатых домах с изысканным убранством, но она не видела ничего похожего на холл в квартире Эвери. «Боже мой, все это выглядит так, как будто перенесено из Версаля!» — подумала она, молча следуя за экономкой и бросая взгляды по сторонам.

Проводив Эстел в библиотеку, женщина улыбнулась вежливой холодной улыбкой и произнесла:

— Я доложу ее милости, что вы здесь.

Утопая в старинном китайском ковре и озираясь с завистливым любопытством, она прошла к камину. Эстел не была большим специалистом в искусстве, но обладала массой поверхностных знаний, которые позволили ей без труда определить, что перед ней не просто хорошие копии; просто копиям, даже самого лучшего качества, не место было в этой квартире. Многочисленные картины, написанные знаменитыми художниками постимпрессионистской школы. «Вон там, на дальней стене, безусловно, Ван Гог», — решила Эстел и подошла к картине поближе. Увидев подпись художника, она испытала удовлетворение от того, что не ошиблась.

В следующий момент дверь распахнулась, и на пороге появилась Франческа Эвери. Ее ясные глаза излучали энергию, а на спокойном лице играла приветливая улыбка. «Эстел!» — воскликнула она. Легко и грациозно, слегка покачиваясь на очень высоких каблуках, которые притягивали взгляд к ее точеным коленям и длинным стройным ногам, она направилась к камину.

Эстел сразу же отметила, что кожа ее лица сохранила присущий ей нежный оттенок английской розы, а ухоженные янтарного оттенка волосы не потеряли шелковистости и блеска. Они ниспадали ей на плечи небрежными волнами, и этот продуманный беспорядок придавал Франческе девически невинный вид. «Боже, она же совсем не изменилась», — подумала Эстел и почувствовала, как это ее раздражает.

— Прошу прощения, что заставила ждать, — извинилась Франческа. — Очень рада встретиться снова. — Она протянула руку застывшей на месте журналистке.

Эстел пришла в себя довольно быстро. Изобразила на лице приветливую улыбку и неловко пожала длинные холодные пальцы Франчески.

— Я пришла всего несколько минут назад, дорогая. Ожидание среди этой роскоши мне совсем не в тягость. Какой у вас замечательный вкус!

Франческа высвободила свою руку и внутренне содрогнулась. Эстел всегда была льстивой. «Какая неприятная черта, хотя и довольно безобидная», — подумала Франческа и пробормотала что-то насчет того, как ей приятно слышать это признание. Она предложила Эстел устроиться поудобнее на диване под картиной Гогена, изображавшей девушку с Таити. Эстел последовала ее предложению и, обернувшись к своей собеседнице, произнесла со сладкой улыбкой:

— Дорогая Франческа, очень рада видеть вас. Кажется, сто лет прошло со времени нашей последней встречи.

— Не совсем так, — с холодной улыбкой ответила Франческа. — Прошло около пяти лет. Мне кажется, последний раз мы виделись случайно в Монте-Карло, не правда ли?

— Да, это было на приеме у Грейс. Грейс — просто изумительная, и Режье такой милый человек. Я их обоих очень люблю.

Хвастовство дружбой с семьей Гримальди поразило Франческу — настолько явно оно не соответствовало действительности. Эстел была подругой принца или принцессы Монако не в большей степени, чем сама Франческа — подругой королевы Великобритании. Но она решила воздержаться от комментариев по этому поводу, чтобы не поставить Эстел в неловкое положение, и спросила оживленным тоном:

— Могу я предложить вам что-нибудь: чай, кофе или другой напиток?

Эстел испытала острое разочарование, что ее лишили такой замечательной возможности пустить пыль в глаза, но взяла себя в руки.

— Чай, пожалуйста. С лимоном и с заменителем сахара, если у вас есть. Приходится следить за фигурой! — добавила она.

— Конечно. Я пойду попрошу Вэл приготовить чай, а затем мы можем приступить к интервью. — Она быстро направилась к двери, раздумывая о том, как она сможет выдержать эту женщину еще час.

Эстел проводила Франческу пристальным взглядом. Как она умудряется всегда так грациозно двигаться? Ну, прямо плывет, а не идет на своих великолепных ногах? И вообще, как ей удалось так сохраниться? Ей же по крайней мере сорок два, а выглядит она лет на десять моложе.

Франческа вернулась почти сразу же, прервав размышления Эстел.

— У Вэл, оказывается, уже все готово, — объявила она с улыбкой, устанавливая георгианский серебряный поднос с чайными чашками на журнальный столик.

— Когда мы виделись в последний раз, вы, кажется, работали в одной из газет. Как давно вы сотрудничаете с «Нау мэгэзин»?

— О, уже около трех лет, Я являюсь редактором отдела хроники светской жизни, — объявила Эстел с самодовольной улыбкой.

— Это просто замечательно, Эстел. Это, должно быть, очень важная работа, хотя и довольно беспокойная.

— Это действительно так. Но она дает мне возможность жить насыщенной и очень интересной жизнью. Я бываю во многих странах, останавливаюсь в лучших отелях или у очень интересных людей, беру интервью у знаменитостей. — Переполненная осознанием собственной значимости, Эстел продолжала: — На меня сейчас работает большой штат сотрудников. Но я планирую свою работу таким образом, чтобы наиболее выигрышные интервью, особенно за рубежом, оставались за мной.

Франческа подумала: «По крайней мере, она не врет».

— Это очень разумно с вашей стороны, — произнесла она.

— О, такой подход подсказывает сама профессия, — заметила Эстел и потянулась за своей сумочкой. Она достала маленький магнитофон и поставила его на передвижной столик, стоявший между ними. — Вы не возражаете, если я буду использовать магнитофон?

— Нет, что вы. Я хотела бы сказать вам несколько слов о благотворительной деятельности. Я думаю, вы планируете использовать это в своем интервью, поскольку на меня вы вышли именно через комитет, и они надеются, что эта тема займет в нем значительное место…

— Об этом мы поговорим позже. — Эстел перебила ее так резко, что Франческа была ошеломлена такой бестактностью. Журналистка продолжила без паузы: — Вначале я хотела бы поговорить о вас, вашей карьере и частной жизни. В конце концов, интервью посвящено вам, а не благотворительности. Моих читателей интересуют конкретные личности и их жизнь, а не организации и учреждения. — Эстел выпалила все это на одном дыхании и окинула Франческу взглядом, в котором явно читался вызов.

— О, понятно, — сдержанно согласилась Франческа, внутренне упрекнув себя за проявленную инициативу. Ее неприятно удивил столь неоправданно резкий отпор со стороны Эстел, который она вначале расценила как проявление невоспитанности, но отогнала от себя эту мысль, решив, что таким образом проявляется энтузиазм журналистки в работе или пренебрежение к тонкостям этикета. Но Эстел всегда была эмоционально глуховата и не отдавала себе отчета в том, что ее слова или интонации могут обидеть собеседника.

Франческа потянулась за сигаретой, гибко изогнувшись в тонкой талии, достала ее из сигаретницы, сделанной из оникса с золотом, и откинулась в кресле, терпеливо ожидая, когда Эстел наладит технику. Эта женщина выводила ее из равновесия. Было заметно, что Эстел считает себя одетой с подобающей случаю элегантностью, но красное шерстяное платье, хотя и, безусловно, дорогое, совершенно не соответствовало цвету ее лица и ярко-рыжим волосам. Франческа знала, что цвет волос был натуральным, но, очевидно, в последнее время Эстел приходилось их подкрашивать — некоторые пряди имели совсем неестественный пламенный оттенок.

Затягиваясь сигаретой, Франческа отвела взгляд от Эстел и упрекнула себя за отсутствие снисходительности. Она вдруг испытала внезапную жалость к журналистке. В первый раз они встретились много лет назад в Лондоне, когда были еще девушками, и прошедшие годы не пощадили сидевшую напротив нее женщину. Бедная Эстел. Вероятнее всего, ее жизнь не была и наполовину так хороша, как она ее описывала. Во многих отношениях это была беспощадная борьба. А ведь тогда, много лет назад, Эстел была талантливой и многообещающей писательницей. Что стало с ее мечтами писать романы? Совершенно очевидно, от них не осталось и следа. Внезапно Франческа подумала: «А кто я такая, чтобы судить Эстел?» Каждый делает в жизни то, что умеет, и надеется на лучшее. Она сама терпеть не могла людей, не видевших бревна в своем глазу и использующих любую возможность покритиковать соринку в чужом. Франческа старалась не опускаться до этого уровня.

— Ну вот, я готова! — воскликнула Эстел и удобно устроилась на своем месте.

Интервью началось. Где она покупает одежду? Предпочитает ли она французских модельеров американским? Какие развлечения любит она больше всего? Много ли народа обычно присутствует на устраиваемых ею ужинах и коктейлях? Как они управляются с Домами в Нью-Йорке, Виргинии и на Барбадосе? Сколько у них слуг? Сама ли она продумывает интерьер своих домов? Есть ли у нее хобби? Как она себя чувствовала, будучи женой посла? Нравится ли Гаррисону его новая роль советника президента? Каково состояние его здоровья? Как часто Франческа бывала в Белом доме? Общением с какими людьми дорожила она больше всего? Хорошие ли у нее отношения с внучками Гаррисона? Предпочитает ли она жизнь в Америке жизни в Англии или других странах и почему? Есть ли хобби у Гаррисона? Как они отдыхают?..

Мощная лавина вопросов внезапно накрыла Франческу с головой. И все же она нашла в себе силы отвечать на них искренне и с присущим ей тактом и доброжелательностью, прерываясь лишь для того, чтобы долить чай или прикурить сигарету. Но чем глубже Эстел вторгалась в ее жизнь, тем Франческе становилось неуютнее. Журналистка ни разу не упомянула о благотворительности. Это было совсем не то, что она представляла, соглашаясь на интервью. Франческа решила как-нибудь тактично перевести разговор на деятельность благотворительного общества, но Эстел сама сменила тему.

— Считаете ли вы, что Тедди Кеннеди выставит свою кандидатуру на президентских выборах в 1980 году?

Удивление промелькнуло в глазах Франчески.

— Я никогда не обсуждаю политические вопросы. Это я оставляю мужу.

— Да, но я беру интервью у вас, а не у вашего мужа. У вас должно быть свое мнение. Послушайте, Франческа, вы же такая яркая независимая личность. Как вы считаете? Использует он этот шанс?

— Эстел, но вы должны уважать мои желания. Я не хочу обсуждать политику ни на каком уровне.

— Ну что ж, тогда обсудим другие вопросы. Давайте коснемся вашей карьеры. Вы ничего не написали в последнее время. Связано ли это с тем, что ваша предыдущая книга об Эдуарде Четвертом и Войне Роз получила отрицательные отзывы? Я испытывала искреннее сочувствие к вам, когда читала рецензии. Лично я не считаю книгу скучной…

Франческа почувствовала, что у нее перехватило дыхание. С напряжением она вгляделась в бесстрастное лицо Эстел. «Может быть, она не понимает, что больно ранит?» — подумала Франческа и тут же внутренне рассмеялась над своей наивностью. Перед ней был новый тип журналистки. Спровоцировать интервьюируемого, вызвать у него гнев и непродуманные ответы, чтобы добавить клубнички к публикации, — вот в чем заключалась ее задача. О, Франческа не попадет в эту ловушку. Зная, что последнее слово останется за журналистами, она не приняла оскорбления и сохранила самообладание.

— Не все рецензии были отрицательными. Я получила также очень положительные отзывы, — произнесла она ровным голосом. — И вопреки вашему мнению, Эстел, книгу покупали — как в переплете, так и в мягкой обложке. Конечно, кое в чем вы правы, — ей не удалось стать таким бестселлером, как мои книги о Китайском Гордоне или Ричарде Третьем. — Франческа пожала плечами. — Мы всегда где-то выигрываем и где-то проигрываем, как вы сами знаете. Что же касается вашего вопроса, то я ничего не написала за несколько последних лет потому, что ни одна историческая личность не вдохновила меня на книгу. Но я очень надеюсь, что такая историческая фигура непременно появится.

— Мне нравятся ваши исторические биографии, и я считаю, что они ни в чем не уступают книгам Энтонии Фрейзер, хотя ее имя гораздо более широко известно. Вы же знаете, дорогая, что я очень высокого мнения о вас как о писателе.

Слова Эстел были произнесены самым любезным тоном, но Франческа уловила покровительственно-снисходительную интонацию. Внезапно она остро почувствовала враждебность Эстел к себе. Сама журналистка может не отдавать себе отчета в этом, но Франческе стала очевидна ее неприязнь, и она внутренне насторожилась.

Эстел была, как обычно, настолько занята собой, что совершенно не уловила изменения в эмоциональном состоянии своей собеседницы, и продолжала невозмутимо:

— О, дорогая, я вижу, пленка кончилась. Мне придется заменить ее. — Судя по этим словам, Эстел и не помышляла о скором завершении работы.

Было уже почти шесть, за окнами стемнело, но тема благотворительного концерта так и не была упомянута. Воспитание не позволяло Франческе проявить резкость или невежливость по отношению к людям, тем более если человек находился в ее доме. Но теперь она чувствовала, что и ее терпению приходит конец. Франческа закусила губу и заставила себя потерпеть присутствие Эстел до тех пор, пока она не коснется темы благотворительности. В противном случае весь сегодняшний день придется считать потерянным впустую.

Сделав над собой усилие, она приветливо спросила:

— Не хотите ли выпить, Эстел? Я бы не отказалась от стакана белого вина, а вы можете выбрать что-нибудь на свой вкус. — Она показала рукой в сторону бара, на котором строем стояли бутылки, графины и хрустальные стаканы.

— О, ну это просто замечательная идея, дорогая! Я тоже с величайшим удовольствием выпью белого вина.

Франческа кивнула, взяла чайный поднос и быстрым шагом прошла на кухню. Через несколько минут она вернулась с серебряным ведерком, из которого выглядывала бутылка белого вина. Она отнесла его к бару, налила два бокала и присоединилась к Эстел, готовая кричать от безысходности.

— За здоровье, — произнесла Эстел. — Я умею ценить хорошие вина. Мои бесконечные поездки во Францию очень избаловали меня в этом плане. А что это за вино? Оно мне очень нравится.

— Puilly Fuisse, — ответила Франческа с натянутой улыбкой, удивляясь своему терпению. На кухне она пришла к выводу, что настало время взять ситуацию под свой контроль и довести интервью до завершения без промедления, но исключительно дипломатическими средствами. Деловым тоном она заявила: — Я должна поговорить с вами о благотворительности, Эстел. Уже довольно поздно, а у меня впереди еще приглашение на ужин. Я уверена, что вы тоже дорожите своим временем.

— Но у меня есть еще вопросы о…

— Будем откровенны, Эстел, — перебила Франческа твердым тоном. — Я уже достаточно уделила вам времени. Я согласилась на это интервью только из тех соображений, что оно поможет нам организовать концерт, и с самого начала дала вам это знать. Обычно я не даю интервью подобного плана. Я не люблю выставлять напоказ свою личную жизнь и всегда стараюсь избегать этого всеми возможными средствами.

Рука Эстел замерла со стаканом на полпути ко рту. Она поставила его на стол и с изумлением уставилась на Франческу.

— Вы не любите паблисити?! Да о вас же постоянно пишут в газетах!

— Я ничего не могу поделать с этим. Уверяю вас, что не прилагаю к этому никаких усилий. Но давайте не будем отклоняться от темы. — Франческа выразительно посмотрела на часы. — Боюсь, что нам скоро придется заканчивать.

— О да, конечно, — любезно отреагировала Эстел. — Пожалуйста, продолжайте. Я просто с восторгом послушаю о вашей благотворительной деятельности.

Франческа с облегчением вздохнула: наконец-то ей удалось направить разговор в нужное ей русло. Она говорила быстро, но выразительно. В заключение она добавила, что комитет будет признателен Эстел за любое упоминание концерта, поскольку он должен послужить действительно гуманным целям.

— Это не проблема. Я обыграю тему благотворительности в наиболее выигрышном рекламном свете в самом начале публикации. — Эстел откашлялась и быстро добавила: — Я бы хотела, чтобы на следующей неделе пришел фотограф и сделал несколько снимков, если вы не возражаете. Вы можете назначить время и дату?

— О, дорогая, я не предполагала, что вы планируете делать фотографии. — Франческа в раздумье начала теребить свой жемчуг. — Устроит ли вас следующая среда в два часа дня? Это единственно свободный промежуток времени у меня. — Франческа не была в восторге от нового поворота событий, но понимала, что деваться ей некуда.

— Прекрасно. Я пришлю нашего лучшего фотографа, — произнесла Эстел, убирая магнитофон в сумку.

Франческа позволила себе расслабиться. Она чувствовала себя очень утомленной и хотела побыть одна, но Эстел по всем признакам намеревалась не спеша допить свое вино.

— У меня есть для вас кое-какая информация, — начала она, поднимая свой стакан и пристально глядя на Франческу. — Катарин возвращается в Нью-Йорк.

Франческа резко выпрямилась и бросила на Эстел изумленный взгляд.

— Катарин? — эхом повторила она.

— Да. Катарин Темпест. Единственная и неповторимая Катарин, — улыбнулась Эстел. — Только не говорите мне, что не знаете, о ком я говорю!

— Конечно, я знаю. Я была просто немного удивлена, вот и все. Фактически, я полностью потеряла ее след. А почему вы говорите мне об этом? Меня это не интересует.

— Катарин хочет встретиться с вами.

Франческа застыла. Ее глаза расширились — в них были удивление и гнев. Вначале она просто не поверила Эстел, но затем, вглядевшись в ее лицо, поняла по его злорадному выражению, что та говорит правду. На мгновение она потеряла дар речи. С трудом сумела выдавить из себя:

— Зачем? Что ей от меня надо?

— Представления не имею, — ответила Эстел. — Но она попросила меня договориться с вами о встрече. Обед, ужин, чай, коктейли — по вашему усмотрению. Просто назначьте дату и время. Она приезжает через неделю и рассчитывает, что к этому времени встреча будет согласована. Когда вы сможете увидеться с нею?

Франческа не выдержала. Ее терпению пришел конец. Она почти прокричала:

— Я не могу ее видеть! Я не буду встречаться с ней! Я думаю, что вы…

— Я знаю, что вы стали злейшими врагами, — воскликнула Эстел безапелляционным тоном. — Поэтому и не могу понять Катарин. По-моему, она поступает очень глупо…

— Я как раз собиралась сказать, когда вы перебили меня, что вы в этой ситуации выглядите достаточно непорядочно! — прокричала Франческа. — Как вы осмелились проникнуть в мой дом под предлогом интервью, хотя истинной причиной вашего прихода было получение информации для Катарин Темпест. — Гнев Франчески перерос в холодную ярость. Она окинула Эстел ледяным взглядом. — Как это подло! Какой коварный ход! Вы просто позорите свою профессию. А в сущности, можно ли было ожидать большей порядочности от вас, Эстел. Вы всегда были ее рабой. Думаю, что вам лучше уйти.

Эстел не сдвинулась с места. Она наслаждалась реакцией Франчески. С иронической улыбкой, стараясь погасить триумф во взгляде узких карих глаз, она воскликнула:

— Боже правый, я никогда не думала, что доживу до дня, когда ваши эмоции проявятся так неприкрыто!

У Франчески появилось ощущение, как будто ей запустили камнем под ложечку, но она взяла себя в руки. Спокойным голосом она произнесла:

— Можете сообщить Катарин Темпест, что я не испытываю желания когда-либо ее видеть. Мне ей нечего сказать.

— Это не мое дело. Я согласилась помочь, не вникая в мотивы Катарин. — Эстел закинула ногу на ногу и, развалившись в кресле, изучающим взглядом уставилась на Франческу. Она удивленно покачала головой: — Вы поражаете меня, Франческа. Почему бы вам хотя бы раз в жизни не спуститься со своего пьедестала? Кто старое помянет, тому глаз вон! Все мы стали старше и поумнели. Я думаю, что из всех людей Катарин именно от вас ожидает понимания.

— Понимания? — выдохнула Франческа и в ее голосе прозвучал скептицизм. — После всего, что она сделала мне?! Я отказываюсь продолжать этот бессмысленный разговор. Буду очень признательна, если вы покинете мой дом. Боюсь, что вы не только засиделись, но и злоупотребили моим гостеприимством.

Эстел примирительно пожала плечами. Не могла же она отказать себе в последней попытке уладить ситуацию.

— Она просто хочет восстановить дружеские отношения. Со всеми. Поэтому она и попросила меня обратиться к вам. Будьте же великодушны, смените гнев на милость.

— Я не сделаю этого. Никогда! Остальные могут поступить так, как сочтут нужным, но я встречаться с ней не буду. — Лицо Франчески побледнело, а глаза продолжали метать молнии. — Я не хочу иметь ничего общего с этой женщиной. Меня удивляете вы, Эстел. Почему вы позволяете ей так использовать себя?

— Использовать меня?! Опомнитесь, это же просто смешно. Если когда-либо она и использовала кого-то, так это вас! — Эстел пожалела об этих словах в тот же момент, когда они слетели с ее губ. Катарин предупреждала ее, чтобы она контролировала свою неприязнь по отношению к Франческе и не наносила ей оскорблений. Эта фраза сорвалась у нее в пылу эмоций.

Мертвенная бледность покрыла лицо Франчески, взгляд холодных глаз застыл. Она медленно кивнула.

— Вы совершенно правы, Эстел. И я не позволю использовать себя снова. Никогда. — В ее голосе была такая ледяная решимость, что журналистка «вросла» в свое кресло. — Я провожу вас, — продолжила она тем же холодным тоном.

Франческа встала и, не глядя на Эстел, пошла к двери. Открыв ее, Франческа отошла в сторону и произнесла:

— Прошу вас, уходите.

Эстел откашлялась:

— Встретимся в следующую среду, когда я приду с фотографом.

— Я не думаю, что фотограф потребуется, поскольку интервью не будет напечатано. Вам придется признать, Эстел, что оно было всего лишь хитро продуманным предлогом для встречи со мной, — отрезала она тоном обвинителя. — Вы могли бы проинформировать меня о вашем поручении по телефону, вместо того чтобы отнимать у меня столько времени!

И без того красное лицо Эстел покраснело еще больше.

— Но я действительно собираюсь опубликовать интервью, поэтому мне потребуются фотографии.

— Я отказываюсь от ваших услуг.

Даже такая навязчивая женщина как Эстел, не могла не понять в этой ситуации, что она окончательно уничтожила себя в глазах Франчески и, зная, что терять ей больше нечего, в сердцах добавила:

— Похоже, ваша драгоценная благотворительность значит для вас гораздо меньше, чем вы хотели показать.

Эстел выскочила в холл, схватила со стула свою шубу и перекинула ее через руку. Потом она обернулась к Франческе, которая стояла в дверях библиотеки. Во взгляде Эстел были зависть, ревность, неприязнь — чувства, которые переполняли ее все это время. Она утратила всякий контроль над собой и в ярости прокричала:

— Ты всегда была мерзкой высокомерной снобкой! Что бы Катарин ни сделала тебе, ты сделала ей в два раза больше плохого, причем в самый подлый момент, когда она нуждалась в тебе больше всего! Это из-за тебя она была изолирована от всех все это время. Ты добавила ей боли и страдания. Да ведь она просит тебя о мелочи — просто встретиться с нею! Ты холодная, бесчувственная сука!

Маска вежливости окончательно слетела с лица Эстел — Франческа увидела искаженные ненавистью черты. Журналистка отвернулась и поспешно двинулась к двери. У самого выхода она резко обернулась и с издевательским смешком бросила:

— А ведь ты просто боишься встретиться с Катарин!

С этой тирадой она выскочила из квартиры и так хлопнула за собой входной дверью, что Франческа вздрогнула. Совершенно опустошенная, она прислонилась к двери и закрыла глаза. У нее кружилась голова. Кровь стучала в висках. В коридоре послышались шаги Вэл. Франческа взяла себя в руки.

— Господи боже, что это было? — спросила Вэл.

— Мисс Морган. Она покинула нас в состоянии гнева, — ответила Франческа, поднимаясь наверх.

— Я решила, что обрушилась крыша, — воскликнула Вэл, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что ни один из бесценных хрупких предметов искусства не пострадал. Она покачала головой, всем своим видом демонстрируя, как она осуждает столь недостойное поведение. — Подумать только, так вопить — просто верх неприличия! Как это вульгарно!

Вэл была младшей сестрой Мелли, старой няни Франчески, и знала ее еще девочкой. Она любила и оберегала Франческу и хорошо чувствовала ее настроения. Внимательно всматриваясь в лицо своей хозяйки, она озабоченно спросила:

— Я надеюсь, она не расстроила вас слишком сильно? Вы как-то осунулись.

— Нет, Вэл, со мной все в порядке. Боюсь, что я опаздываю к мистеру Нельсону. — Она слабо улыбнулась. — Пойду-ка я наверх и начну собираться.

— Я помогу вам, мэм.

— Нет, не надо, Вэл, — пробормотала Франческа предпочитая побыть в одиночестве. — Спасибо, я справлюсь.

Она снова улыбнулась и начала подниматься по лестнице.

4

Спальня в квартире Эвери выходила окнами на Пятую авеню и парк. Это была большая комната, полная воздуха и света, преобладающими тонами которой были светло-зеленый и белый. Этот прохладный и располагающий к отдыху оазис был местами отмечен пятнами желтого, розового, голубого — всех свежих ярких тонов, характерных для букета полевых цветов Англии.

Обои из муарового шелка цвета зеленого яблока дополняли красивые шторы с ламбрикенами из этой же ткани. Длинные покрывала из такого же шелка опускались до светло-зеленого ковра, покрывавшего пол комнаты от стены к стене. Высокая изогнутая передняя спинка кровати была также красиво задрапирована шелком. Перед белым мраморным камином стояли полукругом несколько стульев и небольшой диван эпохи Людовика XVI, обтянутые белым муаровым шелком. Старинные стеклянные лампы также были с белыми плиссированными абажурами.

Картины английских мастеров, изображавшие яркие цветы, висели на стенах спальни, а букеты прекрасных живых цветов стояли в хрустальных вазах на маленьких старинных столиках из древесины фруктовых деревьев и на секретере. Шелковые подушки в живописном беспорядке были разбросаны по софе и стульям. На них повторялись цвета, преобладавшие в живописных изображениях цветов викторианской эпохи — те же чистые розовый, желтый и голубой. Это сочетание ярких тонов на фоне бледно-зеленого, цветы на картинах и живые цветы с их ароматом создавали ощущение ухоженного сада в разгар лета.

Это была светлая, проникнутая ощущением счастья комната, отражавшая жизнерадостную сущность характера Франчески, ее спокойный нрав и хороший вкус. Но сегодня ее состояние было менее безоблачным, чем обычно. Плотно закрыв за собой дверь, она быстро прошла к одному из стульев, стоявших возле камина, села на него и облокотилась на спинку, ожидая, пока пройдет дрожь в конечностях. Для нее были непривычны столь бурные проявления эмоций со своей стороны и со стороны других людей. Франческа испытывала отвращение к сценам подобного рода, считая их проявлением дурного воспитания. Ее ошеломило не только двуличие Эстел и ее злобная тирада, но и потеря контроля над собой. Это был поступок незрелой женщины, нехарактерный для Франчески и недостойный ее. Она закрыла глаза, пытаясь взять под контроль свои чувства и успокоиться перед предстоящим ей вечером. Франческа только начала расслабляться, как зазвонил телефон на столике у кровати, заставив ее вздрогнуть. Она неохотно оторвалась от своих мыслей и встала, чтобы ответить на звонок.

— Алло?

— Франческа, дорогая. Это Нельсон. Погода скверная, идет сильный снег. Я послал за тобой машину. Дейсон только что выехал.

— О, Нельсон, это очень мило с твоей стороны. — Она схватилась за свой жемчуг и начала нервно теребить его. — Я боюсь, что очень опоздаю. Меня здорово выбила из графика одна встреча. Мне так неловко… Постараюсь быть как можно скорее…

— Что-нибудь случилось, Франческа? — перебил Нельсон. Они стали друзьями за много лет до того, как Франческа вышла замуж за его старшего брата, и Нельсон всегда удивительно чутко воспринимал все нюансы ее настроения.

— Ничего. Правда, ничего, Нельсон. Просто я немного взвинчена после интервью с одной непростой журналисткой. — Она села на кровать, скинула туфли и пошевелила пальцами ног.

— О, из какого издания?

— Из «Нау мэгэзин». Она вела себя несколько враждебно, но, в общем, ничего страшного не произошло. Правда, все в порядке.

— Владельцем этого журнала является «Эверетт Коммюникешнз». Томми Эверетт — один из моих старых друзей. Мы всегда проводили вместе летние каникулы в Бар Харбор, когда были детьми. Томми к тому же клиент нашего банка. А я основной держатель акций «Эверетт Коммюникешнз». — Он ухмыльнулся, но тут же вернулся к своему обычному властному тону и продолжил: — Так что, как видишь, дорогая, проблем здесь нет. Я прямо сейчас поговорю с Томми, позвоню ему домой. Интервью никогда не напечатают, а журналистку уволят. Я не хочу, чтобы этот журнал тебя травил, да и вообще, чтобы тебя беспокоили. Это совершенно возмутительно. Как фамилия журналистки?

Франческа засомневалась, но решила не называть Эстел.

— Нет, не надо ничего делать, Нельсон, пожалуйста. По крайней мере, сейчас. Не настолько уж я выбита из колеи. Поговорим об этом вечером.

Нельсон вздохнул, зная, что на Франческу давить не имеет смысла.

— Как считаешь нужным, дорогая. Но мне совсем не нравится, что ты переживаешь по этому поводу. И не пытайся отрицать, это чувствуется по твоему голосу.

— Нельсон, есть еще одна причина. — Франческа глубоко вздохнула. — Катарин Темпест ищет встречи со мной.

Едва закончив эту фразу, она окончательно поняла, что именно этот факт и был причиной ее состояния.

На другом конце провода воцарилось долгое молчание.

— Я знал, что когда-нибудь этот злой гений вернется. Франческа, берегись этой женщины. Я искренне надеюсь, что ты не собираешься с ней встречаться.

— Нет, не собираюсь.

— Верное решение, дорогая. А сейчас, если ты поспешишь, то успеешь приехать раньше других гостей, и мы сможем спокойно потолковать. Дейсон будет у тебя минут через двадцать — тридцать, в зависимости от ситуации на дорогах. Когда я возвращался с Уолл-стрит, было довольно холодно и шел сильный снег. Так что укутайся потеплее. Жду тебя. — Нельсон сделал небольшую паузу и добавил: — И не думай о Катарин Темпест. Она не стоит того. Выбрось ее из головы.

— Я так и сделаю. Спасибо, Нельсон.

Машина должна была прибыть совсем скоро. У Франчески не оставалось времени на размышления. Войдя в свою гардеробную, она последовала совету Нельсона и выбросила Катарин из головы. Она понимала, что изводить себя мыслями по поводу предстоящего приезда бывшей подруги было бессмысленно хотя бы потому, что она не собиралась встречаться с нею. Франческа быстро разделась, накинула на себя махровый халат и села у туалетного столика.

На какой-то момент она отвлеклась от Макияжа, к которому всегда относилась очень серьезно, и вернулась мыслями к Эстел. К своему удивлению, Франческа почувствовала что ее гнев значительно уменьшился. Анализируя их встречу, она вспомнила, как Эстел пыталась убедить ее в том, что в ее действиях не было злого умысла и что она действительно хотела опубликовать интервью. И все же Франческа не была полностью уверена, что Эстел говорила правду, полагая, что истинная причина прихода журналистки была связана с просьбой Катарин. С другой стороны, нельзя было исключать и тот вариант, что Эстел не обманывала ее и интервью действительно планировалось к публикации. Эта возможность вдруг поразила Франческу. Она с ужасом подумала, что для Эстел не составляло никакого труда сделать ей чудовищную гадость: представить ее испорченной и праздной женой очень богатого и влиятельного человека, которая начала заниматься благотворительностью от нечего делать. Журналистка могла выставить ее на всеобщее посмешище. Что может быть хуже, чем быть осмеянной в печатном издании, когда ты лишен возможности защищаться?! Все эти вопросы об ее жизни, показавшиеся на первый взгляд такими безобидными, теперь приобрели совсем другую тональность.

В глазах Франчески появилось озабоченное выражение. Бесспорно, Эстел нельзя было назвать блестящей женщиной. В некоторых вопросах она была просто некомпетентна. Но никто не мог отрицать ее высокого профессионализма и прирожденного чувства слова. Враждебность Эстел по отношению к Франческе толкала ее к тому, чтобы обмакнуть перо в яд. Появление в печати рожденного под этим пером творения могло повредить Гаррисону, не говоря уж о благотворительности. Франческа закусила губу, старалась разгадать намерения Эстел, но тут же отказалась от этой мысли. В конце концов, у нее был Нельсон, готовый в любой момент вмешаться, если это будет необходимо.

Франческа давно уже научилась иронически относиться к жизни, и сейчас она подумала: «Бедная, жалкая Эстел, снова пытающаяся перешагнуть через границы своих возможностей! Как мало она знает об истинных движущих силах в этом мире, одной из наиболее могущественной среди которых является Нельсон. Он может уничтожить Эстел одним телефонным звонком». Но Франческа была слишком великодушна, чтобы опускаться до мести. У нее не было ни малейшего желания лишать кого бы то ни было средств к существованию, особенно такое жалкое существо, как Эстел. Поэтому она решила с максимальной осторожностью отвечать на вопросы Нельсона об интервью. Если его что-то насторожит, то из любви к ней и желания защитить ее он будет действовать с быстротой молнии. Возможно, с ее стороны это неблагоразумно и излишне мягкосердечно, принимая во внимание недостойный поступок Эстел, но все же Франческа решила сохранить кое-что из встречи с журналисткой в секрете от Нельсона. Она хотела проанализировать ситуацию сама, прежде чем предпринимать какие-либо конкретные шаги. И уж если ей действительно потребуется помощь Нельсона, то она будет заключаться в том, чтобы закрыть тему интервью раз и навсегда.

Франческа перевела взгляд на лежавшую перед ней косметику. Она взяла тени серебристого цвета, равномерно нанесла их на веки и покрыла ресницы несколькими слоями коричневой туши. Губы она покрасила помадой Мягкого персикового оттенка. Откинувшись на стуле, она критическим взглядом оценила свое изображение в зеркале и решила, что Вэл была права — у нее действительно утомленный вид. Легкими движениями она нанесла румяна на свои высокие скулы и несколько раз провела по волосам оправленной в серебро щеткой. Свой туалет Франческа завершила духами «Джой». Она поднималась со стула, когда зазвонил телефон. Вэл сообщила о прибытии машины.

— Спасибо, Вэл. Скажите Дейсону, что я скоро спущусь. Я еще не совсем готова.

Платье для вечера Франческа выбрала еще днем, поэтому процесс переодевания занял всего несколько секунд. Она надела две длинные нитки жемчуга, которые неизменно носила на все приемы, и другие драгоценности, вынутые из сейфа еще с утра. Все было скромно и со вкусом: простые жемчужины на гвоздиках в ушах, скромный жемчужный браслет с застежкой из кораллов, колечко из жемчуга с кораллами рядом с обручальным кольцом из платины. Вечерняя сумочка из шелка персикового цвета, того же оттенка, что и туфли-лодочки, лежала на туалетном столике. Франческа положила в нее ключи, кое-что из косметики и направилась к двери.

Внезапно она повернулась и пошла в другой конец гардеробной. Здесь комната расширялась и образовывала сравнительно большой альков. В трех стенах алькова были высокие встроенные шкафы с пола до потолка с зеркальными дверцами. Мерцание этих зеркал усиливалось отражением вмонтированных в потолок небольших зеркальных вставок.

Франческа остановилась в центре алькова и внимательно вгляделась в свое отражение в полный рост. Что-то ей не нравилось. Она сдвинула брови и покачала головой. Однако это «что-то» не поддавалось определению. Скорее всего, это было платье, надетое Франческой в первый раз. Как и все ее платья, оно было простого и элегантного покроя — струящаяся колонна панбархата персикового цвета в форме римской туники, спадающая к ее ногам красивыми волнами. Длинные широкие рукава смягчали строгий силуэт платья, вырез каре подчеркивал ее красивую шею, а высокий разрез, открывавший правую ногу, не только обеспечивал свободу движений, но придавал платью особо изысканный вид. У Франчески не было сомнений, что платье идеально подходило для ужина в узком кругу у Нельсона. И все-таки что-то беспокоило ее, что-то не нравилось. Франческа даже подумала, не стоит ли ей переодеться, хотя она уже опаздывала.

Она медленно поворачивалась перед зеркалом, оценивая себя из разных положений. И вдруг остановилась. В этот момент она увидела свое изображение одновременно в нескольких зеркалах. Персиковый! У Франчески перехватило дыхание. Она вплотную приблизилась к центральному зеркалу. На ее лице отразилось удивление, вызванное только что сделанным открытием: не покрой и стиль платья, а его цвет так встревожил ее. Она не носила этот цвет много лет — больше двадцати, если быть точной.

Франческа долгим взглядом смотрит на себя в зеркало, загипнотизированная персиковым платьем. Сцена двадцатилетней давности отразилась в зеркале с такой потрясающей точностью, что Франческа мгновенно перенеслась в прошлое и увидела себя такой, какой она была много лет назад.

Ночное звездное небо. Величественное и прекрасное! Свежий морской ветерок. Его солоноватый привкус на губах. Пьянящий аромат цветущей жимолости, жасмина и эвкалипта. Мерцание свечей. Франческа сидит на длинной белой мраморной террасе виллы Замир на мысе Мартин и рыдает. Катарин крутится около нее, извиняется за свою неловкость. Франческа едва слышит ее извинения, Она с ужасом смотрит на пятно от вина, которое Катарин пролила на ее платье. Красно-фиолетовое пятно, как свежее пятно крови, увеличиваясь в размере, переходит с корсажа на юбку персикового вечернего платья. Это платье ее мечты. Легкое, летящее, романтическое, которое стоило так дорого… Отец с трудом решился на такую покупку. И вот оно испорчено еще до того, как начались танцы. Ким, такой красивый в вечернем элегантном пиджаке, спешит к ней с солью и содовой. Приехал Ник Латимер. Он утирает слезы Франчески и старается свести все к шутке, но его старания неуместны. Ее отец. Милый, сочувствующий, утешающий, но совершенно бесполезный в эту минуту. Дорис Астернан. Ее разгневанное лицо. Дорис пытается замаскировать пятно букетом из ветвей жимолости и роз, наспех сорванных в саду. Но цветы вянут на глазах… Слезы Франчески капают на платье и смешиваются с пятном. Франческа безутешна. Она так хотела быть красивой в этот вечер. Франческа ждет Виктора, который так и не пришел… Звон, напоминающий звук падающего на мрамор хрусталя. Это разбилось сердце Франчески…

Франческа зажмурилась, пытаясь отогнать от себя это воспоминание. Она больше не хотела никаких напоминаний о прошлом. Прошлое теперь не имело значения для нее. Через минуту, когда она открыла глаза, то снова увидела в зеркале сорокадвухлетнюю женщину, ту женщину, какой сделали ее прошедшие годы. Привлекательную, элегантную, спокойно-уравновешенную. И безусловно, более мудрую, чем когда-либо.


После возвращения от Нельсона Франческа долго не могла заснуть. Мысли стремительно проносились в ее голове, и ни одна из них не была утешающей. Наконец она с раздражением встала и включила свет. Накинув халат, она спустилась в кухню, согрела чашку молока. Опять поднялась наверх и свернулась калачиком в кресле у камина, отпивая из чашки. Теперь она уже не противилась воспоминаниям, отдавшись им всецело.

Франческа проанализировала события сегодняшнего дня, тщательно взвешивая все сказанное и сделанное. Она поймала себя на том, что постоянно возвращается мыслями к Катарин Темпест. Она не хотела, чтобы в ее благополучную жизнь, устроенную их общими с Гаррисоном стараниями, вторглось что-либо, угрожающее ее благополучию. Ей было хорошо в этой семье, в этом доме, и эту жизнь она готова была защищать любыми средствами. Нельсон не ошибался в оценке бывшей подруги Франчески. Где бы ни появлялась Катарин Темпест, она несла с собой несчастье. Нет, этой женщине нельзя позволить войти в ее жизнь снова.

Франческа глубоко и печально вздохнула, нарушив тяжелую тишину утопавшей в полумраке комнаты. Она и Катарин были близки когда-то, фактически неразлучны долгие годы, пока не произошла эта безобразная развязка их отношений, мгновенно и бесповоротно разрушившая казавшуюся бесконечной близость. Они не виделись более десяти лет с того дня. За это время Франческа научилась не вспоминать о Катарин. А может быть, ей это только казалось?

Франческа повернулась в кресле. Отсутствующее выражение застыло на ее лице. Взгляд невидящих глаз был обращен в прошлое. Она слышала слабое тиканье часов на деревянной полочке над камином, постукивание снежной крупы об оконное стекло и слабый стон ветра где-то в Центральном парке. Обгоревшее полено со стуком упало на золу в камине. Она посмотрела на него, но не увидела. Все это стало нереальным.

Теперь ее окружали далекие картины прошлых лет. И она уже не пыталась отогнать их от себя. Воспоминания о Катарин были пропитаны горечью и до сих пор вызывали боль. Но ведь ее подруга не всегда была такой. В самом начале их отношений она была другой. В то время они все были другими.

«В то время», — Франческа повторила про себя эту фразу и подумала: «Нет прошлого, настоящего или будущего. Время беспредельно. Альберт Эйнштейн доказал, что время является четвертым измерением. Поэтому любое время существует в данный момент».

Картины прошлого наплывали на нее, как кадры замедленной съемки, с удивительной четкостью сохранившейся в глубинах памяти. Она видела всех такими, какими они были тогда. И 1956 год существовал для нее сейчас.

Действие первое авансцена, правая сторона 1956 год

Самые решительные поступки зачастую самые непродуманные.

Андре Жид

5

— Ну, не будь такой врединой. Ты же только что сказала, что у тебя нет никаких особых планов на вечер. Ладно, Франческа, будь хорошей девочкой, — с добродушной улыбкой произнес Ким, небрежно прислонившись к дверному косяку.

Франческа сидела за большим заваленным бумагами письменным столом в кабинете на втором этаже городского дома их отца в Лондоне. Она отложила в сторону ручку и с симпатией и интересом смотрела на брата, обдумывая его слова. Ей самой было удивительно, что впервые в жизни ей не хотелось быть хорошей девочкой, даже для своего обожаемого Кима Франческа работала целый день и чувствовала, что устала, но тем не менее была полна желания завершить намеченное с утра. Погруженная в бумаги, она удивилась неожиданному приходу брата, но еще более озадачило ее собственное нежелание уступить его просьбе. Для нее всегда было радостью сделать Киму что-нибудь приятное.

Зная, что он ждет ее ответа, она покачала головой и сказала утомленным голосом, в котором тем не менее звучала неожиданная твердость:

— Я бы хотела помочь тебе, Ким, но я просто не могу. Я действительно должна закончить это исследование. Прости меня, пожалуйста.

— Ох уж эти твои покрытые плесенью книги! В последнее время ты настолько погружена в них, как будто от этого зависит твоя жизнь. Ну кому нужен сейчас твой Китайский Гордон? Я бы мог даже предположить, что ты по уши влюбилась в него, если бы старый чудак не был в могиле вот уже несколько сотен лет, — с беззлобной иронией бросил Ким. — Я не понимаю…

— Гордон умер не несколько сотен лет назад, — перебила его Франческа сдержанным тоном, но глаза выдавали ее напряжение, — а семьдесят один год назад, если уж быть точными. Кроме того, ты знаешь, что я собираюсь написать его биографию.

— Ты теряешь время, моя девочка. Никто не купит ее.

— Нет, купит, — возразила Франческа резким тоном. — Многие люди интересуются историей Британии и судьбой такого великого солдата и героя, каким был Китайский Гордон. Я хочу подойти к вопросу с другой стороны, понять и объяснить психологию этого человека. Это будет современное исследование, и я собираюсь написать его в форме, понятной и интересной для простого читателя. Папа согласен со мной. Он считает, что у меня правильный подход, и он может принести коммерческий успех. Это понятно, Ким Каннингхэм? Кыш! Уходи, оставь меня в покое.

Ким был ошеломлен страстностью ее речи и впервые осознал, насколько серьезно сестра относилась к идее написания этой книги, о которой она говорила уже несколько месяцев. Ему стало очень неловко за бесцеремонно брошенную им фразу. Он понял, как больно задел Франческу, а именно этого он хотел меньше всего. Франческа была не только его любимой сестрой, но и самым близким другом. Они всегда были неразлучны.

По выражению лица Франчески Ким определил, что она вот-вот заплачет, и сделал попытку утешить сестру.

— Прости, пожалуйста. Я не хотел тебя обидеть. Отец абсолютно прав. — Его лицо осветилось широкой улыбкой, и Ким добавил с самоиронией: — Ну что я понимаю в книгах? Я не наделен интеллектуальными способностями в отличие от тебя и нашего старичка. Тебе достались все мозги в семье, любовь моя. Ну что спросишь с такого серого фермера, как я? Меня извиняет только то, что я не понимал, как много значит для тебя эта книга. Обещаю впредь помогать тебе, чем смогу. Давай мириться?

Франческа улыбнулась вымученной улыбкой и кивнула, не решаясь заговорить. Она низко опустила голову, чтобы Ким не увидел застывших в ее глазах слез.

Раскаиваясь в своих словах, Ким прошел через кабинет и остановился перед камином, широко расставив длинные ноги. Руки его были опущены в карманы твидового пиджака, сшитого из прекрасной ткани в наиболее респектабельных традициях английского портняжного искусства. Лучшие времена этого пиджака давно минули — он был изрядно изношен и потерял форму. Тем не менее Ким умудрялся носить его с таким щегольством, что почтенный возраст пиджака был почти незаметен.

Адриан Чарлз «Ким» Каннингхэм, четырнадцатый виконт Инглетон, которому предстояло в один прекрасный день стать двенадцатым графом Лэнгли, не был красавцем в общепризнанном значении этого слова. Однако он обладал рядом качеств, которые придавали ему заметную с первого взгляда незаурядность. Это был симпатичный молодой человек со светлой кожей, мягкими прямыми волосами светло-каштанового оттенка и подвижным добрым лицом. Его личность более всего проявлялась в благородной линии губ, всегда готовых раздвинуться в приветливой улыбке, и в прозрачных серых глазах, светящихся юмором. В этих глазах редко вспыхивали гнев и злость, потому что по натуре Ким был спокойным и легким в обращении человеком, готовым в любую минуту прийти на помощь.

Высокий рост и худобу он унаследовал от своих предков. Но за обманчиво-хрупким телосложением крылась большая мускульная сила и недюжинная выносливость, отмечавшая рыцарей Лэнгли и сделавшая их знаменитыми со времен войны Алой и Белой розы. Наделенный необычными для мужчины грацией и элегантностью, он ступал по земле с исключительной уверенностью. За всем этим стояло его воспитание и прослеживалась многовековая родословная. Как все истинные аристократы, Ким не был снобом и относился ко всем людям с одинаковой ровной приветливостью. В общем, это был исключительно располагающий к себе, искренний и добрый человек двадцати одного года от роду, к которому тянулись и хотели видеть своим другом буквально все, особенно молодые женщины.

Ким стоял, уставившись на кончики своих туфель, ожидая, когда сестра окончательно успокоится, и размышляя над тем, как убедить ее согласиться с его планами на вечер. Минутой позже он нерешительно произнес:

— Ну, если ты считаешь, что должна работать, значит, так оно и есть. Но ведь сегодня суббота, и я, честно говоря, думал, что тебе будет интересно познакомиться с этой девушкой. Ты всегда говорила, что любишь готовить и даже отдыхаешь при этом.

Франческа, которая делала вид что углубилась в изучение лежавших перед ней бумаг, резко подняла голову:

— Ты хочешь, чтобы я приготовила ужин, а потом еще и подавала напитки? Какая неслыханная наглость! — произнесла она с возмущением, и глаза ее расширились. — Кроме того, что я могу приготовить? Ты же знаешь, как нам пришлось экономить в этом месяце! Я купила продуктов на уик-энд в обрез для нас двоих, да их и на двоих не хватит! Я думала, что ты принял приглашение тети Мейбл поехать в Глочестершир и не вернешься до завтрашнего вечера. Собственно, я на это и рассчитывала. Поэтому и была так удивлена, когда ты объявил мне о своем высочайшем решении!

Ким не обратил внимания на ее насмешку. Он вздохнул и поднял глаза к небу.

— Представления не имею, откуда ты это взяла. Я имею в виду Глочестершир. По крайней мере, это точно был не я. Стоит ли слушать чокнутую тетю Мейбл? Нет, детка, я остаюсь в городе. — Ким улыбнулся сестре. — Ну, дорогая, пожалуйста, скажи «да». Ты так давно не отдыхала. Тебе понравится, Франки, я точно знаю.

— Не думай, что тебе удастся растопить мое сердце, называя меня Франки. Мне больше не нравится это имя.

— Как быстро у тебя меняются вкусы! Ты ведь сама настаивала, чтобы я тебя так называл.

— Я тогда была маленькой и хотела быть мальчиком, как ты. Потому что я, неразумное дитя, преклонялась перед тобой. Тебе, вероятно, будет интересно узнать, что те времена канули в Лету и я больше не боготворю тебя, особенно сегодня.

Ким засмеялся:

— Боготворишь, детка. Равно как и я обожаю тебя и буду обожать всегда.

Он оперся о край письменного стола и с нежностью посмотрел на сестру. Ему показалось, что Франческа выглядит более хрупкой, чем обычно. Ее классическое английское лицо с тонкими чертами стало как будто даже меньше и бледнее. Ким решил, что эту особую хрупкость сестре придавали объемный темно-синий свитер и прическа. Она подобрала длинные светлые локоны вверх и скрепила их старинными черепаховыми гребнями. Прическа была старомодной, откуда-то из Викторианской эпохи, и казалась слишком тяжелой для ее тоненькой шеи, но каким-то необъяснимым образом шла Франческе. Прядь волос упала ей на лицо. Ким наклонился и бережно убрал ее на место.

— Ну вот, так лучше, — сказал он и поцеловал сестру в щеку. — А у тебя чернила на шее. — Он нежно потрепал Франческу за ухо и добавил: — Чем же мне тебя подкупить, Франки?

— Не получится. Я должна закончить эту работу сегодня, Ким. Кроме того, я вовсе не собираюсь готовить. Поэтому уймись и не надоедай мне.

Ким решил, что ему не следует сдаваться.

— Послушай, Франческа, если бы эта девушка не была такой удивительной, я бы не настаивал, честное слово. Но она просто потрясающая. Она тебе понравится, и я надеюсь, что папе тоже. Я намерен в скором времени взять ее с собой в Йоркшир. Поэтому я и хочу, чтобы ты встретилась с ней сегодня вечером.

Франческу так поразили слова брата, что она уставилась на Кима с выражением нескрываемого интереса. Впервые он высказывал желание взять кого-либо из своих многочисленных подружек в Лэнгли. Такое исключение из его собственных жестких правил полностью меняло дело.

— У тебя что, все так серьезно с ней? — спросила Франческа.

— Я не уверен, что это так, — произнес Ким, возвращая ей прямой немигающий взгляд. Он потеребил подбородок, размышляя, и добавил: — Но она мне очень нравится, и я думаю, что это может стать серьезным.

В эти секунды Киму удалось полностью завладеть вниманием сестры. С ее обычной привычкой опекать и оберегать брата она едва не высказала ему, что он слишком молод, чтобы иметь что-либо серьезное с какой-либо девушкой, но вовремя сдержалась. Это могло бы вызвать отчуждение Кима от нее или, что еще хуже, толкнуть его прямо в объятия этой девушки. Брат порой бывал импульсивным, и Франческа не хотела одним непродуманным замечанием выпустить ситуацию из-под контроля. Вместо этого она спросила:

— Кто она? Как ее зовут?

Открытая улыбка осветила лицо Кима, и он слегка покраснел.

— Катарин. Катарин Темпест, — произнес он и с ожиданием уставился на сестру. Поняв по выражению ее лица, что это имя ничего не говорит сестре, он добавил: — Та самая Катарин Темпест.

Франческа нахмурилась.

— Прости, Ким, но я не знаю ее. Ты говоришь так, как будто это имя должно говорить мне что-то. О, подожди минутку, она не родственница Темпест Стюард? Я ходила на танцевальные занятия с леди Анной. Знаешь, это на площади Итон-сквер, где преподает ненормальная русская балерина.

Ким покачал головой и засмеялся.

— Нет, она не родственница лорду Лондондерри, ничего близкого. Конечно, мне бы следовало предположить, что ты не знаешь ее. Ты ведь у нас живешь прошлым, закопавшись в исторических книжках. Боже мой, что же мне делать с тобой, Франческа? — спросил он риторическим тоном. — Катарин Темпест — потрясающая драматическая актриса, ежевечерне пользующаяся бешеным успехом в спектакле, который считается гвоздем сезона на Уэст-Энде. Она молодая, красивая, талантливая, обаятельная, интеллигентная, добрая и остроумная. Короче, она совершенно…

— Слишком хорошо, чтобы быть правдой, — сухо прервала его Франческа, подавляя удивленную улыбку.

Ким глуповато ухмыльнулся.

— Я знаю, что это звучит неправдоподобно, но стоит тебе встретиться с нею, как ты убедишься. Она действительно совершенно особенная.

— Я верю тебе, но совсем не уверена, что папа примет ее с распростертыми объятиями. Актриса! Ты же знаешь, каким консервативным он может быть иногда… — Франческа на секунду задумалась. — Возможно, тебе стоит представить ее как Темпест Стюард — по крайней мере поначалу. Но давай вернемся к нашей теме. Если она играет в спектакле, как ты можешь пригласить ее на ужин?

— Она придет после спектакля.

— Это значит, что ужинать мы будем в одиннадцать часов или даже позже! О, Ким, ты неисправим!

— Когда мы ходим с папой в театр, мы всегда ужинаем после этого, так что в этом нет ничего странного.

Франческа тяжело вздохнула:

— Послушай, я очень устала. Не думаю, что сегодня я смогу многое для тебя сделать. Но я пойду навстречу тебе, потому что я хотела бы познакомиться с ней. Я приготовлю что-нибудь легкое и выпью за знакомство, когда она придет, но потом сразу уйду в свою комнату. Тебе самому такой вариант больше понравится — у вас будет романтический ужин на двоих.

— Боюсь, что это будет романтический ужин на троих, — мрачно отреагировал Ким. — Она приведет с собой одного парня. Это еще одна причина, по которой я бы хотел, чтобы ты присоединилась к нам — тогда нас будет четверо.

— Каким образом я сумею приготовить обед на четверых, когда продуктов у меня только на одного человека — на меня? — запричитала Франческа — И кроме того, что это за запасной вариант, кого она тащит с собой и кого я должна развлекать и очаровывать. И вообще, почему она ведет кого-то с собой?

— Потому что этот человек почти ни с кем не знаком в Лондоне, и она вроде как взяла опеку над ним. — Ким внимательно посмотрел на сестру и улыбнулся. — Только обещай мне не падать в обморок, когда я скажу тебе, кто этот человек. — В глазах Кима заплясали озорные огоньки.

— Ради Бога, не смеши меня, — отмахнулась Франческа от такой абсурдной идеи, но тем не менее с любопытством посмотрела на Кима. — Интересно, а почему я Должна упасть в обморок?

— Большинство женщин на твоем месте упали бы. Этот запасной, как ты выразилась, — Виктор Мейсон. Насколько я понимаю, даже ты знаешь его.

По виду Франчески нельзя было сказать, что она потрясена.

— Конечно, знаю. Весь мир знает его или, по крайней мере, о нем. Должна заметить, что для тебя это что-то новое — компания актрисы и кинозвезды мирового уровня… — Франческа замолчала и с подозрением посмотрела на брата. — Я надеюсь, ты их еще не пригласил?

— Боюсь, что уже.

— О, Ким! — Она с ужасом подумала о скудных запасах провизии на кухне.

Ким собирался отпустить одно из своих обычных легкомысленных замечаний, но, увидев встревоженное лицо сестры, передумал. Отойдя от стола, он обнял Франческу и прижал ее к себе.

— Ну что ты, глупышка, не расстраивайся. Не настолько уж это важно. Я просто не подумал. Я пригласил Катарин сегодня вечером потому, что очень хотел, чтобы вы познакомились. Она предложила пригласить Виктора не только потому, что он чувствует себя неприкаянно в Лондоне. Мы оба подумали, что тебе будет интересно встретиться с ним. Сейчас я вижу, что это была ошибка. Мы сделаем это как-нибудь в другой раз. Послушай, я просто извинюсь и отложу эту встречу.

— Ты не можешь сделать этого. Это невежливо, тем более в такое время. — Франческа мягко освободилась от объятий брата и подвинулась к спинке стула. — Извини, я вела себя как последняя зануда. Думаю, что я здорово действую тебе на нервы тем, что постоянно ворчу по поводу денег. Но ты же знаешь, дорогой, жизнь порой такая… такая сложная штука, такая борьба. У папы все мысли полностью заняты Лэнгли. Денег, которые он выделяет на содержание этого дома, катастрофически не хватает. Мне периодически приходится залезать в мамино наследство, чтобы купить продукты и оплатить часть счетов…

— Ты не должна делать этого! Эти деньги… оставлены лично тебе. Там и так жалкие гроши. А отец знает об этом?

— Нет, и ни в коем случае не говори ему! У него и так достаточно проблем с имением и со всем остальным. А если бы он знал, то просто заморозил бы этот дом по экономическим соображениям, и мне пришлось бы переехать в Лэнгли и жить там с вами обоими. Ты только не подумай, что я вас не люблю. Люблю, но не хочу навеки упрятать себя в глушь Йоркшира. Кроме того, из-за работы мне нужно быть рядом с Британским музеем. Я действительно не имею ничего против того, чтобы понемножку тратить эти деньги, поверь мне. Я упомянула об этом только для того, чтобы ты понял ситуацию.

— Я прекрасно понимаю. А что касается обеда, давай просто забудем об этом. Может быть, я свожу их в ресторан. Мы можем пойти в «Ле Матло» на Элизабет-стрит.

— Даже это будет слишком дорого. Дай мне подумать минутку.

Ким прошел к дивану и шлепнулся на него. От его веселости не осталось и следа.

— Так и надо паршивой английской аристократии. По крайней мере, ее обнищавшей части. Что же это за дьявольщина, когда человек не может накормить ужином в ресторане двух приятелей! — пробормотал он, запустив пальцы в свою шевелюру. Вдруг лицо Кима просветлело: — Дай Бог, чтобы Виктор Мейсон догадался оплатить счет!

— Ким, но это просто чудовищно! Мы, конечно, небогаты, но все же не дошли до уровня нахлебников. Вспомни, что это ты их пригласил.

— У меня есть деньги, которые я откладывал на сапоги для верховой езды. Я могу их прокутить. — Ким грустно улыбнулся.

— Я не позволю тебе этого сделать. Знаешь, я могу сотворить дивный завтрак. В конце концов, есть мы будем очень поздно. Я могу сделать омлет со специями или что-нибудь пикантное из индийской кухни. Как тебе эта идея? Может быть, ты хочешь сам что-нибудь предложить?

— Как ты думаешь, папа не будет возражать, если я схожу в магазин «Фортнум» и возьму кое-что из продуктов, записав их на его счет?

— Он, может, и не будет, а вот я буду, особенно тогда, когда оттуда придет счет.

Совершенно неожиданно лицо Франчески осветилось широкой улыбкой, и она выпрямилась на стуле.

— Я, кажется, что-то придумала. — Она вскочила с места, выбежала из комнаты и с головокружительной скоростью понеслась вниз по лестнице.

— Что случилось? Чем тебя так осенило? — озадаченно воскликнул Ким, едва поспевая за сестрой.

Она остановилась на первом этаже и оглянулась на него.

— Действительно осенило. Следуй за мной, Макбет, во мрак подземелья. И благодари Бога за Дорис! — Она театральным жестом поманила его за собой и исчезла.

Заинтригованный, Ким спустился за сестрой в погреб.

— Что там у тебя такое, Франки?

— Ты напомнил мне о корзине, которую Дорис прислала нам к Рождеству из «Фортнума». Ты что, не помнишь? Там еще кое-что осталось. Папа отдал ее мне, чтобы я отправила ее в магазин после праздников. Кроме того, я совершила набег на подвал в Лэнгли и увезла кое-что из консервированных фруктов Мелли. Я совершенно забыла об этом.

— Славная старушка Дорис. Она никогда не делает ничего наполовину.

— Посмотри, что я нашла! Икра! — воскликнула Франческа с сияющими глазами, роясь в плетеной корзине. — Баночка маленькая, но зато это настоящая, белужья. Вот баночка страсбургского паштета, головка выдержанного стилтонского сыра с дырками и три банки черепахового супа. — Франческа внимательно рассматривала этикетку. — И тоже очень высокого качества, с добавкой хереса.

Она вытряхивала банки из корзины и собственническим жестом прижимала их к себе.

— Я отнесу все это на кухню. Почему бы тебе не порыться в винном погребе? Я уверена, что там осталось шампанское с твоего дня рождения, а оно очень хорошо пойдет с икрой.

Несколькими минутами позже Ким с победоносной улыбкой пришел к ней на кухню, держа по бутылке шампанского в каждой руке.

— Ты была права. Французское шампанское.

Он торжественно продемонстрировал свои находки и аккуратно водрузил их на полку над раковиной. Сев за стол, Ким принялся рассматривать шеренгу банок, которые Франческа расставила перед собой.

— Ты думаешь, этого будет достаточно? — с сомнением спросил он.

— По крайней мере, для начала. Я думаю, шампанское следует подать до ужина. Я могу сделать к нему два вида тостов: первый с икрой, вареными яйцами и луком, а второй с паштетом. Потом пойдет черепаховый суп, а к стилтонскому сыру я подам зеленый салат. Закончить мы можем консервированными фруктами со сливками.

— А что мы будем есть между супом и десертом? Ты забыла об основном блюде. Или ты больше ничего не планируешь? — беспокоился Ким.

— Конечно, нет, глупенький. У меня в холодильнике есть говяжий фарш, и я собиралась испечь себе на вечер деревенский пирог. Если купить еще немного фарша для начинки, можно испечь большой пирог на всю компанию. Как ты думаешь, Виктор Мейсон когда-нибудь в жизни опускался до уровня деревенского пирога? Думаю, что все надо когда-нибудь попробовать. Может быть, он ему покажется даже экзотичным.

— Я уверен, что как раз этот пирог произведет на него большее впечатление, чем икра. Разве кинозвезды не едят ее каждое утро на завтрак? Мне нужно будет еще купить хорошего вина. Может быть, Нинс был мотом, но он оставил нам один из лучших винных погребов в Лондоне. Что ты думаешь насчет «Мутон Ротильд»?

— Это будет замечательно, Ким. А сейчас не сходишь ли ты на Шефердский рынок, пока магазины не закрылись?

— Конечно, схожу. И куплю все, что нам нужно. У меня была припрятана кое-какая мелочишка. Не волнуйся, это не из денег на сапоги, — засмеялся Ким, увидев обеспокоенное выражение на лице сестры.

Франческа занялась составлением списка покупок, а Ким начал рассматривать стоявшие на столе банки. Он взял сигарету и несколько минут курил в молчании, а потом неожиданно произнес:

— Папа ничего не говорил тебе о Дорис в последнее время?

— Нет, а почему ты спрашиваешь? — ответила Франческа, не поднимая головы.

— Ее в последнее время не было видно в Лэнгли. Я вот думаю, не поссорились ли они, а может, и совсем расстались?

Франческа подняла голову и сдвинула брови.

— Я говорила с Дорис только на прошлой неделе. Она уехала на юг Франции.

— Боже мой, в феврале? Зачем?

— Снять виллу на лето. Она сказала мне, что хочет найти большой дом, чтобы нам всем хватило там места. Поэтому я уверена, что у них с папой все в порядке.

— Интересно, женится он на ней?

Франческа ответила не сразу. Она сама время от времени размышляла над этим, понимая, что Дорис Астернан стала постоянной привязанностью ее отца. Да и они с Кимом относились к ней с неизменной симпатией и теплом. «Интересно, есть ли у Дорис какие-то виды на папу?» — подумала она и сама улыбнулась старомодному слову. Вероятнее всего, ответ на этот вопрос должен быть положительным. Их отец был привлекательным, обаятельным и добрым человеком (Ким весь в него!), титул же его обладал исключительной притягательностью для женщин, особенно американок. А Дорис была красивой американской вдовой. Да, на папу стоило делать ставку. После смерти их матери он много лет пребывал в трауре, потом в его жизни одна за другой появилось несколько женщин, к которым он неожиданно быстро остывал, пока в его жизни не появилась Дорис.

— Так как ты считаешь, Франки? Попадется наш папочка на приманку Дорис? — настаивал Ким на ответе.

— Представления не имею. Папа еще не сделал меня своим доверенным лицом, да и Дорис тоже не откровенничала со мной на эту тему, — пожала плечами Франческа.

— У Дорис масса достоинств в сравнении с его предыдущими подружками. Взять хотя бы ее денежки. Миллионы чудненьких долларов!

Франческа не смогла сдержать смеха.

— Как будто это имеет какое-то значение для нашего папы! Он чересчур романтичен для такого подхода. Разве ты не знаешь, что он ищет настоящую любовь?

— Господи, в его-то возрасте? Похоже, у нашего старичка есть еще порох в пороховницах!

— Ким, папе всего сорок семь лет. Послушать тебя, так можно подумать, что он ходячая древность. — Франческа протянула брату список покупок. — Ну, иди же, ленивец, купи мне все эти продукты, а Дорис оставь папе. У меня полно дел, а я сижу и сплетничаю с тобой.

Франческа посмотрела на будильник, стоявший на холодильнике:

— Уже почти пять. Мясная лавка закроется, если ты не поспешишь. А я пока немного уберусь. Ты так ловко втянул меня в это дело, что теперь мне волей-неволей придется взять на себя руководство парадом.

Ким засунул список покупок в карман и встал.

— Спасибо, что не бросила меня в трудную минуту. Я очень ценю твою помощь. — У двери Ким обернулся и с усмешкой добавил: — А знаешь, с подарками Дорис и несколькими бутылками из винных погребов Нинта мы, похоже, будем выглядеть вполне прилично.


Дом на Честерфилд-стрит, в котором Франческа проводила основную часть года, был Лондонской резиденцией графов Лэнгли уже более шестидесяти шести лет. Его приобрел в 1890 году прадедушка Франчески, девятый граф в династии. Он купил дом у друга, который слишком часто и безрассудно играл на скачках и которому постоянно и крупно не везло. В конце концов он оказался на грани разорения, и граф, с присущей ему щедростью, усиленной желанием вытащить друга из крайне затруднительного положения, заплатил за дом такую непомерную сумму, что эта история вошла в семейные анналы под названием «безумство Тедди». Но в конечном счете оказалось, что граф сделал очень выгодное вложение: за прошедшие годы стоимость дома возросла в несколько раз.

Дом, типичный для района Мейфэар, стоял в ряду почти одинаковых особняков, высокий и узкий, со сравнительно простым с архитектурной точки зрения фасадом. Внутри дом был гораздо больше, чем казался снаружи. Он был очень хорошо спроектирован. Особенно впечатляющими выглядели комнаты на первом этаже — с высокими потолками, широкими окнами и прекрасными каминами, облицованными мрамором или мореным дубом. Комнаты на втором, третьем и четвертом этажах были значительно меньше, но даже в них был какой-то неповторимый шарм.

Просторная гостиная, уютная библиотека со стеллажами книг вдоль всех стен и столовая переходили в небольшой квадратный холл, из которого на верхние этажи вела красивая старинная лестница с резными дубовыми перилами. За столовой была большая кухня, старомодную меблировку которой Франческа привела в некоторое соответствие с современными стандартами, купив плиту фирмы «Ага» и холодильник. Впервые увидев их, граф осторожно высказался по поводу того, что эти предметы не соответствуют общему интерьеру и не сочетаются с мебелью. С гордостью глядя на свои приобретения, Франческа подняла бровь и ответила: «Зато они работают, папа». Определив по тону дочери, что дальнейшие дискуссии по этому вопросу бессмысленны и даже небезопасны, граф предусмотрительно ретировался в библиотеку. На следующий день он отбыл в Йоркшир. Изменения в кухне были только частью программы обновления дома, которую Франческа наметила и успешно осуществляла, невзирая на протесты отца. Граф считал планы дочери наполеоновскими по размаху и разорительными с финансовой точки зрения.

Всю свою сознательную жизнь отец Франчески Дейвид Каннингхэм, одиннадцатый граф династии Лэнгли, старался свести концы с концами. Еще в юном возрасте он пришел к мудрому выводу, что он не сможет восстановить то весьма солидное состояние, которое его дедушка, девятый граф Лэнгли, растратил на веселую жизнь. А именно так жил беззаботный круг аристократов, близких к дому Марлборо, пытаясь угнаться за принцем Уэльским Эдвардом Альбертом. Это привело к разорению нескольких благородных домов Англии. Если девятый граф и не полностью разорил семейство Лэнгли, то уж, по крайней мере, приложил немало усилий к тому, чтобы пробить серьезную брешь в их несметном богатстве. Умер он в возрасте пятидесяти пяти лет в объятиях прелестницы двадцати одного года от роду.

Отец Дейвида, девятый граф династии Лэнгли, с огромным энтузиазмом взялся за сложную задачу пополнения изрядно опустошенных семейных сундуков. К сожалению, нельзя сказать, что ему сопутствовал успех, но в какой-то мере ему удалось залатать брешь в бюджете. В конце жизни он впутался в финансовую авантюру, сулившую на первый взгляд огромные барыши. Граф рассчитывал, что благодаря ей сумеет возродить семейное богатство, так безрассудно промотанное его отцом. Провал авантюры потряс его до глубины души и навсегда лишил желания заниматься делами, которые могли угрожать благосостоянию и будущему семьи. Он заклинал Дейвида от подобного рода сомнительных начинаний и умолял сына сохранить то, что они имели. Десятый граф Лэнгли, от природы лишенный склонности к авантюрам, особенно сопряженным с финансовым риском, с готовностью последовал совету отца и никогда не нарушал данного в юности обещания.

Связанные с похоронами расходы, содержание огромного поместья в Йоркшире, образование Кима и Франчески, поддержание достойного их происхождения уклада жизни — все это постепенно уменьшало и без того скудные денежные ресурсы семьи. Однако, испытывая большие денежные затруднения, Дейвид Каннингхэм оставался крупным землевладельцем. Он владел огромными угодьями плодородных сельскохозяйственных земель, лесами и парковыми зонами в Йоркшире. Смехотворность ситуации усугублялась тем, что он при самом большом желании не мог продать ни акра из принадлежавших ему земель, равно как и другой собственности семьи — замка Лэнгли, жилых и подсобных строений фермы, дорогостоящей старинной мебели, георгианского серебра и великолепной коллекции картин, многие из которых были созданы великими английскими художниками. Хотя в коллекции Лэнгли были пасторальные пейзажи Констебля и Тернера (этот непревзойденный мастер акварели был представлен также несколькими морскими пейзажами), она была знаменита, прежде всего, великолепными работами таких прославленных и неподражаемых портретистов, как сэр Питер Лейли, сэр Джошуа Рейнолдс, Томас Гейнсборо и Джордж Ромни. Это были портреты в полный рост и в натуральную величину представителей династии Лэнгли, мастерски передававшие утонченность и элегантность изображенных на них людей. Однако условия наследования коллекции Лэнгли, земли и других видов собственности исключали возможность их продажи. Хотя в любом случае граф, от рождения наделенный осторожностью и связанный данным отцу обещанием, никогда не позволил бы себе разорять родовое гнездо. Он хотел сохранить собственность семьи для новых поколений Каннингхэмов.

И поэтому в Киме и Франческе с самого раннего возраста воспитывалось понимание того, как велика их личная ответственность за высокое имя семьи и наследие предков. Весь уклад их жизни был продиктован необходимостью экономии во всем и на всем. Слово «бережливость» стало символом их юности, а умение создавать видимость полного благополучия при почти нищенском бюджете так вошло в их плоть и кровь, что стало второй натурой.

Главной задачей было поддержание в приличном состоянии поместья в Йоркшире, родового замка и фермы. На это уходили почти все деньги. Все остальные траты не поощрялись. Совершенно непозволительной роскошью граф считал ремонт дома на Честерфилд-стрит, невзирая на разумные доводы Франчески. К 1955 году он был в таком плачевном состоянии, что почти не подлежал ремонту.

В начале января этого года, за три месяца до дня рождения Кима (ему исполнялся двадцать один год), отец объявил, что намерен устроить в марте большой званый ужин по этому поводу в замке Лэнгли. Он объяснил также, что намерен вести в этом знаменательном и важном в жизни семьи году, когда его единственный сын и наследник достигает совершеннолетия, гораздо более насыщенную, чем обычно, светскую жизнь в Лондоне. Словом, граф недвусмысленно дал понять, что собирается ввести Кима в светское общество Лондона со всеми подобающими его происхождению церемониями. Планы отца в отношении Кима никак не вязались с плачевным видом их лондонского дома, и Франческа начала новую бурную кампанию за его спасение. К ее удивлению, граф остался совершенно равнодушен к ее просьбам. Рассерженная Франческа без обиняков заявила отцу, что это несправедливо по отношению к Киму, на что он лишь пожал плечами и заявил со своей обычной твердостью, что мнение дочери по вопросу ремонта дома его не интересует и он запрещает ей когда-либо возвращаться к этой теме. Именно тогда Франческа решила взять это дело в свои руки, невзирая на позицию отца и его возможную реакцию на ее поступок.

По наследству от матери Франческе досталось кольцо с бриллиантом, которое передавалось в их семье из поколения в поколение. В течение многих лет оно лежало в сейфе в лондонском банке вместе с другими драгоценностями и диадемой с бриллиантами семнадцатого века, украшавшей головку очередной графини Лэнгли во время особо важных приемов в Вестминстерском аббатстве. Франческа отнесла кольцо ювелиру, который тут же предложил за него тысячу фунтов. Франческа рассчитывала на большую сумму, но, поскольку у ювелира была безупречная репутация, она без колебаний приняла его предложение.

Узнав о решительном и беспрецедентном поступке своей восемнадцатилетней дочери, граф был возмущен до глубины души, как, впрочем, она и ожидала. Однако кольцо принадлежало Франческе лично, а не являлось частью неприкосновенного наследства Лэнгли, поэтому он мог лишь высказаться по этому поводу. Наконец убедительные доводы дочери и ее последовательность в достижении своей цели несколько смягчили сердце графа. Франческа понимала, что ее дерзкий поступок заставил отца усомниться в том, насколько велик его авторитет в ее глазах, и у нее хватило проницательности и такта обратиться к графу с просьбой разрешить потратить вырученные деньги на ремонт дома, являвшегося его собственностью.

Граф дал свое благословение, хотя и считал поступок Франчески сумасбродным. Впоследствии он вынужден был признать, что жест Франчески был трогательным и достойным восхищения. Ким был с самого начала тронут бескорыстием сестры и, зная ее упорство, даже не пробовал протестовать (тем более что к тому времени все равно было уже поздно). Он горячо поблагодарил Франческу и с тем же энтузиазмом и энергией, что и она, занялся вопросом реконструкции дома.

Денег едва хватало, но Франческа распределила их очень разумно и практично. Сначала отремонтировали крышу и покрасили стены снаружи, затем провели новую электропроводку. Внутри дома стены отштукатурили только в тех местах, где это было совершенно необходимо. Оставшиеся деньги были потрачены на то, что Франческа назвала «косметическими работами». Истертый паркет в столовой, библиотеке и гостиной перебрали и отполировали. Большие ковры в спальнях и кабинете на втором этаже очистили они сами жидкими моющими средствами, а шторы и чехлы для мебели сдали в сухую чистку. Франческа выбросила изношенный восточный ковер из столовой, который лежал там со времен «расточителя» Теда, а потом за ним последовали и мебельные чехлы из гостиной. Ковер от Обюссона из этой комнаты она отправила в реставрационную мастерскую, где его вручную почистили и тщательно починили. К удовольствию Франчески, ковер вернулся из мастерской достойным музейным экспонатом, каковым он, по сути, и являлся. Бесценную мебель работы Хепплуайта и Шератона из двух комнат для приемов, которая была семейной реликвией, тоже отреставрировали и вернули к первозданному великолепию.

В целях экономии Франческа и Ким решили своими силами провести покрасочные работы. Несмотря на то что под взрывы дружного смеха они выплеснули друг на друга не меньше краски, чем на стены, с поставленной задачей они справились вполне. Для стен столовой Франческа выбрала насыщенный зеленый цвет оттенка еловой хвои в тон кожаной обивки от Хепплуайта. Двери, перекладины стульев и лепнину она покрасила в белый цвет, создав красивый контраст со стенами.

Гостиная, которая всегда казалась Киму и Франческе мрачноватой, приобрела совершенно иной вид после того, как грязные стены цвета слоновой кости покрасили краской темно-кораллового, почти терракотового оттенка. Кроме краски, Франческа купила только ткани — зеленый бархат тона влажного мха для новых штор и чехлов для мебели в гостиной, белый дамаст для штор в столовой, небольшие отрезы цветного шелка для подушек и новых абажуров для ламп.

У отца Франчески было развито чувство справедливости; увидев результаты труда дочери, он признал, что она сотворила чудо, и его гордости за Франческу не было границ. Фамильные вещи впервые за многие годы приобрели надлежащий им вид, а дом похорошел так заметно, что стоимость его, несомненно, возросла. В результате предпринятых Франческой усилий он стоил теперь гораздо дороже, чем когда-либо. Поскольку дом не был заложен и не являлся частью неприкосновенного наследства, его можно было продать и получить крупную сумму наличными. Графа поразило, насколько практичной и предусмотрительной оказалась его дочь, и он дал себе обещание вернуть ей тысячу фунтов как можно скорее. В мае граф подарил дочери по случаю девятнадцатилетия золотое ожерелье филигранной работы с топазами, которое было изготовлено ювелиром для шестой графини Лэнгли в 1760 году. Однако это ожерелье могло принадлежать Франческе только до его смерти, а затем переходило Киму, поскольку являлось частью неприкосновенного наследства.


Воскресным февральским вечером спустя год после ремонта Франческа стояла в дверях гостиной и улыбалась от удовольствия. Комната выглядела действительно замечательно. Час назад Ким развел в огромном облицованном резным дубом камине огонь: языки пламени весело лизали поленья, а искры красочным фейерверком устремлялись в трубу. Он задвинул шторы, полностью отгородившись от моросящего дождя и сырости холодного вечера, и зажег лампы из китайского жадеита цвета зеленой листвы с абажурами из кремового шелка.

Атмосфера комнаты была очень располагающей. На прекрасной старинной мебели играли веселые отблески пламени. Коралловый цвет стен прекрасно оттенял классические раскладные столы Хепплуайта, большой книжный шкаф от Шератона из красного дерева с инкрустацией из древесины фруктовых пород со стеклянными дверцами и идиллические пейзажи Англии, выполненные в голубовато-зеленых тонах. Они приобрели особую прелесть после того, как Ким сам поработал кистью и обновил позолоту их массивных деревянных рам. Зеленый бархат штор каскадом спадал на пол, закрывая три больших красивой формы окна. Насыщенная зелень бархата придавала комнате особую прелесть. На диванах в живописном порядке были разбросаны кремовые, коралловые и голубые подушки, которые Франческа сделала сама из остатков шелка. В отблесках пламени камина мейссеновское и ведгвудовское стекло из коллекции ее прапрабабушки отбрасывало причудливые пляшущие отражения на мебель.

Еще один восхищенный взгляд на комнату — и Франческа поспешила к камину, чтобы подбросить в него дров. Попутно она поправила шторы, проверила сигаретницы и вернулась в столовую закончить сервировку стола, которую начала чуть раньше. Из старинного буфета Франческа достала четыре белые льняные салфетки, несколько серебряных пепельниц, наборов для приправ, стаканы для вина и воды. Проворно двигаясь, она расставляла их на длинном овальном столе. Закончив работу, Франческа отступила на несколько шагов, чтобы оценить результаты своего труда, и остро почувствовала, как не хватает в центре стола букета. Однако цветы в это время года были слишком большой роскошью для их скромного бюджета, да и стояли они недолго, поэтому Франческе пришлось удовлетвориться двумя серебряными канделябрами на четыре свечи каждый, которые выглядели очень элегантно с длинными белыми свечами. Внутренне она признала, что накрытый стол имел совершенно законченный и изысканный вид.

Франческа повернулась, чтобы идти в кухню как раз в тот момент, когда в комнату, мурлыча что-то себе под нос, вошел Ким. Он остановился, удивленно присвистнул, схватил сестру за руку и полуобнял ее.

— Ты выглядишь потрясающе, старушка. — Отступив на шаг, он еще раз окинул Франческу восхищенным взглядом.

— Спасибо. Тебе не кажется, что я слишком вырядилась? — обеспокоенно спросила она.

— Нет, и кроме того, я уверен, что Катарин тоже будет нарядно одета.

Ким еще раз одобрительно посмотрел на улыбавшуюся Франческу. Под его взглядом она повернулась на высоченных тонюсеньких каблуках своих любимых элегантных туфель из черного шелка самой последней итальянской модели. Дорис купила их в Риме и привезла Франческе в подарок на Рождество. Туфли как нельзя лучше подходили к выбранному ей наряду — серой шерстяной блузке с длинными рукавами и вырезом лодочкой и серебристо-серой юбке колоколом из тафты, которую она сшила сама. Она красиво лежала на нижней юбке из холста и тюля, собственноручно сшитой для нее Мелли и тоже подаренной к Рождеству. Такие нижние юбки были последним писком моды, и Франческе очень нравился создаваемый ими летящий силуэт, так как она считала, что он помогает скрыть дефект ее ног, которые казались ей чересчур худыми.

Повернувшись перед братом еще раз, Франческа внимательно посмотрела на него и спросила:

— Ты что-то хмуришься, Ким. Скажи честно, что тебе во мне не нравится?

— Все замечательно, и ты выглядишь просто чудесно, но, знаешь, когда у тебя волосы собраны в эту прическу а-ля Помпадур, твоя шея кажется длиннее, чем обычно. У тебя нет каких-нибудь бус или чего-нибудь в этом роде?

Франческа поднесла руку к шее.

— Нет. Во всяком случае, ничего подходящего. Если только старинное ожерелье. Как ты думаешь, подойдет?

— Это потрясающая идея. Я уверен, что оно идеально дополнит твой облик. О, а сейчас мне нужно бежать, чтобы вовремя забрать Катарин, — добавил Ким, посмотрев на часы.

Они вышли в холл вместе. Ким взял свой старый плащ и направился к парадной двери. Едва открыв, он тут же захлопнул ее.

— Там льет, как из ведра. Я собирался пройтись до театра пешком, но, пожалуй, возьму машину. И зонтик.

Сняв зонт с вешалки, Ким на ходу чмокнул Франческу в щеку, ободряюще улыбнулся и вышел из дома, весело насвистывая сквозь зубы.

Франческа бегом поднялась наверх, в свою спальню, открыла нижний ящик туалетного столика и вытащила потертый черный кожаный футляр, в котором лежало ожерелье прабабушки ее бабушки. Ожерелье было очень хрупким. Франческа с величайшей осторожностью вынула его из футляра, в очередной раз замирая от восхищения перед его изысканной красотой. В замысловатое переплетение тонких золотых цепочек были вставлены топазы густого медового цвета, отбрасывавшие под светом лампы миллиарды сияющих золотистых призм. Да, оно было прекрасно, но для Франчески это ожерелье значило гораздо больше, чем просто красивое ювелирное изделие. Оно было свидетельством неразрывной связи поколений семьи Каннингхэм и доказывало ее собственную принадлежность к клану. Франческа снова почувствовала, что от ожерелья исходит почти живое дыхание истории. Застегнув его на шее, она посмотрела в зеркало и признала, что Ким был совершенно прав. Ожерелье действительно идеально подходило к наряду. Оно стало эффектным завершением ее облика. Поправив непослушный локон, Франческа поспешила на кухню, чтобы завершить приготовления к ужину.

На какое-то мгновение она отвлеклась от своих дел и взглянула в окошко, выходившее во двор, безуспешно пытаясь представить себе Катарин Темпест. Когда Ким днем вернулся с покупками и слонялся по кухне, пока она пекла деревенский пирог и готовила другие блюда, Франческа задала ему несколько Вопросов о Катарин, стараясь быть как можно более деликатной. Нельзя сказать, что Ким уклонился от ответов; с другой стороны, он был довольно лаконичен и сказал не больше, чем считал нужным. Зная своего брата как свои пять пальцев, Франческа сделала вывод, что он влюблен в Катарин, может быть, даже больше, чем думал сам. Она вспомнила об их отце, и сердце екнуло. Хотя по природе своей он был добрым и веселым человеком, для него неизменно важными были такие понятия, как происхождение и воспитание. Для графа было аксиомой, что женой Кима может стать девушка, обладавшая качествами, абсолютно необходимыми для двенадцатой графини Лэнгли. Он не был снобом в общепринятом значении этого слова, но считал, что сын должен выбрать себе жену из того круга общества, к которому принадлежала их семья. Франческа вздохнула. Актриса как-то не вписывалась в рамки портрета будущей жены Кима. Она интуитивно понимала, что отец не одобрит этот выбор. Если Ким действительно так серьезно настроен в отношении этой девушки (а он был настроен серьезно), его ожидала сильная головная боль. Франческу переполняли любопытство и озабоченность. Но она не могла себе даже представить, во что может вылиться сегодняшний вечер.

6

Занавес опустился под гром аплодисментов, о которых мечтает каждый актер и которые дают ему силы жить и работать. Медленно поднялся снова. Актеры по одному выходили на сцену — сначала занятые в эпизодических ролях, затем исполнители характерных ролей и, один за другим, два ведущих исполнителя мужских ролей. Овация усилилась на втором из них и переросла в оглушительный беспорядочный шквал, когда наконец появилась Катарин Темпест. Лица актеров были освещены улыбками, и они аплодировали вместе с залом.

Когда тяжелый красный бархатный занавес с золотыми кистями опустился и поднялся снова, Катарин сделала несколько шагов вперед под крики «браво». Ее лицо светилось, она низко кланялась, посылала залу вновь и вновь воздушные поцелуи.

На фоне массивных декораций, воссоздававших Древнюю Грецию во всем ее величии и красоте, она казалась маленькой, хрупкой и беззащитной. Стоя в полном одиночестве перед зрителями на самом краю сцены, она принимала их восторженное обожание. Однако в душе она совсем не чувствовала себя одинокой, совсем наоборот — она была не просто равноправным членом, но и баловнем большой любящей семьи. Ее семьи! Ее единственной семьи! Она принадлежала им, а они принадлежали ей, и ничто в мире не могло изменить непреложность этого факта.

Катарин купалась в море зрительского восхищения; к чувству радости примешивалось неоднократно испытанное, но всякий раз переживаемое заново ощущение хорошо сделанной работы, очередного подтверждения ее таланта. Как всегда в такие моменты, Катарин испытала огромное облегчение от того, что ей снова удалось добиться такого успеха. Платой за преданность сцене, дисциплину, самоограничение, тяжелую работу и стремление к совершенству было это пьянящее чувство парения души, порожденное обожанием и преданностью зала. И это была достойная плата.

Катарин могла стоять так, как угодно долго, наслаждаясь своим триумфом и греясь в лучах славы, но она всегда очень ревностно относилась к своим сценическим манерам и помнила об остальных актерах труппы, которым всякий раз уступала место на подмостках, дабы дать им возможность поклониться залу и насладиться причитающейся им долей заработанных тяжким трудом аплодисментов.

Она в который раз осыпала зал прочувствованными воздушными поцелуями, улыбаясь ослепительной улыбкой. Затем повернулась к своему основному партнеру, Терренсу Огдену, и протянула ему руку. Он взял руку Катарин, придвинулся к ней и поклонился — сначала актрисе, а затем залу, овации которого стали совершенно неистовыми. Катарин снова обернулась вполоборота, на этот раз налево, и Джон Лейтон, ее второй партнер по спектаклю, сделал несколько шагов вперед. Перед зрителями, улыбаясь, стояло блестящее трио, каждому из участников которого удалось этим вечером превзойти самого себя. Зал вызывал актеров на «бис» еще четыре раза, прежде чем красный бархат занавеса упал в последний раз и труппа не начала медленно расходиться.

Катарин торопливо сошла со сцены, не перекинувшись и парой фраз с другими актерами, как обычно делала. Она спешила поскорее попасть в свою уборную. Ей было очень жарко, влажный костюм прилип к телу, а парик с гривой рыжих волос никогда не казался таким тяжелым и неудобным, как сегодня. Ощущение зуда под ним было почти непереносимым.

В последнем акте она покрылась такой нехарактерной для нее обильной испариной, что подумала, не заболевает ли. Горло першило и побаливало. Но Катарин понимала, что это результат ее напряженной работы. Пришло время расплачиваться за стремление заставить голос звучать в полную силу в зале театра Сент-Джеймс, отличавшемся безобразной акустикой. Это всерьез обеспокоило Катарин, и она решила, что ей необходимо чаще брать уроки у Сони Моделле, которая считалась большим авторитетом в вопросах постановки голоса. Нужно также более регулярно и старательно делать дыхательные упражнения, поскольку именно правильное дыхание является ключом к красивому голосу, как исподволь внушала ей Соня. В последние четыре года Катарин очень много работала над техникой владения голосом. Благодаря исключительному прилежанию, она смогла добиться очень больших успехов, усовершенствовав тембр, диапазон и ритм, научившись регулировать высоту голоса и полностью избавившись от характерных для среднего запада США интонаций, которые были явно различимы в ее речи, когда Катарин только прибыла в Англию. Соня была приятно удивлена ее исключительными способностями. Обычно скупая на похвалы, несколько дней назад она отметила редкостную музыкальность, появившуюся в голосе Катарин. Моделле признала, что очень немногим актрисам удается достичь такого звучания. Тем не менее Катарин считала, что ей следует продолжить работать над своим голосом, чтобы укрепить его. Ее могло удовлетворить только совершенное владение голосом.

Терри Огден догнал ее за кулисами:

— Эй, киска, куда это ты так спешишь сегодня?

Катарин быстро обернулась к нему:

— Знаешь, Терри, я совсем заработалась. Обычно два спектакля за день, даже таких разных, как сегодняшние, не выбивают меня из колеи, но сегодня я почему-то совершенно вымотана.

— Я тебя прекрасно понимаю. Но какие это были спектакли! Великие! Не побоюсь этого громкого слова. Из всех известных мне актеров и актрис тебе лучше всех инстинктивно удается почувствовать настроение аудитории, мгновенно подстроиться под него. Это действительно редкий талант, киска, особенно у такой молодой особы, как ты.

В каждом слове актера чувствовались симпатия и восхищение.

— Спасибо, сэр, это очень любезно с вашей стороны. Вы сегодня тоже были великолепны, — с улыбкой ответила Катарин.

У нее была такая открытая сияющая улыбка, а в глазах отражалась такая удивительная чистота и невинность, что у Терри сжалось сердце. В ней было что-то абсолютно не поддающееся объяснению, характерное только для нее одной. Чувствовалась какая-то ранимость, уязвимость, которые трогали Терри и порождали в нем желание защитить ее, как беспомощного ребенка, хотя он и подозревал, что за внешней хрупкостью прячется исключительное упорство.

— Ты знаешь, киска, я тебе очень благодарен за помощь. Невозможно поверить, но я почти сбился во втором акте. Меня частично извиняет только то, что для меня это совсем несвойственно. Ты меня спасла, спасибо…

Катарин тоже была очень удивлена. Терренс Огден, по мнению критиков, которые сравнивали его с Лоуренсом Оливье в молодости, был одним из величайших английских актеров. Непревзойденный мастер декламации, он обладал удивительным диапазоном и глубиной голоса, впечатление от которого еще более усиливалось благодаря его способности проникать в суть вещей и колоссальному интеллекту. Еще один баловень публики, этот блондин с довольно своеобразной, но привлекательной каким-то мальчишеским шармом внешностью, был ее идолом, и его профессиональной репутации не могла повредить даже общеизвестная склонность к романтическим аферам сомнительного свойства. Раздутая до неимоверных пределов, она лишь создала ему имидж героя-любовника не только на сцене, но и в жизни. Все дружно предрекали, что в один прекрасный день ему будет пожалован королевой рыцарский титул, как его получил когда-то Оливье. Фактически, Терри был прямым наследником правящего короля сцены английского драматического театра, и сам великий Лэрри[1] признавал его в этом качестве, будучи его учителем, благодетелем и близким другом. В свои тридцать лет Терри Огден, сын шахтера из Шеффилда, безжалостно оставил позади большинство из своих соперников, включая знаменитого Ричарда Бертона.

Катарин прислонилась к декорации и внимательно посмотрела на Терри. Она вспомнила полный ужаса взгляд, который он бросил на нее, когда внезапно застыл на сцене, забыв свою реплику.

— Что случилось, Терри? Это так не похоже на тебя…

Он неопределенно пожал плечами, но во взгляде отразилось, как сильно он зол на себя.

— Черт знает как, Кэтти. Этого не случалось с тех пор, как я репетировал еще ребенком, и я уверяю тебя, что это больше никогда не повторится. Если бы не ты… если бы не твоя молниеносная подсказка… Я бесконечно признателен тебе. И вот что еще я должен сказать, Катарин, любовь моя: ты самая бескорыстная из всех актрис, с которыми я имел удовольствие когда-либо работать. Честное слово, я говорю это абсолютно искренне.

Эта неожиданная и щедрая похвала из уст одного из ее самых талантливых и прославленных коллег доставила Катарин истинное удовольствие, от которого она даже слегка порозовела. Пробормотав несколько слов благодарности, она тем не менее стала медленно отходить в сторону пожарной двери, которая вела вниз со сцены. Они стояли в очень неудобном месте, мешая другим актерам, которые спешили в свои уборные. Их со всех сторон толкали суетившиеся рабочие, разбиравшие декорации и перекидывавшиеся шутками друг с другом. Шум, суета, жара становились невыносимыми, а специфический запах, так характерный для любых подмостков, начал казаться зловонным и удушающим. Точнее, это была сложная смесь запахов: сухой пыли и сырости, смолистых паров от покрытых лаком кресел зрительного зала и краски, лака для волос и духов, пота актеров и рабочих сцены. С того дня, когда Катарин ребенком перешагнула порог театра, этот запах неизменно возбуждал ее, но сейчас он казался отвратительным и невыносимым, и этот факт немало озадачил Катарин. Внезапно ее охватил приступ кашля.

Терри, который в этот момент обсуждал кого-то из актрис, занятых в спектакле, остановился на середине фразы. Он с тревогой наблюдал, как Катарин давилась кашлем, прикрывая рот рукой.

— Эй, киска, с тобой все в порядке? — озабоченно спросил он.

Катарин не могла выдавить из себя ни слова. Приступ не прекращался. Она покачала головой и, задыхаясь, поспешно выскочила через пожарную дверь со сцены. Терри помог ей спуститься по каменным ступеням в коридор, по обе стороны которого были расположены уборные. Когда они дошли до дверей его комнаты, Терри широко открыл дверь и крикнул своему гримеру, чтобы тот быстро подал стакан воды для Катарин. Гример со стаканом побежал к раковине, а Терри заставил Катарин присесть на диван. Его лицо выражало крайнюю степень озабоченности. Приступ постепенно стихал, актриса откинулась на спинку дивана и с благодарностью взяла стакан. Она медленно выпила его, делая глубокие вдохи между глотками. Терри протянул ей кусок ткани, чтобы вытереть выступившие на глазах слезы.

Продолжая сочувственно смотреть на Катарин, он произнес:

— Боже мой, мне показалось, что ты задыхаешься. Что произошло? Ты уверена, что сейчас с тобой все в порядке?

— Да, сейчас все хорошо. Спасибо, Терри. Я и сама не знаю, что со мной. Может быть, из-за пыли. У меня пересохло в горле. Этим можно объяснить приступ, но все равно это очень странно. Я уверена, что буду чувствовать себя гораздо лучше, когда освобожусь от костюма и этого мерзкого парика.

Он кивнул и, не отводя изучающего взгляда от лица Катарин, как бы пытаясь окончательно удостовериться в том, что с ней все в порядке, спросил:

— Что ты делаешь сегодня вечером? Я пригласил несколько приятелей поужинать в Бакстонский клуб. Не хочешь присоединиться к нам?

Катарин отказалась с величайшим тактом, тщательно подбирая слова, чтобы не обидеть Терри. Он не часто рассыпал приглашения, и если уж оно звучало, то воспринималось на уровне королевского указания.

— Это так любезно с твоей стороны. К сожалению, у меня на сегодняшний вечер уже давно запланирован ужин с Кимом Каннингхэмом и его сестрой.

— И наверное, с Виктором Мейсоном? — Во взгляде Терри читалась явная заинтересованность.

Хотя Катарин была очень удивлена его вопросом, она решила не показывать вида и просто кивнула.

— Да, Виктор тоже будет. Но почему ты об этом спрашиваешь? Вообще-то я не знаю его настолько хорошо.

Терри пожал плечами и отвернулся в сторону:

— Я слышал, что он ухаживает за тобой. Ты же знаешь, что такие вещи — как шило в мешке, их все равно не утаишь.

У Катарин брови поползли вверх.

— Да здесь и скрывать нечего. Мы просто друзья, вот и все, — сказала она и направилась к двери, шутливо поблагодарив гримера за спасение бедной девушки. Он ответил ей с явной симпатией и в том же шутливом тоне.

— Что же, желаю тебе хорошо провести время, — сказал Терри. Он сел на диван, расправил на коленях короткую греческую тунику и начал расшнуровывать сандалии.

Холодный и отстраненный тон, которым он произнес последние слова, неприятно царапнул Катарин. Она не могла понять, за что заслужила такую немилость. Пробормотав пару слов благодарности и пожелав Терри того же, она тихо выскользнула из комнаты.

С огромным чувством облегчения она вошла наконец в свою уборную и плотно закрыла за собой дверь. В отличие от неубранной комнаты с беспорядочно раскиданными вещами, которую она только что покинула, на ее территории царствовал абсолютный и непогрешимый порядок. Все вещи были методично расставлены и разложены по местам. Костюмы висели ровным рядом на металлической вешалке, которую Катарин приобрела сама, решив, что стоявший здесь раньше шкаф чересчур велик и только загромождает комнату. Под костюмами была аккуратно расставлена обувь; рыжие парики, водруженные на подставки, были выставлены на низкий столик. Баночки и тюбики с театральным гримом, кремами, лосьонами, пудрой и другие необходимые принадлежности аккуратно расположились на туалетном столике.

Ее комната казалась абсолютно стерильной и трудно было предположить, что это — уборная актрисы. Даже обязательные поздравительные телеграммы, записки и открытки от членов семьи и друзей, обычно в живописном беспорядке заткнутые за раму зеркала в любой артистической уборной, отсутствовали в этой комнате. На самом деле, Катарин получила всего три телеграммы по случаю премьеры — от Терри, Сони и своего агента. На всем белом свете больше некому было пожелать ей удачи.

Театральная уборная была не только отражением чистой щеголеватой маленькой квартирки Катарин в Леннокс Гарденс. В ней проявлялись личные качества актрисы, и в первую очередь ее гипертрофированное стремление к порядку. Катарин не отдавала себе отчета в том, что эта чрезмерная чистота становилась ее фетишем. Выдвижные ящики ее комодов и туалетного столика как в квартире, так и в театре были буквально завалены грудами прекрасного белья, которое она неизменно меняла по крайней мере трижды в день. Она переодевала надетый с утра комплект перед спектаклем и меняла его после спектакля. В дни, когда у нее были утренние спектакли, она умудрялась поменять белье четыре раза, к вящему удивлению ее гримерши, Мэгги. Другие ящики были забиты горами чистых чулок и колготок, отглаженных носовых платков, дюжинами пар белых лайковых перчаток разной длины, немыслимым количеством шелковых и шифоновых шарфов в таком идеальном состоянии, как будто они только что с прилавка магазина. Каждая пара туфель знала свое место на специальной вешалке для обуви, шляпы аккуратно висели на стойках, сумочки были набиты бумагой, а аккуратно сложенные свитера лежали в пластиковых пакетах. Почти каждая вещь в ее платяном шкафу, начиная с повседневных платьев и кончая вечерними туалетами, висела на отдельной вешалке в специальном мешке, предохранявшем ее от пыли. Любая вещь, которую Катарин одевала хотя бы один раз, переходила в руки Мэгги для стирки или отправки в химчистку.

В равной степени Катарин была придирчива к своему телу, обильно орошая его духами и дезодорантами, как будто боялась, что естественный запах ее прекрасного тела может показаться кому-то неприятным. Она потребляла освежители дыхания, полоскания для рта и зубные пасты в неимоверном количестве. Стоит ли говорить, что она терпеть не могла людей, от которых дурно пахло, или места, в которых было грязно.

После слепящих ламп и жары на сцене, Катарин отдыхала в своей прохладной уютной гримерной. Мэгги отпросилась на какое-то семейное торжество: Катарин сразу же отпустила ее. Невнимание к другим было совершенно непростительным в ее глазах. И теперь она была даже рада побыть одна, чтобы немного собраться с силами. Стянув с себя греческий костюм, Катарин разложила его на диване.

Усевшись за туалетным столиком, она сняла с себя надоевший парик и сразу же испытала дивное чувство освобождения. Вынув шпильки из собственных волос, она потрясла головой, чтобы они рассыпались. С усилием расчесав их несколько раз щеткой, она собрала заблестевшие волосы назад, стянула их простым белым платком и сняла кремом обильный сценический грим, не оставив ни малейшего следа. После этого Катарин прошла за ширму в углу комнаты, скрывавшую раковину. Она тщательно помылась, почистила зубы, прополоскала горло, посыпала тело тальком, побрызгалась дезодорантом и подушилась духами «Ма Грифф». Этот туалет был ее ежевечерний ритуал.

Одеваясь, Катарин размышляла о том, что еще предстояло ей вечером. Внезапно она поймала себя на мысли, что ей очень хотелось бы, чтобы назначенный на сегодня ужин был перенесен на завтра. Два сегодняшних спектакля лишили ее сил. Сейчас она хотела только одного: свернуться клубочком и уснуть. Но Катарин понимала, что ей необходимо взять себя в руки, заставить себя лучиться весельем и продолжать лицедействовать в течение еще нескольких часов. Безусловно, было уже слишком поздно отменять этот ужин. Ким, конечно, уже ждал ее у дверей театра, как они договорились. И кроме того, она не могла забыть о Викторе, который должен был приехать прямо в дом на Честерфилд-стрит. Она вздохнула. Тщательно разработав каждую деталь сегодняшнего вечера, она попала в собственную ловушку. «Если бы хотя бы не болело горло. Не дай Бог, чтобы это опустилось на легкие», — подумала Катарин, стягивая через голову шелковую комбинацию с кружевами.

Эта мысль настолько встревожила ее, что она опрометью бросилась к туалетному столику и достала из ящика микстуру от кашля. Катарин держала ее на всякий случай и обычно обходилась без нее, поскольку микстура содержала высокий процент алкоголя и после нее Катарин чувствовала себя слегка опьяневшей. На этот раз она проглотила ее без раздумий и скорчила недовольную гримасу.

Опустившись на стул, Катарин наклонилась вперед и стала внимательно рассматривать свое лицо в зеркале. По крайней мере, выглядела она совершенно здоровой. Катарин ни при каких обстоятельствах не могла позволить себе болеть. Ничто не должно было помешать выполнению ее планов, так тщательно и кропотливо разработанных. Никто и ничто.

С отсутствующим выражением она взяла пуховку и попудрила нос, раздумывая о предстоящих неделях. Как много сил она уже вложила в то, чтобы подчинить себе события, чтобы заставить свои мечты исполниться! Они должны были исполниться. Просто обязаны! На ее нежном молодом лице появилось жесткое выражение, а сердце учащенно забилось. Если все задуманное действительно сбудется, то это будет настоящий триумф. «Не если, а когда», — строго сказала себе Катарин. Она не могла допустить даже мысли о провале.

Раздумывая о предстоящих событиях, Катарин расчесала волосы, небрежно воткнула по гребню с обеих сторон и накрасила губы. Не кинув даже последнего оценивающего взгляда в зеркало, она поднялась и подошла к шкафу. Надев черное платье, черные замшевые туфли и набросив бирюзовый шарф, она накинула черное шерстяное пальто и достала из ящика пару белых перчаток. Наряд дополнила черная замшевая сумочка, взяв которую Катарин направилась к двери.

На какой-то момент ее рука задержалась на дверной ручке. Расслабившись, она глубоко вздохнула, а затем, собрав все свои внутренние ресурсы, Катарин выпрямилась и вышла из комнаты с высоко поднятой головой. Решительной походкой поднялась по каменным ступеням. Актриса до мозга костей, она умела придать своему лицу любое выражение и изобразить любое настроение. Сейчас она выглядела жизнерадостной, беззаботной молодой девушкой.

Заметив ее приближение, Ким извинился перед швейцаром Чарли, с которым дружелюбно болтал у входа.

— Катарин, дорогая, ты выглядишь просто потрясающе! — воскликнул он, и его глаза заблестели. Ким наклонился и чмокнул Катарин в щеку.

Она поблагодарила его с сияющей улыбкой и извинилась за то, что заставила ждать.

— Ну что ты, не стоит извиняться. По крайней мере, за это время закончился дождь. Когда я подъехал сюда, лило как из ведра.

Катарин попрощалась с Чарли, Ким поблагодарил старика за то, что тот помог ему скоротать время, и пара вышла из театра, направившись в узкую аллею, ведущую к стоянке.

— Давай скорей сядем в машину, пока снова не начался дождь, — сказал Ким.

— Послушай, Ким, чем же тебя развлекал старик Чарли?

Ким хмыкнул.

— Он потчевал меня забавными историями о поклонниках актрис, обивавших в свое время театральные пороги. Истории действительно забавные и даже слегка непристойные.

— О, а тебя он тоже причисляет к этой категории? Ты соответствуешь его представлению о современном театральном поклоннике?

— Вероятнее всего, да. И должен заметить, что старый Чарли очень преданно относится к тебе, Катарин. — Глядя на нее сверху вниз, Ким помедлил, прежде чем добавить: — Кстати, Терренс Огден тоже. Он остановился, чтобы перекинуться парой слов со мной, когда уходил из театра, и буквально задыхался от восторга, говоря о тебе, Он интересовался нашими планами на сегодняшний вечер и сказал, что хотел бы видеть нас у Бакстона, что он пригласил нас.

Слово «нас» немало удивило Катарин, но она решила не комментировать эту версию приглашения Терри и лишь медленно сказала:

— Да, он действительно ужинает с несколькими приятелями сегодня.

— Так ты согласна, не так ли?

— Согласна с чем, Ким?

— Что Терри предан тебе. Думаю даже, что он влюблен в тебя, — добавил Ким каким-то неестественным голосом, покашливая в руку.

Абсурдность этого предположения так развеселила Катарин, что она не смогла сдержать смеха. Подняв смеющиеся глаза на Кима, она заметила в тусклом свете уличного фонаря унылое подозрительное выражение его лица и поняла, что ей необходимо сразу же успокоить и разубедить его.

— Ну, конечно же, нет. Он говорил обо мне так восторженно сегодня потому, что я спасла его во втором акте. Представь себе, бедняга вдруг забыл слова. А что касается приглашения, то он просто хотел таким образом проявить свою благодарность.

Катарин сама не до конца верила своим словам. Возможно, Ким был прав в своих предположениях. Этим, по крайней мере, можно было бы объяснить грубую реакцию Терри на ее отказ от приглашения и его комментарии по поводу Виктора. Но она не хотела подтверждать подозрения Кима. Их следовало развеять сразу и навсегда.

— И вообще у Терри бешеная любовь с Алексой Гаррет. Разве ты не знаешь? Об их романе пишут во всех газетах и говорят на каждом углу, — настойчиво добавила Катарин.

— Понятно, — сказал Ким, но в его голосе не прозвучало облегчения, хотя он и знал, что Катарин говорила правду. Он сам видел газетные сплетни о Терри и Алексе. С другой стороны, Терри говорил о Катарин таким тоном, как будто их что-то связывало, и это очень задело Кима.

Стараясь придать своему тону максимально безразличное выражение, что, впрочем, ему плохо удавалось, Ким спросил:

— А почему он всегда называет тебя киской? Не кажется ли тебе, что это чересчур фамильярно?

Это замечание сразило Катарин, и она едва не пустилась в объяснение по поводу того, что сама природа театра предполагает фамильярность, но предпочла обойтись без этого. Понимая, что Ким очень напряжен и что его вопрос порожден искрой ревности, а не желанием обидеть, бросить тень на нее, Катарин объяснила:

— Потому что когда я училась в Королевской академии театрального искусства, Терри увидел меня в роли Клеопатры в «Цезаре и Клеопатре». Ему показалось, что во мне есть что-то кошачье, и с тех пор он называет меня киской.

Ким пробормотал что-то невнятное и, скосив взгляд на Катарин, добавил:

— Я не знал, что вы с Терри дружите так давно. Я думал, что вы познакомились, работая над этой пьесой.

— Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду под «так давно», Ким. Я закончила Академию пару лет назад. Из твоих слов можно сделать вывод, что я дряхлая старушка, — смеясь, произнесла Катарин.

Они подошли к машине. Ким отпустил руку Катарин и открыл дверцу. Он помог ей сесть и сам сел за руль. В пути Ким был необычно молчалив. Они проехали через Хеймаркет, площадь Пикаддили и двигались в направлении Мейфэар. Катарин легко дотронулась до его руки. На ее лице было написано желание окончательно успокоить его.

— Ким, даю тебе честное слово, что Терри не проявляет ко мне никакого интереса. По крайней мере, романтического.

— Ну, если ты это утверждаешь… — ответил Ким недовольным тоном. И все же он Должен был признаться себе, что вел себя по отношению к ней несправедливо, и сейчас размышлял, как лучше разрядить ситуацию.

Меньше всего Катарин хотела, чтобы Ким был в дурном расположении духа и страдал от уколов ревности, потому что именно на сегодняшний вечер она делала очень большую ставку. Кроме того, присутствие Виктора могло усугубить состояние Кима, настроить его на колкости. Этого никак нельзя было допустить, поэтому она сказала, тщательно подбирая слова:

— Даже если он действительно увлечен мною, это еще ничего не значит по той простой причине, что меня Терри Огден не интересует нисколько. Я знаю слишком много об актерах с их непомерным эгоизмом и раздутыми амбициями, чтобы попасть в ловушку такого рода, любовь моя. Кроме того, ты должен знать, что я не вертихвостка. Как может Терри играть какую-то роль в моей жизни, когда ты знаешь, как много значат для меня наши с тобой отношения?

Слова Катарин вызвали явное облегчение у Кима, и от его широкой улыбки в машине стало светлее.

— Я рад слышать это, дорогая, — единственное, что он смог промолвить в ответ Катарин. За те несколько месяцев, которые они были знакомы, Катарин не слишком баловала его признаниями подобного рода. Пожалуй, это было самым весомым. Нескольких секунд хватило, чтобы обычное добродушное состояние Кима вернулось и он ударился в пространное описание того, какие новые деревья он высаживает в Лэнгли. Катарин откинулась на сиденье, сделав вид, что она внимательно слушает, хотя на самом деле была погружена в собственные мысли.

Самое важное место в этих мыслях занимал Виктор Мейсон. Катарин размышляла, был ли он на сегодняшнем спектакле, но гораздо важнее для нее было, сдержал ли он данное ей обещание. Совершенно неожиданно она почувствовала, что ее сердце пропустило один удар — дыхание перехватило. Впервые в жизни она усомнилась в своих планах. Все они были связаны с одним человеком — Виктором Мейсоном. Если он подведет ее, можно считать, что время потеряно зря, что все было напрасно. Бог мой, если она поставила не на ту лошадь, неудача будет сокрушительной. Она сжала сумочку и с внезапной слабостью подумала, что в ее тщательном планировании было опущено одно важное звено: возможность того, что Виктор Мейсон передумает.

В душе Катарин странным образом уживались наивность и искушенность. Будучи неопытной в некоторых житейских вопросах, она тем не менее обладала врожденной интуицией и порой демонстрировала поразительную проницательность. Глубокое понимание человеческой природы, благодаря которому она редко ошибалась в людях, было удивительно для столь молодой девушки. Катарин решила, что ей не остается ничего другого, как положиться на свою интуицию и в этот раз, а она подсказывала ей, что первоначальная оценка Виктора была совершенно правильной. Катарин расслабилась. Теперь она не сомневалась в том, что Виктор сдержал данное ей несколько недель назад обещание. Возможно, не из дружбы или благородства, а по очень простой и легкообъяснимой причине: из собственного интереса. Катарин была нужна ему, и она со свойственным ей даром провидения поняла это еще в их первую встречу.

При всей циничности этой мысли, она соответствовала действительности. Понимая это, Катарин приободрилась. Кроме того, к своему облегчению, она ощутила, что ее усталость и физическое недомогание постепенно отступили. Слабость, которая так обеспокоила ее после вечернего спектакля, чудесным образом исчезла. Короткая быстрая прогулка от театра до машины очень взбодрила ее, а свежий воздух, хотя и был влажным, наполнил легкие Катарин живительным кислородом. Даже горло першило гораздо меньше. Катарин подумала, не было ли ее состояние частично порождено психосоматическими факторами. Оно могло быть вызвано напряжением последних нескольких недель, а усилено усталостью от двух тяжелых субботних спектаклей.

— …В любом случае, эти деревья очень украсили дальний конец пастбища, и папе очень понравилась идея высадить небольшую рощицу. Пройдут годы, и она будет бесценна, — продолжал свой монолог Ким.

— Это замечательно. Я очень рада что тебе все так хорошо удалось, — автоматически ответила Катарин, хотя ей удалось придать голосу заинтересованность. Ким мог говорить о земле бесконечно, и, неоднократно слыша все это раньше, она всегда пыталась проявить интерес к тому, что так дорого его душе. В самом начале их отношений Катарин поняла насколько глубоко жила в Киме любовь к земле. Он был и до конца жизни останется преданным своему хозяйству фермером. По сути, Лэнгли и все с ним связанное и были его жизнью.

— Ну вот, мы и приехали, — оживленно произнес Ким, подгоняя машину к стоянке на Честерфилд-стрит.

— Знаешь, ты мне почти не рассказывал о своей сестре. Сказал только, что она хорошенькая. Ты не думаешь, что… — начала Катарин, но Ким со смехом перебил ее.

— А ей я почти ничего не рассказывал о тебе. Так будет лучше. Ни у одной из вас не будет предвзятого мнения о другой.

— Но она все же знает, что я актриса?

— Знает.

— А она работает? Чем вообще она занимается?

Нельзя сказать, что Катарин нервничала или чего-то опасалась перед встречей с сестрой Кима, но у нее были большие сомнения насчет того, что они смогут стать близкими подругами. Леди Франческа Каннингхэм, получившая свой титул по рождению как дочь графа, вполне могла оказаться одной из холодных девиц, презрительное выражение лица которых так характерно для круга британской аристократии. Тот факт, что Ким был исключением из правил, совсем не гарантировал, что его сестра сделана из того же теста. Если она окажется совсем другой, у них не будет почвы, на которой можно построить дружбу. Катарин понимала, что для них было совсем необязательно становиться закадычными подружками. Достаточно понимания и симпатии, чтобы облегчить для Катарин ее задачу и сделать ситуацию более управляемой.

— Из твоего молчания я делаю вывод, что она ведет праздный образ жизни, — отметила Катарин, собираясь выйти из машины.

Ким вышел первым и галантно подал ей руку.

— Она не ходит на работу, но работает очень много. Она писатель. Сейчас она занимается сбором материалов для исторической биографии. Франческа постоянно роется в каких-то исторических книгах и уже почти переехала в Британский музей. Но у нее художественная натура, и я знаю, что вы обязательно найдете общий язык. Так что не переживай.

— А я совсем и не переживаю, — с ослепительной самоуверенной улыбкой произнесла Катарин, и это было действительно так, потому что очень немногие вещи на земле могли заставить ее переживать.

7

С того момента, как Катарин Темпест переступила порог гостиной, взгляд Франчески был буквально прикован к ней. Она смотрела на нее в изумлении и думала: «Эта девушка чересчур неправдоподобна, чтобы быть реальной. Все в ней неправдоподобно». Только аристократические манеры Франчески позволили ей не показать свою реакцию, когда она вставала со стула у камина, чтобы приветствовать гостью.

Девушке, которая грациозной походкой шла навстречу ей через комнату, было, безусловно, чуть больше двадцати: двадцать один или двадцать два года. На ней было строгое изысканное платье, и Франческе показалось, что она выглядит как маленькая девочка, одевшая мамин наряд. Платье с изящной драпировкой по вороту и узкими длинными рукавами было сделано из тонкого шерстяного крепа и доходило Катарин до середины икр. На ней не было никаких украшений или отвлекающего цветового пятна в виде шарфа. Впрочем, любые украшения были бы излишними — само платье с его строгой простотой было исключительно выразительным. Франческа вдруг подумала, что этот наряд удивительным образом контрастировал с девическим обликом и подчеркивал его хрупкую прелесть. Это был необычный и исключительно точный выбор.

Ким, широко улыбаясь, шел за Катарин. Рядом с камином он остановился, чтобы представить девушек друг другу.

Протянув руку и обменявшись сердечным приветствием с гостьей, Франческа поймала себя на том, что смотрит на самое необычное лицо, которое когда-либо видела. Катарин Темпест была обезоруживающе хороша. Ее глаза — не голубые, не зеленые, а какого-то необыкновенного бирюзового цвета — были поразительно яркими. Большие, глубоко посаженные и широко расставленные, они были опушены шелковистыми черными ресницами и, казалось, освещали лицо изнутри.

Франческа подумала, что никакой скульптор не смог бы изваять более совершенные черты лица, чем те, которыми наградила Катарин природа. Ее овальное лицо было удивительно гармонично: изящная линия бровей, небольшой прямой нос, высокие скулы над слегка впалыми щеками, округлый подбородок. Густые волосы были разделены на прямой пробор и спадали блестящими волнами на ее плечи. Идеально гладкая белая кожа лица была совершенно не тронута румянами, поэтому ее крупные губы, накрашенные ярко-красной помадой, выделялись особенно сильно. И все равно в линии ее рта было что-то детское и трогательное. Сейчас, когда Катарин улыбалась, приоткрыв белые слегка выступающие вперед зубы, уголки ее рта приподнялись, придавая лицу невинное выражение. От этого прелестного лица, в выражении которого угадывались живой острый ум и трогательная невинность едва ушедшего детства, трудно было оторвать взгляд. В первые несколько минут Франческа безмолвно смотрела на эту молодую стройную женщину, сопровождавшую ее брата.

Катарин первой прервала молчание.

— Благодарю вас за приглашение, — тепло сказала она.

Открытым и дружелюбным взглядом она с нескрываемым интересом изучала Франческу. Будучи прекрасно осведомленной о своей собственной красоте и о сокрушительном впечатлении, которое она производила, Катарин не была тщеславной. Временами она даже предпочитала держаться в тени и всегда искала в людях симпатичные ей черты. Особенно это касалось тех, с кем ей хотелось бы подружиться. По поводу Франчески она подумала: «Ким был не совсем справедлив в отношении своей сестры. Она не просто хорошенькая. Она прелесть, как хороша. Настоящая английская роза».

— А я очень рада, что вы смогли прийти, — с улыбкой ответила Франческа. — Пожалуйста, устраивайтесь поудобнее. — Затем она обратилась к брату: — Ким, тебе не кажется, что пора открывать шампанское? Бутылка вон там, на комоде.

— Замечательная идея. — Ким ослепительно улыбнулся им обеим и поспешил через комнату к комоду. Пытаясь справиться с пробкой, он тщетно гремел бутылкой о стенки серебряного ведерка со льдом, но вынужден был отправиться на кухню за салфеткой.

Кроме физической красоты и бесспорного таланта, Катарин в избытке обладала еще одной очень важной и необыкновенно привлекательной чертой — природным обаянием, причем оно было самым мощным ее оружием, благодаря которому она фактически не знала поражений. Сейчас, сидя на диване и глядя на Франческу, она вложила во взгляд всю силу своего обаяния. Катарин улыбалась. Это была самая лучезарная из ее улыбок, призванная разоружить, околдовать, опутать чарами: во взгляде ее выразительных глаз не было ничего, кроме искренней теплоты и симпатии.

— Это так мило с вашей стороны — пригласить нас на ужин, особенно в такой поздний час. У нас, актеров, все не как у нормальных людей — общественная жизнь начинается, когда все ложатся спать. — Катарин засмеялась мелодичным девическим смехом. — Это постоянное испытание для моих нетеатральных друзей — развлекать меня в такое время, когда у всех уже глаза слипаются. Если, конечно, они хотят меня видеть. Иногда у них такого желания не возникает, и я их за это совершенно не виню. Не каждого привлекает идея начать ужин в полночь, а то и еще позже.

— О, это совсем не обременительно для меня, — быстро ответила Франческа. — Кроме того, завтра воскресенье, и мы все сможем прекрасно выспаться.

Катарин кивнула в знак согласия, но ничего не сказала и начала с любопытством оглядывать комнату. Она с самого начала оценила роскошь обстановки, в которую естественно вписывались античные предметы искусства и прекрасные картины. Стены кораллового цвета создавали теплую уютную атмосферу, которую усиливали яркий свет ламп и пылавший в камине огонь. Катарин подумала о своей маленькой квартирке, больше похожей на птичью клетку, но в ее мыслях не было ни тени зависти. Ей вспомнилась и другая комната, из времен ее счастливого детства, когда мама еще не заболела. Тогда ее жизнь была наполнена любовью и нежностью, но сейчас она была так далеко, что могла показаться счастливым сном. И все же то был не сон. Катарин даже показалось, что эта элегантная комната в центре Лондона была такой же надежной крепостью, как та, тщательно оберегаемая в ее мечтах. Она создавала такое же чувство постоянства и безопасности. Катарин почти физически ощутила, что эти стены защищают ее от суетности кипевшего за их пределами мира. Внезапно она почувствовала комок в горле и подступившие к глазам слезы. Она моргнула и приказала себе не распускаться. Почти мгновенно справившись с эмоциями, Катарин перевела взгляд на Франческу.

Обворожительная улыбка вновь тронула ее губы.

— Франческа, эта комната просто прекрасна. Она такая элегантная! Я очень люблю, когда горит камин пасмурным ветреным вечером. — На лице Катарин быстро промелькнуло выражение горечи, и после небольшой паузы она быстро добавила: — Здесь такая дружелюбная и приветливая атмосфера!

— И к тому же успокаивающая, — просто сказала Франческа. В ее тоне прозвучало такое глубокое понимание состояния гостьи, что Катарин посмотрела на нее долгим удивленным взором.

Их глаза встретились. В тот момент ни Катарин, ни Франческа не догадывались, что с этого взгляда, после которого не нужно было слов, началась та удивительная дружба между ними, выдержавшая все испытания и ставшая более чем на десять лет значительной частью жизни обеих девушек. И когда она внезапно прервалась, очень многое рухнуло вместе с нею. Но в этот вечер будущее было еще за горами. Катарин и Франческа понравились друг другу, хотя это еще ни в чем не проявилось. Затянувшееся молчание не было в тягость, и девушки оценивающе смотрели друг на друга без ощущения неловкости.

— А знаете, Франческа, — наконец с улыбкой произнесла Катарин, — я люблю горящий камин даже летом. Он…

— …абсолютно необходим в этом паршивом климате, — продолжил вошедший в комнату Ким. — И особенно в Лэнгли. Неудивительно, что предки таскали на себе эти тяжеленные доспехи. Только так они могли согреться.

Хрупкая атмосфера зарождавшегося понимания между девушками была нарушена. Катарин и Франческа обменялись улыбками, и гостья произнесла:

— Да, кстати, Франческа. С вашей стороны было очень мило пригласить Виктора Мейсона. Уверена, что он вам понравится. Он совсем не такой, каким его обычно представляют. Он… — Катарин остановилась, подыскивая точное слово, и закончила просто: — В общем, он совсем другой.

— Я никогда не общалась с кинозвездами, поэтому я даже не представляю, чего от них можно ожидать, — со смущенной улыбкой признала Франческа. — По правде сказать, я видела совсем немного фильмов с его участием. Максимум два-три, и то давно. Я так неловко себя чувствую…

— О Господи! Вам совсем не стоит об этом беспокоиться! — поспешно воскликнула Катарин, понимая растерянность Франчески. — Я думаю, что Виктор испытывает облегчение, когда его не расспрашивают о его фильмах и его карьере. Он один из немногих известных мне актеров, которые не любят говорить о себе. К счастью, он не страдает неизлечимой формой самовлюбленности. Мы, актеры, иногда бываем такими скучными Нарциссами.

Катарин потеребила золотое кольцо с печаткой на мизинце, размышляя о том, что могло случиться с Виктором. К этому времени он уже должен был приехать.

— Вы давно его знаете? — спросила Франческа.

Катарин прикрыла глаза и удобнее устроилась на диване, перекинула ногу на ногу, поправила платье.

— Нет, всего несколько месяцев. Иногда мне кажется, что он довольно одинок. — Катарин перевела взгляд на пылавший в камине огонь, и на ее лице появилось отсутствующее выражение.

Франческа не смогла не заметить этой перемены в настроении гостьи. Встревоженная, она подумала, что в жизни Катарин были события, оставившие тяжелый груз печали, которую она прятала очень глубоко. Эта мысль показалась Франческе настолько нелепой и противоестественной, что она тут же отогнала ее прочь. Фраза Катарин по поводу Виктора Мейсона прозвучала для нее тоже довольно странно. Одиночество мало вязалось с обликом знаменитой кинозвезды. Франческа была озадачена словами Катарин и не знала, что ответить. Ким избавил ее от этой неловкой необходимости.

— Шампанское! — провозгласил он, протягивая девушкам по хрустальному бокалу. Взяв с комода свой бокал, он произнес тост. Теперь для Франчески было очевидным, что Ким без памяти влюблен. Глаза брата почти не отрывались от лица девушки. Да ей и самой было трудно удержаться от того, чтобы не смотреть на Катарин неприлично изучающим взглядом, как в первые минуты их знакомства. Осознав это, она сфокусировала свое внимание на Киме, который стоял сейчас у дивана рядом с актрисой.

Встретив прямой взгляд сестры, Ким сказал:

— Я решил остаться в городе на следующую неделю. В Лэнгли я могу уехать с отцом в уик-энд. А тебе, старушка, я оставлю машину.

— А что, папа приезжает в Лондон? Странно, он ничего мне не сказал, когда мы разговаривали вчера, — заметила Франческа.

— Ты же знаешь, какой он у нас рассеянный, — усмехнулся Ким. — Я не удивлюсь, если он сам забыл об этом. Но он должен обязательно встретиться с Маркусом. Мне кажется, это касается управления имуществом по доверенности. Он должен приехать завтра поздно вечером.

— В таком случае тебе лучше позвонить ему завтра прямо с утра, чтобы напомнить, — посоветовала брату Франческа. — И спасибо тебе за машину. Она мне очень пригодится.

Франческа покачала головой, изображая неодобрение, и обратилась к Катарин:

— Уж кто бы говорил о папиной рассеянности, только не Ким. Он временами ничуть не лучше. Приехал в Лондон еще в четверг и даже не потрудился сообщить мне о папиных планах. Боже мой, до чего же беспечные существа эти мужчины!

— Да, это у них врожденное, — со знанием дела подтвердила Катарин.

Она слушала очень внимательно, не упуская в разговоре ничего, что могло бы сыграть в ее пользу, и вот такая возможность подвернулась сама собой. От задумчивости Катарин не осталось и следа. С заинтересованным лицом она слегка наклонилась вперед и сказала:

— Франческа, я хотела бы пригласить вас вместе с папой на спектакль, пока он в городе. Вообще я хочу, чтобы все вы были моими гостями. Я закажу для вас контрамарки. Приходите, пожалуйста, я вас очень прошу. Я уверена, что вам понравится. Ким сказал мне, что вы интересуетесь историей. — Катарин посмотрела через плечо Франчески на Кима и он увидел, что ее выразительные глаза светились ярче, чем обычно.

— Конечно, с удовольствием. И спасибо большое за приглашение, — ответила Франческа, тронутая предусмотрительностью Катарин. Однако в ее голосе прозвучала нотка сомнения, когда она добавила: — Я уверена, что папа тоже с удовольствием пойдет. Я его попрошу составить мне компанию.

Франческа попыталась представить себе реакцию отца на Катарин. Она не могла не понравиться ему. С ее природным обаянием и приятными манерами, Катарин производила впечатление хорошо воспитанной девушки, не говоря уж о ее красоте. Но тот факт, что она ему понравится, совсем не означал, что отец одобрит Катарин в качестве будущей жены Кима. Франческа с внезапным раздражением подумала, что отец, по сути, очень старомоден и живет дедовскими принципами. Ей уже казалось, что Катарин именно то, что нужно Киму, что она идеально подходит брату. Почувствовав неотрывный ожидающий взгляд актрисы на своем лице, Франческа быстро добавила:

— Сюжеты греческой мифологии всегда казались мне захватывающими. Пьеса, в которой вы играете, о Елене, Парисе и Троянской войне, не правда ли?

— Да верно. Это действительно трогательная драма, причем хорошо поставленная. У нас аншлаг каждый вечер. Билеты проданы на несколько недель вперед. Конечно, мы все очень довольны тем, как публика принимает спектакль. Ощущение того, что ты надолго обеспечен работой, всегда вселяет уверенность, не говоря уж о восторженном приеме, который, конечно, не оставляет нас равнодушными, — оживленно сказала Катарин.

— Критики с восторгом пишут об игре Катарин. Они просто в экстазе, не побоюсь этого громкого слова. И, думаю, они не грешат против истины. Она действительно играет потрясающе. Зал аплодирует ей до изнеможения, — не удержался Ким.

— Каким волнующим для вас должно быть ощущение такого успеха! — воскликнула Франческа. Про себя она подумала, что Катарин — идеальная актриса на роль Прекрасной Елены. Это лицо стоило того, чтобы ради него снарядить тысячу кораблей. Какая точная находка режиссера! Испытываемое ей восхищение в полной мере отражалось в ее теплых карих глазах. — Вы, должно быть, очень талантливая актриса, если добились такого бешеного успеха в первой же пьесе на Уэст-Энде. Подумать только — стать звездой за один вечер! Это удивительный успех, особенно в вашем возрасте, — с воодушевлением сказала она.

Если бы эта восторженная тирада исходила от кого-либо другого, она показалась бы Катарин излишне напыщенной и даже льстивой. Но она уже поняла, что Франческе совершенно не свойственно лицемерие. Катарин было очень приятно выслушать эту искреннюю похвалу.

— Да, это действительно волнующее ощущение. И спасибо, Франческа, за ваши добрые слова. Такой восторженный прием спектакля — заслуга всей труппы. Мы очень много работали на репетициях и все страстно желали добиться успеха. — На губах Катарин промелькнула улыбка. — Но, безусловно, само по себе желание не гарантирует аплодисментов публики. Слагаемые успеха так многочисленны! До тех пор, пока спектакль не сыгран перед зрителями, актера всегда терзают тягостные сомнения и ощущение неопределенности. Нам нужна поддержка, реакция зала.

— О, я это хорошо понимаю. Большинство людей считает, что быть актрисой — очень легко, что театральная жизнь окутана ореолом романтики. Но я подозреваю, что научиться играть на сцене так, чтобы публика замирала от восторга, невероятно сложно, — неуверенно заметила Франческа. Она внезапно замолчала и выжидательно посмотрела на Катарин. Убедившись в том, что ее внимательно и с интересом слушают, она продолжила более убежденным тоном: — Понять намерения драматурга, выразить эмоции, мысли и чувства, должно быть, очень трудно. Я уверена, что это требует большого ума и способности проникнуть в самую суть вещей. У меня бы это точно не получилось, даже проживи я тысячу лет. — Франческа скорчила гримасу.

Катарин не ожидала такого тонкого интуитивного понимания сути актерского мастерства от непрофессионала, и Франческа поднялась в ее глазах еще выше. Она одарила сестру Кима благодарной улыбкой:

— Вы абсолютно правы. На самом деле, в театральной жизни совсем не так много блеска и романтики, как многие думают. Публика видит только то, что на поверхности. Работа актера не менее изнурительна, чем труд шахтера в соляных копях. Она требует полной отдачи физических сил и нервов, забирает человека без остатка. Но я считаю, что это благодарная работа, способная доставить настоящее удовлетворение. И конечно же, я не могу отрицать, что моментами она бывает очень волнующей.

Катарин так увлеклась собственными словами, что зарумянилась. Последние остатки усталости исчезли. В дружелюбной атмосфере, которую без всяких усилий распространяла вокруг себя Франческа, она окончательно пришла в себя.

— Боже мой, Франческа, мы, наверное, до смерти утомили бедного Кима своей болтовней!

— Совсем нет, — отреагировал Ким. Он испытывал облегчение от того, что девушки сошлись так легко и испытывали такую явную симпатию по отношению друг к другу. — Мне было очень интересно. В самом деле, я даже рад, что вы не оставили мне возможности вставить словечко в вашу беседу. Представьте себе, как тягостно я бы себя чувствовал, если бы оказалось, что вам абсолютно не о чем говорить, — добавил он, улыбаясь обеим. Закурив сигарету, Ким подумал, что эта встреча — хорошее предзнаменование перед знакомством Катарин с отцом. Франческа поможет ему сгладить ситуацию, поскольку она совершенно явно и недвусмысленно приняла его девушку.

Катарин тоже сразу почувствовала готовность Франчески подружиться с ней и внутренне улыбнулась, вспомнив свои опасения по дороге в их дом. Как же сильно она ошибалась! Франческа была замечательной девушкой, в ее компании можно было полностью расслабиться, не ожидая подвоха. Катарин Темпест чувствовала одобрение Франчески; то самое одобрение, которое было для нее очень важным.

— Почему бы вам не пойти в театр в понедельник вечером? — спросила Катарин, решив сразу взять быка за рога и связать Франческу обещанием. В ее голове уже роились грандиозные планы на ужин после спектакля. — Обычно все актеры в очень хорошей форме после отдыха в выходные, и спектакль в понедельник проходит с колоссальным успехом.

Произнеся эту фразу, Катарин засмеялась мелодичным смехом и добавила:

— Ну вот, после такого огульного заявления спектакль в понедельник если и не провалится, то окажется худшим из всех за неделю.

— Я знаю, что он пройдет замечательно, и с удовольствием пойду в понедельник, если сможет пойти папа. А как ты, Ким?

— Я, безусловно, за! С удовольствием посмотрю второй раз. Как насчет еще одного бокала шампанского, девочки?

— Спасибо. — Катарин протянула ему свой пустой бокал.

Франческа отказалась от предложения, сославшись на то, что ей предстоит заниматься ужином. Снова повернувшись к Катарин, она произнесла:

— Работать с Терренсом Огденом, вероятно, очень интересно. Я всегда считала его блестящим актером. Он к тому же еще и дамский угодник, правда? — Она придвинулась на краешек стула и, наклонившись к Катарин, доверительным тоном добавила: — Все мои подружки просто без ума от него. Он действительно такой необыкновенный красавец, каким кажется из зала и с экрана?

Катарин тяжело вздохнула про себя. У нее не было никакого желания вдаваться в описание достоинств Терри как героя-любовника — она хорошо помнила приступ ревности Кима в машине. Но на лице Франчески было написано такое нетерпеливое ожидание, что она не смогла проигнорировать ее вопрос. Придвинувшись поближе и тоже перейдя на интимный тон, Катарин сказала:

— Мне кажется, у него просто такая репутация, а на самом деле все слухи о его похождениях здорово преувеличены. Терри сам этому способствует. Он считает, что создает себе необходимый ореол, когда появляется во всех мыслимых местах с красивыми женщинами, причем постоянно их меняет. Соответственно, пресса незамедлительно информирует об этом общество со свойственным ей в таких вопросах энтузиазмом. Я, кстати, совсем не уверена, что ему следует это делать. На самом деле он очень серьезный человек, преданный своему делу. Я получаю удовольствие, играя с ним. Он очень бескорыстный партнер, и я многому у него научилась.

Если Франческа и решила, что Катарин ушла от ответа на ее вопрос, она ничем не показала этого. Бросив быстрый, но внимательный взгляд на Кима, который разливал у комода шампанское, она тут же перевела его на Катарин и кивнула, как будто интуитивно понимая, что продолжать эту тему было бы небезопасно.

— Ким сказал мне, что вы американка, Катарин. Вы уже давно живете в Англии?

Франческа ловко сменила тему разговора, к огромному облегчению Катарин.

— Уже несколько лет, — ответила она и после едва заметного колебания добавила, что проучилась пару лет в Королевской академии драматических искусств до того, как начала работать в провинциальных театрах.

Ким подошел и протянул Катарин ее бокал. Она подняла на него свои изумительные, наполненные нежностью глаза и похлопала по дивану.

— Ким, дорогой, садись рядышком и давай поговорим о чем-нибудь другом. Я чувствую, что стала главным объектом разговора, и мне уже порядком надоела эта болтовня о театре, если даже вы ее пока терпите.

— Твой чудный голос — музыка для моих ушей, радость моя, что бы ты ни говорила. Ты могла бы даже читать «Книгу пэров» Дэбретта — я бы все равно заслушивался, — поддразнивающим тоном произнес Ким, усаживаясь рядом с Катарин на диван.

— Ах, какие речи! — подмигнула Катарин Франческе, которая слушала их с благожелательной улыбкой, прекрасно понимая влюбленность брата. Она чувствовала, что и сама уже влюблена в эту удивительную девушку. Оставалось только надеяться, что эта же участь уготована и графу. Франческа поймала себя на том, что не менее страстно, чем Ким, хочет, чтобы отец принял Катарин.

Катарин решила сконцентрировать сейчас все внимание на Франческе:

— Я слышала, что вы собираете материал для книги, что вы писательница. Это действительно очень увлекательно и, я уверена, так же трудно, как актерское ремесло, если не сложнее.

На лице Франчески промелькнуло удивление, и она перевела вопросительный взгляд на Кима, который пожал плечами, как будто к нему разговор не имеет ни малейшего отношения. После минутного колебания Франческа сказала:

— Да, я собираю материал, чтобы написать впоследствии книгу о Китайском Гордоне, но не назвала бы себя писательницей. Хемингуэй сказал как-то, что назвать себя писателем может только тот, у кого есть читатели. Поэтому я не берусь даже претендовать на это звание, пока не стану публикующимся автором. — Франческа оценивала свой писательский дар весьма скромно и предпочитала не обсуждать эту тему, поэтому, желая отойти от нее, она небрежно спросила:

— Как вы думаете, стоит ли нам сегодня ждать Виктора Мейсона?

Ким, совершенно забывший о Викторе, сразу же выпрямился на диване и нахмурился.

— Я звонил ему сегодня вечером перед тем, как поехать за Катарин. Он подтвердил, что подъедет примерно к тому времени, когда мы приедем из театра. — Он перевел взгляд на богато украшенные каминные часы из золоченой бронзы и удивленно добавил: — Боже мой, мы здесь уже почти час. Пожалуй, мне следует позвонить ему в отель еще раз.

— Не думаю, что тебе стоит беспокоиться. Его непунктуальность общеизвестна, — сочинила Катарин. — Я чувствую, что он будет здесь с минуты на минуту.

Несмотря на прозвучавшую в ее голосе уверенность, сама Катарин уже начала сомневаться в этом. Она ощущала отсутствие Виктора почти с самого начала встречи и действительно ожидала звонка в дверь в любой момент, но сейчас уже опасалась, что это не опоздание. Отсутствие Виктора уничтожало все тщательно разработанные планы Катарин и могло означать только одно: он не мог посмотреть ей в лицо, потому что не сдержал данного ей обещания.

Эти мысли были невыносимы. Катарин почувствовала, как к горлу подступает комок. Хотя она курила очень редко, сейчас ее рука сама потянулась к серебряной сигаретнице, стоявшей перед ней на столе.

Ким щелкнул зажигалкой и тоже взял сигарету. Выпустив кольцо дыма, он взглянул на сестру.

— Послушай, я надеюсь, у тебя там ничего не испортится на кухне.

— Там все в порядке. Не суетись. Единственное, что мне осталось — разжечь огонь в духовке, когда появится Виктор. Вы еще не голодны, Катарин?

— Пока нет, спасибо. После спектакля мне всегда нужно время, чтобы прийти в себя. Выйти из роли.

— А я умираю от голода, — объявил Ким. — Ничего не имею против того, чтобы попробовать вот этой икры и паштета, о которых ты так кстати забыла, Франческа.

Подавив растерянность, Франческа рассмеялась и мгновенно поднялась. Она, девушка с таким воспитанием и прекрасными манерами, действительно начисто забыла о бутербродах, которые собиралась подать вместе с напитками. Это был редкий ляпсус. Ее настолько околдовала Катарин, что, поглощенная беседой с ней, Франческа упустила из виду все остальное. Обозвав себя разиней и извинившись, она опрометью выскочила из гостиной, шурша юбкой из тафты.

Катарин и Ким на минуту остались одни. Повернувшись к нему и пряча растущее беспокойство по поводу Виктора, Катарин сказала:

— Мне кажется, что у тебя потрясающая сестра.

— Ты ей тоже понравилась, я уверен, — пробормотал Ким, придвигаясь поближе к Катарин. Он обнял ее и начал целовать шею, волосы… — Моя девочка, — шептал он, крепко прижимая ее к себе и ощущая, как от тепла ее тела и тонкого запаха шелковистой кожи у него перехватывает дыхание. Эта внутренняя дрожь и непередаваемое словами волнение охватывали его всякий раз, когда он обнимал Катарин.

— О, Катарин, как же я обожаю тебя, — хрипловато произнес он, прижав свое лицо к ее шее, и в его голосе прозвучала с трудом подавляемая страсть.

Катарин погладила его светлые волосы, но ничего не сказала в ответ на его слова. В этот момент ее мысли и чувства были заняты только Виктором Мейсоном. «Как он мог так подвести меня?» — бесконечно крутилось в мозгу. Она никогда не нарушала своих обещаний. Мужчины. Все они одинаковы. Лживые и ненадежные. Как этот подлец, ее отец. Она крепко сжала веки, пытаясь стереть его образ, так как знала, что воспоминания об отце выбьют ее из колеи еще больше.

Мгновением позже Ким отклонился и посмотрел на Катарин, все еще прильнувшую к нему. Его сердце гулко билось, и, снедаемый желанием, он потянулся губами к ее теплым губам. Катарин мягко оттолкнула его, но одарила при этом такой улыбкой, что он не мог обидеться.

Ей как-то удалось совладать со своим голосом.

— Ким, дорогой, пожалуйста, не начинай этого сейчас. Франческа может вернуться в любой момент, и как мы будем выглядеть в ее глазах в этой позе на диване? — Катарин грациозно выскользнула из его крепких объятий и встала, поправляя платье и прическу. — Ты меня удивляешь. — Строгости в ее голосе было маловато, хотя она и бросила на Кима призванный дисциплинировать взгляд и покачала головой.

Ким безнадежно откинулся на подушку, издав громкий стон.

— Это все из-за тебя. Ты же искусительница, разве ты этого не знаешь? Причем самая коварная, самая сладкая из всех, кого я когда-либо встречал в жизни. Что же мне делать?

— Ты можешь налить мне еще бокал шампанского, — ответила благоразумная Катарин.

Ким добродушно усмехнулся, поднялся с дивана и принес бутылку. Разлив его в бокалы уотерфордского хрусталя в форме тюльпана, он посмотрел на пустую бутылку и потряс ее:

— Ну вот, сей солдат пал. Пойду поставлю другую бутылку в ведро со льдом. Она нам потребуется, когда придет Виктор. Если, конечно, он вообще придет, в чем я очень сомневаюсь, — произнес Ким от двери. — Вернусь через минуту, любовь моя.

Катарин кивнула, опасаясь, что не сможет связно ответить. Ким выразил словами ее самые тревожные опасения. Она повернулась и оперлась рукой о камин, глядя несчастными глазами на полыхавшее внизу пламя. С двенадцати лет она сама делала свою судьбу. Катарин никогда и никому не доверяла. Особенно мужчинам. Сейчас она очень сожалела о том, что изменила своему строжайшему правилу и доверилась Виктору Мейсону. «Проклятие, проклятие, проклятие», — бормотала она про себя.

Вошла Франческа с большим серебряным подносом.

— Надеюсь, вы что-нибудь съедите, Катарин? — спросила она, поставив поднос на столик времен королевы Анны у камина.

— Я не голодна, спасибо, — ответила Катарин и вернулась на свое место на диване.

Франческа уселась на стул и взяла в руки серебряный нож с перламутровой ручкой. Нож мягко вошел в горку осетровой икры, влажно блестевшую на хрустальной тарелочке. Франческа намазала икру на кусок поджаренного хлеба, выжала на нее лимон и с улыбкой протянула Катарин. Катарин отрицательно покачала головой, и бутерброд достался Киму. Он мгновенно проглотил его.

— Слушайте, это потрясающе вкусно! Франческа, тебе даже не стоит заниматься деревенским пирогом. Мне, например, вполне хватит этого.

— Попробуй и паштет. Он… — Резкий звонок в дверь заставил Франческу остановиться. Подняв светлые брови, она перевела взгляд с Кима на Катарин. — Должно быть, это наш долгожданный гость!

Катарин поднялась с непривычной для нее поспешностью.

— Наверное, лучше я открою, Ким. Ведь ты никогда не встречался с Виктором.

8

— Где тебя черти носили? — прошипела Катарин, открыв дверь Виктору Мейсону. Глаза ее метали громы и молнии.

— Премиленький прием, — ухмыльнулся гость. — Мне будет позволено войти или лучше сразу продолжить свой веселый путь?

— Конечно, заходи! — закричала Катарин, собственническим жестом втаскивая Виктора за рукав небрежно наброшенного на плечи пальто. Она испугалась, что он действительно может уйти.

Виктор повернулся к шоферу, который стоял на ступеньку ниже с большим черным зонтом в руке, прикрывая их обоих от дождя.

— Я думаю, что пробуду здесь примерно два часа, Гас. Если, конечно, хозяева не попросят меня раньше, — с самоиронией добавил он. — Ты можешь пока поразвлечься. Встретимся позже. Желаю тебе хорошо провести время. Но только не делай ничего, чего не стал бы делать я!

— Так точно, мистер Мейсон, — с бесстрастным лицом ответил Гас и спустился к машине, в то время как Виктор вошел в дом.

— Слава Богу, наконец он перестал называть тебя хозяином, — не без насмешки заметила Катарин.

Виктор бросил на нее быстрый удивленный взгляд и дружелюбно усмехнулся.

— Только на людях. Когда мы с ним вдвоем, он по-прежнему так меня величает. Кстати, я не имею ничего против. Мне даже нравится. — Он протянул Катарин пакет, подмигнул ей и театрально продекламировал: — Бойся итальянцев, дары приносящих.

Катарин приняла пакет молча и с недовольным видом. Она не относилась к числу быстро отходчивых натур. Накопившееся раздражение все еще бушевало в ней. Она окатила Виктора холодным обвиняющим взглядом:

— Я думала, ты вообще не придешь. Ты очень опоздал. Непростительно, неприлично опоздал! Ты слышал когда-либо о телефоне? Это такой маленький прибор, который делает возможным сообщение между двумя пунктами.

— Оставь свой сарказм для другого случая, — засмеялся Виктор глубоким гортанным смехом. Сняв пальто, он озирался теперь по сторонам в поисках места куда его можно было бы пристроить.

Катарин кивнула в направлении шкафа и наконец удостоила взглядом пакет, который держала.

— Интересно, что это?

— Трубка мира. Шампанское. Розовое, — ответил Виктор, закрывая дверцу шкафа в который повесил свое пальто.

— Розовое! Теперь, по крайней мере, я знаю, что ты имеешь в виду под сомнительным даром, — пренебрежительно заметила Катарин.

— Ах, до чего же мы любезны сегодня, — произнес Виктор, подходя к актрисе, которая стояла в центре холла с непримиримым выражением на лице. Но на него, казалось, не произвели ни малейшего впечатления ни ее язвительные слова ни голос, которым они были произнесены. Виктор пребывал в отличном расположении духа, и его тон по отношению к Катарин был примирительно-дружелюбным.

— Прости, радость моя. Честное слово, я ничего не мог сделать. Я вынужден был ждать звонок из Штатов, очень важный деловой звонок. Ну, Катарин, пора сменить гнев на милость.

Его улыбка была такой неотразимой, а раскаяние таким искренним, что Катарин не смогла удержаться от ответной улыбки. Кроме того, она прекрасно понимала, что было бы большой глупостью поссориться с Виктором, поставив тем самым под угрозу свои до мельчайших деталей разработанные планы. Возможно, он тоже нуждался в ней, но для нее его расположение и поддержка были просто жизненно необходимы. В конце концов, он все-таки появился! И Катарин почувствовала, как ее беспокойство сменяется надеждой. Виктор сдержал обещание. Благодаря своей уникальной способности к перевоплощению, сравнимой только с природным даром хамелеона, Катарин мгновенно стала другой женщиной: мягкая понимающая улыбка осветила ее прекрасное лицо.

— Прости и ты меня, — произнесла она самым сокровенным тоном. — Мне не хотелось говорить с тобой так резко, но я же предупреждала тебя, что англичане придают огромное значение пунктуальности и приличиям вообще. Возьми свой пакет. Это очень хорошо, что ты его принес, но я думаю, будет лучше, если ты отдашь его хозяйке сам. Уверена, что она оценит твою предусмотрительность и внимание. А теперь, дорогой мой, пойдем. Не стоит терять время.

Виктор с шутливой торжественностью взял сверток в руку, бросил взгляд на себя в георгианское зеркало, поправил галстук и с пафосом произнес:

— Я весь в твоем распоряжении, радость моя. Веди!

Ким и Франческа прекратили разговор, как только Катарин с гостем вошли в гостиную. Виктор привычно отметил прикованный к себе взгляд двух пар глаз, пронизанный жадным интересом. Будучи в течение долгих лет мировой кинозвездой первой величины, он давно привык к тому, что вызывает в людях огромный интерес.

Удивительным было другое — внезапное ощущение открытия, которое Виктор испытал при виде девушки в сером у камина, медленно встававшей ему навстречу. Это было чувство моряка, утратившего в бурном море ориентиры и неожиданно увидевшего путеводную звезду. Он подавил в себе желание, точнее, даже потребность, броситься к ней, чтобы не просто познакомиться, но узнать о ней все. Виктор осознавал, что подобного рода порыв может быть расценен как глупость и проявление дурного тона, который был совершенно недопустим в глазах англичан, и не хотел предоставлять Катарин лишний повод прочитать ему лекцию о его недостаточно светских манерах. Прежде чем он успел сделать следующий Шаг, навстречу ему с широкой и подкупающей своей искренностью улыбкой устремился стоявший рядом с девушкой молодой человек. Виктор понял, что это приятель Катарин — Ким.

Он крепко пожал руку гостя и, не дожидаясь официального представления со стороны Катарин, произнес:

— Я Ким Каннингхэм. Очень рад, что вы смогли прийти.

— Я тоже, — ответил Виктор, энергично ответив на рукопожатие. Понимая, что обстоятельства требуют от него объяснений за опоздание, он извинился и рассказал о его причине.

— О, ничего страшного не произошло. Мы здесь очень славно поболтали за бокалом-другим шампанского. Познакомьтесь пока с моей сестрой а потом я приготовлю вам что-нибудь выпить. Что вы предпочитаете — шампанское или что-нибудь покрепче?

— Я бы предпочел виски со льдом и содовой.

Ким подхватил Виктора под руку и повел его через комнату к камину.

— Это Франческа, — просто сказал он и, одарив их обоих улыбкой, направился к бару, чтобы налить гостю виски.

— Очень рада познакомиться с вами, мистер Мейсон.

Их руки встретились в рукопожатии. В обращенных на него ясных янтарно-прозрачных глазах Виктор прочел то же удивление, которое испытывал в эту минуту сам. На мгновение ее губ коснулась мимолетная улыбка. «Я никогда не встречал вас, но я вас знаю. Где-то в глубинах души и сердца я всегда знал вас», — говорила, казалось, его ответная улыбка. Это необъяснимое с точки зрения нормальной логики ощущение поразило Виктора и выбило из привычной колеи. Однако он быстро взял себя в руки.

— Мне тоже очень приятно познакомиться с вами, леди Франческа, — произнес он, продолжая улыбаться, но его черные испытующие глаза были серьезными — он неотрывно смотрел на тонкое лицо девушки.

— Называйте меня просто Франческа, пожалуйста, — мгновенно отреагировала она, и слабый румянец проступил через тонкую матовую кожу щек.

— Я был бы очень рад, если бы вы называли меня просто Виктором.

Она согласно кивнула и, отступив на шаг, опустилась на стул. Только в этот момент Виктор вспомнил о свертке. Слегка поклонившись, он протянул его Франческе. «Жаль, что это не что-нибудь более личное, более подходящее к этому случаю — букет хрупких белых майских лилий, благоухающих после весеннего дождя, например. Да, лилии были бы идеальными цветами для этой девушки. Они такие же изящные и свежие», — подумал он, но произнес совсем другое.

— Ну вот, я почти забыл. Это вам.

Франческа бросила на него удивленный взгляд.

Склонив голову, она начала распаковывать сверток. Ставшие непослушными пальцы двигались медленно, и Франческа никак не могла объяснить себе ту внутреннюю дрожь, унять которую было невозможно. Она не понимала, что дрожь эта была следствием проскочившей между ней и Виктором искры. Но он, умудренный опытом жизни, многое познавший в сложной сфере отношений между мужчинами и женщинами, понял это сразу. По крайней мере, для него было ясно, что эта девушка затронула многие сложные струны его души, что его неотвратимо влечет к ней. Виктор еще раз пристально посмотрел в это спокойное, даже холодное лицо. А был ли он вообще, тот удивленный узнающий взгляд, которым они обменялись всего мгновение назад? Может быть, это просто плод его воображения? Теперь Виктор уже не был уверен. Возможно, влечение было не взаимным, а односторонним. Его влечение к ней.

Виктору не было известно, что Франческа обладала природным самообладанием, совершенно нехарактерным для ее возраста, но свойственным той прослойке английской аристократии, к которой она принадлежала. Она сохраняла хладнокровие практически во всех жизненных ситуациях. Виктор произвел на нее не менее ошеломляющее впечатление, чем она на него, но Франческа не позволила бушевавшим в ней эмоциям хоть как-то отразиться на своем лице и ни на йоту не изменила привычного стиля поведения. Но ее душа была глубоко затронута этой встречей. Франческа Каннингхэм была крайне неопытна в отношениях с мужчинами вообще, не говоря уж о мужчинах класса Виктора Мейсона. Круг ее знакомых мужчин ограничивался в основном приятелями Кима. Она не принимала никого из этих молодых людей всерьез. По крайней мере, отношения ни с кем из них не заходили за рамки легкого флирта. В свои девятнадцать лет она была невинна и совершенно неопытна в отличие от большинства своих сверстниц, вращавшихся в высшем лондонском свете.

На самом деле Виктор Мейсон очень сильно задел воображение Франчески. Постепенно осознавая это, она прикусила нижнюю губу и принялась внутренне распекать себя. Разве не абсурдно было позволить себе подпасть под чары этого человека? Однако Франческе пришлось признать, что против исходящего от него ощущения силы и мужественной красоты трудно было устоять. Она подумала: «Если Катарин Темпест с ее ошеломляющей красотой, обаянием и излучаемой ей энергией кажется нереальной, то и он, безусловно, неправдоподобно хорош. Раз увидев, его невозможно забыть».

Внезапно Виктор отошел от камина, не посмотрев на Франческу и не сказав ей ни единого слова, и раскованной походкой направился к бару. Он легко вступил в разговор с Кимом, как будто они были давними приятелями, а не совсем незнакомыми людьми, принадлежавшими к двум настолько разным мирам, что трудно было представить точку соприкосновения между ними. Уголком глаза Франческа наблюдала за Виктором, хотя все еще продолжала возиться с пакетом. Ее поразило, что у него сейчас был совершенно отсутствующий вид, как будто она больше не существовала, как будто это не он смотрел на нее всего минуту назад озадаченным узнающим взглядом. Потом ей пришло в голову, что это стиль поведения Виктора с женщинами, с которыми он встречается в первый раз. Он, вероятно, считал, что, зная, кто он такой, именно этого от него и ожидают. Хотя Франческа не была помешана на кино, она знала, что Виктор Мейсон был кумиром многих женщин. Немногие мужчины могли похвастаться таким безрассудным обожанием. У Франчески не было сомнений, что он может выбрать любую из целой плеяды прекраснейших женщин, безусловно, во всех отношениях более интересных, чем она. И Франческа решила, что Виктор вовсе не выделял ее из остальных. Почему бы он вдруг стал делать это?

Она оторвала взгляд от гостя, когда в комнате звонким колокольчиком раздался смех Катарин. Франческа с любопытством посмотрела на всю группу, стоявшую в другом конце комнаты. Виктор слегка повернулся и, тоже смеясь, наклонился к Катарин, чем-то поддразнивая ее. Катарин подняла на него искрящиеся весельем глаза и ответила на шутку.

Вытащив наконец бутылку из бумаги, Франческа встала и пошла к двери. Не посмотрев на Виктора, она оживленно произнесла:

— Спасибо за шампанское. Это замечательный сорт! Катарин, Ким, смотрите, что принес нам Виктор! Я пойду поставлю его в холодильник. И включу печь, иначе у нас не будет сегодня ужина. — Франческа вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Она вернулась несколькими минутами позже и была удивлена, увидев Виктора в дальнем углу гостиной, где он с явным восхищением рассматривал картины. И он, и Катарин внимательно слушали Кима, который рассказывал им о творениях Констебля и Тернера, висевших на стенах комнаты. Франческа решила не присоединяться к ним. Она подошла к камину, взяла щипцы, пошевелила горевшие поленья и села на стул с бокалом в руке. Через кромку бокала она бросила взгляд на Виктора. Его расплывчатый образ из виденных когда-то фильмов, хранимый в подсознании, внезапно ожил в памяти. Она сопоставила живого и киношного Виктора и удивилась их несоответствию.

В кино это был необыкновенно красивый холеный мужчина с безупречной прической, в идеально отглаженных костюмах, отшлифованный во всем до состояния совершенства. Безликого совершенства.

Живой Виктор, который стоял перед ней теперь, тоже был, бесспорно, красив — но красив иначе. Черты его лица казались гораздо грубее и жестче. На этом лице, в отличие от экранного, читались сила и мужественность, а предательская сеть тонких морщинок вокруг глаз свидетельствовала об опыте жизни, наполненной событиями и страстями. У него была грубая кожа человека, много времени проводящего на свежем воздухе. Об этом говорил и его характерный загар. Франческа подумала, что все его черты — и выраженный римский нос, и густые четкой формы брови над черными притягательными глазами, и большой готовый к улыбке рот с белыми зубами — гораздо резче, чем она представляла по фильмам. Даже густые черные волосы, гладко зачесанные назад, казалось, были наполнены жизненной силой. Стройный и подтянутый, он производил впечатление человека, обладающего большой физической силой, благодаря широким плечам и мощной грудной клетке.

Единственным, от чего исходило ощущение лоска в Викторе Мейсоне, была его одежда. Изысканная и дорогая, она была идеально сшита и так же идеально сидела на нем. «Все это, пожалуй, чересчур совершенно», — подумала Франческа, продолжая исподтишка разглядывать Виктора. Она отметила прекрасный покрой черного кашемирового пиджака, серые фланелевые широкие брюки с такими идеальными стрелками, что о них, казалось, можно было порезаться, бледно-голубую рубашку из тончайшего хлопка, голубой шелковый галстук тоном темнее, серый шелковый носовой платок в нагрудном кармане пиджака, легкие замшевые мокасины на ногах.

В этот момент Виктор поднял руку, взял сигарету и прикурил. Франческа отметила сияние сапфиров во французских запонках и блеск золотого браслета на запястье. Бедный Ким, по сравнению с великолепной одеждой Виктора его серый шерстяной костюм, хотя и совершенно новый, выглядел таким жалким… Странно, но он производил впечатление заношенного и помятого… Франческа невольно улыбнулась. Одежда Виктора Мейсона никогда не будет выглядеть помятой — в этом она была абсолютно уверена.

Пока Франческа наблюдала за стоявшей поодаль группой, а точнее, за Виктором, ее посетила неожиданная мысль. Что-то в Викторе тревожило и беспокоило ее. Она призадумалась и тут же нашла ответ. Забавно, но у нее было ощущение, что от Виктора исходит нечто, угрожающее лично ей, Франческе. Но почему? С ее аналитическим складом ума она не затратила много времени на определение причин, которые заключались в том, что Виктор был исключительно красив, всемирно знаменит и очень богат. А сложение всех этих редкостных качеств в сумме давало результат, именуемый властью. Да, он обладал огромной властью, хотя и несколько специфического характера; а с наделенными властью людьми, где бы ни лежали истоки их силы и мощи, очень опасно иметь дело. К тому же он был высокомерен и настолько… настолько уверен в себе, переполнен сознанием собственного величия, что это было почти непереносимо. Франческа невольно вздрогнула, и кожа на ее руках покрылась мурашками. «Да, он действительно пугает меня», — подумала Франческа и сделала вывод, что ей нужно держаться подальше от этого человека.

На самом деле Франческу Каннингхэм страшил не столько сам Виктор, сколько ее реакция на него, но она еще не отдавала себе отчета в этом. Ее оценка Виктора была очень далека от действительности. Франческа точно определила, что Виктор Мейсон обладал значительной властью, но ошиблась, определяя его как высокомерного и самонадеянного человека. Эти качества были совершенно не присущи ему. Что действительно было свойственно Виктору, так это его полная независимость. Этот человек пронизывал пространство вокруг себя редкостным обаянием, притягательная сила которого была почти магической. От фильмов с его участием было невозможно оторваться, настолько сильным был магнетизм этой личности. Он первым определил причину своего успеха, так как вовсе не считал себя великим актером в рамках истинных театральных традиций. Здесь Виктор был несправедлив к себе, потому что актером он был действительно хорошим. Он умел работать и работал много. Он был дисциплинирован и строг к себе. Все это в сочетании с природным обаянием сделало его профессионалом, которого неизменно высоко оценивали коллеги в Голливуде. Особенно те, которым довелось работать с ним.

К тому же Виктор был человеком душевным и достаточно проницательным. Вот и сейчас он странным образом знал, что, сидя в другом конце комнаты, Франческа внимательнейшим образом изучает его с головы до пят. Он не мог видеть ее лица, но интуитивно ощущал ее неодобрительное отношение к себе. Это заставило Виктора улыбнуться. Потягивая виски, он перекинулся еще несколькими фразами на тему искусства с Кимом и Катарин, а затем извинился и направился к камину.

Завидев его приближение, Франческа поспешила на кухню. Улыбнувшись холодной безразличной улыбкой, она произнесла:

— Пожалуйста, не сочтите мой уход за невнимание к вам, но мне надо посмотреть, как там наш ужин. Я вернусь через несколько минут.

Виктор не мог не отметить жесткий тон, которым была произнесена эта фраза. Он учтиво поклонился и, скрестив длинные ноги, уселся на стул, с которого только что поднялась Франческа. Откинувшись на спинку стула, он удивленно улыбнулся себе, хотя и не был уверен, кто забавлял его больше — он сам или Франческа. Она только что ускакала от него, как напуганная норовистая лошадка. Нежелание этой девушки находиться рядом с ним было совершенно очевидным. С другой стороны, едва встретившись с ней, он сам повел себя, как потерявший рассудок школьник. Он и теперь все еще не может понять, что заставило его поступить подобным образом. Франческа была очень мила свежей девичьей прелестью, но это, по сути, был не его тип. Как бы там ни было, красивые женщины давно стали нормой в его жизни. Как любил говаривать Ники Латимер, они сами бросались в объятия Виктора. Виктор вздохнул. Две последних официальных жены и бесчисленное множество любовниц буквально за несколько лет развили у него иммунитет к красоте. В последнее время он чувствовал, что устал от той эмоциональной сумятицы, которую неизбежно вносили в его жизнь женщины, и как измучен ею. Полгода назад он дал себе зарок не связываться больше с «ле герлз», как он со смехом называл девушек, смешивая французский артикль с английским словом. Приехав в Англию, он был намерен полностью сконцентрироваться на своей карьере, не делая никаких исключений из этого правила. Даже для Франчески Каннингхэм. Виктору было не свойственно заниматься самообманом, он всегда был до жестокости честен с собой. И на этот раз он безоговорочно признал, что эта девушка обладала бесконечной притягательностью для него, что она с первого взгляда выбила его из привычной колеи. Но при этом он вынужден был согласиться с очевидным — ее реакция на него была совершенно противоположной. Виктор пожал плечами. У него не было настроения переубеждать Франческу.

Вдруг Виктор чуть не рассмеялся вслух. Он подумал, что ему уже тридцать девять, почти сорок, а Франческе, по всей видимости, не больше восемнадцати. Совсем дитя. Возможно ли такое, чтобы его внезапно потянуло к молоденьким девушкам? Не поразил ли его синдром нимфеток? Не так давно его бесценный друг, великий прорицатель Ники, заявил, что Виктор страдает периодически повторяющимся комплексом Дон-Жуана. Это утверждение, хотя и основанное на истине, заставило Виктора разразиться долгим приступом смеха. Самым забавным в ситуации было то, что колкость слетела с губ уж никак не менее похотливых, чем его собственные. Трагическая смерть его первой жены была для Виктора огромным горем. Затем, в последующие годы, у него постепенно восстановился интерес к женщинам. Более того, он стал бабником, которого совершенно не интересовало, что думают по этому поводу окружающие. С другой стороны, его нисколько не привлекала возможность заслужить репутацию похотливого старикана. Гумберта Гумберта. Господи сохрани! Лолиты были определенно не в его вкусе.

Катарин неожиданно прервала его мысли. Грациозно опустившись на самый уголок дивана, она эффектным жестом поправила складки платья и произнесла:

— Что ты делаешь в понедельник вечером?

Виктор бросил на неё вопросительный взгляд.

— Ничего. Тебе бы следовало знать это, раз уж ты взяла мою светскую жизнь под свой полный контроль. Разве я сделал хотя бы один самостоятельный шаг, не проконсультировавшись с тобой? А почему ты спрашиваешь?

— Потому что я пригласила Франческу, Кима и их отца на спектакль. Я уверена, что ты не захочешь смотреть его еще раз, но подумала, как было бы здорово, если бы ты отвез нас всех поужинать после спектакля, чтобы отблагодарить их за сегодняшний вечер.

— Конечно, с удовольствием, — доброжелательно ответил Виктор. Он достал пачку сигарет с ментолом и закурил, глубоко затягиваясь.

Ким, усевшийся на диван рядом с Катарин, бросил на нее неодобрительный взгляд.

— Послушай, дорогая, в этом нет никакой необходимости. Виктор вовсе не должен благодарить нас за гостеприимство! — воскликнул он. — Стоит ли ему обременять себя нашей компанией?

— Безусловно, стоит, — перебил его Виктор. — Я вообще считаю, что это потрясающая идея. С удовольствием приглашаю вас в ресторан. А куда ты хотела бы пойти, Катарин? «Зиги Клаб», «Каприс», «Лес Амбассадорс», «Казанова» или «Ривер-Клаб»?

— Что ты, Виктор, я совсем не имела в виду такие роскошные рестораны! — воскликнула Катарин, которая на самом деле задумала один из перечисленных Виктором, так как считала, что появление в фешенебельных местах может благотворно сказаться на ее карьере. Она посмотрела на Виктора прямым взглядом широко распахнутых невинных глаз и с готовностью улыбнулась: — Но уж если ты сам спросил меня, что бы я предпочла, думаю, что было бы замечательно поужинать в «Лес Амбассадорс». Я там не была целую вечность. Это — один из моих самых любимых ресторанов. Отличная идея, правда, Ким?

Ким, нога которого никогда не ступала на роскошные ковры «Лес Амбассадорс» и который встречал упоминание об этом месте только в колонках светской хроники, медленно кивнул.

— Очень признательны вам за приглашение, Виктор, — произнес он. Подняв стакан, Ким погрузился в размышления о том, что подумает по этому поводу их отец. Одобрит ли он такие близкие контакты с людьми, принадлежащими к столь далекой от их круга сфере шоу-бизнеса, да еще в таком модном суперклубе? А вообще-то, почему бы и нет? В конце концов, он сам повсюду сопровождает Дорис, а она — признанный авторитет в среде международного ресторанного сообщества. Ему пришло в голову также, что присутствие Виктора сделает атмосферу этого вечера менее напряженной. Последняя мысль приободрила его более всего и помогла избавиться от легкого раздражения, которое он испытал по отношению к Катарин, поставившей Виктора в столь неловкое положение. Возможно, она руководствовалась этими же соображениями.

— Виктор, радость моя, а для тебя билет мне тоже взять? — спросила Катарин.

— Нет. Спасибо за предложение. Боюсь, мне предстоит кое-какая работа в понедельник вечером. Нужно будет сделать несколько важных звонков в Штаты. Из-за разницы во времени я не смогу начать раньше пяти-шести вечера. Я закажу столик часов на одиннадцать и присоединюсь к вам прямо там.

Франческа заглянула в комнату.

— Ужин готов. Проходите, пожалуйста.

Катарин сразу же поставила стакан и поднялась. Она присоединилась к Франческе, и девушки прошли через холл в столовую. Катарин шепотом поделилась с новой приятельницей только что рожденными планами.

— Я очень надеюсь, что ваш папа будет свободен. Уверена, что мы прекрасно проведем время.

Франческа внутренне замерла. После короткой паузы она ответила:

— Я не сомневаюсь, что он найдет для этого время. — А затем, услышав за спиной голос Виктора, всей душой пожелала, чтобы отец был занят. Ей хотелось увидеть Катарин в пьесе, но внезапно вся идея этого вечера потеряла для нее свою привлекательность.

9

Столовая впечатляла как размерами, так и убранством. В ней стояла оригинальная мебель от Хепплуайта примерно 1772 года изготовления из красного дерева и деревьев фруктовых пород. Ее классические формы отличались исключительным изяществом. Именно благодаря этой мебели комната выглядела такой элегантной.

В тот вечер столовая тонула в полумраке, но в этом была какая-то особая прелесть. Высокие белые свечи мерцали в тяжелых серебряных канделябрах с гравировкой, стоявших по обеим краям буфета и в центре обеденного стола. В теплом золотистом свете на полированной поверхности стола красного дерева отражались георгианское серебро, хрустальные бокалы для вина ручной работы, белые тарелки китайского фарфора с золотым ободком и семейным гербом Лэнгли, тоже золотым.

Темно-зеленые стены насыщенного цвета хвойного леса создавали атмосферу спокойствия и служили идеальным фоном для прекрасных картин, висевших на них. Каждая из них была оправлена в роскошную резную позолоченную раму и эффектно освещалась небольшой лампой, укрепленной в верхней части рамы. Единственными источниками света в комнате служили мерцающие свечи и эти небольшие лампы, и создаваемый ими мягкий полумрак казался удивительно уютным и располагающим.

Франческа приглашающим жестом показала Катарин и Виктору их места и прошла к буфету, чтобы разлить в зеленые с золотом тарелки королевского сервиза черепаховый суп из большой серебряной супницы. Виктор внимательно наблюдал за ней, очарованный ее элегантностью. Он понимал, что эта элегантность является прирожденной чертой девушки и никак не связана с ее одеждой. Он с интересом окинул глазами комнату, которая восхитила его своей изысканностью. Все в этой комнате дышало историей. «Древность рода, — подумал Виктор, — это то, чего не купишь ни за какие деньги». С удовольствием впитывая в себя аромат окружающей его обстановки, он обратил внимание на портрет на угловой стене. На нем была изображена женщина в полный рост в изысканном голубом платье из тафты. Ее светлые волосы были подняты вверх и собраны в замысловатую прическу, украшенную несколькими голубыми перьями. В ушах мерцали топазовые серьги, а лебединая шея была украшена ожерельем из топазов. Безусловно, это была Франческа. Художник любовно выделил каждую деталь. У Виктора было чувство, что, подойди он к портрету и прикоснись к платью, его пальцы ощутили бы холодную плотность шелка — настолько реалистичным выглядела ткань.

Разлив суп в тарелки, Франческа села напротив Кима, который сидел во главе стола. Виктор тут же повернулся к ней и восхищенно сказал:

— Какой замечательный портрет! Вы прекрасно получились на нем.

Франческа не сразу догадалась, о чем идет речь, а затем, проследив за направлением его взгляда, ответила:

— Ах, этот! Но это не я. Это моя прапрапрапрапрабабушка, шестая графиня Лэнгли. Подобные портреты теперь не в моде. Более того, их крайне редко пишут в наше время. Разве только Аннигони, и то от случая к случаю. Он рисовал королеву, как вы знаете.

— О, — только и смог произнести Виктор. Почувствовав в словах Франчески отпор, он опустил глаза. «Тебя поставили на место, дружок», — подумал он. Ах, эта снобистская привычка англичан ставить человека в глупое положение, недвусмысленно дав ему почувствовать свое невежество, оставаясь при этом предельно вежливыми! Берясь за ложку, он подавил удивленную улыбку. Давненько его не щелкала по носу женщина. Это было унизительно, но забавно в силу своей новизны.

Катарин не на шутку встревожил тон Франчески, поставившей Виктора в затруднительное положение. Она поспешно воскликнула:

— Вы знаете, Франческа, вы, действительно, поразительно похожи на этот портрет. Меня это сходство тоже обмануло. Кто написал его?

— Томас Гейнсборо, — с готовностью вступил в разговор Ким, абсолютно не уловивший, к своему счастью, холодного и назидательного тона сестры. — Году в 1770-м. И я абсолютно согласен с вами — сходство с Франческой поразительное. Есть еще один портрет шестой графини, как мы называем ее, написанный Джорджем Ромни. Он находится в Лэнгли. И с тем портретом у Франчески тоже удивительное сходство. — Ким сделал паузу и, воспользовавшись моментом, продолжил: — Я надеюсь, что вы оба скоро приедете на уик-энд в Лэнгли и убедитесь в этом сами. Мы должны спланировать ваш визит. Я знаю, папа будет рад принять вас. Правда, Франческа?

Франческа от неожиданности резко выпрямилась. Она пробормотала, что тоже не сомневается в этом, хотя приглашение брата ее поразило. Ким был неисправим, он слишком много брал на себя. Если отцу не понравится Катарин, от приглашения придется отказаться. Тогда актриса почувствует себя оскорбленной, и нельзя сказать, что у нее не будет для этого оснований. Но Катарин, конечно, не сможет принять приглашения — она же занята в спектакле.

— Ким, это будет потрясающе! — с искренним восторгом воскликнула Катарин. Но по ее лицу тут же пробежала тень. — Только как же я смогу сделать это при двух спектаклях в субботу? Если только… — Глаза девушки снова засияли. — Если только Гас отвезет нас в Йоркшир поздно вечером как-нибудь в субботу после спектакля и привезет обратно в понедельник после обеда. Тогда все получится. Давай съездим на уик-энд, Виктор? Ну, пожалуйста!

Виктор кивнул и сосредоточился на своем супе, не желая еще раз попасть впросак. Хотя пренебрежительный тон Франчески и позабавил его, чувствовал он себя довольно уныло. Ощущение внутреннего дискомфорта было довольно непривычным, и это вызывало напряжение. Он постарался встряхнуться, а затем подумал: «Остается только позавидовать Катарин. Как уверена она в себе! И как неподражаемо естественно вписывается в высшие круги английского общества!» Виктор снова задумался о ее происхождении, что он неоднократно делал за те три месяца, которые знал девушку. Интересно, что она всегда избегала этой темы. Те немногие факты, которые ему удалось выудить из Катарин, фактически ничего не говорили Виктору. Родилась в Чикаго. В Англии живет почти шесть лет. Сирота. Он холодно подумал, что где-то Катарин все же приобрела этот неподражаемый стиль. Вот уж у кого прирожденные манеры.

Катарин действительно чувствовала себя, как рыба в воде. Присутствие Виктора почти избавило ее от мучительных сомнений, а та готовность, с которой он согласился на предложение организовать совместный ужин в понедельник, окончательно развеяла последние опасения. Незначительные остатки совсем недавно терзавшего актрису напряжения были искусно скрыты за ее улыбкой и искрящимся весельем, вызывавшими искреннее восхищение присутствовавших.

По мере того как обед продолжался, Катарин становилась все очаровательнее и неотразимее. Она была истинной звездой. Она давала сногсшибательный спектакль, в котором блистала, ослепляла, захватывала, развлекала… И все это без каких-либо видимых усилий. Катарин вела беседу, задавая тон в обсуждении любой темы — от театра и кинобизнеса до проводимой Великобританией политики и охоты. И все это она делала не только изящно, но и умно. Катарин удалось создать за столом непринужденную теплую атмосферу, позволившую полностью преодолеть короткое, но острое чувство неловкости, довлевшее над ними в самом начале ужина.

Постепенно Виктор почувствовал, что естественно втягивается в общий разговор. Отпивая из бокала шампанское и наслаждаясь его бархатистым вкусом, он снова начал расслабляться. В Киме Виктор нашел очень доброжелательного и заинтересованного слушателя. Почти помимо своей воли он открылся и начал довольно многословно описывать свое ранчо в Южной Калифорнии, своих лошадей и свою землю — последняя оказалась предметом особого интереса Кима, объединившим обоих мужчин. В то же время он не выпускал из виду Франческу, отметив ее молчание, которое прерывалось только по необходимости, когда она подавала новые блюда и следила, чтобы никто за столом не испытывал недостатка в чем-либо. Она не взяла на себя труда даже включиться в общую беседу, что показалось Виктору совсем уж странным ввиду ее блестящего воспитания.

Франческа осознавала, что с ролью хозяйки она справляется на сей раз не лучшим образом. Ноша ведения беседы легла на Катарин. Дело было не в том, что она сознательно выбрала этот стиль поведения, испытывая неловкость в присутствии Виктора. Все объяснялось гораздо проще — она чувствовала, что не может добавить к общему разговору ничего по-настоящему важного. Кроме того, Франческа была занята обслуживанием стола. Не проявляя невоспитанности, она тем не менее не была любезна с гостями в должной мере. С точки зрения самой Франчески, ее сегодняшнее поведение было непростительно.

Пытаясь исправить положение и включиться в общий разговор, она повернулась к Виктору и спросила:

— Вы собираетесь снимать здесь фильм?

Он был настолько удивлен, услышав ее голос, что на мгновение потерял собственный. Откашлявшись, Виктор ответил утвердительно. Франческа посмотрела на него с Дружелюбным интересом, и, воодушевленный, он продолжил:

— Я не только снимаюсь в этом фильме, но и впервые выступаю в качестве продюсера. Безусловно, это очень заманчиво — попробовать себя в новом амплуа.

Катарин, взгляд которой переместился на лицо Виктора в тот же момент, как он начал говорить, задержала дыхание, не осмеливаясь вставить ни слова и ожидая продолжения. Ее сердце гулко застучало в грудной клетке.

Виктор обдумывал, как продолжить свой монолог, когда Франческа заговорила снова:

— Не могла бы вы рассказать нам об этом? Или это большой секрет?

— Конечно, с удовольствием. Я собираюсь повторно экранизировать величайшую из когда-либо написанных на английском языке историй любви и надеюсь, что фильм дотянет до уровня книги, вошедшей в классику мировой литературы.

Ким воскликнул восторженно:

— Звучит очень волнующе! Что же это за произведение?

— Я собираюсь повторно экранизировать «Грозовой перевал». Мы начинаем съемки через два месяца — Виктор полностью расслабился, и самодовольная улыбка вновь тронула его губы. Он опять был на своем коне и чувствовал, что контроль над ситуацией перешел в его руки.

— История любви?! — вдруг быстро заговорила Франческа, удивленно уставившись на Виктора. — Господи, но «Грозовой перевал» — это вовсе не история любви! Это история ненависти, мести, жестокости и насилия. Но более всего — история мести! Как же вы беретесь определять ее, как историю любви! Это самое нелепое суждение из когда-либо слышанных мною.

Франческа произнесла эту тираду с такой страстью, что все буквально застыли от неожиданности. Кима речь сестры явно привела в замешательство. Виктор был совершенно оглушен. Лицо Катарин приобрело мертвенную бледность, хотя внутри у нее все кипело. На Виктора могло произвести большое впечатление это высказывание, особенно с учетом его авторства. Как огромное число американцев, он считал все английское классическим и доминирующим, даже диктатом в некотором роде. А Франческа говорила так убедительно, таким властным тоном! Что, если Виктор решит отказаться от проекта? «Проклятие», — подумала она и, боясь сказать какую-нибудь грубость, уставилась в свою тарелку. Катарин оставалось только молиться, чтобы все обошлось.

Первым пришел в себя Ким.

— Помилуй, Франческа, не слишком ли сильно сказано? И чудовищно грубо, если тебя интересует мое мнение.

Всякий раз, когда Франческе подворачивалась возможность поговорить об английской литературе, у нее появлялся не терпящий никаких возражений авторитарный тон. Киму и отцу это было давно и хорошо известно, и сейчас брат смотрел на Франческу пристальным осуждающим взглядом, надеясь вразумить сестру.

Но ее ответный взгляд был совершенно отсутствующим. Переведя глаза на Виктора, Франческа произнесла:

— Простите меня, пожалуйста. Я не хотела быть грубой, честное слово, — но, несмотря на примирительные слова, она не смогла до конца погасить в глазах вызов. — Боюсь, однако, что не могу просить прощения за свое мнение, потому что уверена в правильности своего понимания основной идеи книги. Кстати, эту точку зрения разделяют многие исследователи английской литературы и целый ряд известных критиков. Никто не оспаривает, что книга написана гением, но тем не менее это гимн смерти. Вы же знаете, что Эмилию Бронте всю жизнь преследовала навязчивая идея смерти. Однако, если вы не доверяете моему суждению, я буду счастлива предложить вам несколько книг об Эмилии Бронте и ее творении, а также критические эссе о «Грозовом перевале». Тогда, возможно, вы поймете, что это вовсе не история любви. Поверьте мне, это действительно так. Понимаете, я хорошо знакома с английской литературой и писала научное исследование по сестрам Бронте, поэтому я действительно знаю, о чем говорю.

Катарин едва могла поверить своим ушам и отчаянно желала, чтобы Франческа наконец закрыла рот. Она бы с удовольствием удавила ее. Неужели эта умница не понимает, что ведет себя бестактно и вызывающе? Впервые в жизни Катарин утратила дар речи. Ее живой изобретательный ум бился сейчас над поиском способа сгладить ситуацию, прервать это тягостное молчание за столом. Пока такого способа не было найдено, поэтому Катарин подняла свой стакан и отглотнула вина, уткнувшись напряженным взглядом в противоположную стену. Ким вертел в руках вилку, ковырял ею фрукты на тарелке. Виктор, казалось, полностью погрузился в тяжелые размышления, и только Франческа выглядела абсолютно спокойной.

Однако Виктор, несмотря на хмурое выражение его лица, вовсе не был рассержен или раздосадован. «Ох уж эта несносная самоуверенность молодости! — думал он. — Как же они уверены, что знают ответы на все вопросы!» Он был достаточно умен, чтобы понять, что Франческа не намеревалась обидеть или унизить его. Все гораздо проще — она слишком прямолинейная и слишком честная девушка, не говоря уж о том, что сам предмет разговора жизненно важен для нее. Она совершенно искренне верила в каждое произнесенное ею слово, не отдавая себе отчета в том, что ее поведение может быть расценено как вызывающее. Она ведь так молода! Повернувшись к Франческе, он задумчиво произнес:

— Вам не нужно извиняться передо мною. Я уважаю ваше мнение. Вы, скорее всего, правы в оценке книги. Но первоначальная экранизация «Грозового перевала» сделана, как история любви, и именно таким образом я собираюсь снимать свой фильм. И надеюсь сделать такую же превосходную картину, какую снял Сэм Голдвин в 1939 году. — Виктор говорил с такой уверенностью, которая исключала всяческие дискуссии.

— О, я уверена, что вы сделаете это, — поспешно ответила Франческа. В последние несколько секунд она заметила застывшее лицо Катарин и тревогу в ее глазах. Свирепый взгляд брата также просигнализировал ей опасность. Каким-то образом, совершенно неожиданно для себя, она расстроила их обоих. Франческа так и не поняла чем. Забавно, но только Виктор, казалось, был спокоен.

Франческа подняла свой стакан.

— Я хочу внести дополнение в свои поспешные и непрошеные комментарии, предложив тост, — Она робко улыбнулась Катарин и Киму, которые подняли свои стаканы в полном молчании. — За повторную экранизацию «Грозового перевала» и ваш успех, Виктор.

— Благодарю вас, — ответил Виктор, поднимая свой бокал и чокаясь с Франческой.

Желая еще более сгладить ситуацию, она продолжила:

— А кто же будет играть главную партнершу Хитклифа — Кэтрин Эрншоу?

— Актриса на роль еще не утверждена. Естественно, любая актриса мечтает о такой роли. Но… — Виктор остановился на полуслове и бросил выразительный и полный симпатии взгляд на Катарин. — Я надеюсь, что ей будет сидящая здесь юная леди. — Обращаясь теперь только к Катарин, он продолжил: — Я договорился о кинопробе для тебя. В цвете. Все будет в лучшем виде, дорогая. И если проба удастся, я уверен, что мои партнеры согласятся со мной — ты получишь эту роль.

Катарин не знала, плакать ей или смеяться. На мгновение она утратила дар речи. В горле застрял комок, глазам стало горячо от подступивших слез. Усилием воли она загнала их внутрь, но ее голос дрожал, когда она произносила слова благодарности Виктору. Щеки залил румянец, изумительные глаза засияли так ярко, что было ясно, что Катарин вне себя от счастья.

— Как я могу отблагодарить тебя?

— Потрясающей пробой, дорогая.

Франческа, до которой только сейчас начало доходить происходящее, снова ужаснулась своей бестактности. Бедная Катарин! Неудивительно, что она выглядела такой подавленной.

— Катарин, вы будете просто изумительны в этой роли! Вы идеально подходите для нее. Да она просто специально для вас написана! Правда, Ким? — обратилась к брату Франческа.

— Думаю, что да. — Лицо Кима расплылось в улыбке. — Прими мои поздравления!

Катарин казалось, что она сейчас задохнется от волнения:

— Не поздравляйте меня пока. Прежде чем получить роль, мне нужно пройти через кинопробу.

— Да они все просто обалдеют, увидев твою пробу! — В глазах Кима светилась искренняя радость за Катарин. — За эту новость нужно непременно выпить. Пойдемте же в гостиную и выпьем бренди с кофе. Ну, вставайте же! — Ким поднялся первым и проводил всех в гостиную.

Проходя через холл, Катарин подумала: «Виктор все-таки сдержал свое обещание. Никому другому не удалось бы устроить пробу для меня с такой легкостью». Она почувствовала, что волна радости захлестывает ее. Ликовала не только душа — радость переполняла тело, делая его легким, как перышко. Катарин казалось, что она парит над землей в переполненном ароматами воздухе. Переживания последних недель бесследно исчезли. Она на секунду приостановилась, ожидая Виктора у двери гостиной. Они вместе вошли в комнату. Катарин взяла его за руку, сжала ее и, глядя прямо в лицо Виктору переполненными благодарности глазами, произнесла:

— Я действительно не знаю, как смогу отблагодарить тебя.

Он ответил ей прямым немигающим взглядом, смысл которого был понятен обоим. Улыбка все еще играла на его губах, но черные глаза были серьезны.

— Ты знаешь как, Катарин, — произнес он бархатным голосом.

Последовало молчание.

— Да, — ответила она так же мягко.


— Это было очень мило с вашей стороны — остаться, чтобы помочь мне с посудой, — произнесла Франческа, ополаскивая последние стаканы в раковине. — Вообще-то такой необходимости не было, я бы управилась сама.

— Только так я мог отправить Катарин домой: Она так настаивала, чтобы помочь вам, хотя едва держалась на ногах от усталости. Два спектакля за день здорово выматывают. Мне показалось, что она уже на пределе физических сил, — ответил Виктор.

— Да, я тоже заметила это. Ведь сейчас уже очень поздно.

Франческа протянула ему очередной бокал для вина, чтобы Виктор протер его.

— И все же я сомневаюсь, чтобы она уснула. Она слишком взволнована по поводу кинопробы.

— Да, это верно. Надеюсь, что все пройдет хорошо и никто из нас не будет разочарован.

— Что вы имеете в виду? Разве может быть иначе? Ведь Катарин настолько красива, а из того, что я услышал сегодня, сам собой напрашивается вывод, что она хорошая актриса.

— Вы правы и в том, и в другом. Но… — В голосе Виктора прозвучало сомнение. Он уже пожалел, что заговорил на эту тему. Ему вовсе не хотелось вдаваться в рассуждения и подробности. Внезапно ему самому пришел в голову вопрос: какого черта он торчал в этой лондонской кухне в ранние предрассветные часы, моя посуду с девочкой-подростком? Пожалуй, ее все же нельзя было причислить к категории подростков.

— Объясните, пожалуйста, что вы имели в виду, — настаивала Франческа. — Ваши слова прозвучали как-то очень пессимистично.

Виктор вздохнул.

— А давайте забудем, что я сказал, хорошо? Я уверен, что проба будет великолепной. Это у нас был последний стакан?

Франческа кивнула.

Виктор неторопливо отвернул закатанные рукава рубашки и застегнул сапфировые запонки.

— Ну, мне, пожалуй, пора восвояси, — добавил он и вышел из кухни.

Насупленная Франческа медленно последовала за ним.

— Я боюсь показаться навязчивой, но мне бы хотелось, чтобы вы объяснили, что имели в виду, сделав такое странное замечание. Почему вы пробуете Катарин на эту роль, если не уверены в том, что она подойдет?

Виктор остановился в холле и резко повернулся к ней.

— Я этого не говорил! — сказал он. — И вообще, я думаю, что не стоит вдаваться в пространные дискуссии о работе киноактера в такое время суток. Да к тому же я сомневаюсь в том, что вы меня поймете.

Франческа не ответила, но в глазах ее промелькнула обида. Он почувствовал угрызения совести за свою резкость и нетерпение.

— Черт побери! Ну ладно, налейте мне стаканчик на дорогу, и я попытаюсь как-нибудь попроще объяснить вам свое замечание.

— А я постараюсь как-нибудь понять, — жестко ответила Франческа, одарив Виктора сердитым взглядом. Она прошла в гостиную, кипя от негодования. Некоторое время назад за кофе с ликером ее сдержанное восприятие Виктора начало меняться в лучшую сторону. Он оказался умным собеседником и великолепным рассказчиком. Его забавным историям, казалось, не будет конца. Он ей даже начал нравиться. Но вот снова он повел себя по отношению к ней непростительно.

Виктор налил «Реми Мартин» в два больших фужера для бренди и отнес их к камину, рядом с которым на стуле в неудобной позе устроилась Франческа. Выражение ее лица никак нельзя было назвать приветливым; Хорошенькие губки сжались в тонкую упрямую линию. Взгляд Виктора скользнул по ней, и неожиданно уголки его рта дрогнули, но он сдержался и молча протянул девушке фужер. Поставив свой на низкий столик, он встал перед камином, в котором медленно угасало пламя, ослабил галстук и окинул комнату отсутствующим взглядом. Усевшись наконец напротив Франчески, Виктор поднял свой фужер и какое-то время размышлял над тем, что собирался сказать, а затем, не глядя на девушку, начал:

— Мизинец Катарин Темпест знает об актерском ремесле больше, чем весь я со всем своим многолетним опытом работы в этой области. Она прирожденная актриса, обладающая невероятной актерской интуицией. Она действительно великолепна. На сцене. Но великие театральные актрисы не всегда становятся кинозвездами.

— Но почему? — Франческа была полностью захвачена монологом Виктора. Слушая, она наклонилась вперед, забыв о своем раздражении.

— Потому что на сцене все более резко выражено, несколько преувеличено. Под этим «все» я имею в виду сценические манеры, движения, владение голосом. На кинопленке они должны быть иными. Не преувеличенными, а, скорее, наоборот, — недосказанными, недоигранными, если хотите. Этого требует кинокамера. О, камера — это фатальная штука! — Виктор особенно выделил слово «фатальная» и подчеркнул еще раз: — Действительно фатальная, поверьте мне. И причина этого очень проста — кинокамера фотографирует ваши мысли, а иногда, кажется, ей удается заснять даже душу через призму ваших мыслей. Понимаете, игра перед камерой предполагает мыслительный процесс, работу ума, а не просто движение мимических мышц. И актеры, которых обучали работе на сцене, не всегда способны уловить эту разницу.

Отхлебнув глоток из своего фужера, Виктор продолжал:

— Вот хотя бы один пример. Кларенс Браун был замечательным режиссером, снявшим множество фильмов с участием Греты Гарбо. Снимая «Анну Каренину», он никак не мог добиться от актрисы того, чего хотел, заставляя переснимать одну и ту же сцену несколько раз. Но впоследствии, увидев эту сцену на экране, он осознал, что актриса сделала все именно так, как он хотел, причем с первой же попытки. Понимаете, Гарбо делала нечто неулавливаемое человеческим глазом, но фиксируемое глазом камеры. Она вложила в игру свои сокровенные мысли и — да, я действительно так считаю — свою душу. И все это было блестяще схвачено камерой. В этом действительно есть что-то сверхъестественное и даже магическое. Другой режиссер, Фред Зиннеманн, всегда говорил: «Камера должна вас любить», и он был абсолютно прав. Если этого не происходит, если в дело не включаются химические процессы вашего взаимодействия с камерой, тогда вы мертвы для нее. Вы следите за моей мыслью?

— Да, вы объясняете это очень понятно. Значит, вы не уверены, что между Катарин и камерой возникнет эта… эта химическая реакция?

— Именно так. О, я понимаю, что она обладает талантом, прекрасной дикцией, что ее изображение в цвете будет выглядеть потрясающе, но есть нечто, что может свести на нет все эти бесспорные достоинства. Мне повезло — у меня с камерой всегда были довольно гармоничные отношения, и все же я не уверен, что буду так же хорош на сцене, как Катарин. Я могу позорно провалиться, как проваливались до меня многие кинозвезды на театральных подмостках. Это смешно, но вы просто не можете солгать камере. Если вы это сделаете, ложь станет составной частью фильма.

— Но Катарин, безусловно, должна понимать эти особенности работы с камерой. Она же профессионал…

— Не знаю, насколько она их понимает. Честно говоря, я никогда их с Катарин не обсуждал. Надо было, конечно, но вначале я хотел согласовать кинопробу для нее.

— Но вы ей поможете, поговорите с ней, не правда ли?

— Конечно. Я сделаю это как-нибудь на следующей неделе. Подскажу ей кое-какие секреты, а ответственный за пробу режиссер порепетирует с ней до начала съемки.

— Я очень надеюсь, что все будет хорошо!

Виктор посмотрел на нее с некоторым удивлением.

— Скажите мне, Франческа, а почему вы так печетесь о карьере Катарин?

— Потому что она мне понравилась, и я знаю, насколько важна для нее эта проба. В этом трудно было ошибиться, увидев ее реакцию за ужином. Поэтому я сожалею о своих словах. Я имею в виду книгу. Меня это совершенно не касалось, вы даже не спрашивали моего мнения. Я виновата в том, что она была так расстроена. Мне кажется, вы были готовы убить меня.

— Вовсе нет, — он криво улыбнулся. — Но мне придется проследить, чтобы вы не вели пространных бесед с моим сценаристом. Мне бы не хотелось, чтобы вы внедрили столь радикальные идеи в его голову.

— Господи, мне и в голову ничего подобного не могло прийти!

— Шучу, конечно. Зная Ники, я не могу сомневаться в том, что он не понимает главной идеи книги.

— Ники?

— Николаса Латимера.

— Вы имеете в виду знаменитого романиста?

— Совершенно верно. Молодое чудо американской литературы. Вижу по выражению вашего лица, что вы удивлены тем, что я привлекаю американского автора для написания сценария по английскому классическому роману. Вы, конечно, не одобряете этого.

— Напротив, — возразила Франческа.

Виктор ухмыльнулся.

— Кроме того, что Ник Латимер — действительно замечательный писатель, он еще имеет счастье быть учеником Родса.

— Я его большая поклонница.

— У вас хороший вкус. — Виктор допил коньяк и поднялся. — Теперь вы знаете, в чем заключаются особенности моего ремесла. Я немного просветил вас и сейчас готов откланяться, чтобы дать вам наконец возможность отдохнуть. — Он взял пиджак, надел его, и они вдвоем вышли в холл.

Взяв свое пальто, Виктор перекинул его через руку и повернулся к Франческе, чтобы попрощаться. При взгляде на девушку он снова испытал тот же удивительный шок узнавания, который выбил его из привычной колеи в начале вечера. Она стояла у двери гостиной, скрытая тенью. В рассеянном свете ее лицо казалось слегка расплывчатым, его черты только угадывались, и в этот момент она показалась невероятно близкой и давно знакомой ему, хотя Виктор прекрасно осознавал, что лишь сегодня вечером впервые увидел эту девушку. И все же… Какое-то мимолетное воспоминание проскочило в самом дальнем уголке его мозга, но исчезло раньше, чем он смог сосредоточиться на нем. Он сделал шаг в сторону Франчески, чтобы рассмотреть ее получше, и ощутил, как его окатила мощная спонтанная волна желания. Ему захотелось схватить ее, обнять, прижать к себе. Желание было настолько сильным, что он с трудом удержался, чтобы не сотворить этой непоправимой глупости.

Вместо этого Виктор услышал себя, произносившего небрежным тоном:

— Сколько вам лет, Франческа?

Она подняла к нему лицо и посмотрела большими ясными глазами:

— Девятнадцать.

— Я примерно так и думал. — Он вытащил из кармана руку. — Спасибо за прекрасный вечер. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Виктор.

Он повернулся и вышел. Какое-то время Франческа, нахмурившись, смотрела на дверь, а потом прошла по комнатам, чтобы выключить свет. Переходя из одной комнаты в другую, она пыталась понять, откуда у нее было это необъяснимое ощущение беспокойства.

10

Виктор Мейсон сидел за столом в гостиной своего номера в отеле «Клэридж», изучая смету расходов на экранизацию романа «Грозовой перевал».

Со своей обычной щепетильностью он анализировал каждую цифру, с целью ее возможного сокращения. Через два часа в результате упорной и кропотливой работы он сумел сэкономить четыреста тысяч долларов. Он положил ручку, и на его лице появилась довольная улыбка. Этого еще было недостаточно, но это было началом. Единственное, чего он боялся, так это снизить качество постановки. Он всегда чувствовал, когда смета была завышена. И когда Джейк Уотсон, директор его картины, позвонил ему вчера вечером из Голливуда, его сомнения подтвердились. Джейк довольно красноречиво убеждал его, что намеченная сумма в три миллиона долларов слишком велика для такого рода фильма.

— Я знал, что проект не пойдет, — сказал ему Виктор, — несмотря на то, что он подготовлен одним из наиболее опытных людей в Голливуде, Может быть, в этом суть проблемы. Поскольку фильм ставится практически полностью в Англии, существует много способов экономии, что я не учел и о чем, возможно, даже не знал. Надо постараться сократить расходы до двух с половиной миллионов.

Джейк, с которым Виктор недавно подписал контракт на осуществление своего проекта, мрачно возразил:

— Это все еще слишком много. Постарайся согнать как можно больше жиру. Я поработаю над сметой в выходные. Ко вторнику у меня должны быть другие цифры.

«Джейк, конечно, прав, — думал Виктор. — Цифра в два миллиона ближе к желанной отметке. Но каким образом мне сократить еще шестьсот тысяч долларов?» Он потянулся к телефону, чтобы позвонить Джерри Мессингему, английскому менеджеру, которого он нанял на прошлой неделе, но передумал и опустил руку. Зачем беспокоить человека в воскресенье? Они договорились встретиться завтра. Вот завтра при встрече и обсудят все интересующие их детали. В ближайшие два дня не предвидится ничего экстраординарного, и сам он, и Джейк, и Джерри сумеют найти сообща более приемлемые цифры. Будучи человеком целеустремленным и прагматичным, Виктор стремился как можно быстрее утрясти все детали своего проекта. Имея на руках необходимые данные и цифры, он мог двигаться вперед и вести переговоры с позиции силы.

Виктор снял очки в роговой оправе и потер глаза, затем встал и прошелся по комнате, разминая ноги. Он сидел за столом уже три часа, и хотя прогресс был небольшим, а решения мучительными и трудными, игра стоила свеч. Но теперь он хотел сделать перерыв. Ему захотелось вернуться в Южную Калифорнию на свое ранчо, чтобы проскакать галопом на одной из своих лошадей. Будучи практиком, привыкшим проводить большую часть времени на воздухе, он считал канцелярскую работу вынужденным занятием, хотя цифры и интриговали его.

В отличие от других актеров, Виктор Мейсон хорошо разбирался в финансовых и технических вопросах, связанных с производством фильмов. Он начал свою карьеру в Голливуде статистом, когда ему было 20 лет, и, преодолев изнурительный медленный подъем по крутой и скользкой лестнице, ведущей к успеху, он познал все тонкости фильмопроизводства. Он делал это не только исходя из своего сиюминутного интереса и во имя текущей работы, но и из практических соображений, распространяющихся на отдаленное будущее. Если бы пришло время столкнуться с необходимостью прервать свою актерскую карьеру, его выручила бы работа продюсера.

Хотя Виктор не был большим интеллектуалом, его нельзя было назвать человеком ограниченным. Напротив, он обладал острым умом, способностью точно оценивать людей и ситуацию и проявлять упорство при ведении переговоров. Он был прижимист и расчетлив и в то же время амбициозен и решителен. Это был реалист до мозга костей, всегда внимательно следивший за доходами и расходами. Но что было наиболее важно, так это то, что у него был необычный дар предвидения.

Намного раньше своих коллег Виктор предсказал радикальные изменения в кинобизнесе. Как он и предвидел, в конце 1949 года старая система студий стала быстро распадаться. Процесс распада продолжался до их полного исчезновения. Все больше и больше звезд начали освобождаться от пут, наложенных на них долгосрочными контрактами, связывавшими их с такими студиями, как «Уорнер Бразерс», «Метро-Голдвин-Майер», «XX век Фокс» и «Коламбия». Не только звезды, но и другие талантливые люди — продюсеры, режиссеры и сценаристы, — все хотели независимости, возможности самостоятельно делать свою карьеру и справедливо считали, что их мнение должно учитываться при обсуждении проектов, в которые они были вовлечены. Что касается звезд, то они хотели больше денег, чего, несомненно, заслуживали.

Виктор был одним из первых, выступивших против старой системы студий. Он покинул студию, сделавшую ему имя, как только истек срок действия его долгосрочного контракта. Когда президент предложил ему подписать новый контракт еще на семь лет, он отказался и в 1952 году основал собственную компанию. До сих пор он всегда приглашал режиссера со стороны для постановки фильмов, в которых снимался и которые его компания «Беллиссима Продакшнс» частично финансировала. Он был не только на экране, но и у руля.

«Впервые в жизни я свободен в выборе», — думал он. Но свобода накладывает и определенные обязанности. Виктор криво усмехнулся, размышляя над этим. Зазвонил телефон. Он повернулся и посмотрел на него с раздражением, вспомнив, что забыл попросить телефониста в отеле переключить его на себя. Он застыл в центре комнаты, не зная, как поступить. Телефон снова настойчиво зазвонил. Чертыхаясь, он поспешил к аппарату.

— Алла — произнес он приглушенным голосом, пытаясь изменить его.

— У тебя голос, как будто ты, старый ловелас, где-то вчера развлекался. Я надеюсь, что не помешал тебе. Такое впечатление, что ты еще спишь. Может быть, ты не один?

Виктор фыркнул, узнав голос Николаса Латимера. Это был их обычный шуточный диалог. Оба они были ранними пташками, независимо от того, когда и с кем они ложились в постель.

— Никки, сукин сын, очень рад тебя слышать! Конечно, я один. Что там нового? Как Париж? Как дела?

— Париж! Ты шутишь. Все, что я видел в Париже — это стены моего гостиничного номера. А дела идут вовсе даже неплохо. Совсем наоборот.

— Превосходно. Когда ты возвращаешься?

— Скоро, — лаконично и, как обычно, загадочно ответил Ник.

— Что это, черт возьми, значит? Назови день, Никки. Мне тебя здесь здорово не хватает, очень нужно поговорить.

Ник спросил:

— У тебя все в порядке? Ты ничем не подавлен?

— Все в порядке. Никакой подавленности, ответил Виктор. — Когда тебя ждать?

— Я тебе сообщу. Скоро. Когда закончу второй вариант. Все идет хорошо. Я решил все проблемы, и, думаю, изменения тебе понравятся. Несущественные, но мне кажется, что они внесут драматизм и усилят последние сцены.

— Я уверен, Ник, что новый вариант мне понравится. И первый, по моему мнению, был совсем неплох.

— Я знаю, что тебя он устраивал, Вик, но я чувствовал, что не хватает движения, не хватает динамики в финале. В любом случае я заострил некоторые детали и совершенно уверен, что это пошло на пользу дела. Кстати, у тебя нет никакой информации от Майка Лазаруса?

Виктор уловил, как слегка изменился тон Ника, почувствовал в его голосе нотку беспокойства.

— Нет, я его не видел несколько дней. Почему ты спрашиваешь?

— Так, без особой причины. Я просто поинтересовался, вот и все. Он совсем не прост, и я знаю, что он настаивал на том, чтобы был и второй вариант.

— Не беспокойся насчет Лазаруса, Ники, — сказал ему доверительно Виктор. — Я знаю, как с ним обращаться. Ты можешь все оставшееся время посвятить сценарию. Мы начнем съемки не раньше чем через два месяца.

— Хорошо, Виктор. Послушай, мне нужно бежать. Я назначил встречу. Было приятно поговорить с тобой. Скоро увидимся. Раньше, чем ты думаешь, детка.

— Не в силах ждать, — ответил Виктор, смеясь. И они оба повесили трубки. Затем он снова поднял трубку, попросил телефониста переключить его номер на себя и вызвал официанта. Он заказал кофе и снова углубился в изучение плана работ, желая провести последнюю сверку цифр, чтобы быть готовым завтра к встрече с директором картины, но уже не мог сосредоточиться. Он поймал себя на том, что думает о Николасе Латимере. Ему не хватало Ника, и он хотел, чтобы тот вернулся из Парижа, куда он уехал, чтобы «отоспаться и спокойно переписать сценарий, не отвлекаясь ни на что». Виктору не хватало молодого человека, потому что он привык полагаться на его дружбу, привык к его компании, его острому и язвительному уму.

Они впервые встретились шесть лет назад, когда сценариста, а ему было всего двадцать три, после выхода его первого романа назвали новой яркой звездой на американском литературном небосклоне. Они тогда были на вечере в «Бель-Эйр» и сразу же понравились друг другу. Обнаружив, что им скучно в компании гостей, а банальная голливудская болтовня изрядно надоела, они ускользнули в бар в Малибу, где сразу же почувствовали доверие друг к другу, много смеялись, медленно и необратимо пьянея. В течение последующих дней, большинство из которых они провели в застольях, Виктор и Ники стали настоящими друзьями. Некоторые из их знакомых не могли понять, что связывает обаятельного и мужественного голливудского киноактера с утонченным романистом с Восточного побережья. Их дружба казалась по меньшей мере странной ввиду столь больших их внешних различий. Однако Виктора и Ники мало заботили чужие мнения.

Им-то было хорошо известно, что сблизило их, что породило их дружбу. Просто каждому из них была понятна сущность другого. Их близость как раз и проистекала из различий в характерах, окружении, воспитании, карьере. «Смотри-ка, у нас с тобой есть кое-что общее. Мы же не белые протестанты. А итальяшка и жид могут составить непобедимую компанию», — саркастически заметил в то время Ник. Это развеселило Виктора. Непочтительность Ника и его умение смеяться над собой были его козырями и являлись именно теми качествами, которые так ценил актер. Действительно, Николас Латимер и Виктор Мейсон, казалось, вышли из одной литьевой формы, так как оба в душе они были бродягами и космополитами.

Ник быстро стал постоянной фигурой в жизни Виктора. Он часто бывал на ранчо близ Санта-Барбары, часто ездил с Виктором на съемки за границу, написал для него два сценария, причем один из них имел потрясающий успех и оказался коммерческим хитом, принеся каждому из них по «Оскару». Ник также посоветовал Виктору купить кинооборудование и стал его партнером по компании «Беллиссима Продакшнс». Когда друзья не работали, они вместе путешествовали. Виктор и Ник ездили в Орегон, стреляли уток и ловили лососей в устье Рога, ездили кататься на лыжах в Клостерс, выпивали и волочились за женщинами от Парижа до Французской Ривьеры и Рима, оставляя после себя груды бутылок из-под шампанского и вереницу разбитых сердец. Они шутили, много смеялись и скоро стали неразлучными. Проходили годы, они научились трогательно заботиться друг о друге, как только это могут делать двое полностью гетеросексуальных мужчин.

«Ник — лучший друг, который у меня когда-либо был», — сказал Виктор самому себе, опускаясь в кресло. Единственный настоящий друг. Он мгновенно поправил себя: не считая Элли. Да, Элли ему все еще не хватало после всех этих лет. Немая боль, точившая Виктора со дня ее смерти, внезапно усилилась, и он плотно сжал веки. Неужели он никогда не освободится от этого страшного чувства утраты, этой неутихающей боли? Трудно сказать. Элли была настоящим другом в его жизни, незаменимой ценностью, и она обладала редчайшим человеческим даром — абсолютной добродетелью. Второй Элли в его жизни уже не будет. Такого везения не бывает даже в карточной игре.

Боль, поселившаяся много лет назад в его сердце, вновь напомнила о себе, безжалостно исказив красивое лицо: его черные глаза подернулись дымкой печали. Элли была единственным человеком, заслужившим часть его славы, комфорта и привилегий, появившихся, когда он разбогател, поскольку она работала, как одержимая, помогая ему во всем. Однако ей не дано было увидеть его на вершине славы и насладиться заслуженными ею наградами. Было время, когда ему казалось, что его слава бессмысленна, потому что он не чувствовал присутствия жены за своей спиной. В некотором роде он считал свой успех аномалией. Когда первоначальная эйфория прошла, его успех уже не имел для него значения — не было рядом того, кто стоял у истоков его славы, кто доподлинно знал, сколько головной боли, жертв, борьбы и неустанного труда было в него вложено. И позже Виктору пришлось приложить немало усилий, чтобы удержаться на гребне успеха. Это, пожалуй, было самым трудным — удержаться. В жизни все было таким эфемерным. И на вершине было одиноко. Давным-давно, когда он был Виктором Массонетти, строительным рабочим, простым американским парнем итальянского происхождения из Цинциннати, штат Огайо, он недоверчиво усмехался, слыша, когда кто-то произносил эти слова. Теперь он знал, что они были правдой. Виктор вздохнул и полез в карман белого шелкового халата, пытаясь своей большой рукой выудить оттуда пачку сигарет. Он закурил и в тысячный раз подумал, какой пустой была его жизнь без Элли. Двух его других жен можно было не принимать в расчет вовсе. Единственное, что они сделали, так это усугубили его страдания, и ни одной из них не было дано стереть из памяти образ любимой им Элли или хотя бы в отдаленной степени занять ее место. Но у него, по крайней мере, есть сыновья-близнецы. Он подумал о Джеми и Стиве, вернувшихся в Штаты, и тотчас боль отступила, как это было с ним всегда. И если бы существовала жизнь после смерти, Элли бы видела, что ее мальчики любимы, защищены и так будет до скончания его дней. Мысли переключились на сыновей, затем он сделал попытку подняться, в надежде избавиться от подавленного настроения, охватившего его так внезапно.

Через некоторое время он овладел собой и вновь углубился в цифры, но не успел дойти до второй колонки, как громкий стук в дверь нарушил тишину. Виктор удивленно поднял глаза и нахмурился. В этом отеле самое быстрое обслуживание, какое я только знаю, подумал он, двигаясь к двери. Он распахнул ее и застыл от удивления.

Перед ним стоял Николас Латимер, прислонившись к косяку двери и широко улыбаясь.

— Действительно, быстрее, чем я думал! — воскликнул Виктор обиженным тоном, глядя на Ника. Однако он только притворялся раздосадованным, на самом деле его лицо подергивалось от смеха.

— Я знаю, можешь не говорить. Я ублюдок и поступил по-детски, проделав с тобой этот трюк, — заявил Ник. Они пожали друг другу руки, грубовато обнялись, и Виктор сказал:

— Ладно, не стой здесь, клоун. Входи.

— Утром я сел на первый самолет из Парижа. Я приехал в отель совсем недавно, — начал объяснять Ник, широко улыбаясь, — я звонил внизу, как ты, возможно, догадался. Не мог ничего с собой поделать, дорогой.

Он прошел в гостиную и огляделся.

— Да. Неплохо. Этот номер мне больше нравится, чем прежний. Он больше в твоем стиле.

Ник опустил свое длинное, худое тело в ближайшее кресло, уселся в него поглубже и небрежным движением бросил пакет из хорошей манильской бумаги на журнальный столик.

— Я пытался дозвониться до тебя вчера вечером, но не застал. Итак… — Он пожал плечами. — Да, я решил вернуться. Я подумал, для тебя это будет сюрпризом.

— Ты угадал. Я рад, что ты здесь. А я только что заказал кофе. Хочешь кофе? А как насчет завтрака?

— Только кофе. Спасибо, Вик.

Виктор пошел к телефону, а Ник встал и снял твидовый спортивный пиджак. Он повесил его на спинку кресла и снова сел. Его светло-голубые глаза, обычно поблескивающие и озорные, были задумчивы. Не было и привычной улыбки, придававшей его мальчишескому лицу плутоватый вид. Теперь оно выражало озабоченность. Ник сидел с плотно сжатыми губами и встревоженно ворошил рукой вьющиеся светлые волосы. Он искоса посмотрел на Виктора, и его лицо осветилось нежностью. Он поступил правильно, приехав в Лондон. Дело было слишком важным, чтобы обсуждать его по телефону. И в данной ситуации две головы, несомненно, лучше, чем одна. Он закурил и посмотрел на горящий кончик сигареты, размышляя, как Виктор воспримет новость, которую он собирался выложить. Спокойно? Или его итальянский темперамент проявит себя, как это иногда случалось в спорах? Конечно, Виктор разозлится, и не без основания, но он умеет контролировать и подавлять свои эмоции, если хочет этого. Ник решил, что по-другому действовать нельзя.

Виктор сел напротив Ника, и его взгляд застыл на пакете.

— Это второй вариант сценария? — спросил он, не в силах сдержать своего любопытства.

— Да. Он более или менее готов. Мне осталось сделать несколько правок на последних шести страницах, но я могу сделать это завтра. Между прочим, это все твое. Ты можешь прочитать его позже.

Он замолчал, затягиваясь сигаретой.

— Я приехал на несколько дней раньше запланированного, так как хочу поговорить с тобой, — сказал он наконец приглушенным голосом.

Виктор удивленно вскинул брови и, вспомнив слова Катарин, сказанные прошлым вечером, произнес:

— Ты ведь слышал о таком человеческом изобретении, как телефонный аппарат, не так ли? — Он улыбнулся. — Ладно, можешь не отвечать. Совершенно ясно, что ты хочешь выложить что-то важное, иначе тебя бы здесь не было. Развлекался бы с Натали в Париже. Или ты привез ее с собой?

— Нет. К тому же ее нет в Париже. Ей пришлось уехать на побережье на съемки новой картины. Она уехала в середине прошлой недели.

Ник оглядел сервировочный столик со стоящими на нем бутылками ликеров и безалкогольных напитков.

— Я не думаю, что мне хочется кофе. Я предпочел бы выпить. Как ты?

Виктор посмотрел на часы.

— Почему бы и нет. Питейные заведения уже открыты, поэтому и я могу наливать. Что ты хочешь? Виски или водку?

— Водку с томатным соком. И сделай себе что-нибудь покрепче. Мне кажется, тебе это понадобится.

Виктор на полпути к бару обернулся, оценивающе посмотрел на Ника и осторожно спросил:

— Почему же?

— Я сказал тебе хорошие новости о сценарии… — Он попытался улыбнуться, но тотчас дрогнул: — У нас появилась проблема. Действительно серьезная проблема, дорогой.

— Рассказывай. — Виктор взял бутылку водки и приступил к приготовлению напитка для Ника.

— Майкл Лазарус в Париже…

— Лазарус? Но я же говорил с ним в прошлую среду, и он был в Нью-Йорке! — воскликнул Виктор.

Он поставил напитки на столик у камина и сел.

— Возможно. Но сейчас он уютно устроился в «Плаза Атен». — Заметив удивление на лице Виктора, Ник возбужденно продолжил: — Ты должен знать, что он за человек, Вик. Если бы ты был президентом многонациональной корпорации, как он, то был бы таким же вездесущим. Ты был бы везде. И нигде. А ему ничего не стоит сесть на личный самолет — в небесах он чувствует себя так же уверенно, как на дорогах Лос-Анджелеса.

Он поднял бокал:

— Твое здоровье!

— Выкладывай. — Виктор уперся взглядом в Ника. — У меня предчувствие, что ты хочешь сказать мне, что Лазарус вышел на тропу войны. В отношении фильма. Ну и что? Я готов с ним потягаться. И я тебе уже говорил, что знаю, как с ним обращаться. Поверь мне, это действительно так.

Ник поднял голову:

— Погоди, Вик. Выслушай меня, пожалуйста. Ты прав. Лазарус рвет и мечет. Он собирается в Лондон.

— Каким образом ты оказался так хорошо информирован о Лазарусе? И о том, что он думает? Откуда ты знаешь так много?

Ник ответил не сразу, тщательно взвешивая свои слова:

— Ты знаешь, жизнь полна сюрпризов, и она может быть полна иронии. Ты помнишь Элен Вернье, манекенщицу Диора, с которой я встречался?

— Конечно. Высокая длинноногая брюнетка с потрясающей фигурой.

Ник не удержался от смеха. Можно быть уверенным, что Виктор помнит всех красивых женщин.

— Забудь о ее фигуре. Она закончила Сорбонну и Лондонскую школу экономики, и она чрезвычайно хитра. Действительно, она намного умнее большинства людей, которых я знаю. Как ты знаешь, мы расстались друзьями. Я позвонил ей по прибытии в Париж три недели назад. Мы вместе пообедали, с удовольствием вспоминая былые времена и всю эту музыку. Во время обеда она спросила меня, что я пишу. Я сказал, что пишу сценарий фильма «Грозовой перевал». Для тебя. Она сразу же напряглась, даже слегка возбудилась, к моему большому удивлению. Затем она выдала, что знает кое-что о картине, поскольку связана с ее главным финансистом Майклом Лазарусом. Если говорить правду, я был поставлен в тупик. Но не ушел в сторону. Элен просила меня никому не говорить о нашей встрече. Лазарус, по-видимому, очень ревнив и держит ее на коротком поводке.

Ник встал.

— Налью, пожалуй, еще одну порцию «Кровавой Мэри». А ты хочешь виски?

Виктор отказался, затем спросил:

— Что общего у такой красивой, блестящей девушки, как Элен, с этой мерзкой жабой Лазарусом?

— Бог его знает. — Ник снова уселся в кресло. — В любом случае я обещал ей, что она может полностью полагаться на мою порядочность. Если я буду иметь несчастье оказаться в ближайшем будущем в одной компании с Лазарусом, то он ничего не узнает о нашем с ней разговоре. Мы закончили обед в более приятном настроении. Потом из Голливуда на несколько дней прилетела Натали, и я забыл об Элен и ее делах с Лазарусом. До вчерашнего утра. Она позвонила мне из квартиры своей матери и предложила встретиться с ней в течение часа. Чувствовалось, что она нервничает. Я даже не представлял, о чем может идти речь, но я полностью доверяю Элен. И слава богу, надо сказать. Оказалось, что в пятницу она обедала с Лазарусом в «Плаза Атен», и в это время ему позвонили. Из Нью-Йорка или с Побережья. Элен не уверена…

— И она услышала что-то важное о картине, не так ли? — прервал его Виктор.

— Да.

— Послушай. Я ни в малейшей степени не сомневаюсь в искренности Элен, но не думаю, что такой человек, как Майкл Лазарус, мог обсуждать важные дела в присутствии своей девушки. Он параноидально скрытен.

— Я согласен с тобой. И возможно, кто-то другой, менее проницательный, чем Элен, не смог бы сложить два и два и получить шесть. Все было зашифровано. Однако несколько вещей, которые он сказал, позволили ей сделать вывод, что он говорил о нас и нашем фильме, хотя в действительности никакие имена не назывались.

— Тогда как она может быть так уверена? — произнес Виктор с вызовом, недоверчиво глядя на Ника.

— Потому что он сказал несколько язвительных слов о сценарии, написанном одним «малопонятным романистом, учеником Родса», если цитировать Элен, цитировавшую его. Он также говорил крайне пренебрежительно о «кинозвезде, являющейся одновременно продюсером и страдающей манией величия». Это опять прямая цитата. Это о тебе, Вик.

Выпрямившись в своем кресле, Виктор сказал:

— Ладно, я допускаю, что это так. Теперь говори. Выкладывай всю правду.

Ник глубоко вздохнул:

— Он хочет другой сценарий другого автора. Он не может утвердить неизвестную актрису на главную роль. Он считает, что смета расходов астрономически высока. Он обсуждал эти подробности с кем-то на другом конце провода. Элен хорошо слышала, что он говорил, что сумма в три миллиона долларов неоправданно велика и не будет соответствовать классу картины. По содержанию его разговора можно сделать вывод, что он готов изъять свои деньги. Наконец он сказал, что готов заменить продюсера, если тот не будет следовать его линии, и заставить его делать то, что он делает лучше всего — играть!

— Сукин сын! — воскликнул Виктор спокойно, но гневно, и в его черных глазах появился опасный блеск. — Что дает ему право считать, что он может взять мой фильм так просто, без всяких хлопот! Я работал над проектом почти год!

Ник ответил без эмоций:

— Потому что у него абсолютное самомнение и потому что он владелец чековой книжки. Поэтому он считает, что контроль в его руках. И ты это знаешь.

Виктор посмотрел на Ника, затем он кивнул и после длительной паузы сказал:

— Лазарус прав в отношении расходов, Ник. Они слишком высоки. Подумай, не просто раздуты, а непомерно высоки.

Он посмотрел на стол.

— Я сидел здесь все утро, пытаясь сократить расходы. — Виктор упомянул о разговоре, который у него был с Джейком Уотсоном, и продолжил: — Я стараюсь опустить расходы на картину до двух миллионов.

— Лазаруса это вполне устроит, — быстро произнес Ник, — однако остаются еще проблема сценария и твое положение в качестве продюсера.

Перебивая, Виктор сказал необычно жестко: — Лазарус знает, что он не может, повторяю, не может убрать меня как продюсера ни при каких обстоятельствах, как бы он этого ни хотел. Он явно пытается одержать верх. А я, как продюсер, имею последнее слово в отношении сценария, и он отлично знает это.

— Даже при таком раскладе я считаю, что он помотает тебе нервы и сделает все, чтобы ты не взял неизвестную актрису на роль Кэтрин Эрншоу. — Ники умолк, думая, продолжать говорить или нет, а затем выпалил: — Слушай, Вик. Может быть, этого действительно не стоит делать? Я знаю, что ты вытянешь этот фильм сам и тебе не нужно других звезд, но, возможно, стоит прислушаться к Лазарусу. Зачем дразнить его, пробуя на эту роль Катарин Темпест? Почему бы тебе не отдать ее актрисе с именем, тем самым избавив себя от лишних неприятностей с этим типом?

Виктор покачал головой. Его лицо стало жестким.

— Нет, Ники, я буду пробовать Катарин.

Ник внимательно посмотрел на друга и, увидев его стиснутые зубы, воздержался от комментариев. В его голове промелькнула мысль, нет ли между Виктором и Катарин романтических отношений, но он быстро отмел ее как крайне маловероятную. И даже если это так, дни, когда актрис выбирали в постели, давно миновали. Кроме того, Виктор слишком трезв, слишком тверд и в нем слишком много от бизнесмена, чтобы попасть в эту опасную ловушку. Он не станет рисковать своей карьерой или деньгами ради минутного удовольствия. И все-таки Нику было любопытно и он, не скрывая своего удивления, спросил:

— Почему ты так настаиваешь на ее участии?

— Потому что я ей обещал и она, между прочим, это заслужила. Конечно, есть и другая, более важная причина. Я уверен, что эта роль идеально подходит для нее. В ней есть какая-то необузданность, огонь, которые ассоциируются у меня с Кэти из «Грозового перевала». Я думаю, она будет так же хороша в этой роли, как Мерл Оберон, возможно, даже лучше. Мне кажется, у Катарин Темпест намного больше живости и темперамента. Если пробы пройдут так, как я ожидаю, я возьму ее на эту роль, и черт с ними, этими финансистами, кем бы они ни были.

Настроение Виктора быстро улучшилось, и он улыбнулся Нику.

— Я также собираюсь привлечь ее для подписания контракта с «Беллиссима Продакшнс». Видишь ли, у меня чувство, что Катарин Темпест однажды станет большой звездой, хотя я не хотел бы говорить этого никому, кроме тебя, до того, как увижу пробы. Можешь мне поверить. Я знаю, что делаю. С того момента, когда я увидел Катарин, я понял, что она обладает одной неподдающейся описанию вещью — искрой Божьей. Это именно то, что должно быть у звезды. Как бы ты это ни называл. И если она сумеет проявить себя — а я надеюсь, что она сумеет, — она будет большой актрисой. Если она не сможет… — Он поджал губы с сожалением. — Да, она обещает стать блестящей актрисой.

Он довольно хмыкнул и посмотрел на Ника искрящимся весельем взглядом:

— Я не знаю, почему ты не заметил этого сам.

— Между прочим, я заметил, но… — Голос Ника зазвучал приглушенно, и он устало поднял плечи. — Послушай, Вик, я знаю, что повторяюсь, но я вынужден еще раз напомнить тебе, что Лазарус никогда не смирится с идеей пригласить на эту роль неизвестную актрису, как бы хороша она ни была. Похоже, он помешан на том, чтобы в пику тебе занять в этой роли кинозвезду. И вот еще что. У меня сильное подозрение, что он собирается нагрянуть в Лондон, прежде чем ты сообразишь, что к чему. Я не буду удивлен, если узнаю, что он уже здесь.

Виктор встал, нервно прошел к сервировочному столику и налил себе еще виски.

— Должен тебе заметить, что я серьезно размышляю, не послать ли мне Лазаруса куда подальше.

Это было произнесено небрежным, даже равнодушным тоном. Виктор сделал глоток и направился к своему креслу.

— Действительно, эта мысль пришла мне в голову пару недель назад и с тех пор не покидает. Властный, назойливый ублюдок, страдающий манией величия. А то, что Лазарус руководит гигантской многонациональной корпорацией, не означает, что он знает, как снимать фильмы, хоть сам он наверняка считает, что разбирается в этом отменно. Но в нашем бизнесе он рядовой дилетант. В последнее время мне много раз приходило в голову, что, пригласив его в «Беллиссима Продакшнс» в качестве инвестора в производство фильма, я сам навлек массу неприятностей на свою голову. Сказать тебе правду, я вообще жалею, что связался с ним. И то, что я услышал от тебя, побуждает меня к еще большей осторожности. Думаю, что мне следует как можно быстрее порвать с ним.

— Бог мой, Вик! Это было бы великолепно. Но как ты сможешь от него отделаться? Я думал, у тебя подписан контракт с ним.

— Контракт составлен между «Беллиссима Продакшнс» и Лазарусом, но я его еще не подписал. Там была пара статей, которые меня не устраивали, и я отправил его своему адвокату. Копию я также отправил адвокату в «Беверли-Хиллз». Я жду их заключения, прежде чем подписать контракт. Так что, ты видишь, я могу отделаться от него в любое время, не боясь каких-либо последствий. До сих пор, как ты знаешь, Майкл Лазарус не вложил ни цента. Так что, в принципе, у него нет оснований жаловаться. Я до сих пор у руля. — Он откинулся с самоуверенным видом.

— Но каким образом без него ты профинансируешь картину? — спросил встревоженно Ник.

— «Вот где собака зарыта», цитируя старого доброго Уильяма Шекспира. Если честно, я еще не знаю. Я не хотел бы идти ни к одному из крупных воротил ни для финансирования, ни для проката. Но мне, по-видимому, придется это сделать. В любом случае это лучше Лазаруса. Возможно, будет заинтересовано «Метро». Как ты думаешь?

Ник насупился.

— Если говорить честно, я не знаю. Повторная экранизация книги вряд ли приведет их в восторг. Ты читал эту статью в «Вэраити» пару недель назад? Прокатчики высказались против повторных экранизаций, и притом в решительных тонах. Они считают, что это никому не нужно и совершенно невыгодно с кассовой точки зрения.

— Забудь об этом, друг, и предоставь мне заботы о своевременности картины, деньгах и прочей ерунде. Я думаю, информация Элен о Лазарусе слегка выбила тебя из колеи. Ради Бога, не расстраивайся из-за этого типа. Я найду способ уладить дело. А теперь, почему бы нам не прогуляться? Мне сейчас просто необходим свежий воздух. Не пойти ли нам на ленч в отель «Коннот»? Там в воскресенье все общество.

— Хорошая идея, — сказал Ник, приободрившись.

— Дай мне пять минут, чтобы одеться. И налей себе еще, пока ждешь.

— Спасибо, я так и сделаю.

Ник встал и подошел к сервировочному столику в глубоком раздумье. Он повернулся.

— Послушай, Вик. Могу я тебя кое о чем спросить?

— Конечно, Ники. — Рука Виктора замерла на ручке двери в спальню. Его беспокоил мрачный тон друга.

Лицо Ника было необычно серьезным.

— Предположим, что ты решил отказаться от финансирования Майкла Лазаруса. А что ты будешь делать, если не получишь поддержки ни у одной из известных компаний: «Метро», «Фокс» или «Уорнерс»?

На лице Виктора появилось выражение озабоченности, он откашлялся:

— Я вынужден буду отказаться от производства, отказаться от фильма. Другого выхода нет, — сказал он решительным тоном, обдумав эту возможность заранее и сделав выбор. — Деньги, ушедшие на подготовительные работы, к сожалению, пропадут, и с этим уже ничего не поделаешь. Слава Богу, это не разорит «Беллиссима Продакшнс». А расходы могут быть списаны, как потери от налогов. Вот так, старина. — Он улыбнулся Нику и пошел в спальню.

«Отказаться от картины», — потрясенно думал Ник, глядя ему вслед, не имея сил поверить в это. После всех трудов, которые они вложили в картину. Боже мой, не только предварительные расходы, но и год их жизни пойдет прахом! Ник знал, что Виктор отдавал себе отчет в каждом слове, поскольку он никогда не делал пустых заявлений. Прежде чем высказать свое суждение, он всегда тщательно обдумывал и взвешивал все аргументы. Его решения всегда были благоразумными и прагматичными.

Ник чувствовал острое разочарование, думая о сценарии, над которым он работал с такой любовью и напряжением долгие последние месяцы. Он знал, что его можно считать одним из лучших из всего, что он до сих пор написал, и ему стало нестерпимо больно при мысли, что его сценарий, это любимое выстраданное дитя, никогда не увидит света.

«Ты слишком честолюбив, ты думаешь только о себе», — думал Ник, подходя со своим бокалом к окну. Отодвинув штору, он отсутствующим взглядом посмотрел на улицу, зафиксировав темный ряд мрачных домов, освещенных холодными лучами зимнего солнца. Многие из нас будут разочарованы, печально думал Ник, и не меньше других Виктор, который больше всех мечтал о «Грозовом перевале» и о роли Хитклиффа, которая давала ему возможность раскрыть свой талант во всей его мощи. Ник знал, как много значила для Виктора, очень строго относившегося к любому своему появлению на экране, эта роль.

Он и Виктор довольно быстро оправятся от разочарования, как и их съемочная группа, и начнут работать над другими проектами. Виктор уже получил несколько предложений на участие в новых фильмах, а у самого Ника уже был готов план нового романа, к которому ему не терпелось приступить, как только появится возможность. Действительно, в этом отношении он и Виктор были удачливы. Они восполнят свои потери, залижут раны и выйдут из игры без шрамов. Но что будет с Катарин Темпест? Для нее это был редкий шанс сделать имя необычайно быстро и легко. Без Виктора и его фильма могли бы пройти годы, пока ей не представился бы другой такой случай. Если представился бы вообще. Вне сомнения, Катарин поставила на эту роль все. Выигрыш может быть колоссальным, но проигрыш — почти убийственным, совершенно опустошительным. Ник знал это с большой долей уверенности, хотя они никогда не говорили по душам. Он понимал это интуитивно. Для него было ясно, почему Виктор видел в ней потенциальную киноактрису. Ник не мог не заметить многогранный талант девушки. Однако в противоположность другим, его личное отношение к ней не было однозначным. Его не соблазняла ее необычная красота и не притягивало ее обаяние. Другими словами, ей не удалось покорить его как мужчину, и поэтому Ник не был уверен в ее женской привлекательности. Он заметил присущую ей холодность, показавшуюся ему особенно странной на фоне лежавшей на поверхности чувственности. Хотя инстинктивно он понимал, что это фасад, которым она прикрылась от мира: о Катарин судили исключительно по ее внешности, которая мало отражала ее истинную сущность. Ее очевидная сексуальность была обманчива. Наблюдая Катарин в тех немногих случаях, когда он был в ее компании, Ник отметил и другие черты ее характера, которые его насторожили. Особенно это касалось противоречивости ее натуры. Временами Катарин излучала теплоту и жизнерадостность, однако в другие моменты она казалась ему страшно отстраненной, как будто она обладала способностью наблюдать не только окружающий мир, но и саму себя со стороны с холодным безразличием. Даже с отчужденностью. Ник подумал, что она, должно быть, очень одинока.

Он покачал головой в замешательстве: «О Боже, у меня слишком богатое воображение». Она, возможно, слишком амбициозна, так кто же не амбициозен в театральном мире? Несмотря на такое логическое обоснование, тревожные мысли о Катарин не уходили. В глубине души он осознавал, что эта девушка, которую никак нельзя было назвать живущей в мире с самой собой, сеет беспокойство вокруг. Не без удивления он признал, что лично ему она не нравится, хотя оснований для неприязни, в общем-то, не было. И все же он недолюбливал Катарин.

Стоя у окна, потягивая водку из бокала и стремясь понять свои эмоции, Николас Латимер и не подозревал, что ему понадобятся годы, чтобы полностью осознать, как сложны его чувства по отношению к Катарин Темпест.

11

Катарин стояла в крошечной кухне своей квартиры в Леннокс Гарденс, дожидаясь, когда же наконец закипит чайник для утреннего чая. Она вложила кусочки хлеба в тостер, а затем на цыпочках дошла до буфета и взяла оттуда чашку, блюдце и тарелку. Открыв холодильник, Катарин достала масленку и банку с мармеладом «Данди» и поставила их на поднос с фарфоровой посудой. Все ее движения отличались быстротой и необычайной грациозностью.

Кухня была настолько миниатюрной, что в ней хватало места лишь для одного человека, но казалась более просторной благодаря идеальной чистоте, свежести и отсутствию посторонних предметов, которых Катарин не выносила. Сняв эту квартиру два года назад, она решила покрасить стены и шкафы в бледно-голубой цвет оттенка утиных яиц, и этот деликатный цвет помог раздвинуть пространство, чему способствовал также линолеум под мрамор на полу. Бледно-голубые занавески, легкие и воздушные, обрамляли маленькое окно. На подоконнике стояла красная герань в глиняных горшках, наполнявшая помещение дыханием весны.

Катарин подошла к окну и выглянула на улицу. Квартира находилась на последнем этаже. Она была, собственно, частью чердака пока дом не переоборудовали под отдельные квартиры. Поэтому Катарин могла обозревать окрестности с высоты птичьего полета из своего гнезда, выходившего на закрытые сады в центре полукруглой террасы большого дома в викторианском стиле. Летом она смотрела на большие куполообразные кроны, мерцавшие переливчатым зеленым светом, когда солнечные лучи проскальзывали сквозь ажурную сеть переплетавшихся ветвей. В это же февральское утро сады были пустынны, а деревья безжизненны. Однако их черные когтистые ветки соприкасались с таким прекрасным небом, какого она уже давно не видела. Темные мрачные облака, закрывавшие Лондон в течение долгих недель, чудесным образом растворились. Сейчас небо было похоже на сияющий светло-голубой купол, источавший хрустальный свет и серебристые лучи солнца.

«Почти апрельское утро», — подумала Катарин, и ее лицо осветила счастливая улыбка. Она окончательно решила что пойдет в ресторан, куда была приглашена на ленч на час дня. Прикинув, что ей надеть, она наконец остановилась на новом комплекте, который ее портной доставил на прошлой неделе. Катарин перебирала в памяти аксессуары, которые бы ей подошли, когда ее мысли прервал свист чайника. Она выключила газ, наполнила заварной чайник, положила тосты на тарелку и отнесла поднос в комнату.

Несмотря на солнечный свет, заполнивший комнату, здесь не покидало ощущение холода. Это было вызвано цветовым решением и общим стилем оформления комнаты, который можно было назвать аскетическим. Блестящие белые полированные стены соприкасались внизу с толстым белым ковром, покрывавшим весь пол. Белые шелковые занавески холодным каскадом драпировки спускались с окон; белыми были и изящная длинная софа и несколько кресел современного дизайна. Такой же была вся остальная мебель, включая два стола приставленные к софе, большой квадратный и журнальный, а также этажерку, стоящую у одной из стен. Эти предметы, сделанные из хромированного металла и стекла, вносили в атмосферу комнаты какое-то жесткое мерцание, еще больше подчеркивая ее холод.

Здесь было мало привлекавших внимание предметов другого цвета, способных оживить снежный ландшафт. Все цветовые пятна были темными — серо-стальными или черными, и они никак не могли оживить преобладавшую в комнате холодную монотонность. Высокие оловянные лампы, стоявшие на стеклянных столиках, были увенчаны серо-стальными полотняными абажурами, и тот же самый металлический мотив повторялся в бархатной обивке софы и стульев. Черно-белые гравюры в хромированных рамках, изображающие рыцарей в доспехах, висели на одной стене, а в углу часовым стояла огромная цилиндрическая ваза со спутанными черными ветками. Этажерка практически была пуста: на ней было только несколько зеленых растений, пара черных полированных подсвечников с недогоревшими белыми свечами и черный полированный японский сосуд. Не видно было ни фотографий семьи или друзей, ни тех обычных очень личных предметов, символизирующих прошлое, дорогие сердцу воспоминания или частную жизнь. Комната напоминала монашескую келью или комнату девственницы. Она перекликалась с соседней спальней, также выдержанной в чисто белом цвете.

Катарин сама обставила и украсила свое жилье и, если бы кто-то сказал ей, что квартира холодная, безжизненная и пугающая, она бы посмотрела на него с подозрением. Ей нравилась та обстановка стерильности, которую она так тщательно создавала. Она считала ее элегантной и изысканной и видела красоту лишь в чистоте и опрятности, то есть в тех вещах, которые Катарин полагала абсолютно необходимыми для своего благополучия.

Быстро пройдя по комнате, она поставила поднос на чайный столик и присела на софу. На ее лице было мечтательно-рассеянное выражение. Налив чаю, Катарин позволила себе расслабиться. Она чувствовала себя великолепно. Всю неделю она пребывала в состоянии эйфории, и этим утром во вторник ей казалось, что каждый день, прошедший с воскресенья, был сплошным успехом.

И Франческе, и графу понравилось ее исполнение роли Прекрасной Елены, а обед в «Лес Амбассадорс» с Виктором, выступавшим в качестве гостеприимного хозяина, был незабываем. Для Катарин было очень важным то, что граф сразу же почувствовал к ней расположение. Она знала, что ей удалось очаровать отца Кима, поэтому можно было не опасаться каких-либо осложнений с его стороны и вмешательства в их отношения.

Катарин не ошибалась в том, что понравилась графу Лэнгли. Действительно, они произвели друг на друга самое приятное впечатление. Консервативный пэр и молодая американская красавица. Их быстрое сближение создало теплую и дружескую атмосферу и способствовало успеху вечера. Каждый из приглашенных получал такое удовольствие в обществе других, что Виктор продлил прием, а затем пригласил всех наверх в «Милроу» потанцевать к Полу Адамсу под его оркестр. Катарин, Актриса с большой буквы, превзошла себя, инстинктивно балансируя между сдержанностью и веселостью, при этом она ни разу не перешагнула пределов пристойности, и ее манеры были безупречны. На следующий день Виктор пригласил ее на ленч в «Клэридж» с единственной целью обсудить в деталях кинопробу и напомнить о различиях в игре на сцене и перед камерой. Он добросовестно объяснял, давал ценные и полезные советы. Благодарная Катарин была тронута таким вниманием с его стороны. Они договорились встретиться еще раз перед самой пробой, которая должна была состояться в следующую пятницу — через восемь дней. Завтра вечером после спектакля, накануне своего возвращения с сыном в конце недели в Йоркшир, граф приглашает ее на ужин вместе с Кимом и Франческой.

Катарин улыбнулась. Это была ликующая улыбка победительницы. События следовали с точностью часового механизма; все планы, которые она так тщательно вынашивала, претворялись в жизнь. Она выйдет замуж за Кима, станет виконтессой Инглтон и мировой кинозвездой. Она уселась поудобнее, запахнув свой шерстяной халатик, преисполненная радости. Ее мечты скоро сбудутся. И не будет больше ни боли, ни печали. С этих пор ее жизнь приобретет новый смысл.

Погруженная в мечтания, Катарин чувствовала себя счастливой. Ей не приходило в голову, что все это слишком хорошо, чтобы быть реальностью, и что может случиться нечто выходящее из-под ее контроля — нечто, способное нарушить эту идиллию. А если бы такая мысль и пришла в ее прелестную головку, она с презрением прогнала бы ее от себя. Потому что, к несчастью, Катарин была в огромной степени наделена одной неприятной чертой характера. Она была поражена спесью — дефектом, который древние греки характеризовали как безрассудство в искушении богов, — по сути, избытком гордости и несокрушимой убежденности в собственной неуязвимости. Причем Катарин совершенно не чувствовала за собой этого недостатка, будучи всегда уверенной в том, что делает. Вот и теперь она ни на минуту не сомневалась в положительных результатах кинопробы — она будет божественна, и Виктор даст ей роль в фильме.

Виктор Мейсон сообщил Катарин, что собирается начать основные съемки в апреле. Это время полностью устраивало ее. Ее контракт с театральными продюсерами «Троянской интерлюдии» включал пункт о возможности выхода из соглашения, который вступал в силу через год после начала ее участия в спектакле. Год кончался в конце марта — тогда она сможет, сославшись на него, покинуть труппу, чтобы приступить к съемкам. Съемки планировалось завершить за двенадцать недель. Натурные съемки предполагалось проводить в Йоркшире, а павильонные — в одной из крупнейших киностудий Лондона. Виктор также сообщил Катарин, что он планирует быстро смонтировать отснятый материал, чтобы получить оригинал фильма к сентябрю. С оригинала он собирается снять две копии, чтобы показать в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе за неделю до Нового года, тем самым делая фильм по существующим правилам номинантом на приз Академии за 1956 год. Хотя Виктор не отдаст фильм в прокат до весны 1957 года, он сказал ей по секрету, что не упустит шанса в номинации на премию «Оскара».

А что, если она выиграет «Оскара»? Эта перспектива казалась такой заманчивой, такой волнующей и манящей, что Катарин сразу же почувствовала головокружение. Поскольку у нее был самый уникальный из талантов — талант несокрушимой веры в себя, мысль о том, что у нее есть шанс выиграть, вовсе не казалась нереальной. Катарин не сомневалась, что, если даже она не выиграет «Оскара», все равно после выхода фильма станет звездой. И ее успех принесет ей не только славу, но также и деньги — кучу денег, и власть…

На лицо Катарин легла легкая тень, сменив выражение радости и удовольствия от жизни на нехарактерное для нее выражение горечи. От этого лицо напряглось, в глазах появился холодный блеск, и ее изысканная красота исказилась от ненависти, которая так не сочеталась с ее молодостью и могла напугать кого угодно.

Скоро, очень скоро она сможет сниматься в кино, полностью воплотить в жизнь свой главный план и наслаждаться плодами триумфа. Легкий вздох сорвался с ее губ. Слишком поздно спасать мать, но еще не поздно спасти брата Райана. Ее дорогого Райана, потерянного ею так давно. Это желание было одним из основных мотивов многих поступков Катарин в последние несколько лет. Ее желание освободить брата от диктата отца, его грязного влияния было не менее упорным, чем стремление сделать карьеру. Иногда, когда она думала о Райане, ее охватывала паника, и она цепенела от страха за него. Райану было почти девятнадцать, и Катарин спрашивала себя: до какой степени его душа отравлена этим человеком. Полностью ли превратился Райан в подобие своего отца? Эта мысль была так неприятна, так неприемлема для нее и так страшна, что она отгоняла ее от себя с молчаливой яростью. Ее решимость вызволить брата из Чикаго и оставить у себя, где бы она ни жила, все более крепла.

Катарин думала о Райане. Постепенно ее лицо смягчилось. Но, как обычно при мыслях о брате, ей вспомнились другие образы. Она сжала руки на коленях и замерла на диване, устремив взгляд в одну точку. С воспоминаниями о Райане естественным образом были связаны воспоминания о доме, в котором они выросли и где он по-прежнему жил: этот мавзолей, этот темный символ богатства, высокого положения и страшной силы ее отца. Она всегда ненавидела этот дом с его мрачными коридорами, винтовыми лестницами и угрюмыми комнатами, заполненными до отказа дорогим уродливым антиквариатом, всякого рода старинными безделушками и невыразительными картинами. Это был шедевр бахвальства, дурного вкуса, лишних денег и безысходного несчастья. Для Катарин это был также дом лишений. Да, у нее была дорогая одежда и лучшая еда, автомобили и слуги, поскольку их отец был мультимиллионером. Но в доме этом недоставало главного — настоящей любви. Она непроизвольно содрогнулась. Катарин не была в нем уже шесть лет, а в день, когда она покинула его, она дала зарок никогда больше не переступать этого порога.

В этот момент мысли Катарин переключились на отца. Она постоянно старалась прогнать его образ из своей памяти, но сегодня даже не сделала такой попытки. Она видела его совершенно четко, как будто он стоял перед ней. Патрик Майкл Шон О'Рурк, с его красивым угрюмым лицом и смолисто-черными волосами, с глазами синими, как сапфиры, и такими же холодными. Он был страшным человеком, и Катарин внезапно поняла, что всегда знала это, даже когда была маленьким ребенком. Она просто не знала тогда слов, чтобы правильно его охарактеризовать. Сегодня эти слова были на кончике ее языка. Он был жестоким, жадным и беспощадным человеком, для которого деньги были возлюбленной, а власть — Богом. Мир не знал Патрика Майкла Шона О'Рурка так, как его знала она. Он был воплощением двуличия: очаровательным, веселым и интересным, сладкоречивым ирландцем на людях; суровым, злобным и властным тираном в своем собственном доме. Катарин ненавидела его так же сильно, как он ненавидел ее. При мыслях об отце на ее руках появились мурашки, ее охватил озноб. Катарин плотнее закуталась в халат и вспомнила отчетливо и ясно тот день, когда она впервые ощутила на себе ненависть отца: Это было в августе 1947 года, когда ей было двенадцать лет. В тот день почти девять лет назад Катарин была счастлива впервые за многие месяцы. Ее состояние было вызвано неожиданным присутствием матери за ленчем. Розали О'Рурк чувствовала себя настолько хорошо, что решила разделить компанию своих детей за трапезой. Катарин была переполнена радостью, видя, что ее мать выглядит так же, как раньше, и если Розали не бурлила энергией как когда-то, она все же казалась веселой, почти беззаботной. Зеленые ясные широко расставленные глаза светились радостью, ее роскошные рыжие волосы, слегка тронутые сединой, казались бронзово-красным шлемом над овальным лицом, на котором не было сегодня следов боли и восковой бледности. На ней было надето длинное бледно-зеленое шелковое платье с длинными рукавами, фасон которого скрывал худое тело, изнуренное болезнью. На шее Розали было жемчужное ожерелье, а в ушах красовались такие же жемчужные серьги. На тонких пальцах блестели восхитительные кольца с бриллиантами и изумрудами.

Миссис О'Рурк отдала распоряжение Ани, экономке, накрыть на стол в комнате для завтраков, одном из немногих веселых мест в темном и мрачном доме, которую Розали обставила сама. В ней царила атмосфера необыкновенной воздушной легкости, создаваемая сочетанием белого и лимонно-желтого; комбинация этих освежающих тонов доминировала везде. Комната была обставлена главным образом белой плетеной мебелью, необычайно красивыми предметами викторианской эпохи. Стены украшали яркие картины, изображающие экзотических птиц и редкие орхидеи, а на полу стояло несколько больших зеленых растений. Украшенная в такой же приятной манере, что и комнаты Розали на втором этаже, она была изысканной, хотя ее трудно было назвать выдержанной в каком-то определенном стиле.

Комната для завтраков в последнее время использовалась редко из-за того, что большую часть времени ее мать проводила в своих комнатах. Но именно ей Катарин отдавала предпочтение перед столовой с ее стенами, обтянутыми малиновым шелком и подобранными к нему в тон ковром с цветочным орнаментом и отвратительной мебелью красного дерева.

Сидя за столом и влюбленно наблюдая за своей матерью, Катарин думала о том, какой она была изысканной и элегантной, ухоженной и ароматной. Аромат лилий был ее привычным запахом. Для Катарин мать была и навсегда останется символом женской красоты и изящества; она боготворила ее. В тот момент у девочки вновь появилась надежда, что мать поправится после той таинственной болезни, которая изнуряла ее в течение последних двух лет и о которой говорили только шепотом.

Поскольку это было в будний день, Патрик О'Рурк отсутствовал, и напряжения, которое обычно сопутствовало их обеду, не было и в помине. Райан трещал как сорока. Они много смеялись. Катарин чувствовала себя в безопасности, согретая материнской любовью. Это была безмерная любовь, полная нежности и заботы.

Только одно обстоятельство омрачало девочке праздничное настроение: плохой аппетит ее матери. Катарин наблюдала с растущей тревогой, как вяло ела Розали, оставляя нетронутыми большинство вкусных и соблазнительных блюд, приготовленных Ани. После ленча Райан исчез, занятый своими мальчишескими делами. Когда Розали попросила Катарин провести с ней еще час, она с радостью согласилась. Ничто не радовало двенадцатилетнюю девочку так, как возможность остаться вдвоем с матерью. Катарин нравились изысканные комнаты на втором этаже. Они были оформлены в пастельных тонах, отличались изысканными тканями, французской мебелью в провинциальном стиле, красивыми картинами, так непохожими на все остальное в этом доме, на котором лежала печать вульгарности ее отца. Гостиная в материнской части дома была любимой комнатой Катарин, особенно в холодные дни, когда в камине потрескивал огонь и они сидели у пылающего огня в сумеречные часы, грея ноги и дружески беседуя о книгах, музыке, театре или, расслабившись, в тишине, всегда в полном согласии, поскольку между ними царили взаимопонимание и любовь. В тот день они сидели у окна с видом на озеро Мичиган, не говоря лишних слов, довольные тем, что проводят это время вместе. Из-за слабого здоровья Розали они давно уже не имели такой возможности.

В тридцать два года Розали О'Рурк достигла согласия с собой и с Богом. Это было отражено на ее лице, которое оставалось прелестным, несмотря на болезнь. Сегодня оно было омрачено легкой тоской, но мягкие глаза излучали нежный свет. Розали сидела, созерцая озеро и стараясь собраться с силами. Ленч отобрал у нее последнюю энергию, но она не желала этого показывать. Ей хотелось, чтобы дочь поверила, что ей стало лучше. Розали не много испытала радостей в своей замужней жизни, если не считать детей, особенно Катарин, которую она обожала. Она быстро обнаружила, что не пара Патрику, с его неистовой злобой, ирландским темпераментом, его жаждой жизни во всех ее проявлениях, и неукротимой страстью к деньгам и власти. Ее изысканность и деликатность, хрупкость и артистизм натуры неизбежно отдаляли ее от мужа. Ее нежная душа постоянно страдала от его грубости и ненасытности. Несмотря на свою любовь к нему, странным образом не угасшую, она пожалела, что вышла за него замуж, понимая несовместимость их характеров. Мало кто знал настоящего Патрика, поскольку он был прирожденным лицемером, скрывая свое подлинное лицо за строгим и величественным фасадом. Двуличие было истинной натурой этого человека, который ловко водил общество за нос в отношении своей сущности.

«Этот человек — льстец, ей-богу, он король льстецов», — сказал Розали ее отец в пору ухаживания Патрика за ней. Отец еще долго питал двойственные чувства к Патрику и никогда не был уверен, что их союз сохранится. В некоторых отношениях брак был удачным, в других — нет, и были моменты, когда Розали порывалась покинуть Патрика. Но развод был немыслим. Оба они были католиками, у них были дети, которых — она это знала — он никогда не отдаст. И кроме того, у нее оставалось чувство к Патрику, несмотря на все его недостатки.

Хотя Розали и не признавалась в этом себе и особенно не терзала себя мыслями о смерти, она знала, что умирает. Вспышки активности и приливы энергии ничего не значили и происходили все реже. Теперь, сидя с дочерью, она с горечью думала: у меня осталось так мало времени на этой земле, так мало времени, которое я могу уделить Катарин и Райану. Храни их Бог.

Каждый день Розали, которая была набожной женщиной, воздавала хвалу Богу за то, что Катарин и Райан по своему характеру были больше похожи на нее и не унаследовали многих пугающих черт их отца — по крайней мере, в той степени, в какой она могла это видеть. Она смотрела на Катарин, скромно сидящую на стуле, послушную, хорошо воспитанную, и любовалась ею. Девочка выглядела такой юной и скромной в своем прелестном платье из простой ткани, белых носках и черных лакированных туфельках. Но было что-то недетское в ее поведении, как будто она уже успела познать жизнь, ее горечи и печали, постигла ее мудрость. Розали осознавала, что это была странная мысль, поскольку девочка была хорошо защищена и любима в семье, никогда не видела ничего, кроме роскоши. Катарин была очень красива, даже в этом нежном возрасте, с ее совершенными чертами лица, густыми каштановыми волосами и необыкновенными влажными глазами замечательного бирюзового цвета. Катарин была милым и нежным созданием. Ее приветливый характер гармонировал с красивым лицом, но Розали знала, что за всем этим скрывается своенравное упрямство. Более того, она предполагала у своей дочери наличие жестокости, что досталось ей от Патрика, но сейчас это было скрыто очень глубоко. Розали инстинктивно чувствовала, что девочка в состоянии постоять за себя, защитить себя от Патрика и внешнего мира, так как она обладала духом борца. И Розали была благодарна Богу за то, что все было именно так.

Она гораздо больше беспокоилась за Райана. Он был слишком робок, чтобы защитить себя от Патрика, который не чаял в нем души, видя в Райане наследника, способного прославить фамилию О'Рурка. Мальчик был податливым инструментом для воплощения пугающих амбиций Патрика.

Как страстно Патрик хотел сына! Как он был разочарован, когда узнал о рождении Катарин. Рождение Райана было, возможно, единственным важным событием в его жизни, и он в тот же день объявил о своих планах на будущее мальчика. Возможно, он задумал их много лет назад, эти высокопарные грандиозные планы, которые у Розали вызывали отвращение. Ее попытки разубедить мужа были тщетными, ее мольбы оставались неуслышанными, вызывая сардонический смех и злые обличающие слова. Она была беспомощна. Она не могла помешать Патрику воплотить его планы в жизнь. Ее уже не будет в живых, когда придет тот день. Ей оставалось только молиться, чтобы у Райана хватило воли противостоять своему отцу и внутренних сил, чтобы уйти от Патрика не сломленным и здоровым, когда наступит момент. Если он это сделает, Патрик сразу лишит его наследства и отречется от него — в этом Розали не сомневалась. У Райана не останется ни пенни. Бедный мальчик! Но он будет в безопасности, и его богатством станет свобода от тирании и деморализующего контроля отца. Он будет самостоятельным человеком, а не марионеткой, управляемой Патриком О'Рурком.

Розали вздохнула, думая о Патрике, и спросила себя, почему же ее всепоглощающее чувство к нему не пропало — ведь она знала, что он чудовище. Какими странными и упрямыми могут быть женщины, думала она, нахмурив брови.

— Что-нибудь не так, мама? — спросила Катарин тревожным голосом, отвлекая Розали от ее мыслей.

Розали попыталась изобразить улыбку на лице и быстро ответила:

— Нет, дорогая, я думала о том, что не могла уделять тебе много времени. Но ты же знаешь, у меня слишком мало сил. Я хочу проводить больше времени с тобой, особенно теперь, когда у тебя каникулы.

— Я тоже этого хочу, мама! — воскликнула Катарин. — И еще я хочу, чтобы тебе стало лучше.

Катарин соскочила со стула и присела к Розали на софу. Она взяла красивую руку матери, пристально посмотрела ей в глаза и неожиданно увидела в бирюзово-зеленых глазах нечто, что напугало ее. Возможно, это было выражение глубокой печали. Или это был знак смирения с судьбой?

Девочка не могла определить это, но ее сердце сжалось и глаза наполнились слезами.

— Ты поправишься, мама, правда ведь? — спросила Катарин. Ее губы дрожали, когда она добавила шепотом: — Ты ведь не умрешь?

Розали засмеялась молодым смехом и покачала медно-рыжими локонами.

— Конечно, нет, глупое дитя. Я начну выздоравливать и скоро стану такой, какой была всегда. — Она широко улыбнулась и храбро продолжила: — Я же должна быть рядом с тобой в вечер твоей первой премьеры, чтобы увидеть имя своей дочери в огнях рекламы. Ты еще хочешь быть актрисой, не так ли, дорогая?

Розали говорила так убедительно, что Катарин успокоилась. Ее слезы просохли, и она ожила.

— Да, мама, хочу. Очень хочу! — Улыбка девочки была все еще вымученной, но в голосе звучала непреклонная решимость. Потом она спросила: — Как ты думаешь, он не будет против?

Бледное лицо Розали на мгновение нахмурилось.

— Твой отец? Я уверена, он не будет возражать. И почему он должен быть против? — Розали немного сдвинулась на софе и оперлась на подушки, испытывая приступ боли.

— Ты ведь знаешь, какими бывают отцы. Они не придают большого значения таким вещам. Они считают, что их дочери должны выйти замуж, как только закончат колледж, и нарожать кучу детей. Я предполагаю, что он просто сочтет, что это хорошее времяпрепровождение для тебя до тех пор, пока ты не выйдешь замуж.

— Но я не собираюсь выходить замуж, — сказала Катарин с необычной горячностью, и в ее глазах вспыхнули огоньки. — Я хочу стать знаменитой актрисой — такой, как Сара Бернар, Элеонора Дузе и Катарин Корнелл. Я собираюсь посвятить свою жизнь театру. У меня не будет времени для таких глупостей, как замужество.

Розали сделала усилие, чтобы не рассмеяться, и сказала:

— Но, дорогая, ты можешь однажды изменить свое мнение, особенно если влюбишься.

— Нет, я знаю, что не изменю.

Розали не ответила на последние слова Катарин и продолжала улыбаться, думая о дочери. В конце концов она сказала:

— Мне очень жаль, но мы не сможем поехать, как обычно, летом к тете Люси в Баррингтон. Там можно было бы хорошо отдохнуть от Чикаго. Здесь в это время года так жарко. Твой отец считает, что путешествие для меня будет слишком утомительным. Ты не возражаешь, если останешься в городе, Катарин?

— Нет, мама. Мне нравится ездить в Баррингтон, но только с тобой.

— Приятно слышать это от тебя. — Розали немного подумала, а затем мягко спросила: — Ты привязана к тете, не правда ли?

Катарин удивил вопрос.

— Конечно, мама. Я люблю тетю Люси.

Розали сжала маленькую руку Катарин и продолжила:

— Люси всегда была для меня источником силы, она — мой самый дорогой друг, а не только сестра. — Розали замолчала. Она хотела сказать еще кое-что, но боялась напугать Катарин, и потому тщательно подбирала слова: — Тетя Люси очень любит тебя, Катарин. Ты для нее — как родная дочь. Она всегда тебе поможет, дорогая. Никогда не забывай об этом, хорошо?

Выпрямившись на софе, Катарин отстранилась от матери, пристально глядя на нее. Ее большие ясные глаза беспокойно рассматривали нежное лицо Розали, но не нашли на нем никаких признаков тревоги: странное испугавшее ее выражение ушло. Тем не менее Катарин нервно прошептала:

— Такие странные вещи ты говоришь, мама. Зачем мне тетя Люси, если у меня есть ты?

— Нам всем нужны друзья, дорогая. Я имела в виду только это. А теперь, не прочитаешь ли мне что-нибудь. Немного стихов. Я думаю, было приятно послушать что-нибудь из Элизабет Берретт Браунинг.

Катарин взяла книгу в кожаном переплете, уселась на стуле, нашла сонеты, прошла по ним, пока не нашла тот, который ей нравился больше других и который, как она знала, больше всего любила ее мать.

Ее голос, легкий и чистый, как хрустальный колокольчик, звенел в тихой комнате:

— Как я люблю тебя? Дай сосчитать.
Я люблю тебя до той вышины, ширины и глубины,
В какие только может окунуться моя душа,
Уходя в бездну бытия и благодать…
Дочитав сонет, Катарин подняла голову и посмотрела на мать, улыбаясь и рассчитывая на похвалу. Но улыбка тут же исчезла, она небрежно отбросила книгу и побежала к софе. На впалых щеках Розали блестели слезы, а рука, поднятая, чтобы утереть их, дрожала.

— Мама, мама, что случилось? — воскликнула Катарин, обнимая свою мать. — Почему ты плачешь? Я не хотела читать сонет, который бы расстроил тебя. Я думала, что этот тебе нравится.

— Он нравится мне, дорогая, — сказала Розали, думая с печалью о Патрике и улыбаясь сквозь слезы, — мне не грустно, конечно, нет. Сонет прекрасный, меня очень растрогал твой голос и твоя манера чтения — такая осмысленная и эмоциональная. Я уверена, из тебя получится прекрасная актриса.

Катарин поцеловала мать в щеку.

— Прочитать тебе еще один, не такой грустный?

Розали покачала головой:

— Я думаю, мне нужно прилечь, Катарин. Я чувствую себя немного усталой. — Она слегка наклонилась и коснулась кончиком пальца щеки дочери. — Ты необыкновенная девочка, моя дорогая. И я тебя очень люблю.

— Я тебя тоже люблю, мама!

Розали встала, держась за подлокотник дивана и делая неимоверное усилие, чтобы скрыть от дочери внезапно охватившую ее дрожь.

— Ты придешь ко мне попозже, дорогая?

— Да, мама, — ответила Катарин.

Розали кивнула, не в силах что-либо ответить, и направилась в свою спальню. Катарин пошла по дому искать Райана. Взбираясь по ступенькам на третий этаж, она почувствовала, что ей стало жарко. Горячий воздух был наполнен влагой, в доме было более душно, чем обычно. Подойдя к двери старой детской комнаты, она почувствовала, что ее платье стало влажным и прилипло к телу. Катарин нашла Райана, как и ожидала, сидящим за столом. Он рисовал.

— Можно посмотреть? — спросила Катарин, пересекая комнату и направляясь к нему.

Райан кивнул:

— Конечно. Я только что закончил. Не поднимай ее. Она еще мокрая.

Катарин поразила его акварель. Пейзаж был выполнен нежными весенними зелеными и сдержанно-розовыми, а также светло-желтыми и нежно-голубыми красками. От рисунка невозможно было оторвать взгляд — в этих расплывчатых тонах было что-то магически-притягательное. Это был лучший его рисунок, и Катарин охватил благоговейный трепет от осознания того, каким редкостным талантом обладал ее брат. Трудно было поверить, что десятилетний мальчик мог создать такой шедевр.

— Ты скопировал его с книги? — спросила она, заглядывая через его плечо.

— Нет, что ты! — воскликнул Райан оскорбленно. Его глубокие зеленые глаза, так похожие на глаза матери, заблестели от обиды, но потом он усмехнулся: — Ты не узнаешь это, глупышка?

Катарин покачала головой. Райан покопался на столе и вытащил фотографию.

— Смотри. Это сад тети Люси в Баррингтоне, — заявил он, сунув фотографию ей под нос.

— Но у тебя он выглядит намного красивее, — воскликнула Катарин, еще более пораженная его выдающимися способностями. — Послушай, Райан, ты же настоящий художник! Когда-нибудь, я уверена, ты будешь знаменитым, и я буду гордиться тобой.

Он снова усмехнулся, отчего на щеках и вокруг переносицы запрыгали веснушки, похожие на кусочки жженого сахара:

— Ты действительно думаешь, что я стану настоящим художником? Побожись.

— Честно, Райан, вот тебе крест, — ответила она, улыбаясь.

В этот момент дверь внезапно распахнулась и на пороге появился Патрик О'Рурк. Дети вскочили и испуганно посмотрели друг на друга. Его ураганное появление было совершенно неожиданным, особенно в такое время дня.

— Так вы оба здесь! Какого дьявола вы здесь делаете, когда внизу я построил отличную комнату для игр?! Я зря потратил деньги?

Катарин, опиравшаяся на Райана, почувствовала, как напряглись его худые плечи. Она медленно сказала:

— Нет, папа, не напрасно. — Наступила небольшая пауза. — Мы почти всегда играем в комнате для игр, — находчиво солгала она.

— Я рад это слышать, — сказал Патрик и сел в кресло-качалку.

Это был высокий, мощного телосложения человек. Кресло было для него маловато, но он, кажется, не замечал этого. Он рассматривал их обоих проницательным и пытливым взглядом голубых глаз и наконец сосредоточил внимание на Райане.

— Как дела, сынок?

— Хорошо, па, — мягко ответил Райан, который всегда робел в присутствии своего отца.

— Хорошо, хорошо. — Патрик откинулся назад и начал тихо качаться, задумавшись. Наконец он поднял свою темную львиную голову и сказал: — Тебе не икалось сегодня, Райан?

— Нет, па. — Райан был застигнут врасплох вопросом отца. Он нервно шмыгнул носом и еще больше оробел.

— А должно бы была мой мальчик. Я говорил о тебе с моими политическими друзьями сегодня за ленчем. Партийными боссами. Я был в центре города, чтобы сделать регулярные и значительные взносы в фонд Демократической партии. Как ты знаешь, у нас лучшая политическая машина в стране. Великолепная. — Он бросил взгляд на Райана: — И ирландский контроль, хотел бы я добавить. Никогда не забывай об этом, мой мальчик. Между прочим, я сказал своим друзьям, что мой сын собирается стать самым большим политиком, какого только видел Чикаго. Да, я сказал им, что ты собираешься стать конгрессменом, а затем и сенатором — мне понравилась их реакция. Они полностью одобрили твой выбор.

Патрик ясно увидел смятение на лице Райана, удивленный взгляд Катарин и продолжал:

— Я дал им обещание и это обещание выполню. Я…

Он обрубил конец предложения и выдержал паузу, чтобы еще больше подчеркнуть важность и вес заявления, которое он собирался сделать. Глубоко вздохнув, Патрик холодно посмотрел на детей и произнес убежденно и с гордостью:

— Я обещал им, что мой сын станет первым ирландским католическим президентом Соединенных Штатов. — Патрик скрестил руки на широкой груди, и, довольный собой, откинулся на качалке, сверля обоих детей взглядом.

Поскольку ни один из них не заговорил, Патрик сказал:

— Ну, Райан, не смотри на меня, как дурачок. Тебе что, нечего сказать? Нравится тебе идея стать политиком? А затем и президентом такой великой страны, как наша, — самой великой страны мира?

— Я не знаю, — прошептал наконец Райан дрожащим голосом. На его смертельно бледном лице резко проступили бесформенные пятна веснушек.

Патрик фыркнул:

— Я не обвиняю тебя, мой мальчик. Это слишком большая новость, чтобы ты сразу же переварил ее. Я даю тебе время. Но у меня на тебя большие виды, сынок. Большие ожидания. Что плохого в том, что отец многого ждет от тебя?

Он не дождался ответа и быстро продолжил:

— Если бы у меня не было амбиций, я не стал бы мультимиллионером. И у меня есть сын, который будет первым ирландским католическим президентом Америки! И здесь нет ничего такого, что могло бы тебя беспокоить, Райан. Ничего. Я буду всегда поддерживать тебя. Я сделаю тебе карьеру, и мои деньги, моя власть, мои влиятельные друзья внесут тебя в Овальный кабинет Белого дома — вот увидишь. Ты, Райан, сделаешь так, чтобы мои мечты стали явью. Я не сомневаюсь! Я собираюсь сделать тебя самым сильным политиком из всех, кого знало и когда-либо узнает это столетие. Предоставь это мне, сынок.

Райан сглотнул и открыл рот, но слов не было. Он взглянул на Катарин с мольбой в глазах.

Девочку ошеломили слова отца. Если бы они были произнесены кем-то другим, она бы отбросила их как пустую болтовню, которую следует воспринимать скептически. Но она знала, что отец был абсолютно уверен в том, что он говорил, и почувствовала внутреннюю дрожь от тревоги за Райана. Ее брат был очень испуган словами отца. Катарин обняла мальчика и прижала его к себе.

Она сказала:

— Но Райан не хочет быть политиком, отец. — Она не могла заставить себя звать его «папа», как это делал Райан.

Патрик бросил на нее зловещий взгляд.

— Что? — произнес он низким тоном, в котором прозвучала явная угроза. — Что ты сказала?

— Райан не хочет быть политиком. Он хочет быть художником, — повторила Катарин тихим, но решительным голосом. Ее отец мог посеять ужас в сердце Райана, но не в ее сердце. Девочка нисколько не боялась его.

— Как ты смеешь говорить мне, чего хочет мой сын, Кэти Мэри О'Рурк! — закричал Патрик, вставая на ноги. Его лицо потемнело, а в серо-голубых глазах появился опасный блеск.

— Но Райан так талантлив! Посмотри на его рисунок! — воскликнула она, не испугавшись недовольного тона отца.

— Я не хочу смотреть на это! И чтобы этого слюнтяйства в моем доме больше не было. Ты и его мать забиваете парню голову чепухой. Я хочу покончить с этим раз и навсегда. — Он подошел к столу, охваченный гневом, и схватил акварель. Не взглянув на нее, он разорвал рисунок на две половинки и бросил на пол.

Райан вскрикнул, как маленький раненый зверек от боли, и поднес кулак к своим дрожащим губам. Катарин вздрогнула и посмотрела на отца с ужасом. Через мгновение неистовым движением своей большой руки Патрик смахнул со стола коробку с красками, кисточки, баночку с водой и подставку для бумаги. Он топал по ним, ломая тяжестью своего тела. На лице Катарин отразилось отвращение которое она испытывала к этому ужасному человеку, и она подумала: как он вульгарен и груб. Он думает, что дорогие костюмы, туфли ручной работы и рубашки из лучшего шелка делают его джентльменом, но это не так. Он никогда не был не кем иным, как невежественным крестьянином, ирландцем из пивной.

Патрик направил длинный указующий перст на Райана и воскликнул:

— Слушай меня, сынок. Отныне не будет никакого рисования. Я запрещаю его, ты слышишь? Это занятие не для тебя! Это не мужское дело. Ты будешь политиком, Райан О'Рурк, даже если мне придется для этого положить свою голову. И однажды ты станешь президентом Соединенных Штатов. Поэтому ты немедленно начнешь готовиться к этому, с полной отдачей, целеустремленно и дисциплинированно. Так, как тренируется боксер. Ты понял меня, сынок? Я выразился ясно?

— Да, па, — сказал кротко Райан, который продолжал дрожать от страха и потрясения, чувствуя себя глубоко несчастным.

Патрик повернулся к Катарин и посмотрел на нее.

— Что касается тебя, юная леди, то я не хочу, чтобы ты впредь вмешивалась в мои дела. В последнее время ты слишком много себе позволяешь. Ты, Кэти Мэри О'Рурк, — настоящая нарушительница спокойствия, к тому же маленькая лгунья. Не думай, что я забыл, какие невообразимые вещи ты говорила о дяде Джордже. Гадкие. Отвратительные. Я никогда не думал, что у моей дочери в мыслях может быть такая мерзость.

Катарин чувствовала, как от лица отхлынула кровь и как задрожали ее ноги. В этот момент ей показалось, что ей станет плохо. Ее большие глаза потемнели и, казалось, стали еще больше. На лбу выступили капельки пота. Девочке пришлось сжать кулаки, чтобы как-то контролировать себя. Как мог ее отец быть таким коварным и низким, унижая ее, говоря такие страшные вещи в присутствии маленького Райана. Она глубоко вздохнула, чтобы не потерять самообладания, и сказала неожиданно ровным голосом:

— Джордж Грегсон мне не дядя. Он всего лишь твой партнер по бизнесу. И я тебе не лгала!

— Иди немедленно в свою комнату, — прогремел Патрик голосом, изменившимся от негодования и ярости, — как ты смеешь огрызаться! Оказывается, ты не только лжива, но и дерзка. И не выходи к обеду, девчонка. Я не хочу тебя сегодня видеть. Ани принесет тебе еду позже в твою комнату.

Катарин, казалось, приросла к своему месту. Инстинктивно, в поисках защиты, она сжала рукой плечо Райана. Это движение не ускользнуло от ее отца, и он повелительно скомандовал:

— Отойди от брата! Отойди! Ты всегда распускаешь над ним нюни. Похоже, ты вообще хочешь превратить его в девчонку. А теперь отправляйся в свою комнату.

— Хорошо, — ответила с вызовом Катарин, пересекая комнату, — но перед этим я хочу зайти к маме, чтобы узнать, не нужно ли ей чего-нибудь.

Патрик, казалось, сейчас взорвется, но он ничего не сказал. Дойдя до двери детской, Катарин остановилась. Она посмотрела прямо в лицо отца и сказала с холодной и злой решимостью:

— Мне передали записку для тебя. Она на твоем столе в библиотеке. Записка от мисс Макгрэди. Она сообщает, что готова встретиться с тобой в вашем обычном ресторане. В «Луп».

Челюсть отца отвисла: он остолбенело посмотрел на дочь. Холодные глаза его стали совсем ледяными. Именно в этот момент Катарин увидела откровенную ненависть на его лице и в ужасе отшатнулась. Однако она быстро пришла в себя и ответила ему столь же откровенным, полным вызова взглядом. Она почувствовала, что для отца больше не секрет ее отношение к нему и он понимает, что она сумела открыть для себя его истинную сущность. Волна боли и горечи захлестнула ее: инстинктивно Катарин осознала, что ей противостоит, теперь уже открыто, воплощенное зло. Это было ужасно. Но в ту же минуту она поклялась, что будет бороться со своим отцом за Райана и за его душу, даже если ей для этого понадобится вся ее жизнь.

В ту ночь Катарин, лежа в постели, долго слушала всхлипывания Райана за стеной. Они начались почти сразу же после того, как он вернулся с обеда, и не смолкали ни на минуту. Ее сердце разрывалось от боли за брата; девочка порывалась пойти и успокоить его, и только мысль о том, как будет разгневан отец, застав ее в комнате Райана, удерживала ее от этого поступка. Она боялась не за себя, за Райана. Она знала, что, если она попытается защитить своего маленького брата, ее отец примет драконовские меры, вплоть до того, чтобы изолировать ее от Райана. Для нее стало ясно, что с этого дня обстановка в доме уже никогда не будет такой, как прежде.

В конце концов она не выдержала: соскользнула с постели, прокралась к двери и тихо открыла ее. В коридоре было темно и тихо; из комнаты отца, к ее великому облегчению, не просачивался свет. Возможно, он был внизу, либо его не было дома вообще. Вероятно, он пошел на встречу с мисс Макгрэди. Затаив дыхание, Катарин проскользнула в комнату Райана и на цыпочках подошла к его постели.

— Это я, — шепнула она, присаживаясь на краешек. Обняв брата, девочка гладила его волосы и успокаивала ласковыми словами. Постепенно он немного затих.

— Мне страшно, Кэти, — прошептал он в темноте. Тело мальчика все еще вздрагивало от всхлипываний. — Я не хочу быть политиком. Я хочу быть художником. Что мне делать? Я так боюсь папу.

— Успокойся, дорогой. Не расстраивайся так, мы что-нибудь придумаем.

— Почему папа порвал мой рисунок? Я собирался подарить его маме.

— Не знаю. Возможно, из-за того, что он был зол на меня. Но ты скоро нарисуешь другой рисунок для мамы.

— Нет, не нарисую, — плакал он, — папа запретил. Я никогда больше не смогу рисовать, Кэти.

— Пожалуйста, дорогой, не говори так громко, — предупредила его Катарин и продолжила убежденно, — ты будешь рисовать. Мы что-нибудь придумаем, я обещаю. Все будет хорошо.

— Ты уверена, Кэти?

— Да, верь мне, дорогой. А теперь постарайся уснуть. — Она мягко сняла его руки со своей шеи и уложила в постель, укрыв одеялом. Когда она встала, он неожиданно поднялся и ухватил ее за руку.

— Кэти, почему папа сказал, что ты ему лжешь?

— Тише, дорогой, — торопливо зашептала Катарин. — Ничего, спи.

— Хорошо, Кэти, — сказал Райан послушно. Он закрыл глаза, свернулся калачиком, а Катарин тихо выскользнула за дверь.

Прошло уже много времени после ее возвращения в свою комнату, а Катарин все еще не спала. В ее памяти мелькали чудовищные эпизоды того дня, когда Джордж Грегсон пришел в их дом. Это было в воскресенье. Все слуги были отпущены, кроме экономки Ани, вздремнувшей после обеда. Райан ушел вместе с тетей Люси, отец играл в гольф, а мать была в больнице. Катарин была одна в доме, если не считать спящей женщины на втором этаже. Она пыталась прогнать от себя те внушающие отвращение воспоминания, но они накатывались снова и снова, и она беззвучно дрожала под одеялом, покрываясь холодным потом. Катарин видела его отвратительное красное лицо. Оно приближалось к ней. Она чувствовала его руку на своей маленькой груди в то время, как другая рука подбиралась под подол ее платья, шаря и щупая ее между ног.

Неожиданно Катарин почувствовала такое же отвращение, которое охватило ее, когда Джордж Грегсон расстегнул свои брюки и втиснул туда ее лицо. Она выскочила из постели и побежала в ванную. Добежав до раковины, она перегнулась, едва удержав рвоту. Девочку рвало и рвало, как и тогда в то ужасное воскресенье, когда ее всю вывернуло на брюки Джорджа Грегсона.

Катарин не сказала никому о домогательствах Грегсона — ей было очень стыдно и, по какой-то необъяснимой причине, страшно. Однако когда он еще несколько раз пытался подстеречь ее, она решилась поделиться своим растущим страхом с отцом. Она не могла рассказать это своей матери, так как та была слишком больна. Запинаясь, тщательно подбирая слова, Катарин рассказала об этом случае своему отцу, стараясь обрисовать ситуацию максимально деликатно. К стыду, потрясению и разочарованию девочки, отец ей не поверил. Он назвал ее отвратительной лгуньей. То же самое он повторил в детской комнате.

По телу Катарин опять пробежала дрожь. Она вытерла лицо полотенцем и выпила стакан воды. Затем наполнила ванну, влила большое количество пенистого шампуня, который ей дала тетя Люси, и долго лежала в воде. Тщательно вытеревшись, она припудрила все тело тальком и трижды почистила зубы. Только после такого ритуала очищения девочка смогла вернуться в постель. Лишь с приближением рассвета она погрузилась в изнурительный сон.

Вопреки ожиданиям Катарин, отец за завтраком на следующий день не стал касаться их перебранки. Не сделал он этого и в последующие дни. Медленно события входили в свое обычное русло, и, хотя Райану не дали новых красок, детям разрешали проводить время вместе. Катарин почувствовала облегчение. Однако в конце летних каникул отец внезапно предпринял энергичные шаги, действуя решительно и безжалостно. Райана определили в военное училище на Восточном побережье, а ее саму отправили в интернат при монастыре, в котором она училась раньше в качестве приходящей ученицы. Через год Розали умерла. Катарин была раздавлена горем. Было время, когда она так тосковала по матери, что довела себя до болезни. Только благодаря любви и состраданию тети Люси, сестры матери, тринадцатилетняя девочка смогла выстоять и обрести покой. Они сблизились в течение последующих нескольких лет, и когда Катарин было шестнадцать, именно тетя Люси склонила Патрика послать девочку учиться в Англию, как хотела того сама Катарин. Патрик, собственно, и не сопротивлялся, как этого и ожидала дочь. Отец не мог выносить ее вида, сносить ее молчаливое неодобрение и сталкиваться с ее обвиняющим взглядом.

После окончания английской школы-интерната Катарин поступила на учебу в Королевскую академию драматического искусства, опять же в результате договоренности Люси с Патриком. В течение всего этого времени Катарин мало что слышала о своем отце или Райане. Она приписывала молчание брата страху наказания со стороны отца за его переписку с ней и была убеждена в том, что он находится под жестким влиянием Патрика О'Рурка. Однако ее тетя Люси была прилежным и аккуратным корреспондентом и информировала Катарин обо всех событиях в их жизни, а чеки от отца приходили исправно каждый месяц.

Катарин закрыла глаза и выпрямилась на белой софе. Было ясно, что отец платит ей, чтобы держать подальше от Чикаго. Он был рад отделаться от нее. Оставив в стороне тот факт, что дочь слишком много знала, он боялся ее влияния на Райана. Патрик не мог позволить кому-либо или чему-либо помешать его планам в отношении Райана, планам, которые она всегда принимала всерьез, даже будучи ребенком. Ее отец намеревался воплотить их в жизнь любой ценой, так как он обладал властью и верил, что Райан является ключом к обладанию самым большим постом в стране — постом президента Соединенных Штатов.

Катарин презрительно сжала губы. Ну, подумала она мрачно, теперь я ему покажу. Когда я стану звездой и у меня будет много денег, чтобы поддержать Райана, я пошлю его учиться искусству в Париж или куда-нибудь еще — куда он сам захочет. Эта мысль не давала ей покоя. Ей много предстоит сделать, прежде чем наступит тот день, и она не может себе позволить терять ни минуты времени, размышляя о Патрике Майкле О'Рурке, этом негодяе. Что касается ее самой, то жребий был брошен несколько лет назад. Она выбрала курс, от которого нельзя отклоняться, даже если бы она захотела этого. Желание спасти Райана и сорвать планы отца прочно вплелись в ткань ее судьбы и стало движущей силой ее чрезмерных личных амбиций.

Катарин подняла поднос с завтраком и отнесла его на кухню. Будучи чрезмерно аккуратной, она помыла посуду, тщательно вытерла ее и поставила на место. Затем она поспешила в ванную, чтобы принять душ. Автоматически ее мысли переключились на предстоящую кинопробу, от которой так много зависело и к которой ей предстояло готовиться всю неделю. Катарин не особенно беспокоило ее исполнение. Гораздо важнее был для нее материал, который предполагалось использовать. Она точно знала, какой отрывок выбран, но его необходимо было адаптировать и переписать в форме диалога, для чего ей нужен был профессиональный писатель. Мозг Катарин заработал в привычном жестком ритме, и вскоре победная улыбка скользнула по ее лицу. Конечно, она сможет решить эту небольшую задачу за ленчем. Если, конечно, будет достаточно настойчива.

12

Тем же приятным, февральским утром на другом конце Лондона Дейвид Каннингхэм, граф Лэнгли, сидел за чашкой чая в библиотеке своего городского дома в Марейфеар. «Таймс» и другие ежедневные газеты лежали нераскрытыми — сегодня у него не было никакого желания читать их. Его мысли были заняты более важными делами, и далеко не последним из них была угрожающе большая стопка счетов, лежавшая на книге записей в кожаном переплете.

«Черт возьми, — думал он с тихим отчаянием, — мне в первую очередь придется заняться этими проклятыми бумажками. Не может быть и речи о том, чтобы делать что-нибудь более приятное». Вздохнув, граф начал сортировать стопку, вытаскивая наиболее важные и срочные счета. Он подписал несколько из них, сделал кое-какие расчеты и положил оставшиеся в ящик стола. Большинство из этих счетов тоже были срочными, и все-таки они могли подождать до следующего месяца. Им просто не оставалось ничего другого.

— Я всегда граблю Петера, чтобы заплатить Паулю, — произнес он громко.

В его красивых умных глазах появилось мрачное выражение. Графом овладело непривычное для него состояние уныния.

Дейвид Каннингхэм экономил буквально на всем и, несмотря на это, постоянно сталкивался с острыми финансовыми проблемами. Доходы от недвижимости, фермерского хозяйства и других вложений постоянно съедались общими накладными расходами, а также расходами на содержание замка, поместья и приобретение нового фермерского оборудования. Он постоянно заменял устаревшее оборудование новым, однако это был медленный и довольно дорогостоящий процесс. Конечно, новое оборудование было более эффективным и улучшало условия фермерского труда; но даже в этом случае, как показывали его расчеты, в последующие два года его доходы вряд ли превысят расходы. До этого времени наличные платежи останутся мучительной проблемой. Ему так нужна была хотя бы незначительная наличность, позволяющая сводить концы с концами. Но возможность иметь ее была призрачна. Если не… Он мог бы продать двух своих элитных телок Джайлсу Мартину, соседу-фермеру, который почти год просил его об этом. Ему не хотелось прибегать к этой мере, которая могла ослабить стадо, и все же продажа помогла бы частично снять бремя текущих расходов. Возможно, это единственный вариант. Неожиданно Дейвид принял решение, которое отвергал в течение длительного времени. Ей-богу, он продаст телок, как только попадет в Йоркшир. А Джайлсу позвонит сегодня же и скажет ему об этом. Дейвид улыбнулся себе. И лучше позвонить сразу же, пока он не передумал.

Граф тотчас же почувствовал облегчение. Тяжелое гнетущее чувство, которое он ощущал уже несколько часов, отступило. Его настроение определенно улучшилось. В целом, граф был спокойным, уравновешенным человеком с оптимистическим отношением к жизни. Он обладал редким чувством юмора, позволявшим ему не принимать близко к сердцу свои повседневные неприятности.

Он быстро просмотрел утреннюю почту. В ней не было ничего интересного, за исключением письма от Дорис Астернан, которая все еще находилась в Монте-Карло. Он читал письмо с острым интересом. Дорис писала, что возвращается в Лондон в начале следующей недели, найдя наконец подходящую красивую виллу на мысе Кэп Мартин. Она расположена вблизи Рокбрюна на пути к итальянской границе и, судя по восторженным эпитетам, которые Дорис использовала для описания дома, он был не чем иным, как дворцом с обширным и великолепным парком. Окна виллы выходили на Средиземное море, рядом с ней были отдельный пляж, плавательный бассейн и теннисный корт. Она уже подписала договор на аренду. Оставалось только переговорить с обслуживающим персоналом и выяснить, сможет ли она нанять их на лето. Дорис сняла виллу у французского промышленника на четыре месяца — с июня по сентябрь. Письмо она заканчивала повторением приглашения, сделанного ранее ему и его детям, провести на вилле столько времени, сколько они захотят.

Дейвид отложил письмо и встал, устремившись к камину большими легкими шагами. Высокий, прямой, элегантный, он гордился своим происхождением. В свои сорок семь лет граф выглядел удивительно молодо. Черты его типично англосаксонского лица обладали утонченностью и благородством. У него были серые выразительные глаза, светлая кожа и светлые волосы. Дейвид Каннингхэм был красивым мужчиной и пользовался успехом у женщин, находивших его очень привлекательным благодаря удачному сочетанию романтичности и живости характера. Соответственно, он был популярен в обществе и, будь он менее разборчивым и менее нравственным человеком, он легко мог бы стать большим повесой.

Граф стоял перед камином, рассеянно глядя на книжную полку напротив, и размышлял о Дорис. Она внесла много нового в его жизнь, причем все перемены были к лучшему — он ясно осознавал это. Она была первой со времени смерти его жены, которая смогла ему дать понимание, преданность, любовь, физическое удовлетворение. Он привык к ее постоянному присутствию. Действительно, он должен был признать, что Дорис для него стала совершенно незаменимой. Он не был настолько наивен, чтобы думать, что это положение возникло случайно, прекрасно зная, что Дорис тщательно готовилась к тому, чтобы стать желанной и нужной. Однако он не считал это хитростью, полагая, что такого рода поведение является интуитивным. Любая женщина старается оплести паутиной мужчину, которого она любит, в стремлении неразрывно привязать его к себе.

Дейвид знал, что должен жениться на Дорис. Он был бы дураком, если бы не сделал этого. Он хотел жениться на ней. Однако он медлил, сам не зная почему. У нее были все те качества, которые он ценил в женщинах и которые позволили бы ей стать прекрасной женой для него. Оставив в стороне свои личные чувства, граф осознавал, что его дети также приняли и полюбили ее. И конечно, у нее были деньги, которые бы могли навсегда избавить его от финансовых тягот. Дорис, тридцатипятилетняя вдова американского мясного магната, не имела детей и дала ему ясно понять, что все состояние будет в его распоряжении, как только они поженятся. Но Дейвид был не из тех мужчин, кто ставит на деньги в таком серьезном деле, как женитьба. В списке его брачных приоритетов этот вопрос был на последнем месте. На первом были любовь и совместимость. Да, он любил Дорис, и они подходили друг другу. Однако…

Дверь в библиотеку была открыта, и Дейвид услышал в холле легкие быстрые шаги Франчески. Он подошел к двери и выглянул.

— Доброе утро, дорогая. — Его глаза мгновенно посветлели.

— Доброе утро, папа, — ответила она радостно и, улыбаясь, потянулась, чтобы поцеловать отца в щеку.

Граф прижал ее к себе и затем отступил на шаг.

— Испытываем сегодня патриотические чувства, Франческа?

Франческа недоуменно посмотрела на отца. В его глазах, наполненных любовью, плясали озорные огоньки.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она, слегка нахмурившись.

— Цвета твоей одежды. — Его взгляд снова скользнул по дочери. — Обыграла цветовую гамму флага Соединенного Королевства, а?

Франческа рассмеялась и, повернувшись, посмотрела на себя в зеркало. На ней была новая белая блузка из хлопка, ее лучшая темно-синяя егеровская юбка и темно-синий пиджак из сукна мельтон.

— Я считаю, что это небольшое преувеличение, — мягко возразила она, но тем не менее сняла красно-бело-голубой шелковый шарф и сунула его в карман пиджака. Повернувшись к отцу, Франческа спросила: — Так лучше?

В женской одежде отец предпочитал неяркие, приглушенные тона, и она знала, что ему не понравился ее яркий шарф.

— Я думала, что яркое пятно оживит мой комплект, — сказала она, объясняя свой выбор.

— Тебе не требуется ничего для освежения твоей одежды. Твое лицо с успехом делает это. — Затем граф продолжал с мягкой улыбкой: — Куда же ты идешь в такое время?

— В Британский музей.

— Да, конечно. Не сомневаюсь, что на свидание к Гордону. — Войдя в библиотеку, граф добавил: — Я хочу поговорить с тобой, Франки, если, конечно, ты уделишь мне пару минут.

— Конечно, папа.

— Тогда заходи и закрой за собой дверь. Я думаю, что конфиденциальность не помешает. — Он быстро прошел к столу, сел за него, взял сигарету из серебряного портсигара и задумчиво прикурил.

Франческа сделала, как он просил, и теперь внимательно смотрела на отца. Внезапная смена настроения, серьезность его тона встревожили девушку, и она подумала: «О Боже, какие-то неприятности». Отец и дочь были очень близки, и Франческа всегда хорошо чувствовала его настроения. Сейчас она была уверена, что граф хотел поговорить с ней об одном из двух: о Киме или о деньгах. Возможно, о деньгах, сказала она себе, увидев на столе счета и чековую книжку. С дурным предчувствием девушка села на кожаный диван и положила руки на колени. Внезапно она ощутила укол вины, подумав о своем эгоизме. Она сидит здесь, теряя время на сбор материалов для книги, которая, возможно, никогда не будет написана, а вместо этого могла бы зарабатывать деньги. Возможно, ей следует найти работу и помочь отцу. Однако, решив, что сейчас не время для подобного рода предложений, Франческа временно отбросила эту мысль и произнесла:

— Ты кажешься очень обеспокоенным, папа. Что-нибудь не так? Речь идет о деньгах?

— Деньги — это всегда проблема, дорогая. Но нам как-то удается утрясать ее, не так ли? — Он не стал ждать ее ответа. — Я пригласил тебя сюда не для того, чтобы обсуждать месячные счета. По правде говоря, я хотел обсудить с тобой некоторые новые моменты в нашей жизни.

Франческа напряглась, в ее глазах появилась некоторая настороженность.

— Новые моменты? Я не знаю, что ты имеешь в виду.

— Ну, ну, Франки, не увиливай. Ты прекрасно знаешь, что я говорю о Киме и Катарин.

Она молча выслушала мягкий упрек отца, выигрывая время. Девушка хотела, чтобы вначале отец как-то выразил свое отношение к происходящему, чтобы знать, в каком тоне вести дальнейший разговор. Они замолчали. Граф внимательно разглядывал свою дочь. Наконец он сказал:

— Я считаю, что твое молчание является подтверждением того, что поговорить как раз есть о чем. Я также думаю, что ты знаешь, насколько серьезно Ким относится к этой девушке.

Понимая, что она не может больше молчать, Франческа решила, что наиболее безопасно для нее было бы просто повторить сказанные ей слова Кима.

— Ну, папа, я не думаю, что «серьезно» здесь самое подходящее слово, но полагаю, что он увлечен ею.

Граф понимающе засмеялся.

— Это самая большая недооценка событий! Твой брат по уши влюбился. Это заметит даже слепой. — Он наклонился вперед, к столу. Проницательные серые глаза сузились, и граф, не мигая, смотрел на свою дочь. Спокойным тоном он спросил: — Какого ты мнения о Катарин, Франки?

Лицо Франчески сразу же расцвело.

— Она мне страшно нравится, понравилась с первой же минуты нашей встречи. Я думаю, она потрясающая девушка! — воскликнула она с энтузиазмом. — И если говорить правду, мне показалось, что тебе она тоже понравилась, папа. В понедельник вечером ты, по-моему, был… ну, очарован, если ты не возражаешь против того, чтобы я высказалась по этому поводу.

В словах Франчески явно слышался вызов, который читался и в ее твердом взгляде.

— Ты абсолютно права, я был очарован, — ровным голосом заметил граф, — у Катарин много достоинств, все они очевидны, и я не буду терять времени на их перечисление. К тому же она настоящая леди…

— Ну, в таком случае, — Франческа быстро прервала его, подняв вопросительно брови, — что же тебя так сильно смущает?

Дейвид проигнорировал этот вопрос, вместо ответа задав Франческе другой:

— Что ты вообще знаешь о ней, дорогая?

Франческа была озадачена.

— А ты не говорил с Кимом о Катарин? Я думаю, что не я, а он должен рассказать тебе о своей новой девушке, не так ли?

— Это так, дорогая. Я говорил с ним. К сожалению, Ким высказывался очень неопределенно, даже уклончиво. Если говорить правду, я решил некоторое время на него не давить. Я чувствую, будет лучше не поднимать много шума, поскольку в противном случае он ни о чем другом больше думать не будет. С другой стороны, я уверен в серьезности его намерений и считаю, что должен больше знать о девушке, на которой мой сын собирается жениться. Я хочу поговорить с Кимом начистоту, когда мы вернемся в Лэнгли, а пока рассчитываю на то, что ты расскажешь мне что-нибудь о ней. — Он подождал, а затем, наблюдая за выражением лица дочери, добавил мягко: — Тебе кажется, я ставлю тебя в неловкое положение. Но это не так. Ведь это именно я воспитал в вас чувство чести и верность, поэтому я не могу призывать вас предавать чье-либо доверие. Тем не менее в сложившихся обстоятельствах я считаю, что не будет изменой по отношению к Киму, если ты повторишь мне то, что он говорил тебе о Катарин и что она сама говорила о себе. Я же не прошу тебя раскрывать государственные секреты, — закончил он с мягкой улыбкой.

Франческа молча рассматривала свои руки. Все, что говорил ее отец, имело смысл. Конечно, не будет ничего плохого в том, что она расскажет ему то, что знает. Внезапно она с легкой тревогой осознала, что рассказывать ей, собственно, не о чем.

— Ни Ким, ни Катарин ничего мне не рассказывали, — сказала она, — по правде сказать, теперь я думаю о том, что она очень мало говорила о своей жизни здесь и в Америке.

— Понятно, — сказал Дейвид, скрывая свое удивление. Он смотрел на милое чистое лицо своей дочери, видел ее искренний взгляд и знал, что его девочка, как всегда, говорит правду. До этого момента он был убежден, что она сможет просветить его. Она и Ким были очень дружны. Очевидно, она была в полном неведении относительно Катарин. Довольно любопытно. Потом он задал себе вопрос: а почему?

Франческа высказалась по своей инициативе:

— Я слышала от Кима, что Катарин родом из Чикаго и что она сирота, бедняжка.

— Да, он говорил мне это. Еще он говорил, что она училась здесь в школе, а затем — в Королевской академии искусств, — граф озабоченно покачал головой, — не так уж много. Как ты считаешь?

Франческа согласилась. Ее поразило, как глупо вел себя Ким. Он должен был напрямую поговорить с отцом, вместо того чтобы держать рот на замке и скрытничать. Его глупое поведение породило ситуацию, из-за которой не оберешься теперь хлопот.

— Как ты думаешь, у нее есть кто-нибудь из родственников? — спросил граф, гася сигарету. С отсутствующим видом он зажег еще одну и быстро раскурил ее.

— Не думаю… — Франческа прервала свою фразу и покачала головой. — Я не могу сказать, потому что действительно не знаю, — быстро поправилась она.

Поглощенный своими мыслями, Дейвид Каннингхэм обвел отсутствующим взглядом комнату и остановился на старинной картине с охотничьим сюжетом. Через несколько секунд он повернул голову и посмотрел на Франческу.

— Послушай, дорогая. Я не делаю каких-либо выводов о Катарин и не хочу создавать ненужных проблем для Кима. Видит Бог, я всем сердцем желаю ему благополучия и счастья. И, поверь мне, на данный момент у меня нет серьезных возражений против девушки. Я уверен, что она восхитительна и может стать идеальной женой для него. Но, как отец Кима, я должен знать что-либо о ее происхождении. Не так уж много, не правда ли?

— Конечно, папа, — сказала Франческа, разделяя его озабоченность. Он действовал не только намного разумнее, чем она предполагала, но и намного честнее. Затем Франческа решилась задать вопрос, который больше всего волновал ее: — Так ты ничего не имеешь против того, что она актриса?

— Я не настолько старомоден, моя дорогая, — воскликнул Дейвид с усмешкой, — к тому же сейчас другие времена. Конечно, я бы предпочел, чтобы Ким полюбил девушку из своего круга, но я не могу контролировать его чувства, не так ли?

— Да, вряд ли у тебя это получилось бы.

— Но в любом случае, если они поженятся, она должна будет отказаться от актерской карьеры. У нее нет других вариантов, и, надеюсь, Ким дал ей это понять. — Дейвид облокотился на стол и соединил свои пальцы лодочкой. — Как ты считаешь, Темпест — настоящая фамилия Катарин или ее псевдоним? Должен заметить, что звучит она весьма театрально.

— Театрально! Господи, что ты говоришь, папа! А как насчет твоего старого друга лорда Лондондерри? Его фамилия Темпест. Да, Темпест Стюарт.

— Гм. Точно. Однако ты не ответила на мой вопрос. Как ты думаешь, это ее настоящая фамилия?

— Представления не имею. А почему ты спрашиваешь?

— Дорис из Чикаго.

— Я думала, она из Оклахомы.

— Она из Оклахомы, но, выйдя замуж за Эдгара Астерна, переехала в Чикаго, его родной город, и жила там много лет. Если Катарин из известной семьи, Дорис может знать ее. Она наверняка должна знать ее, поскольку она всегда вела активный образ жизни и общалась с массой людей. Мне пришло в голову, что Дорис могла бы просветить меня насчет Катарин.

— Да, конечно.

Франческа встала и подошла к окну, думая о Киме. Иногда он действительно бывал невозможен. И так легкомыслен! У отца достаточно забот и без этого. Бедный папа, он действительно так обеспокоен! Франческа повернулась и сказала импульсивно:

— Может быть, тебе следует позвонить Дорис прямо сейчас. Ты же знаешь, папа, она может быстро тебя успокоить. Да, к тому же мир тесен…

— Нет, дорогая. Я не буду звонить сейчас. Я подожду, пока Дорис вернется на следующей неделе, и тогда переговорю с ней. Не думаю, что нам следует впадать в панику.

— Тебе лучше знать, папа. И пожалуйста, не беспокойся. Я уверена, что Дорис наведет для тебя справки о Катарин. — Она щелкнула пальцами и ободряюще улыбнулась.

— Бог мой, Франки, я не хочу проверять девушку, как это тебе представляется. — Потрясенный этим предположением, граф продолжил: — Я хочу лишь побольше узнать о ней и ее семье. О ее происхождении. И только! Обычная информация, которую хочет иметь любой отец, прежде чем одобрить столь серьезное намерение своего сына. Между прочим, я готов благословить их, если узнаю, что Катарин именно такова, какой она нам представляется.

Франческа подошла к отцу. Действуя импульсивно, она обняла его и сказала, прижавшись щекой к его щеке:

— Ты необыкновенный человек. Ким и я, мы оба счастливы, что имеем такого отца.

— А я счастлив иметь вас двоих, — сказал с теплотой в голосе Дейвид, — ни один из вас никогда не причинил мне никаких неприятностей. — Он посмотрел на нее и молодо засмеялся: — Но и я не причинял их вам. Я никогда не ограничивал ваши действия и не вмешивался в ваши дела, потому что полностью доверяю обоим. Поэтому я совершенно не могу понять позицию Кима. — Внезапно он стал серьезнее, хотя улыбка и не сошла с его лица. — Я воспитал тебя и Кима так, чтобы вы относились к людям с доверием и ценили их человеческие качества, не обращая внимания на такие вещи, как деньги или власть. И я знаю, что был прав, поступая так. В то же время я рассчитываю, что вы оба будете поступать разумно, проявлять осмотрительность и здравый смысл и выбирать соответствующих друзей.

— Ты считаешь, что Катарин не относится к этой категории? — прервала его Франческа, глаза которой потемнели.

— Я не знаю этого, Франки. Внешне, да, она производит вполне благоприятное впечатление. Однако взрослые люди — это не новорожденные. У них есть биография и прошлое. И поскольку у меня нет информации о происхождении Катарин, я вряд ли смогу решить, подходит она Киму или нет. Как жена. Я знаю, что мне не надо напоминать тебе о его обязанностях. Но подумал ли он о том, какой должна стать жизнь Катарин после того, как она выйдет замуж за него? Большую часть времени она — жена фермера, пусть даже фермера с титулом — вынуждена будет проводить в глуши. Ты ведь сама знаешь, дорогая, что это не самое увлекательное занятие. Жизнь в деревне не в твоем вкусе. И потом, всякие обязанности, отношения с рабочими поместья, местными жителями, добровольной женской службой, не говоря уже о довольно требовательном викарии. Подумай только о церковной деятельности: сельские праздники, базары, благотворительные распродажи, праздник урожая, рождественские праздники и бесчисленное количество других дел. Очень важно, знает ли Катарин, что последует за брачной церемонией? — Дейвид покачал головой и не стал ждать ответа. — Я сомневаюсь. Уверен, что Ким не потрудился рассказать о всех нюансах его жизни так же, как не захотел узнать больше о ней. По-моему, он настолько ослеплен страстью, что даже не подумал о всех этих вещах. Может быть, для него они выглядят сейчас не существенными. Но это не так. Они являются неотъемлемой частью жизни. Они являются его обязанностью, — закончил он со вздохом и добавил: — Ты знаешь, красота Катарин свела его с ума. Ты видела, как он себя вел в «Амбассадоре» в ту ночь? Она его просто гипнотизировала. Ты хотя бы согласна с этим, Франки, дорогая?

— Я… я думаю, ты прав.

Дейвид заговорил более мягким тоном:

— Я надеялся, что мы близки, что ты и Ким достаточно доверяете мне, чтобы открыто обсуждать свои дела, и не откажетесь от моей помощи в наиболее важных вопросах. Я думал, что вы не сомневаетесь в моей справедливости и понимании.

— Я знаю это, папа, и Ким знает. Мы оба прекрасно понимаем это, — запротестовала она, заметив боль в глазах отца.

Дейвид внимательно посмотрел на дочь.

— Не хочу, чтобы ты неправильно меня истолковала, Франки. Я не хочу быть верховным арбитром в вашей жизни. Это не та роль, к которой я стремлюсь, и она неизбежно приведет к беде. Однако хотя я и не считаю себя непогрешимым, у меня есть жизненный опыт и я хочу, чтобы вы оба для своей же пользы воспользовались плодами мудрости, которые я приобрел. — Он замолчал, взял еще одну сигарету и продолжил: — Я скажу тебе кое-что еще. Несколько лет назад я поклялся, что никогда не совершу ошибки, которую сделал мой отец.

Франческа перевела взгляд на фотографию старшей сестры ее отца.

— Ты думаешь о тете Арабелле, да, папа?

Дейвид перехватил ее взгляд, направленный на фотографию своей сестры, которая была сделана, когда Арабеллу представляли к королевскому двору. Он кивнул.

— Да, это так. Как ты знаешь, твой дедушка был настроен против Курта фон Виттингена, несмотря на то что тот был принцем и богатым человеком. Потому что он был немцем. И все равно Арабелла вышла за него замуж. Отец всю жизнь сожалел о своем решении, хотя и не подавал вида и не говорил на эту тему. Я думаю, что его сердце было разбито из-за невозможности видеться с дочерью. («Это действительно так», — подумал он про себя.) Если бы старик не был таким упрямым, если бы проявил чуточку больше благоразумия, она наверняка не поступила бы так безрассудно. Это семейная черта — безрассудство в случае противостояния, думал он. И Ким унаследовал импульсивность Арабеллы… Извини, Франки. Я прослушал, что ты сказала. Стал совсем рассеянным, — извинился он.

— Я сказала, что это очень драматическая история. Арабеллы и Курта. Однако благодаря им у нас есть Диана и Кристиан.

— Да, дорогая. И ты напомнила мне: на прошлой неделе я получил письмо от Дианы. Из Кенигзее. Они с Кристианом хотят приехать погостить этим летом у нас несколько недель. Я надеюсь, ты будешь в Лэнгли, когда они приедут.

— О, папа, ты же знаешь, я никогда не пропускаю их приезда! — воскликнула она. Франческа всегда была очень близка со своими немецкими двоюродными братом с сестрой, которые часто приезжали в Англию и проводили каникулы в Лэнгли. Она порывисто пожала руку отца. — Будет очень приятно увидеть их здесь. — Ее лицо внезапно стало напряженным. — Я понимаю, что не смогла помочь тебе в отношении Катарин, но абсолютно уверена, что она хорошая девушка. Все будет хорошо. Я точно знаю.

— Я надеюсь, дорогая.

Франческа посмотрела на часы:

— Боже мой, я опаздываю. Мне еще нужно добраться до музея. Ты не возражаешь, если я побегу?

— Конечно, нет, дорогая. Кстати, будут ли какие-нибудь указания для миссис Моггс?

Франческа рассмеялась над страдальческим выражением его лица.

— Нет, я оставила ей записку на кухне. Мне жаль, что тебе придется сегодня с ней столкнуться. Она настоящий черт в юбке, но дело свое знает. На твоем месте я бы исчезла как можно раньше. Тогда у нее не будет возможности давать тебе руководящие указания.

Франческа наклонилась и поцеловала отца.

— Удачного тебе дня. Увидимся за ужином.

— Жду тебя, дорогая.

После того как Франческа ушла в Британский музей, Дейвид долго сидел, размышляя над тем, как ему дальше действовать. Будучи человеком порядочным, он не мог решиться открыто наводить справки о Катарин Темпест. Ему это было чуждо. Это означало вмешательство, худший вариант шпионажа, нарушение прав личности. Это также означало отсутствие доверия к Киму, и, ко всему прочему, он бы предпочел услышать факты о жизни Катарин от своего сына, а не из других источников. И все же… Дейвид покачал в сомнении головой. Именно поведение Кима больше всего тревожило его в этой ситуации. До своего разговора с Франческой он считал, что скрытность Кима — своего рода защитный механизм — была порождена просто его нежеланием обсуждать этот вопрос из опасения, что с ним обойдутся, как с ребенком. К сожалению, как понял теперь Дейвид, Ким был так малословен потому, что ровным счетом ничего не знал о девушке, которой так сильно увлекся. Катарин просто скрывала от него свое прошлое.

В конце концов Дейвид Каннингхэм пришел к выводу, что во всем этом есть нечто противоестественное. Люди, любящие друг друга, доверяют друг другу и рассказывают о своем прошлом, разве не так? Если… если им нечего скрывать. Может быть, у Катарин есть что скрывать? Он сказал себе, что это глупая, даже безумная мысль, которую вряд ли стоит принимать всерьез. Ведь и на него она произвела самое благоприятное впечатление. Он понимал причину столь сильного увлечения сына и не терзался мыслями о том, откуда взялась Катарин, до вчерашнего вечера, когда он был так разочарован разговором с Кимом. К несказанному удивлению Дейвида, сын был не в состоянии ответить на самые безобидные вопросы. Тогда граф начал искать в избраннице сына какие-либо недостатки. Проблема заключалась в том, что он их не мог найти. Катарин Темпест, казалось, была самим совершенством.

В процессе размышлений неожиданная мысль пронзила его, как удар молнии, — она была слишком совершенной. Конечно, девушка не могла ничего поделать со своей поразительной красотой — это был щедрый подарок природы, а ее неоспоримое актерское дарование было еще одним Божьим даром. Но ее личность, ее огромное обаяние и изысканные манеры — откуда они? Откуда-то подкралась еще одна беспокойная мысль: манеры, стиль поведения Катарин были чересчур отшлифованы для ее возраста. У нее не было ни одного из острых углов, присущих молодости. У его собственных детей были приятные манеры, уверенность в себе, однако в ряде случаев они действовали наивно, а иногда даже неуклюже, что выглядело естественным в их молодом возрасте. Она же была поразительно уравновешенной, решил он, и в этом была своя тайна.

«Проклятие! — Он внутренне выругался. — Хорошо бы, чтобы рядом был человек, с которым можно поговорить об этом, и кто-то более зрелый, чем моя дорогая Франческа. У дочери к тому же явно пристрастное отношение к Катарин. Дорис. Конечно, Дорис. Никто не выслушает и не посоветует так, как она, с ее искренностью, мудростью и практичным подходом к жизни». Не давая себе ни минуты на размышления, чтобы не передумать, Дейвид поднял трубку. Он набрал оператора, передал ей номер телефона «Отель де Пари» в Монте-Карло и стал ждать.

— Madame Asternan, s'il vous plait, — произнес он, когда отель наконец ответил.

Через мгновение заспанным голосом Дорис пробормотала:

— Алло.

— Доброе утро, Дорис. Это Дейвид. Надеюсь, я не разбудил тебя, дорогая.

— Нет, разбудил, — она засмеялась, — но все в порядке. Не могу придумать более приятного способа пробуждения. Как дела, дорогой?

— Прекрасно. Я получил утром твое письмо, и твое приглашение меня очень вдохновило.

— О, Дейвид, вилла Замир действительно божественна. Тебе она понравится, а Франческа и Ким будут в восторге.

— Я в этом уверен. — Он улыбнулся: Дорис была миллионершей, но пресыщение от жизни не было свойственно ей ни в малейшей степени. Ее энтузиазм, веселый нрав и жажда жизни придавали ему силы. — Просто с нетерпением жду встречи с виллой. А сейчас я звоню тебе, чтобы узнать кое-что, поэтому сразу перехожу к делу. Слышала ли ты в Чикаго о семье по фамилии Темпест?

— Нет-нет, думаю, что нет, — с сомнением в голосе ответила Дорис. После короткой паузы, потребовавшейся ей на размышления, она сказала более определенно: — Уверена, что нет. Я бы вспомнила. Фамилия довольно необычная. А почему ты спрашиваешь, дорогой?

— Ким встречается с девушкой в течение нескольких месяцев. Она из Чикаго и фамилия ее Темпест.

Затем он рассказал ей о своих сомнениях и породивших их причинах.

Дорис внимательно слушала. Когда он закончил, она спросила:

— Ты действительно считаешь, что Ким хочет жениться на ней, Дейвид? — В ее голосе внезапно прозвучала тревога.

— Да. И поскольку ему почти двадцать два, ему не требуется моего разрешения. Хотя я не хочу играть роль строгого отца викторианских времен, мне в то же время не хотелось бы, чтобы он совершил ошибку. Ошибку, о которой он будет жалеть, — сказал граф озабоченным голосом. Он тяжело вздохнул, и тревога в его голосе прозвучала еще более явственно, — может быть, я не прав, но мне кажется странным, что он так мало знает о девушке и…

— Мне тоже, — перебила его Дорис, — в течение недели после нашего знакомства тебе уже была известна история всей моей жизни.

— Так же, как и тебе — моей, — добавил он, довольный тем, что она подтвердила его оценку ситуации.

— Послушай, у меня идея. Почему бы тебе не поговорить с девушкой самому? — предложила Дорис. — Попроси ее рассказать тебе о ее семье.

Дейвид сделал резкий вдох:

— О нет, я не могу, Дорис. По крайней мере, сейчас. Я только что познакомился с ней. Это было бы неприлично и, кроме того…

— Бог мой, Дэвид. Вы, англичане, не перестаете меня удивлять. Ты до смерти обеспокоен ситуацией, по крайней мере, я именно так восприняла твой рассказ. Так к черту условности! Если девушка умная, она поймет твои мотивы.

— Да, в твоих словах есть доля истины, но, если говорить начистоту, я ничего не хочу предпринимать в данный момент. Мне бы не хотелось заострять ситуацию так, чтобы она приобрела особый вес в их глазах.

— Но, Дейвид, дорогой, сам ты придаешь ей очень важное значение.

— Да, это так. Но я не хочу, чтобы Ким понял, что я нахожу их связь достаточно серьезной. Черт побери, Дорис, я, кажется, говорю совершенно противоречивые вещи?

— Да. Во всяком случае, мне так кажется. Ты думаешь, что, не замечая романа, ты сможешь легко его расстроить. В то же время, если ты начнешь задавать слишком много вопросов и оказывать давление, они увидят все в ином свете. Ты так думаешь, дорогой?

— Да, Дорис, ты, как всегда, попала в точку. Родительское вмешательство и давление часто вынуждают молодых людей сплачиваться теснее, чем это произошло бы при естественном ходе событий. — Он озабоченно потер лоб и нетерпеливо добавил: — Бог мой, Дорис, может быть, я непомерно раздуваю всю эту историю?

— Не исключено, дорогой. Ты же знаешь, какова молодежь. Сегодня они по уши влюблены, а на следующий день они уже не могут смотреть друг на друга. Они сравнительно легко меняют свои взгляды, как и свои пристрастия. Я вижу, ты считаешь, что у Кима серьезные намерения, но объявил ли он тебе о них?

— Нет, — признался Дейвид, — но думаю, что сын собирается сделать это в ближайшее время.

— Тогда, по-моему, тебе не следует проявлять эмоций. Не обращай пока внимания на их отношения. Пусть все идет своим чередом. Может быть, Ким изменит свое мнение. А может быть, девушка, — успокаивающе сказала Дорис. Затем она спросила с любопытством: — Кстати, что она из себя представляет, эта таинственная молодая леди из Чикаго?

— Довольно хороша, если говорить правду. Легко понять, почему мальчик так влюбился. Франческа, похоже, тоже в восторге от нее. Да и на меня самого она произвела хорошее впечатление. Она, действительно, необыкновенная девушка.

На другом конце провода воцарилось молчание. Затем Дорис медленно сказала:

— Подожди минутку, Дейвид. Не о Катарин ли Темпест, молодой актрисе, ты говоришь? Девушке, которая играет в греческой Пьесе на Уэст-Энде?

— Да-да. Я вижу, ты все-таки знаешь ее, Дорис. — Его надежды возросли.

— Боюсь, что нет, дорогой. Ее показали мне прошлым летом в «Мирабелл». Потрясающая девушка, должна с тобой согласиться. Я не знала, что она из Америки и из Чикаго… — Дорис помолчала в нерешительности, затем сказала со знакомым смешком, — я могу сказать тебе одну вещь, дорогой. Бьюсь об заклад, что она ирландка.

— Что ты имеешь в виду?

— Темные волосы, белая кожа, глаза небесной голубизны. Она выглядит стопроцентной ирландкой, Дейвид.

— Почему ты так уверена?

— Я встречала довольно много ирландцев в Чикаго и знаю, как они выглядят. Женщины часто бывают исключительными красавицами. — Она хихикнула: — Мужчины, кстати, тоже ничего.

— Тогда она, возможно, католичка?

— А это имеет значение, Дейвид? — В ее голосе послышались удивленные нотки.

— Нет, не думаю, хотя мы всегда были основательной протестантской семьей. — Он понизил голос и пожалел о том, что сказал. Граф считал, что религиозные и расовые предрассудки недопустимы. Он надеялся, что Дорис поймет его правильно.

Но прежде чем он успел пояснить свою мысль, Дорис воскликнула:

— Не унывай, дорогой. Я приеду через пару дней, и мы продолжим наш разговор. А пока… — Она замолчала и через несколько мгновений продолжила, тщательно подбирая слова — Я предлагаю это с некоторыми колебаниями, потому что знаю, что излишнее любопытство — совершенно не в твоем стиле, но, если хочешь, я могу сделать пару звонков в Чикаго и разузнать кое-что о семье Темпестов. Конечно, в частном порядке, не упоминая твоего имени.

— Нет, не думаю, что это стоит делать, Дорис. В любом случае, спасибо. Если Ким узнает, что мы провели частное расследование, он почувствует себя оскорбленным и придет в ярость, и его можно будет понять. И ты права — это совсем не в моем вкусе. Однако я приму твой совет и не буду торопить развитие событий. «Не будите лихо, пока оно спит». Мы с Кимом проведем несколько недель вместе в Лэнгли, и, я уверен, у меня будет возможность поговорить с ним по душам. — Он прервался, чтобы зажечь сигарету, а затем продолжил: — Между прочим, если кто-то и должен задавать вопросы о семье Темпест и о Катарин, так это Ким, ты так не считаешь?

— Я согласна с тобой, и, пожалуйста, не переживай так по этому поводу.

— Ладно, не буду. После разговора с тобой я чувствую себя лучше. Спасибо за то, что выслушала меня, Дорис, — в его голосе прозвучала нежность, — между прочим, если это для тебя что-то значит, могу сказать, что мне не хватало тебя.

— Это значит для меня очень много, между прочим.

Они поговорили еще несколько минут, нежно попрощались и повесили трубки. Дорис обладала замечательной способностью успокаивать его, чем бы он ни был озабочен… Возможно, она права и в отношении Кима и Катарин. Может быть, это простая юношеская влюбленность, которая остынет сама собой. Кроме того, завтра вечером он ужинает с Катарин и детьми. Если ему повезет, он сможет выудить побольше информации, особенно если искусно сформулирует вопросы.

— Здрасьте, ваша светлость!

Дейвид быстро поднял глаза и с удивлением увидел в дверях миссис Моггс. Она каждый день приходила убирать у них в доме. Граф не слышал, как она вошла.

— Доброе утро, миссис Моггс, — ответил он, гадая, где она могла отыскать такую необычную шляпу. Это было нечто экстравагантное, украшенное цветами мака и васильками. Потом он вспомнил, что шляпа была рождественским подарком от Франчески — плодом ее буйной фантазии в области дизайна дамских головных уборов. Он сделал тогда несколько нелестных замечаний по поводу этого творения дочери, однако, по всей видимости, миссис Моггс была от нее в восторге.

— Ну, ваша светлость, как насчет чашечки дымящегося ароматного чая? — предложила миссис Моггс, все еще стоя у дверного косяка.

— Нет, спасибо. Я уже пил свой утренний чай, миссис Моггс. Э-э-э… — Он откашлялся. — Миссис Моггс, простите, что повторяюсь, но обращение «ваша светлость» может относиться только к герцогам.

— Герцега, графья, виконты, маркизы, лорды, бароны — для меня все одно и то ж, — она улыбалась во весь рот, — так-то бедная голова пойдет кругом, если всех их называть разными именами. Я намедни так и сказала моему Альберту. А мой Альберт говорит…

— Миссис Моггс, — поспешно пробормотал Дейвид, — вы уж простите, но у меня кое-какие бумажные дела.

— О-о-о-о, понимаю, ваша светлость. Ну, займусь-ка я своим делом. Потом зайду гляну, не нужно ли вас будет покормить, ваша светлость.

— Спасибо, миссис Моггс, — сказал он, — но я скоро ухожу.

Она снова лучезарно улыбнулась, повесила хозяйственную сумку на руку, а затем, к его величайшему удивлению, сделала реверанс и испарилась. Он неодобрительно покачал головой. Миссис Моггс была невозможно назойлива и вечно врывалась к нему в самый неподходящий момент, отвлекая от работы. Но Франческа находила ее славной женщиной и ни за что не хотела увольнять, находя массу оправданий ее навязчивости. Дочь считала, что у миссис Моггс добрая душа, что она прекрасно справляется со своими обязанностями и что вообще она просто милая чудачка — таковой она по сути, и была. Дейвид улыбнулся. Ему повезло, что у него есть Франческа. Дочь выросла хорошим человеком, и у графа не было никаких сомнений в ее будущем.

Он подтянул к себе адресную книгу, нашел в ней номер телефона Джайла Мартина в Йоркшире и набрал номер, готовый к переговорам о цене двух элитных телок.

13

Где бы ни появлялась Катарин Темпест, она неизменно создавала обстановку ажиотажа благодаря своей магической притягательности. На ней всегда были самые экстравагантные наряды, которые она умела носить с шиком, с достоинством, со вкусом. Это служило прекрасной приправой к ее неотразимой внешности, ее природному обаянию. И поэтому везде, где бы она ни появлялась, становилась центром всеобщего внимания, затмевая присутствующих рядом с ней женщин.

Катарин никогда не была рабой моды. Она лишь придерживалась принятой длины юбок. Все вещи в ее гардеробе отражали ее личный очень индивидуальный вкус и были сшиты портным чаще всего по ее собственным эскизам. Ее одежда могла бы выглядеть очень странно, может быть, даже смешно, если бы ее одел кто-нибудь другой, но на Катарин любая из ее вещей подчеркивала ее восхитительную внешность и ее особое обаяние. Сегодня она представила на обозрение присутствующих в «Арлингтон Клаб» свой новый костюм, и вряд ли в зале нашлась женщина, которая не позавидовала бы способности Катарин носить свои вещи с таким апломбом. На ней была расклешенная накидка, похожая на плащ разбойника, из мягкой шерсти ярко-красного цвета, и гармонирующая с ней юбка со складками от линии талии с широким поясом из черной замши. Свитер из тончайшего шелковистого кашемира также был черным, и на его фоне красиво блестела тяжелая золотая цепь с массивным золотым мальтийским крестом. Черные замшевые сапоги и сумка, белые лайковые перчатки завершали ее одновременно элегантный и щеголеватый комплект.

Густые темно-каштановые волосы Катарин были аккуратно стянуты назад лентой из красного бархата, оставляя полностью открытым лицо, и мягко спускались на плечи, напоминая прическу пажа. После энергичной прогулки до клуба фарфоровая кожа ее лица приобрела живой румянец на высоких скулах, а излучавшие свет глаза были подведены тенями бирюзового цвета, благодаря чему они казались еще больше и еще притягательнее.

У Катарин было время до ленча, поэтому она прошла к небольшому бару по соседству с рестораном и села у стойки. Джо, бармен, поднял руку в приветствии и помахал ей с другой стороны бара, где он обслуживал клиента. Катарин одарила его одной из своих ослепительных улыбок, как это обычно делает на публике блестящая жизнерадостная актриса.

Задолго до того, как состоялся ее сценический дебют в Уэст-Энде в 1955 году, она начала мысленно отрабатывать тот имидж, который собиралась полностью воплотить, когда станет звездой. Этот имидж включал элементы ее собственной внутренней самооценки и идеализированные представления о том, как должна выглядеть и вести себя звезда. В сущности, это было подражание богиням голливудского экрана конца тридцатых — начала сороковых годов, тем легендарным кинозвездам, которые олицетворяли романтический идеал и очарование, с их великолепными туалетами, изысканностью и непередаваемым шармом. Не отличавшаяся особым тщеславием, Катарин осознанно стремилась создать для себя такую же ауру всеобщего обаяния. Она делала это потому, что считала подобного рода ауру необходимой для звезды.

— Привет, Джо, — сказала она весело, когда бармен появился перед ней.

— Приветствую вас, мисс Темпест. — Оценив актрису взглядом, в котором отразилось все его восхищение, бармен спросил: — Что вы закажете сегодня?

Катарин озабоченно наморщила носик.

— Я думаю, Джо, стоит попробовать что-нибудь из твоих собственных творений.

— Как насчет «Мимозы», мисс Темпест? Мне кажется, это именно то, что нужно в такой прекрасный день.

— Звучит привлекательно. Спасибо, Джо. — Бармен пошел готовить коктейль, а Катарин огляделась вокруг, снимая перчатки. Она приветливо кивнула паре знакомых журналистов с Флит-стрит, стоявших у стойки, а затем привычно аккуратно положила перчатки в сумочку, чтобы они не запачкались. Она была рада, что выбрала «Арлингтон Клаб», повсеместно известный как клуб Джо, по имени бармена, который был в некотором роде выдающимся специалистом и имел много почитателей.

Это было спокойное и приятное место, посещаемое известными газетчиками, писателями и кинодеятелями. Расположенный на Арлингтон-стрит, прямо напротив ресторана «Кэприс», он был популярным местом встреч для актеров, режиссеров и продюсеров, которые забегали сюда пропустить пару рюмок до или после ленча в «Кэприс». По всем этим причинам Катарин считала клуб отличным местом, где можно было показать себя и посмотреть на других.

— Пожалуйста, мисс Темпест, — сказал Джо, поставив перед ней бокал с коктейлем, — и еще раз спасибо за билеты. Вы мне очень понравились в спектакле. Вы были в ударе.

— Не за что, Джо. Я рада что тебе понравилось, — приветливо ответила Катарин.

Джо извинился и пошел обслуживать новых посетителей. Один из них, как знала Катарин, был редактором «Санди экспресс», а второй, Джон Логан, — журналистом, специализировавшимся на шоу-бизнесе. Последний брал у нее интервью и написал восторженную статью; он был завзятым профессиональным театралом. Она ответила на их дружеские кивки и улыбки, затем повернулась к стойке и отпила глоток коктейля. Потянувшись к сумочке за сигаретой, Катарин сразу же передумала, вспомнив о своем голосе.

Катарин очень бережно относилась к своему здоровью. Обладая хрупким телосложением, она была подвержена простудам и бронхитам. Горло у нее уже не болело, но она опасалась рецидива, особенно теперь, перед пробой, а курение совсем не способствовало кристально чистому тембру, над которым она так настойчиво работала. Она также напомнила себе, что ей необходимо взять несколько дополнительных уроков по постановке голоса у Сони Моделле. Катарин хотела предстать перед кинокамерами в наилучшей форме.

В свои двадцать один год Катарин была довольно противоречивой женщиной. В ее личности, как и подозревал Николас Латимер, была странная раздвоенность. Талантливая до предела возможностей, она всегда стремилась к бесконечному совершенствованию своего мастерства, используя при этом почти драконовские способы, и, несмотря на огромную веру в себя, порой переживала времена, когда ей необходимы были дополнительные восторженные подтверждения ее актерского дарования. Она обладала отзывчивым и благородным сердцем и могла многим пожертвовать, чтобы помочь другу или коллеге. Для ее преданной натуры никакие жертвы не казались чрезмерными. Но другой стороной этой блестящей медали были холодный расчет, собственные интересы и беспощадная решимость добиться своего любой ценой. И самое удивительное, что она никогда не испытывала угрызений совести, когда ей приходилось использовать кого-то для достижения своих корыстных целей.

И сейчас, когда Катарин сидела в баре, потягивая свой коктейль, ее мысли снова перенеслись к тексту, который ей предстояло использовать на пробе. Она должна уговорить, убедить Николаса Латимера адаптировать текст. От этого многое будет зависеть. О, если бы он не был таким безразличным ко мне! В эту минуту она услышала голос сзади:

— Простите, вы Катарин Темпест?

Катарин быстро обернулась и увидела плотную девушку с румянцем во всю щеку и яркими морковно-рыжими волосами. Это было очень эксцентричное создание в костюме пурпурно-фиолетового цвета и в маленькой изумрудного цвета фетровой шляпке с длинным пурпурным пером. «Какая странная цветовая гамма», — подумала Катарин и сказала:

— Да, это я. — Она слегка нахмурилась, вспоминая девушку, а затем воскликнула: — Ах, конечно, вы Эстел Морган. Как поживаете? — Катарин протянула руку, тепло улыбаясь.

Привыкшая к необходимости пробиваться в жизни самостоятельно, она никогда не пренебрегала отношениями с журналистами. Даже тех, кого она относила к категории мелкой сошки, Катарин обрабатывала сногсшибательной дозой своего неотразимого обаяния — на всякий случай.

Девушка с морковно-рыжими волосами крепко пожала руку Катарин, сияя от удовольствия.

— Я чувствую себя классно. И как приятно, что вы — известная актриса — помните меня.

«Как можно тебя забыть?!» — подумала Катарин с сарказмом, но мудро оставила при себе эту ремарку.

Сияющая Эстел пустилась в разглагольствования:

— Мы встречались на приеме у леди Уинер или это было у герцога Бедфорда?

Катарин засмеялась. Ее развеселило беззастенчивое спекулирование именами. Все еще смеясь, она покачала головой.

— Нет, я думаю, мы были представлены друг другу на приеме, который Джон Стэндиш давал для Терри Огдена несколько месяцев тому назад.

— Правильно! И вы смотрелись абсолютно восхитительно в маленьком черном платье с несколькими нитками жемчуга. Между прочим, я сказала Хиллари Пирс, и она согласилась со мной, что вы были там самой красивой, самой шикарной женщиной. Мне нравится Хиллари, она чудесная девушка, хотя в тот вечер, мне кажется, она немного спятила. Вам не показалось?

Глаза Катарин расширились, она озадаченно уставилась на Эстел:

— Нет, мне так не показалось.

Эстел весело продолжала:

— О, но я сама видела! Хиллари провела весь вечер, распуская слюни около Терри. Я не могу сказать, что осуждаю ее. Он тот человек, по которому можно пускать слюни. Но я тогда подумала: хорошо, что рядом нет Марка, он был на съемках где-то в самой черной Африке или Индии. Я думаю, он бы сильно ревновал, если бы увидел этот спектакль.

Катарин тут же навострила ушки при упоминании имени Хиллари Пирс в связи с Терри Огденом. «Маловероятная комбинация», — подумала она. И все же ее заинтересовала эта сплетня. Однако она решила, что лучше не показывать своего любопытства и не расспрашивать у Эстел подробности. Она зафиксировала эту информацию в мозгу, чтобы вытащить как-нибудь в подходящий момент, и сказала:

— Боюсь, я пропустила эту интересную сцену. Но одну вещь помню — вы ведь, если я не ошибаюсь, пишете для американского журнала?

— У вас сказочная память! Да, я пишу для нескольких американских журналов. Я внештатный выездной корреспондент по Европе. Специализируюсь в основном на бомонде и шоу-бизнесе.

Катарин стало ясно, что Эстел Морган вовсе не собирается распрощаться с ней в ближайшее время, поэтому она сказала приветливо:

— Не хотите ли чего-нибудь выпить?

— О-о-о, как мило с вашей стороны. С удовольствием! — Она пристроилась у стойки рядом с Катарин. Указывая своей изумрудно-зеленой перчаткой на бокал Катарин, пронзительно воскликнула: — Что это вы пьете?

Катарин покоробило от ее бестактности, но она спокойно ответила:

— Это «Мимоза». Шампанское и апельсиновый сок. Почему бы вам не попробовать? Очень приятный коктейль.

— Потрясающая идея. Конечно, попробую.

Катарин заказала у Джо еще два таких же коктейля и сосредоточила все свое внимание на Эстел. Одарив журналистку одной из своих обворожительных улыбок, она сказала:

— В вашей работе много интересного. Вы легко находите, о чем писать в Лондоне?

— Конечно! Лондон — это мой опорный пункт. Но я много езжу, — она довольно хихикнула, — Париж, Монте-Карло, Биариц, Рим, Венеция. Я пишу обо всех важнейших событиях. Живу в погоне за бомондом, Катарин. — Она еще раз хихикнула и спросила: — Мы можем перейти на ты, Катарин?

— Конечно, Эстел, — быстро ответила актриса, понимая, что это доставит удовольствие набивавшейся в приятельницы американке.

— Я считаю, что ты божественна в «Троянской интерлюдии». Абсолютно божественна! — воскликнула Эстел. В ее голосе звучала лесть, а взгляд выражал восхищение. Она продолжила: — Я думаю, ты будешь еще долго занята в этом спектакле, но должна тебе заметить, что, когда увидела тебя на сцене, мне пришло в голову, что ты должна сниматься в фильмах. — Она близоруко уставилась на Катарин и спросила: — Ты не собираешься сниматься в ближайшее время?

— Нет, не думаю. Хотя, кто знает, что может случиться завтра? — уклончиво ответила Катарин. Она не собиралась откровенничать с Эстел.

— Разумеется, — неожиданно журналистка заговорщицки подмигнула. — Я видела, как ты обедала с Виктором Мейсоном в «Ривер-Клаб» несколько недель назад. Я подумала, а не собираешься ли ты сниматься вместе с ним? Может быть, даже в главной роли? Или это сугубо личные отношения?

Катарин слегка напряглась, раздосадованная последним замечанием, хотя голос ее оставался приятным и ровным.

— Мы просто друзья, — ответила она с отстраненной улыбкой.

— Это стандартная фраза. Все так говорят, — фыркнула Эстел. — Боюсь, я не смогу удержаться от любопытства. Профессиональная болезнь. Однако я не работаю на «Конфидэншл», поэтому тебе нечего бояться старушку Эстел.

— А я и не боюсь, — ответила Катарин, и в ее голосе послышалась ледяная нотка, — мы с Виктором на самом деле хорошие друзья, вот и все. О, спасибо, Джо, — добавила она, заметив, что напротив них появились напитки.

Джо ушел, и Эстел подняла свой бокал.

— Твое здоровье!

Катарин ответила:

— Будь здорова, Эстел. — Сделав маленький глоток, она бросила долгий испытующий взгляд на журналистку и осторожно спросила: — Почему ты упомянула «Конфидэншл»? Это мерзкий журнал, специализирующийся на раздевании звезд и других знаменитостей. У меня нет ничего, что бы их заинтересовало. Или у Виктора. Или у нас обоих.

Через секунду после того, как последняя фраза сорвалась с языка, Катарин пожалела об этом. «Я сказала слишком много», — подумала она. Непростительно много.

Эстел уловила замешательство в поведении Катарин и доверительно шепнула:

— Похоже, ты не знаешь, что Эрлин Мейсон подала на развод. Я понимаю, что она стерва, каких мало. Вместе с тем она, похоже, готова на все, чтобы сорвать изрядный куш. По калифорнийским законам она может его получить. Совместная собственность и все такое прочее. Похоже, у нее есть пикантная информация о любовных похождениях Виктора с несколькими восхитительными леди. Она болтает об этом со всеми, кто готов слушать, особенно с журналистами. Как я сказала, большинство из нас считает ее большой стервой. Мы уверены, что она хочет втянуть Виктора в большой скандал. Однако у него, к счастью, много друзей в прессе, так что ей не удастся легко добиться этого. Но ты можешь предупредить Виктора, что «Конфидэншл», кажется, готов уделить ей внимание. До меня дошли слухи, что они ищут журналиста, который бы написал о нем и его романтических похождениях в старой доброй Англии.

Хотя Катарин знала, что у Виктора назревают неприятности с разводом, информация Эстел застала ее врасплох и порядком расстроила. Вместе с тем, не будучи уверена в мотивах Эстел, она скрыла свою реакцию и сказала после некоторых колебаний:

— Я знаю о его разводе, но без подробностей. Хорошо, что ты сообщила о намерениях этого журнала. Я обязательно предупрежу Виктора. Уверена, что он будет очень признателен.

— Я рада, — сказала Эстел, поднимая бокал и оглядываясь с довольным видом. Она поздравила себя за находчивость, с которой подошла к Катарин и заговорила с ней. Журналистка размышляла над тем, чем бы еще снискать ее расположение, чтобы попасть в круг приближенных к актрисе лиц.

Разговаривая с Эстел, Катарин смотрела на нее с мягкой обезоруживающей улыбкой. Однако мозг ее не переставал работать. Она трезво оценивала Эстел. Была ли Эстел искренна в желании предупредить Виктора? Или она только притворялась, дабы замаскировать свои собственные ходы? Эстел ведь может и сама работать на «Конфидэншл». Но инстинкт и природная интуиция подсказали Катарин, что это не так. Она уже успела разглядеть в Эстел льстивую и елейную особу, которая предпочитала иметь среди знаменитостей друзей, а не врагов. Кроме того, она туповата. Не раздумывая больше, Катарин решила воспользоваться шансом, который давала Эстел. Она подумала, что должна, по возможности, найти способ полностью нейтрализовать Эстел и в то же время пользоваться при необходимости ее услугами. Такие девушки, как Эстел, кормящиеся за счет своих связей со знаменитостями, часто бывают бесценными людьми, и они никогда не возражают, чтобы их использовали в чьих-то целях. Льстецов тешит лесть. Катарин сардонически усмехнулась. Это возвышает их приниженное «я». Дает им возможность чувствовать себя важными.

Поменяв положение и закинув ногу за ногу, Катарин придвинулась к Эстел, устремив на девушку свой гипнотизирующий взгляд. Она сказала сладким, как мед, голосом:

— Ты знаешь, Эстел, я думаю, что тебе самой следует поговорить с Виктором. — Она сделала паузу и, быстро импровизируя, продолжала: — В следующее воскресенье он дает небольшой ужин, и, я знаю, ему будет приятно, если ты придешь со мной. Ты увидишь там интересных людей, о которых сможешь написать.

Катарин не знала, кто будут эти люди, поскольку ей только что пришла мысль о приеме, но о списке гостей ей придется позаботиться позже.

Эстел просто засветилась от такой перспективы.

— Как мило с твоей стороны. Мне это нравится, — ее темные и жадные маленькие глаза заблестели, словно брызги воды. — Нет, я думаю, мне следует написать о тебе. Я где-то слышала, что ты американка. Это правда? Твоя речь не похожа на американскую.

— Тем не менее я американка, — сказала ей Катарин. — Очень любезно с твоей стороны, что ты хочешь написать обо мне, но в настоящее время у меня много других дел. Может быть, через несколько недель…

Увидев расстроенное лицо Эстел и считая необходимым успокоить ее, Катарин быстро продолжила:

— Послушай, почему бы тебе не взять интервью у Виктора? Он собирается экранизировать «Грозовой перевал». Я могла бы устроить это специально для тебя, Эстел.

— О, это просто фантастика! — Эстел порылась в своей сумочке и вытащила визитку. — Это мой номер. Позвони мне насчет воскресного приема. В какое время, где и так далее. — Она замолчала, глядя на входную дверь клуба, а затем сказала: — Думаю, у тебя подошло время ленча. По крайней мере, девушка, стоящая там, смотрит сюда…

Катарин обернулась и увидела Франческу, стоявшую у входа. Она помахала ей, встала и пошла навстречу. Франческа, широко улыбаясь, тоже сделала несколько шагов вперед.

— Франческа, здравствуйте, дорогая! — воскликнула Катарин с сияющим лицом.

Они тепло пожали друг другу руки.

Франческа поздоровалась и извинилась за опоздание. Она раскраснелась от быстрой ходьбы и немного запыхалась.

— Не страшно. Я недолго ждала. Познакомься с Эстел Морган, моей хорошей подругой, журналисткой. Эстел, это леди Франческа Каннингхэм.

Эстел, польщенная тем, что ее назвали хорошей подругой, схватила протянутую руку Франчески и пожала ее.

— Очень рада познакомиться с вами, — выпалила она — ну, я вижу, наконец и ко мне пришли. Спасибо за коктейль, Катарин. До воскресенья.

Катарин собственническим жестом взяла Франческу под руку и подвела ее к стойке бара, где только что сидела Эстел.

— Я пью коктейль из шампанского и апельсинового сока. Очень освежает. Вы не хотите?

Франческа ответила:

— Спасибо. Звучит очень заманчиво. Думаю, это то, что мне нужно.

Она села и с улыбкой посмотрела на Катарин. Необыкновенная красота актрисы поразила ее с прежней силой. Она подумала: «Вот тот самый тип красоты, который во все времена вдохновлял поэтов и художников. Романтичный, таинственный и разбивающий сердца. Никого она не может оставить равнодушным». И снова Франческа почувствовала себя во власти новой подруги.

Сделав заказ Джо, Катарин легко прикоснулась к руке Франчески и сказала с сияющей улыбкой:

— Я так рада, что вы согласились пообедать со мной сегодня. Я страшно хотела увидеться и поговорить.

— И я тоже, — тепло ответила Франческа.

Она окинула глазами клуб и оценила его изысканный интерьер: обитые темно-розовым шелком стены, ковры на полу, резные деревянные бра с розовыми абажурами и дальше, за баром, розовые скатерти и лампы с такими же абажурами на столах в самом ресторане.

Она улыбнулась и сказала:

— Довольно приятное место. Когда я работаю в Б. М., я обычно захожу в дешевую закусочную, чтобы перехватить сандвич. Конечно, это заведение совсем другого уровня.

Катарин спросила с некоторым любопытством:

— А что такое Б. М.?

— Британский музей. Мой второй дом, как называет его Ким.

— Ах, да конечно. Сегодня утром вы были там?

— Да. Сегодня я искала материалы, касающиеся осады Хартума Гордоном, и неожиданно обнаружила, что попала в самую настоящую трясину, — она вздохнула. — Чем больше работаю, тем больше осознаю, какая монументальная задача передо мной. Перелопатить сотни документов, проанализировать и оценить массу материала — просто конца этому не видно.

— Но Ким мне сказал, что ты занимаешься исследованиями ежедневно в течение почти восьми месяцев! — воскликнула Катарин, приподняв в удивлении брови.

— Да, это так, — на лице Франчески появилась гримаса, — и мне еще очень далеко до конца. Иногда я думаю, что никогда не напишу книгу. — Она замолчала, увидев, что подошел Джо с напитками. Она сама удивилась тому, что с такой легкостью поделилась своим беспокойством. Мысль о том, что ей не справиться с книгой, беспокоила ее уже несколько дней, но Франческа постоянно отгоняла ее от себя.

— Вы, конечно, напишете ее, — сказала Катарин убежденно и подвинула бокал к Франческе, — попробуйте «Мимозу», вам понравится. Ваше здоровье!

— Ваше здоровье! — Франческа попыталась улыбнуться, но ей это не очень удалось.

Катарин внимательно посмотрела на нее, размышляя над тем, как приободрить новую подругу. Она уже собиралась произнести какую-нибудь общую фразу по этому поводу, когда к ней подошел метрдотель и, извинившись, передал записку. Она поблагодарила его, несколько озадаченно улыбнулась Франческе и развернула листочек. Она сразу определила, что записка от Эстел. Записка была короткой и по существу. Катарин быстро прочитала: «У меня есть важные новости о журнале и В. М. Во время ленча зайди в женскую комнату; я пройду за тобой и расскажу кое-что интересное. Э.».

Катарин охватила тревога, но она подавила в себе это чувство. Скомкав записку, она сунула ее в карман юбки и, улыбаясь, пояснила Франческе:

— Эстел хочет, чтобы я организовала интервью с Виктором. Она собирается написать о нем для одного американского журнала, который она здесь представляет.

— Понятно, — без всякого интереса отреагировала Франческа.

Катарин несколько минут сидела молча, занятая своим коктейлем и мыслями о Викторе. Затем она резко отбросила свои размышления, решив, что в данный момент должна полностью сконцентрировать внимание на Франческе. Она чувствовала, что тягостное настроение, так неожиданно охватившее сестру Кима, все еще не отступило. Глаза девушки были полны безысходной тоски.

Наконец Катарин участливо произнесла:

— Я знаю, что вас беспокоит книга, Франческа. Может быть, поговорим об этом?

— Не знаю, — неуверенно ответила Франческа, но в то же время почувствовала облегчение от предложения актрисы.

Пренебрежительное замечание Кима о том, что книга не будет пользоваться успехом, хотя и шутливое по существу, сильно испортило настроение Франчески и поколебало ее уверенность, причем это состояние с воскресенья не только не улучшилось, но даже усугубилось. Ее терзали тяжелые сомнения относительно конечной цели, и, по правде говоря, Франческа была не столько напугана огромным объемом предстоящей работы, сколько измучена переживаниями о том, сумеет ли написать биографию. Эти мысли вкупе с возросшим беспокойством по поводу необходимости зарабатывать деньги, чтобы помочь домашним, остудили ее первоначальный энтузиазм. Она намеревалась поговорить с отцом о работе, однако он был слишком поглощен своими проблемами; что же касается подруг, то она точно знала, что ни одной из них это не будет интересно. Все они были так же неопытны в жизни, как сама Франческа, и большинство проводило время в ничегонеделании или занимаясь пустой работой, убивая время в ожидании, когда на горизонте появится достойный кандидат в мужья. Франческе нужен был умный и чуткий слушатель. Катарин вполне удовлетворяла этим требованиям. Не говоря уже о том, что она проявляла явную заинтересованность в работе Франчески, она принадлежала к людям творческого труда и уже многого добилась в жизни. Поэтому можно было рассчитывать, что Катарин поймет ее переживания и затруднительное положение лучше, чем кто-либо другой.

Франческа сделала глубокий вдох и начала:

— Если говорить правду, Катарин, сегодня утром я подумывала о том, чтобы бросить книгу. Я в полном унынии и готова прекратить свою работу.

— Но вы не можете сделать этого! — воскликнула Катарин с необычной для нее горячностью. Она ошеломленно посмотрела на Франческу, наклонилась к ней и сказала со всей убедительностью, на которую была способна: — Подумайте, вы не должны опускать руки. Вам нужно непременно продолжить работу.

Франческа в сомнении покачала головой, и страдальческое выражение на ее юном лице еще более усилилось.

— Я даже не знаю, будет ли это напечатано. А что, если я не смогу продать книгу издательству? Тогда окажется, что время потрачено зря. Может быть, годы жизни!

— Я знаю, вы ее продадите, — произнесла Катарин беззаботно и уверенно. — Чувствую — целая дюжина издательств будет обивать ваши пороги и бороться за право публикации.

— Сомневаюсь, — засмеялась Франческа, но это был вымученный смех. — Я сейчас думаю, что обманываю себя, воображая, что смогу сделать карьеру писателя. Было бы более разумно, если бы я нашла себе работу в магазине, продавая нижнее белье или что-нибудь в этом роде. По крайней мере, я бы зарабатывала деньги и помогала близким.

Последнее замечание настолько озадачило Катарин, что она бросила полный изумления взгляд на Франческу. Актриса собиралась спросить новую приятельницу, что та имеет в виду, но расценив, что это будет неделикатно, удержалась от вопроса.

— Ким рассказывал мне, что у вас настоящий талант к сочинительству и…

— Он чересчур снисходителен ко мне, — возразила Франческа.

Катарин сжала руку Франчески, стараясь разубедить и успокоить ее.

— Возможно, в какой-то степени. Однако он рассказал мне, что вы продали несколько журнальных статей, а это уже кое-что значит. — Поскольку Франческа не ответила, она горячо добавила: — Меня, по крайней мере, это убеждает. С моей точки зрения, вы профессиональный писатель.

— Нет, Катарин, — возразила Франческа упавшим голосом, — журнальные статьи не многого стоят, и в любом случае книга — это совершенно иная вещь, особенно историческая биография такого плана. — Полным безысходности тоном она закончила: — Я сегодня совсем пала духом, и, наверное, мне не следует докучать вам. Несправедливо переносить на вас мою депрессию.

— Ну, не говорите глупостей, я хочу вам помочь, — сказала Катарин, — я думаю, это стоит обсудить. Возможно, так мы и доберемся до сути проблемы. Расскажите мне подробнее обо всем.

Франческа слабо улыбнулась.

— Дело в том, что я не знаю, что рассказывать. Меня мучают сомнения, будет ли книга напечатана и, если да, будет ли она пользоваться успехом. Я не уверена в себе, в своих писательских способностях. — Она запнулась, готовая расплакаться.

Катарин прониклась пониманием проблем Франчески. Наступило короткое молчание, после которого актриса отважилась сказать:

— Мне кажется, я понимаю, что с вами, — она помедлила, а затем мягко продолжила, — вы внезапно потеряли веру в свои силы, Франческа, и от этого впали в депрессию. А этого позволять себе никак нельзя. Я знаю, вы сможете написать книгу. И я уверена, что она будет хорошей. Будет иметь успех. Не знаю, откуда у меня эта уверенность, но я это чувствую. — Катарин откашлялась и добавила: — Не думайте, что я не понимаю, что с вами происходит. Я сама не раз переживала подобные состояния. Какая-то растерянность, страх, что провалюсь, — я порой бывала просто парализована ужасом перед выходом на сцену. Но это проходит, если взять себя в руки, продолжать бороться.

Произнося этот монолог, Катарин пристально смотрела на Франческу, стараясь, чтобы ее слова звучали как можно более убедительно. Но та не реагировала, погруженная в безысходность. Карие глаза Франчески потемнели, она нервно кусала губы и вертела в руках ножку бокала. Через несколько секунд Катарин решила попробовать подойти к ней по-другому. Она заботливо сказала:

— Вы знаете, Франческа, я думаю, что нам всем важно делать то, чего мы страшимся. Ведь если это получится, у нас появляется чувство победы. Конечно, требуется много сил и решимости. И смелости. Но, в конце концов, игра стоит свеч. Вы не должны сдаваться, Франческа, дорогая.

Катарин, по природе сама будучи целеустремленной и дисциплинированной, всегда удивлялась, когда видела, что эти качества отсутствуют у других. Теперь она хотела зажечь Франческу, вселить в нее такое же страстное желание победить, которое определяло ее актерскую карьеру. Для Катарин чувство внутреннего удовлетворения, равно как слава и деньги, было стимулом и побудительным мотивом всех ее действий.

Она внимательно посмотрела на Франческу и убежденно воскликнула:

— Вы должны стремиться к своей мечте, потому что без мечты мы — ничто. Иначе не стоит жить.

Франческа растерянно покачала головой.

— Я понимаю, что вы хотите сказать, Катарин, но, наверное, у меня нет достаточной веры в себя. — Она поджала губы: — И потом, не слишком ли самонадеянно воображать, что я могу взяться за историческую биографию такого масштаба и осилить ее?

— Нет, не слишком, — возразила Катарин. — У вас есть талант, образование, умение и желание много работать и… — оборвав предложение на полуслове, она разразилась смехом, — я думаю, много людей считали меня самонадеянной, когда я пыталась получить роль Прекрасной Елены в «Троянской интерлюдии». Но, что бы они ни думали и даже ни говорили мне, я внимания не обращала на их мнение. И я получила роль! — Ее тон внезапно стал более настойчивым. — Послушайте, Франческа, если вы бросите сейчас эту работу, вы будете жалеть об этом всю жизнь. У вас никогда не будет решимости и уверенности в себе для того, чтобы начать другую книгу. Вы предадите свой талант, отбросив его как ненужную вещь, а это чудовищное преступление перед собой. В конце концов, вы никогда не освободитесь от чувства горечи от того, что упустили что-то главное в жизни. И подумайте о работе, которую вы уже сделали! Неужели все эти месяцы потрачены понапрасну?

— Да, мне кажется, вы правы, — согласилась Франческа. Она была удивлена и тронута заботой Катарин, ее моральной поддержкой и искренним желанием помочь. В ее голосе звучала искренняя благодарность, когда она наконец признала: — Я думаю, вы попали в точку. Я потеряла самообладание. И масштаб работы, которую еще предстоит сделать, пугает меня. У меня такое чувство, что я схватила больше того, чем могу переварить.

— У вас должен быть положительный настрой. — Катарин ободряюще улыбнулась и сказала участливо: — Мне кажется, вы просто немного устали и подавлены. Думаю, вам следует на время оставить книгу и отдохнуть. Займитесь чем-нибудь, что не имеет никакого отношения к биографии. Вскоре вы почувствуете себя отдохнувшей и способной снова приняться за работу. — Внезапно в голову Катарин пришла еще одна мысль, и она быстро добавила: — Подумайте, может быть, я чем-то могу вам помочь? Может быть, в каких-нибудь исследованиях. Честное слово, я была бы рада быть полезной.

Франческа выпрямилась и удивленно уставилась на Катарин. Она была так тронута великодушием актрисы и ее участием, что даже несколько растерялась. Неожиданно она вспомнила о тревогах отца. Теперь она была убеждена в том, что у него не было причин волноваться. Катарин была именно той, за кого она себя выдавала. Добрая и бескорыстная. Все заботы, которые тяготили Франческу, сразу же улетучились, и она почувствовала странное облегчение. Теперь бы ей и в голову не пришло расспрашивать Катарин о ее жизни в Чикаго, что она намеревалась непременно сделать. Она даже сформулировала вопросы в автобусе на пути сюда из Британского музея. «Как бестактно, как неделикатно они могли бы прозвучать», — подумала Франческа.

— Очень мило с вашей стороны, Катарин. Однако, боюсь, кроме меня, никто не сможет вести исследования, потому что только я знаю, что мне нужно. — Она искренне рассмеялась. — По крайней мере, думаю, что знаю. Но в любом случае спасибо за предложение. Это воистину великодушно с вашей стороны.

— Обязательно дайте мне знать, если понадобится моя помощь, — ответила Катарин с мягкой улыбкой. Затем выражение ее лица изменилось, стало торжественным, и взгляд, которым она посмотрела на Франческу, стал очень серьезным. Она крепко сжала руку девушки. — Обещайте мне, что вы не бросите писать книгу и, если вы опять почувствуете депрессию, скажете мне об этом. Обещайте!

— Обещаю.

— Ловлю вас на слове. А теперь, пожалуй, нам Пора пойти на ленч.

После того, как они удобно устроились за столом, Катарин бегло просмотрела меню и спросила:

— Что вы хотите заказать?

— Я даже не знаю, — ответила Франческа, пробегая глазами перечень деликатесных блюд. Цены ужаснули ее, и она решила повторить заказ Катарин. — А что заказываете вы?

— Я, пожалуй, возьму жареный на гриле донверский палтус и зеленый салат.

Франческа кивнула.

— Я думаю, я возьму то же самое. Звучит заманчиво.

— А как насчет вина?

— Ни в коем случае! От вина меня потом целый день тянет в сон.

Катарин засмеялась молодым переливчатым смехом:

— Со мной происходит такая же история. Я, пожалуй, тоже откажусь от вина, иначе не проснусь к вечернему спектаклю.

К их столу подошел официант, и Катарин сделала заказ. Затем она повернулась к Франческе и сказала:

— Вы не возражаете, если я выйду на минутку? Мне нужно привести себя в порядок.

— Да, конечно.

Катарин отодвинула свой стул, встала и проследовала через зал, устремив взгляд на арку входной двери и чувствуя на себе восхищенные взгляды. В туалете она достала губную помаду и подкрасила губы. Прошло всего несколько секунд, как дверь распахнулась и в туалет влетела Эстел. По всему было видно, что она с трудом сдерживает себя.

Катарин оглянулась, но не успела даже открыть рот, как Эстел возбужденно заговорила:

— Катарин, представь себе, что я узнала! Потрясающая новость! Слушай внимательно. Человек, с которым я обедаю, сказал мне, что в Лондоне совершенно определенно находится журналист, собирающий материал для «Конфидэншл».

— Боже мой! — Катарин уставилась на Эстел и крепче сжала сумочку. — Он уверен?

— Да, он совершенно уверен.

— Откуда он знает?

— Питер — это парень, с которым я обедаю, руководит лондонским офисом ведущей голливудской рекламной фирмы, имеющей дело с рядом ведущих кинокомпаний. Лос-анджелесский офис предупредил его о репортере из «Конфидэншл». Как раз сейчас некоторые из основных клиентов этой фирмы снимают фильмы здесь в Лондоне или в Европе, и Питера попросили предупредить их, чтобы они особенно не высовывались. — Эстел закатила глаза и хихикнула, а затем продолжила: — Он также проинструктирован скрупулезно проверять любого внештатного журналиста, который берет интервью, чтобы убедиться, что он действительно аккредитован при издании, которое он якобы представляет.

— Ты имеешь в виду, что он не знает, кто этот репортер из «Конфидэншл»?

— А ты что думаешь, что журналисты, работающие на «Конфидэншл», такие дураки, что будут объявлять об этом? Перед ними же захлопнут все двери! К тому же они обычно работают под вымышленным именем, так что их трудно вычислить.

— Да, я понимаю, — спокойно произнесла Катарин, а затем спросила: — А твой друг знает, мужчина это или женщина?

— Он думает, что это мужчина. Как Питер ни напрягал свои мозги, пока ему не удалось вычислить этого человека. Собственно, по этой причине он со мной и поделился. Он думал, что я могла случайно слышать, что кто-то занимается сбором информации. Но я не знаю. Я даже не знала, что у них кто-то находится в Лондоне. В любом случае я считаю, что было бы лучше, если бы ты передала это Виктору немедленно. Пусть будет поосторожнее. Более чем вероятно, что он — его главная цель из-за длинного языка его стервозной жены.

— Я сделаю это. Спасибо, Эстел. — Катарин изобразила теплую улыбку и сказала: — Какая же ты молодец, что предупредила меня обо всем. Я никогда не забуду этого. Виктор тоже. Послушай, мне пора возвращаться за стол. Я позвоню тебе завтра и уточню детали насчет воскресенья. Еще раз спасибо, Эстел, дорогая.

— Не стоит, Катарин, — отозвалась Эстел, мысленно поздравив себя с тем, как умно она закрепила свои отношения, — я рада помочь тебе, чем могу.

Вернувшись к столу, Катарин села и сказала извиняющимся тоном, незаметно перейдя на «ты»:

— Прости, что отсутствовала так долго, но я случайно натолкнулась на Эстел, а она временами бывает слишком словоохотлива. Однако она хорошая девушка, и я не хотела обижать ее.

— О, все в порядке, — ответила Франческа, — я понимаю. Спасибо тебе за то, что выслушала меня. И спасибо за этот чудесный разговор. Ты мне здорово помогла, и я собираюсь последовать твоему совету. Я решила несколько дней отдохнуть и вернуться к работе над книгой через неделю.

Катарин, очень довольная, ответила:

— Я так рада, Франческа. Если только тебе понадобится, чтобы тебя выслушали, я к твоим услугам. Между прочим, мне сейчас пришло в голову, что тебе нужно иметь литературного агента. Мне кажется, у тебя его нет. Или есть?

— Нет. И если честно, я не знаю, где его найти. В любом случае у меня сейчас нет рукописи, которую я могла бы показать.

— Я понимаю. С другой стороны, есть смысл поговорить с несколькими агентами и послушать, что они скажут. Позже, когда ты закончишь книгу, тебе будет удобнее воспользоваться услугами литературного агента, чем продавать ее самой. Это, по крайней мере, я понимаю. — Катарин сделала паузу. Затем ее глаза загорелись, и она воскликнула: — Я знаю, что нам делать. Мы можем попросить Виктора найти агента.

— Нет, — резко отвергла предложение Франческа и покраснела от смущения, мгновенно оценив, что она беспричинно задела Катарин.

Катарин бросила на нее недоуменный взгляд, но не стала комментировать реакцию Франчески, а лишь пожала плечами.

— Тогда я думаю, можно попросить Николаса Латимера. Для меня он бы ничего не сделал, но думаю, он не откажется помочь тебе.

— Почему же он не станет ничего делать для тебя? — спросила Франческа озадаченная таким высказыванием. — Он был очень мил в «Лес Амбассадорс» в понедельник вечером. Мне кажется, ты ему ужасно нравишься. Во всяком случае, он вел себя именно так.

— Вовсе даже наоборот, — сказала Катарин со сдержанной улыбкой. — Он очень мил, он часто дружески поддразнивает Меня и ведет себя так, будто он мой лучший приятель. Но разве ты не обратила внимания, каким холодным взглядом он смотрит на меня?

— Что ты имеешь в виду?

— Его глаза. Холодно-голубые и лишенные всякого выражения. Его губы могут улыбаться, но его глаза — чистый лед. Я знаю, что он меня смертельно ненавидит.

Франческа была поражена.

— О, ты наверняка ошибаешься, Катарин. Я ничего подобного не заметила. В любом случае я не могу представить себе, чтобы кто-то смертельно тебя ненавидел, — произнесла она убежденно, — и, пожалуйста, не проси его оказывать мне услугу. Я не хочу, чтобы из-за меня ты попала в неловкое положение. И потом, я уже сказала тебе, что в данный момент агент мне не нужен.

— Нет, я считаю, что нужен. В любом случае мы можем держать Николаса Латимера в резерве. Кстати, говоря об услугах, я собираюсь просить тебя оказать мне одну.

— Вам отделить рыбу от костей, мадам? — прервал ее официант, показывая им на источавшее аромат блюдо с палтусом.

— Да, спасибо. А тебе, Франческа?

Франческа кивнула и, когда официант отошел, нетерпеливо спросила:

— Какую услугу, Катарин?

— Мне нужно, чтобы кто-нибудь написал материал, который я предполагаю использовать для кинопробы. Не могла бы ты сделать это для меня?

Франческа была поражена.

— Боже, Катарин, но я представления не имею, как это делается! Я имею в виду, что диалог и тому подобное — не моя стихия. Боже праведный, я просто не знаю, с чего здесь начать!

— Ах, вот как, — подавленная ее ответом, Катарин опустила глаза и уставилась на скатерть.

— Это не означает, что я не хочу тебе помочь, — взволнованно воскликнула Франческа. — Я сделаю для тебя все, Катарин, поверь мне. Я просто не знаю, как писать такие вещи. Честно, не знаю, — настаивала она, чувствуя, что с ее стороны просто непорядочно отказывать в такой ситуации. Какая досада! Катарин продемонстрировала по отношению к ней такое понимание и доброжелательность, была такой терпеливой и готовой помочь. Франческа чувствовала, что каким-то образом подводит свою новую подругу, отказываясь ей помочь. Она сказала; — Пожалуйста, не огорчайся. Я этого не выдержу. Давай, по крайней мере, обсудим это.

Катарин резко подняла голову и улыбнулась ей очаровательной улыбкой:

— Я знаю, ты можешь это сделать. Ведь речь идет о длинном отрывке из «Грозового перевала». В субботу ты сказала, что прекрасно знаешь эту книгу.

— Да, это правда. Я ее знаю. Но почему ты хочешь, чтобы я написала это для тебя? Я думала, у Виктора Мейсона есть готовый сценарий.

— Когда я спросила Виктора о нужных мне страницах, он сказал, что даст их мне. Сначала. А потом он мне позвонил и сказал, что Николас Латимер переписывает весь сценарий, и нужных страниц у него нет. — Катарин придвинулась поближе к Франческе и понизила голос. — Но я не верю, что Ник переписывает сценарий. Пойми меня правильно. Дело не в Викторе. Дело в Нике. Я думаю, он не хочет, чтобы у меня были эти страницы.

— Как это низко с его стороны! Но ведь Виктор, конечно, может…

— Николас Латимер имеет большое влияние на Виктора. Мне кажется, он делает все, что говорит Ник. Они закадычные друзья. Если бы я не знала точно, то запросто бы решила, что они пара гомиков. — Катарин рассмеялась, когда увидела лицо Франчески. — Не пугайся, ради Бога. Это не тот случай. Я как раз собиралась сказать, что у них обоих репутация отъявленных повес. Ник, в частности, считает, что каждая женщина, которую он встречает, готова лечь под него. Он, похоже, лгал Виктору, что работает над сценарием, а на самом деле просто хотел отделаться от меня. Виктор предложил, чтобы я взяла отрывок из «Троянской интерлюдии», — Катарин обреченно пожала плечами, — но когда я ему сказала, что предпочла бы что-нибудь новенькое, он разрешил мне выбрать отрывок по своему усмотрению примерно на 30 минут. Я снова прошлась по «Грозовому перевалу» и в деталях изучила сцену, которая мне нравится. Знаешь, ее не так сложно переделать.

— Что это за сцена? — спросила Франческа с возросшим интересом.

— Это сцена, где… — Катарин умолкла, когда появился официант с подносом, и затем произнесла: — Я расскажу тебе об этом позже.

Съев несколько кусочков рыбы, Катарин отложила в сторону вилку, внезапно потеряв интерес к пище.

— Понимаешь, Франческа, каждый раз, когда я думаю об этой сцене, я чувствую необычное волнение. Я знаю, что она как будто специально написана для меня. И я хочу, чтобы Виктор посмотрел, как я играю Кэти, а не Прекрасную Елену. Это трогательная и драматичная сцена, когда Кэти возвращается из Трашкросс Грэндж и рассказывает Нелли Дин, что Эдгар Линтон хочет на ней жениться. Они долго обсуждают ее чувства к Линтону, сравнивая их с ее чувствами к Хитклиффу. Нелли пытается остановить Кэти, которая открывает свою душу. Она знает, что Хитклифф подслушивает за дверью. Но Кэти настаивает на продолжении разговора и говорит, что она уронит себя, выйдя замуж за Хитклиффа, потому что ее брат так унизил его…

— И затем Кэти говорит о своей любви к Хитклиффу, — быстро вставила Франческа. Ее лицо оживилось, умные глаза заблестели. — А какие там волшебные слова об их душах. Я могу тебе процитировать их почти наизусть. Кэти говорит: «Он никогда не узнает, как я его люблю, и люблю вовсе не потому, что он красивый, Нелли, а потому, что он больше мое «я», чем я сама. Из чего бы ни были сделаны наши души, моя и его состоят из одного материала, а душа Линтона совсем другая и отличается от нашей, как лунный свет отличается от молнии, а холод — от огня». Конечно, Катарин, я хорошо знаю это место. И ты права, оно полно драматизма и эмоций.

Катарин наблюдала, как буквально на глазах растут энтузиазм и интерес Франчески, и воспользовалась моментом. Она сказала:

— Если ты еще раз посмотришь эту главу книги, то увидишь, что там достаточно диалогов между Кэти и Нелли для создания хорошей тридцатиминутной сцены. И это все, что мне нужно для кинопробы. Послушай, Франческа, я знаю, ты можешь сделать это, и к тому же довольно быстро. Для тебя это будет разрядкой, и это отвлечет тебя на день или два от твоей работы. Ну, пожалуйста, скажи «да», — упрашивала Катарин. — Ты мне нужна. Ты же не всадишь мне нож в спину? Для меня эта проба так важна! — Глаза Катарин были неотрывно прикованы к лицу Франчески.

Франческа прикусила губу, колеблясь, прежде чем дать окончательный ответ. Но она действительно хотела помочь Катарин. Наконец девушка сдалась.

— Ну, хорошо, — сказала она, — если ты считаешь, что я могу это сделать, я попробую.

— О, спасибо, Франческа, дорогая! Спасибо, я так благодарна тебе! — воскликнула Катарин.

— Может быть, это будет не совсем то, что ты хочешь, но я обещаю сделать все, что смогу. Ты только скажи мне, сколько страниц надо переделать, где начинается и где кончается сцена. Мне необходимы некоторые руководящие указания.

— Я помогу тебе. В общем-то, я могу пояснить некоторые детали прямо сейчас. Тебе будет нетрудно, ведь в книге есть все, — уверяла ее Катарин.

Франческа кивнула и уставилась в свою тарелку. Когда она подняла голову, вид у нее был несколько растерянный.

— Ты так уверена во мне, Катарин. Отчего?

Катарин подумала несколько мгновений, а потом, широко улыбнувшись, ответила:

— Предчувствие…

14

Подходя к театру Сент-Джеймс, Катарин почувствовала возбуждение, ее сердце забилось немного быстрее. Волнение пульсировало в ней короткими упругими волнами. Она всегда испытывала это чувство, когда шла на работу. Оно никогда не исчезало и даже не ослабевало. Трепет, предчувствие и ожидание смешивались воедино, делая походку пружинистой и вызывая счастливую улыбку на лице. Катарин ускорила шаг, спеша по аллее к служебному входу.

Сколько она могла помнить, театр для нее всегда был прибежищем, и самые счастливые моменты она переживала на сцене. Когда ей было десять лет, она приняла участие в рождественской пьесе в женском монастыре в Чикаго и с тех пор знала, что будет актрисой — в день той премьеры определилась ее судьба. Это была единственно приемлемая для Катарин жизнь — та жизнь, которая имела для нее значение. В некотором смысле магическая ирреальность сцены была ее единственной реальностью. Она настолько вживалась в исполняемые роли, придавала им столько веры и глубины, что становилась неотделимой от них. Эта необычная погруженность в мир сцены, неизменная ни при каких жизненных обстоятельствах, придавала ее образам абсолютную достоверность и была одной из ее самых сильных сторон как актрисы. Игра Катарин всегда трогала, волновала и, что, может быть, более важно, убеждала. Когда она была еще студенткой, ее интерпретации классических ролей, в частности шекспировских героинь, были свежи и индивидуальны, отличаясь не только масштабностью, но и блеском.

Чарли, вахтер на служебном входе, приветливо улыбнулся Катарин и поздоровался. Обменявшись с ним несколькими дружескими словами, она спустилась по каменной лестнице в свою гримерную. Закрыв за собой дверь и включив свет, Катарин вздохнула с облегчением. Она снова была дома. В полной безопасности. Здесь никто не мог причинить ей зла.

Катарин всегда приходила в театр за несколько часов до первого звонка. Ей требовалось время, чтобы расслабиться, выкинуть из головы все посторонние мысли, отдохнуть, сосредоточиться и войти в роль Прекрасной Елены. Сегодня она пришла раньше обычного: ей нужно было побыть одной, продумать и выработать план действий на несколько последующих дней. Ей еще много предстояло сделать до кинопробы. После ленча с Франческой она колебалась, стоит ли ей ехать домой, и решила не возвращаться, поскольку приезжать максимум на час в Леннокс Гардэнс было пустой тратой сил и времени. Вместо этого она прошла через Пиккадилли, остановилась у Хэтгарда, чтобы купить несколько книг, и затем направилась в сторону Хэймаркета. Она попыталась связаться с Виктором Мейсоном из телефонной будки, чтобы передать ему информацию Эстел о «Конфидэншл». К ее разочарованию, его не было в отеле, поэтому она оставила полную намеков записку, добавив, что позвонит еще раз.

Раздевшись, Катарин задумалась об ужине, который она экспромтом выдумала в «Арлингтон Клаб». Она была уверена, что Виктор не станет возражать, поскольку в таких вопросах он полагался на нее и уже намекал, что хочет пригласить их с Франческой в воскресенье поужинать. Вместо этого он даст небольшой прием, думала она, накинув махровый халат и усаживаясь на кушетку, чтобы снять уличную обувь. Аккуратно убрав одежду в шкаф, Катарин отыскала небольшой блокнот и карандаш и направилась к туалетному столику, чтобы набросать черновой список приглашенных. Это будет Виктор. И конечна Николас Латимер, думала она с язвительной усмешкой. Еще Франческа, Эстел и она сама. Ей нужны были по крайней мере еще три человека, возможно, даже пять, чтобы составить интересную компанию. Ким и граф отпадали, поскольку в воскресенье вечером они возвращались в Йоркшир. Катарин на некоторое время задумалась, чертя карандашом в воздухе и размышляя о друзьях, которых можно было бы пригласить. Джон Стэндиш, который мог бы насмешить и развлечь, тоже был далеко. Уже год он жил в Нью-Йорке, работая на Нельсона Эверн в его частном банке на Уоллстрит. Однако можно было позвать Шэнд-Эллиотов, если…

Послышался легкий стук, и она удивленно посмотрела на дверь.

— Кто там? — спросила она.

— Катарин, это я, Норман, — ответил из-за двери костюмер Терри.

— Входи, дорогой! — воскликнула она, приветственно улыбаясь. Однако улыбка тотчас исчезла, когда Катарин увидела его лицо.

Норман, обычно бодрый, веселый и жизнерадостный, как радующийся приходу весны лондонский воробей, был чем-то непривычно подавлен, и в его светло-карих глазах застыла тревога. Катарин мгновенно почувствовала его состояние: он проскочил в гримерную с необычной быстротой и опасливо закрыл за собой дверь. Нервозность сквозила и в той неестественно напряженной позе, в которой он застыл у двери.

— Норман, что случилось? — воскликнула Катарин, выпрямившись на стуле и устремив на вошедшего взволнованный взгляд. — У тебя очень расстроенный вид.

Он резко кивнул.

— Да, случилось. И, слава Богу, я нашел вас. Я миллион раз звонил вам на квартиру. Даже сбегал туда и оставил записку в почтовом ящике. Потом я решил зайти в театр, хотя почти не верил, что застану вас здесь.

— Но скажи мне скорее, что же произошло? — нетерпеливо потребовала Катарин, слегка повысив голое. Она почувствовала, что неожиданно в ней поднимается волна настоящей паники — настолько растерянным и подавленным выглядел костюмер.

— Т-с-с-с… Не так громко, — предупредил Норман. — Это Терри. Он попал в серьезную переделку, и мне нужна ваша помощь, Катарин. Прямо сейчас.

— В переделку, — эхом повторила Катарин. В ее широко раскрытых глазах читались сейчас самые мрачные предчувствия, потому что Норман буквально излучал сигналы бедствия. — В какую переделку?

— Ну, начать с того, что он мертвецки пьян. Ему сейчас море по колено, — прошептал он так тихо, что Катарин едва расслышала. — Не могли бы вы одеться и сходить со мной в Олбани? По дороге я вам все расскажу.

— Ну конечно, — сказала Катарин, сразу вставая.

Она взяла из шкафа одежду, зашла за ширму и оделась за несколько секунд. Подняв голову и вопросительно посмотрев на Нормана, она спросила:

— Терри настаивает на своем выходе сегодня, да?

— Да, болван такой, — ответил Норман, скривившись. — Он в таком состоянии, что этого нельзя допустить. — Он посмотрел на часы. — Почти четыре часа. У нас еще три часа, чтобы привести его в порядок. Если это не удастся, я постараюсь каким-нибудь образом устранить его, и сегодня сыграет актер из второго состава.

Глаза Нормана остановились на лице Катарин. Он выглядел очень озабоченным, и в его голосе прозвучали тревожные ноты, когда он произнес:

— Если Терри и выйдет на сцену, вся тяжесть ляжет на вас, Катарин. Боюсь, весь спектакль окажется на ваших плечах. Ему понадобится любая помощь, которую вы только сможете оказать. Вы должны будете подсказывать, вести его, покрывать промахи — в общем, буквально тащить через весь спектакль. — Он криво улыбнулся. — Это будет непросто, Катарин. Вам придется собрать всю вашу силу, способности и изобретательность, чтобы скрыть его состояние от публики.

Сердце Катарин упало, но она ответила на ровный взгляд Нормана таким же ровным и уверенным взглядом. Хотя на ее лице было встревоженное выражение, она взяла легкий и бодрый тон:

— Да, я понимаю, о чем ты говоришь, Норман. Но мы подумаем об этом позже. Пошли!

15

Превосходный беллетрист Николас Латимер очень любил себя в роли зрителя. Он откидывался на спинку кресла, погруженный в молчание, наблюдал и выносил увиденное в компьютер своей памяти для последующего использования в своей работе. Однажды, несколько лет назад, одна приятельница заявила ему, что терпеть не может иметь друзей среди писателей, поскольку они, как она убедительно заявила, «постоянно подглядывают за вами, чтобы вывести все это в своих книгах». Тогда он разразился смехом, но сейчас неожиданно вспомнил ее слова и был вынужден признать ее правоту.

В этот раз он снова был зрителем и знал, что получит наслаждение от сцены, которая вот-вот должна была разыграться перед ним. Естественно, свои впечатления он припрячет до поры до времени, а в нужное время они попадут на его машинку.

Антиподы — Виктор Мейсон и Майкл Лазарус — были блестящими соперниками, что усиливало драму. Оба они были готовы, как гладиаторы, ринуться в бой и драться до последнего. Ник улыбнулся своей изрядно мелодраматичной аналогии, сочтя ее несколько искусственной. С другой стороны, многое было поставлено на карту. Фигурально выражаясь, если ты не умеешь обращаться с кинжалом, лучше его из ножен не вынимать.

Инстинктивно он чувствовал, что Виктор одержит победу. Он улыбнулся игре слов: Виктор и виктория — победа. Детская игра, но он ничего не мог с собой поделать. Слова всегда были его наркотиком, а старые привычки нелегко ломать. Виктор одержал верх еще перед встречей с Лазарусом. Лазарус не понимал этого, потому что не знал о встрече с Элен Верно, которая передала жизненно важную для них информацию. Лазарус, по-видимому, считал, что в состязании по армреслингу он одержит победу хотя бы потому, что именно в его руке была чековая книжка.

Ник был поражен, когда Виктор сказал ему, что они встречаются с Лазарусом в холле отеля «Риц». Попить чайку. Бог ты мой, попить чайку! Когда он спросил Виктора, почему тот выбрал такое не совсем обычное место, тот сдержанно рассмеялся и заметил:

— Кажется, Наполеон как-то заметил, что если ему предстоит сражение с противником, то место и время предпочитает выбирать он сам. Он верил, что это дает ему преимущество. Так и я.

Ник кивнул, в очередной раз удивившись разносторонности познаний Виктора, и сказал:

— Да, это был Наполеон. Но почему в таком месте, где всегда полно народу, детка?

Еще один сдержанный смешок, и Виктор продолжил объяснения:

— Когда мы окажемся в тупике, а мы неизбежно окажемся в тупике, я не хотел бы выталкивать его взашей из своего номера, и в такой же степени не хотел бы, чтобы он меня выставил из своего офиса. А так, на нейтральной территории, каковой является «Риц», он вынужден будет поумерить свой пыл. В отеле он вряд ли позволит себе один из своих знаменитых; приступов ярости.

Ник кивнул и промолчал, но подумал: здесь ты ошибаешься, вполне даже может. Лазарус, насколько он слышал об этом человеке, был совершенно непредсказуем.

Итак, они сидели втроем в четыре часа пополудни здесь, в изолированном углу отеля «Риц», среди покрытой позолотой мебели, пальм в кадках и элегантных женщин в шляпках. Исключительно светские и очень цивилизованные люди, подумал Ник и подавил в себе приступ неоправданного веселья. В Майкле Лазарусе не было ничего слишком уж светского и цивилизованного, несмотря на его безукоризненную рубашку, хорошо сшитый костюм и налет благородной сдержанности. Ник никогда раньше не встречал этого человека, однако был хорошо наслышан о его репутации. Всем было известно, что он способен пойти на любую провокацию, если это необходимо для достижения его целей. Он был холоден и беспощаден.

Наблюдая за ними обоими, своим лучшим другом и его соперником, Ник вынужден был признать, что в Лазарусе было что-то необычное. Вначале он даже не знал, что именно. По крайней мере, не внешность — красавцем Лазарус не был. С другой стороны, он не был и уродом. Приземистый и мускулистый, с грубоватыми чертами лица и темными волосами, слегка тронутыми сединой. Неопределенного вида — это были бы, пожалуй, лучшие слова для его идентификации. Но по мере того как Ник изучал Майкла Лазаруса, он внезапно изменил свое первоначальное мнение. Лазарус все-таки был не таким уж неопределенным: он просто казался по всем параметрам мелким по сравнению с Виктором. «Хотя какой человек не показался бы?» — сказал себе Ник. В реальной жизни его друг излучал флюиды не менее, а, может быть, даже более мощные, чем с экрана.

Ник слегка повернул голову, и его холодные голубые глаза оценивающе остановились на Викторе, запечатлев темно-серый костюм в полоску, ослепительно белую рубашку, серебристо-серый шелковый галстук. Элегантен. Неотразим. Консервативен. По контрасту с изысканностью одежды, красивое живое смуглое лицо привлекало жесткой мужественностью. Потрясающий эффект! Вокруг Виктора была какая-то особая аура, отличавшая его от других мужчин. Успех, слава, богатство? Нет, было что-то еще. Первопричина. Его сексуальность? Частично. Еще дух искателя приключений, пирата, азартного игрока…

Глаза Ника ненадолго остановились на Майкле Лазарусе, и он определил для себя, что стояло за этим человеком. Неподдающееся немедленному анализу или неочевидное вначале, это открылось ему неожиданно. Майкл Лазарус излучал силу. Огромную силу. Он выделял ее, пах ею, она была ощутима даже в том, как он сидел в кресле, контролируя каждый мускул своего тела, как готовая выпрямиться в прыжке пантера. В его бледных голубых глазах, холодных и кажущихся безжизненными и, вместе с тем, странно притягательных и неотразимых, читался такой ум, что они казались всевидящими, и Ник неожиданно ощутил неприятное чувство, будто эти глаза, как лазерные лучи, проникают в его мозг, копаясь в его секретах. Почувствовав дискомфорт, он быстро перевел взгляд и потянулся за сигаретой.

Из всего того, что он читал и слышал о Лазарусе, он знал, что это человек строгой дисциплины, бешеной энергии и безудержных амбиций. Ник, будучи стипендиатом Родса в Оксфордском университете, изучал историю шестнадцатого века. Он думал: «Если бы Лазарус жил во времена Екатерины Медичи, он, вне сомнения, был бы принцем крови, одной из тех темных и зловещих фигур, естественно вплетающихся в сложный и замысловатый гобелен, какой являла собой Франция в шестнадцатом веке. Или бурбонским принцем, таким, как, например, Кондэ. Или, возможно, герцогом из пресловутого дома Гизов. Последнее, похоже, представляется наиболее убедительным, поскольку в Лазарусе определенно есть что-то гизовское, с его изощренным умом интригана Макиавелли, его скрытностью, склонностью к заговорам и двуличию, его алчностью и абсолютным отсутствием страха. Но он не был французом». Ник где-то прочитал, что Лазарус был немецко-еврейского происхождения, как и он сам. Или он был из семьи русско-еврейских эмигрантов? Он не был уверен. Тем не менее это был выдающийся человек. Он создал мультинациональный конгломерат огромного масштаба — «Глобал-Центурион», — щупальца которого протянулись во все уголки земли. Или почти во все. А ему было всего сорок пять или что-то в этом роде. «Забавно, — размышлял Ник, — ведь, несмотря на миллион слов, написанных о Лазарусе, я никогда не читал ничего о его личной жизни и начале карьеры. Они покрыты мраком». Ник подумал, много ли знала Элен Верно о прошлом Лазаруса. Надо при удобном случае спросить ее об этом.

Ник перевел взгляд на двух мужчин, сидевших друг против друга за небольшим чайным столом. Они еще не начали схватку, но осторожно прощупывали друг друга с использованием завуалированных выпадов. Он чувствовал напряжение между ними, дымкой висевшее в воздухе. Ник знал, что Виктор питал отвращение к Лазарусу. Было сложнее вычислить чувства Лазаруса к Виктору. Этот человек изображал сердечность. Постоянная ласковая улыбка блуждала в уголках его губ. Но глаза были настороже, бдительные и холодные в своей неумолимости.

Оба монотонно обсуждали дела на фондовом рынке. Ник отвернулся, сдерживая зевоту. Лазарус упомянул о конфликте, разгоревшемся на Ближнем Востоке, и говорил несколько минут о нефти и о том, как может измениться позиция арабских стран. Затем он резко сменил тему.

Переход был ошеломляющим.

— Ну, Виктор, вы уже несколько дней откладывали эту встречу, по-видимому, из-за того, что вместе с армией своих адвокатов анализировали контракт. Поскольку вы сидите передо мной, я предполагаю, что все в порядке. Уверен, что вы привезли контракт с собой. Подписанный. Я не могу больше задерживать свой отъезд в Нью-Йорк. Я уезжаю завтра и хочу перед отъездом уладить свои дела.

— Да, я принес его, — ответил Виктор приятным, ровным тоном. Он потянулся в кресле, скрестил свои длинные ноги в элегантных брюках и нарочито расслабленно откинулся назад. Наблюдая за ним, Ник знал, что его друг испытывает такое же напряжение, как Лазарус.

— Вот и хорошо, — сказал Лазарус, — похоже, у нас наконец намечается какой-то прогресс. Теперь, когда мы партнеры или, по крайней мере, станем ими после подписания мною контракта, я хочу довести до вас свои мысли и условия. Прежде всего, я не могу утвердить смету на этот фильм в таком объеме. Она чрезмерно велика. Из трех миллионов долларов один миллион, по моим подсчетам, лишний.

— Я согласен, — сказал Виктор с легкой сдержанной улыбкой.

Если Лазарус и был удивлен такой легкой уступкой, он не подал вида. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— А как вы намереваетесь сократить производственные расходы, могу я узнать? — заметил он с саркастическим смешком в голосе.

Внутренне он кипел. Виктор Мейсон не отличался особенно от остальных, несмотря на репутацию честного человека. Приходя к нему со своими детально разработанными схемами и сомнительными предложениями, все они старались вытянуть из него деньги тем или иным способом.

— Для этого существуют разные способы, — с загадочным видом ответил Виктор.

— Понятно. — Лазарус неподвижно сидел в кресле, сдерживая раздражение. Мейсон ведет себя глупо, маневрируя и растрачивая попусту его драгоценное время. Ему бы следовало сразу раскрыть свои планы. Однако Лазарус решил не давить на него. Вместо этого он спокойно процедил: — Как много вы смогли бы сэкономить?

— Около миллиона долларов.

Лазарус в упор разглядывал Виктора своими жесткими оценивающими глазами. Циничная улыбка слегка коснулась его губ.

— В таком случае я был прав, предполагая, что смета чрезмерно раздута. Это беда киноиндустрии. Слишком много лишнего, слишком много жира. Неэффективный бизнес, с моей точки зрения.

— Вы не правы насчет сметы. Она была не завышена, она была просто ошибочна, — резко возразил Виктор, скрывая раздражение. — Легкообъяснимая ошибка директора картины, если он сидит в Голливуде.

— Похоже, вы нашли не того директора, Виктор. Позор! — Он произнес это так, что последнее слово звучало угрожающе, хотя и было сказано мягким голосом. Лазарус слегка вздохнул и глотнул чая. — Хороший директор не делает ошибок, Виктор, где бы он ни сидел. Слабое решение с твоей стороны. Я надеюсь, ошибок будет меньше, когда мы подойдем к другим пунктам нашего проекта. Я искренне надеюсь, что мы не будем иметь удовольствия видеть его здесь, в Англии, когда мы начнем снимать, — наигранно засмеялся Лазарус, — в противном случае, мы можем обнаружить, что смета увеличилась до четырех миллионов. А может, даже до пяти. Почему бы и нет?

— Он был нанят на временную работу, — ответил Виктор, игнорируя саркастическое замечание, — фактически, весь съемочный коллектив будет английским. — Он закурил сигарету, удивляясь тому, что оправдывается перед Лазарусом. Но этот человек обладал способностью вынуждать каждого переходить в оборону.

— Ну, это шаг в правильном направлении, — ответил Лазарус покровительственным тоном, — давайте поговорим о съемках. После долгих размышлений и анализа я, решил на главную женскую роль пригласить Эву Гарднер. Она будет сказочна в роли Катарин Эрншоу, и я…

— Нет, — голос Виктора был ровным, но решительным, — я пробую Катарин Темпест. И если проба будет такой, как я ожидаю, она получит эту роль.

Лазарус уставился на Виктора, и его губы медленно и пренебрежительно задвигались.

— А кто такая, черт возьми, Катарин Темпест? Если я ничего не знаю о ней, то можете смело ставить последний цент на то, что вся Америка ничего о ней не знает. Я не хочу новичков в своей картине. Мне нужна кинозвезда с мировым именем. Мне необходимы определенные гарантии кассовости картины, мой друг.

«Я тебе не друг», — подумал Виктор, ощетинившись. Однако он сдержал себя и решил не напоминать Лазарусу, что его собственное имя является одним из наиболее гарантированных залогов кассовости фильма в мире. Если только не самым гарантированным залогом. Вслух он заметил:

— Катарин Темпест — блестящая молодая актриса, которая играет в настоящее время главную роль на Уэст-Энде в спектакле «Троянская интерлюдия». Она — совершенная Кэти. Вы должны согласиться, что она выглядит так, словно специально создана для этой роли.

— Я сказал вам, что не знаю, кто она — ответил Лазарус с наигранным равнодушием.

На лице Виктора появилась ленивая усмешка.

— В понедельник вечером в «Лес Амбассадорс» вы не могли оторвать от нее глаз. — Он быстро добавил: — К большому, надо заметить, неудовольствию вашей спутницы. Если бы внешность могла убивать, вас бы уже не было в живых, мой друг.

Ник настороженно перевел взгляд с одного на другого. Он не помнил, чтобы Лазарус был в понедельник в ресторане. Впрочем, сам он приехал позже, когда Виктор и другие гости уже проследовали в зал. Майкл Лазарус слегка наклонился вперед, и Ник отметил в его непроницаемых глазах слабые искры внезапно появившегося интереса. Лазарус выдержал паузу, не мигая глядя на Виктора, а затем медленно произнес:

— Вы, по-видимому, говорите о брюнетке с потрясающе выразительными глазами. — Живо вспоминая красоту девушки, он почувствовал, что в нем начала подниматься волна возбуждения, однако скрытный Лазарус позаботился о том, чтобы спрятать ее за фасадом безразличия, и добавил: — Не думаю, что вы имеете в виду бесцветную блондинку с обликом дебютантки, которая также была в вашей компании.

— Попали в точку, — ответил Виктор. Он был рассержен пренебрежительной репликой, касающейся Франчески, однако сразу же взял себя в руки.

— Катарин впечатляет, не правда ли? Она так же красива как и Эва Гарднер.

Немедленного ответа не последовало. Лазарус, казалось, думал, и после паузы произнес:

— Я придержу свое мнение, пока не увижу пробу. И даже если проба окажется удачной, я все равно не уверен, что нам следует брать на эту роль неизвестную актрису. Я должен тщательно продумать этот вопрос. Очень тщательно. А теперь я хотел бы обсудить с вами сценарий. Честно говоря, его нужно менять. С моей точки зрения, это просто претензия на художественность. Такой подход к материалу не принесет нам коммерческого успеха. Нам следует привлечь другого сценариста. Немедленно. Нельзя терять ни минуты.

Воцарилось неловкое молчание. Ник, вздрогнув, подумал: «Сукин сын! Он ведет себя так, будто меня здесь нет». Он был готов взорваться от обиды. В желании защитить себя и свою работу он готов был нанести Лазарусу молниеносный хук правой. Но Виктор просил его молчать, что бы ни происходило, поэтому Ник сидел, уперев сжатый кулак в боковину кресла, и ждал.

Виктор, с каменным непроницаемым лицом, сказал со спокойной убежденностью:

— Это чертовски хороший сценарий, Майкл. Не просто хороший — выдающийся. Более тога это сценарий, по которому я хочу снимать фильм. И позвольте мне сказать еще кое-что. Я не буду менять Ника на другого сценариста. Ни сегодня. Ни на следующей неделе. Никогда, мой друг.

— Послушайте, Виктор, никто не может предписывать мне, как делать собственную картину. Картину, в которую я вкладываю два миллиона долларов. Должен отметить, что я думал…

— Заткнись, — тихо сказал Виктор. Лазарус был так ошеломлен, что поступил так, как ему сказали. Он сидел, уставившись на Виктора, и его лицо выражало сомнение в реальности происходящего.

Нику потребовалось мобилизовать все свои силы, чтобы в этот момент не разразиться хохотом. Майкл Лазарус выглядел так, словно ему только что залепили здоровенную оплеуху.

Лазарус оправился почти мгновенно.

— Давайте сразу кое-что выясним, мой друг. Прямо сейчас. Никто — я повторяю, — никто и никогда не говорил мне «заткнись».

— Я только что сделал это, — ответил Виктор. Наклонившись вперед, он положил свою папку на колени и открыл ее. — Вот контракт. — Он протянул Лазарусу конверт.

Несмотря на кипевшую в нем ярость, Майкл Лазарус не мог удержаться от того, чтобы не открыть его. Контракт был аккуратно разорван посередине. Глаза Лазаруса были прикованы к двум обрывкам, которые он держал. В первый момент казалось, что он загипнотизирован. И действительно, он был в шоке. Никогда в жизни он не был так унижен, так оскорблен. Это было почти непостижимо, и по мере того как до Лазаруса доходил смысл происходящего, его затылок, а затем и лицо густо покраснели. Когда он поднял голову, его осуждающие глаза были похожи на стальные лезвия.

Прежде чем он успел вымолвить слово, Виктор, быстрый на провокационные замечания, сказал:

— Вот что я думаю о вашем контракте. И я уверен, вы знаете, что вы можете с ним сделать. Как ни трудно вам в это поверить, я не хочу ваших денег и совершенно определенно не хочу, чтобы вы участвовали в моей картине.

Виктор взял свою папку и встал.

— Всего хорошего, Майкл, — закончил он с вежливой улыбкой. Его черные глаза были холодны и непроницаемы, как мрамор. Ник также встал. Лазарус несколько секунд смотрел на них с яростью. С его лица сошла краска. Оно было белым как мел, а голос, хотя и сохранивший свою обычную вкрадчивость, звучал убийственно, когда он сказал:

— Вы будете всю жизнь жалеть об этом, Виктор. Жалеть и раскаиваться. Раскаиваться и жалеть. Я об этом позабочусь, мой друг.

Виктор воздержался от ответа. Он взял Ника под руку и сказал:

— Пошли, дружище. Пора покинуть это место. Мне просто необходим глоток свежего воздуха.

Виктор быстро направился к выходу из отеля. Ник следовал за ним, и, когда они оказались достаточно далеко от Лазаруса, он сказал:

— Боже мой, Вик, ты действительно…

— Подожди, пока мы не окажемся на улице, Ники, — прервал его Виктор монотонным голосом. Они молча забрали свою одежду из гардероба. Виктор влез в кашемировое пальто светло-коричневого цвета и посмотрел на Николаса краешком глаза: — Должен признаться тебе, Ник, что я получил большое удовлетворение, приложив его именно так, как хотел.

— Я тоже. Но мне не понравились его прощальные слова о том, что ты пожалеешь. У него плохая репутация: он мстительный. При такой степени враждебности это небезопасно. Он попытается отыграться, Вик. — Голос Ника нервно вибрировал. — Вообще он изрядная тварь. Зловещая. Если честно, он меня пугает. Тебя нет?

— Нисколько. — Виктор бросил на Ника короткий взгляд. Его глаза сузились. — И я не думаю, что он напугал тебя, Ник. А что касается его зловещего облика, я думаю, что это плод воображения писателя, работающего сверхурочно. Ты любишь играть режиссера, ведающего подбором актеров, и представлять людей в разных ипостасях: проституток и леди, хороших парней и злодеев, добро в борьбе со злом и всю эту музыку.

— Наверное, это так, — согласился Ник, — тем не менее я думаю, что он чудовищно беспринципен. Ты и сам говорил, что он параноик. Боже, мне очень жаль Элен. Не могу смириться с мыслью о том, что она связалась с таким типом, как он.

— Я знаю, что ты имеешь в виду, — прервал его Виктор, — но она взрослый человек. Я думаю, в отношениях с мужчинами она может за себя постоять. Как ты считаешь?

— Думаю, что да. Кстати, ты заметил у него вспышку интереса, когда ты объяснял, кто такая Катарин?

— Конечно! Тот же самый взгляд я заметил в понедельник вечером в баре ресторана. Лазарус пришел с фигуристой рыжей бабенкой, увешанной побрякушками на всех мыслимых местах и присосавшейся к нему, как спрут. А с того момента, как он увидел Катарин, рыжей для него как бы не существовало. И не думай, что она не видела, кем он так заинтересовался. Это было так заметно. Они выпили по одному бокалу и ушли как раз перед твоим приходом.

— А кто эта рыжая?

— Не имею понятия, — ответил Виктор. — Но могу сказать тебе одно, Ник. Я думаю, Майкл Лазарус — большой бабник, выработавший свой собственный примитивный стиль обращения с женщинами. Мне это не приходило в голову раньше.

— Да он вообще крайне неразборчивый в средствах человек. Я думаю, Лазарус — настоящий подлец во всем, что касается женщин. И для меня очевидно, что у него, как у моряка, по подружке в каждом порту. Элен в Париже, рыжая в Лондоне. И одному Богу известно, где остальные. — Он вздохнул. — Бедная Элен. Разве он ей пара? Хотя это, я думаю, ее проблема, а не моя.

Виктор шагал быстро, охваченный своими мыслями. Через некоторое время он сказал:

— Ты не возражаешь, Ники, если мы прогуляемся? Мне не хочется сразу же возвращаться в «Клэридж». Я все-таки здорово взвинчен и чувствую, что надо бы поразмяться.

— Не возражаю.

Виктор и Ник шли быстрым шагом, не разговаривая, но хорошо понимая друг друга, как это было всегда с момента их первой встречи. Ни у одного из них не было потребности говорить, поскольку их сердца бились в унисон. Каждый из них погрузился в собственные мысли, и так они шли по Пиккадилли, миновали Грин-парк, направляясь к Гайд-парку Корнер.

Виктор размышлял о переговорах с компанией «Метро-Голдвин-Майер», анализируя предстоящую сделку и пытаясь сформулировать все пункты договора так, чтобы сделать их более привлекательными для партнера. Его участие в фильме давало требуемые ими гарантии кассовых сборов, и они не возражали против того, чтобы в фильме в главной женской роли снялась неизвестная актриса. Но если он предложит им созвездие настоящих талантов, то сделка будет исключительно выгодной для обеих сторон. Он не сомневался в том, что ему нужна команда серьезных британских актеров с именами, например, Терри Огден на важную роль Эдгара Линтона. И конечно, необходим хороший режиссер-постановщик. Марк Пирс. К сожалению, Марк уже отказался, сославшись на то, что не хочет ставить повторную экранизацию. Во всяком случае, он так сказал. Виктор знал, что должен заполучить его любой ценой. Но ему не было нужды беспокоиться о Марке Пирсе или Терри. Эту проблему будет решать надежный человек, и она будет обязательно решена. Если бы к тому же он сумел заполучить Осси Эдвардса, то вообще жил бы припеваючи. Эдвардс был лучшим оператором в Англии и уже завоевывал международную репутацию. Необходимо было еще получить гарантии на завершение фильма. Ему, возможно, придется обратиться к знакомому финансисту в Нью-Йорке, а впрочем, Джейк Уотсон проконсультирует его по этому вопросу. Джейк должен приехать в начале следующей недели. Он просто горел желанием начать съемки. Да, теперь, когда он принял несколько важных решений, все начинало крутиться.

Ник продолжал думать о Майкле Лазарусе. Несмотря на шутку Виктора о его писательском воображении, ничто не могло поколебать его уверенности в том, что этот человек опасен. Но чем мог Лазарус навредить Виктору? Ничем. У него не было никакого веса в киноиндустрии, и, кроме того, Виктор, будучи звездой и даже суперзвездой, был и частью старого голливудского истэблишмента, того верхнего эшелона киноиндустрии, который, по существу, являлся элитным клубом. «Господи, как же ты глуп!» — неожиданно воскликнул Ник про себя. Люди склада Лазаруса, обладавшие в течение столь длительного времени огромной властью, могли тем или иным образом влиять на исход дела в любом бизнесе, где крутились большие деньги. Он по привычке прокрутил в памяти несколько раз тот эпизод, анализируя его и тревожась все больше. Наконец, он сдался, придя к выводу, что его беспокойство ни к чему не приведет. Виктор казался спокойным и уверенным. Лучше всего не думать об этом, решил Ник. Если Лазарус пойдет войной на Виктора, его другу придется отразить не одну лобовую атаку. Для Ника было очевидно, что он до конца будет с Виктором в этой борьбе.

Ник вздрогнул от холода и поплотнее закутался в свое теплое пальто, внезапно ощутив сырость воздуха и порывы разыгравшегося ветра. Они были уже на Парк-Лэйн, приближаясь к отелю «Дорчестер», за которым просматривалась верхушка Марбл-Арк, силуэт которой отчетливо выделялся на фоне неба. Ник резко поднял голову, прищурившись. Это было уже не то весеннее небо, каким оно было утром — сиявшее великолепной голубизной и глянцем старого китайского фарфора, золотистое от солнечных лучей. Солнце скрылось, и голубизну омрачили сгущавшиеся облака разных оттенков: от жемчужного до опалового и пепельно-серого, переходившего в свинцово-синий на кромках облаков. Там, на краю горизонта, лучи света неожиданно прорывались, как осколки разбитого хрусталя, и светящимися стрелами вонзались в темную массу облаков. Через мгновение небо приобрело совершенно невероятные оттенки. Таким оно бывает только до или после грозы, но для Ника оно было божественно прекрасным.

Его не угнетали дожди, туманы и вечная серость Лондона в середине зимы. В отличие от Виктора, которому не хватало жаркого солнца и нежных бризов Южной Калифорнии, Ник любил суровую английскую погоду и четко сменявшиеся времена года, возможно, потому, что это напоминало ему Нью-Йорк, город его детства, и годы, проведенные в Оксфорде, когда он был еще совсем молодым и зеленым. Волна ностальгии охватила Ника, а затем, без всякой причины, его мысли перенеслись к Франческе Каннингхэм. Эта девушка очень отличалась от его остальных знакомых. Необыкновенная!

Ник тронул Виктора за плечо и сказал, засмеявшись:

— Лазарус был несколько несправедлив к Франческе, ты не находишь? Я бы ни за что не назвал ее бесцветной. Мне кажется, она потрясающая девушка.

— Я тоже так считаю! — воскликнул Виктор, взглянув на него. — Мне кажется, что Лазарус, говоря это, пытался завести меня.

Ник вопросительно взглянул на него, подняв бровь.

— Серьезно? Но как он мог подумать, что его пренебрежительное замечание о Франческе может вывести тебя из себя? Он что, знает больше, чем я? Ну, Виктор, просвети меня. Открой секрет, — произнес он подтрунивающим тоном.

Виктор добродушно рассмеялся.

— Я считаю, что ты можешь назвать это фрейдианской оговоркой с моей стороны. Нет, он ничего не знает. Да и знать, собственно, нечего. Но он, безусловно, заметил, что в баре я уделял Франческе слишком много внимания, стараясь сделать так, чтобы ей было удобно. Уверяю тебя: я, как всегда, лишь старался быть галантным и обходительным кавалером.

— Продолжай, мальчуган! Теперь тебе так легко не уйти от меня. Я слишком хорошо тебя знаю. Что ты имел в виду под фрейдианской оговоркой? Объясни!

— Если тебе так хочется знать, она мне понравилась с первого взгляда. И к тому же… К тому же я частенько вспоминал о ней с тех пор. Но это ничего не значит. Она еще ребенок, Николас. Младенец.

— Искушение святого Квентина, а? — Ник усмехнулся, явно забавляясь ситуацией.

— Не совсем так. Точнее, совсем не так. Ей всего девятнадцать.

— Она слишком молода для тебя, маэстро.

— Чертовски верное замечание — действительно слишком молода, — в голосе Виктора прозвучало сожаление. — Моложе на целых двадцать лет.

Ник бросил на Виктора скептический взгляд, стараясь вспомнить что-нибудь необычное в поведении друга в тот вечер в ресторане. Ему казалось, что Виктор вел себя вполне корректно, не обращал на Франческу излишнего внимания и даже не говорил с ней слишком много. Хотя в данном случае это ни о чем не говорило. Его друг — темная лошадка.

— Ты стараешься внушить мне, что не будешь ничего предпринимать в отношении Франчески? — спросил Ник.

— Конечно, не собираюсь. Она вне пределов моей досягаемости. К тому же я не считаю, что я ее сколько-нибудь интересую. Таким образом, наша дискуссия беспредметна.

Ник откинул голову и расхохотался.

— Что ты поставишь на кон, приятель? — Не получив немедленного ответа, он весело добавил: — Ставлю сто против одного, что она больше, чем заинтересована тобой.

— Если это даже и так, я об этом никогда не узнаю, потому что даже не буду пытаться выяснить. Я уже сказал тебе — она слишком молода и наивна, и вообще мы принадлежим разным мирам. Это была бы плохая комбинация. К чему мне лишние переживания?

— Здесь ты прав. Кстати, если уж речь зашла о неприятностях, что слышно о твоей стерве Эрлине?

Виктор помрачнел, и лицо его исказила гримаса.

— Ни звука ни от нее, ни от ее адвокатов, которые, вне всякого сомнения, ищут лазейку, чтобы выкачать из меня побольше денег. Слушай, даже не упоминай ее имени. Не порти мне день.

— Прости, Вик, — ответил Ник и продолжил, — мне показалось, что ты напугал Франческу.

Виктор бросил на него недоуменный взгляд:

— Напугал? Ты шутишь, детка. Что ты имеешь в виду?

— Ну, не так, как других женщин, которые боятся твоего фатального шарма. Совсем не так! Я думаю, у нее холодный рассудок и колоссальное самообладание. Когда мы с ней болтали вчера вечером, она сказала, что родом из Йоркшира. Я спросил ее, что она думает о «Грозовом перевале», и она ответила, что ты запретил ей обсуждать эту тему со мной, после чего захлопнула створки, как моллюск, и больше не проронила ни слова. Ты что, действительно, запретил ей говорить об этом со мной? — Ник вопросительно посмотрел на друга.

Виктор не смог удержаться от смеха.

— Нет, конечно, нет. Я пошутил, сказав, чтобы она держалась подальше от тебя. У леди Франчески твердые литературные убеждения. Она безапелляционно заявила мне, что это не любовная история, а роман о мести.

— Она права.

— Права? — спросил Виктор с сомнением.

— Конечно. Но это к тому же и трогательная душещипательная любовная история. — Ник усмехнулся. — Ко всему прочему, она умная девушка. Смертельная комбинация для тебя. Ты бы держался от нее подальше, старина.

— Пошел к черту. — Виктор засмеялся. — Я слишком занят фильмом, чтобы вступать в романтическую связь, к тому же с подростком, глаза которого затмила звездная пыль.

Ник никак не прокомментировал последние слова, и друзья продолжали шагать молча, продираясь через толпы покупателей на Оксфорд-стрит. Они свернули на Норт-Одли-стрит, чтобы избежать людского потока и ревущего транспорта на главной магистрали, и с облегчением приблизились к более приятным и спокойным улицам Мейфэар.

Ник нежным взглядом окинул ряд прекрасных старинных зданий, построенных в прошлом веке. Он с любовью вспомнил о своем отце, который в первый раз привез его и сестру Марсию в Лондон, когда они были еще детьми, и много рассказывал им об истории города. У отца были обширные познания. Тогда они, отец и сын, были неразлучны. Но после того, как Ник отказался работать у него в банке, объявив о своем решении стать писателем, взбешенный отец надолго окружил его стеной молчания. Позже их отношения улучшились, и Ник был благодарен ему за это. Ведь он всегда любил своего отца, несмотря ни на что. «Странные вещи вытворяют родители со своими детьми», — подумал он с налетом грусти и тут же справедливости ради признал, что дети ничем не лучше.

Виктор внезапно остановился и посмотрел вверх. Они подошли близко к строительной площадке, где медленно рос небоскреб, металлические конструкции которого уходили в небо, как скелет какого-то гигантского доисторического монстра.

Ник автоматически остановился рядом с ним, оторвавшись от своих мыслей.

— Что случилось, Вик?

— Ничего. — Виктор отступил на шаг и поднял голову, пытаясь разглядеть верхнюю точку вздымающихся вверх стальных балок, где, завершая свой рабочий день, склонились над чем-то фигуры двух рабочих. С земли они выглядели такими одинокими и маленькими… На Виктора нахлынули воспоминания. Удивленные глаза Ника перехватили его затуманенный взгляд.

Улыбнувшись, Виктор сказал приглушенным голосом:

— Ты не узнаешь, что такое страх, старина, пока не повиснешь в небе и между тобой и землей не будет ничего, кроме узкого ребра металла и огромной массы разверзшегося воздуха. До тех пор, пока ты не увидишь, как один из твоих друзей срывается и падает вниз как тряпичная кукла. С этого момента тебя охватывает оцепенение. Ты знаешь, что больше не сможешь подняться туда. Вначале страх парализует, а потом тебя начинает трясти как в ознобе. Даже у запойных пьяниц не бывает такой дрожи в руках.

Ник молчал, видя печаль на лице Виктора и боль в его глазах. Когда это выражение отступило, он спросил:

— Это случилось с тобой?

— Со мной, черт побери. Но вот что странно — у меня не было ощущения оцепенения, когда Джек упал. В тот день все мои мысли были о нем, а не о себе. Оцепенение пришло ко мне через двое суток. — Виктор покачал головой. — Каждый строительный рабочий боится этого ощущения, потому что после того, как оно посетит тебя, твои дни на работе сочтены. Конечно, ты стараешься скрыть это — ведь тебе нужна работа, но все равно твое состояние как-то проявляется. Страх подавляет все остальные чувства, с ним невозможно сжиться… его невозможно загнать внутрь, потому что, по мере роста здания, тебе приходится подниматься вверх, вверх и вверх. Если ты этого не можешь, тебя вышвыривают с работы. И быстро. В любом случае те, кто работает рядом с тобой, всегда это чувствуют… запах страха.

— Это тогда ты ушел?

— Да, через несколько недель. Элли почувствовала у меня страх, Ник. Ее отец и братья были строительными рабочими. Я и познакомился с ней через Джека, самого младшего в их семье. Он был совсем ребенком, когда упал. Черт возьми, Ник, она знала, действительно знала. Из прошлого опыта. И она умоляла меня уйти. Сначала я не хотел. Естественно, я хотел преодолеть страх. И я смог. Через неделю после того, как упал Джек, другой парнишка уцепился за конструкции на самом верху шестидесятиэтажного дома. Начался дождь, поднялся ветер. Страшная буря. Мальчишка вспомнил Джека и оцепенел. Он не мог спуститься сам. Я поднялся и помог сойти ему вниз. Через неделю я оставил стройку, к огромному облегчению Элли. Тогда-то мы упаковали чемоданы и уехали из Огайо в Калифорнию. Близнецам не было и года. Мы купили старый пикап и поехали по стране. Нас четверо и багаж — как сельди в бочке. Но я хочу тебе сказать, Ники, — это были хорошие дни. У меня были Элли и сыновья, а до остального мне и дела не было. — Виктор кашлянул. — Боже мой, мне тогда не было и двадцати.

— А твой друг Джек, брат Элли? Он разбился насмерть?

— Нет, его парализовало. С тех пор он в инвалидном кресле. Слава Богу, все эти годы я мог присматривать за ним.

Некоторое время Ник не мог говорить — у него стоял комок в горле. Он думал: «В этом мире нет больше такого человека, как Виктор. По крайней мере, я такого не знаю. Джек — уже восьмой, кого он содержит, не считая друзей, которым всегда щедро помогает. Какое же огромное сердце у этого человека!»

Виктор запрокинул голову и еще раз посмотрел на вздыбившиеся балки. По выражению его лица трудно было определить, о чем он сейчас думает. Опустив голову, он улыбнулся Нику и медленно сказал, тщательно подбирая слова:

— Видишь, Ники, я знаю, что такое настоящий страх. И я его победил. Поверь мне, я не боюсь Майкла Лазаруса.

— Я верю тебе, Вик.

16

Норман Рук — костюмер Терри — шел быстро, почти бежал, и Катарин с трудом поспевала за ним. Наконец, когда они добрались до Хэймаркета, она поравнялась с ним и заставила остановиться. Запыхавшись, Катарин сказала:

— Пожалуйста, Норман, не мог бы ты идти помедленнее? Я уже устала.

— О, прости, солнышко, — пробормотал он извиняющимся тоном, — просто мне хочется вернуться в Олбани как можно быстрее.

Он зашагал снова, и, хотя и не намного медленнее, Катарин теперь могла идти вровень с ним и несколько раз украдкой взглянула в его лицо. Оно было мрачным и не предвещало ничего хорошего. Но, к счастью, теперь, когда они удалились от театра, волнение Нормана несколько улеглось. Пятнадцать минут назад в костюмерной его состояние «напугало ее до такой степени, что она без раздумий последовала за ним.

Быстрая ходьба дала Катарине возможность привести в порядок мысли, и теперь ее мозг работал с обычной быстротой и ясностью. Она пришла к выводу, что одно обстоятельство было особенно тревожным и непонятным. Это была реакция Нормана на то, что Терри пьян. Любой актер, включая ее саму, терпеть не может пропускать спектакли, но иногда этого невозможно избежать — хотя бы из-за болезни. С тех пор, как прошел спектакль, Терри отсутствовал лишь однажды и в этом не было ничего сверхъестественного. Он вообще молодец! Сама Катарин пропустила из-за простуды три спектакля, а Джон Лейтон — второй ведущий актер — отсутствовал две недели из-за повреждения коленной чашечки. Мир не перевернется, если Терри не появится сегодня вечером. «Так почему же Норман так бесится из-за этого?» — спросила она себя и тотчас же пришла к выводу, что во всем этом был какой-то подвох.

На этот раз Катарин сжала руку костюмера так сильно, что ему пришлось остановиться. Она посмотрела на него испытующим взглядом и в сердцах сказала:

— Я не понимаю тебя, Норман! Почему ты так нервничаешь из-за того, что Терри не выйдет на сегодняшний спектакль?

— Вовсе нет, — запротестовал он и, глубоко вздохнув, добавил: — Черт возьми, я был бы счастлив, если бы он даже не пытался этого сделать. Он ведь просто не в себе! Терри знает, что для него я совру что угодно. Мне ничего не стоило бы сказать, что у него ларингит. Но он даже слушать не хочет. Не знаю, как заставить его сегодня остаться дома. Вот что беспокоит меня, солнышко. Как удержать его? — Норман кисло улыбнулся. — Терри же в два раза крупнее меня.

Катарин была удовлетворена объяснением и сочла что это похоже на правду.

— Да, насчет размеров ты почти не преувеличил. Но послушай, почему бы тебе просто не запереть его в квартире?

— Не думай, что у меня не было такой мысли! Но иметь дело с напившимся Терри очень сложно. Он слишком агрессивен.

У Катарин вновь появилось чувство тревоги, которое она испытывала в костюмерной. Вероятно, состояние Терри гораздо хуже, чем она предполагала. Почему же, черт побери, он ведет себя так безответственно? Однако одними разговорами в данном случае ничего не добьешься. Здесь необходимо действовать.

— Может быть, мы могли бы найти кого-нибудь, кто бы мог нам помочь, — сказала она, лихорадочно подыскивая подходящего кандидата. Наконец ее осенило. — Я могла бы попросить подъехать Виктора Мейсона! Он по комплекции такой же могучий, как Терри, даже крупнее. Я уверена, что он легко с ним справится.

Норман бросил на нее неодобрительный взгляд. «Не будь дурой, солнышко. Мы не можем втягивать в эту скандальную историю других людей. Этого еще, черт побери, не хватало», — сказал он себе. И, не говоря ни слова, повернулся и помчался вперед, подгоняемый необходимостью добраться как можно скорее до Терри. Чувствуя раздражение, Катарин посмотрела вслед удаляющейся фигуре и без промедления последовала за ней.

Костюмер, маленький и подвижный, мчался впереди, как жесткошерстный терьер. Полы его плаща развевались на ветру. Когда они были уже у площади Пиккадилли, необычно оживленной в этот полдень, Катарин несколько раз теряла его в толпе. Боже мой, он ведет себя как маньяк, думала она, и ее раздражение постепенно перерастало в настоящий гнев. Ей пришло в голову, что, возможно, Норман боялся, что Терри удалось каким-то образом выбраться из дома и теперь он нетвердой походкой направляется к театру. Да, этим объясняется его поведение, подумала она, но тут же отказалась от этой версии. Она знала квартиру Джона Стэндиша, где жил Терри. У нее была массивная дубовая дверь с тремя замками, поскольку у Джона был ценный антиквариат, картины и другие предметы искусства. Войти в квартиру было очень сложно и, соответственно, выйти тоже нелегко. Катарин почти бежала, чтобы догнать Нормана. Поравнявшись с отелем «Пиккадилли», она заметила, к своему удивлению и огромному облегчению, что Норман наконец остановился и ждет ее.

— Нехорошо с твоей стороны, — задыхаясь, сказала она, решительно перегородив ему дорогу. — Ты обещал рассказать мне все и не сделал этого. Более того, ты ведешь себя очень странно, и я начинаю думать, что ты что-то скрываешь. Что произошло, Норман? — возбужденно воскликнула она. — Ты же не сказал мне всего, а?

Норман сделал несколько глотательных движения стараясь обрести контроль над собой. Наконец он произнес:

— Нет, солнышко. — Он горестно покачал головой и устало опустил плечи. — Я собирался тебе рассказать, когда мы подойдем ближе… Честно говорю, собирался. Я хотел тебя подготовить. Только мне не хотелось говорить об этом посередине улицы. — Он взял руку Катарин и сказал размеренным голосом: — Терри не просто попал в переделку, девочка, он получил ножевое ранение.

Его слова не сразу дошли до нее. Катарин смотрела на него с широко раскрытыми глазами, не понимая, а затем на ее лице появилось выражение ужаса.

— Ножевое ранение, — повторила она слабым голосом. Сердце внезапно учащенно забилось. Она прислонилась к стене, вздрогнув всем телом от полученного известия. — Но с ним все в порядке? — спросила она.

— Да-да, с ним все в порядке, — быстро заверил ее Норман. — Прости, что выложил это таким образом. Я не хотел расстраивать тебя. У него рваная рана на предплечье. Не очень глубокая, слава Богу. Там моя жена. Она когда-то работала медсестрой, и ей удалось быстро остановить кровотечение. — Норман вздохнул и добавил: — Врача там нет. Я не посылал за врачом.

Увидев выражение гнева и панику на побледневшем лице Катарин, он торопливо воскликнул:

— Я не мог этого сделать, Катарин! Любой доктор обязан сообщать полиции о фактах ножевого ранения. Началось бы расследование, и дело получило бы огласку. Ты же знаешь этих газетных шакалов, когда они унюхают что-нибудь подобное!

— Но ты уверен, что с ним будет все в порядке? — настаивала Катарин. — Уверен? — повторила она, сжимая руку Нормана и пытаясь поймать его взгляд.

— Да, уверен. Клянусь, солнышко. Пенни тоже уверена. Я сказал тебе, что она остановила кровь и наложила ему повязку, когда я уходил. Рана несерьезная. К счастью. К этому времени, я надеюсь, ей полностью удалось привести Терри в чувство.

Какое-то время Катарин не решалась заговорить, осознав всю серьезность положения. Ее переполняли самые разные эмоции, главной из которых был страх. Будучи женщиной смелой, она тем не менее питала отвращение к любому насилию, будь оно словесное или физическое. Сталкиваясь с ним, она чувствовала свою беспомощность. Сейчас ее даже подташнивало. У нее началась головная боль. Но, видя умоляющие глаза Нормана, Катарин взяла себя в руки и медленно сказала:

— Он действительно не может выйти сегодня, Норман, даже если успокоится. Он не доведет спектакль до конца.

Норман согласился.

— Я надеюсь, тебе удастся убедить Терри. Тебя он послушается. Это основная причина, по которой я потащил тебя сюда. Ты же попробуешь, да, дорогая? — добавил он умоляющим тоном.

— Я сделаю все, чтобы помочь ему. — Она заколебалась, прежде чем задать следующий вопрос, однако, собравшись с духом, осторожно произнесла: — Норман, как ты думаешь, кто ударил Терри?

Норман скорчил гримасу и покачал головой.

— Я не мог ничего понять из того, что говорил Терри.

— Ты не думаешь, что это была Алекса Гарретт? — Катарин понизила голос.

— Нет, я уверен, что это была не она, — ответил Норман, но его слова прозвучали неубедительно. Он отвел глаза в сторону, стараясь не встретиться с испытующим взглядом Катарин.

— Тогда кто? — допытывалась она.

— Я… я… Честно, я не уверен. — Норман подумал секунду и мрачно добавил: — Там была какая-то драка. Много чего побито. Джона, чёрт побери, хватит удар, когда он увидит. Он сдал Терри свою квартиру исключительно по своей доброте, а теперь половина его ценностей уничтожена. И уехал-то он всего на несколько недель!

— Неужели разбито что-нибудь из нефритовых и фарфоровых статуэток в гостиной, Норман? — спросила Катарин с недоверием.

Он кивнул, не в силах ответить.

Катарин вскрикнула:

— Но это же ужасно, Норман! Ужасно. Джон потратил годы, собирая эти прелестные вещицы, и он так гордился ими! Терри обязан возместить все, — решительно закончила она.

— Да, — ответил Норман. «Но чем? — подумал он. — У Терри ни черта нет, и он по уши в долгах. И по уши в дерьме, если уж говорить о его прочих проблемах». Норман уже собирался кое-что выложить Катарин, но внезапно изменил свое намерение. Терри из него кишки вывернет, если он раскроет его секреты, и к тому же надо для начала разобраться с его сегодняшним состоянием.

Норман быстро сказал:

— Пошли, любовь моя. Шевели ножками. Время бежит. И не пугайся, когда увидишь парня, Катарин. Он не совсем в себе, мягко говоря.

— Не беспокойся, — ответила она, подхватив его под руку. Они поспешно направились вниз по Пиккадилли. Теперь Катарин была не в меньшей степени озабочена тем, чтобы побыстрее добраться до квартиры.

Они были недалеко от Олбани. Дом был рядом с Берлингтонским пассажем и Королевской академией искусств, знаменитой картинной галереей. Олбани-хаус, фешенебельное здание на Пиккадилли-стрит, построенное лордом Мельбурном в 1770 году, было позже переоборудовано в жилой дом для богатых и превратилось в пристанище для английской аристократии и литераторов. Апартаменты, называемые обычно комнатами, а не квартирами, стали исключительно престижными местами обитания в последующие столетия, и те, кто жил здесь, считали это особой привилегией.

Норман провел Катарин через внутренний двор к стеклянным дверям здания. Она бросила на него взгляд и убедилась, что теперь, когда они добрались до места, он выглядит гораздо спокойнее. На входе их поприветствовал швейцар в униформе такого старинного образца, что можно было предположить, что он только что вернулся с битвы под Балаклавой.

Отделанный камнем холл был темным и безмолвным. Их шаги гулко раздавались в тишине.

Когда они добрались до двери квартиры Джона, Норман вставил ключ, и они вошли внутрь. Их спокойно приветствовала жена Нормана — Пенни, стоявшая в холле рядом с гостиной. Пенни — грациозная блондинка с приятными чертами лица — была бледна и явно озабочена, но она полностью контролировала себя.

— Ну что он, держится? — спросил Норман.

— Не слишком хорошо. У него очень нестабильное состояние. Но, к счастью, рука больше не кровоточит, — добавила Пенни, притворно бодрым голосом. Она кивнула в сторону гостиной. — Подождите здесь минутку, перед тем как войти к нему, я вас позову.

Войдя в кабинет, Катарин тотчас увидела, что Норман ни в малейшей степени не преувеличил, когда сказал, что квартира напоминает поле битвы. Он скорее приуменьшил последствия столкновения. «Похоже, здесь проходила крутая разборка», — сказала себе Катарин, поджав губы. Прекрасная комната, изысканностью и элегантностью которой она всегда восхищалась, буквально лежала в руинах. Две большие китайские фарфоровые лампы были разбиты, а их шелковые абажуры брошены в угол. Несколько маленьких античных столиков с отломанными ножками лежали на боку рядом с абажурами. Большое изумительной красоты венецианское зеркало, висевшее над камином из белого мрамора, было разбито. Трещина шла из середины вниз — видимо, в него что-то швырнули. Гордость Джона — коллекция китайских статуэток из жадеита — была безжалостно уничтожена. Осколки лежали на газете на круглом столике эпохи короля Георга, являя собой жалкое зрелище. Катарин показалось, что их невозможно будет восстановить. Бледно-голубой ковер был прожжен в нескольких местах сигаретами и залит красным вином. Несколько пятен от вина уродливыми кляксами расплылись на подушках дивана с обивкой из бледно-голубого бархата.

Катарин была потрясена. Совершенно очевидно, что Пенни или Норман пытались навести какой-никакой порядок, но от этого следы погрома стали еще более явными. Глаза девушки снова скользнули по комнате, и на ее лице отразилась боль.

— Как Терри мог допустить, чтобы это случилось? — крикнула она, повернувшись к Норману, стоявшему за ее спиной.

— Не знаю, — пробормотал он невнятно, — я тоже удивляюсь, как он дал ударить себя ножом.

Катарин мгновенно покраснела.

— О, прости, — сказала она, осознав, что ее фраза прозвучала так, как будто для нее ранение Терри гораздо менее важно, чем разбитые предметы. Она посмотрела на Пенни. — Ты сказала, что Терри еще плохо. Как ты думаешь, сможет он выйти на сцену сегодня вечером?

Пенни покачала головой.

— Я думаю, это было бы ужасно, Катарин. Я попыталась привести его в чувство, и, конечно, сейчас ему гораздо лучше, но настоящее похмелье еще впереди.

Норман тяжело вздохнул.

— Черт знает, что в этой ситуации делать. Теперь все зависит от тебя, Катарин. Возможно, тебе удастся убедить его не брыкаться и побыть дома хотя бы сутки. Ему нужно отоспаться и прийти в себя.

— Постараюсь, — ответила она. — Пойдем посмотрим, как он там? — Катарин вышла вслед за Норманом и Пенни из гостиной.

Норман внезапно остановился у двери в спальню на другом конце холла.

— Может быть, мне лучше предупредить его, что ты здесь, Катарин. Он не знает, что я ходил за тобой.

Норман зашел в спальню, а Пенни и Катарин остались перед приоткрытой дверью.

Они услышали сначала тихий голос Нормана, а затем разъяренный крик Терри.

— У тебя, придурка, что, совсем крыша поехала? Кто тебя просил делать это? Ты, педераст вонючий!

Норман шепотом пытался успокоить Терри, а затем повернул голову к двери и сделал женщинам знак войти в спальню. Катарин слегка заколебалась, прежде чем двинуться вперед, так как понимала, что Терри, скорее всего, был взбешен тем, что она увидит его в таком унизительном положении: повергнутый герой-любовник.

Пенни слегка подтолкнула ее, и ей пришлось сделать несколько шагов вперед. Внезапно она увидела Терри. Сердце Катарин упало, но ей удалось сохранить бесстрастное выражение лица и скрыть испытанный шок. Только с лица сбежала подготовленная улыбка.

Терри лежал поперек покрывала, обложенный снежно-белыми подушками. На нем были лишь брюки от черной шелковой пижамы. Его раненая левая рука была почти полностью перебинтована. Катарин заметила, что у него были и другие ранения. На правом плече и руке были видны сине-черные кровоподтеки, а на шее — ясно различимые царапины. Но хуже всего было его лицо — гораздо хуже, чем она предполагала. Терри выглядел ужасно! Его небритое лицо было отекшим и мертвенно-бледным. Голубые глаза налились кровью, веки набухли и покраснели, а под глазами пролегли розовато-лиловые круги. Чувствовалось, что ему трудно сфокусировать взгляд на Катарин. Вокруг него витала аура такого чудовищного беспутства, что у Катарин возникло сложное чувство отвращения и жалости.

У нее на языке вертелся один навязчивый вопрос: «Кто же сделал это с тобой, дорогой Терри?» Но Катарин не смогла произнести его, опасаясь, что тем самым причинит ему новую боль. К тому же инстинктивно она знала, что он этого ей не скажет.

— Привет, киска, — сказал Терри слабым и хриплым голосом, как будто громкий крик несколько секунд назад отнял у него все силы, — хорошо меня отделали, а?

— Да дорогой, — ответила Катарин с ослепительной и в то же время ободряющей улыбкой. Успокаивающим тоном она продолжила — Но ведь могло быть и хуже. Единственное, что тебе сейчас нужно — так это хороший сон. Утром ты почувствуешь себя лучше. — Она снова улыбнулась и заметила не допускающим возражений тоном: — Завтра вечером ты снова будешь на сцене.

Собрав остатки сил, Терри приподнялся на подушках и выразительно посмотрел на нее:

— Сегодня вечером. Я не собираюсь пропускать спектакль из-за этих пустяковых царапин. Черта с два, киска.

К некоторому удивлению Катарин, Терри говорил внятно. Да его слова звучали абсолютно четко. С другой стороны, у нее не было сомнений в том, что он не сможет отыграть спектакль. У него просто не хватит сил, чтобы довести до конца сложную роль. Руки Терри слегка дрожали, и Катарин было совершенно ясно, что то количество алкоголя, который он влил в себя, бессонная ночь, ножевая рана и стычка в гостиной — все это довело его до состояния невменяемости.

Катарин подошла к постели и остановилась в ногах. Внушительным тоном она произнесла:

— Тебе определенно нельзя выходить сегодня из дома. Терри, дорогой, это было бы безумием. Ты не сыграешь и первого акта не говоря уже о спектакле полностью. Будь же благоразумным!

— Я буду играть, я же сказал! — срывающимся тоном закричал Терри. — Я ценю твою заботу, киска и с твоей стороны было очень любезно навестить меня, — продолжил он более мягким голосом, — но я буду очень признателен, если вы, дамы, покинете комнату, а Норман поможет мне одеться. Я не музейный экспонат! — Он откинулся на подушки и потянулся за стаканом воды на столике. Его рука так дрожала, что он выплеснул половину содержимого стакана на столик до того, как донес его к своим запекшимся губам.

— Ты только посмотри на себя! — со злостью крикнула Катарин. — Ты же дрожишь как лист. Ты не вытянешь спектакль!

Терри хмуро улыбнулся ей и произнес сардонически:

— Ничего подобного. Вытяну. У меня чуть-чуть побольше опыта работы на сцене, чем у тебя, моя лапочка. Как только мне наложат грим и я надену свой костюм, у меня все пройдет. Я буду играть как обычно, и у меня, черт бы вас всех побрал, будет успех! Старый конь борозды не испортит! — Терри дико захохотал.

— А теперь слушай меня, — категорическим тоном сказала Катарин. — Я не позволю тебе даже пойти в театр, не говоря уже о том, чтобы выйти на сцену. Только через мой труп, Терренс Огден. Ты не в своем уме, если ты считаешь, что можешь попытаться сделать это. — Она сделала паузу и бросила на него убийственный взгляд. — У тебя же определенные обязательства перед зрителями. И обязательства перед остальными актерами труппы. Нехорошо обременять их и меня твоими проблемами. Ты же знаешь, что нам всем придется вытаскивать тебя. Сама я не против этого, но остальные, скорее всего, возмутятся. И подумай, как стыдно будет тебе потом за этот позорный спектакль. Ты слишком любишь сцену, чтобы позволить себе халтурить на ней. Я же точно знаю, что ты не переживешь, если опозоришься. Ты не вынесешь этого унижения. — Она смотрела на него вызывающе, не боясь встретиться с его взглядом.

Терри засмеялся еще более истерично и драматически воскликнул:

— Ах, моя сладкая Кейт, ты так молода так идеальна, преисполнена благородных намерений! — Он прервался и потянулся за стаканом с водой. — Не испытывай терпение доведенного до отчаяния человека. «Ромео и Джульетта». Акт… не помню какой акт, но это не важно, моя дорогая Кейт. — Он величественным жестом выбросил вперед руку, расплескав воду на простыню. Терри посмотрел вниз на мокрое пятно и покачал головой, улыбаясь себе. — Слезы. Ах да, слезы. — Он откинулся на подушки и пробормотал медоточивым тоном: — Поплакать, чтоб облегчить свое горе. Генрих Шестой. Истинный Певец всегда доберется до сути, не так ли, моя сладкая Кейт? — Он устало закрыл глаза.

Озабоченный взгляд Катарин встретился с таким же встревоженным взглядом Нормана, который лишь беспомощно пожал плечами.

— Мне кажется, Терри засыпает. Может быть, дадим ему отдохнуть? — сказала Пенни.

— О, нет, ничего подобного, Пенелопа! Мудрая и прекрасная Пе-не-лопа! — воскликнул Терри, открыв один набухший кровью голубой глаз и зло скосив его на них.

Катарин повернулась к Норману и заботливо сказала:

— Я согласна с Пенни. Через полчаса Терри почувствует себя лучше. Тогда ты сможешь подготовить его к выходу. — Зная, что Норман собирается запротестовать, она подала ему глазами знак, чтобы он молчал, и быстро сказала: — Может быть, тебе стоит принять пока ванну. — Холодные синие глаза Катарин остановились на Терри, и она заметила, как бы между прочим: — Когда ты будешь готов, Норман и я поможем тебе добраться до театра. Норман и Пенни, пойдемте. — Она повернулась и пошла через комнату уверенными шагами.

— Спасибо, киска. Я знал, что могу рассчитывать на твое понимание, — пробормотал Терри, приподнимаясь на правой руке. В тот же момент он упал на подушки с еще более измученным видом, чем прежде.

Норман бросил на Катарин вопросительный взгляд, как только они вышли из спальни, а Пенни произнесла раздраженно:

— Что это у тебя за идея?

— Тихо, — прошептала Катарин и толкнула Пенни за собой в гостиную. Норман последовал за ними и плотно закрыл за собой дверь.

— Если у тебя есть план, он должен быть продуманным детально, деточка.

Катарин села на стул и слабо улыбнулась.

— Это не совсем план, просто проявление здравого смысла. Послушай, Норман, до тех пор, пока мы препираемся с Терри о том, выйдет ли он на сцену сегодня вечером, он будет бороться с нами, как лев. Поэтому, я думаю, мы должны перешагнуть через свои эмоции и помочь ему принять ванну и одеться. Разве вы не заметили, каким он стал послушным, когда я сказала, что ты, Норман, поможешь ему одеться?

Они одновременно кивнули, и Катарин продолжила:

— Мне совершенно ясно, что Терри вымотан физически, и он до сих пор пьян, как вы заметили. Поэтому я не думаю, что у него останется сколько-нибудь сил к тому времени, когда вы его побреете, помоете и оденете. Ванна его совсем разморит, особенно если сделать ее горячей. У меня такое чувство, что он свалится, и тогда мы уложим его в постель без всяких споров или борьбы.

Норман улыбнулся впервые за этот вечер.

— Катарин, ты просто маленький гений. Разумеется, это единственное решение. Черт возьми, было бы хорошо, если бы у нас было снотворное.

— У меня есть с собой несколько таблеток снотворного, — начала неуверенным голосом Пенни и замолчала, увидев сердитый взгляд Нормана.

— Почему же ты не сказала этого раньше? — с раздражением набросился он на жену.

— Да у меня просто не было такой возможности, — укоряющим тоном отреагировала она, — не надо выходить из себя, Норман. Когда ты позвонил мне и рассказал насчет Терри, я побросала массу всяких полезных вещей в хозяйственную сумку. Аптечку первой помощи, бандажный бинт, аспирин и снотворное. Я сомневалась, можно ли предложить снотворное Терри, потому что он был пьян.

— Боже, я и не подумал об этом, — пристыженно произнес Норман, — но одна-единственная таблетка не повредит, правда?

— Думаю, что нет.

Пенни подошла к своей сумке и вынула бутылочку с таблетками. Она положила ее в карман своего кардигана и сказала:

— Мы никогда не уговорим его принять таблетку добровольно, Норман. Я хочу размельчить ее и положить в стакан горячего молока. Он не почувствует, что вкус изменился, если я добавлю туда немного сахара.

— Хорошая мысль, дорогая. — Он нежно посмотрел на Пенни и добавил: — Прости меня, я не хотел тебя обидеть.

Норман резко вскочил:

— Мне кажется, пора пойти приготовить для него ванну. Я вернусь в мгновение ока.

Как только Норман вышел из комнаты, Катарин повернулась к Пенни:

— Какой кошмар, а? Что же все-таки произошло, Пенни, дорогая?

Пенни прикусила губу.

— Не имею ни малейшего представления, — пробормотала она едва слышно.

Катарин бросила на нее испытующий взгляд.

— Норман рассказал тебе что-нибудь?

— Терри попросил его забрать костюм у портного и принести сюда. Норман принес его днем. Он обнаружил Терри лежащим на кровати в луже крови, мертвецки пьяным. Он позвонил мне и велел срочно мчаться сюда. Я думаю, за это время он попытался узнать у Терри, что же случилось, но не смог выяснить ничего. Терри был еще в более худшем состоянии, чем сейчас, — совершенно невменяемым. Так мне сказал Норман, и больше я ничего не знаю…

— Хорошо, что у Нормана была причина прийти сюда сегодня, — вздрогнув, сказала Катарин, представив себе, что было бы, если бы Норман не появился на месте событий в нужное время. — Она опустила глаза на свои руки, и когда она подняла голову, в них стоял вопрос. — Я спросила Нормана, не думает ли он, что это могла сделать Алекса Гарретт, и он ответил отрицательно. Но он меня, в сущности, не убедил. Я думаю, и сам Норман подозревает ее, тебе не кажется?

— Я не уверена, — нерешительно ответила Пенни, — но я подозреваю ее. Мне кажется, в ней есть что-то необузданное. Я ей не доверяю. Терри катастрофически не везет с тех пор, как она появилась в его жизни. Это Алекса накликала на него беду. Она никогда мне не нравилась, мелкое самодовольное ничтожество. Она впутала Терри в скверные дела, Катарин. Очень скверные. Я отвечаю за свои слова. И вообще у Терри никогда не было порядочных женщин. Вечно он путается с какими-то потаскушками. Единственное исключение — Хилари Рейн. Ему бы следовало жениться на Хилари, а не на Меган, его последней супружнице. Она никогда мне не нравилась, эта чванливая особа. Точно такая же, как Алекса. Они похожи друг на друга как две горошины из одного стручка, и стручок этот мерзкий и гнилой.

Катарин была застигнута врасплох вторым за день упоминанием Хилари. Более того, она была очень заинтригована, вспомнив о том, что рассказывала Эстел о вечеринке.

— Да, я согласна с тобой в отношении Хилари. Она приятная женщина. Но она же замужем за Марком Пирсом, так что это не вариант для Терри.

Пенни была поражена.

— О, я не знала, что ты Знакома с Хилари. Ты давно ее знаешь?

— Не очень давно, но она… — Катарин замолчала на полуслове, когда в комнату влетел Норман. Он был в приподнятом настроении, подмигнул им обеим и показал двумя пальцами знак победы в виде буквы «V», как это делал Уинстон Черчилль. — Я думаю, наш план действует. Мне пришлось разбудить Терри, чтобы отвести его в ванну. Как раз сейчас он сидит в горячей ванне, выглядит как беспомощный котенок и едва мяучит. Он даже не захотел, чтобы я его побрил. Почему бы тебе не согреть молока, Пенни? А я попытаюсь заставить Терри выпить его. И он, радость наша, сладко-сладко уснет.

Пенни вышла, а Норман посмотрел на часы:

— Сейчас как раз половина шестого. Ты идешь в театр?

— Нет, я дождусь тебя, Норман. Чтобы быть уверенной, что все в порядке. Мы пойдем вместе, — сказала она.


Норман стоял за кулисами театра Сент-Джеймс, смотрел последнюю сцену «Троянской интерлюдии» и беззвучно аплодировал Катарин. Она сыграла потрясающе, с легкостью и блеском вывезла на себе весь спектакль, излучая свойственную только ей магическую силу. Питер Мэллори, актер второго состава, игравший вместо Терри, был неплох, однако ему не хватало огня и таланта Терри. Нет, он нигде не сбился с роли, но играл без вдохновения и эмоционально слабо.

Если публика и чувствовала себя в какой-то степени обманутой из-за тусклой игры Питера, в целом она не должна была быть обиженной — ее более чем компенсировало восхитительное перевоплощение Катарин в образ Прекрасной Елены. Она отдала этой роли все, что могла, и Норман решил, что, скорее всего, Катарин еще никогда не была так хороша в этом спектакле. Она превзошла саму себя, весь вечер держала зал в напряжении и теперь, когда был близок финал пьесы, зрители оказались ее зачарованными и послушными пленниками, затаив дыхание сидевшими в своих креслах и внимавшими каждому слову актрисы. Он подозревал, что, когда через несколько минут опустится занавес, в театре не будет ни одного зрителя, у которого бы не увлажнились глаза.

Норман повернулся и вышел из-за кулис, медленно направляясь по каменной лестнице к костюмерным. Он пришел сегодня в театр, чтобы одеть дублера Терри, у которого не было своего костюмера. По многим причинам Норман был рад тому, что сумел выбраться из квартиры. Это дало ему возможность немного привести в порядок мысли. Терри заснул еще до того, как они с Катарин ушли, и Пенни уверила его, что сумеет справиться с любой неожиданностью, которая может возникнуть. Норман несколько раз звонил жене во время спектакля, и, к его огромному облегчению, она всякий раз сообщала ему, что Терри спит как сурок и, возможно, проспит до самого утра. Однако они с Пенни решили провести ночь там, на случай, если Терри что-нибудь понадобится.

А утром у него будет серьезный разговор с большим мастером сцены Терренсом Огденом. Он уже давно назрел. Норман теперь осуждал себя за то, что не сделал этого раньше. Он был предан Терри и защищал его; за те шесть лет, в течение которых он был костюмером Терри, они стали близкими друзьями, почти братьями. Норман, актер-неудачник, оберегал Терри как ангел-хранитель и готов был пойти на все, чтобы защитить положение друга в английском театре. У Терри был огромный, редкостный талант, который необходимо было пестовать и опекать. Он представлял собой национальное достояние. И все это прекрасно понимал Норман.

Норман фланировал около костюмерной Терри, ожидая прихода Катарин. Он много думал в последние несколько часов и наконец решил полностью довериться ей. Она была единственным человеком, которому он мог открыть секреты Терри. Норман вздохнул. Неприятности Терри нарастали как снежный ком и становились слишком серьезными, чтобы он носил их в себе, особенно после сегодняшнего кошмарного дня. Норман чувствовал, что он должен облегчить душу и услышать совет, если он хочет избежать катастрофы. Он не был уверен, что Катарин сможет дать ему правильный совет, но ведь иногда бывает достаточно просто высказаться кому-то, уяснить все окончательно для самого себя. Это часто приводило к решениям, которые в противном случае могли бы ускользнуть. По крайней мере, Катарин сможет раскрыть глаза Терри на кое-какие вещи.

Он услышал ее звонкий смех, когда она легко сбегала по лестнице, и пошел по коридору навстречу, широко улыбаясь. От полноты души Норман грубовато обнял девушку и прижал ее к себе.

— Ты была неотразима, радость моя! — горячо и искренне воскликнул он. — Потрясающе! С ума сойти — ты, непревзойденная, превзошла себя!

— Спасибо, Норман, — она несколько раз выдохнула. — Я сделала это для Терри, — сказала она легко и с восхитительной улыбкой. — Сегодня я играла за нас двоих, — она сделала гримасу. — Но в некоторых местах было очень трудно. Посмотри на меня. Я промокла насквозь.

— Тебе надо немедленно снять костюм, — приказал Норман отеческим тоном, увлекая Катарин к ее костюмерной, — между прочим, могу ли я заказать тебе что-нибудь выпить, дорогая?

— Очень мило с твоей стороны, Норман, но у меня назначена встреча.

— Один бокал. Это займет всего десять минут твоего времени. Я хочу сказать тебе нечто важное, Катарин.

Она услышала тревогу в голосе Нормана и подумала: «Боже, что-то опять с Терри».

— С ним все в порядке? Все нормально? — нервно спросила она.

— Да, он спит. Знаешь, мне нужен твой совет относительно Терри, нашего проказника — Норман понизил голос и посмотрел на Катарин. — Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Да. — Катарин почувствовала беспокойство Нормана, которое все еще не отпускало его. У нее не хватило духу, чтобы отказать ему. Кроме того, что она сама беспокоилась за Терри, она еще и сгорала от любопытства по поводу последних событий. Поэтому Катарин просто сказала:

— Ким Каннингхэм сегодня ужинает у меня, — она сморщила носик, — он очень романтическая фигура. В любом случае мы можем выпить у меня, Норман. У нас будет достаточно времени поговорить до его прихода.

Предложение Катарин привело Нормана в, некоторое замешательство, и он заколебался. Он всегда чувствовал себя не в своей тарелке в компании аристократов. Будучи сыном человека, проведшего сорок лет на службе у одного из самых известных герцогов Англии, он был приучен знать свое место. И его место, конечно, было не на этой встрече, особенно такой интимной.

— Ну, если его светлость прибывает на прием, нам лучше уйти.

— Не валяй дурака, Норман. Я хочу, чтобы ты пришел. И я, естественно, хочу помочь тебе и Терри, если смогу.

— Хорошо. И спасибо, Катарин. Ты настоящий друг! — воскликнул Норман. — Я пойду помогу Питеру, но ненадолго. Стукни в дверь, когда будешь уходить.

— Я буду готова через пятнадцать минут, — сказала она, исчезая в своей костюмерной.

17

— Я бы выпил джина с гвоздикой, — сказал Норман, прикуривая сигарету и устраиваясь поудобнее на белом диване в квартире Катарин.

— Господи, а его у меня и нет, — ответила она, слегка нахмурившись. — Но обычный джин я могу предложить тебе в любом количестве. Добавить тоник?

— Спасибо, радость моя, это будет просто изумительно.

Катарин кивнула и улыбнулась. Извинившись, она повернулась и направилась в кухню. Норман с интересом осмотрелся вокруг. «Очень шикарно, — подумал он. — И очень дорого. Но совсем не в моем вкусе Комната слишком холодная, чересчур стерильная. Все абсолютно белое. Как будто больница. Не хватает только запаха дезинфицирующих растворов. Ну, просто ледяной дом!» Норман невольно содрогнулся. И это несмотря на огромный включенный электрокамин. Та Катарин, которую он знал, никак не ассоциировалась с этим помещением. Он представлял себе совсем другое жилище. Катарин была такой жизнелюбивой, открытой, веселой, такой доброжелательной и излучающей тепло… Дом, в котором она жила, казался совершенно чуждым ей своим аскетизмом и безжизненностью.

Белый. Внезапно ему пришла на ум странная ассоциация. Белый был цветом траура в Индии. Норман снова вздрогнул, и на сей раз его мысли перенеслись к Терри. Мы могли бы надеть траур по нему, если бы нож прошел чуть менее удачно. Норман почувствовал, как им овладевает ярость. В глубине души он был страшно зол на Терри за то, что он постоянно попадал в рискованные ситуации, ставя под угрозу свою карьеру. Свою блестящую карьеру! А сегодня — еще и свою безопасность.

Его размышления прервала Катарин, вошедшая в комнату с напитками. Она протянула Норману джин с тоником и села в кресло напротив него.

— За здоровье! — произнесла она с теплой улыбкой и сделала глоток водки из своего стакана, в котором льда было больше, чем напитка.

— За здоровье, — ответил Норман. — Я очень признателен тебе, Катарин. — Он отвел взгляд в сторону, раздумывая, с чего начать, как рассказать ей о мучавших его проблемах. Больше их нельзя было скрывать. Трудность заключалась еще и в том, что рассказать ему предстояло о многом.

Катарин терпеливо ожидала, когда Норман соберется с мыслями. На ее лице не было и тени любопытства, но внутренне ей было совсем не безразлично, насколько глубоко собирается Норман посвятить ее в суть дела. У нее не было сомнений, что именно об этом он намерен говорить. В какой-то степени она предполагала, что разговор на эту тему начнется еще по дороге из театра, но Норман предпочел обсуждать спектакль.

Норман как будто прочитал ее мысли. Он откашлялся и выпалил:

— Терри гробит свою жизнь у нас на глазах! Я не знаю, как остановить его, Катарин. Я просто схожу с ума от беспокойства. Клянусь как перед Богом — я не представляю себе, что еще можно сделать.

Катарин выпрямилась.

— Что ты имеешь в виду — гробит свою жизнь?

— Его поведение, те ситуации, в которые он попадает с настораживающей частотой. Терри — очень нестабильная личность. — Норман мгновенно уловил вызов в огромных бирюзовых глазах Катарин; на прекрасном юном лице читалось явное недоверие. Он продолжил убежденным тоном: — Я ничего не преувеличиваю. Поверь мне — это так! Я уже давно предполагал, что добром это не кончится. Но не думал, что это может произойти так скоро. Господи Боже, неужели ты не понимаешь, что сегодня его могли убить? Только по счастливой случайности этого не произошло.

— Да, я знаю. — Катарин сдвинулась на стуле и слегка наклонилась вперед. — Почему ты ничего не расскажешь мне о нападении, Норман? Тебе самому будет гораздо легче, если ты освободишься от этой тяжести.

Норман мрачно усмехнулся.

— По поводу этого случая мне почти нечего рассказывать. Я попытался воссоздать картину происшедшего из бессвязного бормотания Терри и вывел наконец одну теорию. Я сожалею, что не поговорил с тобой раньше — тогда этой мерзости сегодня, возможно, удалось бы избежать. Но, честно говоря, мне просто не хотелось обсуждать с кем-нибудь проблемы Терри. Я… я чувствовал, что это будет предательским шагом по отношению к нему. — Норман взял сигарету, прикурил ее и продолжил: — Я знаю, что могу тебе полностью доверять. Ты, конечно, понимаешь — все, что я собираюсь рассказать тебе о Терри, абсолютно конфиденциально…

— Я никогда и никому не повторю рассказанного тобой, — перебила его Катарин. — Обещаю тебе, Норман.

— Спасибо, родная. — Внимательный взгляд Нормана остановился на Катарин, и он медленно начал свой рассказ, тщательно подбирая слова — Я знаю, что ты обвиняешь в случившемся Алексу. Пенни тоже. Но я не думаю, что Алекса в этом замешана. Терри сказал мне позавчера, что она едет в Цюрих повидаться со своим отцом. Насколько мне известно, она действительно уехала и, думаю, все еще находится там. Я совершенно уверен, что это был мужчина. — По мере того как Норман продолжал свое повествование, его голос становился увереннее и убедительнее. — Но послушай, радость моя, я бы не хотел, чтобы моя версия происшедшего где-нибудь упоминалась. Тебе придется дать мне обещание, что ни одна живая душа не услышит от тебя об этом деле.

Катарин подвинулась на краешек дивана, вбирая в себя слова Нормана.

— Конечно, я буду молчать. Я отдаю себе отчет, что у тебя нет доказательств, чтобы обвинять кого-либо в попытке преднамеренного убийства.

— Ты когда-нибудь видела Терри в компании молодого смазливого типа? Такой темноволосый, всегда очень хорошо одет…

— Да, думаю, что видела. У него еще желтый «джег», который он обычно ставит у Хэймаркета?

— Именно этот субчик! — воскликнул Норман. Он сделал большой глоток джина с тоником и сказал ровным голосом: — Я думаю, это сделал он.

— Ты уверен, Норман? — нервно спросила Катарин.

— На сто процентов я не могу быть уверен — меня там не было, — резко ответил он, а затем добавил более спокойным тоном: — Но из того, что сказал мне Терри, и на основании моих собственных наблюдений могу сделать вывод, что все указывает на него.

— Но кто этот человек, Норман? — Взволнованная Катарин крепко сжала стакан в ожидании ответа.

— Он называет себя Рупертом Рейнолдсом. — Называет себя? Это не его настоящее имя?

— Нет. Этот Руперт — сын очень влиятельного человека.

Катарин бросила на Нормана недоумевающий взгляд.

— Откуда ты это знаешь, если он живет под чужим именем? Тебе сказал Терри?

— Нет. Все было наоборот. Терри не имел ни малейшего представления об этом, пока я не просветил его. Понимаешь, мне показалось, что этот тип чересчур навязывается Терри, и я навел кое-какие справки. — Норман мрачно усмехнулся. — Так называемый Руперт оказался паршивой овцой в очень приличном и даже высокопоставленном семействе. У него скверные отношения с отцом. Вне зависимости от этого, я считаю, что сегодня он обедал у Терри. Они поссорились, и Руперт ударил Терри ножом. — Норман несколько раз кивнул, как будто убеждая самого себя в правильности своих подозрений.

— Но почему? — спросила Катарин, вновь ужаснувшись при мысли, что кто-то хотел убить Терри.

— Из ревности, — произнес Норман.

Катарин никак не ожидала такого поворота, но воздержалась от комментариев. Наконец, усмехнувшись, она сказала:

— Ну, только не говори мне, что Терри отбил одну из его девиц.

— И да и нет. Сюжет этой истории более закручен, чем может показаться на первый взгляд. — Норман запустил пятерню в свои редеющие волосы. Он был явно убит происшедшим, — Попытаюсь тебе рассказать как можно более понятно. Примерно шесть месяцев назад этот тип Руперт познакомился с Терри на вечеринке. Он отрекомендовался драматургом. В общем, он буквально приклеился к Терри. Как пиявка, ей-богу. Я предупреждал Терри, что этот человек по сути своей — паразит и нахлебник самого низкого пошиба, но Терри только смеялся надо мной. Этот парень чем-то его взял, и одному Богу известно чем. Терри находил его забавным. Руперт пытался протолкнуть через Терри одну свою пьесу. Он хотел, чтобы Терри не только пробил ее постановку, но и сыграл в главной роли. Наглая тварь! А пьеса, как и следовало ожидать, совершенно дерьмовая. У Терри, по крайней мере, хватило ума отказаться от этого «проекта века», но даже таким образом он не сумел освободиться от Руперта. В конце концов Терри начал тяготиться им, и у них произошло выяснение отношений. Руперт исчез на несколько недель, а потом внезапно выплыл с Алексой Гарретт, которую он представил как свою девушку. Должен сказать, что они производили впечатление довольно спаянной пары. И вдруг — как ушат холодной воды на голову — я узнаю, что она и Терри встречаются и по уши влюблены друг в друга Кругом поговаривают об их женитьбе. Честно тебе скажу, я просто обалдел от этой новости.

— Так Руперт из-за этого ранил Терри? Из-за того, что приревновал Алексу к нему? — произнесла Катарин, мгновенно оценив рассказанное Норманом и сделав для себя выводы, казавшиеся ей лежащими на поверхности.

— Нет, я так не думаю… — Норман посмотрел на Катарин долгим внимательным взглядом и сказал приглушенным голосом: — Я думаю, что он приревновал Терри к Алексе. Ладно уж, если быть абсолютно честным, Катарин, то я думаю, что этот тип бисексуал.

Катарин в замешательстве уставилась на Нормана. Наконец она спросила недоверчивым тоном:

— Ты что, хочешь сказать мне, что этот Руперт или, как его там, влюблен в нашего Терри?

Норман кивнул.

— Разрази меня громом, если это не так. Но послушай, Катарин, это любовь без взаимности! Терри непоколебим в своей страстной привязанности к дамам — он любит их слишком сильно, как тебе известно, чтобы испытывать к тому же и пристрастие к мальчикам. И я знаю совершенно точно, что он ничем не провоцировал этого типа — просто был дружелюбен по отношению к нему. Его открытость и щедрость порой граничат со слепотой.

— Но неужели Терри не понял, что этот Руперт…

— Гомик, — прервал ее Норман и саркастически засмеялся. — Нет, не с самого начала. Руперт Рейнолдс умеет дурачить людей. Вокруг него все время порхало несколько пташек, и он постоянно докучал нам рассказами о своих победах. Но у меня начали появляться подозрения по поводу его склонностей пару месяцев назад, когда у него появились собственнические интонации в разговорах с Терри. Я сказал об этом, но наш общий друг, по своему обыкновению, просто засмеялся и отмахнулся от меня. Я, конечно, с тех пор был настороже. Потом Алекса подтвердила мои опасения, и вот тут-то Терри пришлось прислушаться. Можешь представить себе его реакцию! Этот вшивый мистер Рейнолдс в одночасье стал персоной нон грата в благородном доме. Мы его не видели и не слышали несколько недель.

— До сегодняшнего дня, — вставила Катарин.

— Именно так. Когда я зашел в квартиру и застал Терри истекающим кровью в постели, он пробормотал что-то насчет домогательств Руперта и повторил это несколько раз. Я не уловил всего, что он говорил, но, поверь мне, Катарин, не так уж это сложно — сложить два и два, верно?

— О, Норман, но этого же совершенно недостаточно, чтобы…

— Я нашел вот это, — властно остановил ее Норман. Засунув руку в карман, он извлек золотую запонку и протянул ее Катарин. Она взяла запонку и внимательно осмотрела ее, повернув несколько раз в руках.

— На ней какой-то геральдический знак. — Катарин вопросительно посмотрела на Нормана.

— Совершенно верно. Семейный геральдический знак, и вещица эта принадлежит Руперту. Я видел ее раньше. Все совершенно однозначно, детка, — я нашел запонку на полу прямо в центре гостиной. Послушай, пепельницы были полны окурками тех сигарет, которые он курит. Вонючие французские сигареты.

— Так ты хотел моего совета по этому поводу? Я имею в виду этого типа Руперта? — с любопытством спросила Катарин.

— Нет, в общем-то…

— Но ведь он все еще остается опасным! — воскликнула Катарин. — Ты не боишься, что он попытается снова достать Терри?

— Господи Боже, нет, — засмеялся Норман, но смех его был печальным. — Я уверен, что к этому времени Руперт уже далеко отсюда. Если же он еще не успел смотаться, можешь смело ставить последний доллар на то, что сейчас этот тип судорожно пакует вещи, намереваясь еще до восхода луны отбыть куда подальше. Вряд ли его привлекает возможность оказаться в Центральном уголовном суде на Олд-Бейли с обвинением в попытке убийства. Нет, мы не получим никаких вестей от этого негодяя — не бойся, душечка. А если у него хватит ума сунуться сюда снова, я пригрожу ему тем, что пойду к его отцу. Тогда уж точно он исчезнет бесследно.

— Ладно, ты, конечно, знаешь лучше, Норман, — пробормотала Катарин, но в ее голосе прозвучало явное сомнение.

Норман в некоторой степени успокоил Катарин в отношении безопасности Терри, и она наконец без обиняков задала ему вопрос, который все это время вертелся у нее в голове:

— И все-таки, насчет чего ты хотел со мной посоветоваться?

— Как нам поскорее вытащить Терри из передряги, в которую он попал.

— Что за передряга? — взволнованно воскликнула Катарин. Что еще за новость припас для нее Норман?

— О, я имею в виду целый клубок проблем. Думаю, что, раз уж так получилось, надо выложить тебе сразу все. Ну, во-первых, Терри по уши в долгах. Поверь мне — действительно по уши. Он платит алименты на содержание ребенка и своей первой жены Гленды. Кроме того, ему придется раскошелиться на алименты Меган, раз уж они развелись. Она-то точно не упустит его с крючка — будь уверена! Так что две бывших жены довольно дорогое удовольствие, если они обе не выйдут замуж повторно. А возьми теперь самого Терри. Он тратит на себя, как шейх нефтяного эмирата. Лучшие костюмы с Савил-Роу, рубашки от Тернбулла, туфли от Максвелла. Всегда в самых шикарных ресторанах, всегда подай ему все самое лучшее… А какой дорогой и роскошный отдых выбирает для себя наш Терренс! И теперь этот ущерб, нанесенный квартире Джона. Его возмещение потребует огромных затрат. Я тут проделал некоторые простейшие арифметические подсчеты и определил, что прямо сейчас Терри нужно по крайней мере пятьдесят — шестьдесят тысяч фунтов, чтобы решить все свои проблемы. И не спрашивай меня, откуда он их возьмет — я не имею ни малейшего представления. Я просто в отчаянии.

Катарин слушала Нормана очень внимательно, отдавая себе отчет, что он нисколько не преувеличивает. Все, что он говорил, было правдой. Она сама знала, что Терри живет по высшим стандартам, хотя никогда раньше не задумывалась об источниках его благосостояния.

— А он не может пойти в банк и взять кредит? — спросила она.

— В том-то и дело, черт побери, что не может! На нем уже висит один кредит. — Норман устало вздохнул и продолжил: — Господи Боже, Катарин, Терри тратит деньги, как пьяный моряк, спустившийся на берег на один вечер, и его тратам нет конца. Но оставим в стороне его финансовые неурядицы — есть еще и Алекса. Я согласен с Пенни, что она оказывает на него дурное воздействие и что без нее он гораздо лучше. Не думай, что его подружки не влияют на него, — пробормотал он почти про себя и продолжил после небольшой паузы: — Что касается Алексы, то он начал довольно много пить со времени знакомства с ней. О, я не имею в виду, что он становится пьяницей, — пока, по крайней мере. Терри всегда был не дурак выпить, но сейчас, похоже, он в этом деле слишком усердствует. Если бы не спиртное, я сомневаюсь, что сегодняшний инцидент с Рейнолдсом вообще мог бы произойти. Во всяком случае, он не закончился бы так печально. Откровенно говоря, мне очень хотелось бы увезти Терри из Лондона, подальше от Алексы и окружающей ее толпы прихлебателей, которые прямо на глазах присасываются к Терри. Я думаю, у него быстро мозги встанут на место. Одна такая возможность уже подвернулась. Шекспировская компания пригласила его на длительные гастроли в Австралию в качестве ведущего актера, звезды для привлечения публики. Сейчас я ищу доводы, чтобы убедить его подписать контракт. Это разом решило бы массу проблем. Как ты думаешь? Мне действительно очень нужен твой совет.

Катарин задумалась, но только на мгновение, а затем авторитетно заявила:

— Но ведь они платят так мало, гораздо меньше, чем он имеет сейчас в пьесе. Этот вариант вряд ли позволит решить его денежные проблемы. Кроме того, я считаю, что он ничего не даст для карьеры Терри. Я понимаю, что Лэрри и Вив[2] ездили в такие гастроли, но они — уже звезды международной величины. Нет, Норман, я считаю, что австралийские гастроли были бы ошибкой.

— Думаю, ты права, — мрачно пробормотал Норман и замолчал.

Катарин выпрямилась на диване, размышляя над тем, что услышала от Нормана. Она подумала, что он абсолютно прав в оценке сложившейся ситуации. Катарин понимала, что этот разговор он начал исключительно в интересах Терри, искренне переживая за него. Норман был самым бескорыстным человеком из всех, кого она встречала за последнее время. Терри очень повезло, что рядом с ним оказался такой преданный друг. Мозг Катарин был устроен как механизм швейцарских часов и действовал с точностью этого совершенного, хорошо смазанного устройства. И сейчас он тоже не подвел ее.

Внезапно она увидела всю ситуацию как при вспышке молнии — настолько явственно, что в волнении едва не вскочила с дивана.

Катарин удержалась от этого, но не смогла подавить торжествующую улыбку, вспыхнувшую на ее лице.

— Норман, я знаю! Знаю единственное решение, которое позволит решить все проблемы Терри. — Она выпрямилась, жестко сцепив пальцы рук, и по выражению ее лица можно было определить, что она абсолютно уверена в правильности найденного решения.

Норман посмотрел на Катарин долгим вопросительным взглядом.

— Все проблемы? — спросил он тоном, в котором сквозило явное недоверие.

Сияющая улыбка Катарин стала еще шире, и она беззаботно рассмеялась, радуясь своему озарению.

— Да-да. Я знаю, как повернуть жизнь Терри в нормальное русло, причем почти сразу же.

— Если ты сделаешь это, я, черт меня побери, начну верить в чудеса, — неохотно выдавил Норман, все еще сомневаясь. — Ну, давай обсудим твой вариант.

— Ты помнишь, пару недель назад я говорила с Терри по поводу исполнения им роли Эдгара Линтона в повторной экранизации «Грозового перевала», задуманной Виктором Мейсоном?

Внимательно слушавший ее Норман кивнул, стараясь угадать, куда она клонит.

Катарин энергично продолжала:

— Как тебе известно, Терри отказался от участия в фильме. Тогда я подумала, что он делает глупость. Сейчас я осознаю, насколько большую глупость. По условиям его контракта с театром, он может выйти из состава исполнителей «Троянской интерлюдии» для участия в съемках фильма без какого-либо финансового ущерба. Я знаю, кроме того, что Виктор хорошо ему заплатит, потому что он действительно очень хочет, чтобы Терри сыграл в его фильме, и очень переживал из-за его отказа. Возможно, Виктор заплатит ему семьдесят тысяч фунтов стерлингов или даже больше…

— Боже мой! — взволнованно перебил ее Норман. — Такие деньжищи! — Слова Катарин явно захватили его. Быстро прикурив сигарету, он сделал большой глоток джина с тоником и, не отрывая пристального взгляда от Катарин, потребовал: — Продолжай! Я весь обратился в уши.

— Таким образом, Норман, как ты сам видишь, участие Терри в фильме помогло бы ему решить его чудовищные финансовые проблемы практически немедленно, причем получить эти деньги он сможет за работу, которая займет всего несколько месяцев. У него даже останутся кое-какие свободные средства. А теперь слушай меня внимательно, Норман… Фильм будет сниматься в основном в Йоркшире, а это означает, что Терри уедет из Лондона на несколько недель. Уедет от Алексы, а это поможет ему справиться с пьянством…

— Ты не знаешь Алексу, душечка, — перебил ее Норман с мрачной усмешкой. — Она чертова девка, помчится за ним со скоростью лисицы, удирающей от гончих псов.

— Я уверена, что существуют способы нейтрализовать ее, Норман. Например, я могу переговорить с Виктором, сказать ему, что от этой девицы нечего ждать, кроме неприятностей, и ей будет запрещено и на километр приближаться к месту съемок. Виктор прислушивается ко мне.

— Это будет не так просто, душечка. — Норман криво улыбнулся. — Мы пока живем в свободной стране. Это тебе не СССР. Ты не можешь запретить кому-то ехать в Йоркшир. Тем более если речь идет о личности, у которой шкура непробиваема, как у крокодила. Эту особу будет очень трудно контролировать — ты еще помянешь мои слова, Катарин, я знаю, что говорю. Эта сучка крутит Терри как хочет с момента их первой встречи. Алекса всегда делает то, что хочет — и никто не осмеливается остановить ее.

— Не будь так уверен в этом, Норман. Я думаю, что среди всех проблем Терри, которые мы беремся решать, Алекса — самая мелкая. Самой существенной мне представляется проблема денег… — Катарин остановилась, не закончив предложения. Она уставилась на костюмера, обдумывая другую мысль, озарившую ее умную головку. — Норман, а что, если на Терри попытается повлиять кто-нибудь еще? Понимаешь — кто-нибудь, кого он действительно уважает?

— Например?

— Хилари.

Норман резко выпрямился на диване и остолбенело посмотрел на Катарин.

— Хилари! Да ты что, Катарин! Похоже, у тебя совсем поехала крыша. Она же замужем за Марком Пирсом.

— Я прекрасно знаю это, — с холодком и немного свысока ответила Катарин. — Но Виктор собирается подписать контракт с Марком на постановку картины. Хилари вынуждена будет поехать на съемки вместе с ним, и тогда она проследит за Терри. Я всегда считала, что Хилари — очень надежная и практичная девушка. — Катарин одарила Нормана понимающей улыбкой и слегка подколола его: — Знаешь, дорогой, я случайно осведомлена, что Хилари по-прежнему увлечена Терри, равно как и он ей. Не пробуй отрицать этого.

«Откуда, черт побери, она получает информацию?» — озадаченно спросил сам себя Норман.

— Это ведь правда, не так ли? — настаивала Катарин.

— В определенном смысле, да, — не без колебаний признал Норман. — Но это исключительно дружеские отношения, — поспешил добавить он из опасений быть неправильно понятым. Это действительно соответствовало истине. — Но ведь совсем необязательно, что Хилари поедет на съемки вместе с Марком. Она не всегда делает это.

— Это мы как-нибудь утрясем, — ровным тоном заметила Катарин, и снова в ее голосе было столько уверенности в правильности того, что она делает, что Норману не оставалось ничего, кроме как внимать, полностью полагаясь на безошибочность ее суждений.

— Виктор ищет талантливого художника по костюмам для фильма, а лучше Хилари он вряд ли найдет в Лондоне. Если я порекомендую ее, то уверена, что Виктор подпишет контракт и с ней. — Катарин закончила на торжествующей ноте, внутренне поздравив себя с блестящим решением. Она знала, как все это осуществить, и пожалела лишь о том, что не подумала об этом раньше. Теперь она просто не могла дождаться, когда можно будет начать действовать. Для этого ей нужен был Виктор.

Норман был не только удивлен, но и восхищен. Катарин действительно была потрясающей девушкой.

— С ума сойти, Катарин, ты все продумала до мелочей! — Он усмехнулся, чувствуя, что огромный камень свалился с плеч, но затем его лицо помрачнело. — Но Хилари сейчас нет в городе. Я не знаю даже, когда она возвращается. Понимаешь, я пытался… пытался дозвониться до нее сегодня.

— Я понимаю, Норман. Чтобы спросить у нее совета насчет Терри, конечно. Но ведь мы можем легко выяснить, когда она возвращается, правда?

— Я попытаюсь. А Терри действительно прислушивается к ней, — неожиданно для себя подтвердил Норман. — Он всегда выделял ее из остальных и продолжает выделять. У них очень хорошие отношения сейчас, что-то вроде отношений между братом и сестрой. И Марк, похоже, не возражает против их дружбы, ввиду ее платонического характера, — счел он необходимым подчеркнуть снова.

— У меня есть номер Хилари. Я могу позвонить ей домой, если ты хочешь, — предложила Катарин. — Лично я считаю, что она подпрыгнет от радости, если ей предложат работать над костюмами для «Грозового перевала». Ведь это будет не какой-нибудь проходной, а действительно выдающийся фильм, и он даст ей возможность заработать репутацию. И не только это. Она будет работать со своим мужем. Я знаю, что ей доставляет удовольствие деловое сотрудничество с ним. А еще она будет работать с Терри. — Катарин кинула невинный взгляд из-под темных ресниц и не без двусмысленности добавила: — Без всяких сомнений, со своим любимым актером.

Норман не смог сдержать улыбки. Он потер рукой подбородок и задумался. Представив себе, как они вырвут Терри из цепких клещей Алексы Гарретт, он с облегчением засмеялся. То-то эта стерва побесится!

— Эта твоя комбинация, конечно, очень сложна. Здесь будь здоров, сколько всего наворочено! Но она может сработать. Господи, и вправду может! Если нам повезет, — добавил он после некоторого размышления.

Катарин выпрямилась, сияя от удовольствия.

— Так ты поможешь мне уговорить Терри сниматься?

— Да конечно же, душечка! — воскликнул Норман, приняв окончательное решение.

Протягивая ему руку, Катарин сказала:

— Давай тогда в знак нашего согласия пожмем друг другу руки.

Широко улыбаясь, заговорщики сцепили руки в крепком рукопожатии, осознавая, что во всех их действиях ими руководит любовь к Терренсу Огдену и доброе намерение спасти его от Алексы Гарретт и от себя самого.

— Думаю, что нам стоит выпить еще, — предложила Катарин. — За успех нашего мероприятия!

— Прекрасная идея, любовь моя. Разбавь мне на этот раз побольше. Мне уже нужно бежать. Пенни ждет меня в квартире Джона.

Катарин взяла стаканы, встала и направилась через комнату, чтобы наполнить их. На полпути она приостановилась и обернулась.

— Я вспомнила, что есть еще кое-что, чем я могла бы тебе помочь. Во всяком случае, мне так кажется. Я хотела бы, чтобы ты остался на несколько минут, когда придет Ким. Мне только что пришло в голову, что он может помочь советом по поводу восстановления квартиры Джона. Подскажет, как отремонтировать мебель, ковер и шторы и где найти замену разбитым предметам искусства. Так, чтобы это вышло подешевле. У него очень глубокие познания в этой области.

— Хорошо, — коротко ответил Норман. — Но погоди секунду! А как ты собираешься объяснить ему происшедшее?

— О, не беспокойся об этом, — безмятежно уверила его Катарин. — Мы скажем, что у Терри была вечеринка и двое перепивших гостей подрались. Киму совсем необязательно знать подробности. Да он, в общем-то, и не спросит.

— Ты права, — согласился Норман. Он откинулся на спинку дивана и впервые за день расслабился. Он молил Бога, чтобы придуманная Катарин схема сработала. Оставалось еще слишком много «если», чтобы в душе Нормана поселился покой. С другой стороны, аргументы Катарин выглядели очень убедительно, а сама она была настолько уверена в себе, что, возможно, ей действительно было по силам разрешить эту ситуацию. Кроме того, у него самого не было каких-либо идей, чтобы противопоставить их планам Катарин. И что они при этом теряли? «Ничего», — признал Норман, пожав плечами. Сжав пальцы, он закрыл глаза и мысленно трижды перекрестился, прося у Бога помощи в их затее.

18

Ким Каннингхэм отложил куриную ножку, которую почти донес до рта, и уставился на Катарин.

— Что здесь смешного? — спросил он, вытирая пальцы о салфетку. Он поднял бокал «Монтраше» и сделал глоток, не отводя пристального взгляда от актрисы.

Катарин снова хихикнула, не в силах сдержать игривого состояния. У нее было замечательное настроение.

— Я просто вспомнила, какое у тебя было лицо, когда ты вошел и увидел Нормана Рука. У тебя был такой вид, как будто ты меня застукал как раз в тот момент, когда я воровала конфеты на кухне.

— Что ты имеешь в виду? — В серых глазах Кима отразилось недоумение, и он неодобрительно сдвинул брови.

— Ну, как будто я делала нечто такое, чего мне делать не следовало. Возможно, даже изменяла тебе.

Эта последняя мысль развеселила Катарин еще больше. Ее смех эхом отозвался в тишине комнаты, а в глазах заплясал веселый огонек. Прекрасное настроение Катарин не было напускным. Было много причин, по которым она чувствовала себя легко и радостно. Главным образом, это было облегчение от того, что рана Терри оказалась не слишком серьезной, и удовлетворение при мысли о том, что они с Норманом держали ситуацию под контролем. Сейчас Норман был ее союзником. Он поможет ей воплотить в жизнь ее планы, и, в конечном счете, она сумеет сдержать свои обязательства перед Виктором. Ключом ко всему была, конечно, Хилари.

Зная, что глаза Кима по-прежнему прикованы к ней, Катарин отбросила мысли о фильме и о своих планах и одарила его ослепительной улыбкой. Она сидела на груде подушек на полу перед стеклянным кофейным столиком, подогнув под себя босые ноги, опираясь на один локоть и излучая веселье. Посмотрев на Кима, который сидел напротив нее на софе, она снова рассмеялась.

— Не волнуйся, Норман тебе не соперник.

— О, я вовсе так не подумал, — ответил Ким в своей обычной добродушной манере и тоже засмеялся. Он прекрасно осознавал, что Катарин поддразнивает его. — Он, конечно, не Терри Огден, моя птичка. На самом деле, я был просто удивлен. Я подумал, наступит ли когда-нибудь момент, когда мы останемся одни.

— Норман достаточно воспитан, чтобы не злоупотреблять моим гостеприимством, — пробормотала Катарин, поднося к губам бокал вина. — Он еще в театре так сильно переживал из-за ущерба, который эти идиоты нанесли квартире Джона, что я не могла не пожалеть его, Ким. Я просто вынуждена была пригласить его, чтобы устроить эту встречу с тобой. Я была уверена, что ты сможешь посоветовать ему что-нибудь. Спасибо за помощь, советы действительно были очень ценными.

— Ну, что ты, не стоит благодарности, — мягко ответил Ким. — Я попросил его позвонить мне завтра. Я назову ему людей, которые занимаются китайским антиквариатом. Надеюсь, что у них Терри сможет купить фарфоровые лампы и кое-какие другие вещи, чтобы заменить разбитые. Но он должен иметь в виду, что жадеит — очень дорогой минерал. Это я тебе могу с уверенностью сказать прямо сейчас.

Катарин кивнула.

— Я это предполагала. Но Терри считает, что обязан восстановить квартиру в том же виде.

— Да-да, я понимаю его, — заметил Ким и усмехнулся. — У Нормана довольно витиеватый язык, а? Держу пари, что он служил в армии.

Катарин безразлично пожала плечами.

— Не знаю. И, честно говоря, я не обращаю на это внимания. С тех пор, как я его знаю, он всегда говорит так.

Ким предпочел обойтись без комментариев. Он вернулся наконец к куриной ножке и, с аппетитом поглощая ее, спросил Катарин:

— Тебе что, не нравится то, что я принес для нашего пиршества? Ты ничего не ешь.

— Ну что ты, конечно, нравится. Я съела кусочек курицы и яйцо. А вообще, у меня никогда нет аппетита после спектакля. Тебе бы уже пора знать это. Мне требуется много времени, чтобы полностью отойти от спектакля, особенно сегодня. — Катарин снова подняла свой бокал. — То, что Терри из-за больного горла не участвовал в спектакле, очень осложнило мою задачу. Мне было в два раза труднее, чем обычно. Питер Мэллори довольно вялый партнер, по правде говоря, и мне пришлось вывозить на себе всю пьесу.

— Да, то же сказал мне Норман, когда ты переодевалась в спальне. Еще он сказал, что ты играла блестяще, — влюбленный взгляд Кима снова остановился на Катарин. — И я должен признать, что выглядишь ты превосходно, девочка моя.

— Премного вам благодарна, любезный сэр, — мило улыбнулась Катарин.

До этого, представив Кима и Нормана друг другу, Катарин извинилась и оставила их вдвоем побеседовать. Она поспешила в спальню, где сняла черный кашемировый свитер, красную юбку и переоделась в длинное домашнее платье с длинными рукавами и широкими манжетами в китайском стиле, просторное и летящее. На бирюзовой ткани платья, которая повторяла цвет ее глаз, делая их еще более глубокими и яркими, были вышиты крохотные золотые листочки.

Любовно глядя на девушку, Ким подумал, что никогда не видел ее более прекрасной, чем сейчас. Кожа ее безукоризненно вылепленного лица была тонкой, как хрупкий китайский фарфор самого высокого качества, и, казалось, даже светилась. Каштановые волосы свободно спадали каскадом волн и завитков. Катарин несколько раз пожаловалась на усталость и, наверное, так оно и было, но самый внимательный взгляд Кима не уловил ни малейших следов усталости на этом изумительном лице — наиболее совершенном из всех когда-либо виденных им.

Он отвел глаза от Катарин, осознавая, что неприлично на нее уставился, и снова занялся куриной ножкой, но уже без всякого интереса, потому что есть ему больше не хотелось. Допив вино, Ким налил еще один бокал, и прикурив сигарету, откинулся на спинку дивана. Он действительно был удивлен и даже слегка раздосадован, увидев Нормана в гостях у Катарин и решив, что она пригласила костюмера присоединиться к запланированному ими ранее ужину. Катарин сразу же дала ему понять, что дело обстоит вовсе не так, и Ким почувствовал облегчение, осознав, что скоро они будут предоставлены друг другу. В последнее время они очень редко оставались одни, и эта ситуация не просто беспокоила его, а начинала по-настоящему бесить. Ему так много нужно было сказать Катарин, так много важного об их чувствах и их будущем. Ким решился наконец обсудить с Катарин вопросы ее карьеры — точнее, ее отношение к карьере, узнать что-нибудь о ее семье. Об этом сегодня вечером ему напомнила Франческа, и, хотя она говорила завуалированно, не признавая ничего прямо, для Кима стало абсолютно очевидно, что отец продолжал зондирование в этом направлении. Он подумал, что никогда не разговаривал с Катарин серьезно на эти темы. Возможно, именно сегодня у них состоится этот разговор.

Катарин прервала молчание и поток его мыслей.

— Если ты больше не будешь есть, я, пожалуй, отнесу эти тарелки, дорогой. — Произнеся эти слова, Катарин выпрямилась и собралась встать.

— Нет, я отнесу сам, — быстро откликнулся Ким, отложив в сторону сигарету и вскакивая на ноги. — Оставайся здесь и постарайся расслабиться. Я вернусь через минуту — в этих делах я мастер. Годы усилий Франчески не прошли даром. — Прежде чем Катарин успела возразить, он мягко подтолкнул ее в сторону груды подушек и начал собирать со стола тарелки.

Катарин последовала его совету. Она легла на спину и прикрыла глаза, стараясь расслабиться. Но сделать это было довольно сложно. Мозг продолжал напряженно работать. В глубине души Катарин была очень привязана к Киму. Он значил для нее больше, чем какой-либо другой мужчина в ее жизни, но сейчас ей очень хотелось, чтобы он ушел. Катарин понимала, что надежд на это очень мало, поскольку по всем признакам было видно, что Ким настроен продлить их вечернее бдение до глубокой ночи. «А ведь уже глубокая ночь», — подумала Катарин, когда несколькими секундами раньше она бросила взгляд на каминные часы и была потрясена тем, что они показывают час тридцать. Именно поэтому она и предложила убрать остатки их застолья. «Черт побери, — мрачно подумала Катарин, — он проторчит здесь еще по меньшей мере час, я его уже хорошо знаю». Она попыталась придумать приличный способ деликатно избавиться от Кима, но тут же сдалась. Что бы она ни сочинила, он останется до победного конца, как всегда делал это, пока она не вытолкает его взашей, ссылаясь на полное моральное и физическое истощение.

Сегодня Катарин не нужно было изображать усталость. Она действительно была вымотана. Спина и ноги болели, плечи были скованы напряжением, которое переходило на шею. Но голова была совершенно ясной, и события последних двенадцати часов вставали перед ней с поразительной четкостью. Что за удивительный день выдался — в начале эта странная встреча с Эстел Морган, а в конце — Норман и проблемы с Терри. О, как ей хотелось бы побыть одной, собрать энергию для следующих шагов, каждый из которых должен быть продуман в деталях, если им предстояло стать шагами к успеху. Главным из этих шагов был предстоящий разговор с Виктором. Из спальни, после того, как она переоделась, Катарин пыталась дозвониться до него в «Клэридже». Номер не ответил. Тогда она оставила для него еще одно сообщение, что позвонит утром, понимая, что ей будет очень неловко говорить с Виктором в присутствии Кима, если Виктор решит позвонить ей сам. Информация, которую ей предстояло передать, была сугубо конфиденциальной. Катарин улыбнулась сама себе. Виктор будет ей доволен. Норман выразил мнение, что ее планы чересчур сложны и поэтому трудновыполнимы. Она не согласилась с ним.

— Ну вот, я закончил, — воскликнул Ким, в очередной раз влетев в гостиную. — Еду я поставил в холодильник, а грязные тарелки — в раковину.

Катарин устало открыла глаза.

— Спасибо, Ким. Это было очень мило с твоей стороны.

— Как насчет чашки кофе, дорогая?

— Спасибо, не хочу. Правда.

— Тогда и я не буду. Давай допьем вино и расслабимся. Поставить музыку? — продолжил он счастливым голосом и направился к небольшому встроенному шкафу возле камина, в котором стоял проигрыватель. — Я бы не возражал против какой-нибудь романтической мелодии…

— Ким, умоляю тебя, я ужасно устала, — не повышая голоса, произнесла Катарин, но бросила на него холодный упрекающий взгляд. — Я бы предпочла обойтись без музыки, если ты не возражаешь.

— Прости, пожалуйста, — извинился он. — Давай тогда просто посидим и поговорим. Я уже сто лет не говорил с тобой наедине.

Прежде чем Катарин смогла вставить слово о том, что ему пора бы и честь знать, Ким быстрыми шагами прошел через комнату и опустился рядом с ней на полу. Глядя на девушку сверху вниз, он улыбнулся и внезапно понял, почему Терри называет ее киской. В эту минуту в Катарин было что-то невероятно кошачье — осторожный взгляд широко расставленных глаз под длинными шелковистыми ресницами, грациозная поза, в которой она, слегка согнув голову, облокотилась на подушки. Все те мелкие вопросы, которые он собирался ей задать, куда-то мгновенно улетучились. Не было ничего, кроме этого манящего, обрекавшего его на танталовы муки лица. Оно вводило его в состояние транса, гипнотизировало.

Ким улыбнулся, прикоснувшись к щеке Катарин указательным пальцем.

— Моя любимая, сладкая моя девочка, — пробормотал он так тихо, что Катарин его почти не расслышала, а затем, наклонившись вперед, обнял ее и бережно поцеловал. Это был нежный поцелуй, и Катарин не сопротивлялась, хотя мысли ее были очень далеки от Кима и его ласк.

Но постепенно его губы становились более требовательными. Страсть требовала выхода, и он прислонил Катарин к подушкам, поглаживая ее шею и ища языком ее язык. В следующую минуту его вторая рука, бережно лаская, переместилась на ее грудь, а затем поползла по изгибу бедра. Ласки Кима становились все более настойчивыми. Он слегка придвинулся к ней, частично покрывая своим телом ее, и Катарин ощутила через тонкую ткань платья его эрекцию, услышала, как гулко бьется его сердце, как тяжело он дышит в коротких перерывах между поцелуями. Страсть Кима становилась неуправляемой.

Катарин почувствовала, что ее охватывает чувство страха. Она задержала дыхание и плотно смежила веки, стараясь придумать приличный способ отделаться от Кима так, чтобы не обидеть его. Она не хотела, чтобы его ласки продолжались, и несколько раз непроизвольно вздрогнула.

Ведомый сейчас только страстью, Ким неправильно понял ее дрожь, приняв ее за эхо своего желания — желания безраздельно обладать обожаемым человеком, слиться с ним воедино, соединить свое тело с любимым телом. Навсегда! Как же долго он хотел ее — все эти долгие нескончаемые месяцы, — и, несомненно, этого же хотела и она. Даже если она не показывала этого раньше. Не показывала явно. Не так явно, как сейчас.

Его сердце, которому было тесно в грудной клетке, разрывалось от ничем не омраченной радости. «О, любовь моя, моя родная девочка, моя Катарин, моя единственная любовь…» — пронеслось в голове Кима. Она еще раз вздрогнула всем телом в его руках, и это разожгло его страсть еще больше. Ким сгорал от возбуждения. Он немного подтянулся на руках и теперь уже полностью покрывал тело Катарин своим. Она была такой мягкой, такой податливой под ним, такими близкими были ее ноги, ее прекрасная грудь, ее живот… Как идеально подходила ему эта девушка! Он нашел ее губы своим жаждущим ртом и впился в них со всей бившейся в нем страстью. Киму показалось, что он не выдержит этого напряжения.

Придавленная его весом, Катарин утратила всякую способность двигаться и пришла в ужас от этого. «Я не хочу этого. Я не хочу этого, — молоточками стучало в ее голове. — Я должна как-то заставить его остановиться. О Господи, что же мне делать?» Сейчас теплая любящая рука, мягко поглаживая, касалась ее голой икры и медленно поднималась к колену, прикрытому платьем. Задержавшись на мгновение на колене, она поползла вверх, на внутреннюю поверхность бедра. Умелые прикосновения кончиков его пальцев были легкими, почти неощутимыми. Катарин повернула голову, пытаясь вздохнуть, и неожиданно из ее горла вырвался протестующий крик. Это произошло в тот момент, когда рука Кима опускалась вниз по животу. Это было медленное и нежное движение, но тело Катарин мгновенно напряглось.

Хотя она не оттолкнула его, внезапное и неожиданное отчуждение Катарин в тот же момент передалось Киму. Он почувствовал, каким чужим стало ее тело, совсем недавно такое послушное под ним, такое отзывчивое к его прикосновениям. Он быстро отдернул руку, как будто его ошпарили, и через мгновение привстал, опершись на локоть. Озадаченным взглядом он всматривался в лицо Катарин, пытаясь по его выражению определить, что он сделал не так. Ким явно был смущен происшедшим.

Прошло некоторое время, прежде чем он, потрясенный ее эмоциональным бегством и физической фригидностью, смог обрести равновесие и выдавить из себя:

— Что случилось?

— Ничего. Ничего не случилось — начала Катарин и остановилась, встревоженная выражением гнева в прозрачных глазах Кима. — Я же сказала тебе — я очень устала. И вообще, я не ра…

— Тебе совершенно ни к чему напоминать о своей усталости еще раз. Хватит, ради Бога! Ты долбишь об этом целый вечер!

К его собственному изумлению, Ким почувствовал, что его бьет сильная дрожь. Он вскочил на ноги, пытаясь справиться с душившим его гневом. Схватив с кофейного столика пачку сигарет, он нервно прикурил и почти бегом бросился к камину. Затем он повернулся к Катарин и сказал ей незнакомым отчужденным тоном:

— Что-то я не понимаю тебя, Катарин. Тебя бросает то в жар, то в холод. А это очень выводит из себя, если не сказать больше.

— Меня никуда не бросает, — защищающимся тоном отпарировала Катарин, возвращая Киму ледяной взгляд. Чувствуя невыигрышность своего положения на полу, она живо встала, поправила платье и села на диван.

— Нет, бросает, — ответил Ким, гнев которого не уменьшился. — Когда мы в компании других людей, ты такая милая, такая любящая, такая в меру кокетливая — в общем, прелесть, что за девушка! Но когда мы вдвоем, ты такая же неприступная, как Эверест. И такая же, черт побери, холодная. Сегодня мне показалось, что в тебе что-то изменилось. Глупец! Боже мой, ты позволяешь мне целовать тебя, ласкать, ты не останавливаешь меня. Фактически, ты возвращаешь мои поцелуи, и я — как выяснилось, ошибочно — считаю, что ты возвращаешь и мои чувства. Во всяком случае, мне так показалось. А затем неожиданно ты превращаешься в кусок льда, — с бешенством закончил Ким. Его щеки пылали. — Ты не слишком справедлива, Катарин.

Она с достоинством выпрямилась на диване и приняла обиженный вид.

— Я как раз начала говорить, минутой раньше, я не распаляла тебя…

— Распаляла, душа моя! — прервал ее Ким с холодным смехом. — То, как ты оделась, как ты стоишь, ходишь — неужели ты не осознаешь, что ты настоящая соблазнительница, деточка?

Катарин уловила сарказм в его голосе и раздраженно ответила:

— В таком случае, ты можешь смело относить всех женщин к категории соблазнительниц по той лишь причине, что они родились женщинами. Я просто имела в виду, что не хотела доводить тебя до такого состояния сегодня, не хотела… расстраивать тебя…

— Но ты именно это и сделала! — вновь негодующе перебил ее Ким. — Господи Боже, Катарин, я же не из железа сделан! Я мужчина! Как долго, ты считаешь, я могу мириться с таким положением вещей — сумасшедшие ласки без… без естественного завершения?

Катарин наклонилась вперед с терпеливым выражением на лице и сказала умиротворяющим и убедительным тоном: — Ким, именно по этой причине я всегда стараюсь быть очень, очень осторожной с тобой. Ты только что сказал, что я несправедлива, но я считаю, что всегда была предельно справедливой, не позволяя нашим ласкам заходить так далеко, как это получилось сегодня. Никогда прежде!

— Тогда почему же позволила это сегодня вечером? — потребовал ответа Ким. Он был все еще вне себя, хотя дрожь, к его величайшему облегчению, прошла.

Впервые за все время их знакомства Ким был зол на нее и нагрубил ей. Катарин решила, что будет гораздо разумнее сгладить ситуацию, чем вдаваться в долгую и непростую дискуссию о сексе. Разговор мог получиться взрывоопасным. Она просто улыбнулась Киму, придав своим глазам теплое и понимающее выражение.

— На самом деле я не позволяла этого. Это просто… Ну… как-то само собой вышло, причем прежде, чем я смогла это остановить. Наверное, я просто выпустила ситуацию из-под контроля. Из-за чудовищной усталости, скорее всего. Что бы ты там ни думал, последние несколько недель трудно мне дались. Для меня очень много значит кинопроба, — продолжила она, стараясь сменить тему. — Ты же понимаешь, как в связи с этим увеличилась моя обычная нагрузка. А сегодня, откровенно говоря, это было чересчур. У меня был важный обед, затем Норман подкинул бомбу — по поводу болезни Терри. В результате сегодняшний спектакль тоже был гораздо тяжелее обычного, потом Норман…

— Удивительная вещь — ты чувствуешь себя смертельно усталой только тогда, когда ты со мной. Когда мы вдвоем. И вот еще что. Как ты могла пригласить сюда Нормана, чтобы говорить об этом чертовом антиквариате, когда ты знала, что у нас сегодня такая особенная встреча! Я с таким же успехом мог передать всю информацию ему или Терри через тебя, как тебе прекрасно известно. И если уж ты говоришь о других людях, то что такого суперважного может быть для тебя в обеде с моей сестрой?

— Разве Франческа не говорила тебе, что она будет писать минисценарий для кинопробы по «Грозовому перевалу»? — спросила Катарин медовым голосом в надежде успокоить Кима, проигнорировав его замечание по поводу Нормана. Она не могла рассказать об истинной причине прихода Нормана, не нарушив при этом своего обещания. А этого она никогда не сделает.

— Да, говорила, — раздраженно ответил Ким.

— Это было действительно важно для меня, если даже ты и видишь это по-другому. Я очень признательна Франческе за помощь. И знаешь, я очень сожалею, что расстроила тебя. Честно.

Ким хранил молчание. Он прикурил еще одну сигарету и налил себе стакан вина, а затем быстро отошел от Катарин. Он устроился перед камином, как и прежде. В нем все кипело, хотя внешне это ничем не проявлялось — только заметно пульсировала вена у виска. Его боль, гнев и раздражение были естественным порождением того разочарования, которое Ким испытал, сочтя себя отвергнутым. Ким Каннингхэм не привык быть отвергнутым.

Совсем наоборот — до встречи с Катарин Темпест ему не приходилось бегать за девушками, ибо они сами бегали за ним. Здесь он пошел в отца — граф тоже обладал непреодолимой привлекательностью для женщин всех слоев общества. Для молодого человека, которому не исполнилось еще и двадцати двух лет, он обладал обширнейшим сексуальным опытом и ненасытностью в этом плане. До романа с Катарин у него был один роман и несколько интрижек разной степени значимости и длительности. Героиней романа была немецкая княгиня, с которой он познакомился во время горнолыжных катаний у кузенов Дианы и Кристиана в Кенигзее во время каникул. Астрид — особа, о которой идет речь — была на семь лет старше его. Тогда ей было двадцать шесть, и она была замужем. Именно по последней причине граф вынужден был вмешаться в развитие событий, но только по просьбе разгневанного мужа. Князь без должного понимания отнесся к интрижке своей молодой жены с девятнадцатилетним «щенком», как он пренебрежительно определил Кима. Хотя граф незамедлительно информировал Кима о том, что он осуждает его поведение, и потребовал без промедления прекратить всяческие отношения с княгиней, ситуация его позабавила. Граф был совершенно уверен, что со стороны княгини, вышедшей замуж за мешок с деньгами, это было ни к чему не обязывающее курортное развлечение, поэтому она не представляла никакой опасности для его сына.

Сейчас Ким думал об Астрид. От нее исходило тепло, она была такой страстной и нежной; именно эта женщина разбудила его дремавшую чувственность, сексуальную ненасытность, скрывавшуюся за его внешней сдержанностью. Именно Астрид научила его всему тому, что так нравилось другим молодым женщинам, которые заняли ее место в его постели после нее. По непонятным ему самому причинам и несмотря на свое страстное желание, Ким никогда не давил на Катарин, пытаясь сделать ее своей любовницей. Наоборот, он всегда был необычайно сдержан. Он размышлял об этом, сидя перед камином и потягивая вино из стакана. Наконец Ким пришел к выводу, что вел себя противоестественно для своей натуры. Чем это было вызвано? Тем, что она сама была такой сдержанной? Нет, пожалуй, гораздо точнее будет определить это как самоконтроль, а не как сдержанность. Ким не был уверен в мотивах поведения Катарин, и это его особенно озадачивало. Почему он всегда обращался с ней, как с хрустальной вазой?

Пристально наблюдая за ним, Катарин поняла, что гнев Кима не пройдет так быстро, как она предполагала. Он никогда не был таким прежде, когда она под каким-нибудь приличным предлогом со смехом ловко выскальзывала из его объятий, делая ему шутливый выговор. Катарин спросила себя, не создаст ли он ей такой же проблемы, какую создавали остальные, и ее сердце упало. Ей была неприятна сама идея отбиваться от него физически — это было бы отвратительно. Раньше ей всегда удавалось все уладить, не оскорбляя при этом Кима. По-своему она любила этого человека и окончательно решила выйти за него замуж. Катарин прекрасно осознавала, что не может нанести ему такого оскорбления еще раз. Ее сознательное бегство от постели могло привести к тому, что она потеряет Кима навсегда.

Катарин продолжала наблюдать за Кимом. Он был так красив типичной англо-саксонской красотой — открытое и чувственное лицо с правильными чертами, ясные глаза и светлые волосы. На нем был бледно-голубой свитер с высоким горлом, темно-бежевые брюки и поношенный, довольно мешковатый твидовый пиджак с кожаными заплатами на локтях. И все равно в этом человеке было нечто, выделявшее его из толпы, — именно это «нечто», включавшее в себя истинно английское начало и рафинированные аристократические манеры, было так неотразимо привлекательно для Катарин.

— Ким… — начала Катарин медовым голосом.

— Да? — ледяным тоном ответил он.

Она проигнорировала тон и одарила его взглядом, способным растопить айсберг.

— Жизнь сегодня не кончается, дорогой. У нас есть завтрашний день. Я отдохну, и тогда…

— У нас нет завтрашнего дня, — безапелляционно прервал он. — У меня не было возможности сказать тебе, но дело в том, что отец отменил обед.

Катарин уставилась на него удивленным взглядом.

— О, вот как! — После паузы она осторожно продолжила: — Могу я узнать, по какой причине? — Катарин не считала, что граф может стать препятствием в осуществлении ее планов, поэтому принесенная Кимом новость мгновенно выбила ее из колеи.

— Сегодня вечером ему позвонил управляющий имением из Лэнгли. В замке, в галерее Уидоуз, прорвало трубы и повредило несколько панелей. В этой галерее висят портреты наших предков кисти Гейнсборо, Питера Лили и Ромни. К счастью, ни один из портретов не пострадал, но отец переживает, что вода может распространиться на другие участки под панелями, где это не видно. Мы должны попасть в Лэнгли как можно скорее и выезжаем в Йоркшир завтра с восходом солнца.

— О, Ким, я так сожалею! — воскликнула Катарин с абсолютной искренностью. — Это, должно быть, очень расстроило твоего папу… и тебя, конечно, тоже. Какой кошмар! — Несмотря на то что новость была очень неприятной, Катарин выдавила улыбку и высказала то, что ее действительно беспокоило: — Я подумала, что, может быть, я не нравлюсь твоему отцу, что он не одобряет наши отношения… — Ее тихий голос прозвучал так удрученно, а устремленный на Кима взгляд был таким жалобным, что он не смог сдержать гнева. Однако проявления гнева были настолько чужды ему, что, сорвавшись, он тут же пожалел об этом.

— Да не будь ты глупой гусыней! Он считает тебя сногсшибательной. И я тоже. Может быть, в этом и кроется моя проблема. — Ким мягко улыбнулся, и на его лице появилось виноватое выражение. Извиняющимся тоном он добавил: — Прости, что я сорвался. Это потому что я… обожаю тебя, а ты все время держишь меня на почтительном расстоянии. — Он попытался засмеяться, но это не очень получилось. — Если вспомнить, ты была гораздо более отзывчива к моим чувствам, когда мы только познакомились. Наверное, из-за этого я так взбесился сегодня. Что же мне делать, если ты просто ускользаешь от меня?

Катарин ответила не сразу. Она размышляла над тем, как успокоить Кима таким образом, чтобы еще больше очаровать и привязать его к себе. Почему бы не рассказать ему всю правду? Едва подумав об этом, она тут же отказалась от идеи. Частичная правда всегда выглядит убедительнее. Она постучала по дивану рядом с собой.

— Ким, иди сюда, пожалуйста. Я хочу рассказать тебе кое-что о сегодняшнем вечере.

Когда он сел рядом с ней, Катарин взяла его руку в свои и, поглаживая его сильные пальцы, начала:

— Я тоже обожаю тебя и пыталась убедить в этом самыми разными способами в последнее время. Поскольку мне далеко не безразлично твое отношение, я не могу играть с тобой, доводить до раскаленного состояния, чтобы потом спокойно отойти в сторону. Я тоже считаю, что это провокационно и жестоко. Именно поэтому я пыталась держать тебя на расстоянии. — Катарин обвила руки вокруг шеи Кима, легко и нежно обняв его, и прямо посмотрела в его глаза. Затем медленным долгим поцелуем поцеловала его в губы, и этот поцелуй был не менее страстен, чем те, которыми он осыпал ее. Отклонившись, Катарин прикоснулась рукой к щеке Кима. — Но, несмотря на мои сильные чувства, я хочу быть окончательно уверена в отношении нас и нашей любви, прежде чем сделать последний шаг. Мне было бы чересчур тяжело, если бы потом все это оказалось ошибкой. Я очень разборчива Ким.

— Господи, Катарин, никто и не упрекает тебя в неразборчивости! — протестующим тоном воскликнул он.

— Моя сдержанность с тобой не менее тяжела для меня, чем для тебя, — продолжила она, все дальше уходя от истины. — Когда ты так рассердился на меня, я с трудом вынесла это. Я… я. — Катарин сделала драматическую паузу и уронила голову на грудь. Когда она снова подняла ее, в глазах стояли крупные слезы, красиво блестевшие на фоне черных ресниц. — Для меня непереносима мысль потерять тебя, дорогой. Я не переживу этого. — Катарин глубоко вздохнула. Слезы наконец пролились и побежали ручейками по ее щекам. — Поэтому, если ты все еще хочешь… Я имею в виду… — Она придвинулась ближе к Киму, маняще прижимаясь к нему всем телом, и страстно поцеловала его. Ее руки перебирали пряди его волос и поглаживали шею.

Ким был поражен внезапной переменой в поведении Катарин, но прежде чем он сумел ее проанализировать, страстное желание обладать этой девушкой снова оторвало его от реальности. Его сердце бешено заколотилось в груди, кровь бросилась в лицо. Он был готов схватить ее на руки и унести в спальню, когда внезапно сработал какой-то глубинный инстинкт, остановивший его порыв.

Сделав над собой усилие, Ким мягко отстранил Катарин и, держа ее руки в своих, хрипло сказал:

— Нет. Ты всего-навсего уступаешь мне. Я дождусь, чтобы ты хотела этого так же страстно, как хочу я. Когда ты почувствуешь, что готова к этому. Между нами все должно быть идеально, Катарин… — Он посмотрел в ее повернутое к нему лицо, прекрасное и невинное. Сердце Кима сжалось, и в каком-то порыве он продолжил: — А это будет только тогда, когда мы поженимся.

Вырвавшаяся фраза удивила его самого. Ким пока не собирался делать предложения, но, сделав его так неожиданно, почувствовал облегчение. Он подумал о том, что Катарин очень отличается от всех женщин, которых он знал раньше. Ни одна из них не была так необходима ему. Безусловно, именно по этой причине он всегда относился к ней так… так… благоговейно.

Слова Кима застали Катарин врасплох. На какое-то мгновение она утратила дар речи и только смотрела ему в глаза блестевшими от слез глазами. Ее сердце бешено подпрыгнуло от радости.

Ким поднял руку и вытер ее щеки кончиками пальцев. Сначала одну, потом другую.

— Ну вот, я и сказал это. Теперь ты знаешь, что значишь для меня. — Он улыбнулся уголком рта. — Я люблю тебя, Катарин. — Его глаза неотрывно смотрели в обожаемое лицо. Ким ждал ответа.

— Я тоже люблю тебя, — наконец прошептала она.

— И ты выйдешь за меня замуж, правда дорогая? — с волнением спросил он, беря руки Катарин в свои.

— Да — едва слышно сказала она, но глаза ее сияли. — Я очень хочу быть твоей женой, Ким. — Она прикусила губу и продолжила, колеблясь: — Но я хочу также, чтобы мы были абсолютно уверены друг в друге.

— Я уверен. А ты? — нервно воскликнул он.

Катарин кивнула. Ее лицо лучилось счастьем.

— О да я совершенно уверена, что я уверена.

Ким почувствовал облегчение.

— Я должен поговорить со своим стариком, прежде чем мы объявим о помолвке.

— Не надо! По крайней мере, не сейчас.

— Почему же не надо? Ты сказала что выйдешь за меня, и, я думаю, он должен знать о моих самых серьезных намерениях — наших намерениях! — с волнением воскликнул он. Реакция Катарин обеспокоила и озадачила его.

— Конечно, должен, — согласилась Катарин и вкрадчивым голосом продолжила: — И все же я думаю, что разумнее отложить это на какое-то время. Мне кажется, что он должен узнать меня получше, мы должны с ним сойтись более близко…

— Потрясающая идея! — со смехом прервал ее Ким, разрушив начинавшее было возникать напряжение между ними.

Катарин тоже засмеялась.

— Я совсем не это имела в виду, ты, распутник! Послушай, Ким, мы ведь встречаемся всего несколько месяцев, и значительную часть этого времени ты провел в Йоркшире. Давай подождем немного с объявлением о нашей помолвке. Пусть наши чувства будут в секрете от других какое-то время. Это будет только наш с тобой секрет. Обещаешь?

— Ты не позволяешь мне сказать об этом даже Франческе?

Катарин покачала головой.

— Хорошо, обещаю. — В голосе Кима звучало сомнение.

— Как долго ты пробудешь в Йоркшире на этот раз? — спросила Катарин, возвращаясь к жалобному тону маленькой девочки, у которой собираются отобрать любимую игрушку.

— Несколько недель. Да, ты напомнила мне об отмененном обеде. Отец собирается позвонить тебе завтра, ближе к полудню, чтобы извиниться и пригласить тебя в Лэнгли на уик-энд. Ты ведь приедешь, правда? Я думаю, стоит посмотреть, где тебе в не столь отдаленном будущем предстоит жить, если все будет хорошо.

— Конечно, Ким! Я с радостью приеду. На какое время он хочет меня пригласить?

— О, в любое время в следующем месяце. Вообще-то он хочет пригласить в это же время Виктора и Николаса Латимера. Они ему понравились — особенно Виктор. В Лэнгли будет также Дорис Астернан, так что старик хочет закатить веселую домашнюю вечеринку. Гас отвезет вас в субботу вечером после спектакля. Если я не ошибаюсь, ты так и предлагала Виктору.

— Да, — покорным тоном ответила Катарин. — Как это мило со стороны твоего отца.

— Ну, тогда решено. — Ким обнял и прижал ее к себе, поглаживая волосы. Кончиками пальцев он поднял ее лицо и нежно поцеловал, но после первого же поцелуя отстранился, внезапно прыснув от смеха. — Думаю, что тебе стоит выставить меня за дверь, пока я не забыл, что я джентльмен и не воспользовался заманчивым предложением, которое ты мне сделала несколько минут назад.


Наверное, любая другая молодая женщина сразу же согласилась бы на помолвку с Кимом, подпрыгнув при этом от радости, по целому ряду лежащих на поверхности причин. Он был молод и привлекателен, у него было доброе сердце и преданная душа. У него было положение в обществе, титул; он был наследником одного из старейших графств в Англии. Короче говоря, он был исключительно завидным женихом. Не говоря уже о страхе потерять такого редкого кандидата на руку и сердце, другая женщина согласилась бы, тронутая его любовью и желанием, сделать этот шаг без каких-либо обсуждений и преамбул, желая, прежде всего, доставить ему удовольствие.

Но не такова была Катарин. Она была слишком умна, прозорлива и расчетлива, чтобы кинуться с головой в эту помолвку без благословения графа. С ее даром предвидения она инстинктивно понимала, что, несмотря на чувства Кима, решающим фактором для ее будущего брака будет то, примет ли ее полностью граф. Без его одобрения, согласия и доброго отношения не будет никакой свадьбы — по этому поводу у Катарин не было ни малейших сомнений. Внутренний голос подсказывал ей, что нужно было дать возможность графу узнать ее получше. Она прекрасно осознавала, что в ее силах очаровать его, без усилий привлечь на свою сторону в самое короткое время. Сделав это, она сумеет избежать многих проблем в будущем. В то же время Катарин понимала, что помолвка единственного сына и наследника графа будет поводом для целого ряда торжеств и церемоний, которые потребуют от нее выполнения новых социальных функций. Она не могла позволить себе отвлекаться на это — не позволяло время. Прежде всего, она должна сняться в фильме. Это было жизненно важной задачей для Катарин. Именно поэтому она решила не спешить с помолвкой, не считая при этом, что она чем-нибудь рискует. Катарин была незыблемо уверена в себе и вдвойне уверена в том, что занимает самое важное место в системе ценностей Кима.

Сейчас, расслабленно сидя в ванне, она улыбнулась себе. Катарин не сомневалась в том, что, предлагая себя Киму, она ничем не рискует. К этому времени она уже достаточно хорошо изучила его психологию, чтобы отдавать себе отчет, что его понимание чести и приличий не позволит этому человеку воспользоваться ситуацией и ее предложением. Выражаясь проще, его совесть не позволит ему овладеть девственницей, утратившей моральные силы сопротивляться. То, как она преподнесла ситуацию — со слезами и колебаниями, — обеспечило ей запланированный исход. Она никогда бы не сделала ему такого предложения, если бы не была уверена в финале.

Катарин подняла ногу и оперлась ступней о раковину, задумчиво рассматривая покрытые розовым лаком ногти. «Да, гораздо разумнее подождать с объявлением помолвки», — еще раз сказала она себе. «Грозовой перевал» вознесет ее на кинематографический Олимп, а потом она сможет убедить Кима позволить ей продолжить актерскую карьеру. «Если даже вначале он будет возражать, я сумею как-нибудь убедить его. Ким сделает, как я захочу, — ведь он так любит меня», — подумала Катарин и улыбнулась снова. Счастье переполняло ее. Она погрузилась глубже в воду, которая плескалась теперь у самых ее плеч и нывшей от напряжения шеи. Закрыв глаза, Катарин полностью расслабилась.

День выдался потрясающим. Даже знаменательным в некотором роде — сегодня Ким сделал ей предложение. Помимо воли она вдруг подумала об отце. Интересно, как бы он отреагировал, узнай, что она выходит замуж за англичанина, да еще и англичанина с титулом? Он ненавидел ее, поэтому ему было бы все равно. Но тут она цинично засмеялась. А англосаксов он ненавидел ничуть не меньше, поэтому взбесился бы от ярости. Как он неистовствовал, проклиная англичан за то, что они сделали с Ирландией! Ребенком чего только она не наслушалась о «родных землях» и спровоцировавших Картофельный мор «проклятых саксах», их жестокости и несправедливости. Если бы он знал что-нибудь о Картофельном море! Это было намного раньше, чем он родился. И вообще родился он в Чикаго. Да, ее папочка точно взбесился бы от такой новости. Мысль о его ярости бальзамом пролилась на ее сердце — Катарин не могла думать о своем родителе без злобы.

Ну вот, ее жизнь очень скоро в корне изменится. Ее изменят успех — нет, даже слава, деньги и титул. И Ким, конечно. Что за чудесная жизнь это будет! «И что за неразбериху сделал из своей жизни Терри», — с сочувствием подумала она. Но она спасет его. Она сумеет организовать его жизнь. Она убедит Терри сняться в фильме. На самом деле у него просто нет другого выхода из-за чудовищных финансовых проблем.

Хилари. Вот где ключ к решению проблемы. И не только проблемы Терри, но и Марка. Если Хилари согласится заняться костюмами для фильма — чего ради ей отказываться от такого предложения? — она, безусловно, сумеет использовать свое влияние на Марка чтобы убедить его стать режиссером «Грозового перевала». Катарин очень жалела, что не подумала о Хилари Пирс раньше. Если бы она это сделала, Марк, возможно, уже подписал бы контракт, избавив ее от бессонных ночей, проведенных в размышлениях о том, как бы к нему половчее подъехать. Марк обожал свою жену, которая была на двадцать два года моложе его, и готов был для нее на все. В свою очередь, Хилари была готова на все для Терри.

Но действительно ли на все?

Эта последняя мысль раньше не приходила Катарин в голову, и сейчас она резко села в ванной. Все ее планы строились на предположении, что Хилари все еще была увлечена Терри. А если нет? Катарин глубоко задумалась. Эстел сказала, что Хилари безоглядно увивалась вокруг Терри на вечеринке у Стэндиша несколько месяцев назад. «Конечно, он ей все еще не безразличен, — попыталась убедить себя Катарин. — Хилари будет со мной заодно. Какая женщина откажется от шанса помочь бывшему любовнику спасти его карьеру и вырвать его из лап другой женщины? Особенно если эта женщина — красотка Алекса Гарретт, представлявшая своей внешностью угрозу для большинства представительниц прекрасного пола. Ведь это так заманчиво! Но мне придется очень серьезно поговорить с Хилари, — мысленно завершила эту тему Катарин. — Я должна буду объяснить ей все детали этого дела, чтобы она поняла как важно убедить Марка взяться за фильм». В противном случае Виктор может не подписать с ней контракт как с художником по костюмам.

Сейчас Катарин думала о Викторе Мейсоне. Между ними была заключена сделка, хотя она и не была выражена словами. Достаточно было того, что Катарин понимала, что это сделка. И Виктор будет придерживаться взятых на себя обязательств, что бы ни случилось. Его предложение было недвусмысленным — ее кинопроба в обмен на участие в фильме Терренса Огдена и Марка Пирса. Она должна была поднести их на блюдечке с голубой каемочкой. Самому Виктору не удалось убедить их работать над фильмом. Перед ней была поставлена конкретная задача добиться этого. Со своей стороны, он не гарантировал ей, что она будет сниматься в главной роли — речь шла только о кинопробе. Теперь все зависело от того, сумеет ли она справиться с этой парочкой — Терри и Марком. И она судорожно искала подход к ним, который заставил бы обоих изменить ранее принятое решение, пока Норман невольно не дал ей в руки единственно нужные в этой ситуации аргументы.

Улыбка триумфа играла на лице Катарин, когда она, выйдя из ванны, досуха вытиралась полотенцем.

— Оба они у меня в кармане! — громко сказала она, теперь уже с удовольствием думая о Терри и Марке. Она нырнула в ночную рубашку и на цыпочках прошла в спальню. Здесь она села перед туалетным столиком и начала расчесывать волосы — сначала с усилием, а затем более спокойно. Терри будет так благодарен ей за то, что она так здорово все устроила! А фильм, безусловно, даст импульс его карьере. Ему больше не придется ни о чем беспокоиться — даже об ущербе, нанесенном квартире. С помощью Кима она решит все это сама. А Хилари будет в восторге от перспективы работать с кинозвездой мирового масштаба, Виктором Мейсоном. Для ее профессиональной репутации в будущем это будет колоссальным плюсом, даст ей пропуск для работы в других картинах подобного уровня. Если Марк внимательно поразмыслит обо всем, он тоже поймет выгоду этого предложения. Его последний фильм был принят не слишком-то восторженно. Он может пока не понимать этого, но «Грозовой перевал» нужен прежде всего ему самому. Фильм может стать его художественным триумфом. Он может получить за него «Оскара», как и сама Катарин за исполнение главной женской роли. На лице Катарин, застывшей перед зеркалом, появилось блаженное выражение. Она была переполнена удовлетворением, граничившим с самодовольством. Это новое ощущение, так неожиданно посетившее Катарин, было вызвано ее искренним убеждением в том, что она — замечательный друг, способный на любовь, преданность и заботу. Добрый Самарянин для Терри, благодетельница для Хилари и Марка Пирсов. В собственных глазах Катарин ее действия были настолько бескорыстными и достойными похвалы, что все задействованные лица должны быть ей признательны по гроб жизни.

Дело в том, что Катарин Темпест обладала курьезной чертой — она оправдывала любой свой поступок, что бы ни делала, особенно когда это касалось других людей. Ей обычно удавалось убедить себя, иногда с успехом себя же вводя в заблуждение, что ее побудительные мотивы были продиктованы исключительно добрым сердцем и бескорыстным желанием помочь людям решить их неразрешимые проблемы. Казалось, она даже не отдает себе отчета в том, что руководствуется в жизни исключительно эгоистичными интересами и потребностью достижения собственных целей. И вот так, с жизнерадостным безразличием к последствиям своих поступков, ведомая эгоизмом, она постоянно вмешивалась в жизни других людей. Очень опасная игра!

К тому времени, когда Катарин забралась в постель и выключила свет, она успела возвести себя в ранг самоотверженной героини, и с этой приятной мыслью она быстро безмятежно уснула.

19

Через несколько минут лампы в небольшом зале для просмотров частной киностудии погаснут, и Виктор Мейсон покажет результаты кинопробы Катарин Темпест в роли Кэтрин Эрншоу в сцене из «Грозового перевала».

Франческа сидела рядом с Катарин, переполненная сложными чувствами — предвкушение удачи перемешивалось с опасениями провала, и с каждой минутой ее волнение нарастало. Переживала она не за себя и не за ту сцену, которую переписала по просьбе Катарин.

По правде говоря, у Франчески не было ощущения, что она внесла большой вклад в эту работу. Она не была тщеславной и, как обычно, очень скромно оценивала результаты своего труда. Ее задача заключалась лишь в том, чтобы переписать бессмертные слова шедевра Эмилии Бранте в форме диалога, ничего не добавляя и не отнимая. Франческа не ощущала, что в написанном ей диалоге есть что-то от нее самой. Сейчас оценивать будут не ее, а Катарин.

Все переживания Франчески были связаны исключительно с подругой. Она в подробностях вспомнила комментарии Виктора по поводу особенностей игры перед камерой, и сейчас горячо молилась, чтобы Катарин не переиграла или же, наоборот, не показалась лишенной эмоций перед всевидящим глазом камеры; чтобы она была такой же естественной и гармоничной, как в жизни.

За последние несколько недель Франческа и Катарин очень сблизились и стали необходимы друг другу. В их отношениях было полное доверие и взаимопонимание. Эти чувства нельзя было даже назвать пр