КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 426650 томов
Объем библиотеки - 584 Гб.
Всего авторов - 202961
Пользователей - 96601

Впечатления

Shcola про Мищук: Я, дьяволица (Ужасы)

В свои двадцать Виктория умирает при загадочных обстоятельствах. Вот тут и надо было закончить этот эпохальный шендевр, ой ошибся, ну да ладно, не сильно то я и ошибся.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Буревой: Сборник "Дарт" Книги 1-4. Компиляция (Фэнтези)

жаль автор продолжение не написал

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Вознесенская: Джой. Академия секретов (Любовная фантастика)

если бы у этой вознесенской было бы книги 3 и она бы мне понравилась, я бы исправил, поставил бы ей её псевдоним "дар". а на 19 - извините.
когда вы едете из районного зажопинска в областной мухосранск, бабы, вы едете за лучшей жизнью, так? знаете почему? потому что прекрасно осознаёте, что устроить революцию даже в маленьком провинциальном райцентре тыщь на 20 вам, в одну харю, немыслимо.
так какого же х... хрена! в очередной раз пишете о том, что ОДИН (!!!) мужик на ВСЮ ВСЕЛЕННУЮ (!!!) в одну морду, обойдя миллионные службы сб всех планет!, войсковые штабы и части, органы правопорядка и какой-то таинственный "комитет-пси", переворот во вселенной чуть не устроил!!!??
он его и устроил, кстати, да богам не понравилось. а вот все остальные триллионы жителей - просрали.
у вас, бабьё деревенское, шикарный разрыв между "смотрю - и понимаю, что вижу". связки этой нет, шизофренички.
что касается опуса. настрогать 740 кб, где каждый абзац состоит из одного предложения - это клиника. укладывать бабу-ггню чуть ли не в каждой 5-й главе в регенерационную капсулу (когда только работа мозга подтверждена, а остальное - всмятку) - это клиника. и писать о "пси-импульсах", их генезисе, работе, пришлёпывая к богам и плюсуя эзотерику - это надо уметь хоть одну книжонку по теме прочесть, а потом попробовать пересказать своими словами, слова эти имея. точнее - словарный запас, знание алфавита здесь не поможет, убогие. это клиника.
сумбурно-непонятно-неинтересное чтиво. нечитаемо.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Кононюк: Ольга. Часть 3. (Альтернативная история)

Я немного ошибся «при подсчете вкусного».. Оказывается 40 страниц word`овского текста — в «читалке» займут примерно страниц 100... Однако несмотря и на такой (увеличившийся объем) я по прежнему «с содроганием жду обрыва пленки» (за которой «посмотреть продолжение» мне вряд ли удастся).

ГГ как всегда «высокомерно-пряма» и как всегда безжалостна к окружающим (и к себе самой). Начало войны ознаменовало для нее «долгожданный финал» в котором (наконец) будут проверены «все ее рецепты» по спасению РККА от «первых лет» поражений. Несмотря на огромный масштаб «проделанной работы», героиня понимает что (пока) не может кардинально изменить Р.И и... продолжает настаивать (уговаривать, обещать, угрожать и расстреливать) на том, что на первый удар (вермахта) нужно ответить не менее могучим, что бы «получить нокаут противника в первые минуты боя». В противном случае (как полагает героиня) никакие усилия не смогут «переломить ситуацию», и будут «работать» только на ее смягчение (по сравнению с Р.И).

Так что — в общем все как всегда: ГГ то «бьет по головам» генералов, то бежит из очередной западни, то пытается понять... что нужно делать «для мгновенной победы» (требуя нанести такой «удар возмездия», что бы уже в первый месяц войны Гитлеру стало ясно что «игра не стоит свеч»). Далее небольшой фрагмент от сопутствующего (но пока так же) безынтересного персонажа (снайпера) и очередные «интриги» по захвату героини «вражеской разведкой».

К финалу отрывка мне все же стало немного ясно, что избранная «тактика» (при любом раскладе) уже мало чем удивит и будет являться лишь «очередным повтором» уже озвученных версий (так пример с ликвидацией Ади мне лично уже встречался не раз... например в СИ «Сын Сталина» Орлова). Таким образом (как это не печально осознавать) первый том всегда будет «лучше последующих», поскольку все «открытия гостя и охоты за ним» сменяется канвой А.И и техническими описаниями происходящего...

По замыслу автора — первые сражения не только не были проиграны «в чистую», но завершились (для СССР) с крепким знаком «плюс», однако (думаю) что несмотря на тот «объем переданной информации (и масштаб произведенных изменений) корреного перелома и «аннулирования войны» все же «не планируется» (иначе я разочаруюсь в авторе)). Будут провалы и новые победы, будет предатели и новые герои, будет меньшим число потеря, но оно по прежнему будет исчисляться миллионами... Как то так...

В связи с этим я все-таки (по прошествии многих прочтений) намерен «заканчивать» с данной СИ. Продолжение? Честно говоря уже на него не надеюсь... Однако — если все же случайно встречу вторую (отсутствующую у меня) изданную часть, думаю все же обязательно куплю ее «на полку»... Все же столько раз читал и перечитывал ее))

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
DXBCKT про Биленкин: НФ: Альманах научной фантастики. День гнева (Научная Фантастика)

Комментируемый рассказ С.Гансовский-День гнева
Под конец выходных прочитав полностью взятую (на дачу) книгу — опять оказался перед выбором... Или слушать аудиоверсию чего-то нового (благо mp3 плайер на такой случай набит до отказа), либо взять что-то с полки...

Взять конечно можно, но на (ней) находтся в основном «неликвид» (старые сборники советской фантастики, «Н.Ф» и прочие книги «отнесенные туда же» по принципу «не жалко»). Однако немного подумав — я все таки «пересилил себя» и нашел небольшую книжицу (сборник рассказов) издательства «знание» за 1992 год... В конце концов — порой очень часто покупаешь книги известных серий (например «Шедевры фантастики», «Координаты чудес», «Сокровищница фантастики и приключений», «МАФ» и пр) и только специально посмотрев дату издательства отдельных произведений (с удивлением) видишь и 1941-й и 1951-й и прочие «несовременные даты». Нет! Я конечно предолагал что они написаны «не вчера», но чтоб настолько давно)). Так что (решил я) и сборник 1992-года это еще «приемлемый вариант» (по сравнению с некоторыми другими книгами приобретенными мной «на бумаге»)

Открыв данный сборник я «не увидел» ни одного «знакомого лица» (автора), за исключением (разве-что) Парнова (да и о нем я только слышал, но ни читал не разу)). В общем — Ф.И.О автора первого рассказа мне ни о чем не сказала... Однако (только) начав читать я тут же частично вспомнил этот рассказ (т.к в во времена «покупки» этой книжицы — эти сборники были фактически единственным «окошком в мир иной» и следовательно читались и перечитывались как откровение). Но я немного отвлекся...

По сюжету книги ГГ (журналист) едет с соперсонажем (назовем его «Егерь») в некое место... Место вроде обычное. Стандартная провинциальная глухомань, в которой... В которой (тем-не менее) с некоторых пор водится нечто... Нечто непонятное, пугающее и странное...

Этот рассказ ни разу не «про ужасы», однако при его прочтении порой становится «немного неуютно». По замыслу автора — ГГ (журанлист) словно попадает из мирного (и привычного) мира на войну... Место где не работают «права и свободы», место где тебя могут сожрать «просто так»... Просто потому что кто-то голоден или считает тебя угрозой «для местных».

Как и в романе Уиндема «День Триффидов» здесь заимствована идея «вырвавшейся на свободу военной разработки», которая (в короткое время) подчинило себе окрестности и корреным образом изменило жизнь всех людей данной области... По замыслу рассказа (автор) так же (как и Уиндем) задается вопросом: «...а действительно ли человек венец природы»? Или кто-то (что-то) может внезапно прийти «нам на смену» и забрать у нас «жезл первенства»? По атору этим «чем-то» стали существа (отдаленно напомнившие умных мутантов Стругацких из «Обитаемого острова»). Они могут разговаривать с Вами, могут решать математические задачи и вести с Вами диалог... что-бы в следующий миг накинуться и сожрать Вас... Зачем? Почему? Вопрос на который нет ответа...

ГГ который сначала воспринимает все происходящее как очередное приключение быстро понимает что вся эта «цивилизационная шелуха» (привычная в уютном мире демократий) здесь не стоит ни чего... И самая главная (необходимая) способность (здесь) становится не умене «делать бабло» (критиковать начальство или правительство), а выживать... Такое (казалось бы) простое действие... Но вот способны это делать не все... А в наше «дебилизирующее время» - так вообще почти единицы... И это очередной довод для темы «кто кому что должен» (в этой жизни) и что из себя представляет «правильное большинство», имеющее (свое) авторитетное мнение практически по «любой теме» разговора.

P.S И последнее что хочется сказать — несмотря на массовую обработку сознания (ведущуюся десятилетиями) и привычное отношение к ней (мол «а я не ведусь»), мы порой (до сих пор) все же искренне удивляемся тем вещам которые были написаны (о боже!!!)) еще советскими фантастами... При том что раньше думали (здесь я имею прежде самого себя) что «тут-то вроде ничего такого, уж точно не могло бы быть»)) В чем искренне каюсь...

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
DXBCKT про Брэдбери: Ревун (Научная Фантастика)

Очередной рассказ из сборника «в очередной» уже раз поразил своей красотой... По факту прочтения (опять) множество мыслей, некоторые из которых я попытаюсь (здесь) изложить...

- первое, это неожиданный взгляд автора на всю нашу давно устоявшуюся и (местами) довольно обыденную реальность. С одной стороны — уже нет такого клочка суши, о котором не снято передачи (типа BBS или какой-то иной). И все уже давным давно изучено, заснято и зафиксированно... забыто, засижено и загажено (следами человеческого присутствия). Однако автор озвучивает весьма справедливую мысль: что мы (человечество) лишь «миг» в галактическом эксперименте, и что наше (всеобъемлющее и незыблемое) существование — может (когда-нибудь) быть (внезапно) «заменено» совсем другим видом. Видом живущим «среди нас», в привычной (нам) среде обитания... там, куда «всеядное человечество» еще не успело «залезть»... там — где может таиться все что угодно... там... о чем мы (до сих пор) имеем весьма смутное представление...

- по замыслу рассказа: некое сооружение («ревун»), маяк построенный для оповещения о скалах внезапно пробуждает (в самых глубинах океана) нечто... принадлежащее совсем другому времени, живущему сотни миллионов лет и помнящему... что-то такое о чем не знает школьный курс истории. Это «нечто» - слыша звук «ревуна», раз-за разом выплывает из тьмы моря что бы... в очередной раз убедиться в своем одиночестве.

- следующая мысль автора (являющаяся «красной нитью рассказа») говорит нам о том, что если ты что-то любишь, а твоя любовь к тебе не только равнодушна и безучастна, но при этом ВСЕГДА напоминает о себе - то (рано или поздно) наступает момент, когда (она) должна быть уничтожена... Так в финале рассказа (монстр) не выдерживает (очередной попытки) и убивает источник звука, который не дает ему «уйти в безмолвие прошлого» и там остаться навсегда...

P.S Но вот что будет после того как маяк будет восстановлен? Новый гнев и новая ярость? Автор об этом предпочел умолчать...

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
каркуша про (Larienn): Запретное влечение (СИ) (Короткие любовные романы)

Фанфик про любовь Снейпа и Гермионы с хэппи-эндом.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Опоздавшая (fb2)

- Опоздавшая (пер. С. Травкин) (и.с. Золотой Купидон) 1.93 Мб, 588с. (скачать fb2) - Оливия Голдсмит

Настройки текста:



Оливия Голдсмит Опоздавшая

Часть первая Дизайнер от бога

Тот, кто только смотрит на моду, не только ничто в ней, но и просто глуп.

Оноре де Бальзак

1. Жатва посеянного

По-модному запаздывая, Карен Каан с мужем Джефри прошли под вспышками фотографов в отель «Уолдорф Астория», что на Парк-авеню. В этот момент Карен в полной мере чувствовала значимость предстоящего события. Сегодня на тридцать восьмой по счету ежегодной церемонии награждения и бенефисе фонда Оукли она, Карен Каан, будет удостоена Премии за достижение в американской моде. Когда же еще, как не теперь, она могла себе позволить модно запоздать?

Пройдя из холла в роскошный, как все здесь, декорированный бронзой лифт в самый последний момент перед началом сборища, Карен взглянула на Джефри и не могла сдержать улыбку. Скоро она окажется среди сливок общества — модельеров, репортеров модных журналов и богатых светских женщин, которые действительно модно одевались. Позади остались годы тяжелой работы, окрашенной мечтой, что это когда-нибудь произойдет. И все же Карен с трудом могла поверить, что она стала главным действующим лицом этого торжества.

— Мне потребовалось почти двадцать лет, чтобы добиться успеха за один вечер, — сострила она, обращаясь к Джефри, и тот улыбнулся ей в ответ.

В отличие от Карен, которая не строила иллюзий о своей внешности, Джефри был по-настоящему красив. Карен всегда знала, что смокинг красит даже заурядного человека, но все же была поражена, как он преобразил Джефри, который в нем выглядел великолепно и несмотря на официальность костюма, неординарно. Отблеск черного атласа заостренных отворотов смокинга оттенял его густые волосы с проседью. На нем были кабошоновые сапфировые запонки для манжет, которые она подарила ему вчера вечером. Как она и ожидала, они точно соответствовали голубизне его глаз.

— Двадцать лет — и ни секунды меньше, — сказал он. — Но все же важно было предусмотреть, чтобы Награда за достижение всей жизни увенчала тебя не позже, чем потребуется операция по удалению морщин на лице.

Она засмеялась.

— Я не знала такого требования. Хорошо, что оно выполнено. Впрочем, если бы мне и пришлось поправить лицо, я все равно могла бы считаться гениальной девчонкой.

— Ты и сейчас моя гениальная девчонка, — сказал Джефри, слегка пожав ее руку. — Но помнишь, я ведь знал тебя, когда…

Лифт доехал до нужного этажа.

— А теперь посмотрим, что значит пережить действительно крупное событие, — сказал Джефри.

Прежде чем открыть двери лифта, искусно декорированного нержавеющей сталью и бронзой, он наклонился и поцеловал ее в щеку, стараясь не нарушать макияж. Как все-таки здорово, что с ней мужчина, который знает, когда желателен именно такой поцелуй без смазанной косметики. Она считала себя удачливой и очень счастливой. Все в ее жизни было настолько совершенно, насколько возможно, за исключением ее состояния. Но, может быть, у доктора Голдмана есть хорошие новости, которые… она остановила себя. Сейчас нет смысла думать о том, что Джефри называл «ее наваждением». Она обещала себе и мужу, что постарается насладиться сегодняшним вечером в полной мере.

Когда двери лифта бесшумно раздвинулись, Карен огляделась и увидела Нэн Кемпнер и миссис Гордон Гетти, bomond моды, ее знатоков и толкователей и организаторов общественных фондов. Они стояли рядышком в одеждах от Ива Сент-Лорана.

— Ты не думаешь, что они могли бы надеть один из моих образцов? — злобно прошептала Карен, обращаясь к Джефри и в то же время сохраняя улыбку, надежно закрепленную на ее лице.

— Дорогая, тебя же никогда не ослепляла слава Сент-Лорана, — напомнил ей Джефри, и, слегка утешенная, она проплыла мимо, послав воздушные поцелуи двум женщинами.

Одна из них была одета в узкое белое атласное платье до пола, отделанное золотыми тесемками и поясом с кисточками. «Напоминает оборки занавеси», — подумала Карен. Другая — в черное кружевное великолепие, которое отливало серебром. Обе женщины относились к моде серьезно: Нэн Кемпнер как-то призналась в интервью, что девочкой она «ревмя ревела» у Сент-Лорана, когда увидела белый, отороченный норкой костюм, слишком дорогой для нее в те времена. Легенда говорила, что сам Ив вышел посмотреть на горько плачущую девочку.

Фойе уже было заполнено обычной публикой: мужчинами в изысканно черном и женщинами во всех сортах тканей разнообразных расцветок. Забавно, что мужчины всегда тяготеют к официозу. Смелым в моде был только герцог Виндзорский, который носил цветную одежду для приемов — скорее полуночно-синюю, чем черную. Но хотя мужчины и не были экстравагантны в одежде, именно они распоряжались миром моды. Несмотря на свой успех и успех еще нескольких женщин-модельеров, Карен твердо знала, что бизнес в моде, как и везде, принадлежит мужчинам и контролируется ими. А большинство из тех, кто управляет модой, сейчас находятся здесь.

Сегодня атмосфера была слишком фривольная и какая-то игривая. Мода, по-видимому, стала новым развлечением. Эта мысль не впервые приходила ей в голову, но по-прежнему удивляла Карен. Редко какое событие в моде обходилось без адской смеси светского общества, звезд Голливуда и рок-н-ролла. Она еле удержалась, чтобы не отпрянуть от смущения, когда ее прижало к Слаю Сталлоне, который находился здесь с Дженифер Флавин. Паулина Великолепная находилась рядом со своим мужем, Риком Окасеком. А Клинт Иствуд стоял вместе с женой, которая выглядела замечательно для женщины после выкидыша. Здесь находилась и съемочная группа Эл Халл, которая, по всей видимости, пыталась отснять кадры с Кристи Бринклей. Хотя Билли Джойела с ней не было видно, здесь все же был Дэвид Боуи, причем не один, а вместе с Иман. И все это, думала Карен, — только в фойе.

Из самого же бального зала, куда направлялись Карен и Джефри, доносился невероятный шум. Мимоходом Карен поочередно приветствовала Харольда Коду из музея Метрополитэн и Института художественного костюма, Энида Хоупта — одного из богатейших и наиболее щедрых меценатов Нью-Йорка, Джорджину фон Этцдорф, еще одного модельера, и лысо-голового Беппа Моденса, который работал над совершенствованием итальянской индустрии моды в США. Они прошли мимо Джанни Версаче, стоящего рядом со своей сестрой и музой — невероятной по красоте блондинкой — Донетеллой. Пока еще Джефри и Карен так и не добрались до бального зала.

Но здесь были и те немногие, кто прокладывал свой собственный путь в моде. Один из них — Билл Бласс, пожалуй, самый богатый из американских модельеров (если, конечно исключить Ральфа Лорена). Он держался всегда дружелюбно, открыто и неконкурентно и был одним из первых законодателей моды, кто хорошо отнесся к Карен. И он никогда не обижался, когда говорили, что его талант не столь значителен, как принято считать, а созданные им наряды не всегда воодушевляют. Другим первопроходцем был невероятно талантливый Джефри Бин. Вот уж чьи наряды воодушевляли всегда. Его считали примером истинного артистизма. Возможно, поэтому он имел славу «иконоборца» и был недосягаем для дрязг мира моды. В школе Карен много почерпнула, просто рассматривая модели Бина.

Вместе с Джефри они вошли в бальный зал и мгновенно были поглощены толпой конкурентов и соратников. Здесь встречаются и прекрасные люди, уговаривала сама себя Карен. Но тут она увидела Норис Кливленд.

Карен пыталась посвящать все свое время и энергию работе в мастерской, подальше от сплетен и злословия. Она старалась не сравнивать ни себя, ни свои работы с другими. И все же если среди ее коллег и была женщина, которую она сильно недолюбливала, то это та, которая направлялась к ней сейчас. По мнению Карен, Норис Кливленд была не просто плохим дизайнером — она портила имя другим художникам-модельерам. Убогая и второсортная, ее продукция была скучна и непригодна для носки, но… «Но» заключалось в том, что Норис была гением по части заведения выгодных знакомств в нужных местах, в организации встреч и вечерних городских развлечений; в результате этого сообщения о ее новейших «достижениях» появлялись во всех нужных газетах, журналах, столбцах объявлений и телеобозрениях. Конечно, называть рекламируемые коллекции ее творением поистине было актом благотворительности: Норис крала понемногу то у одного, то у другого. В последнее время Кливленд, кажется, начала имитировать стиль Карен. Самое плохое было то, что она не могла даже хорошо скопировать! Стоп, Карен твердо решила никому не позволить испортить сегодняшний вечер. Поэтому она если и не сумела улыбнуться Норис, то по крайней мере, обнажила зубы, что при большом желании можно было счесть за улыбку.

Деловые качества Норис (тоже, кстати, не блестящие!) не могли компенсировать ординарности ее дизайна, но несколько лет назад она вышла замуж за мешок с деньгами с Уолл-стрит, что спасло ее компанию, ибо в нее широким потоком потекли новые денежные вливания. Если верить слухам в свете, то ее муж уже начал тяготиться постоянным выписыванием чеков и тем, что его называют «мистер Кливленд», но сегодня вечером это никак не отразилось на улыбке Норис.

Норис двинулась на Карен с распростертыми для объятий руками, раскрыв тем самым свое устрашающее тощее тело, обтянутое желтым свитером. Как раз когда Норис издавала звуки поцелуя в каждое ее ухо, Карен услышала стрекот кинокамер. Каким-то образом оказывалось, что камеры всегда следуют за Норис Кливленд. Карен сомневалась, была ли это съемочная команда газетных репортеров или же подкупленная, оплачиваемая обществом модельеров группа для рекламных целей.

— Поздравляю, дорогая, — сказала Норис с придыханием ученицы привилегированной школы, характерным для дамочек, подражающих эмфиземе Джеми Кеннеди-Онасис.

Норис всегда была приветлива с Карен, но не так уж трудно было почувствовать скрытую зависть и неприязнь женщины, считающей ее всего лишь выскочкой.

— Я так рада за тебя. — Норис повернулась к Джефри и взяв того за руку, добавила: — Можешь гордиться ею.

Непонятно почему, но фраза прозвучала как оскорбление. Снова фотовспышка съемок — но Карен сомневалась: не вырежут ли ее из пленки, которую будут прокручивать в передаче «Страна и город».

Джефри только засмеялся.

— Норис, что за наряд!

И это было все, что он сказал.

Та продолжала улыбаться.

— Но не только вы празднуете победу. Разве не слышали? Я собираюсь начать презентацию моих духов.

«Боже, сколько же еще денег ее муж собирается выбросить на ветер?» — подивилась Карен. Стоимость кампании по рекламе духов не может быть меньше десяти или даже пятнадцати миллионов долларов. А развертывание самого дела — так и втрое больше.

Карен ненавидела бизнес с духами. Его считали дойной коровой для толпы коммерсантов, работающих с модой; он и был таковым с тех самых пор, когда Коко Шанель изобрела его. Всем было известно, что он принес Коко не только деньги, но и головную боль. Для Норис же это было как раз то, что нужно. Без угрызений совести она могла продавать упаковки, меченные ее именем, отчаявшимся людям, тщетно надеющимся на что-то интересное в этой сфере.

— Желаю удачи, — промолвила Карен и обрадовалась тому, что Джефри повлек ее вперед.

— Я ненавижу ее, — процедила она мужу уголком рта.

— Она это знает, — ответил Джефри.

Они спокойно продвигались сквозь толпу. Все было так прекрасно, что с трудом верилось. Ее приветствовал каждый. Да, она действительно была «Золушкой на балу». Сегодня был день вознаграждения, признания ее заслуг за все это беспросветное… нет, освещенное одной лишь надеждой время тяжелой работы в мастерской по дизайну.

— Впереди денежный туз, — прошептал Джефри и подтолкнул ее. — Столп общества!

К ним продвигался Бобби Пиллар — малый, который неожиданно для всех создал новую телевизионную сеть, а теперь разворачивал коммерческий канал. Карен сталкивалась с ним едва ли пару раз, а вот теперь, сияя, с радушно протянутыми руками он направлялся к ней.

— Вот Эта девушка! — воскликнул он и вместо рукопожатия обнял ее.

Она слегка опешила, но в конце концов это же был сам Его Высочество Мистер Голливуд! Создатели новых направлений, такие как он, еще на пороге девяностых годов отказались от стиля воздушных поцелуев — его заменила прямая атака. Вот и теперь Бобби оглядел ее с такой гордостью, как если бы она была его собственным изобретением.

— Ну и когда же вы собираетесь создать коллекцию для меня?

Карен пожала плечами, но улыбнулась. В Бобби было что-то домашнее. Он был теплым, фамильярным и очень-очень бруклинским.

— Не сегодня, — ответила Карен.

Бобби засмеялся.

— Нам нужно поговорить, — сказал он. — Вы должны узнать, какой тип коллекции одежды я имею в виду.

Джефри поздоровался с ним, и пока кто-то еще приветствовал Бобби, они с Карен отошли к залу. Чтобы убедиться, что они вне пределов слышимости для Бобби, Джефри оглянулся в его сторону.

— Представь себе, — сказал он с яростью, — малый занят продажей фальшивых драгоценностей и полистеровых рейтуз. Лично я плевать хотел на его желание повысить уровень торговли и тебе советую: не позволяй ему воспользоваться твоим именем. Вспомни, что случилось с Шер, которая занималась всего лишь коммерческой информацией.

Карен пожала плечами.

— Все-таки приятно, когда на тебя есть спрос.

Ее муж, конечно, был и проницателен, и умен, но он был снобом. Происходя из богатой семьи немецких евреев с более чем достаточными средствами, вложенными в недвижимость Манхэттена, он мог позволить себе это. Воспитанник привилегированных частных школ, Джефри был выходцем из более блестящего общества, чем окружение Карен. За ним всегда гонялись поклонницы. Карен же была просто девочкой из Бруклина.

Ее не интересовал свет. Среди людей, собравшихся в этом зале, ей действительно были интересны и даже завораживали другие модельеры. Ей хотелось поговорить с ними. Но она всегда стеснялась обращаться к людям, которых уважала и ставила выше себя. Хотя сегодня они признали ее, все же в мире моды дружеские отношения были редкостью. Несмотря на ее восхищение одеяниями Валентино и изысканной избыточностью в образцах Карла Лагерфельда, она не могла представить себя в их компании. Те говорили не менее чем на четырех языках, посещали лучшие рестораны лучших городов мира, владели палаццо и виллами и посещали оперу для удовольствия. Карен не могла вообразить их стремящимися разделить с ней радости обеда по диете Кока с рисовым пирогом.

Трое из постоянных посетителей презентацией моды собрались у дверного прохода. Джон Ричардсон, Эштон Хоукинз и Чарльз Рискэм — привлекательные холостяки, достаточно культурные люди с определенным родом занятий: сопровождать светских дам на подобные этому мероприятия, когда их мужья были слишком заняты, слишком усталы или слишком мертвы. Независимо от возраста этим дамам требовались сборища такого типа, чтобы пощеголять в подобающих нарядах. Как бы это ни казалось странным для Карен — подобные мероприятия продвигали торговлю.

Не спеша они с Джефри продолжали прокладывать путь сквозь толпу в направлении своего столика, по соседству с которым стояла высокая и величественная, как колонна черного дерева, Дефина Помпей. Карен работала вместе с Дефиной лет десять. А пятнадцать лет назад та была самой популярной моделью сезона. Но даже теперь, когда чуть позади нее находилась, болтая с кем-то, сама Линда Евангелиста, к удивлению Карен, ее подруга выглядела великолепно и казалась более прекрасной, чем были Беверли Джонсон или Наоми Кэмпбел в свои лучшие дни. Теперь уже считалось «просто не шикарно» проводить шоу без нескольких черных моделей, но мало кто помнил, что именно Дефина впервые пробила лед и открыла дорогу в мир моды для цветных женщин. Дефина казалась глубоко увлеченной разговором с болезненно-тощей, напряженной девицей в черном и с каким-то похожим на итальянца мужчиной. У нее был талант к языкам, и она безукоризненно изъяснялась на испанском, итальянском и французском, не разучившись общаться и с местными парнями из Бруклина.

Дефина посмотрела через столик и сверкнула улыбкой при виде Карен. Она была в трикотажном платье, которое Карен придумала специально для нее. Поверх платья Дефина накинула палантин, который помогает стольким женщинам скрыть нежелательную полноту талии. Перестав работать моделью, Дефина раздалась и заматерела во всех смыслах этого слова.

— Разреши мне представить тебе человека, который хочет познакомиться с тобой, — сказала она сладким голосом.

Затем, обернувшись к итальянцу и отпустив его бодрым «чао», сдобренным улыбкой, Дефина заскользила к столику Карен вместе с призрачной коротышкой в черном, пробивающейся за ней сквозь толпу гостей.

— Она еще зеленый новичок среди нас и искренне думает, что Калвин и Энн Клейн — родственники. Не сказать ли ей, что они поженились и что Кевин их сын? — предложила Дефина тихим голосом, пока женщина в черном еще не подошла.

Призрак протиснулся наконец ближе и протянул для приветствия руку скелета с костистой кистью.

— Карен, познакомься с Джиной Ньюборг — свободным репортером по вопросам моды. Она хотела бы взять у тебя интервью, и я сказала, что ты дашь его с удовольствием.

Дефина сделала легкое ударение на слове «удовольствие», которое уловила только Карен. Дефина знала, как Карен ненавидит занудство новичков-репортеров. О Боже, если б все дело было в их тупости и навязчивости! Так нет же, им еще надо быть сверхчувствительными, ранимыми и обидчивыми. Тем не менее Карен не строила иллюзий: только благодаря прессе она оказалась здесь сегодня. Титанических усилий стоило ей просто выживание в этом костедробильном мире высокой моды, но только когда Джефри настоял на найме Мерседес Бернард для проведения работ по общественным связям, Карен удалось в этой вечной гонке за славой оторваться от остальных и стать если и не мировой, то национальной знаменитостью.

— Разрешите задать несколько вопросов? — спросила эта тварь Ньюборг. Голос оказался таким же тоненьким, как ее руки.

Время для интервью было неподходящее, но прежде чем Карен смогла придумать, как повежливее отвертеться, девица продолжала:

— Что, по вашему мнению, у женщины наиболее сексуально восприимчиво?

Дефина, стоящая позади репортеров и возвышающаяся почти на фут над ее головой, хмыкнула в сторону Карен.

— Ее сознание? — неуверенно ответила Карен, пытаясь перевести разговор на другие рельсы.

Но девица не поняла ее намерений. Она была слишком напряжена для этого.

— Какое ваше самое большое неисполненное желание?

Улыбка Карен погасла. Бессознательно она положила руку на живот, как бы прикрывая пустое лоно. Ей вспомнилось утро и доктор Голдман. Она поморгала, помедлила, убеждая себя не раскисать и взять себя в руки.

Но прежде чем Карен смогла ответить на вопрос или извиниться, к ним подошла высокая и бледная Мерседес Бернард.

— Джина. Это ведь Джина, правда?

Будучи специалистом по общественным связям, Мерседес была гением по части запоминания имен. Под нарастающим гулом прибывающих гостей в сверкающий бальный зал «Уолдорф Астории» Мерседес попыталась отлепить от Карен присосавшегося к ней моллюска-Ньюборг.

— Возможно, попозже у вас будет более удачная возможность взять интервью, — сказала Мерседес с профессионально холодной, но приятной улыбкой. От нее исходила аура noblese oblige, и положение действительно обязывало ее быть такой, какая она есть. Ее деловая жизнь проходила в постоянных попытках выклянчить благоприятный отзыв у «столпов общества» для своей протеже и обеспечить ударные, сенсационные репортажи журналистов и эгоцентричных издателей модных журналов. При этом ей как-то удавалось не терять достоинства. В деловых кругах моды шутили: «Мерседес гнется, но не кланяется».

«Эта Ньюборг», так Карен стала про себя называть репортера, не обратила никакого внимания на слова Мерседес и вновь обратилась к Карен:

— Что лучше: элегантность без сексапильности или сексапильность без элегантности?

Карен открыла бы рот, но длинная белая рука Мерседес схватила репортершу за покрытое черным костлявое плечо и твердо развернула в другую сторону. Карен облегченно вздохнула. Но она знала, что в другой раз ей все-таки не отвертеться от этого интервью. Придется притворяться заинтересованной пошлыми и надоевшими вопросами Ньюборг, но хорошо, что не сейчас. А сейчас она, пожалуй, убьет Дефину, причем аккуратно, чтобы не попортить ее белый наряд.

— И откуда они выкапывают такие вопросы? — спросила Дефина, невинно морща лоб и поглядывая на Карен. Потом вдруг посерьезнела: — Извини, я просто дурачилась и не думала, что она станет…

— Пустяки. Все в порядке, — прервала ее Карен.

Глаза Дефины расширились.

— Улыбнись прекрасной Ядерной зиме, — сказала она, обыгрывая созвучие фамилии Уинтор со словом winter — зима.

Карен сверкнула улыбкой, приветствуя Анн Уинтор, которая считалась наиболее влиятельной женщиной в издательском деле по разделу моды. Анн была умной, твердой, яркой и очень трудной в общении. У нее было много прозвищ, но наиболее образованные из окружения поминали ее как «Уинтор тревоги нашей». Не стоит и говорить, что Мерседес осмеливалась на такие остроты только за костлявой спиной Анн.

За следующим столиком Карен могла разглядеть Дорис и Дональда Фишеров. Он организовал Гэповские склады и вместе с Питером Хасом-старшим из семейства Леви Страус проворачивал, похоже, самый большой джинсовый бизнес в мире. Вместе с ними находился Билл Уолпер из компании Norm Со, делающей деньги на непритязательной моде масс и завоевывающей рынок более успешно, чем кто-либо другой. Общеизвестно, что основное богатство в бизнесе моды приходит от массового рынка. Настоящие деньги делались не на Седьмой авеню. Как постоянно напоминал ей Джефри: «Генри Форд разбогател на фордах, а не на линкольнах. Громадная империя процветающего рынка американского дизайна Седьмой авеню — «делающая линкольны» — возникла лишь за последний десяток лет. Командиры этого бизнеса достигли продвижения вглубь и вширь. Линкольны оттеснили форды к обочинам. Люди вроде Ральфа Лорена, Калвина Клейна и с полдюжины других создали империи моды, превосходящие существовавшие в прошлом. Теперь вот и Карен оказалась на пороге столь же огромных потенциальных возможностей.

Лица людей за ее столиком излучали поддержку. Помимо Джефри и Дефины, ее компанию составляли и Мерседес, которая привела с собой явно голубого приятеля. Мерседес принадлежала к поколению, в котором на общественные мероприятия полагалось появляться в сопровождении мужчины, и придерживалась этого правила, несмотря на свое лесбиянство, никем не осуждаемое, но и не составляющее никакого секрета. Рядом с Мерседес сидел вице-президент отдела маркетинга Кейси Робинсон со своим голубым партнером Реем. Карен вздохнула и с благодарностью подумала о своем удачном замужестве с Джефри в самом начале своей карьеры. Ведь столько женщин оплакивают недостаток гетеросексуальных мужчин в индустрии моды!

Карен улыбалась Кейси, Мерседес, Дефине и другим. Все люди, сидящие за ее столиком, помогли ей прорваться сюда. Поэтому когда Карен узнала, что выиграла Приз Оукли, то твердо решила разделить торжество вместе с ними. Она не пригласила родственников: те ничего не вложили в ее успех, и к тому же их присутствие всегда было чревато осложнениями. На этот раз Карен решила посвятить вечер себе, а отметить торжество с матерью и сестрой попозже — после события. Ее немного мучила совесть, но, как объяснил ее друг Карл, «надо выбирать между приглашением родственников и испорченным вечером, либо отказом им — и прекрасным вечером, отягощенным чувством вины. Я — за чувство вины. Вина — это мускулы, научись ими пользоваться».

Мысли о Карле как будто наколдовали его появление: Карен увидела своего высокого, толстого и лысого друга, прокладывающего к ней дорогу. Без него стол не был бы полным. Карл был веселым наставником в построении ее карьеры еще со времен Южной районной высшей школы, что в Рокуил Центре в Лонг-Айленде. Он был единственной ее опорой. Ни мать, ни младшая сестра не разделяли мечтаний Карен о красивой, баснословно прекрасной и удобной одежде. Белл была слишком практичной и скептичной ко всяким мечтаниям, а бедная Лиза, будучи младше Карен, сама нуждалась в поддержке. Только Карл с его бешеным оптимизмом, обостренным чувством юмора и швейной машинкой своей матери поддерживал идеи Карен. Он был ее первым создателем и союзником. И вот теперь его туша, преодолев последнюю часть танцевального зала «Уолдорф Астории», поглотила ее в своих объятиях.

— Браво! Браво! Браво! — Он буквально испускал сияние, смачно чмокая Карен в обе щеки.

— Grazia[1], — ответила Карен, исчерпав этим словом весь свой итальянский словарь. Для нее было пыткой учить французский, на чем так настаивал Джефри, считая этот язык необходимым условием ее карьеры. В этом смысле она была полной противоположностью Дефине. Даже ее английский был с характерными для Норстрэнд-авеню (где жила их семья до того как отец смог позволить себе перебраться в Рокуил Центр) тяжелыми аденоидными тонами.

— Ну и как же вам удалось добиться столь впечатляющих успехов? — спросил Карл, комично имитируя голос ведущего программу через микрофон, которым ему служил взятый из столового набора нож для масла.

— Я полагаю, что усердной работой; как говорится — прилежно держала нос у точильного камня.

— Так вот почему он такой формы! — откликнулся Карл. — Нужно сделать с него портрет. — Карл достал компактную камеру и протянул ее Джефри. — Эй, Дефина, двигай сюда. Нужна фотография звезд сегодняшнего вечера.

Дефина снизошла к его просьбе с улыбкой, но Карен отметила, как напряглось лицо Джефри. Почему Карл исключил из кадра ее мужа? Мог бы быть подипломатичней. Карен знала, как легко заставить Джефри почувствовать себя всего лишь привеском к ней, а это было и в самом деле несправедливо, поскольку всем своим успехом она обязана мужу. К чести Джефри, тот сдержался, не выказал обиды, послушно взял камеру и прищурился, наводя объектив.

— Три мушкетера на переломе зрелого возраста, — сказал он, щелкнув затвором фотоаппарата.

— Очень похоже, — подхватила шутку Дефина. — Но я никогда не могла запомнить разницу между Дюма-pere[2], Дюма-fils[3] и Дюма-Духом Святым.

— Ну, ребята, вы все напутали, — рассмеялась Карен. — Даже я знаю, что это Каспер — Дух Святой.

Джефри покачивал головой на их дурачества.

— Не могли бы вы вести себя как приличные знаменитости, а не как туристы? Хотя бы в этот вечер, — сокрушенно произнес он.

— Кстати, о знаменитостях: в холле я видел Джона Кеннеди-младшего, — делая страшные глаза, прошептал Карл. — Я чуть не отдал концы. Клянусь, он представляет собой большую опасность для голубого общества. Парень может вызвать сердечный приступ, — и Карл тяжело засопел не то от настоящего, не то от поддельного возбуждения. Карла не всегда можно разгадать.

— О, хотя бы на одну ночку побыть Дэрил Ханной! — воскликнул он.

Карен изобразила, что шокирована.

— Веди себя прилично! — вскричала она.

Карл был помешан на клане Кеннеди, или притворялся таковым. Он был, возможно, единственным человеком в Америке, кто мог перечислить всех родственников Кеннеди нынешнего поколения. Это было похоже на светский трюк, вроде перечисления всех жен Генриха Восьмого или имен гномиков из «Белоснежки», но только список был намного длиннее.

К этому времени большинство приглашенных заняли места в зале, и Карл присоединился к компании за столиком Карен Каан. Он поднял бокал, и когда один из официантов наполнил его шампанским, прочистил горло и принял серьезный вид.

— Провозглашаю тост в честь обладателя столь желанного для многих Приза за достижение в американской моде от фонда Оукли за этот год, — отсалютовал он.

Карен была тронута. И вдруг, как по команде, все сидящие за столиком, включая обычно уравновешенную Мерседес, взяли с блюда по бутерброду и мешая друг другу, сложили их на тарелку Карен. Все разразились смехом. Нет, не все — кроме Джефри.

— Боже мой! — воскликнул он. Джефри явно не мог включиться в розыгрыш. — Драка едой в «Уолдорф Астории»?

Он покачивал головой, но Карен не могла остановить смех. Она смеялась до слез и полезла за платком, чтобы не позволить слезам испортить косметику.

Неожиданно хозяйка церемонии Лейла Уорт начала говорить с подиума, установленного у края сцены.

— Разрешите привлечь ваше внимание, — проворковала она в звуковую систему, которую пришлось настроить на максимум громкости, чтобы перекрыть ржание и лай поклонников швейного искусства. Публика в моде всегда была довольно громкоголосая.

Следующая часть вечера для Карен показалась смазанной. Были серии малосъедобных, но зато красиво оформленных блюд, болтовня нескольких выступающих, трепавшихся о наградах Оукли, об индустрии моды и вовлеченных в нее фондах. В перерывах между речами шум от разговоров поднимался почти до непереносимого гула и гремела, как обычно в таких случаях, музыка — какая-то сногсшибательная группа Лестера Лэннина. Затем свет уменьшился, и Лейла Уорт снова заняла место на подиуме.

— Сегодня мы собрались здесь в честь великих творцов американской моды.

Озноб гусиной кожей покрыл спину и руки Карен. Это о ней? Она уставилась в свою тарелку с едва тронутым цыпленком и рисом. Это она — знаменитость моды. Она не знала, была ли она польщена, смущена или огорчена. Может быть — все сразу… Чувствовала ли себя Коко Шанель — идол Карен — так же двусмысленно на церемониях в ее честь? Может быть, и нет. Коко ведь была и вправду великой в мире моды. Карен ощущала себя одновременно и Мисс Америкой, и наглой самозванкой. Она постаралась снова сосредоточиться на словах Лейлы. Все-таки награда за достижение в моде вручается не каждый день.

— За последние двадцать лет американская мода переросла в мировую моду, — заявила Лейла.

Карен задумалась, каково это слышать находящимся здесь французским и итальянским модельерам! Но если это и не было сущей правдой, то во всяком случае было более верно, чем в прошлые годы. Америка стала тем местом, где создана система, которая может распространить творческое видение дизайнеров во все уголки планеты. Для ее создания потребовалось тридцать лет. Приз Оукли стал одним из ее элементов — механизмом концентрации внимания редакций модных журналов и потенциальных покупателей на продукции американских модельеров. Лейле можно простить ее преувеличение.

— Никто другой не может так представить американскую моду, никто так не знает американских женщин, как модельер, в честь которого мы собрались сегодня здесь. Последнее десятилетие не прекращается поток прекрасных, шикарных и к тому же очень носких нарядов. Никто так не овладел формой, так глубоко не осознал тонкости цвета, не был настолько творческим и трудолюбивым в поисках подходящего, столь уникального и оригинального материала, как… — Лейла сделала паузу, — Карен Каан! Представляем коллекцию ее работ.

Свет, сконцентрированный на Лейле, отвели в сторону, и из обоих крыльев зала начался парад высоких и прекрасных женщин. Уже бестелесный, голос Лейлы продолжал комментировать некоторые экземпляры, отмечая их значимость или оригинальность. Хотя в зале была полутьма, Карен знала, куда направить свой взгляд. Она упивалась представлением: демонстрировалась коллекция ее работ последней декады. Карен одобрительно кивала при демонстрации узкого платья с накладными плечами и комплектного ему вязаного жакета, бесформенной яркой фланелевой спортивной куртки и лоснящихся подрезанных штанов, даже при показе косо срезанного вечернего наряда из шелкового трикотажа; впрочем, вечерние платья никогда не были ее сильной стороной. Одежда на моделях переливалась, отражая свет, и казалась одновременно и украшением, и органической частью задрапированных в нее девушек. В этом и состояла загадка, которую Карен постоянно пыталась решить: как что-то скрыть, что-то обнаружить и в то же время представить как естественное продолжение женского тела.

Ей казалось, что в большинстве экземпляров из коллекции она достигла желаемого, и только теперь — в этот поистине уникальный момент — можно просто посидеть и порадоваться своим работам. Нет, она не была вундеркиндом: она достигла этого лишь сейчас, на пороге зрелого возраста. И если Карен немного сожалела, что ее талант просмотрели несколько лет назад, то теперь, после признания ее заслуг, она снисходительно расценивала такой просмотр как вошедшее в моду запаздание. Карен чувствовала, что публика уловила ее виденье моды, и когда последний образец — кардиган цвета какао и дополняющий его шерстяной комплект с простой шифоновой нижней туникой — был показан на подмостках, Лейла на весь зал произнесла ее имя. Карен поднялась легко, без усилий и направляясь к сцене, пересекла сверкающий пустой танцевальный круг. Ее приветствовал гром оваций, но столь же громко в ушах отдавалось ее собственное сердцебиение. Она надеялась, что прическа в порядке, и знала, что ее атласные легинсы и кашемировый жакет, отороченный атласом, отливают на свету, и это тоже будет замечено и оценено в зале. Она поднялась по ступенькам и повернулась к аудитории. Свет юпитеров ослеплял, но к этому она была готова и постаралась смотреть в темноту зала не жмурясь. Лейла обняла ее, и аплодисменты заглушили их слова — стандартная заключительная сцена, как и во всех проведенных ранее церемониях награждения. Карен оглядела помещение, заполненное людьми. Каждый человек здесь был фигурой в этом мире моды.

— Спасибо, друзья! — поклонилась Карен.


Джефри и Карен уже собирались уходить, когда к их столику подошел Вилли Артеч, модельер помоложе Карен, как и она, втянутый в развивающийся бизнес Седьмой авеню. Лет пять назад он был на взлете, но из-за недостаточного финансирования и несвоевременных поставок — смертных грех в любой торговле — его имя потускнело. Вилли болел СПИДом. Сейчас перед Карен стоял одинокий человек в смокинге, ставшем великоватым для его истощенной фигуры.

— Прими мои поздравления, Карен, — сказал он и дрожащей рукой поднял бокал. — Идущие на смерть приветствуют тебя.

Все, кто были за столиком и собирали свои вещи, намереваясь пойти домой, остановились.

— Я надеялся выиграть приз в этот сезон, но гомосексуализм перестал быть таким модным, как раньше. — Он поежился. — Res ipsa liquitor — латынь, а мыслишка простая. «Факты говорят сами за себя».

На изможденном, нездорового цвета лице Вилли появилось что-то вроде улыбки.

— Все правильно: мертвый человек говорит на мертвом языке. — Он поник головой. — Это был трудный день. Я очень надеялся на победу. У меня нет детей, и мне хотелось оставить после себя нечто стоящее, чтобы кто-то меня помнил, — прошептал он.

— Извини, Вилли, — ответила Карен.

Карл встал из-за стола. Его любовник умер от СПИДа два года назад.

— Пойдем, Карен, — сказал он.

Джефри, который вернулся из гардероба с одеждой, помог Карен одеться. Столик опустел, около него остался нетвердо стоящий на ногах Вилли.

Дефина взяла Карен за руку.

— Не принимай на свой счет, Карен, — прошептала она. — Ты же знаешь, как это бывает с голубыми модельерами, — они всегда «cherchez la mere» — маменькины сынки. А с тебя на сегодня достаточно: ты не его мамочка.

Несмотря на попытку Дефины сгладить неприятное завершение столь замечательного вечера, Карен испытывала угрызения совести. Непонятным образом она чувствовала состояние этого одинокого призрака, маячащего тенью отца Гамлета за покинутым столиком.

— О Боже! — воскликнул Карл, — неужели надо так переживать недоставшуюся награду, стоя перед лицом вечности?

Но Карен, стиснувшая почетный знак Приза Оукли прижатой к животу рукой, очень хорошо понимала, какие непредвиденные последствия может вызвать желание, которое невозможно удовлетворить.

2. Бесплодие Карен

На следующий день после получения Приза Оукли расстроенная Карен сидела в приемной доктора Голдмана, пытаясь пережить только что услышанный вердикт: неизлечимое бесплодие.

Вообще-то она об этом знала всегда. Знала с самого начала, несмотря на все проверки, обследования, лекарства, несмотря на сомнения Джефри относительно себя и целый полк привлеченных им врачей — она знала, что все дело в ней самой и ее состояние непоправимо.

Удивительно, но в тот момент, когда доктор сообщил ей официальное заключение, у Карен возникла идея отыскать свою родную мать. Впрочем, может быть, ничего странного в этом и не было. Возможно, это естественное желание всех повзрослевших бесплодных приемышей. Откуда ей знать. А сколько таких, как она, на свете, размышляла Карен. Составляем ли мы настолько значимую демографическую группу, чтобы быть заметным подмножеством диаграммы роста числа младенцев? Появились ли мы в списке Опра, и разработана ли уже программа из двенадцати этапов в поддержку нас как самостоятельной специфической группы?

Судя по самочувствию, ей сейчас не помешала бы помощь. Это расплата за то, что она была так счастлива прошлым вечером. Приз Оукли, блеск публики, счастье — все потускнело и как бы отошло в далекое прошлое, либо случилось в другой жизни. Опасно быть очень счастливой! Она — еще одно тому доказательство.

После почти тридцатимесячных попыток забеременеть, после проводимых по расписанию половых сношений, болезненных и унизительных тестов, обследований специалистами и консилиумами стало ясно, что у нее что-то серьезное. И нечему удивляться, убеждала она себя. Это не неожиданное событие. Просто наконец вынесено окончательное заключение — неизлечимое бесплодие. И не будет больше медицинских обследований, вагинальных термометров, врачебных визитов в середине дня в момент менструации. Никакой боли, затрат на лечение, никакой досады… И никакой надежды.

Она знала все это — и все же была ошарашена сообщением.

Не эта ли безнадежность породила идею отыскать свою мать? Карен не могла понять происхождения этого желания, этого стремления заполнить пустоту, которая — теперь уже ясно — не может быть заполнена рождением ребенка. Она не часто задумывалась о своей настоящей матери, а вот теперь потребность ее отыскать стала сильна до спазм в животе, до тошноты.

Она вспомнила Вилли Артеча; из всех событий прошлой ночи не потускнел только его образ. Разве Джефри не упрекал ее, что она помнит только плохое? Но она не властна над своими чувствами. Сейчас она сочувствовала умирающему Вилли Артечу, который хотел, чтобы о нем помнили его дети.

Ее желание завести ребенка не имело отношения к проблеме памяти, или почти не имело. Ребенок был нужен ей для того, чтобы наладить правильную жизнь, превратить ее и Джефри из супружеской пары в полноценную семью. Но, по каким бы причинам она ни хотела это сделать, этого не случится. Возможно, потому ей и стала так необходима встреча с матерью, с настоящей ее матерью.

Вот так она и сидит в изысканно декорированной клинике по зачатию на Парк-авеню рядом с другой женщиной, в глазах которой читались только страх и боль. Почему они назвали больницу клиникой-по-зачатию, если сюда приходят бесплодные женщины? — с горечью думала Карен. Бесплодные и богатые, уточнила она себе. Сколько стоило лечение доктора Голдмана? Шесть или семь тысяч? И каков результат? Ее передернуло. Деньги не могут отвести удар, разве что предоставить в твое распоряжение барселонское кресло, чтобы сидеть и пытаться прийти в себя в комфортных условиях и, удерживая тошноту, не извергнуть съеденный завтрак на аксминстерский ковер.

Она стала абсолютно другой женщиной, совсем не похожей на ту, которая пятнадцать часов назад стояла на сцене «Уолдорф Астории». Ничто отныне ничего не значило. Никакая память о славе не успокоит боль.

Она не могла даже выплакаться на материнской груди. Нужно признать оба факта: нет никаких надежд родить ребенка и ей просто необходимо найти свою настоящую мать. Для Белл ее собственные переживания были важнее всего остального. Известный анекдот о матери и дочери мог бы быть рассказан про нее: когда мать обнаружила свою дочь лежащей мертвой на полу, то воскликнула: «Как ты могла так поступить со мной?» И в ее, Карен, теперешнем случае Белл оказалась бы самой несчастной — будто это она не могла родить. Белл ожидала сейчас услышать рассказ о Призе Оукли. Она любила достижения, а не неудачи.

Хуже всего то, что Белл давно настаивала на том, чтобы Карен и Джефри обзавелись детьми. Было трудно признаться в том, что она была права. «Мы должны были попытаться родить ребенка раньше, — думала Карен. — Но я была так поглощена работой! Отвоевать себе место под солнцем в мире моды — это не валяться на пляже, загорая. А потом, когда я переступила порог этого мира, как же было не войти внутрь? Когда мое барахло действительно начало входить в моду, то как же было не работать, не добиваться признания, не ездить на презентации? У меня просто не оставалось времени ни на что другое. Что же касается ребенка, то я думала, что все еще успеется».

Только теперь стало поздно. Карен почувствовала приступ боли где-то там, в районе нефункционирующих женских органов. Раскаяние? Мнимая менструация? Она припомнила слова доктора о том, что ее бесплодие не связано с возрастом. Не исключено, что она и раньше не могла зачать ребенка. «Поэтому, скорее всего, мои сожаления о затягивании зачатия неоправданны», — уговаривала она себя и пыталась в это поверить.

Белл не поверила бы. Она поспешила бы уверить всех, что Карен не только виновата, но что она, Белл, предупреждала ее заранее. Белл была права отнюдь не всегда, но довольно часто, причем отстаивала свою правоту так громко, что возражать было бессмысленно. Она была отличной матерью, но назвать ее внимательно-нежной было бы преувеличением. Карен никогда не плакала, а сейчас почувствовала, как на глаза набегают слезы. Она сделала глубокий вдох, задержала дыхание и поморгала. В ее возрасте, она знала по опыту, не так уж много людей, у которых сложились хорошие отношения со своими родителями, но сейчас Карен мечтала о близкой душе, которой можно было бы выплакаться и не раскаиваться в этом потом. Неудивительно, что мужчины тянутся к женщине за утешением: притягательная сила груди огромна. Но на груди Белл Карен никогда не смогла бы найти утешение. Недаром та была плоскогрудой. Никаких иллюзий по этому поводу строить не стоило. Если в поисках утешения мужчина тянется к женщине, думала Карен, то где искать забвения женщине?

Друзья? У Карен их было трое: ее сестра Лиза, Дефина и Карл. Но Дефина продолжала праздновать еще с прошлого вечера. Карл, всегда готовый ее выслушать и посочувствовать, находился сейчас на полпути в Бруклин, а Лиза вместе с Белл ожидают ее приезда в Лонг-Айленде.

Карен вздохнула. Ощущение в отяжелевшем животе было такое, как будто она забеременела. До позднего вечера, пока она не доберется до дома, к Джефри, утешений не будет. Возможно, не будет и там. Джефри ненадежен: он принимает эту проблему слишком близко к сердцу и вряд ли сможет оказать ей обычные внимание и поддержку. Их совместная одиссея по деланью ребенка истощала его терпение, довела до состояния стресса и поставила под угрозу их брак в значительно большей степени, чем она была готова признать.

— Миссис Каан?

Вопросительные интонации в голосе медсестры напомнили Карен, что она должна вести себя так, как будто у нее не было головокружения. Но сможет ли она встать с этого чертова стула, не развалив груду иллюстрированных журналов, сложенных на кофейном столике? Может, ее состояние сойдет за утреннее недомогание? Нет, никого «недомоганием» не обманешь, с горечью подумала Карен. Сидящая рядом явно беременная женщина, единственная из присутствующих, кто не казался напуганным в этой комнате, повернула к ней свою белесую голову с почти прозрачными бровями. Она проглядывала раздел моды в «Нью-Йорк Таймс», где был напечатан длинный репортаж о награждении Призом Оукли. «Она узнает меня, — подумала Карен. — Да, это я, Карен Каан. Та самая миссис Каан. Знаменитая Каан». И завтра утром она прочитает о своем посещения клиники в колонке Лиз Смит. Можно догадаться, каким будет заголовок статьи: «Ведущий дизайнер Седьмой авеню в шикарной клинике по лечению бесплодия».

Она взглянула на беременную посетительницу. Должен быть закон, разрешающий печатать сообщения о таких клиниках только в специальных изданиях, а не в любом бульварном листке. И еще должен был закон, запрещающий пялиться на знаменитость, когда та находится в тяжелой ситуации, подумала Карен и вздохнула. Какая чушь лезет в голову! Ну уж если продолжать в этом духе, то почему бы не принять закон, запрещающий болеть детской лейкемией и проводить этнические чистки. Оборотная сторона известности… К этому придется привыкать.

«Вставай, Карен, — приказала она себе. — Не трусь, не дрожи, не давай шанса этой белесой сучке на сносях поинтересоваться, не сможешь ли ты продать ей свой набор для матери и ребенка».

Карен нашла в себе силы подняться на ноги и пересечь комнату тремя большими шагами. Она была крупной женщиной. Высокая, длинноногая и, несмотря на постоянные попытки ограничить себя в еде, отнюдь не тощая. Потому ей и удавалось так хорошо кроить наряды, скрывающие полноту бедер и отсутствие талии. Она схватилась за свой слоистый кашемировый свитер и специально подобранную к нему шаль, как за защитные доспехи.

— Да? — повернулась она к медсестре с такой профессионально-сладкой улыбкой, как будто то, что это был наихудший день в ее жизни, не имело никакого значения. Наихудший день за наилучшей в жизни ночью. Переломные двадцать четыре часа.

Приятным тоном и без тени смущения сестра сказала:

— С вас причитается семьсот сорок три доллара.

Карен расстегнула молнию на сумочке от Де Веццо и вытащила из нее чековую книжку. Она пошарила в поисках авторучки Мон Блан, но не смогла найти ее сразу. Сестра протянула ей свою. Карен вдруг поняла, что у нее дрожат руки. Она попыталась написать «7» в соответствующей графе чекового бланка, но получилось нечто похожее на размазанную шинами змею на проезжей части дороги. Безнадежно. Она порвала бланк пополам, швырнула дешевую авторучку на конторку и засунула чековую книжку в кожаном переплете обратно в сумочку.

— Пришлите счет на мое имя, — сказала она со злобой, которая придала ей достаточно энергии, чтобы выйти через дверь к лифту и спуститься в вестибюль. Как им не стыдно заставлять платить за такие новости? Губы ее дрожали. Нет, она не заплачет! Она никогда не плачет. Она выйдет из здания на Парк-авеню… Тент над подъездом хлопал на ветру, начинал моросить дождик, затягивающий Нью-Йорк грязно-серой дымкой, похожей на дым от подмоченного костра.

«Все правильно, — думала Карен. — Я не сумею поймать такси и добраться до Пэн Стейшн». Надо было послушаться Джефри и взять машину с шофером. Но Карен не любила заставлять водителя ждать. И не из-за дешевой экономии — просто она чувствовала себя неловко перед ним. Сама идея доехать на автобусе или, того хуже, на метро казалась столь отвратительной, что Карен оступилась и чуть не упала. Надо было взять машину, а не выкобениваться. И не только чтобы доехать сюда, а затем отсюда до станции, но на весь путь — до Лонг-Айленда. «Что, черт возьми, с тобой случилось, Карен Каан, новая знаменитость? Это, наверное, влияние моего отца». Карен почувствовала прилив жалости к себе, и вместе с ним ослабла ее решительность, возникшая на волне раздражения.

— Пожалуйста, — сказала она жалобно, — ну пожалуйста!

Ее мольба была услышана. Такси подкатило к навесу, из него выбрались двое мужчин, и машина оказалась свободной. Она с облегчением забралась в нее и перевела дыхание.

— К Пэн Стейшн, — приказала она водителю, одетому в какой-то балахон и круглую шапочку без козырька, как будто был из Богом забытой африканской страны, которую невозможно отыскать на карте. Тот согласно кивнул, из чего она по крайней мере могла заключить, что он не знает только язык, но хотя бы знает дорогу.

Карен откинулась на ужасно неудобном сиденье. Какая ирония, что единственная ее молитва была о такси. «Такова моя удача. Когда добрая фея готова выполнить мое заветное желание, я прошу о такси. Жаль, что я не попросила о ребенке».

Она посмотрела на часы. Старинные и массивные золотые мужские часы фирмы Ролекс — единственная вещь, с которой ее крупные руки казались изящными. Машина пробивала себе дорогу сквозь обычную для центра города зону боевых действий машин всех видов и сортов. Она не успеет к 4:07. Она опоздает.

Ну и что из этого. Она, как обычно, опаздывала. Джефри говорил, что это потому, что она хватается за все сразу. Несмотря на долгие годы совместной жизни, Белл всегда приходила в ярость от ее опозданий. Белл называла это хамством и, поджав губы, выговаривала: «Никогда нельзя опаздывать!» Временами эти поучения Белл звучали как нотации провинциальной школьной учительницы, кем она и была, когда впервые встретила своего будущего мужа. После удочерения Карен Белл уже не преподавала, по крайней мере официально. Зато она учила Карен: учила одеваться, аккуратно стелить постель с простынями, «потому что пододеяльники — это только для ленивых женщин», тщательно чистить дорогие кожаные ботинки, вощить сапоги, сидеть за столом, писать ответы на письма, штопать чулки, правильно пришивать пуговицы. И преподала еще тысячу маленьких, но незабываемых уроков. В своем роде Белл была прирожденным педагогом.

Может быть, в этом и была ее проблема с материнством, — думала Карен. — У нее были только мы двое. Поэтому для нас с Лизой все оказалось слишком концентрированно, слишком интенсивно. Белл следовало бы ежегодно распределять свою энергию на класс из тридцати детишек, может быть тогда это ослабило бы давление, которое она оказывала на Карен и ее младшую сестру Лизу. Но если бы Белл продолжала работать в школе, смогла бы она тогда зачать ребенка?

Карен заставила себя прервать размышления. «Я тоже сваливаю вину за свое бесплодие на работу». Она еще раз напомнила себе, что по мнению врачей ее возраст тут ни при чем, по-видимому, это — врожденный порок. И все-таки Карен не могла отделаться от мыслей, что если бы они с Джефри попытались это сделать раньше, если бы приложили больше усилий в постели, а не в карьере, то все могло бы и получиться. Карен не терпела возражений. «Если в ответ на просьбу не хочешь услышать «нет», то добейся «да» — поучала она сослуживцев. Теперь же ей ничего не остается, как только смириться с «нет».

Конечно, они могли бы прибегнуть к искусственному оплодотворению, но Карен знала, что Джефри будет возражать, да и сама того не хотела. В конце концов, когда столько женщин отказываются от детей и столько голодных и бездомных в мире, как может она позволить себе тратить тысячи долларов на то, чтобы иметь ребенка, у которого будут две матери, со всеми вытекающими и для нее, и для другой женщины последствиями? Нет, это не срабатывает. Да и нет никаких гарантий, что все получится как надо.

«Но если бы я попыталась раньше, — думала Карен, — если бы…»

«Это сумасшествие, — остановила она себя. — Навязчивая мания самоосуждения женщины, неспособной достичь желаемого. Посмотри на Конни Чанг. Упивалась ли она ненавистью к себе прошлым вечером? Ты доведешь себя до припадка, остановись».

Такси резко затормозило позади автобуса, плюющегося черным дымом, из-за которого на нее пялились морды с рекламы Джона Уэйтца. До Пэн Стейшн оставалось еще три долгих квартала и три перекрестка Тридцать третьей улицы, на которых под таким дождем будет ужасная давка. «Мать твою!..» — выругалась Карен и, наклонившись, прижалась лицом к отверстию в пуленепробиваемый перегородке, отделяющей ее от водителя.

— Сколько будет стоить до Лонг-Айленда? — спросила она.

— До Дж. Ф. К.? — переспросил водитель с приятным певучим акцентом пакистанца.

— Нет, До Рокуил Центра. В Лонг-Айленде. Немного дальше Дж. Ф. К., — солгала Карен. Но она была в отчаянном положении и к тому же сомневалась, хватит ли у нее денег расплатиться за поездку.

Еще одна гримаса успеха: Карен годами не заглядывала в свой банк. Деньги получал ее секретарь, и наличных на карманные расходы ей постоянно не хватало. Она стала делать заначки из стодолларовых купюр, которые перегибала несколько раз и прятала в застегивающиеся на молнии отделения всех своих кошельков. На непредвиденные расходы.

Она заглянула, нет ли заначки в этой сумочке, и, слава Богу, деньги были на месте. Она достала купюру, развернула, разгладила складки сгибов и показала ее водителю, наполовину пропихнув в окошко платы за проезд. Тот жадно посмотрел на деньги и включил счетчик.

— Как поедем? — спросил он. Акцент был все-таки не пакистанским. А это странное болеро на нем было по-настоящему интересно.

Оно было сделано из файя… Нет, он не был пакистанцем. Может быть, афганец? Но те вроде бы ездят на верблюдах, а не на бьюиках.

— Вон туда, до конца, через тоннель, а затем по Л. Ай. И. Не очень далеко, — снова соврала Карен.

Похоже, что добраться до Рокуил Центра можно скорее, чем пересечь Манхэттен. При удаче, если они будут ехать чуть быстрее, то она успеет прибыть к дому Белл как раз к обеду.

Водитель, слава Богу, согласился. Карен указала ему на проезд по восточной стороне вместо привычного — по западной — и снова откинулась на сиденье с тонкой пластиковой прослойкой, скрестив руки на постоянно пустом лоне. «Все будет хорошо, — уговаривала она себя. — Он не будет так уж сильно расстроен, и мы сможем поговорить о приемном ребенке. Может быть, мы не очень молоды по стандартам агентства Спенс-Чапина, но я думаю, что Сид сможет организовать частное усыновление или хотя бы рекомендовать адвокатов, которые помогут это сделать. Проблем с деньгами не возникнет, и они заполучат своего младенца. Все будет хорошо», — повторяла себе Карен. Она все-таки не принимает слова «нет».

Выезд из средней части города через тоннель превратился в сплошной кошмар — так Карен представляла себе последнюю эвакуацию из Сайгона. Такси пристроилось за громадным восьмиколесным грузовиком и вырулило на проезжую полосу. Вонь от выхлопных газов стояла невыносимая. Она наблюдала, как весь этот движущийся металл пытался втиснуться в узкое отверстие тоннеля. У нее возникла дикая ассоциация с медицинскими процедурами, которые ей пришлось недавно перенести. «Ничего хорошего из этого не вышло», — вздохнула она. Как только их машина вжалась в тоннель, наконец-то прекратилась назойливая музыка радиоприемника. Карен прикрыла глаза от мелькающих огней тоннеля и стала ждать, пока двухполосная процессия автомобилей не найдет выхода из Нью-Йорка.

Наконец машина выползла из тоннеля и двинулась по направлению к Л.Ай. И. Моросящий доселе дождик перерос в ливень. Еще через двадцать минут по радио сообщили, что Ван Уик Экспрессуэй будет затоплен и то же случится с Б. Кью. И. Инфраструктура города разваливалась ко всем чертям.

— Скорее! — понуждала она шофера, пытаясь одновременно избежать опоздания и возможных неприятностей из-за ливня. — Скорее! — повторила она еще громче, заставляя себя верить в то, что как только она доберется до материнского дома, все утрясется к лучшему.

3. Сделано из другого материала

Карен Каан, урожденная Липская, была удочерена Белл и Арнольдом Липскими в три с половиной года. О своем раннем детстве у нее сохранились лишь обрывки воспоминаний. Она ничего не помнила о том периоде, который предшествовал ее жизни в Бруклине на Оушен-авеню в доме 42–43 с Белл и Арнольдом. Так ли это на самом деле или нет, но она считала, что травма от смены одного родительского дома на другой — достаточная причина для ранней детской амнезии. Девочка смутно осознавала, что ее удочерили, но настоящие воспоминания Карен начинались с Белл. Белл толкает ее прогулочную коляску вдоль Оушен-авеню по направлению к Проспект-Парк. Будучи почти четырехлетней девочкой, она переросла коляску, но, по-видимому, Белл очень хотелось, чтобы Карен побыла еще младенцем.

А вот коляску Карен помнила хорошо. Она была голубая с белыми полосками и глупо трясущейся бахромой на козырьке. Еще Карен помнила колокольчики мороженщика из Бунгало-Бар и завораживающе красивый домик с крышей, покрытой настоящей кровельной дранкой, который был размещен в задней части грузовичка продавца мороженого. Она помнит, как ее мать протянула ей первое в жизни мороженое, и то удовольствие, которое она получила не столько от вкуса, сколько от контраста цветов ярко-оранжевой замороженной части с мягкой и бело-кремовой сердцевиной мороженого.

Приблизительно из того же периода она помнит ранние утренние прогулки по Ботаническому саду. Помнит расцветающую сирень и себя, бегающую между кустами в восторге от запаха цветов и их изысканно-прекрасного цвета. Сад казался ей пурпурным фонтаном цветущих гроздей, бьющим из атласной зелени листвы. Она смеялась и бегала от куста к кусту, пока не обнаружила, что потерялась. Карен помнит, что кусты вдруг стали страшными и угрожающе нависли над ней, и она заплакала. Белл нашла ее и отругала не только за то, что потерялась, но и за то, что плакала.

Белл Липская не была идеальной матерью. Мелкокостная и тощая, безукоризненно ухоженная, она всегда была одета в соответствующий случаю ансамбль одежды. Нет, она не была хороша собой: у нее были слишком резкие, обостренные черты лица, но в общем, как говорят, хорошо смотрелась. Карен гордилась тем, как выглядит Белл, и впечатлением, которое она производит на других. Особенно запомнились ее шляпы в далеком стиле пятидесятых годов, от которого Белл ни за что не хотела отказаться. В то время Карен считала их верхом элегантности. Как и другая одежда Белл, ее шляпы были «для того, чтобы на них смотреть, а не трогать».

С ранних лет от Карен требовалось, чтобы она содержала в абсолютном порядке свою комнату и одежду. Белл была фанатично чистоплотной, и их бруклинская квартира содержалась столь же стерильно, как и детородные органы хозяйки.

После года супружеской жизни Белл и Арнольд удочерили Карен. Довольно долго подросшую девочку смущало, что ее возраст был больше стажа супружеской жизни родителей. Они никогда не обсуждали этот вопрос. Карен даже не задавала его. Однажды Белл пошутила, что она появилась в семье с модным запозданием. Но Карен благоразумно удержалась от расспросов. Ее вышколили никогда не обсуждать неприятности и неудачи. Расспросы об удочерении не поощрялись. Чтобы вырасти большой, надо было научиться держать себя в руках, содержать себя в чистоте и вести себя тихо. Тихим и уравновешенным человеком был Арнольд. Арнольд и Карен понимали, что если разговор об удочерении и возникнет, то это может произойти только по инициативе Белл.

Нет, несправедливо было считать Белл безответственной матерью. Просто у нее были четко очерченные области интересов, прочее оставалось вне ее поля зрения. Она много занималась с Карен. Читала вслух книги (все-таки когда-то она была школьной учительницей), водила девочку на прогулки и брала с собой в магазины. Пока вкусы Карен радикально не разошлись со вкусами матери, Белл одевала девочку великолепно. Почти до одиннадцати или двенадцати лет они вместе с Карен совершали еженедельные набеги на центр Бруклина, чтобы перетрясти магазины Абрахам-Энд-Штраусса. Правда, гораздо увлекательнее были специальные субботние выезды в Манхэттен. Там они дорывались до магазинов С. Клайна, Б. Альтмана, Орбаха и Лорда-Энд-Тейлора, а затем останавливались позавтракать у Шарфта на Пятой авеню, где Белл заказывала Ширли Темпл для Карен и кислое виски для себя. Во время таких походов они были хорошими друзьями, и Карен научилась не только терпеливо ждать, пока Белл примерит бесчисленные одеяния, но также по ее просьбе критически оценивать сделанные покупки. Иногда Карен думала, что именно в тот период она всерьез заинтересовалась нарядами. Возможно, у нее был прирожденный талант к моде. А может быть, это Белл развила его. Уже в то время Белл очень внимательно прислушивалась к ее суждениям.

Белл была одержима покупками. Карен же была увлечена модой. Она имела дюжину бумажных кукол и придумывала для них замысловатые наряды. Однако бумага не давала настоящего ощущения. Карен нравилось чувствовать ткань на ощупь, ее увлекали возможности бесчисленных комбинаций цвета и фактуры материала. Видимо, с тех пор у Карен возникло убеждение, что мода начинается с материи, что именно ткань является тем центром, из которого и зарождается наряд. В отличие от Белл, она не хотела приобретать одежду, ей просто нравилось смотреть на нее, быть рядом с ней. Карен представлялось, что она выросла под вешалкой с одеждой, с которой выбирает свои наряды Белл. С детских лет ее больше всего интересовали драпировки из тканей и контрастность окантованных и врезанных швов.

Оказываясь дома, Карен мечтала добраться до гардероба Белл, но соваться туда ей было настрого запрещено. Белл сортировала одежду по цвету, стилю и способу использования. Блузки, например, не висели вместе: те, которые полагалось носить с пиджаками, располагались рядом с пиджаками. Однако по причине, известной только Белл, все юбки размещались отдельно от других частей ансамбля. Установленный порядок был неизменным и столь же трудным для понимания, как десятичная система, описанная в учебнике Дьюи, взятом из бруклинской общественной библиотеки. Ботинки, шарфы, пояса и чулки Белл были рассортированы по своим местам с необыкновенной тщательностью. Надумай Карен коснуться чего-нибудь — мать сразу бы обнаружила непорядок. Белл не носила слаксы: «Я не вышла ростом для них», — говорила она. Зато у нее было много переливающихся на свету шелковых нарядов, и маленькой Карен хотелось поиграть с ними или хотя бы потрогать их. А что уж говорить о шляпах! В общем, гардероб был местом чудес. Но несмотря на то, что мать и дочь вместе ходили по магазинам, они никогда не играли в наряды. Белл вообще не имела склонности к играм.

Такси приближалась к выезду из Рокуил Центра. Водитель что-то тихо бормотал про себя. Карен молила Бога, чтобы он не обозлился за навязанный ему длинный путь и не высадил ее прямо здесь, у Экспрессуэй. Дождь был еще сильным. Карен чувствовала себя беспомощной и ранимой, как Бланш Дюбуа в пьесе Теннесси Уильямса, и подобно той она сейчас целиком зависела от доброты незнакомых людей. Карен подсказала бормочущему водителю, как проехать остаток пути.

Наконец такси остановилось у кирпичного здания с аккуратно подрезанной живой изгородью. Карен расплатилась с водителем сотней долларов и рассказала ему, как побыстрее выбраться обратно, а затем вылезла из машины и направилась к дому. Уже стемнело. В черных окнах угадывался дрожащий свет канделябра в гостиной. Мать и сестра поджидали ее.

Карен вздохнула. Несмотря на излишнее чистоплюйство Белл и ее нелюбовь к показному, у них все же было нечто общее. Пусть поверхностно, но интерес к одежде привязывал их друг к другу. Это не безусловная традиционная любовь матери и дочери; пусть это называется взаимной привязанностью — но она выдержала испытание времени.

С рождением Лизы все переменилось.

Ее сестра была непохожа на нее. Да и как она могла быть похожей? «Я — приемыш», — напоминала себе Карен. Все же различия между ними поражали, особенно когда они встречались после долгой разлуки.

Карен вошла в дом. Лиза, миниатюрная и стройная как всегда, стояла в дверях материнской комнаты. Она была из породы язвительных и худых евреек с несколько мелкими чертами лица. Но если в толковом словаре говорится что-нибудь об идеале американской еврейки, то портрет Лизы мог бы послужить прекрасной иллюстрацией. Лиза очень похожа на мать, которая в свои шестьдесят четыре года сохранила девически стройную фигуру и ту несколько нервозную энергию, которая так характерна для подвижной молодости.

Лиза оглядывала безукоризненно прибранную комнату с зеркалом. Наконец взгляд ее упал на Карен.

— Смотрите, кто пришел! — воскликнула она.

Да, Лиза была действительно хороша собой, и Карен подумала, не были ли созданные ею наряды так выигрышны для высоких женщин, потому что бессознательно она боролась с впечатлением от наружности невысокой красавицы сестры. Карен любила сестру, хотя Лиза не придавала этому значения. Она была на шесть лет моложе Карен, и ее появление на свет оказалось полной неожиданностью для родителей, которые давно смирились со своим бесплодным супружеством, сглаженным решением удочерить Карен. Рождение Лизы казалось невероятным событием, и произошло оно как бы в отместку агрессивной женственности Белл, доведенной почти до мужененавистничества. Беременность омолодила Белл, и она разрешилась прекрасным младенцем, которого можно было наряжать, развлекать играми и показывать другим. Когда Карен входила в трудный, такой упрямый и неуклюжий подростковый период, Белл была ограждена от ее проблем своим материнством и отвлечена хлопотами с младенцем.

Лиза сносила все бантики и рюшечки, которые уже начали раздражать Карен. Она выполняла все указания матери и ко всему относилась легко: получала свои тройки в школе, проучилась год в университете Хофстра, а после даже открыла свою лавочку, потом вышла замуж за Леонарда, однако как только тот окончил медицинскую школу, сразу перестала работать и следуя примеру матери, целиком посвятила себя воспитанию дочерей. Она была любимицей Белл.

По крайней мере так думала Карен. Лиза же считала, что мать отдает предпочтение сестре. Ведь именно старшей, Карен, доставалось все внимание: ее считали яркой, талантливой, и ей прочили успех. «Ну что ж, наша мать — одаренный политик, — размышляла Карен с улыбкой, — ей удалось добиться того, чтобы каждая из дочерей считала, что не она, а другая пользуется «режимом наибольшего благоприятствования».

«Но, может быть, дело не в Белл. Может быть, это наши с Лизой собственные трудности — проблема старшей и младшей дочерей? Приемыша и законнорожденной. Может быть, это типичная и неразрешимая проблема всех сестер, а не только моя и Лизы», — размышляла Карен, глядя на сестру и улыбаясь. В глубине души она знала, что очень любит Лизу. Любила всегда, а заботилась о ней с младенчества.

— Как прошел день? — спросила вошедшая Белл.

Карен вспомнила о прерванной примерке с Элизой Эллиот — очень важной для нее клиенткой, о споре с Джефри и кошмаре клиники доктора Голдмана, но удержалась и, пересилив себя, с улыбкой ответила:

— Прекрасно!

По долгому опыту она знала, что Белл может удовлетворить только такой ответ.

— А как у тебя?

— Замечательно! — бодро ответила Белл. — Мы сегодня добрались до Нейман-Маркуса, где Лиза купила мне великолепный костюм. Она настаивала на этом!

— Его выставили на продажу, — повела плечами Лиза, как будто ничего особенного не произошло.

Мать с сестрой по-прежнему одержимы покупками. Карен не могла понять эту не слабеющую с годами тягу к постоянному приобретению тряпок. Еще не будучи такой известной, Карен неоднократно пыталась ввести их во многие салоны Седьмой авеню, рискуя навлечь на себя неприятности и испортить отношения с их владельцами. Подобно знаменитым сестрам Габор, ее мать и сестра приобрели репутацию людей, которые возвращают назад больше, чем покупают. Это уже потом Карен сообразила, что покупки для них, как и для большинства других женщин, не самоцель, а вид социальной активности. Вроде отношения к спорту у мужчин: отец может абсолютно ничего не знать о внутренней жизни сына, но всегда найти с ним общий язык, обсуждая спортивные события. Лиза и Белл были повязаны покупками. Жаль, что, повзрослев, она уже не может подключиться к их интересам. Чем глубже Карен увлекалась моделированием одежды, тем сильнее расходились они во вкусах. По словам Белл, Карен становилась «слишком специфичной и слишком скучной». «Тебе не хватает цвета», — говорила она. А цвет для Белл означал либо красный, либо водянисто-голубой, либо же густо-синий. И даже теперь, когда женщины платили тысячи долларов за уникальный стиль Карен с его утонченно смодулированной цветовой гаммой, Белл не шла дальше утверждения о том, что вкусы Карен трудны для понимания.

Карен постаралась улыбнуться матери.

— Где отец? — спросила она.

— О, ты его знаешь. Работает допоздна над каким-нибудь вонючим делом.

После сорока трех лет замужества Белл все еще не могла простить Арнольду, что тот стал профсоюзным юрисконсультом, «а не настоящим юристом». Он никогда не участвовал в работе фирм на Парк-авеню и не стремился получить прибыльные заказы от корпораций. Арнольд организовал свою юридическую практику в рабочей среде и, что хуже всего, много работал за просто так. «С гарвардским юридическим дипломом он мог бы заколачивать миллионы!» — сокрушалась Белл.

— Ну, так садимся обедать? — спросила Белл и направилась к проходу в столовую, где был сервирован на три персоны стол черного дерева, выполненный в стиле Шератон. Фарфор был прелестен — Ройал Доултон; хрусталь сверкал, и около каждого прибора стоял тонкостенный горшочек с фиалками. Белл прекрасно накрывала на стол, но отнюдь не была волшебницей кухни. Ее блюда казались тоскливой мешаниной продуктов. Она раньше других обнаружила в магазинах замороженные полуфабрикаты и готовила из них нечто такое, что Карен называла «больничной едой». Порции были маленькими, но никто не жаловался: еда была легкой. Никто ничего не оставлял недоеденным.

Арнольд не возражал против кухни Белл: вне работы он мало на что обращал внимание и вообще редко обедал дома. Поэтому объектом кулинарной пытки Белл оказалась Карен. Ребенком в Бруклине она нашла выход из положения, делая заначки шоколадок и батончиков Бит-о-Хорни из бакалейной лавки в соседнем доме. Конфеты выручали ее, когда пустовал холодильник Белл. Карен привыкла полагаться на сахар как на источник силы. Однако в шестидесятых годах после их переезда в Рокуил Центр незаметно подкрепляться припрятанной едой стало трудно. Здесь не было магазинов, до которых можно было бы добраться пешком от их нового пригородного дома, а в школе детишкам не позволялось отлучаться в город в дневное время. Карен испытывала острое сахарное голодание и, к восторгу матери, похудела на несколько фунтов. Так продолжалось до тех пор, пока она не подружилась с толстяком Карлом. Тот наладил «поставки продовольствия»: его отец был владельцем деликатесного мясного магазина, и Карлу разрешалось брать с полок все, что он захочет. Карл считал, что прожорливый друг — настоящий друг.

По словам матери, Карен до сих пор оставалась «крупной девушкой». Она была выше Белл и Лизы на пять и десять дюймов соответственно. Сейчас она сильно похудела, но все равно ее нельзя было назвать стройной. Такой фигуры, как у них, она, по-видимому, не будет иметь никогда. Поэтому сейчас эти две изящные женщины вызывали у нее чувство неловкости за свою комплекцию. Ей стало полегче, когда все они уселись за стол.

Сколько таких вечеров провели они вот так, сидя за столом, — «три девушки», как любила говорить Белл.

Забавно, как часто Белл упоминала себя косвенно или говорила о себе в третьем лице. «Три девушки собрались за покупками», — сообщала она об их поездке к Александру или Лиману. Застряв в уличной пробке, она говорила о себе: «Ей бы не мешало смотреть, куда она едет», или «Ей нужно лучше следить за движением». И несомненно, что в эти моменты Белл была так же далеко отстранена от себя, как от своих детей.

Карен вздохнула. Ей хотелось повидаться с отцом. Хотя они никогда много не разговаривали друг с другом, сейчас ей не хватало его солидной уравновешенности и утешительного спокойствия, особенно после этих ужасных результатов в клинике и промозглой поездки под дождем. Его пустое место за обеденным столом символизировало его долгое отсутствие в ее жизни; все было до боли знакомо. И дело не в том, что он не любил ее. Просто его не было рядом. И неудивительно, что она испытывала столь пылкую благодарность за любое внимание со стороны мужчин.

Впрочем, не стоило винить в чем-то Арнольда. Хотя бы потому, что при всей настырности Лизы в достижении своих желаний, даже ей не удалось привлечь внимание своего отца.

До чего же она все-таки хороша! Может быть, это гены? Даже сейчас, когда на прелестной коже ее лица начали проступать тонкие морщинки у глаз и намечаться складки рта, она выглядит настолько красивой, что заставляет оборачиваться прохожих на улице. И все же не она, а ее старшая дочь, которая унаследовала от матери утонченные формы лица, а от Арнольда — гармоничное тело, обещала стать настоящей красавицей в семье.

Лиза как будто прочитала ее мысли и с улыбкой обратилась к Карен:

— Стефани сейчас очень увлечена своей работой интерном.

У Стефани не ладилось с обучением в высшей школе, и она перешла на вечернее рабочее отделение и устраивалась на работу к Карен.

— А вы не боитесь, что ей ежедневно придется ходить одной в город? — спросила Белл.

Лиза со своей семьей жила в Инвуде.

— Мама, ей уже семнадцать лет, и на следующий год она будет в старшей группе высшей школы. Все ребята из ее класса уже работают. Но они застряли в Бургер Кингз Энд Дж. С. Пенни. Я считаю, что ничего не случится, если она пробежит четыре квартала от Пэн Стейшн до демонстрационного зала Карен.

— Не скажи, — schvartzer могут напасть на нее по пути.

— Мама, не schvartzer, а черные. Теперь нельзя называть черных schvartzer.

— Почему? Это означает одно и то же.

Карен покачала головой. Как мог Арнольд уживаться с Белл все эти годы? Было бессмысленно пытаться переубедить мать. Формально Белл была права: schvartzer — в переводе с идиш означает «черный», но коннотация была неправильная, совсем другая. Белл была занудливым буквоедом по следованию правилам и законам. В детстве она доводила Карен почти до апоплексического удара, когда та пыталась добиться от матери признания в том, что ее позиция по какому-то вопросу лицемерна и нечестна. Белл никогда не могла, а вернее не хотела признаться в своей неправоте. Она, например, говорила о том, что семье пришлось перебраться в Рокуил Центр из Бруклина из-за «элемента». Она возмущалась каждым, кто говорил «нигер», но не признавалась в том, что ее обозначение негров было всего лишь эпитетом этого прозвища. Белл никогда не уточняла значение слова «элемент», говорила лишь, что «элемент изменился». Когда в процессе обучения в высшей школе Карен проходила по химии периодическую таблицу, она просила мать показать, от какого именно элемента в ней им пришлось бежать из Бруклина. Белл не оценила шутки. У нее всегда не хватало чувство юмора.

Карен внимательно посмотрела на Белл и задумалась: была ли ее настоящая мать столь беллоподобной[4]. Не то чтобы Карен недолюбливала или не ценила Белл. Наоборот, она была ей очень благодарна. Ведь та приютила ее, заботилась о ней, дала ей образование и научила множеству полезных вещей. И, несмотря на свои предрассудки и отрешенное отношение не только к себе, но и к детям, Белл была внимательной и заботливой матерью. Иногда чересчур заботливой. Карен чувствовала угрызения совести за свое критическое отношение к ней. Но не было ли это естественным качеством приемных детей: проявлением определенной обиды за матерей, которые от них однажды отказались?

Белл собрала тарелки со стола и демонстративно стерла крохотное пятнышко от подливки рядом с тарелкой Карен. Это был молчаливый упрек, «выказав» который, Белл удалилась на кухню за такой же крохотной порцией следующего блюда.

Лиза взглянула через стол на Карен и пожала плечами. Они понимали, что Белл переделать невозможно. Сестра тихим голосом спросила:

— С тобой все в порядке?

Карен покачала головой.

— Как? — На лице Лизы появилось напряженно-озабоченное выражение. — А что доктор…

— Не сейчас, — прервала ее Карен, кивнув головой в направлении кухни, где была Белл. — Поговорим потом.

Лиза тоже кивком подтвердила, что понимает ситуацию, и громким голосом продолжила:

— Я правда хочу, чтобы Стефани устроилась на работу. Ей это нужно, я-то уж знаю. И заработанные ею деньги окажутся очень кстати.

Лизе всегда не хватало денег. И это смущало Карен. Леонард неплохо зарабатывал, но почему-то Лиза всегда имела неприятности со счетом у Бекделя, с Блумингейльской кредитной карточкой или еще с какими-то платежными обязательствами. При этом она продолжала тратить как прежде. Карен знала, что уже давно Лиза начала делать тайные покупки при каждом посещении магазина и припрятывать их где-то в доме. Лиза как-то даже пожаловалась Карен, что поскольку у нее нет собственных денег, то ей приходилось клянчить их у Леонарда. Карен почти явно передернуло, когда она представила положение дел в таком свете. Лиза же, очевидно, предпочитала жить с недостатком денег, но зато с избытком свободного времени. Она не собиралась искать приработков. С момента закрытия ее лавочки, которая была скорее хобби, чем настоящей работой, Лиза не работала вообще. Сама идея работы приводила ее в ужас. Карен оставалось только улыбнуться: «Моя сестра Лиза — еврейский вариант Мейнарда Дж. Кребба в женском исполнении».

Белл вернулась с порциями пересушенного цыпленка. На тарелках, кроме жира и грудки, лежало немного размятой брокколи. Белл полагала, что ничего не следует готовить al dente — что надо было бы жевать кроме излюбленного ею желе Джеллоу. Карен так и не сумела узнать секрета, каким образом мать добивалась того, чтобы блюдо из желатина покрывалось такой противной кожистой пленкой.

— Я собираюсь проводить побольше времени со Стефани, — сказала Карен громко.

Но у нее не были сомнения по поводу найма племянницы в качестве интерна. Джефри был в ярости от такой перспективы. «Девушки демонстрационного зала амбициозны и завистливы, — возражал он Карен. — Нам совсем ни к чему лишние неприятности». Наверное, он был прав, но Джефри всегда недолюбливал Лизу и Леонарда. Он считал их провинциалами и грубыми материалистами, а их детей слишком избалованными. «К тому же это никак не поможет исправить наружность Тиффани», — добавил он, вспомнив про вторую дочку Лизы. В этом Карен нечего было возразить ему.

— Ну а как Тифф? — спросила Карен.

Толстушка Тиффани была младшей дочерью Лизы. Ей было около тринадцати лет, и по комплекции она походила на Карен. В росте девочка почти догнала Стефани, но весила, должно быть, вдвое больше. Никто не сомневался, что Тифф была очень способной: она хорошо училась. Но всем было ясно и то, что с ней творится что-то неладное. Однако Белл настаивала на том, что ненормальный вес Тифф от недостатка силы воли и решительности в ее воспитании.

— С ней все в порядке, — сказала Лиза напряженным голосом.

— Она жирная, вот что с ней, — сказала Белл и воткнула нож в кусок сухого цыпленка на тарелке. — Жирная и чокнутая.

На какой-то момент Карен почувствовала что-то до отвращения знакомое в этих словах. Она это слышала раньше, и это звучало так же грубо и в таком же тоне. «Это мы уже проходили, — подумала Карен. — Но где и когда?» И тут до нее дошло. Это она сама в подростковом возрасте слышала эти слова, и это ее Белл называла жирной и чокнутой с той же интонацией, не терпящей возражений.

Карен впервые начала ссориться с Белл, когда Лиза только-только начинала ходить, а у Карен начался неустойчивый переломный период. В это время многие дети ссорятся с родителями из-за разных мелочей, но ее ссоры с Белл доходили до размеров эпоса. Как и следовало ожидать, Арнольд полностью устранился от семейных дрязг. Он вообще никогда не участвовал в домашних конфликтах. Его отстраненность означала, что, каковы бы ни были цели и намерения у Карен, победа на поле боя всегда оставалась за Белл. Споры касались ее внешнего вида и дисциплинированности. Белл угрожала, увещевала, высмеивала и снова возвращалась к угрозам для того, чтобы Карен «прилично одевалась» и соблюдала диету. К тому же она должна была выбросить из головы идею учиться в Пратте и поступить в Севен-систер колледж. Однако вместе с младенчеством и статусом единственного ребенка ушло и желание Карен угождать своей матери. Карен вообразила себя рокером и стала одеваться в тряпье из дешевых магазинов. Белл стала взрывоопасна. Вспоминая все это теперь, Карен качала головой. Для этого в общем-то вполне нормального переходного периода между ними было слишком много враждебности.

Спасла Карен миссис Уотсон, одна из немногих, оставшихся в пригородном местечке. Энн Уотсон жила в единственном старом доме на их улице — в белом особняке с колоннами георгианского стиля, столь же обветшалом, как и ее владелица, похожая на птицу спившаяся старуха. Когда-то земля, на которой стоял дом Липских, составляла часть поместья Уотсонов. Теперь же заросший палисадник миссис Уотсон уступал по размерам другим участкам, распроданным хозяйкой один за другим. Миссис Уотсон научила Карен играть в бридж, познакомила с высокой модой, объяснила, почему обтрепанные Обауссоновские ковры на ее полу были лучше безукоризненных, простирающихся от стены до стены ковров в доме Белл. Она отдала Карен свои отслужившие жакеты от Шанель (юбки оказались маловаты), которые Карен носила с рабочими рубашками и джинсами. Миссис Уотсон одобряла получающиеся ансамбли. «У тебя, — говорила она, косясь на Карен через дайквирский бокал, — есть дар, естественный стиль».

Миссис Уотсон была ее убежищем.

Но самым большим подарком от миссис Уотсон было то, что она приоткрыла дверь, через которую Карен смогла заглянуть в свое будущее. Миссис Уотсон рассказала ей о Коко Шанель, и Карен, не будучи книголюбом, стала завсегдатаем библиотеки и читала все, что могла найти о великом дизайнере. Габриэль Шанель стала идолом Карен. Рисованные куклы, увиденные одежды и ткани — все сводилось к одному, наполнялось смыслом. Миссис Уотсон оказалась тем компасом, который указал ей правильное направление. Карен поняла, над чем она может и хочет работать и кем она хочет стать.

Разумеется, Белл не одобряла ее увлечение миссис Уотсон. Она только презрительно фыркала при упоминании ее имени, и на ее лице появлялось такое же выражение, как сейчас, когда разговор зашел о Тиффани.

— Жирная и чокнутая, — повторила Белл, но никто из дочерей не отреагировал на вызов.

— А когда ты собираешься в Париж? — спросила Лиза, которой хотелось сменить тему разговора.

— Не раньше конца месяца. Может быть, и позже, если все будет продолжаться как сейчас. У меня не ладится работа над комплектом моделей одежды к следующему сезону. Я ведь говорила тебе, что в этом году мы хотим провести наше первое шоу в Париже. На родине Коко Шанель и Уорта я хочу показать кое-что из модных накидных нарядов.

Карен вспомнила о вчерашнем чествовании. Не прошло и двадцати четырех часов, а уже все стало далеким, как мезозойская эра. Куда делся ее энтузиазм? А ее уверенность в себе? Растворились где-то в приемной доктора Голдмана?

— Модельер хорош ровно настолько, насколько хороша его последняя коллекция, — сказала она.

— Ты говоришь это каждый раз, — улыбнулась Лиза.

— Может быть, ты еще не готова? — выдвинула свой вариант Белл.

Карен покачала головой и с некоторым удивлением отметила про себя, что безусловная вера Лизы и материнское неверие в ее силы и талант были одинаково обидны. «Я, должно быть, слишком многого ждала от этой встречи. Сегодня просто неудачный день. Несмотря на прожитые вместе годы, Лиза, по-видимому, до сих пор думает, что мне все дается легко, без усилий, а Белл считает меня младенцем, потерявшимся в сиреневом саду. — Карен вздохнула. — Ну-ну, ты не единственный представитель семейства особей с функциональными нарушениями, — напомнила она себе. — Спроси Джона Брэдшоу».

Карен снова подумала о своей настоящей матери: не пестует ли она в этот момент свою дочку, ту, другую, которую она не отдала чужим людям? Карен помнила, или думала, что помнит, как ее ручонки цеплялись за материнскую шею, помнит запах пудры на коже ее родной матери. Может быть… всего лишь может быть, она помнит перемежающиеся белые и желтые планки детской кроватки и свои протянутые ручки к большой и теплой руке матери. Было ли это на самом деле? Боже, что за воспоминания за общим столом! И Карен заставила себя оглядеться вокруг и поддержать разговор.

— Как бы мне хотелось поехать в Париж, — говорила Лиза. — Мы не были там со времени нашего свадебного путешествия. Но Леонард говорит, что с такими тратами, как у нас, в этот год мы никуда не поедем.

Карен насторожилась: не ожидает ли Лиза, чтобы она предложила ей присоединиться к поездке в Париж? Однако, прежде чем она сумела решить что-нибудь на этот счет, в разговор вмешалась Белл.

— Вы слишком транжирите! Объясни мне, например, зачем тебе автобусы?

— Автобусы? — переспросила Карен.

— Чтобы развозить людей от синагоги до работы, — объяснила Лиза.

Белл только фыркнула и снова перевела разговор на Тиффани.

— В чем она пойдет на церемонию? — спросила она. — Надеюсь, не в этой зеленой тафте?

— Мама, но она ей нравится.

— Она выглядит в ней ужасно! И такой останется на фотоснимках на всю жизнь. Она припомнит тебе потом, что ты не предупредила ее. Ее дети будут спрашивать, почему их бабушка разрешала надевать ей такую гадкую одежду.

— Но это фирменная одежда от Ральфа Лорена!

— Конечно, и задумана для маленьких новогодних гномиков. Кто еще может носить пледы, да еще зеленые с красным?

Она повернулась к Карен.

— Я права?

— Я не видела наряда, — сказала Карен и отметила нейтральные арнольдовские интонации в собственном голосе. Подобно Швейцарии и Арнольду, Карен не хотела быть втянутой в Мировую войну.

— Пойдем, я покажу тебе, что я собираюсь надеть на праздник, — сказала Белл, и они вместе с Лизой тут же поднялись из-за стола. Никто никогда не сожалел о прекращении трапезы с Белл.

Не спеша Карен последовала за женщинами, маршировавшими через холл и комнату хозяйки в святая святых ее дома — чулан.

По сравнению с бруклинским периодом чулан разросся и теперь занимал целиком комнату для гостей, смежную с хозяйской. В нем были сделанные по заказу выдвижные ящики: большой и широкий — для шарфов и узкий, но глубокий — для свитеров. Одна из стен была отведена для шкафа с ячейками, в каждой из которых помещалось по сумочке с подобранными к ней перчатками. Повыше на стене висела полка с прикрепленными к ней распорками, на которой был выставлен небольшой набор оставшихся у нее шляп, правда, плохо видимых из-за прикрывающей их полиэтиленовой пленки. Этот чулан когда-то был спальней Карен. А в бывшей комнате Лизы находились пальто и костюмы. Белл еще не обзавелась передвижной вешалкой, какой пользуются в химчистках, но Карен знала, что мать обдумывает такую идею. Самое удивительное было то, что Белл помнила про каждую вещь в чулане все: когда она в последний раз надевала ее, куда ходила в ней и с кем встречалась. Стоило ли удивляться, что Белл давно бросила преподавание: уход за чуланом требовал полного рабочего дня.

Карен вспомнила, что читала, что в последние годы жизни Коко Шанель, когда она переехала жить в отель «Риц», держала почти все свои вещи в доме напротив, в квартире тридцать один, на рю Камбо. Вся жизнь Коко состояла в создании нарядов: у нее не было ни детей, ни мужа, ни семьи.

Наряды Белл заполнили все пространство, оставшееся после отъезда вышедших замуж дочерей. «В конце концов, — думала Карен, — мать заполнит ими весь дом, а для житья выкупит старый уотсоновский особняк».

— Привет! Привет! — раздался высокий фальцет Арнольда со стороны холла, затем появился и сам певец — приемный отец Карен.

Арнольд был высоким человеком, ростом более чем шесть футов два дюйма, но сильно сутулился, и по внешнему виду трудно было судить о его настоящем росте. Он носил костюм, который если когда-то и был проглажен, то не менее десяти лет назад. Даже Белл с ее агрессивной аккуратностью не удавалось привести Арнольда в порядок.

Арнольд вошел, держа помятый портфель в одной руке и две скомканные газеты в другой.

— Мне следовало бы знать о твоем приезде, — сказал он, улыбаясь, но выглядел усталым. Он наклонился поцеловать Карен, и та заметила темные круги у него под глазами.

Он был хороший человек. Когда она еще ходила в грамматическую школу, Арнольд иногда забирал ее на выходные к себе в офис. Он не жалел времени на рассказы о правах рабочих и мощи профсоюзного движения Америки. Она до сих пор помнит поэму, текст которой висел на внутренней стороне двери в его конторе. Поэма была написана Маргарет Уиддемер еще в тысяча девятьсот пятнадцатом году во времена Треугольного пожара. Карен не могла запомнить ее всю, но две строки оттуда врезались в память и прокручивались в голове снова и снова.

Я заперла свою сестренку и от жизни, и от света,
ради розы, ради ленты, за венок на голове.

Уже тогда Карен отметила, что по иронии судьбы Арнольд тратил всю свою жизнь на защиту прав рабочих текстильной промышленности, зарабатывая тем самым деньги для покупок Белл результатов эксплуатации их труда.

— Так ты дома? — задала Белл бессмысленный вопрос. — На кухне осталась порция цыпленка, — добавила она неуверенно.

— Я уже поел, — ответил Арнольд.

— Привет, дорогая! — поздоровался он с Лизой, которая высунула голову из чулана и быстро чмокнула отца в щеку.

Карен отметила, что отец не приветствовал Белл поцелуем, а та не спешила выйти к нему. Белл была занята своим чуланом.

— У меня много работы, — сказал он.

— Что еще новенького скажешь? — проворчала Белл.

«Каким-то образом мы трое — все женщины — оттолкнули его от себя и заставили уйти, размышляла Карен. — Или же он просто не привык тратить времени попусту?» Он был очень хорошим человеком. И Карен с грустью проследила, как его сутулая фигура в помятом костюме удалилась в направлении холла.

Тут вновь заговорила Белл:

— А теперь она покажет вам нечто на самом деле стоящее.

И обе дочери поняли, что она говорила о себе.

Лиза изобразила полную заинтересованность, но Карен со вздохом вернулась в спальню и села на кушетку. Рядом, на нижней полке кофейного столика, как всегда лежал альбом фотографий в кожаном переплете со снимками из раннего бруклинского периода их жизни. Белл не интересовалась ими и смотрела альбом не часто. Карен поглядела на альбом так, как будто видела его впервые в жизни.

— Как тебе нравится? — спросила Белл, вынимая костюм в стиле Дэвида Хейса, похожий на стиль времен королевы Елизаветы. Мать была вполне предсказуема. — Ты только посмотри на него!

Белл вывернула жакет подкладкой наружу, демонстрируя бирюзовый по черному узор ткани, симметричный черно-бирюзовому трафарету лицевой стороны.

Карен нехотя кивнула в знак одобрения, зато Лиза пищала от восторга:

— Это прекрасно!

Белл снова нырнула в чулан, и на короткий момент они с сестрой остались наедине. Лиза взглянула на Карен и шепнула:

— Позвони мне вечером домой. Расскажешь, что случилось.

Карен кивнула в знак согласия.

— Как ты думаешь, что она выбрала надеть в этот раз? — спросила Белл Лизу.

Карен напряженно проследила за удаляющимися женщинами. Как только те ушли, она быстрым, как выпад змеи, движением схватила с полки старый коричневый фотоальбом и положила его себе на колени. Затем резко раскрыла его на первых страницах, где были наклеены четыре старые фотографии, запечатлевшие свадьбу Белл и Арнольда. Карен внимательно изучила альбом раньше, поэтому теперь она быстро перевернула страницы, чтобы добраться до пакета из манильской оберточной бумаги, приклеенного к внутренней стороне переплета. В пакете хранились разрозненные фотографии, которые Белл не хотела вклеивать на листы альбома, но и не решалась выбросить. Из-за дверей чулана слышались восклицания матери и сестры по поводу какой-то одежды. Сейчас они позовут ее к себе.

Карен сунула руку в конверт, вытащила из него несколько черно-белых снимков, сбросила их себе на подол и поглядела, не были ли среди них те две, которые она искала. Один снимок нашелся сразу — она в младенческом возрасте и рядом еще двое детишек поменьше. Наверное, Белл взяла фотографии у родной матери Карен. На снимке Карен лежала на спине в детской кроватке, а рядом с ней была надувная резиновая лягушка. Карен вспомнила эту игрушку. Ведь несмотря на то, что фотография была черно-белой, она знала, что сверху лягушка была темно-зеленой, цвета листьев сирени, животик ее был зеленовато-желтым, а язык — ярко-вишневого цвета. Она помнила лягушку.

Найти второй снимок было труднее. На нем она чуть старше и стоит на пороге двери, в костюмчике в белую крапинку. Это тоже была черно-белая фотография. И опять Карен знала, что костюмчик в крапинку был ярко-синего цвета. Сколько ей тогда было лет? На снимке видна часть кирпичной кладки стены — значит, ее рост не превышал высоты шести рядов кирпичей. На простой, покрытой черной краской деревянной двери был виден номер 2881.

Карен схватила обе фотографии, затолкала остальные в конверт и едва успела сунуть альбом на место, как мать с Лизой вышли из чулана. Белл потрясала замшевой сумкой сиреневого цвета так, как если бы это была чаша Грааля.

— Посмотри, что она нашла! — торжественно проговорила Белл.

Карен пощупала фотографии, надежно припрятанные в кармане.

— Посмотри, что она нашла! — повторила Белл, и Карен кивком одобрила материнскую находку.

4. Острый край

Автомобиль из Линкольн-Тауна подъехал к ее квартире на Вэст-энд-авеню. В заказе, который она сделала из дома матери, Карен договорилась, чтобы шофер ждал ее на Л. Ай. Р. Р.-станции. Оказавшись там, Карен вскочила в машину, прежде чем водитель смог выйти и, обойдя автомобиль, открыть ей дверцу. Забавно, но Джефри всегда настаивал, чтобы нанимали лимузин, и никогда сам не открывал дверцу машины. Карен же с равным упрямством настаивала, чтобы служба не присылала ничего другого, кроме черного седана, и никогда не давала возможности шоферу помочь ей выбраться из машины. Что это, влияние Арнольда? Или это различие между ними объясняется тем, где ты вырос, среди богатых или же в среднем классе. Наследственно богатые люди ничего не имеют против того, чтобы другие делали работу за них. У Карен же, наоборот, основные трудности состояли в том, что, по словам ее дорогостоящего делового консультанта, называлось «неумением делегировать ответственность». Тут она ничего не могла поделать с собой. Она делала работу лучше или быстрее других, а зачастую и то, и другое вместе, если она делала ее сама от начала и до конца. А она ведь нередко действовала именно так, поскольку только в этом случае была уверена, что задуманное будет сделано в точности, как она того хочет. И вообще, какого черта она должна сидеть запертой в этом проклятом линкольне, пока Джо, или Тим, или Мухаммед бегают вокруг него, чтобы открыть ей дверцу?!

Карен вышла у кооперативного дома, в котором они жили вместе с Джефри, прошла под навес зеленоватого цвета и добралась до двери раньше, чем привратник Джордж успел открыть ее.

Но, может быть, все дело не в ее неумении делегировать ответственность, а в безответственности других?

— Добрый вечер, миссис Каан, — весело приветствовал ее Джордж, оторвав глаза от журнала, который тайно почитывал, пряча в ящике конторки и тем самым нарушая строгий запрет на чтение в рабочее время.

За последние десять лет район Вэст-Сайда сильно облагородился, но по улицам все еще бродило много бездомных, а порой встречались и наркоманы. В Нью-Йорке от привратника требуется бдительность. Ей положено было донести на Джорджа за нелегальное чтение журнала, но она не будет этого делать.

— Здравствуй, Джордж.

Карен нажала на кнопку вызова лифта, прежде чем тот сумел пробежать по выложенному в черно-белую клетку мраморному полу прихожей. Она опустила руку в карман плаща и нащупала жесткие края спрятанных в нем двух старых фотографий. Их присутствие успокаивало ее, действовало как психологическое успокоительное. Дверь лифта открылась, и она вошла в кабину, отделанную красным деревом. Рука Джорджа в белой перчатке нажала на кнопку седьмого этажа.

— Спасибо, Джордж, — вздохнула Карен, и наконец сжалившись над ней, дверца лифта закрылась.

Карен проживала в этом доме с самого начала своего замужества с Джефри. После квартирки на Амстердам-авеню, которую она снимала до этого, перемена казалась разительной. Оплата кооператива была свадебным даром родителей Джефри, которые не одобряли ни Карен, ни выбор квартиры, ни район, в котором она находилась. Но больше всего их раздражал Вэст-сайдский адрес. «Что вас не устраивало на Пятой авеню или в Парке? — спрашивала Сильвия, мать Джефри. — Мы видели прелестную квартиру со спальней, которую разумно было бы снять. Раз уж вы завели семью, то вам нужно пространство». Но Карен настаивала на Вэст-энд-авеню, и Джефри поддержал ее. В то время Джефри нравилась роль борца.

Квартира напоминала большой склад или ателье, и Карен любила ее, несмотря на все неудобства, за впечатляющую громадность. Кому нужна кухня-столовая? Она никогда не стряпала. Она держала сотни, а может быть даже тысячи книг в квартире, и среди них не было ни одной по кулинарии. Их заменяла папка с легко открепляемыми меню всех ресторанов Нью-Йорка — города поставщиков. Рестораны классифицировались по странам: таитянские, китайские, мексиканские и так далее. Малюсенькая кухня ее квартиры вполне устраивала Карен. А единственное техническое усовершенствование, которое ей было нужно на кухне, — это телефон.

Она влюбилась в это место с первого взгляда и продолжала любить до сих пор. Примерно такие же чувства она питала и к Джефри. Карен легко можно было обвинить в резкости суждений, но никто не ставил под сомнение ее лояльность. Сейчас они могли себе позволить жить в квартире подороже, из-за чего возникали постоянные ссоры с Джефри, в которых она настаивала на том, чтобы оставаться здесь и ничего не менять. Квартира казалась ей раем.

Карен вышла из лифта в небольшом частное фойе, из которого можно было попасть к ним да еще в квартиру престарелой миссис Катц, но та квартира выходила окнами на север. Карен вставила ключ в замок типа 7S и открыла дверь. Перед ней простиралось сорок футов паркета, упиравшегося в ряд из семи окон, начинающихся прямо от пола и настолько высоких, что они могли бы служить дверями. И действительно, два центральных окна были французскими дверями, которые открывались на «балкончик Джульетты», нависший над кронами китайских деревьев гинко, разросшихся семью этажами ниже. Извне двери-окна защищались ставнями. Карен выкрасила их в чарльстоновский зеленый цвет — восемь частей черного на одну зеленую — одновременно и шикарный, и практичный в грязном Нью-Йорке. Цветочные ящики у окон с ползущими ветвями белой герани и ивы придавали комнате колорит парка. В ясные дни солнце просвечивало сквозь окна и отбрасывало на пол тени удивительной конфигурации, как на рисунке светотенью.

Следующая дверь вела в комнату с высоким потолком, которая одновременно служила и библиотекой, и спальней. Северная стена комнаты сплошь — от пола до потолка — была заставлена перегруженными книгами застекленными книжными полками. На других — ничем не заставленных — белых стенах висели две картины: одна — ранняя работа Джефри, другая — их приятеля Перри Сильвермана. Карен восхищала удивительная глубина цвета у Перри. В остальном же обстановке в комнате была скудной. Стояла софа в стиле Донгиа, которую когда-то давно (когда они были еще молодыми, только-только начинающими дизайнерами, которым не надо было беспокоиться ни о СПИДе, ни о бесплодии) сделал ее коллега Анжелло. Софа была обита простой белой льняной тканью, но извилистая форма диванной спинки создавала впечатление чего-то женственного.

Вдоль стены справа протянулся двенадцатифутовый трапезный стол, купленный ею и Джефри в поездке по Франции. Плоскость стола была сделана из трех старинных досок вишневого дерева и отполирована за двести лет монастырской службы французскими монахами, которые для достижения эффекта полировки не использовали ничего, кроме воска, втираемого локтями едоков в поверхность стола во время трапез. Стол имел простые, по-французски элегантные очертания. Вокруг него стояла дюжина обитых белым парсоновских стульев. Конечно, было безумием декорировать столовую в Нью-Йорке белым льном. После каждого званого обеда Карен инспектировала состояние мебели со стиральной содой и Ивори Ликвид в руках.

Около левой стены комнаты разместился невероятно разукрашенный серповидный консольный столик. Карен пришлось долго уламывать Джефри, чтобы приобрести его на аукционе Ист-Кристи. Стиль, в котором тот был выполнен, Джефри называл не иначе как «общежитским», «бабьим», «перегруженным» — по-всякому, лишь бы не сказать «слишком еврейским». Джефри и его родители страдают синдромом Ральфа Лорена — навязчивым желанием как можно меньше казаться евреями, думала Карен. По ее наблюдениям, это была общая проблема всех богатых евреев Нью-Йорка.

Спор о столике был первым серьезным расхождением во взглядах в их только начинающейся супружеской жизни. И именно тогда в первый раз Джефри разрешил конфликт «настоящей сделкой», затеяв опасную для семейной жизни игру «ты — мне, я — тебе». Теперь они всегда достижение трудного компромиссного решения называют «настоящей сделкой»: ты получишь это, если дашь мне то. Джефри отказывается от занятий живописью и посвящает себя работе с Карен, но взамен она соглашается на его полный финансовый контроль. Она соглашается на строительство дома в Вест-порте ценой уступки с его стороны сохранить эту квартиру. Серповидный столик был первым в ряду таких компромиссов. За возможность купить его она согласилась повесить в комнате картину его друга Перри.

На аукцион Карен пошла без Джефри, но когда она нашла место этой дурацкой позолоченной штуке в интерьере, поставила на нее громадную вазу, декорированную фарфоровыми дельфинами, и вставила в нее большой букет белых кала-лилий, то муж признал, что это был как раз тот дополнительный штрих к убранству комнаты, которого так недоставало. И теперь каждый раз, когда ее взгляд падал на ухмыляющихся резных дельфинов, поддерживающих основание этой клоунской штуковины, она не могла удержаться от улыбки. Со временем такую же улыбку у нее стала вызывать и картина Перри. Она полюбила ее. Ей стыдно было признаться себе, но она ей нравилась намного больше картины Джефри, которая со временем стала ей надоедать.

Из жилой комнаты был выход в два коридора. Один из них вел на кухню, которая, к великому огорчению свекрови, не имела окон. Другой коридор приводил к анфиладе дверей в три спальни и комнатку для прислуги. Постоянной прислуги у них не было, и Карен использовала комнату прислуги как домашнюю студию. Дверь в нее всегда была закрыта, чтобы из квартиры не было видно хаоса тканей, набросков фасонов и обрезков материи, заполнявших все пространство. Их же с Джефри спальня и одна из спален для гостей, превращенная в гостиную, содержались в безупречном порядке. Ее муж был очень чистоплотен. До такой степени, что иногда ей даже казалось, что она вышла замуж за свою мать.

— Джефри! — позвала она, и тот ей ответил откуда-то из холла. Она сняла свой плащ, светлую шаль и пиджак и бросила все на стул в комнате. Затем плюхнулась на пышные подушки софы и сбросив с ног замшевые танкетки, поджала ноги.

— Ты сегодня рано вернулась, — открывая дверь, сказал Джефри. — Я только что пришел с работы. — Он помедлил и пригляделся к Карен. — Обед прошел неудачно? Звонила Лиза и просила перезвонить ей. Вы не успели наговориться за обедом?

Он пересек комнату и подобрал со стула брошенную Карен одежду. Не говоря ни слова, Джефри прошел в чуланчик за книжными полками и повесил пиджак на вешалку. Карен почувствовала упрек. «Никогда не выходи замуж за человека чистоплотнее тебя», — посоветовала бы она дочери, если бы у нее могла родиться дочь. Карен горько вздохнула.

— Я больше не могу переносить это, — сказала она. — Белл сводит меня с ума.

— Белл всех сводит с ума. С этим никто не спорит.

Она кивнула.

— Как продвигается работа? — спросила она мужа.

Джефри провел утро за печатанием части телевизионной программы для Эл Халл, с которой они вместе делали интервью, а остаток дня — вне офиса: он встречался с людьми из Norm Со. О ситуации, сложившейся с компанией Norm Со, ей не хотелось думать.

— Хорошо. Продвижение по всем фронтам.

— Наговорил хороших слов обо мне парням на телевидении?

— Ну, я сообщил им, что ты отвратительна в постели, но прекрасно готовишь.

— И соврал дважды! — воскликнула она и замахнулась на Джефри. Ей было любопытно, что он сказал в телевизионную камеру, но она знала, что ничего не выведает, раз он решил раздразнить ее любопытство.

— А как прошла примерка с Эллиот?

— Паршиво. — «Но не так отвратительно, как визит к врачу», — подумала Карен. Она не хотела говорить о Голдмане сейчас. — Элиза недовольна. Ничего не получается с ее комплектом. А Тангела невыносима, — закончила она.

— Не понимаю, почему ты не уволишь ее?

— Во-первых, потому, что она дочь Дефины. А во-вторых, если у нее получается, то получается прекрасно. И она не хуже любой другой модели. Мы потратили на тренировку шесть часов.

— Это ты потратила шесть часов. А она просто стояла и смотрела.

Карен снова вздохнула. Она считала, что лучше иметь мужа, который ненавидит трудных по характеру и темпераментных моделей, чем такого, который спит с ними. Но было утомительно выслушивать его сетования. Она и так устала… К тому же оставался только конец вечера, когда они оба не заняты, и надо использовать возможность поговорить с ним, поскольку на следующей неделе это не удастся: намечались презентация в Norm Со, последние приготовления к свадьбе Эллиот и участие в трех запланированных благотворительных вечерах. Они с Джефри стали видными общественными деятелями.

— Что Эрнеста оставила нам на обед?

— А что она всегда оставляет? Курица, тушеные овощи, салат. Чертово диетическое желе с разрезанными на тонюсенькие кусочки ягодами клубники: общее число калорий — шестьдесят три с половиной.

— Ты бы хотел изменить заказ?

— Нет, слишком много беспокойства. Я просто съем все и сниму проблему, — улыбнулся он. — А ты, наверное, проголодалась. Я знаю, чем угощает Белл.

У него была поистине замечательная улыбка. И каким бы раздражающим ни бывало порой его поведение, он почти всегда мог обезоружить ее этой своей чарующей улыбкой.

Выйти замуж за своего идола — большая удача для женщины, но это лишает ее определенных преимуществ. Карен обожала Джефри с момента первой встречи с ним. Он был всем, чем она не была. Он был из богатой семьи. У него был стиль. Он был очень привлекательным внешне. Получил хорошее образование: окончил Йельский университет по программе изящных искусств — ничего себе!

Они встретились, когда он таскался по трущобам Бруклина, изучая район и обучая дизайну в Пратте. Поначалу он не обратил внимания на непримечательную ученицу курсов одежды. Карен же была покорена его необыкновенной привлекательностью, его умом и стилем и решила, что это тот тип, за кем надо поохотиться. Ее охота удалась.

— Я подобрал экземпляры для Norm Со, — сообщил ей Джефри. — Помаленьку, помаленьку, но мы теперь выглядим совсем неплохо. Конечно, я переоценил инвентарь этак процентов на двести, но я заставлю их бухгалтеров найти деньги. Поверь мне, они не могут обвинить нас в нечестности. Разве что они будут считать нас далекими от реальности оптимистами.

Он поднялся и направился на кухню.

— И как много ты запросил с них?

— Вся штука в том, чтобы не называть свою цену. Пусть они сами назовут ее: я надеюсь, что они сделают серьезное предложение.

Карен улыбнулась. Ей припомнился анекдот о старом еврее, которого сбила машина. Люди бросились ему на помощь, накрыли одеялом, вызвали «скорую помощь». «Как ваше состояние? — спросили его. «Да на жизнь хватает», — ответил потерпевший. Богатые евреи, как она поняла, имеют свои понятия о том, насколько состоятелен человек. Карен считает, что они с Джефри уже богаты. Для Джефри же требуется заработать еще несколько миллионов, прежде чем он будет считать себя «состоятельным».

Помогая друг другу, они быстро накрыли на стол. Даже обедая без гостей, Джефри настаивал, чтобы еда подавалась на настоящем фарфоре и с дамасскими салфетками. Они пользовались столовым серебром и не обращали внимание на ворчание Габриель, которой приходилось его чистить. Но оставаясь одна, Карен ела прямо со сковородки над мойкой или лежа в постели. Джефри же был из тех солидных «взрослых» людей, которые ели только за обеденным столом. Карен издала глубокий вздох: она ненавидела всю эту суету вокруг еды. Но сейчас нельзя упустить шанса поговорить с мужем.

— Я была сегодня у доктора Голдмана, — сказала она и закусила губу.

Улыбка Джефри исчезла.

— Что еще надо делать? — спросил он, и горечь в его голосе заставила ее сжаться. — Клизмы с подогретым вином? Душ из кока-колы? О Карен!

Она попыталась улыбнуться.

— Хорошая новость: нам больше не надо ничего делать. И плохая новость: это потому, что ничего уже не поможет.

На его загорелом и красивом лице между бровями появилась небольшая вертикальная морщинка — единственный заметный знак зрелого возраста. Он провел рукой по своим густым с проседью волосам. Его глаза, такие прекрасные, ясного светло-голубого цвета, теперь затуманились.

— Извини, — сказал он, перегнулся через полированную плоскость стола и взял ее за руку. — Извини меня, — повторил он, уставился в свою тарелку, и несколько минут они сидели молча.

Еще давно, в процессе лечения и исследований на бесплодие, они заключили «настоящую сделку»: будет ли причина бесплодия в Карен или виновата окажется слабая сперма Джефри — в любом случае они не прибегнут к искусственному осеменению. Они считали, что аморально, не говоря уж о болезненности и унизительности процесса, тратить огромные деньги и усилия на производство собственного генетического продукта, когда мир переполнен детьми, от которых отказались родители. Глядя на склоненную голову Джефри и зная, что по ее вине они не смогут обзавестись ребенком, Карен гадала, не сожалеет ли он теперь о прошлом решении.

— Ты наелся? Хочешь чего-нибудь еще? — наконец спросила она.

— Только тебя! — сказал он. И взяв ее за руку, вывел из-за стола и повел по сверкающему паркету через холл в спальню. Там горел приглушенный свет, а кровать, выполненная в простом шейкеровском стиле, была накрыта ее любимыми Фретте-простынями.

Джефри подвел Карен к кровати. Остановился, притянул ее к себе. Прижался носом к ее шее и заговорил хриплым голосом:

— Малышка, все будет хорошо! Посмотри на все с лучшей стороны: никаких термометров, никаких процедур по календарю и сборов образцов спермы.

Он поцеловал ее в шею под затылком, и Карен почувствовала, как дрожь пробежала по спине.

— Вся моя сперма теперь только для тебя.

У него были длинные руки, и ей было так хорошо в его объятиях. Он был высок. Ей нравилось чувствовать себя маленькой рядом с ним. Она прижалась к нему всем телом.

— Знаешь, Карен, я люблю тебя, — сказал Джефри.

— Если любишь — докажи! — прошептала Карен, и они повалились на постель, изголодавшись друг по другу.

А потом… она лежала в его объятиях, завернутая в складки прекрасной простыни, и смотрела на его профиль. Он был совершенным, и если бы она могла отлить такой в золоте, то его приняли бы за профиль императора на римской монете. Карен провела рукой по груди мужа и дальше — по тонкой и мягкой полоске волос через живот и ниже — к паховой области. Ощущение было сладостным. Он был так сладок.

— Я стала подумывать о матери, — пробормотала она.

Джефри, готовый заснуть, отвернулся.

— Она не надоела тебе за сегодня? — спросил он.

— Я имею в виду родную мать.

Он не ответил, и несколько минут длилось молчание. Карен начала думать, что муж заснул.

— А зачем? — вдруг спросил Джефри и вздохнул.

— Не знаю. Мне просто хочется ее найти.

Он перевернулся на спину, чтобы видеть ее.

— Зачем открывать новую банку с червями? — спросил он. — У нас достаточно неприятностей и без этого.

Он вытянул левую руку из-под одеяла, чтобы Карен могла удобнее прильнуть к нему. Ей было спокойно рядом с его большим и теплым телом.

— Джефри, скажи честно, ты не очень огорчен… насчет ребенка?

Он обнял ее покрепче.

— Карен, мне кажется, я давным-давно смирился с этой мыслью. Нам так много везет. Почему должно везти во всем? Зачем искушать судьбу?

— Не поддавайся предрассудкам, — ответила она, хотя сама не была от них свободна. — Как бы то ни было, но мы можем добиться всего, чего хотим. Я собираюсь завтра позвонить Сиду, чтобы он начал хлопотать о приемном ребенке. Я уже переговорила с Джосс, у которой хорошие связи в Техасе.

Джефри перевернулся на бок, откатившись от нее, и схватился за голову руками.

— О чем ты мелешь?

— Об удочерении или усыновлении ребенка частным образом. Это более дорого, но намного легче, чем пройти официальную государственную процедуру. Мы уже недостаточно молоды. А в Техасе полно детей, от которых отказываются родители.

— Знаешь, что с тобой не так? Дело не в твоих яичниках, у тебя плохо с головой. Ты одержима. Это у вас в семье.

— Что?

— Твоя мать одержимая, сестра и племянница тоже. Вы все свихнулись на детях.

Карен подумала, не стоит ли напомнить ему, что если такое наваждение действительно присуще этой семье, то оно не могло генетически перейти к ней.

— В чем одержимость? Ты не хочешь ребенка?

— Карен, я не хочу чужого ребенка, особенно из Техаса. Я нью-йоркский еврей. Что мне делать с маленьким ковбоем?

— Любить его.

Джефри отодвинулся от нее и сел на кровати.

— Подожди минутку. — Голос звучал холодно. — Мне всегда казалось, что мы можем прожить и без младенца. Это все твои причуды. Я делал все от меня зависящее. А теперь выяснилось, что мы не можем родить своего ребенка. Ладно, что ж, ладно! Я признаю факт. Но я не хочу выращивать чужих детей.

Карен почувствовала, как у нее стянуло живот и покрылась мурашками кожа на ляжках и спине. Она тоже села и поглядела на мужа. Он выдержал взгляд.

— Постой, Карен. Не надо так глядеть на меня. Я не хочу осуждающих взглядов. Ты не могла ждать от меня ничего другого. Мы никогда не говорили об этом раньше. Это не было запасным вариантом. Усыновление не входило в наши планы. Ты ни в чем не можешь быть уверена, если ввяжешься в такое дело.

— Я никак не предполагала, что ты будешь возражать против этого.

— А ты никогда и не спрашивала моего мнения. Ты хотела иметь собственного ребенка. Об этом мы говорили. Не чтобы я пришел в восторг от этой идеи; мужчины редко хотят детей. Это естественно. Но то, что ты задумала, — противоестественно. Посмотри, что при этом случается. Вспомни хоть эту Вуди Аллен. Или Берта Рейнольдса, или Лони Андерсон. Когда знаменитость усыновляет ребенка — всегда одни неприятности. Все кончается возвращением родившей ребенка матери и сердечным припадком у приемной. Не говоря уже о том, что ты в этом случае играешь в генетическую рулетку. Разве не был Сын Сэма приемышем? Этот убийца из Лонг-Айленда? Я повторяю: никогда не известно, что из этого получится.

— Но, Джефри, я тоже приемыш!

— Да, но не мой. Я знал, что тебя удочерили, но я также знал, кто ты такая и что собой представляешь. Это совсем другое и не имеет отношения к вскармливанию отпрыска какого-то безграмотного, похотливого бродяги из грузового гаража. Как можно угадать, что из них выйдет!

— Я не могу поверить, что это говоришь ты!

Так вот почему он был так холоден, когда она сказала о своем желании найти настоящую мать! Карен вытянула руку и коснулась его плеча. Уж не думает ли он, что и она — отпрыск похотливого подзаборного бродяги? А может быть, так оно и есть? Она поняла, что не посмеет спросить его об этом.

— Джефри! Ну пожалуйста…

Джефри скинул ее руку со своего плеча.

— Я не могу поверить, что ты просишь об этом, — сказал он.

Он опустил ноги с кровати, встал и пошел через комнату. Свет от окна осветил его плечо, а потом и все его высокое и стройное тело.

— Ты куда собрался? — спросила она.

— Пойду приму душ.

Карен показалось, что он хочет уйти, чтобы не ударить ее.

5. Тяжелый труд

В тот вечер Карен так и не позвонила Лизе, а с утра она не смогла позвонить, потому что очень рано ушла из дома. В половине седьмого утра Карен уже добралась до офиса. В ее столь раннем появлении на работе не было ничего необычного. С тех пор как у нее появилась сотрудница — миссис Круз из Корона Куин, Карен всегда приходила на работу очень рано. А миссис Круз появилась очень давно и до сих пор сотрудничает с нею — теперь уже главным модельером, ответственным за работу более чем двухсот человек в мастерской. Для того чтобы добраться до работы на Седьмую авеню в дом номер 550, приходилось ехать по двум длинным линиям метро. Каждое утро, включая и сегодняшнее, Карен постоянно встречалась с миссис Круз в районе того легендарного здания, в котором теперь расположилась фирма К. К. Inc. Они вместе поднимались на лифте до девятого этажа, от дверей которого как у той, так и у другой были свои ключи. По пути они проезжали мимо демонстрационного зала и офисов Ральфа Лорена, Джефри Бина, Оскара де ла Ренты, Донны Каран и Билла Бласса. Мир зарубежной моды был представлен здесь Карлом Лагерфельдом и Хани Моури. Дом номер 550 был храмом высокой моды США. Карен до сих пор ощущала прилив гордости, видя свое имя среди других в списке, вывешенном у дверей лифта.

Карен знала, насколько ненадежным могло оказаться ее положение здесь. В январе тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, задолго до переезда Карен, на Седьмой авеню в доме 550 был расформирован демонстрационный зал Халстон-Оридженалз. Все приспособления и часть мебели, которую не вывезли, были проданы следующему владельцу, новичку в бизнесе моды — Донне Каран.

Никто не переживал за Халстона. Он был хуже чем мертв: он был забыт. А ведь он был первым американским дизайнером, чья мода широко распродавалась. Случившееся с ним означало его полный крах: корпорация выкупила все его лицензии, и бедняга Рой Халстон Фролейк навсегда лишился права на марку «Халстон». Ему хорошо заплатили, но обобрали полностью — и работы, и имя. Карен вспомнился несчастный Вилли Артеч — что ждет его работы и его имя? Ее передернуло, и она повернулась к чернокожей женщине, стоящей рядом.

— Доброе утро, миссис Круз, — сказала Карен и улыбнулась своей невысокой и плотной помощнице, в чьих черных волосах у самых корней просвечивала серо-стальная седина. Посмотрев в лицо миссис Круз, Карен поняла, что за годы их совместной работы у нее появились и дети, и внуки… А вот она сама осталась навсегда бездетной.

— Как новый внучек? — спросила Карен.

— Толстый, как поросенок. Здравствуйте, миссис Карен! — И, кивнув на свою коричневую сумку, миссис Круз спросила: — Не хотите ли немного свежей pan de montega?

— О миссис Круз! Вы меня губите. Я растолстею, как ваш маленький поросенок. Утром я поклялась, что начну придерживаться строгой диеты.

Миссис Круз пожала плечами.

— Вы достаточно стройны. Тогда кофе?

Карен не могла отказаться ни от кубинского кофе, который миссис Круз принесла в большом, сияющем металлом термосе, ни от свежеиспеченного аппетитного хлеба.

— Пожалуйста, и тоненький ломтик pan de montega.

Миссис Круз удовлетворенно улыбнулась. Они прибыли на девятый этаж и обнаружили дверь открытой. Это было необычно. Кто это, воры, пробравшиеся на их этаж, или же конкуренты, пытающиеся узнать о ее новых работах? Карен слыхала о тысячах шпионских уловок, к которым прибегают конкуренты, чтобы вынюхать, выследить новые разработки и сорвать куш на моде. Один из журналов регулярно посылал красивых девочек устраиваться модельками на фирмы дизайнеров, включая и К. К. Inc. В прошлом месяце Дефина поймала одну из них за копированием нового дизайна. Однажды копировальщик вырядился в рабочую одежду разносчика цветов и вручил громадный букет лично Карен в момент окончательного просмотра новой коллекции одежды. Он был подослан конкурентом, но каким? Они так и не смогли доказать, что это была Норис Кливленд.

А теперь, когда наружу просочились сведения о том, что она обслуживает свадьбу Элизы Эллиот, шпионаж был вполне возможен. Не исключено и то, что это компания Norm Со подослала свою разведывательную команду с тем, чтобы провести маленькую неофициальную аудиторскую работу. Или еще хуже: может быть, это съемочная команда, работавшая на Эл-Халл-шоу, решила преподнести сюрприз и нанести утренний визит? Карен помедлила — нет, этого нельзя допустить!

Обе женщины недоумевающе пожали плечами и вышли из лифта. Единственный путь, ведущий к их рабочим местам, проходил через демонстрационный зал.

Свет был включен. У вешалки-трубы стояла Дефина Помпей и, гремя сдвигаемыми плечиками, перебирала по одной развешенную на них одежду. Обычно Дефина не появлялась до десяти часов, а иногда приходила и позднее. Карен это вполне устраивало: в тех немногих случаях, когда та приходила к девяти утра, она была настолько невыносима, что Карен убедилась в нежелательности ранних приходов сотрудницы. Дефина была из полуночников и охотно засиживалась допоздна. Но по утрам она была просто опасна.

— Aye, Caramba! — пробормотала миссис Круз и быстро проскочила по бежевой ковровой дорожке в рабочие комнаты.

Кубинский говор. Дефина часто смущала миссис Круз, и потому кубинский говор был своего рода вызовом. Дело в том, что Дефина говорила по-испански с совершенно правильным произношением высших слоев Мадрида, которое миссис Круз понимала с трудом. Да и почему каждая негритянка из Гарлема должна уметь так говорить, как эта стареющая модель? Вдобавок все рабочие комнаты, как сказала Дефина, были наполнены каким-то сильным сантарийским магическим воздействием. Нет, миссис Круз как могла избегала Дефину.

Карен опасливо улыбнулась Дефине, на что эта крупная женщина ответила лишь сердитым взглядом.

— У тебя неприятности, подруга? — проворчала Дефина.

— Скажи мне что-нибудь из того, что я не знаю, — ответила Карен и прошла мимо нее в свое отделение офиса в угловой части зала.

Дефина последовала за ней.

— Что случилось? Почему ты пришла так рано? — спросила она.

— Наверное, я думала во сне о парижской коллекции, вот и проснулась ни свет ни заря.

Карен решила быть покладистой и не отвечать полностью на вопрос Дефины, который должен был быть адресован прежде всего ей самой.

— Зато теперь я знаю, что у тебя настоящие неприятности, потому что в такую рань тебя не разбудить и ядерным взрывом.

— Ну не только коллекция, — призналась Карен.

— В шесть утра зашла Тангела и наделала столько шума, что я не смогла снова заснуть.

Более прекрасная, чем Дефина в молодости, Тангела доставляла им много неприятностей. Карен вздохнула. Если Тангела прогуляла всю ночь, то вряд ли работа в примерочных пойдет хорошо.

Миссис Круз поспешно внесла две полные чашки дымящегося кубинского кофе, молча поставила их на рабочий стол Карен и поспешила обратно. Карен опустилась в обитое перчаточной кожей вращающееся кресло и снова вздохнула.

Она наняла Дефину на несколько месяцев позже, чем миссис Круз, почти двенадцать лет назад. Дефина была высокой, черной, прекрасной и голодной. Она и теперь была по-прежнему величественна и эффектна, но добавила в весе на сорок или пятьдесят фунтов. В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году Найоми Симз сделал с ней подборку в «Модах журнала Тайм», но должно было пройти еще немало времени, прежде чем чернокожие женщины стали привычными моделями и замелькали в периодике моды. В то время дела у Карен шли плохо, и с отчаяния она наняла Дефину как выходящую модель для своего первого шоу. Таким образом Карен оказалась первым модельером Седьмой авеню, кто привлек к работе моделью черную девушку. Как коллекция нарядов, так и модель произвели сенсацию. С тех пор, работая все время вместе, они прошли и через свадьбу Карен, и через различные любовные похождения Дефины, и через рождение ее дочери Тангелы — крестницы Карен, и через многое другое. Теперь Дефина руководила выставочном залом, штатом моделей для показа одежды, отделом продажи и даже иногда принимала заказы. Они были не только очень близки — они были живым дневником друг друга и хранили мелкие будничные воспоминания более чем десятилетнего периода совместной ежедневной работы, которая часто длилась по десять, двенадцать, а порой и пятнадцать часов в сутки.

— Послушай, Ди, в твои восемнадцать лет ты тоже гуляла ночи напролет, и не с одним, — напомнила Карен подруге. — Да, да, не спорь, так и было, когда ты была молода.

— Было, я и не спорю. Но я не позволяла парням трахать себя на кухонном столе и будить свою мамочку, — энергично запротестовала Дефина. — Он снял с нее трусики, и ее голый зад был прижат к крышке моего мраморного столика, как тесто к противню. Когда я вошла, он вскарабкался на стол со своим Джонсоном наружу, — она покачала головой.

— И что ты сделала?

— Я вышвырнула эту мразь из дому. Это мой дом, моя кухня и мой чертов стол! Я не хочу отдирать губкой со стола его липкие паховые волосы.

Дефина была крупной и высокой женщиной, и Карен вполне могла представить себе, как она вышвыривает парня из своей элегантной городской квартиры на Сто тридцать восьмой стрит. Похоже, что она делала это не первый раз.

Дефина скрестила руки на груди, отвернулась и стала смотреть в окно.

— Знаешь, что самое печальное в этой истории? На какую-то секунду у меня закралось подозрение — а не ревность ли это с моей стороны… Нет, нет, я знаю, что парень — дерьмо собачье. И все же, а вдруг это только зависть? Прошло с полгода, когда я в последний раз… и не исключено, что пройдет столько же до следующего раза.

Карен потрепала подругу по плечу.

— Ну-ну, запомни — ты тут ни при чем, с тобой все в порядке. Просто мы живем в Нью-Йорке девяностых годов. А в этом городе ни одна из моих незамужних подруг не может найти приличного парня. Если бы у меня не было Джефри, я бы, наверное, повесилась.

— А ты попробовала бы остаться одной, когда тебе под сорок и ты негритянка. Забудем об этом. Для меня никто никогда не найдется, — мотала головой Дефина. — Любой негр с мозгами, работой и крепким Джонсоном уже прикован к какой-нибудь сучке.

Она вздохнула и перешла с уличного жаргона на обычную речь. Иногда Карен думала, что Дефина использовала уличный акцент как способ самозащиты.

— Зачем мне рассказывать, как все это тяжело? Мне одиноко, и я не хочу мириться с этим. Но я не хочу спать с белыми. Правда, не то чтобы в последнее время у меня было много предложений от них, — сокрушалась Дефина. — И какой пример это был бы для Тангелы! Я решила воспитать ее в Гарлеме. Я хотела, чтобы она была негритянкой и гордилась этим. А еще мне хотелось дать ей хорошее образование, чтобы она отвечала всем требованиям среднего класса: знала оперу, музеи изящных искусств и бейсбольные команды. Может быть, я пережимала ее. Я знала, что ей будет нелегко стать не такой, как все. Но ведь и среди ее сверстников встречаются культурные и образованные негры. Детишки врачей, адвокатов. Из них выйдут хорошие люди. Поэтому я считаю, что очень важно, чтобы Тангела встретила хорошего парня, а не подонка с помойки вроде этого любителя потрахаться.

Карен снова потрепала плечо подруги. И вдруг эта крупная женщина обернулась к ней, озаренная идеей.

— Я достану его! — Дефина снова перешла на уличный акцент. — Я нашлю на него порчу. Стакнусь с мадам Ренольт и нашлю на этого гада порчу.

Карен никогда не знала, говорила ли Дефина всерьез или нет о наведении порчи, магии и прочем колдовстве. Хотя она слышала о частых посещениях подруги мадам Ренольт, которая была не то гадалкой по руке, не то колдуньей или кем-то еще хуже, — расспрашивать о ней Дефину Карен не хотела.

— А что ты сказала Тангеле?

— Что я сказала, не имеет значения. Важно, что она услышала из сказанного. Ничего. Абсолютно ничего. Она сразу отключилась, и я не могла достучаться до ее сознания. Так и оставила ее сидящей голым задом на холодном мраморе. Не сомневаюсь, у нее будет достаточно головной боли, когда она очухается. — Дефина потрясла головой. — Осталась ли у нее хоть капля стыда? — спросила она в никуда. Ее розовая нижняя губа дрожала.

Карен поднялась с кресла и прошлась по комнате. Потом подошла к Дефине и обняла ее, что было не просто. Какое-то время она удерживала подругу в объятиях, пока та в свою очередь не обняла Карен.

— О Ди, все наладится. Она хорошая девочка!

Дефина вытерла слезы.

— Было чертовски трудно вырастить ее. Я никогда не доверяла ее красоте: это проклятие для чернокожей. Влечет только неприятности. Она слишком хороша собой, чтобы это привело к добру.

Карен засмеялась.

— Так говорила твоя бабушка о тебе самой. Ты очень похожа сейчас на нее.

После смерти матери от наркотиков Дефина воспитывалась бабушкой с отцовской стороны.

— Это правда, — просветлела Дефина. — Но я ведь не стала дрянью?

Карен ответила, смеясь:

— Ты дрянь что надо! Я видела, как ты флиртовала с фотографом на вечере, когда вручали Приз Оукли. Он не пьяница?

— C'est pour moi de savoir et pour vous a decouvrir.

Карен скорчила рожу. На французском звучит здорово, но это всего лишь из четвертого курса: «Я знаю, а ты угадай».

— Ты как ребенок. И до сих пор не знаешь, как одеваться. Сними эту тюрбанообразную штуковину… давай-давай. И ослабь нитку бус.

В основном Дефина носила наряды Карен и выглядела в них шикарно. Любимые Карен цвета — бежевый, кремовый и мягко-коричневый — в контрасте с черно-коричневой кожей подруги казались доведенными до совершенства. Дефина была очень темной — цвета черного дерева с легким красноватым оттенком. Под костюм ей очень шли шелковые, кашемировые, шифоновые, хлопчатобумажные и льняные одеяния. Но, к отчаянию Карен, Дефина настаивала на том, чтобы к костюму были добавлены драгоценные украшения: цепи, бусы, амулеты, священные знаки и прочая ботаника, не говоря уж о шарфах, бренчащих связках браслетов или батиковом тюрбане.

Карен качала головой.

— С твоей шеи свешивается все, что может висеть, разве что не кухонная раковина. Ты женщина, а не витрина. Зачем все это барахло? Почему бы тебе просто не прикрепить твою IUD на цепочку и надеть на шею?

— Это идея, — подумав, сказала Дефина. — Но я больше не ношу IUD и думаю, что проделанная ею дырка в диафрагме вряд ли улучшит функционирование моей матки, от нее и так не очень много пользы.

И она продолжала размышлять:

— Может быть, я найду мое медное «Т». Мне нравятся украшения из меди.

Карен содрогнулась. Порой она думала, не измывается ли над ней подруга.

— Раз уж мы заговорили про матку, то скажи, чем кончился твой вчерашний визит к врачу всех врачей? — спросила Дефина.

— Все хорошо, — сказала Карен, но тут же поняла, что так просто не отвертится.

— Угу, а я первая племянница герцогини Кентской. Что с тобой, подружка? Пытаешься утаить секреты от старухи Дефины?

— Нет. Ну… мне бы не хотелось говорить об этом.

— Дорогая, я повторяла и повторяю теперь, если ты хочешь завести ребенка, пойдем со мной к целительнице травами и…

— Прекрати, Дефина! Ты кончила Колумбийский университет… и вообще я не собираюсь ходить в Сантерию. Ни одна капля куриной крови не прольется по моему поводу. Я уверена, ты тоже не веришь в это колдовство.

— Это не колдовство и не Сантерия. Я не имею дела с деревенской чушью. Мадам Ренольт — это совсем другое, у нее есть сила!

Отец Дефины был гаитянин, а мать — из Северной Каролины. Воспитанная в Гарлеме матерью отца, старой мадам Помпей, Дефина была вовлечена в какую-то колдовскую ерунду. И вот уже два года, как она пристает к Карен пойти посоветоваться насчет бесплодия с мадам Ренольт, и даже дошла до того, что притащила маленький, наглухо зашитый бархатный мешочек, с которым Карен должна была спать. О его содержимом знали только мадам Ренольт и Господь Бог. Дефина предупредила, чтобы Карен не открывала его. Но она и так не испытывала ни малейшего искушения узнать, что там внутри. Однако Карен впала в такое отчаяние, что в один прекрасный день сунула мешочек под подушку. Тот так и оставался бы там, если бы Эрнеста однажды не нашла и не выкинула его. Он все равно не помогал ей.

— Ладно, я понимаю, когда надо прекратить тему. Послушай, я действительно беспокоюсь за парижское шоу. Я серьезно, Карен.

— Собираешься доконать меня? Я и так же разбита вдрызг. А тебе надо еще немножечко подорвать мою уверенность в себе? Чего ты от меня хочешь — чтобы я выпрыгнула из окна?

Дефина засмеялась.

— Зная тебя, я уверена, что по пути вниз ты будешь орать, чтобы я начала кроить бархат.

Карен невольно хихикнула. Это был старый профессиональный анекдот: производитель одежды в конце неудачного сезона не знает, что делать дальше, и в отчаянии выбрасывается из окна. Падая, он видит в окно, чем заняты его конкуренты, и кричит своему партнеру: «Сэм, крои бархат!» Карен признавала, что ее увлеченность делом столь же глубоко в крови, как и у героя этого анекдота.

Но давление на нее было суровым и продолжало возрастать. Может быть, получение Приза Оукли подогрело обстановку? Как бы то ни было, но она твердо решила в этот сезон провести шоу в Париже. А теперь испугалась. Боязнь неудачи мешала работе над новыми моделями. Комментарии Дефины тоже.

— Коллекция должна быть по-настоящему хорошей. Должна быть замечательной! Я не собираюсь отделываться небольшими изменениями в конструкции одежды. Это не пройдет.

Дефина высунула язык, он казался особенно розовым на фоне ее гладкого черного лица.

— Ерунда! — презрительно бросила она. — На фоне других, даже неплохих моделей наша коллекция вполне смотрится.

— Ничего себе утешеньице! Наконец-то я достигла цели — превзошла посредственность. Как раз вовремя. Что же теперь делать? Копировать саму себя? А знаешь, что говорила Шанель? «Когда я не смогу больше творить новое — мне конец».

— Эй, Карен, не принимай это все так близко к сердцу. Это всего лишь бизнес. Копируй что хочешь: я уверена, что, пока Карен не станет копировать Карен, все будет хорошо. — Дефина подняла брови, и без того высоко расположенные на лице. — Помни, что сарказм — оружие дьявола. Я не хочу тебя обидеть, я ведь только хочу тебе помочь.

— Сегодня утром это тебе не удастся. Сделай одолжение, не приходи на работу так рано. Если я еще раз увижу тебя в офисе до десяти утра — считай, что ты уволена.

Дефина опять показала свой розовый язык, повернулась и вышла из офиса. Теперь она будет избегать Карен.

Дефина была права. Она не должна принимать все слишком близко к сердцу. Мода — странная штука, безусловно творческая, но так сильно привязанная к реальности, что сами ее недостатки превращаются в достоинства. Все начинается с тела. Карен поглядела на себя в зеркало и вздохнула. Она принадлежала когда-то к молодому и шумному поколению, но теперь постаревшему и нуждающемуся в щадящей одежде.

Молодые, прекрасные тела не требуют маскировки. Им не нужно, чтобы одежда скрывала обвисшие формы, округлившиеся плечи или толстеющий торс. Молодое тело может прекрасно выглядеть в свитере Гапа, купленном за тридцать восемь долларов. Ухищрения нужны для пожилых. Ирония состоит в том, что модели одежды создаются для молодых, но оказываются слишком дорогими, чтобы молодежь могла носить их, в том числе и наряды Карен. Карен знала своих настоящих клиентов — женщин ее возраста или старше. Даже когда они худощавы, им все равно хочется скрыть свой живот или бедра, а порой и то, и другое. Многие располнели, подобно Дефине. Но и тем, которым удавалось сохранить стройность, хотелось побольше закрыть тело: все же их руки и шея уже не были такими, как прежде.

Задача Карен заключалась в том, чтобы ее клиентки выглядели красивыми. Она даже выработала свои критерии для достижения этой цели. Наряд должен быть мягким, чувственным, сексуальным, удобным и высшего класса. Чтобы создать такой наряд, нужна концентрация внимания. В новой коллекции цель должна быть достигнута. Карен выложила перед собой на большой рабочий стол три блокнота набросков.

По непонятной причине большинство женщин-дизайнеров разрабатывали дизайн, экспериментируя с материей прямо на моделях, в то время как мужчины предпочитали делать наброски. Карен делала и то, и другое. На минуту она задумалась: может, это делало ее бисексуальной? И усмехнулась собственной шутке. Но улыбка погасла, когда она взглянула на чистый лист блокнота. Как трудно начать! С карандашом и бумагой она работала быстро, используя сразу три блокнота: если застревала над чем-нибудь в одном из них, то сразу переходила на другой, чтобы не дать остыть вдохновению. Карен открыла ящик и достала шесть карандашей. Ей казалось, что число шесть гарантирует ей необходимую свободу действий. И тут ее прервали. Карен раздраженно оглянулась.

— Да, миссис Круз?

Как правило, та не заходила в основную часть офиса — значит, что-то случилось.

— Хотите еще кофе?

— Нет, но все равно спасибо за предложение.

Карен виновато взглянула на чашку. Она так увлеклась разговором с Дефиной, что забыла выпить кофе, который остыл. Не говоря ни слова, миссис Круз вылила холодный кофе из чашки и налила в нее свежий горячий кубинский напиток. Карен взяла чашку и улыбнулась в первый раз за все утро. Как хорошо, когда о тебе заботятся.

— Карен, я хотела поговорить с вами, когда мы выходили из лифта, но из-за Дефины это не получилось. Мне надо вам кое-что сообщить. Тут среди девушек идут разговоры. Я пыталась их успокоить. Но безуспешно. Они считают, что наша компания продается и их собираются уволить. Что мне сказать им? Может быть, вам самой надо поговорить с ними?

Продолжая пить кофе, Карен взглянула на миссис Круз. Переговоры с компанией Norm Со держались в тайне — никто не должен был знать о них. Но слухи все же распространяются. Что ж, Карен не могла винить женщин из мастерских за их озабоченность. Работники по пошиву одежды всегда жестоко эксплуатировались. И как бы она ни старалась вести дело по-другому, они имели право беспокоиться за свою работу.

Несмотря на то, что она была владельцем компании, Карен, воспитанница Арнольда, считала себя представителем рабочего класса. Она разделяла его страсть к тому, что Белл называла «розовым социализмом». Арнольд не был слишком нежен с детьми, но к Карен он относился ласково. Позвав ее к себе в кабинет, он объяснял ей сложные случаи в профсоюзном движении, например, почему бастуют рабочие, почему не надо есть виноград из Калифорнии — и Карен слушала его внимательно и серьезно. Поэтому она хорошо понимала опасения работниц.

Значит, сегодня ей придется заняться и этим делом. Но как ей хотелось, чтобы хоть раз, хоть однажды кто-то поверил ей на слово, вопреки обстоятельствам. Поверил бы, что поскольку она всегда нанимала только профсоюзных рабочих и оплачивала работы хорошо и честно, то так будет и впредь. Что поскольку ей всегда удавалось собрать коллекцию к сроку, то и в этот раз все будет удачно. Что поскольку Джефри всегда был с ней счастлив, то он будет счастлив и дальше, даже с ребенком.

Карен со вздохом поставила на стол опустевшую чашку. Как и Билл Бласс, она нанимала рабочих с Восьмой и Девятой авеню, а не в Гонконге. И всегда с участием профсоюзов.

— Миссис Круз, я гарантирую, что никто не потеряет работу. Вы можете обещать это твердо. Сообщите об этом всем.

Миссис Круз согласно кивнула и улыбнулась Карен. У нее была приятная улыбка, открывающая неровный ряд зубов, похожий на жемчуг японской мушмулы.

— Я уже сообщила об этом и повторю снова, более настойчиво.

Она сделала движение наполнить чашку кофе для Карен, но та, махнув рукой, остановила ее.

— Нет, не надо, я и так достаточно shpilkiss.

Миссис Круз была давним сотрудником Центра одежды и знала, как звучит на идиш слово «дерганый». Она кивнула в ответ и покинула комнату.

В дверь постучали, хотя она и была открытой. Карен взглянула на нее и увидела сжатую в кулак руку, готовую снова постучаться в дверь. Кто это? Она никому не назначала делового свидания на столь ранний час. Даже ее секретарша Жанет еще не пришла на работу.

— Войдите.

О Боже, по акценту Карен определила, что это был Базиль Рид, британский консультант, присланный Norm Со для единовременной инспекции состояния дел их компании. Его покровительственные манеры раздражали ее до безумия, но до сих пор ей как-то удавалось отвечать на большинство его вопросов и держаться от него подальше. Недавно он «кончил свою миссию по выяснению фактов» и подготовил отчет. Какого черта ему еще нужно?

— Я знаю время вашей работы и ожидал застать вас на месте. Я надеюсь, вы извините мое вторжение к вам, но мне необходимо задать вам еще пару вопросов, чтобы добросовестно выполнить порученное мне дело. Я прибыл вчера из Лондона, и у меня очень мало времени. Впрочем, это, может быть, и к лучшему как для вас, так и для меня.

Карен заморгала. «Он что-то говорит о своем вторжении в меня. Бесполезно — не с моими яичниками». Базиль говорил с таким холеным акцентом, что трудно было понять, о чем идет речь. Что-то в нем заставляло Карен вести себя с ним вульгарно и очень по-бруклински. Встреча фешенебельного лондонского района Мейфера с бруклинским Бенсонхурстом. Новая «комедия положений»?

Он изучил все ее личные бумаги и особенно настаивал на том, чтобы его информировали о всех владельцах компании К. К. Inc. Это слегка смущало Карен, здесь она почувствовала себя уязвимой. Дело в том, что на самом деле она владела только пятьюдесятью процентами всех акций. Остальные были поделены между Джефри, который имел около тридцати процентов, и другими членами семьи. Когда свекор инвестировал в компанию свой капитал, то настоял на тридцати процентах акций для себя и десяти — для жены и дочерей. С его смертью тридцатипроцентная доля перешла к Джефри. Но по настоянию Арнольда пятьдесят процентов остались за Карен. Арнольд подготовил документы, собрал все вместе и зарегистрировал компанию. В качестве платы за работу по созданию компании К. К. он, Белл, Лиза и Леонард получили и поделили между собой остальные десять процентов акций. Ей не хотелось, чтобы Базиль Рид знал об этом раскладе.

— Входите, — пригласила она, — присаживайтесь.

Ей совсем не хотелось быть с ним вежливой, но она не могла обмануть ожиданий Джефри.

— У меня на самом деле всего один вопрос. Что вы даете компании Norm Со в залог под финансирование предстоящего шоу?

Боже! Они собираются свести ее с ума этими встречами с представителями Norm Со. Чего Базиль ждет от нее? Чтобы она провела сейчас ревизию кассы, инвентаризацию, проверку поставок и уточнение рыночных цен?

— Я думаю… я подберу им line, коллекцию одежды.

— Что? Lion? Льва?

— Ну да. Новую line.

— Вы имеете в виду новый торговый знак вашей компании? Разве такой уже не использовался? Я боюсь, что ничего не знаю о льве.

— Вы же видели ее, припомните.

«О Боже, как надоели мне эти финансисты! Все, что их волнует, — это цифры, и им абсолютно плевать на тот реальный продукт, благодаря которому эти цифры и появляются».

— Вы видели line, — повторила она.

— Я боюсь, что не помню. Это действительно дикое животное, или вы говорите о фотоснимке или графическом изображении?

— Дикое животное?

Карен была в полной растерянности. Уж не под наркотиками ли он?

— Lion… Он что, дрессированный?

Только тут до нее дошло.

— Не lion, a line. Наряды, которые мы выставляем на показ в этом сезоне.

Карен сообразила, что в бруклинском акценте слово звучит с двумя гласными и здорово похоже на то, как он произносит название животного.

— Ах да, конечно. Как глупо с моей стороны.

Но в тоне Базиля не чувствовалось, что он извиняется или считает себя тупым.

«Джефри прав насчет моего отвратительного произношения», — подумала Карен. Она вспомнила о своей речи на церемонии награждения Призом Оукли и чуть не покраснела. Неужели ее речь так ужасна? Джефри дважды упрашивал ее взять уроки и выправить дикцию, но она отказывалась. «Какая есть, такая и есть!» — ответила она тогда с утрированной интонацией, прикрывая смущение. Может быть, теперь стоит пересмотреть свое решение?

Базиль Рид поднялся на ноги.

— Очень хорошо. Прекрасно. Я уверен, Билл будет доволен.

Карен подумала, что было бы очень хорошо и даже прекрасно, если бы Базиль пошел к черту.

— Я ухожу. Встретимся в следующий понедельник.

— Пока! До понедельника, — попрощалась Карен, с облегчением наблюдая, как этот идиот уходит из комнаты.

Но ей так и не удалось приступить к работе: теперь зазвонил телефон. Звонок был по личной линии, иначе она не отреагировала бы. Вдруг это Джефри в поисках примирения? Она сняла трубку.

— Карен, во что ты была одета в «Уолдорфе»?

Боже мой, это Белл. Карен хотелось тихо опустить телефонную трубку и притвориться, что звонка не было… Поздно. О чем говорит мать? Она ведь не присутствовала при вручении Приза.

— Ты не смотрела «Ньюсдей»? Ужасная фотография! Ты выглядишь грандиозно, но во что ты одета? Все морщинится.

Карен не проглядывала сегодняшние газеты, но знала, что Мерседес тратит уйму времени, пристраивая снимки всех общественных мероприятий, проходящих с участием ее и Джефри. И уж конечно — фотографии с Призом Оукли. Карен начала привыкать к своим снимкам в газетах. А для процветания дела все это очень важно. Но вот привыкнуть к утренним поучениям Белл ей никогда не удавалось.

— Это атлас, ма. Жеваный атлас.

— Но снимки, ведь это снимки, Карен! И почему ты смотришь вниз? Это выглядит, как будто у тебя три подбородка.

Как ей объяснить, что значит находиться под прицелом фотокамер съемочной группы и слышать хлопки затворов объективов? Что даже королева Англии Елизавета оказалась как-то раз пойманной в кадр с пальцем у носа! Как объяснить Белл, что она не может выбирать, под каким углом ее будут фотографировать? И что это большая честь — оказаться на снимке, напечатанном в любой газете. Что в конце концов она и наняла Мерседес только для того, чтобы та добивалась от прессы именно такой реакции. Но Белл звонила не для того, чтобы твердить одно и то же про фотографии. Она будет тянуть разговор до тех пор, пока не получит от нее ответ на какой-то невысказанный вопрос. Почему она не может прямо спросить о том, что ее интересует?

— Мама, я позвоню тебе попозже, — обещала Карен.

— А Джефри выглядит очень мило.

Карен чуть не засмеялась. Это была обычная тактика Белл.

— Лиза звонит мне каждый день, а ты?

Карен тряхнула головой.

— Я поговорю с тобой позже, — сказала она и повесила трубку.

Но телефон зазвонил снова.

— Карен? — Это был невыносимый носовой скулеж их бухгалтера Ленни. — Извините, что отрываю от дела, — начал он с извинений (мог бы и не делать этого — он всегда говорит, как будто извиняется за что-то), — но К. К. Inc. снова задерживает выплаты налога по федеральному отчислению. В последний раз вы взяли с меня слово предупреждать, когда такое повторится снова. Ну вот, теперь вы в курсе. Не говорите Джефри, кто сообщил вам об этом.

— Сколько мы им должны?

— Не много. Около двадцати четырех тысяч.

— Тогда почему мы не платим?

— Джефри говорит, что нам надо заплатить агенту.

— Черт возьми, Ленни! Наша обязанность перед штатными работниками — прежде всего выплатить взимаемые с них налоги. К тому же за задержку нам придется выплачивать пени.

Она услышала свой повышенный голос и разозлилась на себя — бессмысленно обвинять Ленни: он делал то, что ему велели. Более того, в этот раз он позвонил и предупредил ее вовремя.

— Спасибо, Ленни. Я прослежу за выплатами.

Наконец, оставшись одна, Карен закрыла глаза и попыталась расслабиться. Она взглянула на висящую в рамке на двери цитату из Шанель: «Мода — это архитектура: все решают пропорции».

Карен обычно посвящала два спокойных утренних часа работе с набросками в своей угловой комнате, для того чтобы определить, что она будет делать на утренней примерке моделей. Она взяла карандаш. Но что-то с ней сегодня не так. Почему она так зажата? Ей снова вспомнился бедняга Халстон. Однажды он добился спроса, коллекция его первого сезона пользовалась громадным успехом, а потом все лопнуло. Не это ли беспокоит ее? Если так, то она не поддастся плохим предчувствиям.

Быстро и искусно Карен нанесла в блокнот с десяток линий. Рукав, плечо, затем линия блузы. Теперь надо превратить это в одежду. Она перешла на другой блокнот, повторила рисунок, несколько обузив рукав, нарисовала плечо и теперь уже более длинную линию блузы. Неверно. Выглядело, как Камали в ненастный день.

Карен чуть развернула вращающееся кресло налево и начала снова — теперь с простой, округлой линии шеи, затем — плечи, затем — напоминающий блузу росчерк. Она положила карандаш и посмотрела все три наброска. О Боже! Она создала свой первый экземпляр в коллекцию одежды матери! Карен внимательней рассмотрела рисунки. Очевидная выпуклость линии живота под грудью… Карен закусила губу. Значит, Джефри прав? Это наваждение. Она могла поклясться, что не думала, по крайней мере сознательно, о визите к доктору Голдману. Но левая половина мозга явно не осознавала, что делает правая. Ей не нужна одежда этого типа! Она взяла карандаш номер шесть и замарала наброски во всех трех блокнотах.

Проклятье! Кончик карандаша сломался, и сам карандаш под давлением пальцев треснул пополам.

Карен встала из-за стола, выбросила обломки карандаша в мусорную корзину, пошла за сумочкой, достала из ее секретного отделения две фотографии и внимательно посмотрела на изображенную на них серьезную девочку. Помедлив, она убрала снимки на место. Джефри был прав. Возможно, поиски матери этого ребенка и разворошат банку с червями.

Но это не сегодня утром. Должна быть дисциплина. Долгим опытом Карен развила мускулы своей активности и научилась держать зад приклеенным к рабочему месту до тех пор, пока не добьется результата. Но по такому же долгому опыту она знала, когда эти усилия оказываются напрасными. Сейчас как раз второй случай. Ее уверенность в себе поколеблена. Ей приходилось признаться, что она не в той форме, чтобы сделать действительно классную работу, которая необходима для подготовки шоу.

— Тетя Карен!

Карен была рада, что прервали ее упаднические размышления. В приоткрытую дверь высунулась голова ее племянницы, старшей дочери Лизы.

— Стефани! Ну вот, добралась до города в целости и сохранности! И готова приступить к работе? — подавив охватившее ее отчаяние, Карен бодро приветствовала племянницу.

Боже! Как могла она забыть о ней? Сегодня первый день работы Стефани в качестве интерна. Но ни Кейси, ни Джефри так и не придумали ей занятие. Можно определить ее в помощницы Жанет копировать фотографии. Но это такое тоскливое занятие… Карен хотела бы подыскать для племянницы работу получше, но за другими заботами просто забыла о девочке.

Она посмотрела на Стефани. Девочка была действительно хороша собой. У нее был тот естественный, очаровательно-свежий цвет лица, который потом невозможно восстановить никакой косметикой. Только молодость и здоровье дают такой результат. И похоже, что у нее совершенно точный восьмой размер. Карен на минуту призадумалась. Точный восьмой? Если так, то она годится для примерочной модели.

На Седьмой авеню существовало два типа моделей: для примерочных работ, необязательно молодые и красивые, потому что их тела использовались только как манекены и со сделанного по ним раскроя все остальные размеры получались простым добавлением или вычитанием нужного числа дюймов. Правильность размера была чрезвычайно важна, и поэтому хорошая примерочная модель с правильными пропорциями имела надежную и хорошо оплачиваемую работу. Сюзан Жордан сейчас за сорок, но у нее все еще прекрасная фигура. С ней работают три модельера из пятьсот пятидесятого дома на Седьмой авеню. Ее мнение о том, что хорошо и что плохо, может загубить дизайн или создать прекрасную репутацию — но при этом ее не выпускали на демонстрацию одежды.

Неверная примерочная модель могла загубить всю коллекцию. В начале своей карьеры Ральф Лорен работал по дизайну для своей жены Рикки. Он нанял в качестве модели для разработки своих рубашек Буффи Брителлу — невысокую девушку с размерами Рикки. Когда по его раскроям были сделаны другие размеры, то оказалось, что рубашки не подошли ни одной женщине, чьи пропорции не совпадали с пропорциями Буффи. А вот Тангела имеет совершенные пропорции, и она может неплохо зарабатывать в качестве примерочной модели, но ей хочется большего.

Другой тип моделей — демонстрационный, иногда используемый для модных шоу. Это — привлекательные молодые девушки, не обязательно с идеальными пропорциями, но с хорошей осанкой и обаянием. По опыту проведенных показов одежды Карен знала, как много зависит от выбора девушек для презентаций. Хорошенькие модельки могли творить чудеса: они могли сделать так, что плохой дизайн смотрелся бы прекрасно, а старье выглядело новинкой. Вот почему популярные модели могут зарабатывать столько, сколько они хотели.

Карен глядела на племянницу оценивающим взглядом. Подойдет ли? Надо попросить миссис Круз снять с нее мерки. Стефани не хватает той уверенности и настроя, которые нужны для демонстрации одежды, но для примерочной модели она подойдет. Может быть, в найме Стефани определяющим было совсем не желание сделать благодеяние или стремление пристроить родственницу, а просто она подсознательно чувствовала, что девочка может оказаться полезной. Но что делать с ней сейчас? Это ее первое утро здесь, и тете следовало бы позавтракать с ней или по крайней мере познакомить с местом будущей работы. А у нее просто нет времени для этого. Карен поглядела на часы. Она уже потеряла больше часа драгоценного времени для работы над дизайном. Она задумалась: может быть, Жанет уже пришла? Карен позвонила секретарше и с облегчением услышала ее низкий, немного в нос голос по интеркому.

— Не могла бы ты зайти ко мне? — попросила она Жанет, улыбаясь Стефани.

Жанет возникла за спиной девушки.

— Стефани, ты ведь знакома с Жанет, не так ли? Жанет, отведи в моем распорядке дня с полчаса утреннего времени для Стефани. А пока, не могла бы ты познакомить ее с обстановкой? Потом отведи ее к миссис Круз, чтобы та сняла ее размеры. — Затем она небрежно добавила, обращаясь к племяннице: — Может, ты поможешь в примерочной? О'кей, Стефани?

Девушка кивнула в знак согласия. Ее глаза стали совсем круглыми. Карен улыбнулась.

— Ты побудешь утром и днем с нами в демонстрационном зале. Посмотришь, как я работаю с Тангелой. Она расскажет о нашей работе, объяснит, что мы делаем, согласна?

Стефани опять кивнула, и Жанет вывела ее из комнаты.

Карен посмотрела на испорченные страницы блокнота, вырвала их и выбросила. На мгновение она прикрыла глаза, затем взяла карандаш и снова уставилась на блокнот. Нет, она знала — ничего не получится.

За многие годы Карен выработала ряд приемов, вызывающих вдохновение. Она просматривала книги о модах или альбомы картин и таким образом почерпнула много идей из одежды эпохи Возрождения. Иной раз она выходила на улицу и проходила десятки кварталов, вглядываясь в прохожих и их одежду. Ее интересовало, что на них надето и как люди носят свою одежду. Ужасное или уродливое порой вдохновляло даже сильнее, чем красивое; идеи Карен порой отталкивались от ошибок людей. Иногда она шла в тренировочный класс. Когда она начинала двигаться, активизировалась другая часть мозга, и появлялись реальные образы. В другой раз она заходила в чулан для того, чтобы увидеть, чего там нет, а не что там находится. Трудно, но полезно заполнять пустующее пространство, воображать то, что тебе нужно, а не то, что у тебя есть. Она обнаружила, что так иногда можно найти ключ к наиболее важной части в замысле дизайна одежды. Длинная джинсовая юбка, которую она создала пять лет назад, появилась в результате разглядывания чулана, а теперь она стала классикой. Так же было с платьем из плащевки и жилеткой с десятью карманами, да и другим именным барахлом из хлопчатобумажной ткани. Если все эти приемы не удавались, то она шла с Дефиной по магазинам. Они много смотрели, болтали с продавцами и наблюдали за другими покупателями.

Может быть, сейчас это тоже даст ей начальный толчок к творчеству. После спора с Джефри она не могла заснуть несколько часов подряд и теперь чувствовала такую усталость, как если бы проработала целый день. Она не могла позволить себе расслабиться. Ей нужно подготовиться к встрече с представителями из Norm Со, да еще это вечное беспокойство с новой коллекцией для парижского шоу. А ведь еще междугороднее шоу, назначенное в Бонуитсе, и обед с репортером из журнала «Женская одежда»! Но хуже всего — основное интервью в телевизионном шоу этой Эл Халл. Карен уже вымучила из себя кусок интервью для специальной программы Барбары Уолтер, но это интервью должно длиться целый час. Идея Мерседес продолжить презентацию Приза Оукли воплощается.

Жанет, которая была молода и робела перед Карен, помешкала перед дверью, затем робко постучала и просунула голову.

— Я хотела напомнить вам, что миссис Парадиз и Элиза Эллиот придут сегодня опять.

Черт! Элиза Эллиот — звезда первой величины эпохи Одри Хепборн — опять вернулась к работе с режиссером Ларри Кошраном. Теперь они собираются пожениться. Тот факт, что жених на тридцать лет моложе ее, стал предметом пересудов как в Голливуде, так и в Нью-Йорке, хотя они много повидали на своем веку. После того как они вместе проработали столько лет, Ларри вбил себе в голову сделать из Элизы честную женщину. Однако Элиза — знаменитость двух поколений — отлично знала, что их супружество превратится в цирк для любого фотографа, который сможет до них добраться.

Она обратилась к Карен за помощью, которую не так-то просто было оказать. Элизабет Эллиот знала о нарядах все, что о них можно знать, и очень определенно настаивала на своем. Да и с деньгами все было не так просто: несмотря на свое богатство, Элиза считала все до копейки. Как все знаменитые красотки, она огорчалась потерей ясности глаз и свежести лица и теперь пыталась в последний раз добиться совершенства. На примерках она доводила Карен до белого каления.

О Боже! Каждый раз, когда она поминала Бога всуе, Жанет — ревностная католичка из Бронкса — съеживалась. Главным достоинством ее церковно-приходского школьного образования было умение писать — она была единственной из «девочек» до тридцати, кто мог похвастать этим умением. Монашенки, оказывается, могут научить и еще чему-то, помимо замаливания грехов. В частности, они развили в Жанет достаточно смирения, чтобы та могла справиться с вечными изменениями в распорядке рабочего дня для Карен. Да, сестры Пресвятой Богородицы натаскивали ее неплохо! Лучше бы подготовили ее к сложностям жизни.

— Вы хотели изменить время приема? — спросила Жанет. — Я предупреждала их, что время назначено лишь приблизительно. Мне сказали, что они могут подстроиться под обстоятельства.

Это была ложь. Элиза Эллиот может подстроиться под обстоятельства, как железобетонная панель — прогнуться. Утонченно образованная, очаровательная, изящная, прекрасная, но все равно железобетонная.

— Нет! — сказала Карен. — Пусть приходят, как назначено.

Как ни крути, но ты не можешь переназначить время приема живой легенды. Элизабет Эллиот была кинозвездой вот уже тридцать лет. Наряды, сделанные для нее Карен, будут широко разрекламированы в модной периодике и определенно оставят «звездный след» в журнале «Пипл». Но вся эта затея стала для нее сплошной головной болью. И если бы не уговоры репортера Энни Парадиз, она никогда в жизни не согласилась бы на этот заказ. Но она не могла отказать Энни, которая рекомендовала ей Эрнесту. Карен была ей так благодарна, что готова была сделать для нее все что угодно.

— Вы знаете, что днем должна прийти съемочная группа?

«Ну это уж слишком! Боже, когда же наступит облегчение?»

— Нет, я не знала. Мне казалось, что они закончили со всем, кроме моего интервью с Эл Халл. Я думала, что напечатанный вчера Джефри текст — это уже все.

— Они говорят, что хотят снять фон. Вы знаете, ну… демонстрационный зал, рабочие помещения. Может быть, еще одну примерку.

— Проклятье!

Им тоже нельзя сказать «нет». Почему так получается, что чем значительнее она становится как менеджер, тем меньше вещей она может держать под своим контролем?

— Скажи Мерседес, чтобы проследили за ними: они всегда создают хаос. А им скажи, что у меня нет для них времени.

— Хорошо-хорошо, — сказала Жанет и удалилась.

Ей надо выбраться из офиса, решила Карен. Но прежде надо прибрать на столе. Если настроение у Дефины улучшилось, то они вдвоем могли бы прогуляться к Саксу, или даже взять такси и доехать до Парамуса. Карен предпочитала нью-йоркским магазинам магазины пригородных аллей, которые казались ей ближе к настоящей жизни, чем городские. В них ей приходили в голову более яркие идеи. Сейчас она бы не отказалась ни от одной из них. Карен собрала блокноты и уже было засунула их в ящик, как вошел Джефри.

— Привет, дорогая! — бодро изрек он.

Карен заморгала от удивления. Мужчины убивают ее. По-настоящему. Неужели он так ничего и не понял? Она до сих пор в обиде на него после вчерашнего разговора. Обижена и разочарована. И зла за его распоряжение задержать выплату налогов. Она предупреждала его, чтобы он никогда этого не делал. Джефри все время подталкивал ее к расширению компании. Он убеждал ее, что для этого у них имеется достаточный задел. Это была еще одна тема, приводящая ее в бешенство. Если он поднимет ее сейчас, то дело кончится ссорой, а она не остыла еще от вчерашней.

Почему он ведет себя так, как будто ничего не произошло? Разве он не понял, что означала для нее прошлая ночь? Разве и она не принесла ему неприятности? Или же он только сдерживается и пытается играть роль «крутого парня»? Когда Джефри оказывался загнанным в угол, он иногда действительно использовал эту тактику. И всегда это оставляло у нее чувство неловкости и неуверенности. Нужно ли и ей вести себя так, как если бы ничего не было? Должна ли она держать удар? Или же ей надо быть подчеркнуто холодной и рискнуть нарваться на обвинения в сверхчувствительности и занудстве? Так и не решив, как себя вести, Карен подумала, что все-таки надо выяснить, почему он распорядился о задержке выплат налогов.

— Джефри, как насчет выплат налогов? У нас что — неприятности?

Джефри моргнул — единственный знак, выдавший его удивление.

— Нет, никаких неприятностей.

— Что, налоги выплачены?

— Пока нет.

— Почему? Разве не пора?

— Карен, почему бы тебе не оставить деловую часть полностью на меня? Ты же знаешь, что мы можем оказаться на грани, перейдя которую не сможем расплатиться с кредиторами, лишь в том случае, если провалим два сезона подряд. Мы получили заказы, но у нас нет кассовых поступлений, а агенты слегка беспокоятся. Я просто пытаюсь оплатить закупки штучного товара, которые ты делаешь, как сумасшедшая, и выплатить производителям ровно столько, чтобы держать их на плаву. Мы знали, что долг должен был возрасти, прежде чем начнет снижаться, но не знали, что до такой степени, и не предполагали, что наши поступления будут оплачиваться с девяностодневным циклом. Поэтому если мне приходится занимать у Питера, чтобы расплатиться с Полом, то это только временно. Мы обязаны следить за тем, чтобы агенты были довольны и уверены в нас. A IRS всегда недовольно, поэтому какая разница — платим ли мы им вовремя или нет?

— Разница в том, что это не наши деньги. Их заработали наши служащие. И ты обещал мне, что никогда не будешь делать ничего подобного снова.

— Да, я нарушил обещание. Но не смотри на меня как на преступника. Я это делаю ради тебя. Посмотрим на это как на временный займ у твоих любимых служащих, сделанный твоим любимым мужем. — Он поцеловал ее в щеку. — Мне бы хотелось провести вместе с тобой проверку состояния наших финансов до презентации в Norm Со, — приятным тоном добавил Джефри. — Тогда ты все поймешь. Мы бы могли заняться этим в конце недели, но ты ведь позвала гостей на этот дурацкий поздний завтрак.

Карен пригласила в гости свою и его семьи в их дом на Вэст-энд-авеню. Она была вынуждена это сделать, поскольку не пригласила их на церемонию вручения Приза Оукли. Да они и не виделись с родственниками уже много месяцев. И она чувствовала себя обязанной перед ними.

Джефри посмотрел на папку с деловыми бумагами.

— Я знаю, тебе не хочется заниматься проверкой финансовых расчетов.

Теперь уж ей точно не удастся поработать, с болью подумала Карен.

— Ладно, — ответила она Джефри.

— Мне это кажется важным, — сказал он. — На случай, если тебя спросят, очень важно, чтобы ты понимала все расчеты. А начнешь мычать и путаться в цифрах — подорвешь доверие к нашей фирме.

Невероятно! Деловой, как обычно. Как будто не было прошлой ночи, как будто ничего не случилось.

— Джефри, я не идиотка и я не мычу, — огрызнулась Карен.

Он подошел, взял ее за руку и заглянул ей в глаза.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Джефри. — Дуешься на меня из-за ночного разговора? Но я не хотел тебя обидеть. Просто новость выбила меня из колеи, понимаешь?

Она кивнула. Вчера ей потребовались долгие часы, чтобы свыкнуться с мыслью о потерянной надежде. У него же были всего минуты.

Он махнул рукой.

— И еще, понимаешь, я не хочу, чтобы у них создалось впечатление, что ты понятия не имеешь о деловой стороне нашего предприятия и чтобы они не относились к тебе как к еще одному вонючему дизайнеру, который ни черта не понимает в деле.

Взгляд Карен стал холодным и внимательным.

— Почему бы им так думать? Уж не твои ли собственные это мысли?

— Да что ты! Нет, конечно!

Ей не понравилась его шутка.

— Мне надо работать, — сказала она холодно и нажала кнопку вызова Жанет.

— Позови Дефину, — приказала она секретарше. — Я готова принять ее.

Джефри понял, что его выставляли. Ему это не понравилось.

— Будь готова, принять и меня, попозже днем, — сказал он. — Нам о многом надо поговорить.

Он повернулся и хотел хлопнуть дверью, но не получилось: очень давно предусмотрительная Карен распорядилась, чтобы двери комнаты были снабжены пневмокомпрессорными петлями. «В моем офисе никто не сумеет хлопнуть мне дверью в лицо», — решила она тогда. Карен наблюдала, как Джефри, обойдя Дефину и проигнорировав ее, пересек холл.

— Источай радость! — на ходу ввернула ему Дефина расхожую инструкцию и прошмыгнула в комнату Карен.

— Глядя на вас сегодня, я благодарю Бога, что не замужем, — сообщила она бодро. — Что случилось?

— Да так, с мужиками вообще нельзя жить…

— Ну, нельзя жить, — подхватила Дефина. — И что из этого?

— Когда дела идут вшиво… — начала Карен.

— Вшивый идет за покупками! — закончила ее подруга, ухмыляясь и наблюдая, как Карен наскоро подкрашивает губы и хватается за сумочку.

— Одно я знаю точно, — сказала Карен. — Я не собираюсь возвращаться сюда, чтобы выяснять с ним отношения.

Карен задержалась на секунду у столика Жанет.

— Отмени работы с моделями, постарайся перенести примерку миссис Эллиот на завтра и скажи моему мужу, что он может забыть о репетиции презентации для Norm Со. Меня не будет до трех.

Затем она решительным шагом прошла через холл, сопровождаемая Дефиной.

— Подруга! — голос Дефины звучал одобрительно. — Да ты была бы кошмаром для любого мужа — независимая женщина с собственным счетом.

Дежурный у лифта окликнул Карен.

— Звонит ваша сестра. Возьмете трубку?

Проклятье! Она до сих пор не позвонила Лизе. Это еще одна вещь, которую надо было сделать.

— Скажите ей, что я свяжусь с ней по телефону из машины, — резко ответила Карен и вместе с Дефиной вошла в стальную кабину лифта.

6. Модные центы

Лиза закрыла парадную дверь и вздохнула с облегчением. Утренние неприятности наконец закончились. Не то чтобы утро было хуже обычного, просто теперь любое утро было плохим. Ей с трудом, но удалось не обращать внимания на абсолютно неприличные короткие юбки Стефани и огромный зад Тиффани. Она попыталась, насколько возможно, удержать девочек от скандала в присутствии отца. А еще ей удалось, прежде чем выпроводить Леонарда за дверь, выцыганить у него пару сотен баксов якобы на профилактический ремонт и смазку мерседеса. Хрен с ним, с мерседесом, ей нужны деньги на собственные нужды. Конечно, две сотни баксов не делали погоду, но в сравнении с обычным безденежьем сейчас она имеет хоть что-то в своем кошельке.

Лиза прошла по коридору, ведущему к четырем спальным комнатам с типичной планировкой для дома колониального стиля, и остановилась у двери гостиной. Она посмотрела на остатки еды на столе. Стефани, как обычно, ничего не ела, а Тиффани, тоже как обычно, съела свою порцию полностью и еще подчистила тарелки сестры и отца. Лиза видела, как она занималась этим, в отражении в застекленной двери, но промолчала. Она не могла вынести еще одной скандальной сцены. Девчонка уже раздалась до четырнадцатого размера — и это в тринадцать лет! На bat mitzvah[5] она будет выглядеть чудовищем.

Лизу передернуло, когда она представила себе, с каким удовольствием будут злословить на ее счет эти суки из Еврейского центра Инвуда. Как это ни грустно, но тут уж ничего не поделаешь. Они с Леонардом будут опозорены. Она знала по опыту, что посадить Тиффани на диету не удастся ни мытьем, ни катаньем. Они посылали ее на целых два года в специализированный лагерь для похудения, в котором Тиффани не только не похудела, а даже умудрилась набрать вес и в первый, и во второй год. Она грызла кору деревьев. Неужели от этого жиреют? Лиза не могла представить себе, каким образом дочери удавалось так толстеть. Ничего не мог понять и директор лагеря, который предложил Лизе проконсультироваться относительно дочери с врачами и на следующий год не посылать ее в лагерь.

Лиза отвернулась от стола. Ее домработница Камиль придет в девять и уберет грязную посуду. Но сейчас вид слипшейся яичной скорлупы, приклеившейся к тарелкам, вызывал у нее тошноту. Ну а что делать? Она не может справиться со своей дочкой-подростком. «Да хоть засудите меня — не могу!» — сокрушалась Лиза.

Зато она могла проследить за собой и решила, что на bat mitzvah будет выглядеть лучше всех. Она использует эту редкую возможность блеснуть на людях. Одной из главных проблем ее жизни был недостаток престижных мероприятий, на которых она могла бы пощеголять в своих замечательных нарядах. Предстоящее мероприятие — та редкая удача, когда она может показать себя во всей красе.

Сегодня ей надо найти туфли. Несмотря на то, что она обещала себе, что покупка пары туфель марки Уолтера Стейгера будет ее последним приобретением, на распродаже в Нейман-Маркусе ей неожиданно повезло, и она увидела, что продается брючный костюм Донны Каран. Костюм продавался с пятидесятипроцентной скидкой, и сам Бог велел приобрести его. Его цвет казался ей баснословно прекрасным — мягкий оттенок виноградного вина в тяжелом ниспадающем шелке. Ее темные волосы в контрасте с золотыми пуговицами костюма и этот цвет — фантастически здорово! Она подобрала к костюму даже нужный оттенок губной помады. Единственной проблемой оставались туфли.

У нее уже была замшевая темно-бордовая пара туфель от Маноло Блахника, но со слишком высокими каблуками, чтобы можно было надеть их с костюмом. Она ненавидела этот стиль: в строгой одежде — и на каблуках. К тому же их темно-бордовый цвет никак не подходит к светлому розовато-лиловому костюму Донны Каран. Было бы пошлым надеть их вместе. Лиза ненавидела свойственную некоторым людям небрежную манеру одеваться, когда в оправдание говорят: «Слегка не подходит, ну и черт с ним!» Нет, лучше надеть черную пару, чем темно-бордовую.

Лиза перемерила с костюмом Каран все три пары своих черных туфель: из змеиной кожи, из шелковистой фланели и пару из патентованной кожи — и ни одна из них не подошла. Поэтому на сегодня Лиза запланировала покупку подходящей пары туфель.

Лиза одевалась тщательно. Когда идешь в магазин, то очень важно выглядеть хорошо, думала она. Если ты одета плохо, то, нервничая, накупишь черт знает что! Лиза давно научилась одеваться правильно, прежде чем пускаться в экспедиции по магазинам. При покупке верхней одежды она надевала колготки и туфли на высоких каблуках, чтобы не усложнять себе жизнь поясом и резинками во время многократных примерок, и наносила яркую косметику, дабы не выглядеть мертвецом под ужасным освещением примерочных кабинок. Если бы Лизу попросили пожелать что-нибудь американским женщинам, то она посоветовала бы им: «Хотите купить стоящую вещь — одевайтесь тщательно!»

Приняв душ и завив волосы, Лиза густо напомадилась и пошла в чулан. Он не был таким огромным, как у матери, лишь потому, что у нее просто не хватало места. В отличие от стерильной чистоты чулана Белл, в чулане Лизы царил хаос. Ну и что из этого, Лиза следовала другому методу в моде. Она, в отличие от Белл, не придерживается одного и того же стиля год за годом. И не накапливает вещи десятилетиями. Она не подрубает одежду и не распускает подрубленную. И еще, она не только пополняет свой гардероб, как это делает мать, но и избавляется от ненужных вещей. В любой момент ее стиль мог измениться кардинально. И менялся.

Удивительно то, что, когда она наконец чувствовала, что все, что она хотела, она имеет и можно быть спокойной и уверенной за свой гардероб, ей достаточно было просмотреть журналы мод — и тут же у нее появлялся новый взгляд на вещи. Иногда она просто выбрасывала соблазнившие ее журналы, но образы понравившихся моделей преследовали ее повсюду. В конце концов она ловила себя на том, что нервно перебирает свою одежду: шелковые блузы соскальзывали с вешалок, за ними следовали брюки с отворотами, замшевые куртки, твидовые курточки, прямые юбки и все вязаные вещи — разгул цвета, фактуры и стилей. Но все это казалось ей устаревшим, поношенным и скучным: вещи просто вышли из моды, выдохлись, как выдыхается за ночь неприкрытый флакон дорогих духов. Весь этот прекрасный шелк, шерсть и лен казались ей потрепанными: цвет — слишком резким, рисунок ткани — вылинявшим, силуэт — либо слишком широким, либо, наоборот, чересчур обуженным.

Что тут обсуждать — некоторые вещи просто вышли из моды, другие выглядели ужасно или скучно — надеть было нечего. Лиза боролась с этим наваждением неделями, а иногда и дольше. Но каждый раз, когда она одевалась, это была пытка. Она чувствовала себя старомодной, как те морщинистые старухи, которых она иногда встречала, чья одежда и прическа принадлежали далекой эре — тому времени, когда они были молоды и в них влюблялись молодые люди. О Боже, как она ненавидела их старомодную патетику! В конце концов Лиза оказывалась в магазине одежды и выбирала парочку костюмов нового стиля, клянясь себе, что это будет ее последней покупкой.

Но, вернувшись домой и развешивая свои приобретения среди прочей одежды в переполненном чулане, она вдруг осознавала, как безнадежно устарел ее гардероб. Порой она думала, уж не страдает ли она расщеплением личности — откуда все это барахло? Нет, она не могла жить с этим старьем. Это ужасно! И Лиза начинала покупать все заново, полностью меняя гардероб. Процесс, кажется, не имел окончания.

Леонард потерял терпение много лет назад. Он часто повторял: «Мода — это бабский рэкет». Просто, как и все мужики, он ничего не смыслит в моде. По правде говоря, он и зарабатывал теперь поменьше. Ну а кто мог похвастать, что сумел увеличить свою зарплату в девяностых годах? И все равно снижение его доходного счета от пациентов и задержки с выплатами за лечение не оправдывали того, что в глубине души он был дешевкой и жадиной, и к тому же завистлив. После свадьбы он почти полностью облысел и нагулял живот. А вот она ни разу не отклонилась от своего шестого размера. Впрочем, у нее не было никакой уверенности в том, что Леонард хотел бы видеть ее слишком привлекательной. «Нет, не думаю, он не потратит и доллара на улучшение внешности своей жены».

Если бы она только знала об этом раньше, то никогда не вышла бы за него замуж. Но как ей достать денег? Если Карен умела делать их, то Лиза умела только их тратить. Конечно, у нее была своя доля акций в компании Карен. Но Леонард много раз объяснял ей, что они не продаются, потому что это — личные акции. Лиза не понимала различия в типах акций, но, по-видимому, так и было. Поэтому она считала свои акции за макулатуру и в моменты отчаянного безденежья разоряла свой чулан и тащила груды барахла в ближайший комиссионный магазин. Однажды она даже получила чек на семьсот пятьдесят девять долларов за него. Конечно, при покупке оно стоило ей раз в десять дороже, но ведь она не собиралась это носить. На вырученные деньги она купила громадную сумку из крокодиловой кожи. Не то чтобы Лиза нуждалась в ней — это была маленькая компенсация за ее мучения, пусть и за семь сотен долларов.

После свадьбы вся ее жизнь стала сплошным компромиссом. А ведь Лиза была одной из самых очаровательных девочек в высшей школе и, как и все, мечтала вырваться из Рокуил Центра — их ничем не примечательного пригорода — и перебраться в один из Пяти Городов. По настоянию Лизы, они с Леонардом сняли квартиру в одном из них — в садовом районе Инвуда, а когда подошло время обновить дом, Леонард настоял на том, чтобы оставаться в нем и дальше, потому что здесь сложилась его врачебная практика. Инвуд был наименее престижным и значит — самым непривлекательным из Пяти Городов. С таким же успехом она могла жить где-нибудь в Сибири. Разговаривая с другими женщинами или покупая что-нибудь у Саксов, она всегда с неприятным чувством ждала, когда наступит тот ненавистный момент, когда надо сказать свой адрес. Возникала недолгая пауза. После чего ей говорили: «О, Инвуд!»

По ее одежде нельзя было сказать, что она из Инвуда. Она скорее походила на женщину из Лоуренса, жену какого-нибудь хирурга. Лиза чувствовала себя униженной и оскорбленной. По престижности города стояли в следующем порядке: Лоуренс, Вудмир, Седерхарст, Хьюлит и Инвуд. Лиза стремилась в Лоуренс с той же страстью, с какой она хотела приобрести наряды Калвина Клейна.

Со вздохом Лиза отвернулась от радужной коллекции своего чулана и подошла к телефону у кровати королевского размера, которую она все еще делила с Леонардом. Ей было отвратительно садиться на грязную, неприбранную постель, поэтому она встала около столика и подняла трубку. Вчера Карен выглядела совсем плохо: лицо опухшее, кожа лоснится…

Лиза задумалась. Карен обещала позвонить ей, почему же не звонит? Лиза решила позвонить сама. Она набрала основной номер офиса Карен, потому что никогда не помнила добавочные, даже личного номера Леонарда. Она попросила телефонистку соединить ее с Карен, и та узнала Лизу по голосу.

— Вы ее сестра? — спросила девушка.

Лиза была польщена. Ее узнавали.

— Она как раз сейчас выходит из здания, я позову ее.

Лиза и не подумала поблагодарить девушку. Она знала, что та хотела набрать очки на своей услужливости. Постукивая ногой, Лиза ждала, пока Карен подойдет к телефону. Лиза любила свою сестру, но иногда непроизвольно Карен как бы отстранялась от нее. Вот и прошлой ночью не позвонила ей. Ощущение отстраненности возникало и за обедом, например, когда Лиза пыталась обсудить с ней bat mitzvah, Карен смотрела на нее невидящим взглядом. И теперь, когда она ожидала Карен у телефона, у нее возникло чувство, будто сестра исчезла. На секунду в ее мозгу промелькнул образ Марти Макфлана из фильма «Назад в будущее» в момент, когда тот исчезал и всем казалось, что история радикально изменилась и он никогда уже не родится снова. Марти играл на гитаре, а рука его исчезала. Лиза посмотрела на свою руку, держащую телефонную трубку. Рука не исчезла. Рука была здесь, она существовала. Сейчас Карен подойдет к телефону и заговорит. Но в трубке раздался голос телефонистки:

— Карен говорит, что позвонит вам из машины.

Лиза прикусила язык от досады, но не настолько сильно, чтобы почувствовать боль.

— Ладно, — сказала она и бросила трубку.

Все в порядке, успокаивала она себя. Карен занята. У нее много дел. Но Лиза чувствовала, как силы вытекают из нее, подобно грязной воде, стекающей из раковины. Ей часто казалось, что другие живут более полной жизнью, чем она.

Разнервничавшись, она принялась за утомительную задачу облачения самой себя.

Как ей одеться сегодня?


— Все ли подготовлено для главного шоу? — спросила Карен у Дефины, когда они оказались в лимузине.

— Странно, что ты спросила об этом. У меня как раз список с собой.

Дефина вытянула распечатку из громадной сумки фирмы Боттега Венета. Как и все женщины Нью-Йорка, Карен и Дефина носили с собой, помимо кошелька, еще и «schlep-bag», что-то вроде рюкзака или хозяйственной сумки из кожи или брезента. «Когда-нибудь, — думала Карен, — я разработаю модель совершенной «schlep-bag», достаточно объемной, чтобы вместить все те мелочи, которые женщины таскают с собой, и в то же время не уродующей их наряды».

— Куда мы едем? — спросил шофер.

— Хороший вопрос. — Дефина повернулась к Карен. — И куда же мы едем?

Карен хотела бы ответить, как в те давние-давние времена семидесятых годов, когда модницы покупали наряды в так называемом Улье-Б: у Бонуитов, Бенделей, Бергдорфов и Блюмингейлов. «Тогда мои яичники еще работали, тогда я была увлечена работой и могла выбирать: завести ребенка или повременить. Но Бонуиты закрылись, Блюмингейлы проданы, Бендель переехал и стал совсем другим. Нет смысла вспоминать былое».

— Едем к новым Барнеям! — воскликнула Карен. — Мэдисон и Шестьдесят шестая стрит.

В семидесятых годах Барнеи еще назывались Барней-бойзтаун; это было громадное предприятие по розничной торговле, принадлежащее семье Прессманов и специализирующееся на продаже мужских и детских (для мальчиков) костюмов. Оно и теперь принадлежит Прессманам, но Барней давно уволился, а его сын Фред передал управление своим сыновьям Гину и Бобу. В прошлом году они совершили гигантский переезд из окрестностей Челси на бойкое место Мэдисон-авеню, в северо-западный конец архипелага складских заведений, в самой дельте потока магазинов, стекающего вниз по ходу одностороннего движения на Мэдисон-авеню. Это было горячее место для распродажи товаров.

— Посмотрим на женщин у Барнея и затем пройдемся по Мэдисон-авеню.

— Может, позавтракаем у Байсов? — спросила Дефина.

Правильно ресторан назывался ВК и был сейчас очень популярен. Но Карен не выносила шумных залов больших заведений, как бы вкусно в них ни готовили. Карен откинулась на сиденье и посмотрела через черные очки и затемненное окно лимузина. Несмотря на двойное затемнение, внешний вид прохожих показался ей ужасным.

На уличной сцене Нью-Йорка наблюдались две тенденции: женщины, которые считали, что выйдя на улицу они становятся как бы невидимыми, и поэтому думали, что можно надеть старый свитер, не снимать бигуди и не подкрашивать лицо. «А что, если они встретят знакомых»? — размышляла Карен. Другой крайний случай представляли женщины, которые, казалось, относились к выходу на улицу как к выходу на сцену театра. Но сейчас таких было мало: на Тридцать четвертой стрит отоваривался нью-йоркский средний класс, или то, что от него осталось. А те славные дни, когда Гимбелам не нужно было просить у Мейсов и Орбаха присылать наброски парижских коллекций, чтобы обогнать конкурентов, ушли в далекое прошлое. Гимбелы закрылись, Орбахи ушли, исчез даже знаменитый магазин Б. Альтмана. Район держался только на Мейсах.

Карен смотрела, как поток людей в цветастых и плохо сшитых пальто и куртках пробивал себе путь через вращающиеся двери в Геральд Сквер. У нее возникла идея.

— Остановите машину! — попросила она.

— Черт! Я так и знала. Значит, Байсы.

— Не могли бы вы припарковаться где-нибудь здесь и подождать? — спросила она шофера, не обращая внимания на ворчание Дефины.

— Милые дамы, сам Господь Бог не смог бы припарковаться на Тридцать четвертой стрит. А если мне ждать вас, крутясь вокруг квартала, то каждый его объезд займет минут сорок пять, не меньше.

— Хорошо, — ответила Карен шоферу. — Раз ничего не поделаешь, то мы возьмем такси.

Она быстро вышла из машины, не давая шоферу возможности предусмотрительно открыть ей дверцу.

— Это самая короткая поездка во всей истории человечества, — ворчала Дефина. — Карен, ведь Мейсы расположены всего в двух кварталах от нашего офиса!

— Я не предполагала заранее, что мы поедем к Мейсам, — возразила Карен.

— Да, конечно, и хорошо бы не предполагала и после. — Дефина осмотрелась вокруг и покачала головой.

Карен вынуждена была признать, что вид бездомных, расположившихся вдоль изгороди небольшого скверика на замусоренной обрывками газет и другим хламам улице, не делал место слишком привлекательным.

— Дорогая, не перепутала ли ты Мэдисон-авеню с Мэдисон Сквер Гарден? Одно дело — прекрасная улица, набитая вещами, которые ты просто должна купить, другое — район пьяных фанатов хоккея с Лонг-Айленда, бьющих друг другу морды. Мы ближе к второму, чем первому.

Не обращая внимания на сарказм Дефины, Карен подошла к северному входу в магазин Мейсов.

— Я хочу посмотреть, как живет вторая половина человечества, — сказала она раздраженным тоном.

— Не кипятись, дорогая; если ты пригласишь меня на завтрак к Байсам, то я отвезу тебя в Гарлем, там ты все и увидишь.

Карен выразительно поглядела на Дефину, и затем обе женщины вошли в магазин.

Это были базар, рынок и ярмарка одновременно. С момента возникновения торговых районов человечество вынуждено было приноравливаться к сложному разнообразию мейсовской Тридцать четвертой улицы. Карен оглянулась на Дефину.

— Настоящий народ все покупает здесь! — сказала она и устремилась к эскалаторам.

Главный зал магазина с дорогими торговыми местами был людный и просторный и представлял собой неразбериху выставленных на продажу мелочей, сувениров и прочих мелких товаров высокого качества: дорогой косметики, украшений, драгоценностей и тому подобного. Карен прошла мимо двух прилавков с женскими сумочками по средним ценам. Подбор товаров был чудовищным, но производил впечатление своим обилием. Она задержалась на минуту, рассматривая черную кожаную сумку. Та имела приятную форму конверта, но кто-то изуродовал ее, пристрочив бахрому к основанию. Она ковырнула бахрому ногтем и повернувшись к Дефине, спросила:

— Зачем это?

Дефина пожала плечами. Они пошли дальше и поднялись по эскалатору. Стоящие на эскалаторе получали панорамный обзор всего магазина. Место было громадным, видны были сотни людей, занятых куплей-продажей всего, чего угодно. В основном это были женщины в своей вечной охоте за новинками на прилавках.

Карен перевела взгляд на встречный, едущий вниз эскалатор, на нескончаемую выставку людских типов, рассматривающих ее и Дефину, поднимающихся на следующий этаж. И как всегда, она была заворожена наблюдением за тем, как женщины преподносят себя или же, наоборот, пренебрегают своей внешностью. Ее внимание привлекли молодая женщина в деловом костюме лимонно-зеленого цвета, который годился разве что для салатницы, и девочка-подросток с интересной комбинацией пледа-шотландки и джинсовой одежды. Карен много постигала походя, между прочим, просто держа глаза и уши открытыми. Сейчас, в десять минут восьмого утра, покупательницы Мейсов имели какой-то усталый, как с перепоя, вид. Какая-то старуха в костно-желтом вязаном платье стиля Адольфо сошла со встречного эскалатора. Длина ногтей на ее руках была не меньше трех дюймов, и окрашены они были в цвет, который можно было сравнить только с желтым глазком светофора. Вдобавок она была сильно напомажена. Карен подтолкнула локтем Дафину.

— Ты знаешь, что ты сделаешь со мной, когда я стану такой?

— Отдам в полную перекройку.

— Нет! Обещай, что пустишь мне пулю в лоб.

— Дорогая, если ты докатишься до такого состояния, то будешь выглядеть слишком несчастной, чтобы тебя пристрелить, — рука не поднимется.

И тут Карен увидела ее — одинокую женщину на эскалаторе, отделенную от остальных людей дюжиной ступенек сзади и спереди. Ей далеко за пятьдесят, сутулится, но высокая. В руках — поношенная хозяйственная сумка, явно не покупка сегодняшнего дня. По мере подъема Карен по эскалатору женщина приближалась, и внимание Карен сосредоточилось на ее лице. Это было собственное лицо Карен, а точнее такое, каким оно станет через двадцать лет. Та же слегка квадратная голова, крупный, но неопределенной формы нос и такой же широкий рот. Карен закусила губу и неосознанно вцепилась в руку Дефины.

— Посмотри на нее! — хрипло прошептала она, но Дефина не успела оглянуться.

Женщина проехала вниз по эскалатору. Карен повернулась, выворачивая шею, но смогла увидеть только голубой свитер и седые волосы женщины.

— Она очень похожа на мою мать! — воскликнула Карен.

— Ты с ума сошла! Твоя мать вдвое ниже этой старухи. И уж ее-то не встретишь в таком отребье, какое надето на той, — ответила Дефина.

Карен сообразила, как отнеслась Дефина к ее восклицанию. «Не схожу ли я с ума? Я потратила утро на рисование одежды для беременных, а теперь воображаю, что встретила родную мать на эскалаторе у Мейсов».

— С тобой все в порядке? — обеспокоилась Дефина.

— Конечно. Как персик!

На втором этаже магазина Карен прошла через товарный ряд с ночными халатами. Все они были испохаблены дешевыми кружевами, вышивками или ацетатными атласными бантиками. Карен вздохнула. Через неделю после стирки халаты потеряют форму и превратятся в тряпье. На задворках рынка одежда низкого качества часто приукрашивается броским орнаментом, чтобы придать ей товарный вид. Оборочки, полистеровые ленточки, искусственные цветы должны отвлекать внимание от дрянной ткани и бездарного покроя. Но почему здесь нет хотя бы одного простого хлопчатобумажного халата египетского кроя? Хорошо, совсем не обязательно из египетского хлопка. Сойдет и си-айлендский. Обычный льняной батист тоже подойдет и будет намного лучше этого полистерового хлама. С далеких, как история моды, дней обучения в Пратте Карен знала, что батист первоначально делался из льна во французском городке под названием Кэмбри. Она еще раз вздохнула, оглядывая дрянные халаты. Почему американки позволяют себя дурачить? Француженку на такой мякине не проведешь. Карен только качала головой.

«О Боже! Убереги меня от еще одного приступа бешенства: почему-они-не-могут-делать-просто-и-ка-чественно-для-простого-народа?»

Дефина, может быть, и не понимала вспышки Карен по поводу женщины, похожей на ее мать, но в остальном она на девяносто процентов угадывала ее мысли.

Карен еще раз поглядела на дешевые ночные халаты. Неужели бедняки думают, что они выгадывают на плохом качестве материала и кроя? Даже бумажные полотенца были изгажены печатками носорогов или отцов-пилигримов. Карен глубоко верила, как другие верили в шелковые вышивки или Библию, что форма должна отвечать функциональному назначению. Но похоже, она была одинока в исповедовании такой веры.

— Пойдем в отдел спортивной одежды, — предложила она Дефине, и та, пожав плечами, согласилась:

— Как скажешь, начальник! Но что тебе втемяшилось посмотреть на жирных баб, напяливающих на себя штаны из искусственного шелка, — не понимаю.

— «Озлобленность не к лицу молодым», — напомнила ей Карен известную памятку.

— Где ты нашла молодых? — отпарировала Дефина.

Как всегда, стоило только ей подойти к отделу распродажи спортивной одежды по умеренным ценам, внимание Карен сосредоточилось на одежде. Сначала они прошли все ряды вешалок, чтобы составить общее представление о выставленном на продажу товаре. Нет ничего и ни для кого, как сказала бы Белл.

Люди, не знакомые с производством одежды, считают модельеров диктаторами, но Карен знала, что они более похожи на управленцев, ответственных за учет общественного мнения. Ей самой нравилось отмечать тенденции, передаваемые высокой модой в массовое производство и розничную продажу. Поэтому какое-то время они с Дефиной потратили на изучение выставленного товара. Но прежде чем переключиться на анализ покупателей, Карен предложила ознакомиться с продукцией Norm Со. Им было известно, что продукция эта поступает с производственной линии модельера Бетт Мейер. Продавщица подсказала им, что они найдут нужный товар на четвертом этаже.

Этаж был громаден и почти без продавцов. Они потратили не менее десяти минут и дважды ошиблись направлением, прежде чем обнаружили сектор Бетт Мейер. Вообще, в департаментских магазинах с обслуживанием было плохо. Разве что Нордстромы сумели вымуштровать своих продавцов до приличного уровня обслуживания покупателей. Карен вздохнула с облегчением, когда наконец оказалась в нужном отделе. Бетт Мейер была посредственным модельером, сделавшим себе имя на внедрении терто-шелковой продукции в массовое производство. Но силуэты ее моделей были вполне предсказуемыми и довольно скучными: все те же старые блузоны и их антураж с небольшими вариациями в размерах отворотов и подкладок под плечи. Карен не удосуживалась знакомиться с такой продукцией уже много лет, да и сейчас не стала бы, не будь она заинтересована в деятельности компании Norm Со. Повернувшись спинами друг к другу, они с Дефиной стали перебирать развешанные вещи на скользящей вешалке.

— Постой! — воскликнула Дефина. — Посмотри на крой этой штуки.

Куртка была сплошной мешаниной. Подкладка рукава выбивалась из-под манжетов, и выкройка груди уже топорщилась. Пако Раббане как-то высказался: «У архитектуры и у моды одна и та же функция. Теперь я архитектор женщин». Но «дом, который построила Бетт», не мог стать жилым ни для одной женщины. Какой кошмар! Карен потянулась посмотреть на ценник. Девяносто девять баксов! Но куртка не стоила этих денег. После первой же химчистки она потеряет форму.

— Погляди еще и на это! — сказала она, снимая с вешалки блузу с глубоким круглым декольте. Ярко-зеленая, она была подобрана по цвету под темно-зеленый блузон. Комплект был трудоемким в исполнении: нарукавные: карманы, пара погончиков на плечах, пуговицы обтянуты той же материей на застежках-петлях. Но выполнена она была из: чего-то, основанного на полистироле, и на ощупь была чудовищна. Что случилось с тертым шелком Бетт? В жару в такой блузе будет жарко, в холод — холодно.

— Ох, как слизняк!

— Ползучий, — добавила Дефина, потрогав блузку. — Как калька.

— Слизняк ползучий, Калька — это что, имена гномов?

Карен не ответила. Она задумалась над высказыванием Шанель: «Вы добьетесь успеха в моде, если некоторые ваши вещи будут считаться непригодными для носки». Это была непригодная. Превратит ли Norm Со и ее модели одежды в нечто подобное? Карен посмотрела на ценник. Двадцать девять баксов. Боже, как они могут сотворить такое за такую цену?

— Это чье производство? — спросила Карен, показывая кивком головы на куртку к этой блузке. Пока Дефина отыскивала фирменную наклейку куртки, Карен обнаружила происхождение блузки.

— «Производство США», — прочитала она с удивлением.

По крайней мере Арнольду будет чем гордиться, если она свяжется с Norm Со. Он активно боролся за национальное производство. Но может ли она удовлетворить его гордость с таким исполнительным отделом Norm Со? Она должна настаивать на качественных поставках. Если такая штука вообще существует в природе.

— Этот хлам сделан там же, — сказала Дефина. — Мне кажется, что с ценами они совсем свихнулись.

— За границей работа ничего не стоит. Отец говорит, что они приковывают людей к швейным машинкам и время от времени бросают им куски сырого мяса, чтобы те не умерли с голоду. Он, правда, если не совсем красный, то розовый.

По мере просмотра одежды на вешалке они обнаружили, что почти все модели Бетт Мейер представляли собой сочетание дешевой ткани шодли и непрактичного исполнения, но произведены были в США.

— Как им удается сшить это так дешево? — спросила Карен.

— Не могу понять!

С первого момента, когда она получила доступ к бизнесу в высокой моде, она искала пути получить прибыль от пошива сверхдорогих, сделанных по специальному заказу нарядов. Трудно поверить, что заказ на вечернее платье за двенадцать тысяч долларов невыгоден. Но, как правило, это так и есть. Богатые заказы авторских нарядов обычно требуют дополнительных затрат из личных денег модельеров. Есть только один путь заработать, путь, которым идут все: продажей дешевой продукции на массовом рынке. Одна из грустных шуток жизни: средний класс — источник прибыли в высокой моде — обойден модой. Как дочь Арнольда, Карен не могла смириться с таким положением. Но она любила свою работу.

Просматривая выставленное на продажу дешевое барахло, Карен задала риторический вопрос:

— Кто же моделирует всю эту дрянь?

— Да уж точно не ты, малышка. Я сомневаюсь, что и Бетт когда-нибудь просматривает весь этот ширпотреб. Даже она не настолько плоха, чтобы сотворить подобное.

Карен поежилась. Становилось все меньше и меньше модельеров, разбирающихся в крое. Все крутилось вокруг совершенствования коллекций и подбора материи. А весь трюк в создании моделей массового производства заключался в том, чтобы приручить капризность высокой моды, но и сохранить ее живость. О Боже, она была бы в ужасе, если бы ее имя появилось на такой кошмарной продукции.

— А что еще производит Norm Со? — спросила она.

— Разве линия Хэппенинг — это не их производство?

— Мне кажется, что их. Пойдем проверим.

Хэппенинг — это производственная линия по пошиву джинсов и джинсовой одежды. Два года ее продукция распределялась через склады, а затем всю ее скупила компания.

Они бродили по шестому этажу. Карен начала чувствовать, что она проголодалась, но для ланча было еще слишком рано. Может быть, бранч — поздний завтрак? Это напоминало ей Вэст-энд-авеню.

— Эй, Ди!

— Сама «эй»!

— Не хотела бы ты в воскресенье съездить позавтракать к нам? Захвати и Тангелу.

— Ну-ну, подумаю. Я давно ждала, когда ты пригласишь меня показать дом Джефри. Это, должно быть, здорово. — Она помедлила, как если бы боролась с сомнениями. — Карен, я очень тебя люблю, но стряпать ты не умеешь.

Карен нахмурилась.

— Не смейся над увечными. Сказала бы помягче, что у меня не всегда получается, что ли. Впрочем, можешь не беспокоиться. Всю еду я привезу из города.

— Ну тогда, дорогая, решено! — Дефина засветилась широкой улыбкой.

Они потратили еще минут десять на поиски Хэппенинг и столько же на просмотр товара. Ничего нового им это не дало.

— Недостатки дизайна они компенсируют обилием дрянного товара. Что случилось с ними?

— С Norm Со? — переспросила Карен.

Она знала, что в плохой ситуации основное правило бизнеса состояло в том, чтобы делать то, что делают другие, — только немного быстрее, лучше и дешевле. Хэппенинг так и работал в прошлом. Но промышленная линия, по-видимому, перестала справляться с ситуацией.

— Уж не продается ли она? — удивилась Карен.

— Пойдем, спросим у продавца.

— Если мы его здесь найдем.

Поскольку Карен становилась все более известной, то она старалась держаться в стороне от людных мест. Поэтому пока Дефина выведывала нужную информацию у продавцов, она нашла чем заняться в неприметном месте — неподалеку от примерочной кабинки. В кабинку зашла женщина с четырехлетней дочкой, чтобы примерить на нее дешевую хлопчатобумажную курточку.

— Тебе нравится ее цвет, Мэгги? — спросила женщина девочку.

— Нет! — воскликнула та, и Карен удивилась неистовству в голосе ребенка.

— Я думаю, это не твой цвет, — сказала Карен девочке и улыбнулась женщине, на которой были надеты джинсы Гэп и неописуемое костяное ожерелье.

Женщина улыбнулась в ответ.

— У Мэгги всегда очень определенное мнение об одежде, — сказала она, с умилением глядя на дочку.

Она взяла за руку ребенка, и они ушли. Карен отметила следы жира на локтях Мэгги и то, как трогательно раскачивались ее волосы, ритмично и в унисон, как будто они были скроены из одного куска ткани. Из своего угла Карен могла видеть часть детской щечки, нежной и гладкой, как слива.

Карен, которая никогда не плакала, еле удерживала слезы, когда вернулась Дефина.

— Вылетели со складов в прошлый сезон, теперь отращивают корни, — сказала она Карен.

— Вот здорово! А теперь Norm Со возьмется и за нашу линию.

— Ты говоришь так, как будто у тебя не осталось другого выхода. Поступай по совету Нэнси Рейган: просто скажи нет.

Карен подняла голову и попыталась разглядеть мать с дочерью, обсуждающих очередную возможную покупку.

— Ничего не просто на этом свете, — сказала она Дефине.

Они провели еще пару часов на этом «рынке» и завершили осмотр поздним ланчем на Мэд 62 в популярном ресторанчике в подвалах Барнея. Карен была подавлена, и Дефина, как всегда, понимала ее состояние.

— Лучшие ботинки? — выжидающе спросила Дефина.

Это была старая игра, в которую они играли много лет подряд.

— У Роджера Вивера.

Дефина подняла голову, помедлила и утвердительно кивнула. Такое согласие не всегда достигалось легко, иногда они спорили, и даже по нескольку дней подряд.

— Лучший цветочный магазин? — в свою очередь спросила Карен.

— Ренни, — ответила Дефина так, словно она сообщала всем известную новость. — Высшего качества.

— О сумках? Об одежде? О чем?

— Верхняя одежда?

— Виктор Коста. Попробуй найти покруче.

— Сумки?

— Джосси Суарес.

Дефина покачала головой.

— Они не сногсшибательны. У них нет марки, но они делают очень хорошие сумки у очень хороших производителей и уступают разве что Хермесу.

— Нет, они все же потрясающи! Если бы у них был торговый знак, то они не были бы такими оригинальными.

— Если бы да кабы, во рту бы выросли грибы…

Карен не смогла сдержать улыбки. Своей болтовней Дефина подняла ей настроение. А между прочим, она не позвонила Джефри и снова забыла позвонить Лизе.

7. Срезана и засушена

Уже несколько недель и без того сумасшедшая жизнь Карен постоянно прерывалась съемочной группой Эл Халл. Ее директор Ричард советовал Карен не обращать на них внимания и продолжать жить, как будто бы их не было. Конечно, это было невозможно, хотя бы из-за того, что она должна была следить за своей внешностью, когда они крутились рядом. Ее имидж не станет лучше, если она будет выглядеть загнанной лошадью. Карен могла произвести впечатление на человека, но камера не была человеком. Ни ее талант, ни ее энергия не могли обмануть объектив. Камера сообщала сухие факты. Карен понимала, что она не очень красива, недостаточно стройна, да и уже не первой молодости. Камера уменьшала ее достоинства до минимума. Нет, это не была паранойя: Жанет завела целую полку с книгами вырезок и иллюстраций с ее изображением, и ни на одной из них Карен не выглядела по-настоящему хорошо. Но Джефри и Мерседес настаивали, чтобы она не упустила возможность прорекламировать фирму К. К. Inc. в классической часовой программе Эл Халл «Взгляды». Все что осталось сделать, чтобы завершить программу «Взгляд Эл Халл на Карен Каан», это провести интервью с самой Карен.

Карен боялась его. Они собирались отснять интервью в первой половине дня, и Карен чувствовала себя так, словно ей сверлили канал больного зуба. Она предпочла бы визит к настоящему зубному врачу. У нее не было иллюзий: несмотря на улыбочку и мягкий голос Эл Халл, та предпочитала вырывать зубы без анестезии. Она с напором цеплялась за какую-то загнивающую часть психики и тащила ее до тех пор, пока та не поддавалась и не показывала свое гнилое нутро. Для ее интервью были характерны признания, выманенные мягким коварством, и слезы жертв. И тем не менее для телевизионной аудитории, которая любила Эл и охотно включала ее программу, она казалась доброжелательной и внимательной. Однако Карен не могла понять женщину, чья работа состояла в том, чтобы выставить боль другого человека на всеобщее обозрение.

Карен уже дважды встречалась с Эл, и оба раза эта женщина — высокая блондинка с мягким и властным голосом — показалась ей очень приятной. Но то же самое говорили и о Белл, если не знали ее достаточно хорошо.

— Держись! — подбодрила Мерседес Карен, которая направлялась в студию. — Все не так плохо.

— Разве не то же самое говорили Марии Антуанетте, когда над ней занесли топор?

Мерседес подняла на нее глаза.

— Ты не консультировалась с врачом по поводу мыслей о мученичестве? — спросила она сухо и посмотрела на ручные часы. — Собирайся. Пора. Ты не можешь нахамить этим людям и объяснить свое опоздание тем, что опаздывать стало модным.

— А где Джефри? — спросила Карен, надевая пальто.

Она не может провести интервью одна.

— Он занят с Кейси и финансистами. — Мерседес выразительно подняла брови.

Значит, с людьми из Norm Со.

Помедлив, Мерседес добавила:

— Он не собирается идти с нами.

— Что ты сказала? — Карен почувствовала, что бледнеет и у нее начинает колотиться сердце. — Он должен пойти. Я не могу провести интервью одна!

— Вы идете не одна, — поправила ее Мерседес. — Я иду с вами.

Карен, забыв про вежливость, закачала головой. Чтобы справиться с испытанием, надо, чтобы рядом был тот, кого она любит.

— Дефина! — воскликнула она. — Мы должны позвать Дефину.

Боже правый, она одна этого не осилит. Самореклама, преподнесение себя миллионной аудитории телезрителей, расспросы о личной жизни, а не о созданных ею нарядах — пройти сквозь все это самой, без чьей-либо поддержки казалось выше ее сил. Почему люди так интересуются личной жизнью модельеров? Разве им недостаточно того, что они делают прекрасную одежду?

— Дефина еще не приходила, — сообщила Жанет начальнице.

Карен чувствовала, как начали дрожать ее руки. Она пойдет в контору Джефри. Она прервет встречу. Чем бы они ни были заняты — интервью более важное дело. Она не может пойти туда одна, выдерживать это испытание, пройти обследование под микроскопом Эл Халл, не ощущая рядом присутствия Джефри.

Именно Джефри с самого начала уверял ее в том, что она должна добиваться большего признания и что рост ее популярности означает рост заработков.

Он кончал факультет живописи, когда она училась в школе по дизайну одежды. Она была молода и неопытна. Она не встречалась с мальчиками в школе, а на прогулках общалась только с Карлом. Взрослела она медленно. Менструации начались только в четырнадцать лет. И немудрено, что Джефри заворожил ее. Заворожил до такой степени, что она буквально следовала за ним по пятам, выполняла его мелкие поручения, подбирала ему сотрудников — в общем, стала чем-то вроде человеческого дополнения к его элегантной афганской борзой. Он и сам был охотничьим псом. Она ему нравилась, и он спал с ней, но это ничего не значило. Он переспал со многими ученицами колледжа. И все — хорошенькие. Что же касается Карен, то он дал ей ясно понять, что она ему нравится, что они хорошие друзья, но на большее ей нечего рассчитывать. Несмотря на все свое обожание Джефри, она была достаточно разумна, чтобы никогда не выяснять с ним отношения.

Карен сохранила связи с ним после окончания колледжа только благодаря своим усилиям. Джефри никогда не звонил ей, но был доволен, если звонила она. По окончании учебы ей повезло, и она устроилась на работу к Лиз Рубен, которая в их кругах считалась легендарной личностью — первая из женщин-дизайнеров спортивной одежды, которая основала собственную компанию на Седьмой авеню. Карен начинала как одна из многих ассистенток, но уже через шесть месяцев стала личным помощником Лиз. Ей пришлось подстраиваться под распорядок работ Лиз Рубен: порой та вызывала ее в половине двенадцатого ночи, и они вместе просиживали за работой до самого утра. Карен подозревала, что иногда такие вызовы объяснялись не тем, что на Лиз нахлынуло вдохновение, а ее попыткой справиться с подступающим одиночеством, как это случалось и с ее идолом — Коко Шанель. Но, даже если это было правдой, Лиз ничем не выдавала свое состояние. Всегда отстраненная, властная, все держащая под контролем, Лиз за шестнадцать месяцев совместной работы научила Карен большему, чем та узнала за все годы своего учения в классе дизайна. Очень скоро Лиз и работа с нею заполнили всю жизнь Карен. Работа была чрезвычайно напряженной, но нельзя сказать, что они тяготились ею. Лиз никогда не показывала своего отношения к Карен, но та чувствовала ее заботу.

В это напряженное время Карен, естественно, потеряла связь с Джефри. Она потеряла контакты со всеми своими друзьями, за исключением Карла. Для нее существовала только работа. Одной из причин, почему Лиз остановила свой выбор на Карен, было то, что девушка никогда не отвечала отказом, какие бы трудные требования ни предъявлялись к ее работе. Карен не боялась работы и любила ее, и в награду за прилежание Лиз перепоручала ей все больше и больше своих заказов.

Карен не нужно было признания. Идея о том, чтобы ее имя появилось на торговом знаке, просто не приходила ей в голову. Ей было только двадцать два года. Ей просто хотелось создавать собственные модели одежды так, как она их задумала. Но это и послужило началом трений. Потому что после первых же месяцев тесной работы с Лиз Карен не смогла удержаться от того, чтобы не отстаивать свое мнение. Стоило ей преодолеть первую робость перед Лиз Рубен, как она стала высказывать свои суждения, отнюдь не всегда лицеприятные. «Это скучно, Лиз!» — говорила она и предлагала альтернативный набросок. Они спорили. И Карен думала, что Лиз ценит самостоятельность ее взглядов. Карен ошибалась. Она вспомнила последнюю ссору по поводу размещения пуговиц на пиджаке. Лиз, которая никогда не стеснялась проявлений своего темперамента, изменила дизайн Карен и наорала на нее, когда та попыталась настаивать на несимметричном расположении пуговиц.

— Это профанация! — кричала она. — Пиджак задуман в классическом стиле. Вся одежда Лиз Рубен выдержана в классическом стиле!

Карен глядела на нее с ожесточением.

— Я делаю правильно. И пуговицы моего пиджака должны располагаться по фронту наискось!

Удивительно, что такая мелочь, как пуговицы, может привести к столь крупным неприятностям. Они изменили всю жизнь Карен.

Лиз уволила ее.

Карен не могла в это поверить. Она была убеждена в своей правоте. Ведь все было яснее ясного: любой мог видеть это. Лиз не могла не видеть, что она права.

Карен просто не задумывалась о политичности и ущемленном самолюбии женщины. Однако она знала, что весть об ее увольнении вызовет злорадство у других ассистентов Лиз, которых она так ловко обошла на повороте. Но она огорчалась не из-за ущемленной гордости.

Несмотря на всю внешнюю холодность в отношениях, Лиз Рубен значила для Карен намного больше, чем просто работодатель, платящий деньги. Карен была подобием Лиз, и это был единственный раз, когда она встретила своего двойника. Лиз показала ей, чего она сможет достичь в будущем. Поэтому было очень обидно вдруг оказаться вышвырнутой с работы.

Запершись в своей квартире, Карен провела два дня кряду. Ей некому было пожаловаться и нечего было делать. (Поддержка Карла была лишь в определенных границах.) И тогда она поняла, что вне работы для нее нет жизни. Она позвонила домой, но от Белл помощи ждать не приходилось, а Лиза, при всем ее обожании старшей сестры, была всего лишь ребенком, ученицей в школе. Тогда с отчаяния она позвонила Джефри, который снимал жалкую квартирку на окраине Бродвея вместе с Перри. (Родители предлагали ему квартиру на Суттон Плейс, но тот считал это слишком буржуазным.) Перри и Джефри пригласили ее к себе, пообедали с ней в ресторане, напоили вином — одним словом; утешили. Хотя она подозревала, что про себя они посмеивались над наивностью ее переживаний по поводу увольнения с работы.

— Это всего лишь работа. Найдешь другую, — сказал Джефри, а захмелевшая Карен заплетающимся языком пыталась ему объяснить, что нет, она потеряла не рабочее место, а гораздо больше.

— Почему она меня уволила? — снова и снова с плачем спрашивала Карен. — Почему?

Джефри выслушал ее и засмеялся. Он смеется! Но каким-то образом его смех успокоил ее.

— Она просто завидует тебе! — сказал он. — И ты была абсолютно права. Она работает «в классическом стиле». А ты — делаешь по-настоящему новые вещи.

Он положил руку на ее плечо, потом обнял, потом они оказались в постели.

После той ночи Карен уже не плакала. Она больше месяца искала работу. Это днем. Ночами она спала с Джефри. По странности судьбы потеря Лиз означала приобретение Джефри. Карен делилась с ним результатами дневных похождений в поисках работы, рассказывала ему о вопросах, которые ей задавали, и о своих ответах работодателям. А как она была горда, когда вдруг получила сразу два предложения! Она спросила его совета, какое из них выбрать, и была ошарашена, когда тот посоветовал ей отвергнуть оба.

— Послушай! — сказал он ей. — Ты не должна оставаться безымянным наемным дизайнером. Посмотри, чего ты уже достигла. Большинство вещей в осенней коллекции Лиз сделано тобою. Тебе не надо доказывать кому-либо свою компетентность. Тебе нужна только удача, чтобы засиять на горизонте моды. Надо лишь, чтобы кто-то поверил в тебя.

И вот тогда она впервые получила предложение на создание собственной коллекции спортивной одежды от Блайта Спиритса. Цена линии — довольно умеренная, но качество несколько выше среднего. Это, конечно, не Седьмая авеню, но это именная одежда. «Карен Липская для Блайта Спиритса». Совет Джефри оказался правильным, и послушавшись его, она получила свой шанс. Для девушки, всего лишь два года назад окончившей школу, это была невероятная удача. Но, прежде чем ухватиться за нее, она получила еще один совет от того же Джефри.

— Откажи им! — настаивал он. — Скажи им, что ты получила предложение со вдвое более высокой оплатой твоей работы.

— Но я не получала такого предложения! — кричала Карен.

Джефри только смеялся.

— Ну и что из этого?

— Я должна лгать!

Ни Белл, ни Арнольд никогда не учили ее прибегать ко лжи для достижения цели. Но Джефри утвердительно кивал головой.

— А если они скажут мне, что я вру? Если скажут, ну и иди туда, где предложили?

— Они не скажут, — смеясь, возражал Джефри. Он взлохматил ей волосы, словно она была куклой. — Попробуй завтра так сказать — и ты увидишь, что я прав.

Он был прав. Она дрожала с перепугу не меньше, чем сейчас перед интервью с Эл Халл. Она блефовала. От волнения потели руки. И в результате она получила работу, оплачиваемую в четыре раза дороже, чем платила ей Лиз. В первый раз в жизни у нее оказалось больше денег, чем времени их потратить. Не то чтобы деньги были такими большими — просто она была загружена до предела — требовалось очень напряженно работать, чтобы одной, самостоятельно, создать коллекцию для производственной линии.

Когда коллекция была почти готова, она позвонила Джефри. Их встречи стали намного реже: все время отнимала работа.

— Можно я зайду к тебе? — спросила она как всегда. — Я боюсь, что у меня ничего не получилось! Можно я останусь на ночь?

Молчание на другом конце провода казалось ей чудовищным. Что-то не так? Что с ним случилось? Она была так занята работой, что ничего не заметила.

— Карен, — голос Джефри был мягким. — Карен, ты знаешь, как ты мне нравишься, но ты должна понять — я собираюсь жениться.

В полном отчаянии она пошла к Карлу.

— Мне надо было сказать ему, что я его люблю! — всхлипывала Карен. — Мне надо было чаще звонить ему.

— Нет, как раз этого и не надо было делать. Веди ты себя так — он бы давно бросил тебя. Сейчас ты хотя бы сохранила свою гордость.

— Плевать я хотела на свою гордость, я хочу Джефри! — всхлипывала она, как ребенок.

И тогда Карл объяснил ей все насчет мужчин, как Джефри объяснял насчет работы.

— Ты ему нравишься, Карен. Конечно, ты ему нравишься. Ты мила, обаятельна и интересна. Ты привлекательна в сексуальном смысле. Я это знаю, именно потому что голубой. Но так уж устроены все джефри этого мира: подобрать красотку, выдержать класс, выжать все самое лучшее. Это деньги, очень большие деньги. Да, ты лучше других, но Джуна Джэррик — племянница сенатора. Нечестно, конечно, но таков этот мир.

Она прочитала объявление о помолвке в «Таймс». Даже теперь, на ступеньках лестницы дома 550, у подъезда которого ее ждет лимузин, чтобы отвезти на интервью в студию Эл Халл, Карен вновь переживала острую боль того момента и последовавшие за ней пустоту и отчаяние.

Созданная ею коллекция имела громадный успех. Одежда пошла в оптовую торговлю. Портреты Карен появились в прессе и модных журналах. Но она была несчастна. Одной работы ей было недостаточно. По сравнению с Джефри, другие мужчины казались какими-то нереальными — призраками, лишенными плоти и крови. Она обзавелась календарем и угрюмо вычеркивала из него черные цифры, отмечая, сколько еще осталось до самой черной — дня свадьбы Джефри. И вдруг, как с того света, — звонок от Лиз Рубен.

— Я бы хотела встретиться с тобой, Карен, — сказала Лиз. — Ты смогла бы зайти ко мне прямо сейчас?

Как всегда, Карен сказала ей:

— Да.

Придя к ней, Карен была потрясена видом Лиз. И всегда-то худая, та превратилась теперь в настоящий скелет. Глаза Карен расширились, но вслух она ничего не сказала. Лиз тоже ничего не объясняла. Этого и не требовалось.

— Я видела твою коллекцию для Блайта Спиритса. Очень хороша.

Это была первая и последняя похвала, которую она услышала от Лиз.

— Возвращайся. Будешь работать здесь. Мне надо кому-то передать компанию. Врачи обещают мне еще шесть месяцев жизни. Я хочу, чтобы за это время ты сделала весеннюю коллекцию.

Кто-то другой, может быть, счел бы разумным отказать Лиз, но Карен вернулась к работе с ней. Лиз умерла в том же году осенью. Вот так и получилось, что в двадцать пять лет от роду Карен унаследовала трон. Всегда падкая до сенсаций пресса наделала много шума как по поводу весенней коллекции Лиз Рубен, так и на тему «из грязи — в князи» — о золушке Карен. Ее называли «коронованной принцессой моды». Карри Доннован поместил ее портрет в профиль в журнале «Таймс», ей было посвящено телеобозрение программы «W».

Карен не задевало, что ее имя не стояло на торговой марке созданной коллекции: это была дань уважения Лиз. В ее память.

Да, работа спасла ее от переживаний по поводу Джефри. У нее была даже парочка коротких романов. Но, при всем том, она упорно высчитывала месяцы, недели и дни, оставшиеся до намеченной свадьбы. Карен хранила вырезку с объявлением о свадьбе и часто рассматривала фотографию Джуны. В простом льняном платье, с двойной ниткой настоящих бриллиантов на шее, соперница казалась ей совершенной красавицей. Время от времени Карен не могла удержаться и «чтобы развлечься», встречалась в баре с Перри Сильверманом; на самом деле она, конечно, пыталась выведать новости о Джефри.

— Брось это! — предупреждал ее Карл, но она продолжала бередить рану, несмотря на причиняемую боль.

Она получила записку Джефри с предложением встретиться за шесть недель до намеченной свадьбы.

Она знала, что должна была ответить отказом. Но не отказалась. Они встретились в баре, чтобы «пропустить по рюмочке». Потом это переросло в обед, где было еще больше вина, и, естественно, все завершилось постелью. В постели у них, как всегда, было все в порядке.

Карен ни о чем не спрашивала. Первую ночь трахались чуть ли не каждый час. Джефри вцепился в нее, как цепляются утопающие, а она воспринимала его отчаяние, как разновидность признания в любви. На следующий день Карен ушла на работу рано утром, не разбудив его и не оставив записки. Часом позже Джефри позвонил ей на работу. Это был первый его звонок к ней.

Карен не позволяла себе размышлять на тему, кто кого обманывал: они с Джефри — невесту, или же если отсчитать назад еще несколько месяцев, то он с Джуной — ее? Она вообще не могла ни о чем думать. Она только знала, что не может жить без ощущения его тела и что он чувствует то же самое. Он стал приходить к ней домой каждый вечер, иногда поздно ночью. Она не расспрашивала и никогда не отказывала. Она не сообщала об этом Карлу: тот бы взбесился. За двадцать один день до свадьбы Джефри сделал ей предложение. Если это и было несколько поздновато, что ж — она могла утешаться тем, что теперь стало модным слегка опаздывать. Вина, которую она могла бы почувствовать перед Джуной, утонула в переполняющей ее волне радости. Тут уж ничего не поделаешь. В конце концов она знала и любила Джефри намного раньше Джуны.

Карен не расспрашивала Джефри о том, что он сказал Джуне или своей семье. Но когда наконец ее представили Каанам, Карен почувствовала, что родители Джефри осуждают ее. Их недовольство не прошло и после свадьбы Джуны и Перри. Скорее наоборот, осуждение только усилилось. Но Карен была так упоена радостью победы и своим обладанием Джефри, что все остальное не имело ни малейшего значения. Джефри был и навсегда останется ее сказочным принцем, ее первой любовью. Когда он объявил, что собирается помочь ей сделать карьеру, она обрадовалась. Когда он разработал детальный план создания ее компании, она была растрогана до слез. Когда он нашел кредиторов, финансирующих их начинающееся предприятие, она была почти в экстазе. Ну а когда он сказал, что отказывается от собственной карьеры, чтобы посвятить себя ведению ее дел, она поняла, что никто на свете так не любит ее, как Джефри.

Вот так она и оставила компанию Лиз Рубен и начала создавать собственную — К. К. Inc., что, как теперь стало очевидно, было очень вовремя: экономика процветала, и доходы от инвестиций казались безграничными. В конце восьмидесятых годов имя Карен Каан становится широко известным в мире моды. И даже теперь, когда с деньгами стало напряженнее, а заказчики стали более требовательными, все равно женщины предпочитали покупать ее продукцию, пусть дорогую, но гарантирующую качество. И все это стало возможным благодаря Джефри.

Но она никогда не была уверена в нем на сто процентов, как не была уверена в том, что она делает или над чем работает. В этом были ее сила и слабость одновременно. Карен всегда жила под страхом потери работы, денег, мужа…

И теперь, в момент, когда она должна быть максимально собранной, она чувствовала себя так неуверенно, как никогда раньше.

Мерседес уставилась на нее с таким видом, как будто вопреки всей своей чопорности напевала про себя детскую дразнилку: «Плакса-плакса, под носом клякса». Облизнув пересохшие тонкие губы, Мерседес обратилась к Жанет:

— Пошли машину за Джефри, пусть приедет, как только кончит переговоры, — и повернувшись к Карен, добавила: — Гримирование и болтовня с работниками студии займут не менее часа. За это время он сумеет присоединиться к нам.

Карен кивнула и пошла в холл, прошла демонстрационный зал, вышла к лифту. Сердце продолжало колотиться. Ей хотелось спрятаться ото всех в комнате миссис Круз. «О Боже, и это предполагается показывать как развлекательную программу?» — спрашивала она себя.

Тут она вспомнила о фотографиях, тех самых, где она сфотографирована ребенком и которые она забрала из дома Белл. Надо взять их с собой. Они теперь вроде талисмана для нее. С ними она будет чувствовать себя в большей безопасности. Карен бегом вернулась к себе в офис, достала фотокарточки и сунула их в карман пальто.

Студия находилась на Пятьдесят пятой Вест-стрит, где производила основные программы-интервью. Карен провели по длинному коридору, в конце которого ее встретил Пол Свифт — продюсер по монтажу программы. Тот, в свою очередь, перепоручил ее своему помощнику, который повел Карен через лабиринт комнат в гримерную. Готовясь к интервью, Карен тщательно подкрасилась, но рыжая девушка в гримерной осматривала ее явно критически.

— Я думаю, надо все переделать с самого начала, — без обиняков заявила она Карен. — Освещение погасит все краски. Я хочу начать с более темной основы, затем оттеню вашу шею и горло, чтобы уменьшить толщину, и слегка обужу ваш нос.

— Это больно? — спросила Карен.

Рыжая девушка засмеялась. Она подоткнула бумажные полотенца за воротник Карен, а поверх ее костюма накинула пластиковый халат. Какое-то время рыжая молча стирала тампоном косметику с лица Карен. Это действовало на нервы, усиливало напряженность. Что захочет узнать о ней Эл? Будет ли Эл спрашивать, почему они Джефри не завели детей? Знает ли она что-нибудь о сделке с Norm Со и не собирается ли разгласить их коммерческую тайну по национальной телепрограмме? Боже, неужели они знают и о докторе Голдмане? Знают ли они, что она приемыш? Будут ли говорить с Белл и Лизой? До сих пор, насколько ей известно, никаких контактов с ними не было. А вдруг Эл начнет разрабатывать рубрику «Как вы живете»?

Сердце заколотилось сильнее, ей стало трудно дышать. Что делать, если Эл обнаружила факт ее удочерения? А вдруг кто-нибудь из их разведывательной команды нашел ее родную мать, живущую в бедности где-то на Пацифик Нордвест? Карен Каан, известный дизайнер модной одежды, — и мать в лохмотьях. Уж не такого ли рода новостям обязана Эл своим успехом? У Карен перехватило дыхание. Она никак не могла передохнуть.

— Дать вам пакет? — спросила рыжая.

— Что?

— У вас гипервентиляция. Это случается со многими перед выступлением по телевидению. Так вам нужен пакет? Если вы подышите в него, то приведете в норму ваш углекислый баланс. Может быть, вам лучше дать ксенокс? Перед выходом Эми Фишер впала в настоящую истерику, и он ей помог.

Ничего себе утешеньице! Карен не могла решить, была ли девица просто дурой или садисткой.

— Со мной все в порядке, — сказала она рыжей, но сама в этом отнюдь не была уверена.

Рыжая закончила накладывать первый — базисный — слой косметики, которым она выкрасила лицо Карен в ровный оранжевый цвет. Ее пухлые щеки и мягкий подбородок теперь делали ее похожей на круглую тыкву.

Рыжая стала наносить коричневые полосы вдоль носа и под подбородком, затем высветлила их с помощью губки. Карен закрыла глаза. Она решила, что сперва убьет Мерседес, а затем уволит ее.

Наконец рыжая сняла с нее пластиковый халат, и Карен взглянула на себя в большое зеркало. На самом деле она выглядела не так уж и плохо: «чересчур искусственные цвета, но похоже на меня, только сильно утрировано».

— Теперь вы готовы, — сообщила рыжая.

— Спасибо, — поблагодарила Карен и хотела было похвалить работу, но тут вошел продюсер по монтажу.

Он хотел, чтобы Карен перешла в зеленую комнату. Они пошли по коридору и прошли его наполовину, когда им навстречу выскочило откуда-то знакомое короткое и широкое туловище.

— Привет, Карен! Здорово выглядишь! — приветствовал ее Бобби Пиллар.

— Тебе виднее, ведь ты владелец телесети, — улыбнулась Карен. — Жаль, что не этой. А что ты здесь делаешь?

— Так, по мелочи, немного того, немного другого. А может, я слежу за тобой? У меня такое чувство, что ты прямо-таки создана для телевидения.

— Создана для катастрофы на телевидении, — огрызнулась Карен. — Мне кажется, я со страха наложу в штаны.

— Ну и что, они потом отредактируют этот эпизод, — засмеялся Бобби. — Почему бы нам не позавтракать как-нибудь вместе?

— Конечно, — сказала она, но была рада, что их сопровождающий в этот момент красноречиво прочистил горло и не очень вежливо подтолкнул ее к зеленой комнате. К Карен подошел технический работник с небольшим микрофоном на тонком черном проводе.

— Не могли бы вы спрятать микрофон в верхней части вашего свитера? — спросил он.

Она кивнула, соглашаясь, и протянула конец провода с микрофоном за воротник свитера.

— А теперь не могли бы вы прикрепить и этот конец где-нибудь под одеждой?

Другой конец провода завершался черной коробкой размером с переносную рацию. Карен опасалась, что, спрятав ее, она нарушит общий абрис своей фигуры.

Звукооператор суетился с пристраиванием микрофона.

— Вы знаете, воротник вашего свитера может привести к осложнениям: он трется о микрофон. Не могли бы вы надеть что-нибудь другое? Я могу вызвать костюмерную.

Она посмотрела на него, как на сумасшедшего. Она неделями обдумывала, в чем появиться в телешоу, и наконец решила, что эта туника и легинсы будут и удобны, и достаточно красиво смотреться с экрана. А в самый последний момент на нее хотят надеть что-то другое. Что-то придуманное не ею!

— Позовите Мерседес, — сказала она парню.

Она села на софу, покрытую геркулоном, которая была частью зеленой комнаты. По какой-то причине зеленые комнаты — загоны для стада интервьюеров в шоу-программах — никогда не были зелеными. Эта комната была бежевой и с испачканными стенами. Возможно, слезами гостей, которые побывали здесь и разрушили свою жизнь, думала Карен. Затем пришла Мерседес. Ей уже сказали о возникших проблемах.

— Дефина выехала, — сообщила ей Мерседес тоном, запрещающим впадать в панику. — Она привезет подборку фирменной одежды, из которой ты сможешь выбрать что-нибудь подходящее.

Прошло десять, двадцать минут. Когда Карен наконец увидела лицо Дефины за вешалкой с одеждой, которую втолкнули в комнату, она впервые за много часов вздохнула свободно.

— Начала новую битву? — спросила Дефина. — Ничего не бойся, я с тобой.

Она выбрала темно-коричневый пиджак с передвижной вешалки.

— Оператор говорит, что отснимут только верхнюю часть — выше пояса. Ты можешь оставаться в легинсах. Ну что, примерим? Если ты хочешь выглядеть по-настоящему естественной, то может быть наденешь свитер со свободным воротом?

Карен повернулась к Мерседес.

— Что тебе кажется более подходящим? — спросила она.

— Ты хорошо скроешь микрофон, если наденешь пиджак, но мне больше нравятся на тебе естественные линии свитера.

— Мне тоже, — подтвердила Дефина.

Она стянула с вешалки свитер с высоким шейным отворотом и потянулась за другим. Дефина покачала головой.

— Ты стерла четверть грима, бледнолицая, — сказала она, указывая на линию краски на шее Карен.

В этот раз рыжая девица сама пришла к Карен. С нею вместе пришли оператор и режиссер. По-видимому, они выбивались из расписания.

— Эл уже ждет, — дергался Пол Свифт.

Рыжая начала наносить косметику быстрее, и наконец Карен была готова для одевания. Очень осторожно Дефина и Мерседес натянули на нее свитер и спрятали в него микрофон. На этот раз он прикрепился очень легко. Все казалось удобным, но Карен почувствовала жесткий выступ у себя под локтем. Она потянулась и схватилась за что-то руками. И это «что-то» оказалось саше, приколотое золотой булавкой со стороны подкладки.

— Оставь это в покое, — сказала Дефина. — Это подарок мадам Ренольт. Он поможет тебе.

Карен чувствовала, что сейчас она готова принять даже эту помощь.

«Какого черта, — говорила она себе, — почему магические амулеты мадам Ренольт ты считаешь большим предрассудком, чем свои магические фотографии?»


— Какие требования вы предъявляете одежде? — спросила Эл.

— Она должна украшать женщину и быть удобной. Она должна защищать ее.

Карен привыкла к освещению, и казалось, что ей удалось быть одновременно и интересной, и искренней. Эл Халл подвинулась ближе на элегантном вращающемся белом кресле и наклонилась к ней.

— К кому, по вашему мнению, приходит успех в мире моды?

— Ну, я думаю, успех приходит к тем, кто лучше всего может согласовать женскую наружность с внутренним миром женщины.

Карен подумала, не слишком ли претенциозно звучит ее ответ? Но ведь она искренне считала, что это и есть залог успеха.

— А что вы думаете о нарядах Христиана Лакруа? Или о других модельерах того же ранга?

Лакруа был первым французским законодателем моды, который начал свое дело двадцать лет назад. После двух сезонов шумихи его загубили аплодисментами. Те, кто его поддерживал, потеряли миллионы. Это был один из показательных провалов, которых так боялась Карен. Она знала, что Эл надеялась выудить у нее что-нибудь в этом роде и о других модельерах. Если она попадется на крючок, то наживет себе кучу врагов. Если же не ответит на вопрос, то будет выглядеть пай-девочкой и совершит один из самых страшных грехов на телепрезентации — наскучит аудитории.

Она поглядела на Эл. Внешность ведущей была прямо-таки совершенна. Ее волосы спадали на плечи гладким каскадом многочисленных светлых прядей. Каждая из них была на своем месте. Карен заметила, что ее обслуживали два человека, которые поправляли прическу всякий раз, когда Эл оказывалась вне поля зрения камеры. Но никто не думал поправлять прическу Карен. «Может быть, мой лоб вспотел под светом юпитеров, а волосы стали лосниться?»

— Я думаю, что разнообразие — это замечательно, — сказала Карен. — Я думаю, что мужчины и женщины должны иметь возможность неограниченного выбора. Что же касается меня, то я не люблю костюмы, как бы хороши они ни были.

Это должно сойти для Лакруа и остальных.

— Так вы называете Лакруа создателем костюмов? — подхватила Эл реплику.

Нет, она не даст Карен с достоинством уйти от ответа.

«Я его так не называла, а вот тебя бы назвала сукой», — обозлилась про себя Карен. Однако лицо ее сохраняло дружелюбное выражение. Более того, она засмеялась.

— Постойте, постойте! — сказала она. — Это вы так называете его, а не я.

Откуда это у нее? Этой репликой она чистенько вернула все на свои места. Локтем Карен почувствовала небольшой выступ саше под свитером. «Благодарю вас, мадам Ренольт».

— В вашем бизнесе достаточно часто воруют, не так ли? Например, говорят, что когда вы смотрите на модели одежды этого года у Норис Кливленд, то видите прошлогодние модели Карен Каан. Что вы на это скажете?

Карен неловко засмеялась.

— А знаете, что еще говорят? Что нет ничего нового под луной. Все мы черпаем свое вдохновение отовсюду. Если я кого-то воодушевляю и у него получается, то это мне льстит, если же нет — то я огорчаюсь. Великий модельер Норелл говорил, что вся его карьера — это только новая интерпретация идей Шанель.

Эл прервала поток вопросов, но на ее лице появилось то озабоченное выражение, которое для зрителей означало, что следует ожидать действительно убийственную подначку. Карен сконцентрировалась, чтобы встретить вызов.

— Вы нравитесь женщинам потому, что достигли успеха в бизнесе. В мире мужчин у вас тоже все в порядке. Каково отношение вашего мужа к тому, что он занимает подчиненное положение? — спросила она. — Приводит ли это к проблемам в семейной жизни? Для мужчины, наверное, трудно быть вторым после жены, особенно: для вашего мужа с его динамизмом и энергией?

«О Боже! Что наговорил ей Джефри в своем интервью?»

— Джефри не занимает подчиненного положения. Он принимает все деловые решения и отвечает за них. Он — моя движущая сила.

— Значит, вы признаете, что он играет поддерживающую, а не ведущую роль в вашем деле. Творческое начало остается за вами?

— Нет. Я этого не говорила.

В растерянности Карен отвернулась от камеры и от Эл.

— Мы не соперничаем, мы дополняем друг друга. Я — конструктор одежды, он — конструктор нашей компании. Мы оба творцы.

— Но ведь это вам присужден Приз Оукли, — сладким голосом возразила Эл.

— Да, и Джефри очень гордится этим.

— Очень современно, — прокомментировала Эл. — И он не возражает, что контрольный пакет акций вашей компании у вас? Вы правда контролируете ее?

«Черт возьми! Откуда она знает? Уж точно не от Джефри. У нас — частная компания. Как смогли ее ищейки пронюхать об этом?» Если она будет отрицать — то соврет, если подтвердит — не унизит ли тем самым Джефри? Карен почувствовала, что затягивает ответ. Надо что-то сказать.

— Нет, я не имею контрольного пакета, и нас обоих устраивает, как развивается дело. А вы считаете, что должно быть по-другому?

Эл не ответила.

— Не собираетесь ли вы продавать свою компанию в ближайшем будущем?

Карен перевела дыхание.

— Я не вижу в этом необходимости, — ответила она. — Но все может случиться.

Карен почувствовала, как на верхней губе выступили капельки пота. Она хотела перерыва, чтобы выпить стакан воды и спросить мнение Дефины о том, какое впечатление она производит с экрана. Интересно, приехал ли Джефри и не сидит ли он где-нибудь рядом за осветительной аппаратурой зеленой комнаты? Уж не реагировал ли он со стоном на ее ответы? Имеет ли она право прервать интервью, чтобы собраться с силами?

Этого не потребовалось. Эл наклонилась к ней и дотронулась до ее руки.

— Благодарю вас за то, что вы пришли сегодня.

Но только Карен открыла рот, чтобы сказать: «Всегда рада», как Эл тряхнула своей совершенной головкой и обратилась к режиссеру.

— Нужно ли вам еще что-нибудь для съемок? — спросила она в темноту.

Карен напряженно ждала ответа.

Нет, все кончилось. Карен ожидала волны облегчения. Она прошла испытание и вроде бы неплохо: не влипла ни в какую скандальную или позорную историю. Эл не спрашивала о ее родной матери.

Странно, но облегчения почему-то не было.

8. Каждому свое

Карен не любила деревню.

Когда ей было лет семь, мать и отец считали, что на лето ребенка надо увозить из города. Они снимали дачу в Фрихолде штат Нью-Джерси. Белл была на последних месяцах беременности, вынашивала Лизу и терпеть не могла городской жары. Но в Джерси было так же жарко, как и в городе, и Белл проводила все свои дни лежа на оплетенном пластиком алюминиевом шезлонге. Первые жаркие летние дни Карен провела одиноко, блуждая по деревенским аллеям. Недалеко от дороги она нашла лужайку, на которой было много земляники. Она собирала ягоды и ела их горстями, не замечая, что они выросли в зарослях ядовитых ив. Но кто мог знать про ядовитые ивы в Бруклине? Это привело к страшному отравлению: были воспалены руки, лицо и полость рта. Это была пытка.

Девочка пролежала две недели в постели. Белл втирала в нее каламиновый лосьон и сердилась, когда Карен расчесывала себя.

— У тебя останутся шрамы! — предупреждала Белл.

Если шрамы и остались, то только эмоциональные. Карен до сих пор считает, что деревенская жизнь очень опасна. Городские опасности видимы, и их легко избежать: надо перейти на другую сторону улицы, если тебе навстречу идет группа подростков, оглянуться по сторонам на перекрестке, избегать темных переулков и не садиться ночью в такси с водителем-азиатом. Но в деревне опасность таилась в самых невинных цветочках. Леса были наполнены людьми с оружием, бешеными животными, опасными ямами, в которых легко сломать ногу, и т. п. Люди пропадали в лесу, и о них больше никто ничего не слышал.

Это была та причина, по которой Карен не испытывала ни малейшего энтузиазма от предложения Джефри построить дачу. Конечно, Вестпорт в штате Коннектикут трудно было назвать деревней — это было продолжение восточной стороны парковой зоны Нью-Йорка. Карен не нуждалась в даче. Ко всем ее заботам, напряженным рабочим планам, ведению хозяйства в нью-йоркской квартире — не хватало только дополнительной ответственности по даче. Но поскольку Джефри настаивал, они заключили «настоящую сделку»: для Карен они сохранили нью-йоркскую квартиру и не стали перебираться в более престижный район, для Джефри — начали строить дачу в Вестпорте.

Она вынуждена была признать, что дом получился прекрасным. Он был воплощением всех замыслов Джефри. Валентино заказывал оформление интерьеров Пьеру Морано, Версаче — итальянцу Монгиардино, Ив Сент-Лоран — Джекусу Гренджу, а Оскар де ла Рента использовал сразу трех: Форкада, Деспонта и давнего лидера американского интерьерного дизайна Систер Парис. Джефри с честью вписался в этот ряд. Это было современное строение, крытое высушенной до серебристого отлива кровельной дранкой и сочетающее в себе очарование старинного дома со всеми современными удобствами. Дом был шедевром Джефри. Он располагался далеко от дороги и прятался в тени двух громадных тополей, а за ним простирался почти на шестьсот футов пологий берег реки.

Карен признавала, что просторные белые комнаты с несколько громоздкой мебелью, покрытой белыми льняными чехлами, выглядели потрясающе, а Джефри был от них в восторге. Он предложил пригласить съемочную группу Эл Халл заснять семейную прогулку среди деревьев. Это произошло несколько недель назад, когда Карен испортила пару ботинок, «гуляя» по прибрежной грязи. В этой связи она пришла к однозначному мнению, что если бы Бог хотел, чтобы люди гуляли на природе, он бы проложил там тротуары. Но чем, кроме гуляния, можно заняться в деревне? Ни кино, ни магазинов, ни такси, и чтобы куда-нибудь добраться, надо ехать много километров. Сидение на сложенной из булыжников террасе и хлопанье комаров не вязалось с представлением о райской жизни. Кому может потребоваться пять спален и четыре ванные? А сейчас особенно, когда они знают, что у них не будет детей.

Эрнеста отказалась ездить в Вестпорт, и поэтому, проводя выходные дни в деревне, Карен целиком зависела от местной экономки. Но трудно было сказать, приносила ли миссис Фрамптон больше пользы или неприятностей. Карен приходилось все объяснять и показывать, причем постоянно и настолько подробно, что проще все было сделать самой. И вот сейчас, в это солнечное воскресное утро, она пытается заставить женщину помочь ей организовать поздний завтрак.

Поздний завтрак — это единственное, что могла приготовить Карен для гостей. Она никогда не приглашала никого на обед, если ей не помогали фирмы-поставщики или Эрнеста. Но поздний завтрак организовать было сравнительно легко: немного фруктов и сыра от Стю Леонарда, копченая рыба, купленная в городе, — и она свободна от домашней работы. Даже такому придире, как Джефри, нравились ее завтраки.

Сегодня, однако, ничего не получилось, впрочем, как и все остальные, что она наметила сделать в конце недели. Джефри настаивал на том, чтобы Карен еще и еще раз проверила счета с Робертом-юристом, который усердно подсовывал ей бесконечные финансовые документы, касающиеся переговоров с фирмой Norm Со. И только в субботу к вечеру, перед самым приездом гостей к обеду в Вестпорт, она смогла привести себя в человеческий вид. Она нарядилась в новую коричневую шелковую тунику (с моделью которой она продолжала эксперементировать) и темно-коричневые трикотажные легинсы. Очень средневеково. Чрезвычайно важно, как она одета во время приема гостей: люди ожидали увидеть нечто сногсшибательное. И хотя обычно Карен предпочитала носить простую одежду, она не могла обмануть ожидания гостей. Поэтому в выходные дни Карен стремилась одеваться так, чтобы выглядеть роскошно, но при этом чувствовать себя, как будто на ней были надеты свитер и джинсы. Вчера за обедом она выглядела прекрасно. А Джефри, как всегда, роскошно: серый твидовый костюм Армани полностью соответствовал цвету его волос. За обедом он рассказывал много интересного, и она вспомнила, что любит его. Когда они вернулись домой, согревающее действие бутылки Бордо подвигло их заняться любовью, но помешало Джефри закончить оргазмом.

К утру наступило протрезвление, и Карен столкнулась с жестокой реальностью: неотвратимо надвигался прием более дюжины приглашенных гостей. Она купила рулет в НН, а Эрнеста приготовила два подноса с ассорти сыров от Барни Гринграсса и Стурген Кинг. Еда стоила целое состояние.

Размеры затрат вызывали у нее легкое чувство неловкости. Она боролась с ним, участвуя в многочисленных благотворительных обществах, и успокаивала себя рассуждениями об экономической пользе таких мероприятий. Джефри дразнил ее, называя Карен «совестливой банковской карточкой». Нарезанные кусочки лосося уже начали твердеть и потемнели. Карен беспокоилась, сохранят ли свою свежесть и другие продукты.

— Миссис Фрамптон, вы уже порезали рулет?

— Нет, миссис Каан.

Женщина и не думала двигаться.

— Не могли бы вы это сделать сейчас? — с ангельским терпением спросила Карен.

Она силилась понять, чего больше в миссис Фрамптон — затаенной враждебности или просто тупости? Трудно сказать, что хуже. Может быть, ее пассивность объясняется просто неприязнью к ней, богачке, приезжающей сюда на выходные дни, в то время как она, миссис Фрамптон, прожила вею свою жизнь в провинциальном городке, еле сводя концы с концами. Сын миссис Фрамптон служил в местной полиции. Он не мог заработать на покупку собственного дома в Вестпорте и вместе с женой и двумя детьми жил у родителей. Слушая церковных прихожан, прачек и те сплетни, которые приносил ее сын, миссис Фрамптон была в курсе всех событий городка. В свою очередь, она, наверное, сообщала все что могла о Карен любому, кто готов был выслушать. Вот и еще одна причина, по которой Карен недолюбливала деревню. Карен была наивным нью-йоркцем, смотрящим с презрением на провинциалов, туристов и дорожно-строительных рабочих. Они не знали, где можно купить качественную еду или перезарядить отказавшую аппаратуру. Они не смогли бы сыграть в игру Дефины «Назови самое лучшее». Они были чужаками, пришлыми торговцами.

Но здесь, в Вестпорте, пришельцем оказывалась она. Среди людей типа миссис Фрамптон, садовника Джорджа, Хейзена и Билла Маклея из промтоварной лавки она чувствовала себя чужаком на чужой земле. Она подозревала их в антисемитизме и сомневалась в их доброжелательности. Но Джефри они нравились. Он обзывал ее параноиком, а их считал «солью земли». И только представьте себе — он часами трепался с ними!

Карен осмотрела гостиную — все ли в порядке. Это было огромное помещение с декоративно-амбарными балками на потолке. Помимо двух закутков с диванами и креслами, здесь находился только большой застекленный обеденный стол с дюжиной светлых виндзорских стульев. На стенах за диванами и столом был развешен триптих старого приятеля Джефри — Перри Сильвермана, выполненный в мягких, почти бесцветных тонах. Цветовая тональность комнаты создавалась двумя потрясающими керманскими коврами, расстеленными на полу. Они были сделаны из смеси шерсти и шелка и имели нежнейший цвет, оттенки которого менялись, когда вы шли по нему. Кроме картин Сильвермана и этих ковров, Карен ничего не нравилось. Картины они получили в качестве свадебного подарка, а вот ковры обошлись ей в тридцать тысяч долларов за каждый — и это по оптовой цене, благодаря посредничеству знакомого декоратора, друга Карла. Но ковры стоили этих денег: они создали комнату.

Миссис Фрамптон кончила нарезать продукты и тупо стояла у разделочной стойки.

— Не могли бы вы положить это на поднос? — спросила Карен. — Я думаю, что лучше всего взять овальный, голубой.

Миссис Фрамптон кивнула и нагнулась поискать поднос в ящике кухонного стола. Кухня представляла собой образец загородной кухни высокого класса. В ней имелось около дюжины кухонных столиков из белого дерева и стекла, чтобы было видно, что все, что на них положено, содержится в абсолютном порядке. Имелись тройная фарфоровая раковина, мойка для посуды и холодильник, в котором мог бы поместиться бок быка. Холодильник был оформлен в дачном стиле. Через несколько месяцев это будет настоящий жилой дом. Карен включила плиту, чтобы вскипятить чайник, и тут припомнила:

— Вы уже начали готовить кофе? — спросила она миссис Фрамптон.

— Нет, миссис Каан.

— Тогда начните и наберите полный кофейник: нам потребуется не менее двенадцати чашек. Не смогли бы вы помолоть еще зерна: Джефри любит смесь сортов.

Она оставила миссис Фрамптон с наимоднейшей кофемолкой наедине и отнесла поднос с едой в буфет. Тем временем из цветочного магазина принесли букет с абсолютно невозможным сочетанием лилий и тубероз. Она не заметила, как он оказался здесь. Карен вытаращила глаза. Такое могло случиться только в провинции: вся комната пропахла похоронами. Никто не сможет есть, когда стоит такой аромат. О Боже! Она положила руку на лоб и стала тереть виски.

Она ведь хотела организовать маленькую приятную встречу так, чтобы утро прошло хорошо, создало хорошее настроение, без тяжелых проблем, с налетом юмора. Правда, это была обязательная встреча, но разве не все встречи таковы? Белл часто напоминала, что ей следовало приглашать в гости ее семью и семью Джефри хотя бы раз в месяц. Сегодня она выполнит свой общественный долг одним махом. Поводом для приглашения было предстоящее bat mitzvah ее племянницы, но это позволяло увидеть семью и друзей, с которыми они с Джефри не могли часто видеться из-за занятости. Однако ее занятость не отменяла ее любви к обеим своим племянницам и особенно к Тифф.

Ей хотелось свести всех вместе. Стефани впервые встретится с Тангелой не в рабочей обстановке, и не исключено, что они понравятся друг другу. И уж если Карен не суждено родить ребенка и они не собираются брать приемного, то это и есть ее семья. Она надеялась, что в этот раз Белл поладит с матерью Джефри, Сильвией, и что сама она не будет испытывать чувство неловкости в присутствии обеих его сестер.

Так все и будет, но не зарекайся.

Она подняла вазу сверхароматных цветов и вынесла ее за дверь. Трава доходила до икр ног: стрижка газона — это борьба с природой, которую они вести не желали. Джефри считал, что нестриженный газон выглядит даже более естественно, но Карен знала, что соседи осуждали их за это.

Она огляделась вокруг. Вдоль крытой шифером террасы росла сирень. Если слегка разорить сад, то можно освежить комнату букетом нежной сирени. Он не обогатит цветовую гамму, но и не вызовет тошноту от трупных ассоциаций. Карен прошла через боковую дверь сарая, нашла в нем садовые ножницы, вышла и быстро срезала несколько веток сирени. Букет выглядел скучно, второсортно. Она заметила несколько сухих веток на кустах форситии. Срезала их и добавила к букету. Этим она разрушила однообразие букета, создав контраст мертвых веток с цветущей россыпью сиреневых гроздей. Карен внесла вазу в комнату как раз в тот момент, когда раздался звонок в дверь. Джефри включил концерт Моцарта: в воскресные дни он предпочитал слушать классику. Ей больше нравились Спин-Докторсы или даже старые записи Стоун-сов, которых Джефри, естественно, не переносил. Карен поспешила к парадной двери.

В дверях стояла Дефина с завернутым в фольгу блюдом. Рядом с ней была Тангела.

— Как я рада, что это ты, Ди! — сказала Карен с облегчением. — Мне потребуется твоя помощь: я еще не готова подвергнуться критическим оценкам моих гостей.

— Малышка, а как я рада, что это ты! Клянусь, что, ошибись мы дверью и постучи в другой дом, нас бы арестовали или послали бы к черному входу. Это что, город только для белых?

— Если бы они могли, то так и было бы, — сухо сказал Джефри и поднялся по ступенькам в фойе. Карен чувствовала его раздражение — он не любил развлекать гостей. Ну хорошо. Надо сосредоточиться на позитивном.

— Позволь мне помочь тебе раздеться.

Карен взяла блюдо из рук Дефины, и та выпуталась из длиннополой норковой шубки от Лунерайна. Карен не любила ощущения меха и никогда не носила меховой одежды. Дефина же гордилась своей меховой шубкой и пришла в ней, хотя сезон уже кончился. Но кому какое дело? Тангела была тоже в длинной норковой шубке — прежней шубке Дефины. Надо сказать, что мех очень шел девушке.

— Я не знала, что ты приготовишь к приему, но подумала, что пшеничные лепешки подойдут ко всему.

— Я никогда не пробовала подавать лепешки с вяленой рыбой, но может, это будет новым словом в кулинарии.

— Я говорила, что не надо, — пожаловалась Тангела, — но она и слушать не хотела. Все должно быть так, как она сказала, не иначе.

Тангела повернулась к Джефри, который помогал ей снять шубку, и одарила его признательной улыбкой и кокетливым взглядом.

— Благодарю вас! — выдохнула она.

Джефри удивленно поднял брови, бросил взгляд на Карен и пошел вешать шубы. Дефина последовала за Карен на кухню.

— Чем я могу помочь? — спросила она подругу.

— Присядь где-нибудь, — сказала Карен. — Мне надо взбить этот крем и поставить pain au chocolate в духовку.

Она нанесла накрест несколько волнистых полос крема на пирог в сковородке и сунула ее в плиту. Перехватила ли она осуждающий взгляд миссис Фрамптон, или ей это только показалось?

Раздался стук медной ручки входной двери, и Джефри впустил в дом Перри Сильвермана. Он до сих нор оставался его лучшим другом — одним из немногих, которые искренне нравились Карен. В отличие от Джефри, Перри продолжал заниматься живописью. Его карьера сложилась не блестяще, но его живопись была прекрасна. Он пользовался умеренным успехом, что, однако, позволяло ему сохранить студию Со-Хо, которую они когда-то делили вместе с Джефри. Теперь он использовал ее на полную мощь и раз в два года выставлялся на выставках.

У Карен было много поводов пригласить его к себе в гости, и один из них — чувство вины перед Перри. Его девятилетняя дочка Лотти заболела каким-то особо опасным видом лейкемии и несмотря на «первоклассное лечение», недолго поболев, умерла. После смерти дочери разрушилась его семейная жизнь с Джуной, с которой они прожили вместе одиннадцать лет. Жизнь Перри пошла вразнос. Он сорвал последнюю персональную выставку своих работ и за исключением игры в покер с Джефри, кажется, ничем больше не интересовался и никуда не выходил. Карен считала долгом чести пригласить его, хотя не была уверена, что тот согласится.

Перри поцеловал ее в обе щеки, не социально-вежливым нью-йоркским поцелуем, а по-настоящему, смачно.

— М-м… вкусно! — сказал он, затем поприветствовал Дефину с Тангелой, огляделся, покачал головой и угрюмо добавил: — Коннектикут! Место насильственного очарования.

— И расовой сегрегации, — проворчала Дефина.

Карен закатила глаза. Здорово! Два негативиста нашли друг друга. И отшили Джефри. Неплохо для начала.

— Пойдемте, я покажу вам дом, — предложила Карен и провела их сквозь вращающиеся двери кухни в жилые комнаты.

— Боже мой! — воскликнула Дефина. — Огромная, как церковь!

— Мама! — укоризненно остановила ее Тангела и поглядела на Джефри, который, играя роль бармена, предлагал ей бокал с апельсиновым соком. — Мне кажется, что здесь так чудесно!

Джефри снова проигнорировал ее заигрывание.

— Дефина, что вам налить? — быстро спросил он.

В дверь позвонили. Карен пошла открывать. Пришли Сильвия и сестры Джефри. После смерти мужа Сильвия проводила все свое время с замужними дочерьми Соуки и Буфф. Соуки — Сюзанна — была замужем за Робертом-юристом, ответственным за юридические дела компании К. К. Inc. Буфф — Барбара — со своим Робертом — инвестиционным банкиром — развелась. Обе сестры принадлежали к тому типу богатых еврейских девушек, с которыми Карен чувствовала себя неловко еще со времен своего ученичества. Они были модными, словоохотливыми, держались свободно и раскованно, и ни одна из них не позволяла себе располнеть настолько, чтобы превысить шестой размер туалетов в своих гардеробах.

Сильвия сделала новую прическу. Она поседела еще больше. Прическа казалась простой и одновременно шикарной. Свекровь была одета в наряд со свитером от Сони Рикейль. Она была пылкой поклонницей «Сестерз оф Соня» и многие годы считалась постоянным покупателем Рикейль. Карен понимала, что приверженность богатой свекрови к этой фирме была не просто прихотью, это была защита статуса в обществе таких же шикарно одетых женщин. Она не знала, обижаться ли ей на Сильвию за то, что та не носит нарядов ее дизайна. Может быть, та просто не задумывалась о смене фирмы.

— Входите! — пригласила она с самой обольстительной своей улыбкой, и три женщины в сопровождении Роберта-юриста вошли в дом.

Роберт-юрист специализировался по снабжению, но его фирма также представляла сторону Джуны при разводе с Перри. Дочь богатых родителей, Джуна вышла замуж с большими деньгами в приданом, и фирма Роберта-юриста отслеживала, чтобы при разводе они были ей возвращены. Нельзя сказать, что Перри был озабочен финансовым дележом: он переживал смерть дочери намного сильнее Джуны и, кажется, не интересовался больше ничем вообще. Карен опасалась, что Перри сильно обозлится на присутствие Роберта, но тот, увидев вошедших, даже изобразил вежливый поклон. Перри был знаком с ними еще со времен совместного проживания с Джефри в общежитии школы.

Белл опаздывала. Она появилась с длинным рассказом, объясняющим отсутствие мужа: как он собрался пойти вместе с ней, но передумал в последний момент, и что он обещал приехать попозже. Карен устала ее слушать уже в самом начале рассказа. Но прежде чем Белл успела закончить излагать историю своих сборов в гости, появились Лиза и Леонард. Компания была в сборе.

Первые полчаса Карен провела в оханьях и аханьях по поводу нарядов гостей, угощая их напитками и присматривая за миссис Фрамптон. Гости занялись едой и общением друг с другом. Они явно делились на три лагеря: Кааны; Белл и ее потомки; и чужаки — Перри, Дефина и Тангела. Карен попыталась смешать образовавшиеся кланы. Это давалось ей с трудом. Хорошо еще, что не было Карла: было бы еще труднее.

Но в конце концов настал момент, когда и она смогла перевести дыхание. Карен остановилась у дверей на кухню и осмотрела собравшихся в гостиной. Она вдруг осознала, что здесь в комнате собрались все держатели акций ее компании К. К. Inc. Это все ее деловые партнеры. Они выглядели довольными и раскованными, словно и вправду получали удовольствие от общения друг с другом.

Как-то сразу на нее волной нахлынуло понимание своей отчужденности от них. Они казались ей актерами, чужими пришельцами. Что общего у нее с ними? Больше всего поражало различие между матерью и свекровью. Сильвия казалась одновременно и старше, и моложе Белл. Ее стиль был более естественным, продуманным и в то же время шикарным — по крайней мере издали ее можно было принять за сорокалетнюю женщину. Ни своей прической, не скрывающей цвета волос, ни умеренной косметикой лица она не старалась утаить свой настоящий возраст. Про Белл могли сказать: «Для своих лет она выглядит прекрасно», про Сильвию: «Она прекрасно выглядит».

Белл казалась напряженной. В плиссированном платье и простроченном пиджаке она напоминала Карен еврейскую Нэнси Рейган — вся в золотых пуговицах и со сверхсложной прической. Встреча «Адольфо» с Рокуил Центром. Мать перестаралась. Карен было жаль ее. Однажды в интервью русскому журналисту она сообщила, что недолюбливает слишком шикарно одетых людей, поскольку подозревает, что все их мысли заняты только одеждой. Это относилось и к Белл. Несмотря на все старания и сложную прическу с лаком, опасения Белл о том, что она не будет принята в кругу, к которому ей так хотелось принадлежать — обществу сильвий, — были небезосновательны. Белл не вписывалась в мир образованных и богатых евреек.

Сильвия, с другой стороны, казалось, ни на что не обращала внимания, кроме Джефри. Как она его любит! Она находила кучу предлогов, чтобы дотронуться до него, погладить по щеке, потрепать по волосам. Джефри принимал ее обожание как должное. Для своей матери он не был еврейским принцем — он был ее еврейским богом. Карен понимала ее чувства. Она испытывала почти те же чувства к Джефри сама. Это напоминало ей анекдот об Иисусе Христе: «Почему вы думаете, что Христос был евреем? — Потому, что он жил дома до тридцати лет, унаследовал бизнес отца и потому, что его мать думала, что он Бог». Карен улыбнулась. Джефри всегда был близок со своей матерью.

Свекор хотел, чтобы сын продолжил его бизнес с недвижимостью. Но с помощью Сильвии Джефри сумел противостоять его настояниям, поступил в художественную школу и стал художником. Карен понимала, сколь многим он пожертвовал, отказавшись от карьеры художника и полностью посвятив себя ее делу, она испытывала смесь вины и благодарности по отношению к Джефри. Очень хорошо, что сейчас, после более чем десятилетнего перерыва, он снова вернулся к живописи. Конечно, ему хочется освободиться от административной нагрузки по делам К. К. Inc., и он пытается достичь этого с помощью компании Norm Со. Он заслужил свободу, напомнила она себе. Придется взвалить на себя еще больше дел.

— Пойдемте, посмотрим, если хотите, — приглашал Джефри, открывая дверь в свою студию.

Поскольку они сами строили вестпортский дом, то Джефри предусмотрел в плане и студию для занятий живописью. Обычно он не любил никого пускать в нее, особенно во время работы, но сейчас, казалось, все было наоборот: ему хотелось показать свою живопись матери, да и всем остальным.

К этому времени приехал Арнольд. И пока Сильвия, Соуки, Роберт-юрист, Буфф, Белл, Лиза, Тангела и Стефани были заняты в студии Джефри, Карен приветствовала отца, напоила его кофе и усадила на диван. Неуклюжая Тифф, стоя у кухонного стола, доедала бутерброды. О Боже! Она выглядела ужасно. Карен очень сочувствовала девочке. Она сама была толстым и неуклюжим подростком, но у нее не было старшей сестры-красавицы, с которой постоянно сравнивали Тифф. Карен попыталась быть естественной и не выказывать своей озабоченности, когда обратилась к девочке:

— Ты не хочешь посмотреть картины дяди Джефри?

— Нет! — грубо ответила та и принялась за следующий бутерброд. Это был уже третий или четвертый?

— Я тоже не хочу видеть картины дяди Джефри, — вставил Перри. — Ведь он захочет узнать, что я о них думаю.

Если быть честной, то Карен сама не была в восторге от работ Джефри. Но что она понимает в живописи? Его обнаженные казались ей слишком зализанными, очевидными, довольно плохо прорисованными. Скорее Пентхауз, чем Арт Ньюз. Хотел ли Перри сказать, что картины Джефри ему не нравятся? Она уважала мнение Перри, с тех пор как полюбила его тонкую живопись. Она взглянула на него внимательней. Не перепил ли он? Не достаточно ли ему? Ведь еще день. Нет, Карен не осуждала его. Если она сама так страдала из-за невозможности зачать ребенка, то что должен чувствовать он, потерявший дочь? Лотти была очаровательной малышкой. Карен попыталась представить себя на его месте: «Я потеряла мою дочурку…» — Нет, уж лучше оставаться бесплодной!

Перри был привлекательным мужчиной с длинным узким носом, миндалевидными глазами и широким ртом. «Будь он чуть повыше и не начни лысеть, то в нем еще было бы все, что надо», — подумала Карен, удивляясь себе. Раньше она не обращала внимания на то, как выглядит Перри. А чем вызвана ее наблюдательность сейчас? Не объясняется ли она тем, что она впервые видит Перри в гостях без Джуны?

— Джефри рассказал мне об интервью с Эл Халл. Не особо круто? Когда его покажут?

— Обещают на следующей неделе, но не точно.

— Она была солнышком, или как?

— Солнышком? — Карен засмеялась, припомнив холодные глаза Эл. — Ты спрашиваешь, была ли Эл Халл солнышком? Я думаю, что другое слово на «с» будет точнее. Если она хоть отдаленно напоминает тебе солнышко, то ты здорово отстал от жизни. Эта женщина ест вице-президентов телерадиосетей за завтраком. Если ты надумаешь пригласить ее на свидание, то лучше истрать свое время на овдовевшую паучиху, что будет к тому же безопасней.

— Я пытался поухаживать за несколькими, но они ответили, что заняты стиркой своей паутины. А жаль! Это была бы легкая смерть.

И он криво ухмыльнулся. Но ухмылка не могла скрыть серьезность намерений.

— Неужели все так плохо? — спросила Карен.

— Я бы подыскал другое слово в качестве первого приближения — агония…

— Ты в обиде на Джуну? Я имею в виду ваш разрыв.

— Нет, конечно. Обычные трудности совместной жизни с творческой личностью: смена настроений, сверхчувствительность и самоуглубленность.

— Да-а… И с Джефри не просто.

Какое-то время его лицо выражало полное недоумение, он поднял брови в немом вопросе: «Ты спятила?»

— Ты грандиозна, Алис! — выдавил он со смешком неплохую пародию на Ральфа Кармдена.

Карен хотела было спросить его о смысле шутки, но тут открылись вращающиеся двери.

— Мне кажется, что-то случилось на кухне, — вмешалась в разговор Дефина.

Карен принюхалась. Пахло горелым.

— Вот черт! — выругалась она и бросилась из гостиной на кухню. Дымились сожженные лепешки на сковородке. Проклятье, куда делась миссис Фрамптон?

— Хлебный завтрак в стиле Давида? — спросила Дефина.

— Боже! Посмотри, не осталось ли у меня в морозилке что-нибудь взамен? И включи вентилятор — проветрить кухню. Может быть, успеет проветриться до их возвращения.

— Не получится.

И в подтверждение пророчества Дефины к ним вошла Белл.

— Как, ты не поставила таймер плиты? Ведь это так просто — включить таймер.

— Я не знаю, как эта проклятая штука работает, — ответила Карен матери.

— В ее собственной кухне она все знает о работе своих приборов, — сказала Белл, сбивая с толку Дефину, но Карен знала, что в третьем лице она говорила о себе, и тяжко вздохнула.

Снова открылась кухонная дверь, в которой показалась голова Сильвии.

— Что-то случилось? — спросила она с деланно-невинной озабоченностью.

Почему Карен показалось, что свекровь рада ее неудаче?

Дефина ответила Сильвии:

— Сейчас поджарится зубатка. Что вы больше любите — сильно прожаренную капусту или чуть-чуть сырую?

— О, не беспокойтесь, — пробормотала Сильвия и попятилась из комнаты.

Белл тоже ушла.

— Сильно прожаренная капуста? — переспросила Карен со смехом. — Ведь даже ты не любишь ее.

— Дерьмо! Она-то этого не знает. Они не поняли юмора, потому и убрались отсюда.

Дефина открыла дверцу холодильника.

— Плохо дело: здесь почти ничего нет. Впрочем, есть три коробки замороженных полуфабрикатов кекса. Выброси эту сковородку и налей немножко масла на противень.

Подруги занялись готовкой, и скоро кексы жарились в духовке.

Промелькнувшая в голове мысль не доставила Карен удовольствия. Она до сих пор не сообщила Дефине о врачебном заключении доктора Голдмана. Но спешить некуда — впереди еще целая жизнь. Вместо этого она спросила:

— Как тебе нравится Перри?

— Кажется, он очень мил.

Дефина собрала пустые коробки и выбросила их в помойное ведро.

— Настолько мил, что ты могла бы пойти с ним на свидание? Он был женат на поклоннице Джефри, но теперь они развелись, и он свободен.

Дефина прервала занятие готовкой и уперлась руками в бока.

— Во-первых, парень в шоке; во-вторых, он белый, а я с этим покончила. Я больше не связываюсь с белыми. Мне и так слишком одиноко. К тому же это повредит дочке, которая до сих пор не решила, считать ли себя белой или черной. И наконец, он ростом мне по пояс, что может быть в сексуальном плане и достоинством, но я предпочла бы научить высокого становиться на колени. А если бы я и увлеклась им, чего, заметь, не произошло, то помешала бы твоей золовке клеиться к этому белому коротышке.

Во время тирады Дефины незаметно вошел Арнольд. Карен подняла глаза от плиты и увидела отца, стоявшего, прислонившись к стене.

— Хочешь еще кофе? — спросила Карен.

— Можно немножко, если есть. У тебя такой кофе — «Пепто»?

— С тобой все в порядке? — спросила Карен.

Он выглядел не очень хорошо. Неужели она все испортила этой рыбой?

— Да ладно, как обычно, — успокоил он ее.

Она предложила ему пару розовых таблеток, и он ушел.

Миссис Фрамптон появилась на кухне, когда Карен с Дефиной удалось уже все привести в порядок. Где она была?

— Дожарьте кексы, это займет минут десять, и принесите, выложив их на поднос, — сухо распорядилась Карен.

Она ничего не сказала про сожженную сковородку. Миссис Фрамптон смерила ее безразличным взглядом. Дефина открыла дверь, взяла Карен за руку и отвела к гостям, которые до сих пор обсуждали работы Джефри.

— Картины замечательны, они просто прекрасны, Леонард, — сказала Лиза, и муж угрюмо кивнул в знак согласия. — Ты так не считаешь?

— Считаю, — сказал он.

Лиза вздохнула. Как обычно, Сильвия была около Джефри. Она держала его за руку.

— Ты ведь видела его работы? — спросила она Карен. — Не правда ли, они удивительно хороши? Они такие… ну, как старая магия.

Старая магия не имела никакого отношения к обнаженным, которых писал Джефри. Он называл свои работы штудиями и объяснял Карен, что пишет их только для того, чтобы восстановить технику. Но они не носили характер пробных грубоватых работ — типичных для штудий. Они были вылизаны до конца и очень откровенны. Старая магия! Карен улыбнулась свекрови. Самый доброжелательный критик художника — его мать. Джефри сиял. Но Карен не могла не заметить, как поморщился Перри. Ну что ж, поскольку Джефри долго не писал, то сейчас он вряд ли готов был выслушать что-нибудь, кроме льстивого восхищения.

— Они потрясающи! — сказала Буфф. — Ты тоже так считаешь, Перри?

Дефина оказалась права, с удивлением отметила Карен. Буфф клеилась к Перри.

— Потрясающи? — переспросил Перри. — В смысле здорово трясут?

Буфф повернулась к нему, чтобы ответить, но в разговор вмешалась Тангела.

— А кто для вас работает моделью? — спросила она кокетливо.

Карен чуть не прыснула со смеху. Кажется, все женщины только и заняты тем, чтобы ухаживать за ним. Но Дефина нахмурилась.

— Кого, ты думаешь, муж твоей начальницы должен использовать как модель? — сердито прошептала Дефина дочери, взяла ее за руку и отвела в сторону.

Карен улыбнулась им, и тут к ним подошли Белл и Роберт-юрист.

— Расскажи нам об Элизе Эллиот, — попросила Белл. — Она очень мила?

Сильвии наконец удалось улыбнуться Карен.

— Да, это женщина, которая умеет благородно стареть, — сказала она одобрительно. — Какая женщина!

Карен представила себе, какой ад Элиза устраивала в рабочих комнатах, обменялась взглядами с Джефри и согласилась с Сильвией.

— Да, она очень мила.

— Делала ли она пластическую операцию? — спросила Буфф. — То есть, заметила ли ты шрамы?

Карен покачала головой. Даже если бы она заметила, она бы не сказала об этом.

— Когда намечается событие? — спросил Роберт-юрист.

— А вы приглашены? — поинтересовалась Белл.

— Конечно, мы приглашены, — сказал Джефри обиженным тоном. Он не был только поставщиком для богатых и знаменитых, он был одним из них.

— Так что, Белл, — сказал Роберт-юрист, — ваша дочь войдет в избранное общество.

— Она уже вошла в него, — холодно поправила Белл.

— Ерунда. Самое избранное общество сейчас здесь. А предложение Norm Со выглядит действительно стоящим, — сказал Роберт-юрист.

Уже давно фирмы принюхивались к их компании, но потребовалось время, чтобы ими заинтересовалась такая богатая фирма, как Norm Со. Карен просила Роберта не распространяться по этому поводу. Белл и Лиза были акционерами ее компании, и она не хотела обнадеживать их до поры до времени. А этот Роберт — просто задница.

— Зачем ввязываться в большой бизнес? — спросил Арнольд. — По-моему, у моей дочери дела и так идут хорошо.

— Не нервничай. Закладка новой производственной линии модной одежды требует денег, да и налоги душат. Нужно крупное дело.

Арнольд вернулся к Карен.

— Ты так думаешь? — спросил он. — Уолпер — вонючка, Карен, он уже развалил два профсоюза. Никогда не бери в постель партнера, который воняет.

О Боже, думала Карен. Назревает скандал. Она любила Арнольда, но ему надо побороть свои предрассудки относительно корпораций Америки. Теперь и она стала корпорацией.

— Это всего лишь предварительные переговоры, — сказала она отцу.

— Завтра у нас ответственный день, — напомнил несносный Роберт-юрист, накладывая себе еду у буфетной стойки. — Карен, ты подготовилась?

— Думаю, я справлюсь, Боб.

Ей нравилось звать его Бобом. Имя звучало как-то глупо, и называя его так, она хотела осадить этого надутого дурака. Почему он разговаривает с ней, как с недоумком? Может, она ведет себя как-нибудь не так? Или под влиянием Джефри он уверовал, что Карен некомпетентна в делах? Она до сих пор обижалась на Джефри, что тот заставил ее отказать Сиду — юристу, другу ее отца — и передать дела сомнительной фирме Роберта. Но Джефри настаивал — ведь это он вел все дела. Они очень рано начала разыгрывать роли: она — творческого дизайнера, он — парня, ответственного «за деловую сторону». Карен неохотно уступила, потому что разделение обязанностей прибавляло ему чувство собственного достоинства, которым он и так не был обделен. И она выгадала от этого. Ей не приходилось возиться с муторным подсчетом налогов, проверкой состояния кассы, переговорами с профсоюзом, оплатой поставок и всем остальным. Но в такие моменты, как этот, она чувствовала раздражение. Ведь сейчас обсуждали не договор о найме сотрудника на Паблик Рилэйшнз или распродажу остатков одежды и тканей. Они говорили о продаже ее собственного дела. Время от времени мысль о том, что она потеряет контроль над своим делом, угнетала ее.

Вместо того чтобы продолжить обсуждение, она присоединилась к Тифф, которая в одиночестве сидела на диване. На кофейном столике перед девочкой стояла тарелка, наполненная кексами, которые миссис Фрамптон удосужилась-таки допечь. Карен села рядом с племянницей. Девочка взяла верхний кусок кекса и начала жадно есть. Карен заметила, что пропеченное тесто еще дымилось. Но, несмотря на то, что откушенный кусок был очень горячий, Тифф продолжала его жевать, втягивая воздух сквозь зубов, чтобы остудить кусок уже во рту.

— Ты не волнуешься насчет bat mitzvah?

— Нет, — проворчала Тифф с набитым ртом.

— Ты запомнила свою Хафтору?

Хафтора была частью Торы, которую Тифф должна была прочесть на древнееврейском перед прихожанами в синагоге.

— Я никогда не могла это запомнить. Ты же знаешь, я не училась в еврейской школе.

— Тебе повезло. Во что ты собираешься нарядиться? — спросила Карен.

— Какое это имеет значение, если она все равно выглядит свиньей? — громко, на всю комнату спросила Белл.

Тифф бросила убийственный взгляд на бабушку и принялась за следующий кусок кекса.

— Положи на место! — приказала ей Белл.

— И не подумаю, — невнятно сказала Тифф, так как во рту у нее уже был следующий кусок.

— Нет, вы только послушайте, как ей отвечает внучка! За едой не разговаривают! — сердилась Белл.

— А мне нравится, — сказала Тифф и откусила еще кусок.

В комнате наступила тишина. Разговоры прекратились. Подошла Лиза. Карен взглянула на нее. Чтобы удружить Карен, Лиза надела на прием один из сделанных ею в прошлом году нарядов со свитером и легинсами. Но Лиза украсила его поясом от Шанель с сотней камней от Карла Лагерфельда. Карен знала, как трудно выбрать подходящий стиль. Стоило поглядеть на Ивану Трамп. Ивана однажды заплатила тридцать семь тысяч долларов за украшенный камнями пиджак от Христиана Лакруа. Конечно, это было еще до развода. Лиза не могла тратить такие деньги. Но на пояс с камнями она тоже потратилась здорово. И все же не нашла своего стиля. И ей следовало бы сменить ботинки из змеиной кожи. Карен любила свою сестру, но ей не хватало двух вещей — острого взгляда и гордой осанки.

Карен послала Лизе взгляд, который умолял: утихомирь Белл. Лизе это иногда удавалось.

— Мама, ну пожалуйста… — взмолилась Лиза.

— Никаких пожалуйста. Девочка не может сдерживать себя. Посмотри на нее. Во что она себя превратила! Она жрет, как лошадь, а ее сестра ест мало, как птица. Жирный с тощим побежали и подушку разодрали.

Белл нервно провела рукой по пиджаку и юбке, как будто стряхивала несуществующие крошки. Подошел Арнольд и спокойным, тихим голосом что-то прошептала жене.

— Не приставай ко мне, — недовольно ответила Белл, но он взял ее под руку и вышел на террасу.

Подошла Стефани и села рядом с тетей. Как и мать, она не любила ссоры.

— Когда тебя покажут по телевизору? — спросила она и добавила: — Мне так нравится Эл Халл.

— Да, она душечка, просто солнышко, — согласилась Карен и ухмыльнулась Перри. — Я думаю, что они подготовят программу недели за две.

— Как интересно! — сказала Лиза. — Мы все соберемся ее смотреть. Ты не придешь к нам? — спросила она Карен.

Почему-то идея совместного просмотра не воодушевляла ее. Поэтому Карен только неопределенно улыбнулась.

— Посмотрим, — сказала она.

Она любила Лизу, но проводить время в ее компании ей становилось все труднее и труднее. Лиза не имела работы. Карен не имела детей. Возможно, они безотчетно немного завидовали друг другу. Карен почему-то казалось, что Лиза совсем другая, не похожая на нее, что она живет в другом мире, который практически нигде не соприкасался с ее миром. Находясь с ней, Карен чувствовала себя виноватой и одинокой.

Странно, но ей было наплевать и на Эл Халл, и на Элизу Эллиот, которые производили такое впечатление на всех. Зато ей совсем не безразличен был Приз Оукли, о котором никто так и не вспомнил. Карен вздохнула.

— Я очень хочу, чтобы у меня получилась работа с тобой, — сказала Стефани.

Карен погладила ее по ноге.

— Я тоже.

Карен обернулась к Тифф и молча наблюдала, как та поедала очередной кекс. По ее щекам катились слезы. Карен было жалко девочку. Она похлопала по толстой ляжке Тифф.

— Знаешь, что я добыла для твоего bat mitzvah?

— Машину Кеворкяна? — спросила Тифф.

Карен от удивления засмеялась.

Девица была действительно забавна. Может быть, с ней все уладится. Она была не глупа, и у нее было чувство юмора. Подростковая неловкость пройдет, как прошла она у ее тетки. Карен улыбнулась девочке.

— Нет, я купила тебе драгоценное ожерелье. Ты знаешь, что говорит твоя бабушка?

— Знаю, что я жирная свинья.

Карен вздрогнула.

— Она говорит, что каждая женщина должна иметь тройную нитку драгоценностей. И знаешь, что я сделаю? Я дам тебе одну из них теперь, другую на твое шестнадцатилетие, а третью — когда тебе исполнится двадцать один год.

— Правда? Ты не шутишь?

Впервые за это утро Карен увидела, что лицо Тифф просветлело и озарилось улыбкой. Очень странно, но в этот момент Тифф действительно стала немного похожа на Карен. Карен склонилась к ней и поцеловала ее мягкую, пухлую щечку.

— Может, ты хочешь взять ее теперь? — спросила она. — Ты сможешь надеть ее на церемонию.

— Да, — выдохнула в ответ племянница.

Карен взяла ее за руку и повела в спальню.

— Можно я пойду с вами? — попросила Стефани.

— Нет, — мягко отстранила ее Карен. — Ты увидишь ожерелье, когда мы придем обратно.

Когда они с Тифф вернулись из спальни, Тангела и Стефани обступили девочку. Карен осознала, что она сегодня впервые видит двух девушек вместе. Понравились ли они друг другу?

— О-о-о! Бусы прекрасны! — воскликнула Тангела, пробуя их на ощупь.

— А почему ты мне никогда не дарила бусы? — спросила Стефани Карен.

— У тебя никогда не было bat mitzvah, а на свое шестнадцатилетие ты получила в подарок алмазные серьги. Мне кажется, я не обошла тебя, — сухо улыбнулась Карен и встала.

Карен направилась к столу. Она чувствовала себя изможденной. Ей хотелось вернуться в спальню, запереть дверь, укрыться ото всех этих трудных, беспокойных и надоедливых людей. На секунду промелькнула сумасшедшая мысль: что произошло бы, если бы сейчас в комнату к этим людям вошла ее родная мать. Как она повела бы себя? Ах, хуже, чем теперь, не было бы. Карен разочаровалась во всем. Она поглядела на стол и поняла, что голодна. Ну что ж, это обычная ее реакция на раздражение — хочется поесть. Она взяла кусок хлеба и намазала его плавленным сыром со шнит-луком.

— Рискуя быть похожим на твою мать, скажу, что твои ляжки не нуждаются в этой еде, — сказала ей Дефина.

— Яйца курицу не учат, — ответила Карен и откусила большой кусок.

Дефина похлопала ее по животу.

— В конце месяца эта курица должна показать свою коллекцию в Париже. Никто, кроме меня, здесь никого ничему и научить не может.

Дефина подхватила последний кекс, откусила от него кусочек, а в другую руку взяла пустое блюдо.

— Пойдем вычистим все дерьмо, которое там накопилось, — предложила она, указывая на кухню.

Карен прошла с Дефиной к мойке и от избытка чувств закатила глаза.

— Я повторяю тебе, что любая семья нефункциональна… — начала она.

— Дорогая, некоторые семьи более функциональны, чем другие. И неудивительно, что белые не любят черных. Нам не надо принимать это близко к сердцу. Они не любят друг друга тоже. Я думаю, это вполне естественно.

И она стала передавать грязные кофейные чашки Карен.

— Твоя свекровь смущает меня, когда пытается быть услужливой. Не сказать ли мне ей, что у нее не хватает шика носить одежду от Рикейль?

— Думаю, не стоит, — засмеялась Карен, выставляя чашки по краю раковины. «Кстати, об услугах, — подумала она. — Где эта сука, миссис Фрамптон? Придется уволить ее».

— Я боюсь, что не смогу больше выйти к ним, — сказала Карен. Ее губы дрожали. — А ведь я так хотела, чтобы все было хорошо.

— Угу. А я хотела, чтобы Тангела стала архитектором. Секрет счастья в правильном сочетании умеренных ожиданий и бесчувственности. Я думаю, тебе удастся и то, и другое, если ты постараешься.

— Знаешь, что грустнее всего? Я не могу перенести, как моя свекровь обхаживает сыночка. Я веду себя сволочно, да? Она бесит меня.

— Подружка, это все так естественно. Вспомни опыт принцессы Дай. Если б тебе пришлось жить с ее свекровью, то не хватило бы и четырехсот комнат.

— Наверное, таковы все свекрови. Ты знаешь, что сказал бы Карл, если бы он был здесь?

Дефина сменила голос, подражая Карен.

— А еще говорят, что Джеки не ладит с Розой.

Карен засмеялась.

— Если б мне еще решить, кого я не люблю больше всего: Роберта-юриста, Сильвию, сестер мужа или мою мать.

— Выбирай мать, — сказала Дефина. — Какого черта, мои дети всегда так делают, — вздохнула она.

У каждой их них были свои переживания.

Они обменялись улыбками. Затем с совершенным еврейским произношением на идиш Дефина спросила:

— Хочешь, я отравлю их?

Карен засмеялась. Дефина перешла на жаргон Гарлема:

— Ядом по рецепту мадам Ренольт. Поезд еще не ушел, они продолжают жрать.

Карен не поняла, что имеет в виду Дефина, когда упоминает предсказательницу.

— Соблазнительно, но давай не сегодня, — ответила она подруге. — Будем надеяться, что рыбное блюдо исправит положение.

Лиза просунула голову в дверь.

— А, вот где ты! — сказала она. — Послушай, Карен, я все время беспокоилась о тебе. Не могли бы мы поговорить?

— Не сейчас, — устало ответила Карен.

Боже, у нее до сих пор не было возможности спокойно присесть где-нибудь и поговорить с Лизой. Когда в последний раз она звонила Лизе? Карен вновь почувствовала угрызения совести. Ведь она так ничего и не сказала сестре о докторе Голдмане.

— Я ухожу, — сказала Дефина предупредительно.

— Уже? — улыбнулась Лиза. — У тебя на зубах помада, — сказала она Дефине.

— Правда?

Дефина сняла верхний мост и протерла его бумажной салфеткой. Потом вставила протез на место.

— Спасибо, — сказала она, широко улыбаясь.

9. Одетая для успеха

Карен была готова, насколько было возможно, для встречи с людьми из Norm Со, но еще не решила, во что одеться. Она увлекалась своей гардеробной не меньше матери, но по-другому. На самом деле у нее было три гардеробные: одна в квартире, другая на работе и третья на даче в Вестпорте. Во всех трех местах была почти одна и та же коллекция одежды. Когда-то она прочитала, что Коко Шанель хранила в своем гостиничном номере в Пари Ритц очень мало костюмов и только одни брюки. Карен старалась быть похожей на нее. В отличие от Белл и Лизы, она регулярно сокращала содержимое своего гардероба.

Карен одевалась легко. Она считала, что одежда должна быть удобной. По ее мнению, большинство женщин имели слишком много одежды и потому путались в стиле и моде: они не знали, как совместить разные вещи, или же с самого начала плохо представляли свой стиль. В течение тридцати лет Карен изучала внешность незнакомых ей людей. Всякий раз, когда она ехала на работу в подземке, она поражалась тому, что делают с собой женщины. Неужели эта блондинка, напялившая на себя жатую блузку с красной широкой юбкой в сборку, думала, одеваясь: «Я хочу, чтобы окружающие видели меня именно такой?» Даже среди своих богатых клиенток она редко встречала женщин с хорошо подобранной одеждой.

Карен создала несколько теорий, объясняющих, почему женщинам так трудно одеваться модно и удобно. Американки не умеют одеваться отчасти из-за того, что у них всего слишком много. Карен вспомнила француженку, которая однажды навестила Белл. Шикарная и элегантная, жена адвоката заглянула в чулан Белл и в ужасе спросила: «Как вам удается хорошо одеваться? У вас так много вещей, что трудно выбрать». Или, как любил говорить друг Карен, дизайнер по обуви Маноло Блахник: «Самое главное — выбор. Американцы этого не понимают, и это к лучшему».

Карен подметила, что француженки, даже среднего достатка, носят очень дорогую одежду. У них меньше нарядов, чем у американок, но ансамбли продуманы гораздо лучше. Выработка стиля одежды им давалась труднее: в Париже почти невозможно вернуть покупку обратно. В Америке этого не понимают.

Амбиции Карен заключались в решении задачи достичь французского шика в дизайне одежды, но чтобы она выглядела по-американски свободной. Во многом ей это удалось. Ее целью было создание для американок комплектов одежды, в которых сочеталось бы все лучшее из двух миров: тщательная подобранность и шик Франции и легкость движения Америки. У них должен быть выбор, но они не должны тонуть в пятидесяти различных модах и стилях, как это происходит с ее сестрой Лизой. Но нельзя и застывать во времени, как Белл, или связывать себя крепче чем брачными узами с одним-единственным дизайнером — случай Сильвии.

Почти все наряды дизайна Карен были нейтральны по окраске: пшеничного цвета, цвета слоновой кости, серые, коричневые, то есть обычных, естественных, но тем не менее элегантных цветов. Именно цвет собирает вещи в единый ансамбль. И снова Карен вспомнила Шанель, которая не доверяла цветовой гамме природы: у природы «плохой вкус». Коко отдавала предпочтение бежевому цвету из-за его живой естественности. И еще красному — потому что это цвет крови. Коко говорила: «Мы так сильно спрятаны внутри себя, что не грех бы показаться немножко наружу». Карен усвоила большинство ее теорий, но сама не пользовалась красным цветом. Она наелась им досыта в годы работы с Нэнси Рейган и к тому же подозревала, что увлечение Шанель красным объяснялось просто — этот цвет шел ей.

Широко известно возражение против женщин-модельеров: их работы хуже мужских, потому что они моделируют под себя. Карен признавала, что это отчасти относится и к ней. Но разве мужчины-дизайнеры не моделируют одежду для своих манекенов — несбыточно совершенных идеалов, — которая тоже не устраивает обычных женщин?

Конечно, не все сводится к цвету. Несмотря на изменчивость моды, силуэты должны быть удобными, меняться со временем, но так, чтобы они как бы естественно вытекали из предыдущей коллекции.

Проблема заключалась в том, что она могла сделать это, но цены нарядов оказывалась очень высокими, не по карману средней американке. И даже типовая одежда для промышленной бридж-линии была все-таки очень дорогой. Карен покачала головой, размышляя о запутанности классификации товаров в индустрии одежды. Спортсмены не носят «спортивную одежду-бридж». Люди носят куртки, блузки, юбки и джинсы, в которых ходят на работу. «Спортивная одежда за умеренную плату» — таково кодовое название для более дешевого барахла на массовом рынке. Боссы носят «бридж», их секретари — «умеренное». Карен хотела, чтобы ее одежда была доступной для рабочих. Контракт с Norm Со позволит наладить выпуск менее дорогой одежды в противовес Лиз Клайнборнз и омерзительному ширпотребу Бетти Мейер. Ширпотреб — специализация и Norm Со. Карен осознавала, что методы ее кроя и стиля придется адаптировать под менее роскошные, но все же приличные ткани. В этом и состояли требования контракта с Norm Со. Однако вместе с продажей лицензии теряется и контроль над ситуацией. Она попыталась представить, на что будет похожа работа с Norm Со: как она допускает к производству коллекцию, которая будет носить ее имя, но которую сама не разрабатывала. У нее будет сердечный приступ! Однажды Билла Бласса попросили поставить свое имя на модели гроба! Она не могла без смеха вспоминать об этом.

Другая опасность таилась в возможности стать сверхпопулярной. Карден и Халстон продали лицензии на такое количество продукции, что их имена потеряли былой блеск и перестали что-либо значить. Мир моды слишком переменчив. Очень немногим дизайнерам удается держать свою марку так надежно, как держала Шанель. Но Шанель ничего не лицензировала. Ее дело находилось под ее полным контролем, а после смерти оно столь же надежно контролировалось Вертмейерами. Впрочем, мало кто может позволить себе такую роскошь. Нужно постоянно балансировать на грани забвения и сверхпопулярности.

С другой стороны, Карен мало что может сделать, не теряя контроля в той или иной степени. Она не может быстро расширить предприятие, не привлекая крупные внешние деньги. А то, что она расширяет его сейчас, пусть медленно, но на собственные средства, — это просто неоправданный риск, на который ей не надо идти. Как говорит Джефри, самое лучшее — это ДДЛ, деньги других людей. В ее конкретном случае одним из «других людей» был Билл Уолпер из фирмы Norm Со.

Карен еще раз оглядела гардеробную. В этот раз ей хотелось одеться в черное. Если надеть шелковое платье, то не будет ли она выглядеть недостаточно официально? Лучше всего она себя чувствовала в кашемировом наборе собственного изготовления: свитер, подобранные к нему жакет и шаль, но это уж совсем по-спортивному, да к тому же в нем будет слишком жарко: на дворе весна. Карен была творческой натурой и не могла надеть стандартный деловой костюм ни для встречи с Биллом Уолпером, ни для любой другой. Она считала, что костюм идет женщине, когда производит впечатление, будто она под ним голая, без нижнего белья. Впрочем, все эти рассуждения бесполезны: в ее гардеробе не было формального делового костюма. Успех Карен в создании модной одежды во многом объяснялся ее установкой выявить женственное в формальном облике деловой женщины.

Биллу Уолперу, кажется, тоже удалось выявить женственное в большом количестве женщин, с которые он вступал в деловой контакт. Он переспал с каждой из них. Так по крайней мере сплетничали на Седьмой авеню. Карен никогда с ним не встречалась, но по фотографиям в журналах он не производил на нее сильного впечатления. По-видимому, его привлекательность заключалась в размере его бумажника.

Сплетни об Уолпере она услышала от одного из служащих компании Оскара де ла Ренты, с которым поднималась как-то в лифте. Но не исключено, что треп был преднамеренным, чтобы помешать заключить контракт. Публика, вовлеченная в торговлю тряпьем, была очень завистливой, а сейчас Карен стала для них ключевой фигурой. Причем не столько из-за сногсшибательной новизны ее дизайнов, сколько из-за популярности, которую она получила в модной прессе.

В ее деле служба общественных связей была почти столь же важна, как и основная работа по дизайну. Ей не хотелось признаваться в этом. Но годы бесплодных усилий в попытках добиться популярности собственными силами привели к тому, что пришлось уступить настояниям Джефри и нанять на работу Мерседес Бернард. Она осознавала, что им с Джефри повезло: им удалось переманить к себе ценного сотрудника редакции журнала. Мерседес уже не устраивало положение престижного, но низкооплачиваемого работника. Ей хотелось заработать перед уходом в отставку. Джефри обещал предоставить ей такую возможность. За шестнадцать месяцев ее активности в К. К. Inc. вышла огромная статья о Карен в «Вейнити Феар», а в обоих основных журналах — «Нью вуман» и «Нью-Йорк мэгезин» — появились обзоры ее моделей; книги по моде стали уделять много внимания ее работам; у Карен брали интервью Чарли Роуз и Барбара Уолтер, с десяток раз она появлялась на телеэкранах в программе CNN. И она стала закадычной подругой Эльзы Кленш.

Карен понимала, что, как бы ей ни была противна журналистская сосредоточенность не на ее работах, а на подробностях ее личной жизни, ей придется смириться с этим. Америка — это центр культа знаменитостей, самое главное — добиться популярности. Еще недавно к дизайнерам модной одежды относились с презрением, как к простым портным. Теперь к ним относятся, как к кинозвездам, люди увиваются вокруг них. Ей надо играть по правилам: она стала желанной для компании Norm Со и ей подобных из-за фотографий и статей в журналах.

Зазвонил телефон. У Карен не было времени на разговор, но поскольку линия подключалась автоматически, то она услышала голос звонившей по телефону.

— Карен, это я — Лиза! Я попыталась дозвониться тебе на работу, но не смогла. Прости меня за поведение у тебя в гостях. Получилось неловко. Надеюсь ты не очень сердишься на меня? Давай поговорим…

Наступила короткая пауза, но Карен слышала, что сестра не кладет трубку.

— Я соскучилась по тебе, Карен! — сказала Лиза.

Наконец раздался гудок линии телефонной связи, за которым последовал щелчок — аппарат отключился. Карен чувствовала себя виноватой. Надо было поговорить с Лизой. Как долго еще она будет увиливать от разговора? Чем дольше она затягивает, тем труднее решиться на него. Если жизнь Карен становилась полнее и шире, то у Лизы наоборот — мельче, изолированнее. Как же может она поделиться с сестрой своими заботами и не казаться при этом хвастливой?

Карен потянулась и достала серый кардиган из шелкового трикотажа без пуговиц и сопутствующую ему одежду. Затем — пакет с новыми колготками от Фогеля. Они стоят двадцать шесть долларов — непозволительная роскошь и непрактичность: колготки готовы поехать от любого чиха. Однако их элегантность и утонченность оттенка были выше всяких похвал. Карен обычно не прибегала к помощи небольших хлопковых перчаток, которые Фогель включал в комплект с целью помочь надеть на себя его продукцию, не повредив ткани. В этот раз она воспользовалась ими, с негодованием вильнула бедрами — и благополучно натянула колготки. Верхняя часть их была сделана из более плотного материала, обжимающего формы почти до колен — ухищрение, придуманное для женщин пожилого возраста и призванное предоставить им большую свободу в движениях.

«Почему американки, достигнув определенного возраста, начинают ненавидеть свои бедра?» — размышляла Карен. Она занималась этим вопросом почти всю жизнь: он дал ей ключ к успеху. Зная, как женщины, все без исключения, ненавидят свои бедра и животы, Карен продумывала до мельчайших деталей одежды, скрывающие формы этих частей тела. Подняв руки, она натянула на себя шелковый кардиган и обмотала его рукава вокруг талии. Кардиган можно было носить и вместо свитера, но ни она сама, ни те, кто с ней работал, не делали этого. Все они, да и многие ее клиентки, надевали соответствующий кардигану свитер, чтобы скрыть линии живота, ляжек или бедер.

За восемьсот шестьдесят долларов розничной цены они приобретали дорогие пояса и достигали цели. Одежда казалась естественной, была удобна и выглядела роскошно. Она была приятна и на ощупь. Одежда должна ласкать тело! Поэтому Карен никогда не делала блузок из люрекса — он царапается. Она достала туфли из тонкой кожи с наборным каблуком, которые подходили по цвету к ее колготкам, надела их и подошла к зеркалу.

Прекрасно! Даже лучше, чем прекрасно. Это было правильно. Карен знала, как важно правильно одеться, чтобы одежда защищала тебя. Отвратительно-формальные костюмы, которые напяливают на себя мужчины на официальных приемах, есть не что иное, как доспехи двадцатого века.

Она посмотрелась в зеркало. Цвет соответствовал ее светло-коричневым волосам. Она выбрала сумку-конверт подходящего оттенка и положила в нее свои записки. Немного подумав, она засунула туда и свои детские фотографии. Они стали для нее чем-то вроде проездного билета или карточки Америкэн-экспресс, без которой она не выходила из дома. Она еще раз оглядела себя. Сумка смотрелась хорошо, отблеск шелка кардигана создавал ощущение энергии, а свитер скрывал ее слабости. Ей нужна минутка отдыха, подумала она с тяжелым вздохом. Ее основная слабость — нефункционирующая часть ее организма — скрывалась здесь, под обмотанными рукавами свитера. Но ее отражение в зеркале ничем не выдавало ее бесплодия. Она выглядела и сексапильной, и утонченной одновременно, раскованной, благополучной и уверенной в себе, но без снобизма. Карен была уже не молода, но и пожилой ее не назовешь. Она не чувствовала своего возраста и не любила молодиться: это выглядело так жалко. Ее наряд отражал ее отношение к себе, и она знала, что клиенты воспринимали его правильно. Среди них редко встречались молодые.

Оставалось подобрать украшения. Карен подошла к бюро. Она отказалась от идеи надеть шаль — выглядело бы слишком помпезно. В своих дизайнах она использовала и шали, но сама редко носила их. По крайней мере не в качестве шали. Заменить ею пояс, накрутить на голову или обмотать ею ремешок сумки — это возможно, только не использовать по прямому назначению. А если не шаль, то что-то другое должно разрушить линию плеч и шеи и приковать внимание к лицу. Не надеть ли ожерелье?

Она повернулась к небольшому шкафчику с ящиками, который стоял на бюро, в нем хранились все ее драгоценности. Их было немного: она не любила носить украшения. Единственным дизайнером, ювелирные работы которой ей нравились, была Анжела Каминнгс. Но Карен была слишком практична, чтобы потратить десять тысяч долларов на инкрустированные браслеты Анжелы, которые к тому же мешали бы ей делать наброски конструкций одежды. Чаще всего она носила шитые украшения, включенные в ансамбль наряда и изобретенные ею самой. Но не сегодня.

Она достала ожерелье из шести ниток золотых бус разного размера. Их стиль можно было бы назвать «Клеопатра. Две тысячи лет назад». Карен надела бусы на шею. Золото усилило оттенок шелкового кардигана, и ей нравилось ощущение тяжести бус на груди. Одежда — это доспехи. Она вооружилась для битвы.

Когда она была готова, то оказалось, что Джефри уже ждет ее в лимузине. Презентация должна состояться в штаб-квартире компании Norm Со на Пятой стрит Парк-авеню. В вестибюле здания их встретят Дефина, Роберт-юрист и еще двое сотрудников. Как только Карен вошла в машину, Джефри протянул ей папку с бумагами.

— Не хочешь ли просмотреть счета еще раз? — спросил он.

— Нет, — коротко сказала она, и у него хватило ума не настаивать.

Она нервничала. Переговоры были не похожи на те, которые они вели в течение демонстрационного показа у автодорожников. Там она заранее знала, какие вопросы зададут и какую коллекцию одежды она продает. Сейчас же она чувствовала себя, как на экзамене по алгебре в одиннадцатом классе, к которому она никогда не могла подготовиться. Она опасалась, что, как и тогда в школе, на вопрос «Каково правильное значение «х»?» она даст неверный ответ.

Как бы прочитав ее мысли, Джефри сказал:

— Запомни, если они спросят, в какую сумму мы оцениваем компанию К. К. Inc., ты должна назвать им точную цифру.

Она напряженно кивнула. О Боже! Как она и подозревала, любой ответ о значении «х» будет неправильным.

Так каково же точное значение «х»? Что они продают сегодня, если вообще что-нибудь продают? Ее имя? Ее свободу? Ее сотрудников? Карен считала себя хорошим дельцом, но, несмотря на ее неплохие деловые способности, это было не ее поле деятельности. Все перепуталось. Такие мероприятия должны проводить мужчины, учитывать дележи акций, перекрестное кредитование, подсчитывать маргинальные прибыли. Она взглянула на Джефри. Он разбирался во всех этих машинописных страницах, но может ли он понять ее?

Ведь он продает ее саму компании Norm Со. Как называются мужики, которые продают женщин?

Она снова вспомнила Коко Шанель. Однажды ее подруга, мадам де Чевиндж, предупредила ее: «Детка, все мужики — сутенеры». Коко никогда не забывала этого предупреждения.

Карен глубоко вздохнула. «Я схожу с ума, — подумала она. — Это нервы. Я всегда нервничаю перед важными встречами. Какое-то параноидальное состояние. Так было и при встрече со свекром, отцом Джефри, когда мы в первый раз решили расширить компанию. Тогда мы вели переговоры с инвесторами, пытаясь собрать деньги для первой бриджевой линии пошива одежды».

Семейных денег не хватало. А как компания они были еще не настолько крепки, чтобы взять кредит в банке. В таких случаях в Центре одежды обращаются к агентам. Тем иногда удается найти ссуду без гарантий активами предприятия. Такие займы называются нестраховыми, и инвесторы очень нервничают. Но на переговорах Карен нервничала сильнее инвесторов. Несмотря на это, ей удалось преподнести себя солидно, представить в выгодном свете все записи в финансовых книгах и получить заем, который позволил им вовремя выполнить полученные заказы.

Но сейчас все было по-другому. Карен попыталась сосредоточиться. Различие состояло в том, что она не уверена, хочется ли ей действительно достичь поставленных целей. Все стало очень трудно, слишком масштабно и сложно. Карен покачала головой; ей всегда казалось, что чем выше стоит человек на служебной лестнице, тем ему легче. Она так не любила работать на другого дизайнера, что открыла свое собственное дело. Став боссом сама над собой, она столкнулась с кучей трудностей другого рода. Финансовые вопросы. Эмоциональное напряжение. Она добилась успеха. Но оказалось, что быть начальником почти столь же плохо, как и подчиненным. Карен чувствовала себя очень одиноко, и только Джефри спас положение.

Джефри положил руку на ее бедро. Даже через два слоя шелкового трикотажа она почувствовала, какая она холодная. Он тоже напуган?

— Не бойся! — сказал он. — Ты победишь.

Несмотря на холодность руки Джефри, по ней как бы передавался небольшой электрический заряд. Когда в последний раз они занимались любовью? В ночь после посещения доктора Голдмана. Тогда Джефри отказался взять приемного ребенка.

Лимузин остановился у фасада здания Norm Со на Парк-авеню. Перед зданием стояла статуя человека в деловом костюме и с поднятой рукой. На постаменте была надпись: «Такси!» Что это? Остроумное бронзовое напоминание о том, как выглядит формальный костюм в часы пик? Статуя раздражала. Но Карен стало спокойней, когда она увидела, что из-за поднятой руки статуи выглядывает черное лицо Дефины.

— Единственный малый в Нью-Йорке, который может держать руку, поднятой так долго, — сказала Дефина, смеясь и похлопывая статую по бронзовой руке.

Карен тоже засмеялась и выскользнула из машины, стараясь не касаться дверцы, чтобы не повредить колготы. В сопровождении Дефины она быстро и с уверенным видом поднялась по широким гранитным ступеням.

— Тебя никто не сможет обмануть! Не нервничай. Знай, что они не смогут тебе навредить. А выглядишь ты здорово!

— Спасибо, ведьма!

— Хорошо хоть ведьма, а не что похуже, — ухмыльнулась Дефина. — Порой я благодарю Бога, что уродилась черной: хоть не бледнею, когда напугана.

Карен ухмыльнулась в ответ:

— Может, если посильнее постараться, то получится.

— С тем же эффектом можно просмотреть оценки прибыли.

Карен пошарила в своей кожаной сумке-конверте и достала папку с бумагами.

— Бледнеть все-таки легче, — сказала она со вздохом.

К ним подошли Роберт-юрист, Кейси Робинсон, Мерседес Бернард и люди из конторы Роберта. Роберт-юрист был не только бледным, от волнения у него на лбу проступали капельки пота.

Карен протянула ему носовой платок.

— Не показывай им, что сдрейфил, — процитировала она, пародируя Донну Каран, затем пересекла мраморный холл, двигаясь в направлении кабин лифта с вывеской компании Norm Со. Она зарегистрировалась у секретаря, подождала, когда опустился лифт, повернулась к своей команде, стараясь изобразить широкую улыбку, и выдала им наставление, которое, как говорят, повторяла мамаша Ширли Темпл перед каждой киносъемкой:

— Блести, Ширли, блести!

Никто не ответил. Все вошли в кабину лифта.

Офис Билла Уолпера находился, конечно, в директорском секторе верхних этажей здания. При выходе из лифта Джефри взял Карен под руку, и они оказались в невероятно громадной пустой приемной компании Norm Со. По контрасту с шумным и суетливым офисом Карен, здесь было очень тихо. Как бы читая ее мысли, Дефина демонстративно оглядела обстановку — серый ворсовый ковер на полу, обитые черным кресла, гранитная конторка приемной — и спросила приглушенным траурным голосом:

— Кто умер?

Белые кала-лилии в четырехфутовой вазе усиливали похоронную атмосферу помещения. «По крайней мере форма соответствует содержанию, — подумала Карен. — Это не офис, а мавзолей окоченевших трупов».

— Они разрослись, — сказал Кейси Робинсон, — увеличились все отделы.

— Прекрати, Кейси, — остановил Джефри начальника отдела снабжения компании К. К. Inc. — Ты здесь сегодня, нам нет дела до того, что было раньше.

Если помещение оставляло впечатление суровой стерильности, то вид из окна открывал величественную панораму южной части Парк-авеню с видом на верхушку здания Чрислера посреди широко раскинувшегося, сверкающего полукружья Манхэттена. Сорока этажами ниже и двадцатью кварталами южнее находились производственные помещения, наполненные голодными рабочими-эмигрантами. Но здесь… здесь все было спокойно и солидно.

Джефри, поддерживая Карен за локоть, провел ее к секретарской приемной, где представил вошедших исполнительной пожилой женщине, которая очень внимательно осмотрела каждого из присутствующих. Группа вошедших с Карен посередине напоминала равнинных животных, сбившихся в стаю, чтобы защитить молодняк от нападения волков. С той лишь разницей, что она давно уже не относится к молодняку, с грустью отметила Карен. Или это больше похоже на жреческие приготовления к жертвоприношению священного ягненка? «В моем возрасте я больше похожа на барана, вырядившегося в ягненка», — поправила она себя и оглядела свою одежду — не слишком ли моложаво? Нет. Одета она правильно.

Из незаметной двери в углу приемной вышел Херб Бейкер и направился к ним, протягивая в приветственном жесте открытую ладонь как знак мирных намерений (я не вооружен). Бейкер работал финансистом в Norm Со, от его решений много зависело, и он потратил уйму времени на проработку договора с Джефри и Ленни — бухгалтером в К. К. Inc. До сегодняшнего дня Карен видела его лишь однажды. Теперь же он тряс ее руку, как ручку игрального автомата, когда из того пытаются выбить выигранный приз.

— Добро пожаловать в Norm Со! Билл уже давно ждет вас.

Он назвал его по имени, но таким тоном, что оно прозвучало более официально, чем «мистер Уолпер», или даже «Его Величество». Англичанин Базиль Рид произносил это имя с тем же почтением. Как это им удается, удивлялась Карен.

— Мне будет приятно познакомиться с Биллом, — ответила она. «Не чересчур ли слащавым тоном?»

Джефри сжал ее за локоть. Карен улыбнулась ему.

— Можно войти? — спросила она.

И все как один двинулись к двери. Карен испугалась, не столкнутся ли они, протискиваясь сквозь небольшой дверной проем, но нет: все они благополучно вошли друг за другом, хотя Джефри, идя следом за ней, продолжал придерживать ее локоть. Это начинало раздражать Карен. Если он был ее пуповиной к таинственности финансового материнства, то кем была она? Младенцем? Зародышем? Но она точно знала, что никак не чей бы то ни было собственностью. Даже для Джефри. Почему он так держится за нее — чтобы помочь ей, чтобы управлять ею или же чтобы показать, что он хозяин? В любом случае надо от него освободиться. Когда они входили в комнату, Карен мягко, но твердо отстранила руку Джефри.

Комната для переговоров оставляла впечатление незавершенности, как, впрочем, и все остальное в здании Norm Со. Из-за освещения, идущего от углублений в потолке и по краям комнаты, стол для переговоров казался подвешенным в воздухе овальным световым пятном. На нем стоял серебряный кофейный прибор с фарфоровыми чашками, расставленными на лакированном подносе. Была еще ваза с пирожными, которые не крошились и таяли во рту. Карен была уверена, что в этой комнате крошек никогда не было, если не считать за крошку самого Билла Уолпера.

Он стоял во главе стола. Карен удивилась, как ему удается производить столь внушительное впечатление при таком небольшом росте. Он был мясист, но не жирен. Голова была крупной, лицо — плосковатое. При всем том он казался очень привлекательным. В свои почти шестьдесят лет! Билл еще не был седым, и у него была замечательная кожа. Она отливала розовым оттенком. «Не результат ли это повышенного кровяного давления?» — спросила себя Карен, но признала, что это ему идет.

Билл протянул ей широкую квадратную ладонь, но, как отметила Карен, ни на йоту не сдвинулся с места. Горе придется идти к Магомету. Свободной походкой она прошла за стульями вдоль стены и подала руку. Ее удивило, что поданая ей рука оказалась теплой, как будто вместо нее она ожидала хладнокровную тварь вроде ящерицы или, возможно, змеи.

— Билл! — обратилась она к нему, стараясь, чтобы его имя не звучало как титул.

— Карен Каан! — Его ответ звучал, как рыцарский титул. — Лауреат Приза Оукли, — добавил он.

Странно, как он угадал и выбрал то, чем она больше всего гордилась. Они взглянули друг на друга. У него были темно-карие глаза, а ресницы столь же густые, как и волосы на голове. Складки от носа к уголкам губ охватывали рот скобками. Когда он улыбался, на щеках появлялись ямочки.

«Что это со мной? — обеспокоилась Карен. — Я воображаю, что Билл милый и привлекательный человек. Сейчас это не имеет никакого значения. Не смотри на него так, как будто назначила пылкое свидание: это брак по расчету. В чем дело?»

Она редко обращала внимание на мужчин. Карен была счастлива, даже очень счастлива с Джефри, а возникшие в последнее время проблемы ничего не меняли в ее чувствах к мужу. Но разве во время дачного завтрака она не смотрела точно так же на Перри Сильвермана? Боже, она просто сходит с ума. Ей надо сосредоточиться на финансовых отчетах, которые она со своей командой должна представить собравшимся, и принять решение по пакету предложений, подготовленных сотрудниками Уолпера. Карен вынула руку из ладони Билла. Не затянула ли она приветствие?

Теперь настала очередь Джефри обменяться с Биллом крепким рукопожатием. Затем были представлены остальные: Кейси, Дефина, Роберт-юрист, Мерседес Бернард — это с ее стороны и со стороны Билла: Базиль, Херб Бейкер и еще несколько анонимных сотрудников фирмы. Команды расселись друг против друга вдоль стола. Карен заняла место справа от Уолпера. У нее мелькнула мысль: уж не принесут ли сюда шахматные доски, чтобы начать двигать фигуры? «Карен, стань серьезной и сосредоточься на деле!» — приказала она себе.

Появилась еще одна хорошо одетая женщина средних лет и спросила Дефину, какой кофе она предпочитает.

— Черный, конечно, — ответила Дефина с невинной улыбкой.

Как обычно, Дефина оказалась единственным черным участником переговоров. Но она воспринимала это без вызова. Когда же вопрос о кофе был задан Мерседес, та встала и сухо ответила:

— Не беспокойтесь, я налью сама.

Ее феминистское неодобрение сервиса не произвело ожидаемого впечатления на окружающих, разве что Джефри немного поежился.

Билл спокойно наблюдал за демаршем.

— Ну что же, начнем? — спросил Джефри и достал бумаги из своего дипломата.

Присутствующим раздали папки с документами: черные — с предложениями компании Norm Со и в бежевых обложках — материалы компании К. К. Inc. Среди розданных бумаг была карточка с выгравированным приглашением компании К. К. Inc во всемирно известную штаб-квартиру фирмы Norm Со. Карен провела пальцем по выпуклым буквам карточки. Как дорого стоит это ощущение, подумала она.

Билл Уолпер прочистил горло:

— Для начала я должен сказать, что очень рад нашей встрече. Я знаю, как много потребовалось работы, чтобы довести дело до нынешнего его состояния, и, безотносительно к тому, чем закончатся наши переговоры, я хочу, чтобы вы знали, как высоко я ценю наши усилия.

Он поглядел на Карен и добавил:

— У меня такое впечатление, что рано или поздно наша встреча все равно должна была состояться, — судьба!

— Basert, — ответила Карен, что на идиш означало «предопределенность», хотя была уверена, что Билл Уолпер не знает этого слова.

Она и сама сомневалась в его значении, хотя в речи Белл и Арнольда оно встречалось нередко. Боже, почему ей так хочется возражать? Карен отрекалась от своего еврейства, которым так гордилась Белл, и вот теперь она выплеснула его в лицо Биллу Уолперу, наверняка презирающему евреев. Карен слышала, как тяжело вздохнул сидящий рядом с ней Джефри. Наверное, он вне себя от раздражения на нее.

Херб Бейкер начал обсуждение с обзора деятельности компании Norm Со и ее филиалов. Карен взглянула на схему организации с паутиной связей между блоками и тоскливо вздохнула. Она не видела ничего более сложного и запутанного, кроме, может быть, распечаток результатов ультразвукового обследования ее женских органов. Оставалось надеяться, что функциональные структуры Norm Со не так безнадежно бесплодны, как ее детородные органы. Ей почему-то вспомнились мать и дочка, которых она видела в магазине Мейсов, трогательные пятнышки на локотках девочки и шелковисто-гладкие, пухлые щечки ребенка. Если бы у нее была такая дочурка!

В таких размышлениях она пропустила скучную часть объяснений Херба об устройстве сети оптовой торговли компании Norm Со. Очнувшись, она взглянула на Билла Уолпера и поняла, что находится под его пристальным наблюдением. «Почему он так смотрит на меня? Из-за того, что должен сделать трудную покупку, или же есть что-то более личное?» Она покраснела.

— Карен! Теперь твоя часть сообщения, — объявил Джефри.

Карен встала и подошла к экрану, который открылся, когда часть стены гладко опустилась куда-то под пол. Здесь все шло гладко, но только не у нее. Карен перевела дыхание, пытаясь успокоиться.

— Посмотрите сюда. Компания К. К. Inc. не похожа на другие организации. Я знаю, что все так говорят про свои заведения, но в нашем случае это различие разительное. В последние пять лет ежегодно мы увеличивали объем работ от двухсот до трехсот процентов. Ежегодно. Я не верю, что такие темпы можно объяснить только удачей. Не объяснить это и хорошо налаженной работой с поставщиками и заказчиками.

Она обернулась к Кейси и, кивнув головой, добавила:

— У нас очень неплохой отдел снабжения и поставок. Нет, мы достигли наших успехов потому, что хорошо знаем, что хочет женщина и в чем она нуждается. Потому-то мы сами — воплощение женщины.

— Все правда, кое-кто из нас действительно современные женщины, — вставил Джефри с улыбкой.

— А кто-то хочет стать ими, — пробормотал Кейси Дефине и перехватил осуждающий взгляд Джефри.

Карен улыбнулась собравшимся.

— Дело в том, что все зависит от модели, одежды. Разрабатывая моду, мы испытываем вдохновение, создавая дизайны драпировок тела, решая, что обнажать или подчеркнуть, а что, наоборот, должно быть скрыто или замаскировано. Некоторые уверены, что движущая пружина моды — секс. Все так, но лишь отчасти. Я уверена, что женщины тянутся к моде не только для того, чтобы нравиться мужчинам. Они хотят нравиться самим себе. Мода — одно из немногих средств самовыражения, доступных для них. Широко распространено мнение, что одежда — необходимость, а модная одежда — роскошь. Но женщины, которые покупают наши наряды, делают это не только для того, чтобы подчеркнуть свою женственность. Они покупают роскошные вещи для того, чтобы занять соответствующее положение в обществе. Люди покупают наш товар не потому, что мы хорошо его рекламируем, хорошо наладили производство и поставки или имеем хорошие отклики в прессе, хотя мы и отслеживаем эти моменты. Они покупают нашу одежду потому, что одеваются в нее и не могут не купить то, что им так идет. Мы делаем хорошие модели, и либо вы верите в это, и мы начинаем работать и оправдываем ваше доверие, либо нам не о чем говорить. Потому что если вам нужно только имя на марку товара, то купите себе другое. Наше имя не может быть отделено от нашего дизайна, наших моделей одежды.

Она поглядела прямо в глаза Биллу.

— Вам понятно?

Билл спокойно встретил взгляд Карен и кивнул. Он был серьезен. Он не спускал с нее глаз с момента ее появления в комнате. Что это? Флирт, попытка вывести из равновесия и обмануть, или он действительно готов на серьезное дело? Понял ли он ее?

— А теперь позвольте мне продемонстрировать вам наши модели, — сказала она и кивнула, чтобы высветили первый слайд.

Дальше пошло легче. Она продемонстрировала коллекцию и объяснила идеи, которые легли в основу дизайна. Закончив показ слайдов, она предоставила слово Дефине, которая сосредоточилась на лицензионных аспектах договора. Кейси рассказал о поставках материалов и продукции, а Джефри — о финансовой стороне предприятия. Здесь возникло несколько трудных вопросов, заданных Хербом и Базилем, касающихся причин феноменального роста компании и одновременного спада в ее прибылях, а также о выплатах по кредиту, инвестированному в создание производственной бридж-линии. Джефри отвечал, что они не скрывают наличия проблем с установкой цен и выплатами дивидендов.

— И это — одна из причин нашей заинтересованности в работе с компанией Norm Со, — сказал он и добавил, что уверен в том, что промышленная мощь партнера позволит снизить цены на продукцию.

Слово взял Херб. Он изложил основные идеи лицензирования, разработанные его группой по макетам в натуральную величину, предоставляемым компании К. К. Inc. для лицензирования коллекции спортивной одежды умеренной стоимости, комплектов детской одежды, домашней одежды и изделий из кожи. Большинство прототипов продукции были отвратительно разукрашены символикой. «Неужели никто не сказал им, что наклейки вышли из моды? Кто только придумал это барахло? Переломать бы все их карандаши и запретить рисовать!» — сердилась про себя Карен. Не понимая ее отношения, Херб улыбался, гордясь предложенной разработкой.

— Мы могли бы ввести вас во все эти сферы достаточно легко и быстро, — пообещал он, что заставило Карен почувствовать себя намятым куском теста. — Конечно, это всего лишь прототипы. Но мы выведем вас на массовый рынок скорее, чем кто-либо из наших конкурентов. У нас есть и другие идеи, как вам помочь, — сообщил Херб. — Наши знания продукции на рынке ширпотреба могут оказаться вам очень полезны. Мы имеем контакты во всем мире.

Карен не получила возможности высказаться о своем отношении к эксплуатации рабочих третьего мира, потому что Билл повернулся к ней и дотронулся до ее руки рукой, теплоту которой она вновь ощутила даже через шелк рукава.

— Но почему вы заинтересовались фирмой Norm Со, Карен? — спросил Билл.

Наступила тишина. Тишина все ширилась, нагнеталась…

— Я хочу достигнуть большего, — сказала она наконец. — Я хочу донести свои идеи до большего числа женщин. В какой-то степени это очень эгоистично, но не в смысле стремления к популярности в газетах или к призам и наградам модных ассоциаций. В некотором смысле я более тщеславная. Я верю, что сделанное мною — действительно хорошие вещи и что многие женщины, будь у них возможность приобрести их, охотно признали бы это. Я хочу, чтобы в результате моих усилий эти женщины чувствовали себя хорошо, их одежда была бы удобной и они в ней выглядели прекрасными.

Карен сделала паузу и затем продолжила:

— Сегодня быть женщиной — нелегкое дело. Вы работаете в три смены: на работе, дома с детьми и, следя за собой и своей внешностью, стараетесь выглядеть привлекательной. Если вы не выдержали хотя бы в одной из смен, у вас возникает ощущение краха. Я хочу сделать работу в третью смену более легкой. И хочу, чтобы женщины знали, что это — моя заслуга, мой вклад в их жизнь.

Она еще раз прервалась, чтобы перевести дыхание, и закончила:

— Да, я знаю — это не средство, излечивающее раковые заболевания, но это то, что я могу сделать для людей. Мы все верим, что начатое нелегкое дело нам по силам, и руководствуемся двумя принципами: «не обещай слишком многого» и «сделай больше, чем обещал». Это прямо противоположно тому, что делают большинство наших конкурентов в индустрии моды, но до сих пор срабатывало отлично.

Было около часа дня. Билл Уолпер поднялся со своего кресла.

— Мы провели несколько часов за очень интересным обсуждением. Я хотел бы поблагодарить присутствующих за их вклад в проделанную работу.

Базиль, Херб и их сотрудники вышли из-за стола. За ними последовали Джефри и сотрудники К. К. Inc. Карен не спешила выходить из-за стола. Как? И это все, что она получила за то, что вывернула свою душу наизнанку? В расстройстве ей казалось, что она всех крупно подвела. Билл обернулся к ней, наклонился и взял за руку.

— Извините, но у меня намечен деловой завтрак на сегодня, не согласитесь ли вы позавтракать со мной в ближайшие дни?

Она подняла глаза и взглянула на Билла.

— Мы согласны, — ответил за нее Джефри.

Карен поднялась и вышла из-за стола. Все вместе молча прошли холл и вышли из здания, как выразился Кейси, «не нарушая стиля взрослых людей». Но лишь только они оказались снаружи и попали на Парк-авеню, как Джефри издал победный клич.

— Ура! — воскликнул он. — Мы достали их! Наша взяла!

— Ты уверен? — спросила Карен.

— Абсолютно. У них текут слюнки. Как ты не видишь этого?! Мы достали их!

— Но хотим ли мы этого? — спросил Кейси. — Боже! Эти Базиль и Херб невыносимы. Тоскливы, как испорченная шарманка.

— Такова их работа, — ответил Джефри. — Важно то, что мы сделали свою.

— Я бы не хотел, чтобы такие работники делали мою работу, — проворчал Кейси. — Но, Карен! Ты была великолепна! Так зарождается нечто настоящее!

Карен вздрогнула от последних слов. Что это они? Сговорились доконать ее? Она продавала свою компанию, свое создание, и ей к тому же напоминают, что породить настоящего живого младенца она не может?

— Да, малышка, ты была удивительно хороша! — Дефина поддержала Кейси.

«Похоже, что я ошиблась в оценке событий, — подумала Карен. — Кажется, правда, у меня получилось неплохо».

— У тебя здорово получилось! — вторил Джефри.

— У вас тоже. У всех вас, — сделав над собой некоторое усилие ответила Карен.

— Вот увидишь, мы заполучим этот чертов контракт от этих парней! — пророчествовал Роберт-юрист. — И не менее чем на десять миллионов.

Карен казалось, что она видит, как в уме он подсчитывает свою долю от сделки.

— А я говорю — двадцать! Двадцать миллионов долларов! — выдал свой прогноз Джефри.

— Но это еще не значит, что мы примем их предложение, — сказала Карен. Ее мысли вернулись к Биллу Уолперу. Она с удивлением подумала: «Я шла продавать себя, а оказалось, что меня соблазнили».

Она обернулась к Дефине.

— Как ты думаешь?

— Дорогая! Я ничего не смыслю в финансовой стороне дела, но не понимаю, как такое обилие пар «К» может сделать одежду удобнее. Считай меня привередой, но если бы они предъявили наклейку с тремя «К», то я с визгом выскочила бы из комнаты.

— Они попридерживают ККК-линию для развития производства на Юге — информировал их Кейси. — По их оценкам, там гарантирован высокий индекс спроса.

— К. К. Inc. Расовый вопрос опять на повестке дня, пол не важен: он взаимозаменяем. И вообще, нет ничего реального — только мнения, — огрызнулся Джефри, тряхнув головой. — Знаете, как они обзывают нас в промышленных кругах? ККИнки, а это звучит, как жиденята. Клянусь, если Norm Со узнает про это, то забудьте о договоре с ними, да и с кем-нибудь другим.

— По-твоему, мне пора отказаться от моих глянцевых парадных туфель? — спросил Кейси.

Дефина вскинула брови.

— Да бросьте вы! Мы им нравимся, потому что политически мы слегка левее центра. Поймите, это мир моды.

Карен вмешалась в разговор.

— Постой, Джефри! Неужели ты думаешь, что Билл Уолпер не слышал сплетни о том, почему Халстон не высовывается из своего укрытия? И что он действительно верит, что передача недвижимости Вилли Смита объясняется случившимся с ним сердечным приступом? Джефри, мы не «Мидвест Корпорейт Америка». Мы даже не Уолл-стрит. Мы всего лишь разработчики моделей одежды — слегка чокнутые нацмены, одевающие Америку. И это знает даже такой великий белый человек, как Билл Уолпер.

Джефри повернулся к ней. Он выглядел взбешенным: побледнел, цвет лица стал почти таким же серым, как его волосы.

— Черт подери! — воскликнул он. — К черту!

Карен видела, что в его густых ресницах дрожали слезы — настоящие слезы.

— Билл-то знает. А вот ты — нет! Мы с Робертом потратили много месяцев, чтобы добиться этого контракта. Если бы ты знала, каких трудов нам стоило обеспечить выплаты по займу. Этот договор введет всех нас в категорию «R» по классификации Бентли Турбо. А вместо благодарности — упреки, как будто удача, которая встречается раз в жизни, не удача, а ловушка. Да знаешь ли ты, что если бы наши кредиторы потребовали немедленных выплат договорных сумм, то мы бы обанкротились? И что если Мунчин, Генеско или кто-либо из других поставщиков решит не поставлять товар до выплаты платежек, то мы не получим сырьевые материалы к следующему сезону?

Никакого следующего сезона не будет! Я подготовил короткое замыкание, а вы отключаете ток в сети. О Боже! Вы просто полоумные! Нет, хуже полоумных, — малые дети. Кучка сопливых детей!

Он резко отвернулся и быстрым шагом пошел по Пятой улице в направлении Лексингтон-авеню. На какой-то момент все застыли в молчании. Затем, как и следовало ожидать, Роберт бросился догонять Джефри.

— Джефри, подожди! — кричал он на бегу.

Остальные стояли, как парализованные. Кейси нарушил молчание.

— Что, черт возьми, он имел в виду под «R» Бентли Турбо? — спросил он.

Ему никто не ответил.

Наконец заговорила и Дефина.

— Я и не подозревала, что Джефри считает детей хуже полоумных, — сказала она.

10. Выход из укрытия

Карен давно так не уставала. Но она не могла нарушить обещания зайти к Карлу, которого не видела со времен вручения Приза Оукли. Они виделись, но на людях, а это совсем не то, что наедине. Но она всегда так занята. Она взяла лимузин до Бруклина, и теперь он вез ее к салону Карла «Завивка и крашение» на Монтегю-стрит. Салон располагался на первом этаже богатого дома, принадлежащего Карлу. Это было бойкое место для парикмахерской, обслуживающей клиентуру на Бруклин Хейтс, но в иерархии модного мира салон занимал место лишь на полступеньки выше аналогичных заведений в Парамаунт Нью-Джерси. Шофер успел открыть ей дверцу машины, и она вышла на разбитый тротуар несколько причудливой улицы. Бруклин Хейтс был копией Джорджтауна, который был очень похож на Кэмбридж, который напоминал ей… ну, все эти популярные, но несколько провинциальные городские районы.

— Я пробуду здесь пару часов. Вы могли бы пообедать где-нибудь рядом, — сказала она водителю. — За мой счет.

Она имела в виду бар-ресторан «Капулетти на Монтегю», куда не раз заходила с Карлом пропустить по рюмочке, но готовили там скверно. Шофер отрицательно покачал головой.

— Спасибо, не беспокойтесь, миссис Каан, — улыбнулся он ей.

Она двинулась к освещенным витринам «Завивки и крашения». Как может нравиться работа, подумала Карен, которая состоит в основном в сидении в полутьме и ожидании клиента. Нет, она не смогла бы. Хотя это, наверное, очень успокаивает. Но почему ты всегда считаешь, что жизнь других людей неполноценна, что надо исправлять их стиль, улучшать работу, совершенствовать рабочие места или выправлять акцент их речи? Почему? «Потому что я сумасшедшая», — ответила она на свой вопрос и принялась трясти запертую дверь салона.

Карл услышал стук, бросил щетку, которой протирал пол, и пошел открывать дверь. На нем были черные джинсы, черный «Док Мартинс» и белая с черным рубашка Т-покроя с надписью во всю грудь.

— Заходи, пожалуйста! — нараспев пригласил Карл. — Ты тянешь на обладателя Приза фонда Оукли за достижения в американской моде!

— Какое увлекательное занятие! — ответила она с деланной улыбкой.

Карл взглянул на валяющуюся на полу щетку.

— Такова жизнь, — сказал он со вздохом. — Вчера я на балу в «Уолдорф Астории», сегодня — с щеткой в руках выметаю волосы с линолеума. Золушка наоборот. Если хочешь что-то сделать хорошо — сделай сам.

— Ты мне говоришь? Я всегда так делаю, — отреагировала она.

В жестком свете неоновых ламп дневного света Карл осмотрел Карен повнимательнее.

— Может, поговорим о завивке и крашении, — скаламбурил он. — Ты выглядишь ободранной кошкой.

— Тогда я оказалась там, где надо.

— Здесь не обслуживают кошек, дорогая! — фыркнул Карл и выключил свет.

Одной рукой обнимая Карен, другой он набрал код защиты от грабителей.

— «Нам нужно смываться, Мэри!» — процитировал он и потянулся за карманным фонариком.

Карл пощелкал кнопкой, но безрезультатно: фонарик не загорелся. Огорченно вздохнув, он прокомментировал:

— Эту штуку я обычно использую для хранения севших батареек. По крайней мере с ними она увесистая. Вчера на лестнице я натолкнулся на бомжа. Напугался до смерти. Бомж оказался безобидным, но ведь не всегда так везет!

Карл потряс фонариком и провел Карен через большую дверь в небольшой коридор, ведущий к лестнице. Он чуть ли не стонал, втаскивая свое разжиревшее тело вверх по ступенькам.

— «О Мэри! Мои псы уже воют». Для толстяка за сорок одолеть лестницу — непосильная работа. Она прикончит меня.

Они добрались до лестничной площадки, и Карл достал ключ, чтобы открыть квартиру. Как и всегда в стрессовых ситуациях, Карен испытывала острое чувство голода и обрадовалась, почуяв запах еды. Через стеклянную дверь столовой она увидела небольшой круглый стол со свечами на нем и двумя креслами около него.

Квартира Карла были почти точной копией английского деревенского дома. Все — от выцветших, цвета розовой капусты, драпировок мебели до лубяного сизаль-ковра на полу — выдерживало стиль. На фоне бледно-полосатых «имперских» обоев броско выделялись старинные пейзажи и гравюры растений и охотничьих собак. Все носило налет старомодного уюта. За двадцать семь лет ее знакомства с Карлом она никогда не видела, чтобы он покупал какую-нибудь новую вещь. Нет, не из-за скупости; скорее это была своеобразная форма творчества. Он отыскивал вазу, которую можно было превратить в настольную лампу. Лампа требовала абажура, для которого надо было достать шелк определенного оттенка и, конечно, обшить бахромой, которую он срезал с покрывала на постель, купленного им в одном из бесчисленных комиссионных магазинов. Он сотворил напыщенное, но очень уютное гнездышко, в котором и жил вместе с Томасом, пока тот не умер два года назад.

Оглядывая обстановку, Карен отметила, что квартира как-то пожухла, потеряла былое очарование.

— Садись, садись, — пригласил Карл, и Карен с облегчением опустилась в кресло с подлокотниками, стоящее у накрытого стола.

Из окна открывался вид на Монтегю-стрит с высоты дерева. Уже загорелись вечерние огни реклам и фонарей, и их желтый свет сочился в комнату, не освещая, а только усиливая полумрак. Карен вздохнула.

— За что же ты принялась теперь? — спросил Карл. — Выиграла за неделю еще одну какую-нибудь награду?

— Нет, только провела интервью с Эл Халл и переговоры с Биллом Уолпером.

— Ну и ну, простите меня! А заодно, ты не пообедала с королевой? Нет?

— Я обдумываю это сейчас!

— О Мэри, не будь такой противной! В следующий раз я не сяду с тобой за парту в классе подготовки домашних заданий.

Карл был единственным парнем Рокуил Центра, кто не ходил в этот класс.

— Мы встречались в клубе «Драма-Клаб», — включилась в игру Карен.

— Тебе не кажется, что в «Драме-Клаб» рокуилской высшей школы закладывалась стартовая программа по превращению ребят в гомиков?

— Если так, то что мне было там делать?

— Ну, ты же знаешь мою теорию о том, что ты на самом деле не женщина, а голубой, только родившийся в женском теле. Этим объясняется, почему ты такой хороший модельер.

Несмотря на шутливый тон беседы, Карл почувствовал напряженность в ее ответах. Он присмотрелся к ней внимательней.

— У тебя что-то плохо? — спросил он Карен.

В этом смысле с Карлом было хорошо: он всегда чувствовал ее настроение, с ним можно было оставаться самой собой и не притворяться, скрывая свое состояние.

— Да, не очень удачно: возникла угроза краха компании, подготовлена продажа нас на корню, и вдобавок Джефри выбит из колеи, а мать просто спятила. Мне кажется, все закрутилось слишком быстро и не в том направлении, даже если оно правильное. Что ты на это скажешь?

— Боязнь успеха?

— Скорее поражения. На самом деле я на грани сердечного приступа. Что-нибудь посоветуешь?

Карл озабоченно склонился над ней.

— Читай, но не художественную литературу.

Она заморгала, не понимая.

— Что? — Карен ладонью стерла капельку пота с носа.

— Что ты сейчас читаешь?

— Хм… Аниту Брукнер.

— Прекрати немедленно. Попробуй «Деньги и классовая борьба Америки» Льюса Лэмптона. Хорошая книга. Арнольд одобрит. Можно почитать что-нибудь из новых работ Наоми Вульф.

— Карл, ты о чем? Я на грани самоубийства, а ты советуешь мне стать книжным червем!

— Послушай, детка! Мне не хочется состязаться в несчастьях, но поверь, мое сердце было разбито не раз и столькими парнями, сколько у тебя никогда не будет. Послушай моего совета: сейчас не время читать «Звенящий горшок»!

Карен рассмеялась. Карл всегда умел рассмешить ее. Со времен школы — два слишком крупных, толстых, одновременно и слишком простых и слишком сложных подростка, не вписывающихся в школьное окружение, — они всегда могли посмеяться над своими проблемами, как бы тяжелы они ни были для них.

Карл довольно закивал головой.

— Немного еды восстановит твое разбитое сердце, — сказал он и исчез на кухне, чтобы появиться оттуда с полным подносом. — Скушай, ням-ням, детка. Покушай, и все будет хорошо, — сказал он, сюсюкая, как с младенцем, и поставил поднос на подоконник, используемый как распределительный столик.

— И сколько же они предлагают? — спросил он затем.

— Кто? — удивленно спросила Карен, но тут же поняла, о чем он спрашивает, и не смогла сдержать улыбки. В этом весь Карл: от детского сюсюкания до проблем Уолл-стрит — без переходов.

— Еще не знаю. Но Джефри думает, порядка двадцати миллионов.

Карен чуть не издала смешок, называя неправдоподобно громадную цифру.

Карл повернулся и застыл с блюдом в руках.

— Двадцать миллионов долларов — и ты говоришь о сердечном приступе? Дорогая, с тобой действительно не все в порядке.

Он поставил блюдо на стол, принес несколько тарелок и сел напротив нее. Взяв половник, он наполнил ее тарелку.

— Ешь! — велел Карл. — Ты должна набраться сил, чтобы донести такую кучу денег до банка.

— Но я не хочу продавать свою компанию, — попыталась объяснить Карен. — У нас возникли трудности с выплатой долга, но ведь это в порядке вещей — задержки в кассовых поступлениях. Да я и не знаю, что делать с такой уймой денег, которые нам предлагают, разве что увеличить пенсионный фонд. У меня уже есть два дома. Мы не голодаем, не бездомны, и нам не кормить детей.

Карл поднял на нее глаза.

— Как насчет ребенка?

— Забудь об этом. Вообще позабудь. Никакого ребенка не будет. Последняя сенсация, извини за напыщенность выражения: я не могу зачать, а значит, и выносить младенца. Джефри же не хочет и слышать о приемном ребенке.

Она перевела дыхание и подробно рассказала Карлу про доктора Голдмана.

— Но если детей не будет, то какой смысл продавать свое дело? — закончила она.

— Прости меня, но не вижу связи между двумя проблемами. Ясно одно — ты не согласна с Джефри по обоим вопросам.

Карен вздохнула. Как всегда, Карл все понял.

— Точно. Он хочет продать, а я нет. Я хочу ребенка, а он нет. И если этого мало, то Белл сводит меня с ума, и обе мои племянницы выкобениваются как могут. Одна ни о чем не хочет думать, кроме еды, другая вяжется с какими-то подонками.

— Не ты одна в трудном положении, — осторожно сказал Карл.

— Может быть, я просто переработала, — ответила она. — О Боже, Карл, трудно поверить, но сейчас я загружена много больше, чем раньше. На меня работает целая команда на бридж-линии, и это убивает меня. Я готовлю презентацию в Париже и только что закончила разработку моделей нарядов к свадьбе Элизы Эллиот. Странно, но чем больше я делаю, тем больше остается работы.

— Твои трудности мне кажутся классическими проблемами. Трудными, но все же классическими. Все, за исключением вопроса о младенце и Джефри. — Он помедлил и вдруг просиял. — Ты уже встречалась с Элизой Эллиот? На что она похожа?

Карен закатила глаза.

— Она похожа на очень богатую и очень красивую клиентку. Как я могу знать, на что она похожа? Если ты интересуешься тем, как она выглядит в примерочной, то могу рассказать.

— Ты вращаешься в таких высоких сферах! — сказал Карл. — Карен Каан — путь к звездам. Приглашение на свадьбу?

Карен кивнула.

— Думаешь, что Джеки Онасис будет там?

Карен сделала глубокий вздох. Если Карл соскользнет на свой конек о семействе Кеннеди, то она с визгом бросится из окна на Монтегю-стрит.

— Думаю, что я просто сойду с ума, — сказала Карен. — Я и так не понимаю, почему я делаю все то, что делаю.

Она опять вздохнула.

— И знаешь, что я задумала? — спросила она.

Карл жестом показал, что не догадывается. Она рассказала ему о своем стремлении найти родную мать и о том, что не может отделаться от этого желания. Она рассказывала. Карл ел. Все было очень спокойно. Как будто ничего не изменилось, и им было по шестнадцать лет.

— Знаешь, что самое грустное?

Он отрицательно покачал головой.

— Я здорово расстроилась из-за ребенка и расстраиваюсь все больше и больше. Я думала, что Приз Оукли будет преддверьем к родильному дому. Я хочу ребенка. Все время обдумываю то, что никогда не смогу сделать покупку первых туфелек, первой выходной одежды и тому подобное. И знаешь, мне жутко обидно, что никогда не буду носить размахайку.

— Что? — спросил Карл с набитым ртом.

— Размахайку. Знаешь, такая стеганая атласная одежда, которую в старых фильмах носят женщины в больнице после родов. Даже не знаю, шьет ли их кто-нибудь теперь. И что, черт возьми, бабы надевают под них? Может быть, ниже пояса на них вообще ничего нет? Не знаю, почему это меня так заботит, но очень хочется поносить размахайку. Мне кажется, это очень важная часть женского опыта.

— Как эпиляция?

Карен улыбнулась, но улыбка получилась кислой.

— Трудно отказаться от размахайки…

Карл кивнул.

— Ну и что ты обо всем этом думаешь?

Карл прекратил жевать и тщательно вытер рот.

— Дорогая, я думаю, что, как всегда, ты просто переработала. У тебя нет времени разобраться в своих чувствах. А еще я думаю, что ты столкнулась с самыми трудными проблемами семейной жизни; впрочем, кто их не имел? Я люблю тебя и поддержу во всех твоих решениях. Но, Карен, душенька, что ты надеешься получить, разыскав родную мать?

— Мою родную мать! — ответила она с вызовом.

— И чему это поможет? Что изменится? Пойми меня правильно: я считаю, что ты должна продолжить поиски. Поиски любых корней, кроме, может быть, корней волос, сейчас очень модны. Все только этим и заняты. Хотя меня, например, знание моих корней слегка угнетает.

Карл вырос в мясном магазине Пфафф Порк Стор, которым владел его отец в Рокуил Центре. Все детство его дразнили жирным поросенком. Он и сейчас живет над магазином и выглядит слегка похожим на поросенка, но потерял контакты с семьей и стал убежденным вегетарианцем. Да, кое-что изменилось.

Карл взглянул на Карен и продолжил:

— А что, если обнаружишь, что твоя мать торгует за прилавком в Пфафф Порк Стор или что она алкоголичка, живущая на дотации в ночлежках Куинза? С другой стороны, посмотри на всех родственников клана Кеннеди. Никто из них не стал счастливее от своего родства. Подумай о всех семейных трагедиях людей, которые купились на ложь, что кровь гуще, чем водица. А что их так привлекает в густоте? Густа грязь. Моя мать жива и здорова, но это мне ничем не помогло.

Он опустил брови. Голос его стал доверительным, и коснувшись руки Карен, он спросил:

— Дорогая, я надеюсь, ты не ожидаешь найти горшочек любви на краю радуги, нет?

Карен тряхнула головой.

— Нет, я не ожидаю ничего особенного, я просто думала об этом. — Она вздохнула. — Хотя — кто знает?

Карен взглянула на круглое лицо Карла. Оно выражало озабоченность. Карл закатил глаза.

— Перейдем на более веселую тональность. Как твоя сексуальная жизнь?

Карен фыркнула.

— Что такое секс? Мы почти не видим друг друга, а когда наконец встречаемся, то оказываемся измотанными до предела. Не знаю, может быть, сексом называются все те специальные упражнения, которые мы должны были выполнять для того, чтобы зачать ребенка. Вроде стойки на голове в ожидании, когда сперма найдет дорогу к моей яйцеклетке. В этом не было ничего естественного и привлекательного. Скорее всего, это полностью отвратило Джефри от меня.

— Может быть, он обозлен? Я всегда уклонялся от ухаживаний Томаса, когда злился на него, применяя известную пассивно-агрессивную стратегию.

— На что он может злиться?

— О Карен, уволь! Он мог взбеситься из-за того, что ты плохо готовишь, или из-за того, что не родила ему сына, или потому, что его папенька не любил его. Наконец, из-за того, что ты босс, а он нет.

— Но ведь это он — настоящий босс. Он ответствен за все финансы компании. И всегда был им.

— Да перестань! Собаке брошена кость! Компания — это Карен Каан, это ты, а не Джефри Каан.

— Каан — это его имя. Он сам выбрал свою роль в нашей фирме и сделал это давным-давно.

— Понял. — Карл помедлил какое-то время. — Послушай, что я знаю. Однажды я не разговаривал с Томасом в течение двух недель из-за того, что он купил Миракл-Уип вместо келлменовского Мейо. Я думал, если он действительно любит меня, то должен знать, как я ненавижу Миракл-Уип.

Карл отвернулся к окну. Свет с улицы слепил глаза, и он их слегка прикрыл.

— В те две недели я был готов покончить с собой.

Он снова помолчал и тихо добавил:

— Знаешь, Вилли Артеч умер.

Карен кивнула. Бедный Вилли. Бедный Томас. Бедный Карл. Как, наверное, тяжело пережить смерть друга, а самому продолжать жить. Карен представила себе это состояние и содрогнулась. Она так сочувствовала Карлу. Какая большая часть его жизни оборвалась и безвозвратно ушла в прошлое со смертью Томаса!

«Что бы я делала без Джефри?» Она задумалась, и хотя в комнате было тепло, ее пробил озноб. А ведь и правда, у нее не было других мужчин. Ее жизнь — это школа, Джефри, работа и снова Джефри. Она повзрослела вместе с ним. Да, она действует независимо, путешествует самостоятельно, имеет собственных друзей и собственную жизнь, но знает, что всегда вернется к Джефри — и в этом вся разница. Она не представляет себе возвращения в пустой дом. Бедняжка Карл! Ей было жаль его. В конце концов он прав. Джефри и она здоровы, до сих пор женаты, и худший сценарий, по которому развернется их судьба, — это то, что они получат много миллионов долларов. Карл потерял свой шанс в жизни, а она плачется ему в жилетку.

— Прости меня, Карл, — пробормотала она.

Карл снова повернулся к ней.

— Да не за что. — Он опять пристально посмотрел на нее. — Ничего еще не упущено. Секс всем хорош, но помни, это несерьезно.

Карен засмеялась. Карл подмигнул ей, но лицо его приняло грустное выражение.

— Знаешь, мы не молоды. Не хотелось бы говорить этого, но мы пожилые люди. После смерти Томаса я это почувствовал в полную силу. Я постарел. Нет, не годы состарили меня, а огорчения. Молодые могут их вынести или забыть о них. Но огорчения начинают накапливаться, собираются вместе все потери, неловкости, разочарования. И, скопившись, сокрушают нашу надежду. Уже не могу сосчитать, на скольких похоронах я побывал. Я сломлен. Трудно жить без надежды, что утро вечера мудренее и все станет лучше. Я думаю, что пожилой возраст начинается с опасений за завтрашний день.

Карен кивнула.

— Так вот что с тобой случилось, — сказала она.

— Со мной все в порядке. — Он улыбнулся, но улыбка получилась жалкой.

— Не надо ли тебе отдохнуть, Карл?

— О да. Но после смерти Томаса, кто присмотрит за салоном? Вы знаете, как пишется слово «воровать», ребятки? Я возвращаюсь и обнаруживаю только счета и никаких поступлений в кассу. Нет, дорогая, в советах нуждаешься ты, а не я. — Он улыбнулся ей. — Я знаю, что ты любишь Джефри и у вас все как-нибудь образуется. — Он вздохнул. — Я погружаюсь в Бруклин, вы всплываете в лучшем обществе Манхэттена. Так уж получилось, что я поплыл не в ту сторону.

— Значит, вот что тебе хочется — жить в Манхэттене?

— Да, мне надо было жить в Манхэттене с самого начала. Но тогда мы с Томасом всего боялись, а сейчас уже поздно.

— А может быть, и нет? Ты талантливый.

Карл пожал плечами.

— Может быть, — сказал он. — Но у меня нет таких денег, чтобы начать свой бизнес на Мэдисон-авеню, а путешествовать по квартирам с ножницами в сумке и стричь на дому я не собираюсь.

— И сколько тебе надо, чтобы начать новое дело? Если наш контракт выгорит, мы сможем поддержать тебя.

Карл улыбнулся ей.

— Иногда очень трудно быть твоим другом, Карен. Ты всегда была такой талантливой, смелой, знала, чего ты хочешь. Я понял это еще в Рокуил Центре. Ты должна была прорваться. У меня же не было ни твоей энергии, ни твоего таланта. Я всего боялся и действовал надежно. Нет, я не буду занимать деньги для того, чтобы начать дело в Манхэттене. Я буду праздновать труса. Я всегда был вроде Джефри: боялся потерпеть неудачу и цеплялся за тебя как за восходящую звезду.

Карен напряглась.

— Джефри не боялся! Он отказался от своей карьеры, чтобы помочь мне. Я бы не справилась без его помощи и без денег его родителей. Они сняли с моих плеч основной груз. И если Джефри в обиде на меня, то из-за того, что отказался от карьеры художника в мою пользу.

Карл откинулся в кресле.

— Хм… — сказал он.

— Ты невыносим! Всегда на моей стороне.

— И всегда буду на твоей стороне. Для этого друзья и существуют. — Карл еще раз хмыкнул. — Подавай на меня в суд, но ты сильно ошибаешься, если думаешь, что не добилась бы успеха собственными силами. Твоя проблема в том, что ты не умеешь разделять на черное и белое. У тебя все в серых тонах. Дорогая, послушай меня. Ничто не может быть более ясным: талант — это ты! Можешь сожалеть о своем талантливом одиночестве. Не тем, так другим путем — ты бы все равно добилась успеха. Никто ничего тебе не давал. Ты всего добилась сама… И если не хочешь — не продавай свою компанию. Она твоя. Ты ее сделала. Если кто-то говорит другое, то врет или пытается обмануть тебя.

Карл с трудом выгрузил себя из кресла и собрал тарелки со стола.

— Поговорим о чем-нибудь более важном, — предложил он. — Как насчет десерта?

— Только не для меня, — вздохнула она.

Карл унес поднос и вернулся с чайником, парой чашек на блюдцах и тарелкой, наполненной кроновскими шоколадными конфетами с клубничной начинкой.

— А ты хорошо выучила свое десертное правило? — спросил он, дразня Карен. — Фрукты не в счет, — кивнул он на тарелку, улыбаясь. — Прими их от того, кто познал все на собственном опыте.

Карен улыбнулась в ответ, покачала головой и со вздохом покоренного противника потянулась к соблазнительной тарелке.

11. Модная свадьба

Нью-Йоркское общество собиралось на свадьбу на Седьмой авеню. После нескольких недель обсуждений моделей нарядов, примерок и подгонок наступил наконец день свадьбы Элизы Эллиот и Ларри Кошрана, которая должна состояться в Епископальной церкви Сент-Томас на Пятой авеню. Это была одна из трех нью-йоркских церквей, посещаемых высшим обществом, престижность которой могла бы оспаривать только церковь Сент-Джеймса на Мэдисон-авеню, имеющая более шикарный адрес. Но, по мнению Карен, трудно было превзойти Сент-Томас по красоте невероятного каменного фриза со скульптурными средневековыми барельефами, который возвышался на тридцать футов над алтарем.

Церковь вызывала у Карен чувство легкой неловкости; да, у тех, кто создал это, есть вкус к настоящему классу. Интересно, испытывали ли подобную неловкость, глядя на распятие, другие модельеры с Седьмой авеню, когда они попадали в круг высшего общества? Известно, что Калвин Клейн собрал у себя в доме коллекцию крестов и распятий, а Донна Каран создала коллекцию ювелирных украшений из крестиков. Религия стала поставщиком для дизайнеров.

Она сомневалась, что в прошлом поколении кто-нибудь из них мог быть приглашен на свадьбу. Дизайнеров считали не более чем торговцами. Теперь же они стали звездами. Забавно, как много евреев вошло в высшее общество, поставляя модную продукцию и определяя стиль для богачей Америки. В каком-то смысле мода стала подобна киноиндустрии. В обеих сферах евреи стали основными деятелями, новаторами и законодателями направлений развития. Еврейские мужчины брали в жены шикарных женщин с именами вроде Келли и Буфф. Поэтому в индустрии моды многие поменяли или видоизменили свои фамилии. Ральф Лорен был, конечно, Ральфом Лившицем. Фамилия Арнольда Скасси представляет собой видоизмененное имя «Исаак». Великий Норелл был когда-то Норманом Левинсоном, а Энн Клейн начала жизнь как Хана Головски. Что было бы с ней, не выйди она замуж за Калвина Клейна?

Конечно, Карен понимала важность имени в деловом мире моды. Одежда, духи, полные комплекты других товаров продавались из-за того, что покупатели ориентировались на имя дизайнера и тот образ, который с ним связан. Карен тоже не сохранила свое имя. Теперь в нем звучала аллитерация — Карен Каан. Интересно, надел бы кто-нибудь из собравшихся сейчас в храме Сент-Томас наряды Карен Липской? Приходили бы женщины смотреть ее выездные шоу?

Заиграл орган. Карен вынуждена была признать, что трудно устоять перед епископальной музыкой. Сент-Томас — американский вариант Сент-Мартин-Ин-Зе-Филд, лондонского собора, в котором хор и церковные песнопения считаются столь же важными, как и архитектура. Но сегодня, думала Карен, красота обоих соборов померкнет перед блеском собравшихся на эту неправдоподобную, но такую романтичную свадьбу. Во время работы над нарядами Карен несколько раз заходила в церковь. Наряды должны соответствовать месту. Зайти в церковь предложила ей Элиза Эллиот. И была права.

Элиза была одной из последних великих кинозвезд, загоревшихся еще в то время, когда киностудии не только определяли жизнь актера, но и делали полную «оркестровку» к ней. Те дни ушли в далекое прошлое. Элиза достигла личного благосостояния и высокого профессионализма, которые освобождали ее от диктата студий. Она пыталась добиться невозможного: завоевать максимальную популярность, не теряя достоинства, и сохранить личную жизнь. Хотя она была очень требовательной и даже придирчивой в отношении нарядов, она очень нравилась Карен. Элиза была личностью. Более тридцати лет ее одевали лучшие модельеры высокой моды. Не многие женщины по-настоящему разбираются в одежде и понимают, что им идет, а что нет. Элиза понимала и требовала, чтобы все было как надо.

За холодной, самоуверенной и прекрасной наружностью Элизы Карен сумела разглядеть запутанную женщину, которая очень боялась показаться смешной. Элиза смертельно боялась, что ее настоящий возраст проявится во внешности, а значит, и в фотографиях, которые будут тиражироваться по всему миру, и что ее внешность будет обсуждаться, осуждаться, подвергаться насмешкам. Карен приложила все усилия, чтобы этого не случилось.

Было трудно. По ее наблюдениям, Элиза любила Ларри столь же страстно, как она сама любит Джефри. Поэтому она особенно старалась. Невеста на свадьбе должна выглядеть обновленной и свежей. Но как достичь «свежести», не очень скрывая возраст? Но и это было не все — надо было учесть двух «подружек невесты»: тощую, похожую на птицу Энни Парадиз и здоровенную Бренду Кушман. Безнадежно было даже пытаться одеть их одинаково. Все же Элиза настаивала, чтобы не было разнобоя в их костюмах, и просила Карен проследить за тем, как одеты женщины.

Элиза была не только актрисой, но и богатой наследницей. С деньгами у нее не было проблем: она платила за все. Проблема заключалась в ее требовательности к совершенству и в трудности самой задачи. Девяносто процентов заказов на подготовку свадеб получали Вера Уэнг и Каролина Херрера. То, что Карен получила подобный заказ, было высокой честью. Но заказ съедал все ее время, что вызывало недовольство Джефри, напряженно ожидавшего предложения контракта от фирмы Norm Со. Карен понимала, что из-за трудоемкости работы на ней не заработаешь. Но понимала и то, что ее модели для свадебной церемонии будут разглядывать во всем мире. Если они окажутся удачными, то она одним ударом сумеет доказать, что может прекрасно одеть любую женщину: высокую, царственную, но стареющую Элизу, маленькую и стойкую Энни и крупную, округлую Бренду. Это был бы полный успех, но задача — не из легких. Удача поднимает цену фирмы К. К. Inc. и в глазах компании Norm Со. Конечно, если эта удача придет.

Когда они закончили подгонку одежды, Элиза, которая всегда была в идеальной физической форме, вдруг за две недели до свадьбы сильно похудела. Почти в истерике Карен и миссис Круз весь вечер подгоняли свадебные наряды по фигуре стоявшей невесты. Конечно, Карен не могла доверить эту работу никому другому. А тут еще Энни Парадиз уехала в командировку и пропустила две примерки, а жирная Бренда, которая села на жесткую диету, чтобы сбросить вес к предстоящей свадьбе, в последний момент раздобрела больше прежнего. Всего этого было предостаточно, чтобы свести с ума Карен, миссис Круз и всех работниц мастерской. Но им все же удалось справиться с навалившимися на них неурядицами, и теперь Карен спокойно сидела в церкви вместе с Джефри в ожидании начала торжественной процессии, в надежде услышать восхищенные возгласы собравшихся по поводу нарядов невесты.

Карен наблюдала за прибытием последних гостей. Среди них были люди из высшего нью-йоркского общества, дизайнеры, клиенткой которых Элиза была долгие годы, титулованные европейцы, молодые модельки и весь звездный мир Голливуда. Исаак Мазрахи, великий модельер, который, к сожалению, не смог найти финансовой поддержки своих работ в высокой моде, появился вместе с Сандрой Берхарт. Почти одновременно и вместе появились две популярнейшие манекенщицы — Кристи Турлингтон и Амбер Валлета. Было заметно что-то новое — дружба вместо соперничества между знаменитыми моделями. Ральф и Рикки Лорены сидели со своими сыновьями Давидом и Эндрю. Донна Каран — вместе со своим мужем Стефаном Уэйсом, и оба в черных костюмах. Хотя Калвина Клейна не было видно, его представляли жена Энн и приемная дочь Марси. Энн надела знаменитое жемчужное ожерелье, которое Калвин выкупил для нее у принцессы Виндзорской.

Карен осмотрелась вокруг. Джин-Полл Голтиер появился на свадьбе в полосатом, как тюремная одежда, костюме и сел рядом с подчеркнуто корректно одетой Иваной Трамп. Среди умеренно богатого международного контингента Карен заметила Джанни Агнелли, который, как всегда, надел рубашку с большим количеством пуговиц, как всегда, не застегнул их и, как всегда, пристегнул ручные часы поверх рукава пиджака. Неподалеку сидели Энн Басс, которая когда-то была замужем за Сидом, Мерседес Басс, которая сейчас замужем за Сидом, и Ника Эртиган, которая никогда не была замужем за Сидом. А рядом с ними сидела Норис Кливленд без мужа. Неужели слухи о ее разводе окажутся правдой, подумала Карен, и не прячет ли Норис в своей сумке дизайна Джудис Лейбер блокнот для набросков моделей одежды? Остальные жены нью-йоркский богачей вырядились во все что угодно — от тонированного Армани до пестряще-розовых комбинезонов Анны Сьюи.

Экстравагантным до дикости, как всегда, оказался Голливуд. Фив ван Гельдер пришел в кожаном Терри-Маглера, который был разрезан в десятках местах.

— Очень подходит для храма Господня? Не так ли? — спросил Джефри.

Дастин и Лиза Хоффманы появились в чем-то неописуемом и консервативном. Она была одета в нечто напоминающее монастырское одеяние Джил Сандерс. Какая-то очень величественная особа, которую Карен не распознала, хотя лицо было знакомо, была одета в скандально-вызывающий Озбек — вся облепленная бронзовой тесьмой и в блузе с ярко-оранжевыми атластными подвернутыми рукавами, в яично-желтых лосинах и в сапогах до колен.

— Кто это? — шепотом спросила Карен у Джефри.

— Не кто, а что, — огрызнулся он.

Джефри был консервативен. Самая прекрасная пара Нью-Йорка — Синди Кроуфорд и Ричард Гир — сидели вместе, держась за руки. Карен слышала сплетни о них, но они выглядели счастливой парой. Как удается актерам и моделям постоянно выдерживать свои роли на публике? Майкл и Диандра Дуглас были одеты, как всегда, прекрасно, но Аль Пачино выглядел скорее как Аль Капоне, в чем-то полосатом. Карен удивилась, что он вообще пришел.

— Деньги и талант еще не означают хорошего вкуса, — пробормотал Джефри. Сам он оделся в очень спокойный темный костюм. Он презирал экстравагантность в мужской одежде. Как ни странно, но Карен это нравилось. Неужели она и вправду думает, что мода слишком легкомысленна для настоящего мужчины?

Она поглядела на его профиль. Она очень сильно любит его. Любит его, несмотря на то, что у них не будет ребенка, что она не согласна с ним относительно контракта с Norm Со, что он не понимает ее стремления создать семью — она любит его. И он любит ее. Наверное, он прав и насчет приемного ребенка, и насчет ее родной матери, и насчет всего остального. Он всегда верил во все лучшее, что было в ней, даже когда она сомневалась в себе. Когда он убеждал ее, что она талантлива, она поверила ему. Что бы она делала без его поддержки? Карен вытянула руку и положила ее на мягкую, темную шерсть его пиджака. Она чувствовала крепкость его бицепсов сквозь пиджак и шелк его рубашки. Карен подумала о Карле и его одиночестве в Бруклин Хэйтс. Джефри — это все, что она имеет, и этого было достаточно. Даже более чем достаточно.

Карен глубоко вздохнула. Церемония вот-вот начнется. И все станут оценивать ее. Ее руки похолодели, но если она так нервничает, то каково Элизе? Впрочем, Элиза привыкла к выходам на публику. Может такое быть, что она больше нервничает, чем невеста? Она почувствовала холодок в животе. Они с Джефри так и не справили настоящей свадьбы. После того как Джефри порвал свою помолвку с Джуной и сделал предложение Карен, казалось некрасивым выставляться перед алтарем в пышно-белом наряде победительницы. Даже если она и чувствовала себя таковой. Во всяком случае она не питала пристрастия к фате и прочим свадебным атрибутам. Они просто пошли в муниципальную контору и зарегистрировались. Карен и не планировала большой свадьбы, но ее огорчало полное отсутствие торжественной церемонии. С другой стороны, она не уверена, что смогла бы одолеть все эти общепринятые стадии свадебного торжества. Но Элиза Эллиот — профессиональная актриса, и она должна суметь сыграть центральную роль.

Карен от всей души надеялась, что она правильно подобрала для нее наряд. Элиза никогда не забудет его. Какая женщина забывает свое свадебное платье? А если у нее было несколько свадеб? — размышляла Карен. Помнит ли она все свои платья? Могла ли Лиз Тэйлор запомнить, что она носила на свадьбе с Майклом Тодом? Или Джоном Уорнером? Или во второй свадьбе с Бартоном? Успокойся, девочка! — сурово приказала себе Карен. Это всего лишь одежда, а не исследовательская хирургия. Ее пробил холодный пот. Суеверно она вытерла ладони о перламутровый жакет. И почувствовала края фотографий, которые носила в кармане жакета как талисман. Они успокоили ее.

Наконец зазвучал свадебный марш. Удивительные триумфальные звуки массивных труб органа поднимались от дальнего церковного придела. В тот же момент все головы повернулись к задней стене храма. По центру храма была расстелена красная дорожка, освещенная десятками ламп, спрятанными в лепнине потолка. Свадьба началась.

Если бы она повернула голову к алтарю, то увидела бы Ларри Кошрана, стройного блондина, который вышел из боковой двери и ждал невесту. С ним был еще один молодой человек, пониже его ростом, одетый в костюм менее совершенного покроя, чем у Ларри, и при галстуке. Но Карен, как и все остальные, мало обращала внимания на жениха. На свадьбе главное действующее лицо — невеста. Музыка продолжала играть, и Бренда Кушман вышла к центру собора и медленно пошла по проходу к алтарю.

Со вздохом облегчения Карен заметила, что она выглядит хорошо. Она одела ее в простую одежду, в которую аккуратно встроила плечики, поддерживающие тяжело спадающий шелковый поплин в мелкий рубчик. Для брюнетки Бренды цвет был подобран идеально: он не был ни розовым, ни серым — нечто среднее. Поплиновая накидка была короче, чем обычно, и движение материи подола приковывало внимание к потрясающим ногам Бренды. Для Карен одежда была неразрывно связана с движением. Особенно нуждаются в правильной энергии в движении одежды женщины с характером. Бренда уверенно продвигалась к алтарю, неся букеты цветущих роз и фрезий.

За ней следовала Энни Парадиз. По строению фигуры она напоминала Лизу, сестру Карен, — невысокая, мелкокостная. В ее наряде Карен использовала тот же ниспадающий поплин в рубчик, но не такого темно-серого цвета, как у Бренды, — посветлее. Ей она скроила такой же асимметричный воротник, но само платье было простым и облегающим. Оно подчеркивало изящные формы Энни. Богатство материала и тонкость оттенка ткани служили доказательством правоты высказывания Шанель: «Простота не означает бедность». Карен была довольна результатом.

Органные звуки возвестили появление невесты. Вместе с остальными прихожанами Карен обернулась ко входу, но не увидела Элизу. Наступила короткая пауза, и затем Элиза выступила из тени, отбрасываемой верхними хорами над входом в храм. Оханье сменилось глубокими вздохами — данью великой красоте женщины.

Элиза шла под руку со своим дядей — худеньким стариком. Она была выше его, но пропорция не казалось смешной: его невысокий рост только подчеркивал стать невесты. Рядом с дядей Элиза выглядела богиней. Она тоже была одета в тяжелый шелковый поплин, но на два тона светлее. Карен ей сделала тот же квадратный воротник, подняла его хомутком и завесила роскошной кружевной накидкой, точно в тон бледно-розового оттенка. Накидка прикрывала шею и грудь и доходила почти до линии челюстей, наиболее опасного места у стареющих женщин. И как бы в продолжение идеи накидки, Карен сконструировала вуаль, закрепляемую на голове почти невидимой полоской и прикрывающую лицо Элизы лишь по бокам, но затем обрушивающуюся свободными складками по спине и плечам. Само платье было почти суровым, скроенным скупыми, царственными линиями от верха до подола, но рукава расширялись пышными колоколами и не скрывали облегающие кружевные подрукавники соответствующего тонкого оттенка.

Элиза выглядела очень впечатляюще. Цвет наряда был в тон ее бледной коже, что было рискованно, но риск оправдался. Даже с такого далекого расстояния было видно, что монохромность наряда и кожи не затушевали Элизу, а наоборот, усиленные колебания вуали и складок платья делали ее достоинства еще совершенней. Нет, она не выглядела молодой. Она не выглядела и пожилой. В этот момент у нее не было возраста — она была прекрасней, чем когда бы то ни было. Слезы накатывались на глаза Карен, и ей пришлось проморгать их. Она не хотела пропустить ни секунды прекрасного видения, шедевра, созданного ею. На какой-то момент все сошлось вместе и сложилось так, как это возможно только в самом совершенном из миров. Мода, воспроизведенная на сцене, где и задумано ее действие, женщиной, которая умеет пользоваться ею, порой может превзойти само время и стать произведением искусства. Карен приняла как должное возраст Элизы, ее стиль, всю ее жизнь с радостями и страхами — и все это сумела объединить и превзойти красотой.

Джефри взял руку Карен в свою.

— Боже! — прошептал он, с трудом оторвав взгляд от Элизы и обернувшись к Карен. — Принимай поздравления!

Его гордость ее успехом резанула счастьем по напряженным нервам Карен.

Продвигаясь по проходу, Элиза прошла мимо Карен — прекрасный профиль, взгляд устремлен вперед в безмятежном сознании своей величественной красоты и достоинства. Карен следила за шествием, восхищаясь скольжением покрывала, наброшенного поверх вуали. За плечами Элизы Карен разглядела Ларри Кошрана в тот момент, когда он впервые увидел невесту. Его лицо преобразилось от любви, от шока, вызванного тем, что воплощение вечной красоты приближалось к нему в образе его невесты. Гости застыли в молчании перед совершенством и блаженным спокойствием Элизы. И только когда та остановилась перед алтарем, наваждение рассеялось и поднялся растущий гул голосов.

— Неправдоподобно! — говорил ей Джефри. — Мне наплевать на то, сколько в это вложено. Оно стоит того. Это принесет тебе славу большую, чем Приз Оукли. Мерседес следует позаботиться о достойном освещение в прессе.

Но сейчас бизнес не волновал Карен. Она слышала похвалы, гул одобрения, страстные призывы и зависть — но сейчас и это не имело значения. Это не было модным шоу, на которое она продает билеты. Она создала что-то особенное, удивительное, не зависимое от мнения других людей. Зная, как трудно было добиться такого эффекта, она упивалась результатом. Success d'estime — оцененный успех, о котором говорил Джефри, был лишь тоненькой корочкой на пироге. Карен откинулась на сиденье и слушала, как жених и невеста обмениваются клятвами в верности. Она чувствовала, что сейчас ей ничего не нужно от жизни.

Карен склонилась к Джефри.

— Мне плевать, что нам предложит Norm Со. Я не хочу продаваться.

Он повернулся к ней.

— Карен, это не вопрос выбора. Если мы не расширим компанию, то мы рухнем. Это наша единственная возможность.

— Но не после сегодняшних событий. Мы получим огромные заказы ото всех. Я знаю.

— Да, — скептически поддакнул он, — и еще большие финансовые проблемы.

Она поглядела на него, и ее губы были сжаты так же плотно, как и его.

— Я не продаюсь, Джефри, — решительно повторила она.

Часть вторая Кайма и блуд

Одежда — это структура истории, строение времени.

Джей Кокс

12. Лиза и ее семейство

Лиза попыталась припомнить, когда в последний раз они с Карен вели действительно задушевную беседу. После ее неудачной попытки связаться с сестрой по телефону вышел номер журнала «Пипл» с фотографией Элизы Эллиот на обложке и со статьей о Карен внутри. В результате Карен, наверное, осаждают телефонные звонки, и не надо на нее обижаться. На этот раз пусть позвонит сама. Но звонка все не было. Ее обида на сестру возрастала. Делать ей было нечего. Уже долгое время Лиза томилась от скуки.

Но были и другие времена, когда она владела магазинчиком одежды, служившим прикрытием ее настоящих увлечений. Она была как наркоман, скрывающий свое наркотическое состояние видимостью деловой активности. Магазинчик отвечал всем ее запросам. Ей было куда пойти и отдохнуть от детей. Как хозяйка магазина одежды, она должна была быть соответственно одета, что давало ей возможность оправдать свою страсть к безудержному приобретению нарядов в манхэттенских магазинах, ощущать свою важность как потенциального оптового покупателя в демонстрационных залах Бродвея и даже исправлять проколы в выборе собственных нарядов — за Лизой замечали, что она вывешивала на продажу ношенные ею вещи как новый товар. Наконец, это давало ей нужный социальный статус, она завела очень полезные знакомства со своими клиентами. Ей даже удалось подружиться с некоторыми из них, иногда ценой скидки цен на покупаемую ими одежду. А то, что дружба оказывалась купленной, — об этом она не думала. Она не хотела думать о неприятном.

Ее сестра вела небольшое элитарное производство, она — небольшое торговое предприятие. До поры до времени все шло хорошо. Но конец был вполне предсказуемым, даже если она и не замечала его приближения. Единственный недостаток ее магазина состоял в том, что он не приносил дохода. Поначалу этого и не ожидалось. Затем, в богатые восьмидесятые годы, магазинчик как-то оправдывал себя. Но ее политика дисконтирования покупок влиятельных людей Пяти Городов сделала магазин убыточным даже до октябрьского черного понедельника на Уолл-стрит, положившего конец безудержному потреблению, при котором покупка новых вещей превращалась в разновидность спорта.

В конце концов Леонард топнул ногой. С закрытием магазинчика круг «друзей» Лизы стал катастрофически сужаться. Жизнь стала скучной. И каждый день становилась все скучней и тоскливей, в то время как бизнес ее сестры набирал силу, а компания К. К. Inc. разрасталась.

Но теперь, наконец, она сможет взять реванш. Устраивая bat mitzvah для дочери, она вновь оказывается в центре общественного внимания. Если она не сумела стать дельцом, то она проявит себя на социально-организационном поприще. Затеянное ею мероприятие люди запомнят надолго.

Вот уже несколько лет как она составляла список приглашенных, прочесывая старые счета своих клиентов, устаревшие адресные книги, вырезки из «Ньюсдей» и других местных газет со списками знатных посетителей благотворительных мероприятий, списки высшего эшелона прихожан храма и членов одного из клубов, в котором они с Леонардом до сих пор все-таки состоят.

Пытаясь держаться на плаву в кругах, к которым она так хотела принадлежать, Лиза уже погрузилась в благотворительную работу, но ее неспособность делать денежные вклады в благотворительные мероприятия или привлекать богатых меценатов свела всю ее активность к простой канцелярской возне: рассылке писем с приглашениями, распечатке циркуляров на принтере, сортировке почтовых отправлений — в общем совсем не к тому, чем она хотела заниматься. Нет, она покончит с организационной рутиной. Задумай она стать секретаршей, она прежде всего устроилась бы на работу.

Предстоящее мероприятие давало шанс воспроизвести некоторое подобие той блестящей позиции, которую в своем воображении она занимала в обществе, но которую в реальной жизни ей до сих пор не удавалось занять. Она не понимала, почему — ведь она знакома со многими и пыталась быть с ними милой и приветливой. Но даже если ей удавалось получить приглашение, то они с Леонардом всегда оказывались где-то на периферии, а не в центре внимания. Пригласив их однажды, их редко приглашали еще раз.

Лиза обвиняла во всем Леонарда. Конечно, кому может быть интересна беседа с местным дерматологом? Более того, даже среди пригородных дерматологов Леонард занимал десятое место снизу. Нет, он не говорил ничего неуместного об экземах или ance vulgaris, просто с ним было скучно разговаривать или же он вообще молчал. Ей надо было выйти замуж за настоящего доктора. Иногда ей хотелось его прибить, или попросить заткнуться, или же все-таки выдавить из себя что-нибудь интересное. Но как правило, груз социального общения он возлагал на нее, и она старалась поддерживать разговор, но чувствовала себя неуверенно и смущалась. Трудно состязаться с рассказами о посещениях Монте-Карло или путешествиях в Асуанскую долину. У нее не было в запасе таких блестящих историй. А говорить о нарядах — что ж, это было уместно, когда она имела свой магазин, но теперь она опасалась, что разговорами об одежде только навевает скуку на собеседников: доктор и миссис Саперштейн — записные городские зануды!

Но как такое могло случиться? Одежда играет такую важную роль в жизни женщины! В отличие от мужчин, одежда женщины — это марка, индикатор ее успехов в обществе; женщины никогда не забывают об этом. Любая девушка помнит, в чем она ходила на ту или другую тусовку, и даже без фотоснимков может в деталях описать, что на ней было надето. И уж конечно, любая женщина опишет вам в мельчайших подробностях свое свадебное платье. Мужчины вряд ли могут рассказать что-нибудь интересное о своем (обычно взятом напрокат) смокинге, да им и не надо. Но можете ли вы себе представить женщину, берущую напрокат бальное платье или свадебный наряд? Католички помнят, в чем они ходили на свое первое причастие. Тифф тоже запомнит свой наряд на bat mitzvah.

Одежда — это очень важно. Именно поэтому она так уважает свою сестру, даже несмотря на то, что не может «заполучить» наряды ее дизайна. По мнению Лизы, сестра была занята действительно важным делом. К сожалению, у Лизы не было ее умения создать наряд, а стало быть и возможности чудесным образом заработать на этом. Неудивительно, что Карен настолько замотана, что у нее нет времени позвонить ей. Лиза осознавала, что жизнь Карен заполнена работой и поэтому намного интереснее, чем ее жизнь. Она все время дает интервью, вращается в высших сферах и становится все более богатой и известной.

Деньги — вот что было главной заботой жизни Лизы, и эта забота день за днем тянулась красной нитью через все ее существование. Точнее не деньги, а их нехватка. Сразу после свадьбы Леонард какое-то время оплачивал ее счета и давал на руки столько денег, сколько она просила, но такая либеральная политика с его стороны ушла в далекое прошлое. Лиза вздохнула. Одна из неприятных реальностей ее жизни состояла в том, что она никогда не ценила то хорошее, что у нее было, когда оно было, и сожалела потом. Она думала, что у нее всегда будут деньги на все наряды, завтраки, маникюры и прически, которые ей захочется иметь или которые потребуются ее дочерям. Но реальность распорядилась иначе: то, что она считала необходимостью, оказалось роскошью, без которой вполне можно обойтись. Лиза не была склонна к самокопанию, но подспудно ей бы хотелось вернуть прошлое назад, когда она еще не потеряла те блага, которые имела.

Теперь от Леонарда слышался только один рефрен: «Надо урезать траты». Звучало по-медицински, как рекомендация к хирургической операции. Для Лизы это была ампутация; без ежедневных покупок, ланчей, благотворительных «работ» и салонов красоты у нее оставалось слишком много свободного времени. Она стала подумывать о работе у Сакса — может быть, дизайнером. Но деньги, которые она выручит себе на карманные расходы и удовольствия, вряд ли оплатят ту пытку, которой она подвергнется, когда ей придется обслуживать кого-нибудь из знакомых. Лиза никогда не хотела работать. Ежедневно ходить на работу, подчиняться суровой дисциплине требовательного начальства и прилежно выполнять монотонную рутинную работу — какой кошмар! Но на горизонте маячило нечто более страшное. В промежутках между своими монологами об «урезании в тратах» Леонард уже дважды предлагал ей пойти на работу к нему. Тогда он смог бы сэкономить на жаловании, которое он платит миссис Бекк. Быть с Леонардом целыми днями, скатиться до пошлого клише «провинциальная практика доктора и его жены» — нет, это свыше ее сил. Для Лизы это была бы катастрофа, похороны заживо. Она решила твердо стоять на своем.

К сожалению, Леонард тоже решил стоять на своем. Он не мог заставить ее заняться работой миссис Бекк, но мог лишить тех маленьких излишеств и удовольствий, на которые Лиза так рассчитывала при организации bat mitzvah. Леонард поставил ее перед ясным выбором: она работает с ним, и они могут потратиться на это мероприятие, либо — не работает, но и денег будет намного меньше. Поэтому Лиза мобилизовала всю свою созидательную энергию на то, чтобы достичь максимума возможного, сохранив свою пустую свободу.

Лиза удивлялась, почему у нее ничего не получается, а у сестры все идет хорошо. Но, напомнила она себе, Карен всегда была удачницей. И в том, что она добилась успеха, не было ничего удивительного. Она в этом никогда не сомневалась, хотя и не представляла себе, каких трудов это стоило ее сестре. Лизе всегда казалось, что той все дается легко.

А вот что удивило ее по-настоящему, так это ее замужество. Как ни крути, но Карен нельзя назвать красавицей, да и жить с ней не очень легко. Как ей удалось завлечь такого записного красавца как Джефри, было загадкой. Но, вспоминая их ссоры и примирения и то, как тот держался на расстоянии от сестры вплоть до того переломного года в ее жизни, когда удача, наконец, улыбнулась и ей, Лиза поневоле думала, что Джефри всерьез заинтересовался Карен только тогда, когда та достигла известности. Интересно, изменял ли он ей? Не похоже. Если и изменял, то был очень осторожен. Карен бы сказала ей, начни она подозревать Джефри в неверности. И пусть они стали меньше общаться друг с другом, они остались в близких и доверительных отношениях. Но почему все хорошее достается только старшей сестре? Разве не должно быть наоборот — приемышу похуже? Так или иначе, но фактически из ничего Карен умудрилась добыть себе прекрасного мужа и сделать прекрасную карьеру, а красавица Лиза теряет былое очарование, и жизнь ее катится в никуда.

Но пока каждое утро она бежит к почтовому ящику посмотреть поступившие за день карточки с подтверждением участия и отказами от приглашения на bat mitzvah. У нее был составлен список с четырьмя колонками фамилий: «Наиболее желательные», «Второго порядка», «Родня», «Обязательные». Фамилии нередко повторялись в разных списках — например, Карен попадала и в колонку «Наиболее желательных», и в «Родню». Лиза надеялась, что если она выдержит правильные пропорции по составу приглашенных и хорошо организует мероприятие, то получит еще один шанс играть надлежащую ей роль на социальной сцене Пяти Городов. Лиза жила надеждой.

Но сегодняшняя почта разочаровывала. Пришел отказ от Мариан Ласкер и ее мужа, научного сотрудника. Зато, к сожалению, поступило подтверждение от кузена Леонарда — Морти, болезненного водопроводчика с хронической инфекционной экземой, которого она включила в число приглашенных по настоянию Леонарда. Он приедет со всем своим запаршивленным семейством. Черт! Это значит четырьмя местами меньше для остальных. Лиза с отвращением отбросила карточки и собралась одеваться. Но до этого надо заглянуть в ванную комнату и проверить свой вес на «мистере Scale».

Много лет Лиза следила за тем, чтобы ее вес не отклонялся от нормы больше, чем на три фунта. В этом процессе она была бдительной и усердной. Взвешивание на «мистере Scale» входило в обязательную часть ее дневного распорядка, и это позволяло ей убедиться в том, что ее тело находится под ее контролем, и испытывать гордость за успешно поддерживаемую физическую форму. Еще когда она учила своих девочек чистить зубы, она привила им привычку взвешиваться на весах каждый день и даже вести беседы с «мистером Scale». Уча детей, она привыкла к этому и сама. Вот и сейчас, войдя в ванную комнату, она ритуально засюсюкала:

— Мистер Scale, прости меня. Я была хорошей девочкой. Но вчера я поела соевого соуса, правда, очень немножко.

Она играла в эту игру со Стефани и Тифф до тех пор, пока Тифф не разъярилась на нее и не перестала играть в «мистера Scale». Тифф теперь все время злится, и вместе с сестрицей они превратили ее жизнь в сплошное несчастье. Очевидно, что Тифф исходила завистью к Стефани. Немудрено — Стефани была совершенной красавицей. Наверное, трудно иметь сестру, состязаться с которой — абсолютно безнадежное занятие. Слава Богу, что везучая Карен не уродилась к тому же и красавицей, подумала Лиза и тут же устыдилась собственных мыслей. Теперь «мистер Scale», наверное, накажет ее за то, что она так плохо подумала о ближнем, и сделает ее жирной.

Если Лиза понимала проблемы Тиффани, то уж никак не могла понять, почему та даже не пытается их решить. Карен прилагает много усилий, чтобы держать себя в форме. У Тифф это тоже получилось бы при правильной диете и с помощью матери.

С опаской — не потолстела ли она? — Лиза наступила на весы и застонала, увидев, что шкала показывает два фунта лишнего веса. Лиза была убеждена, что тридцать семь лет — критический возраст женщины для поддержания своей фигуры в форме. Она с ужасом наблюдала за тем, что случается с женщинами ее возраста, и была решительно настроена сохранить свой живот плоским, а свои ноги такими же стройными, какими они были у нее всегда. Проклятый соевый соус! Это, наверное, вес воды, которой она напилась из-за того, что он такой соленый. Придется ограничиться фруктовыми блюдами к ланчу и на обед и проделать упражнения повышенной трудности во время утренней гимнастики. Она поглядела на себя в зеркало ванной комнаты, не выпятился ли живот? Чувствуя себя очень несчастной, она пошла в чулан выбрать одежду, которая не облегала бы талию. Зазвонил телефон. Думая, что это Карен наконец-таки дозвонилась до нее, Лиза поспешно сняла трубку и услышала незнакомый голос:

— Миссис Саперштейн?

— Да?

— Я звоню вам по поводу журнала «Дом и его сад», — говорил незнакомый голос с придыханием. — В прошлом вы были подписчиками нашего журнала, и мы подумали, что…

Дерьмо! Это оказался настырный и навязчивый торговец по телефону. В один из своих приступов «урезания трат» Леонард отменил подписку на все выписанные Лизой журналы. Теперь она потихоньку от него покупала их в газетных ларьках по инфляционным ценам. Но Лиза не покажет своего раздражения этому торговцу в телефонной трубке, он не должен ни о чем догадаться.

— Как хорошо, что вы позвонили, — сказала она сладким голосом. — Если бы вы знали, каким интересным мне кажется ваш журнал. Я не понимаю, как мы могли забыть подписаться на него в этот раз. Но мы были так заняты.

Она почти физически ощущала, как возрастают надежды у человека на том конце провода.

— Тогда я могу…

— Подождите, подождите. Одну минутку. Это все так интересно, но не могли бы вы подождать секундочку, мне надо посмотреть…

Не ожидая ответа, она положила трубку рядом с телефоном и вернулась в чулан. Лиза стала медленно перебирать одежду. Что из этого лучше всего скроет ее живот? Она стала напевать мелодию песенки Роя Орбинсона «Красивая женщина». Настроение ее улучшилось, и она лишь на мгновение задумалась — как долго выдержит ожидание этот идиот на другом конце провода. Пусть ждет. Она переждет его. Лиза не ожидала никаких важных звонков.

Через десять минут она решилась надеть черные шелковые слаксы Перри Эллиса и кофточку Майкла Корса, которую подарила ей Карен. Она поискала на дне ящика черные сандалии на платформе Чарльза Жордана, которые она купила в начале этого сезона.

После всего этого Лиза вернулась к телефону и обнаружила, что этот сосунок продолжал ее ждать: в трубке не слышалось ни длинных, ни коротких гудков. Она тихонечко положила трубку рядом с аппаратом и пошла в ванную комнату запустить воду для ее утреннего душа. Лиза спрятала волосы под купальную шапочку, подстригла ногти на ногах и еще раз подошла проверить телефон. На этот раз в трубке слышались короткие гудки. Она положила ее на рычажки и выключила аппарат из режима ответа, на случай если тот недоносок вздумает позвонить ей снова.

Только после того, как Лиза приняла душ, выключила воду и вышла из ванной, она услышала щелчок телефонного аппарата, из которого послышался голос:

— Алло! Лиза, это ты?

Голос был похож на голос Джефри, мужа Карен. Но что заставило его позвонить ей? Он никогда не звонил. Раздетая и мокрая, она бросилась к телефону и резко сорвала трубку.

— Джефри? — спросила она.

— Лиза! Ну, слава Богу, ты дома. Я хотел поговорить с тобой.

Он сделал паузу. Лиза ждала. Пауза затягивалась.

— Я слушаю, — сказала она. — В чем дело?

— Да так, всего понемногу. Отчасти бизнес, отчасти семейные заботы. Я слегка обеспокоен твоей сестрой.

— Правда?

Дерьмо! Ты, должно быть, здорово обеспокоен, если звонишь мне. Нельзя сказать, что у нее с Джефри были напряженные отношения; скорее, он и его семейка просто не обращали на нее внимания. И хотя на самом деле Кааны были выходцами из Вестчестера, вели они себя как типичные жители Лоуренса.

— А что случилось? — спросила она Джефри.

— Ну, так сразу не скажешь. Это не телефонный разговор. Я думаю…

Снова последовала пауза. Лиза терпеливо ждала.

— Я знаю, что прошу слишком многого, но не могла бы ты позавтракать со мной, и мы бы спокойно обо всем поговорили?

Удивленная Лиза смущенно улыбалась в трубку, и ее смятение отразилось в голосе:

— Хорошо. Я только сделаю несколько звонков…

«Ха-ха, как будто тут целая очередь из желающих позавтракать со мной!»

— Прекрасно, — сказал Джефри, — встречаемся в час дня в Сент-Ригас. Ты успеваешь? Знаешь, где это? Угол Пятой авеню и Пятьдесят пятой стрит.

— Конечно, знаю, — сказала она быстро и подумала, что придется отказаться от слаксов Перри Эллиса и одеться во что-нибудь более подходящее для Сент-Ригаса. Жаль, что она так и не нашла туфель виноградного цвета под брючный костюм Донны Каран. Это было бы как раз то, что надо.

— Я успею, — промурлыкала она в телефон.

— Лиза, можно попросить тебя еще об одном маленьком одолжении?

— Конечно.

— Не говори об этом Карен, хорошо? Это в ее же интересах, я обещаю тебе.

— Ладно, — легко согласилась Лиза и аккуратно положила трубку на рычажки телефонного аппарата.

Ее грудь вздымалась от возбуждения. Наконец-то она приглашена в такое место, куда можно и надо принарядиться.


Пока ее мать готовилась к ланчу с дядей, Тифф Саперштейн прогуливала занятия в школе, поехав в Рузвельт Филд Молл. Это было не лучшее место для приятного времяпрепровождения, но достаточно далекое от дома, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Поездка сюда предоставляла редкую возможность почувствовать преимущества своей комплекции. Через несколько недель ей исполнится тринадцать лет, но из-за полноты и роста она выглядела намного старше. Не старше и лучше, не старше и утонченней, как Стефани, нет, но все-таки старше — достаточно взрослой для того, чтобы ее не останавливали и не приставали с расспросами, почему она прогуливает уроки и находится здесь без родителей. Детям не разрешалось гулять без взрослых. У нее не было вызывающего вида, свойственного подросткам, подростковой худобы, да и одета она была не в велосипедные шорты или обрезанные джинсы, как большинство ее сверстников, — под несколько великоватой ей ковбойкой Тифф носила майку, но так, чтобы ее не было видно. Майка ей не нравилась, но для прогулок по аллее она оказалась удобной.

Вдобавок к десятидолларовой купюре, которую она взяла из кошелька отца, у нее еще оставалось двадцать восемь сэкономленных долларов из денег на школьные завтраки. Тифф знала, что если отец и обнаружит пропажу денег, то он обвинит в этом мать. Он никогда не подумает на нее. О ней вообще никогда никто не думал…

Тифф потрогала рукой шею и сквозь фланель ковбойки нащупала подаренное Карен жемчужное ожерелье. Тифф вынуждена была признать, что тетя Карен заботится о ней, но сейчас она пристроила к себе на работу эту сучку Стефани. Дело в том, что Стефани стала работать, а она еще нет. Стефи была тупицей, ее переход в вечернюю рабочую школу был тому доказательством. А вот то, что она будет проводить все дни в обществе Карен, злило Тиффани по-настоящему. Она сняла руку с шеи и пересекла мощенную плиткой дорогу, направляясь к магазину «Продукты миссис Филд». Первым делом она потратит пять долларов на слоистые пирожки с белой шоколадной начинкой, а потом пройдется по другим магазинам.

Тифф презирала специализированные магазины, такие как «Лимитед», «Беннетон» или «Энн Тейлор». Ничего из их барахла ей не годилось. Она недолюбливала и департаментские магазины среднего рынка. С точки зрения Тифф, вся эта ерунда была сшита для птичек. Она была очень определенной в своих вкусах, которые не имели ничего общего с марочным товаром «истинный Мейс». С полным ртом, набитым горячим пирожком, и с еще одним припасенным пирожком, который таял в сумке, Тифф направилась к Саксам, в отдел дизайнерской продукции. Потому что, если уж дело доходит до покупок, то надо покупать все самое лучшее.


Примерно в то время, когда Тифф поедала пирожки миссис Филд, Стефани сидела в небольшой белой комнате, отведенной для ланчей и кофе служащих компании К. К Inc., и смотрела через широкие столешницы двух столов стиля Формика на Тангелу. Тангела разговаривала с матерью или, точнее, Дефина разговаривала с дочерью. Дефина говорила ровным голосом, но Стефани распознала в нем интонации рассерженной матери.

— Проколола ли ты уши еще раз? — спрашивала Дефина.

Тангела что-то ответила, но Стефани расслышала только то, что та попросила у матери взаймы денег.

— Зачем тебе деньги? — спросила Дефина.

— Купить сумку Гермес, — ответила дочь скучающим тоном.

— Тангела, — со вздохом поправила ее мать, — в слове «Гермес» «Г» не произносят, говорят «Эрмез».

— Почему?

— Это французское слово.

— Но мы не французы.

— Так его произносят.

Тангела пожала плечами.

— Только белые.

В комнату вошла Карен.

— Когда французы упускают h, то это классика. Только подумай…

Карен отошла от них, наполнив чашку кофе; Стефани не услышала, чем Дефина закончила фразу. Тангела снова повела плечами. Дефина повысила голос:

— Думаешь, что это ниже твоего достоинства — работать примерочной моделью? Если так, то и не подряжайся на работу. А если уж взялась, то будь добра и работай, как все остальные девушки.

Тангела снова пожала плечами, а Дефина покачала головой и вышла из комнаты.

Стефи считала себя красивой, она также считала себя стройной, но, встретив Тангелу, усомнилась и в том, и в другом. Тангела заставила ее пересмотреть свои понятия о красоте и стройности фигуры. Кожа Тангелы была светло-коричневого оттенка, как у шоколадного мороженого, а ее носик более изящен, чем у нее самой. Исподтишка Стефани наблюдала, как в процессе чтения статьи из модного журнала у Тангелы подергивались от презрения ее прекрасные ноздри. Тангела не разговаривала с ней ни теперь на работе, ни на званом завтраке ее тетки и, по-видимому, совсем не собиралась заводить с ней дружбу. «Она бы не игнорировала меня, будь я стройнее и красивей. Да к тому же она старше, вот и считает меня малолеткой, школьницей и сопливым младенцем, — думала Стефи. — Ведь только по блату, благодаря тетушке, мне позволяют работать моделью».

Стефи хорошо понимала, что увлечена Тангелой.

Собрав всю свою отвагу, Стефани взяла бутерброд с яйцом и салатом, стакан диетического пепси и подошла к столику, за которым одиноко сидела Тангела.

— Не хочешь бутерброд? — осмелилась предложить ей Стефи.

Тангела снова раздула ноздри и посмотрела на нее, как на насекомое.

— Ты бы еще спросила меня, не хочу ли я сделать свои ляжки жирными.

— Но это диетический хлеб, — поспешно возразила Стефани. Ей не надо объяснять, что такое диета. Она следила за своим весом с девяти лет и придерживается строгой диеты.

— И майонез обезжиренный, — добавила она.

— Ага, значит, у тебя все-таки есть что-то обезжиренное! — сказала Тангела и подождала, пока смысл сказанного дойдет до Стефани. — Послушай, из того, что ты племянница Карен, еще не следует, что я должна нянчиться с тобой, — продолжала она. — И никакая ты не модель, а богатенькая девочка из пригорода, играющая в работу. Играй одна.

Тангела встала, подобрала с пола невероятных размеров сумку с лямкой через плечо и вышла из комнаты.

Стефани села и какое-то время так и сидела, ошарашенная случившимся. Последний раз ей так доставалось только в начальной школе Инвуда, в третьем классе, от Линды Бартон. Она проморгала накатившиеся слезы и оглянулась, не увидел ли кто ее унижения. Но присутствующие женщины — в большинстве своем из тех, кто занят окончательной доводкой моделей одежды, — были поглощены собственными разговорами. Стефани поникла головой. Недоеденный бутерброд с яйцом и салатом казался немым упреком. От его запаха ей вдруг стало плохо. Одним движением она встала и выбросила бутерброд в урну. Она не будет есть свой ланч, может быть — и обед. Она вообще ничего не будет есть.

* * *

Подобно дочери, Лиза тоже почти ничего не ела за ланчем. Было так интересно поехать в Манхэттен на завтрак со сказочно прекрасным мужчиной в одном из лучших заведений города и при этом чувствовать себя хорошо одетой.

Постоянным занятием Лизы было то, что она называла Игрой. Будучи привлекательной смолоду и под бдительным присмотром Белл, всегда безукоризненно одетой, она стала все больше и больше интересоваться тем, какое впечатление производит на других людей. В школьные годы и в единственный год ее колледжа ее внимание концентрировалось на том, как реагируют на нее молодые люди. Но последние лет пятнадцать интерес к реакции мужчин на ее внешность стал постоянно ослабевать. Как и большинство женщин, Лиза одевалась теперь, чтобы произвести впечатление на других женщин.

Конечно, не на любую женщину. Лизе было наплевать, что думает уборщица о достоинствах ее гардероба. По правде говоря, ей было безразлично мнение кого угодно в Инвуде. Лиза была более амбициозна. Она хотела потрясти настоящих шикарных модниц, с которыми ей удалось бы встретиться.

Проблема была в том, что таких модниц в ее краях было мало. Поэтому, потратив уйму времени на одевания и прочие приготовления к выходу, Лиза направлялась в те места, где собирались ценители моды Лонг-Айленда. В Лонг-Айленде имелось по парочке департаментских магазинов и ресторанов, которые привлекали покупательниц нужного ей ранга. Лиза часто ходила и на модную аллею. Но беда в том, что женщины, занятые покупками, редко обращают внимание на других женщин. За ланчем они могут оценить одежду незнакомки, по всегда будут чувствовать свое превосходство перед ней, если та сидит за столиком в одиночестве. Лизе нужно было не восхищение ее нарядами, а зависть к тому, как она одета. Она очень хорошо знала тот оценивающий взгляд, часто скрываемый за солнцезащитными очками с громадными стеклами или как бы невзначай брошенный при повороте головы, — если вы действительно хорошо одеты, то другая хорошо одетая женщина не сможет удержаться от оценивающего взгляда. Игра Лизы состояла в том, чтобы спровоцировать такой взгляд и перехватить его. И если это удавалось, то в виде награды за свою победу она посылала проигравшей мимолетную улыбку превосходства.

В этой Игре она стала экспертом. Она могла одеваться не только по последней моде, но и по последнему ее писку. К своему наряду она добавляла либо необычный пояс, либо антикварный шарф, либо заколку, которую невозможно скопировать. Однажды в чайной комнате второго этажа в Манхэттене, у Бенделя, одна из женщин пялилась на ее сумочку в течение всего ланча. Закончив еду, она не могла удержаться и подошла спросить, где Лизе удалось приобрести такую замечательную вещь. «Я заказала ее в Италии», — с высокомерным холодком отвечала Лиза.

Это не добавляло очков в ее Игре, потому что, разрушив невидимую границу и заговорив с ней, женщина показала себя недостойной высокого уровня Игры. У нее не хватало самоконтроля и самообладания. Поэтому признание превосходства Лизы не принесло ожидаемого удовлетворения.

Манхэттен — лучшее поле для Игры, хотя и с более трудными соперниками. Сегодня она подготовилась правильно. Он прошла по вестибюлю Сент-Ригаса и без труда заставила повернуть к ней головы двух бизнесменов. Хороший знак, но очки не зачитываются. Она вошла в ресторан, и метрдотель осмотрел ее с одобрением, что прибавило ей уверенности в себе. Затем надо было пройти по прекрасно оформленному залу к угловому столику, из-за которого поднялся Джефри, приветствуя ее появление. Он был последним аксессуаром, последним штрихом, которого не доставало, чтобы превратить все в волшебную сказку. Две женщины, разделяющие завтрак за одним столиком, при всем их старании не подавать виду не могли оторвать от нее своих глаз. Они проиграли. Лиза торжествовала, как хищник, только что убивший свою жертву.

Она обменялась с Джефри приветствиями. Они заказали вино, а потом… Потом Лиза не знала, что сказать. Но ей хотелось продлить этот момент. Что происходит в жизни Карен теперь?

— Ты уже встречался с Эл Халл? — спросила она, повышая голос в надежде, что женщина за другим столиком услышат ее вопрос.

— Я — с ней? У меня такое ощущение, что это она наехала на меня и отняла несколько часов моего времени, — пожаловался Джефри.

Лиза была в таком возбуждении, что не знала, что и думать о беседе с Джефри. Он говорил что-то о Стефани и ее работе интерном и потом долго рассказывал о деловой стороне работы компании. Лиза никогда не понимала, зачем мужчины это делают. Леонард становился смертельно скучным, как только он принимался рассказывать о своей врачебной практике. Но слушая Джефри, она улыбалась, кивала головой и старалась вставить оживленные реплики, с тем чтобы все могли видеть, как хорошо она сейчас проводит время. Поэтому она растерялась — почти впала в транс, — когда Джефри вдруг склонился к ней и взял ее за руку. Подобно матери, Лиза не выносила физических контактов. На мгновение она подумала, не пытается ли он приударить за ней. Ужасная мысль, но необоснованная: его лицо носило не похотливое, а озабоченное выражение. Однако он что-то хочет от нее. Она сосредоточилась на том, что он говорил.

— Ты можешь понять мое беспокойство? — говорил он ей. — Я боюсь, что не смогу больше удерживать мяч в игре.

Лиза заморгала, не понимая, когда это он успел переключиться от деловых вопросов и перейти к спорту.

— Она даже не подозревает, в каком критическом состоянии находятся ее дела. Мне иногда кажется, что она насмерть замучает себя работой.

Лиза сообразила, о ком идет речь, понимающе закивала головой и приняла озабоченный вид.

— Ты знаешь, не так давно она высказала странную мысль. Она сказала, что хочет найти свою родную мать. Это ненормально, не так ли? Я имею в виду, что такое может прийти в голову только от перенапряжения.

Джефри наконец завладел ее вниманием.

— Карен хочет сделать… что? — спросила Лиза.

За все годы совместной жизни, с самого раннего детства, никто из сестер не вспоминал, что Карен была приемной дочерью. Никто в семье даже не упоминал об этом. Даже думать об этом казалось неприличным.

— То, что я сказал. Но это не самое худшее. Она начала хлопотать о собственном приемном ребенке. Можешь себе представить такое?

Лиза вытаращила глаза.

— Вы что, отказались от попыток зачать собственного младенца?

Джефри помедлил. Разговор принимал неприятный оборот.

— Разве она не говорила тебе? — спросил он.

— Не говорила о чем?

На этот раз пауза затянулась дольше.

— Она прошла последние анализы у доктора Голдмана, и результаты оказались плохими. Она не может иметь ребенка. Никаким образом. Я думаю, все дело в этом. Ей-Богу, Лиза, она поступает неразумно. Вот почему я хочу, чтобы ты поговорила с ней. Может быть, она тебя послушается.

Лиза была настолько ошарашена, что не могла в должной мере порадоваться оказанному ей доверию. Ее сестра не упоминала о результатах анализов у доктора Голдмана. Лиза не могла поверить в это. Пусть Карен действительно очень занята последнее время, но ведь они всегда были откровенны друг с другом. Обиженная ее недоверием, Лиза пыталась не показать это Джефри. Но почему он думает, что Карен послушает ее, если она не считается с ней настолько, что даже не сообщила о своем бесплодии?

— Я знаю, что у тебя небольшая доля акций в нашей компании, но если нам удастся подписать контракт на двадцать пять миллионов долларов, то после конвертации акций и выплаты налогов тебе перепадет более полумиллиона.

— Что?

«Боже мой! Он говорит, что я получу более полумиллиона долларов? О чем это он? Что-то о каком-то контракте. И что-то о конвертации. Надо было слушать внимательно. Полмиллиона долларов — мне?» Она могла бы купить дом в Лоуренсе. С полумиллионом она могла бы даже убедить Леонардо переехать в Манхэттен. Вся ее жизнь изменится. А что Джефри хочет от нее?

— Как мы получим эти деньги? — спросила она.

— Карен должна согласиться продать свои права фирме Norm Со, конечно, при условии, что мы получим от нее приличное предложение. Предполагается, что я не должен говорить тебе об этом: коммерческая тайна и все прочее. Но я уверен, ты уже все знаешь от сестры.

Лиза утвердительно кивнула, хотя Карен не говорила ей ни слова.

— Все, о чем я прошу, это чтобы ты попыталась поговорить с ней, убедить ее, что эта продажа в ее же интересах. Если мы не продаемся сейчас, то нас ждет разорение. А после того как Роберт проговорился на званом завтраке, я боюсь, что Карен попадет под влияние Арнольда.

— Арнольд?

Лиза отмахнулась при упоминании об отце тем же движением, которое обычно было так характерно для ее матери.

— Ты не хочешь поговорить с Белл? И отцу, и матери деньги тоже нужны.

Джефри покачал головой.

— Не сейчас. Ты знаешь Арнольда. Он приведет шестьсот доводов в доказательство того, что выбор компании Norm Со политически неправилен. Если они однажды закупили полистирол, выработанный из отходов нефти непрофсоюзными рабочими, то Арнольд будет называть их фашистами и подонками. Сейчас вся эта политика для Карен совсем ни к чему.

Лиза хлопала глазами. Карен не говорила с ней ни о своем бесплодии, ни о предложении Norm Со. Лиза сомневалась, может ли она рассчитывать на доверие Карен вообще. Но полмиллиона долларов! «А сколько же эта сделка принесет Карен?» — спрашивала себя Лиза.

И сразу ей все показалось нечестным. У Карен был красавец муж, который заботился о ней. У нее громадная квартира и новый дом. А теперь она будет на миллионы и миллионы долларов богаче. Лиза остановила себя, напомнив, что она любит сестру, но все-таки это возмущало ее. Карен все дается легко, а она даже не ценит этого.

Джефри протянул руки через стол и взял ее руки в свои ладони. На этот раз Лиза оказалась готова к такому жесту.

— Ты поможешь мне? — спросил он.

Лиза ответила легким пожатием ладони Джефри.

13. Игра на публику

Время передачи телепрограммы «Эл Халл шоу» оказалось неудачным для Джефри — оно совпало со временем его игры в покер с Перри, Жорданом и Сэмом. Для них игра стала чем-то вроде религиозного ритуала, который не нарушался со школьных лет. Но предложение Джефри записать передачу на видеомагнитофон и посмотреть ее после игры шокировало Карен.

— Хорошо, — тем не менее согласилась она, — но тебе придется научиться правильно запрограммировать видеомагнитофон на автоматическую запись телепрограммы.

За полушутливым тоном Карен попыталась скрыть задетую гордость. Глупо переживать о том, с кем ты смотришь телепередачу. Но она была настолько уверена, что будет смотреть ее вместе с Джефри, что его отказ оказался для нее полной неожиданностью. Ну что же, у нее много других предложений и лучшее из них — от Дефины.

Карен ушла с работы в половине седьмого и взяла такси на весь длинный путь до Страйверз Роу — фешенебельного района Гарлема, оазиса верхушки местного среднего класса с особняками из песчаника и деревьями. Здесь жили чернокожие врачи, биржевые брокеры, министры, управленцы недвижимостью — и Дефина. Она купила свой особнячок на первые заработки в бытность свою супермоделью, а в последующие годы вложила в него немало денег, чтобы довести дом до того образцового состояния, в котором он находился теперь. После поворота дороги, ведущей в этот район, трудно было поверить, что ты в самом центре затрепанного Гарлема, но нервозность водителя говорила о том, что забывать, где ты находишься, не следует.

— Как долго вы собираетесь пробыть здесь? — спросил шофер. — Если долго, то мне лучше поехать в центр города. Позвоните мне — и за пару минут я окажусь на месте, — пообещал он.

Карен рассердилась. Она подумала о тех трудностях, с которыми каждый раз сталкивалась Дефина, пытаясь нанять такси до дома. Почему жизнь устроена так несправедливо и сложно? Но можно понять и водителя: весь его заработок и жизнь зависели от автомобиля. Как можно винить его за вполне оправданное беспокойство о сохранности машины?

— Нет, подождите, пожалуйста, здесь. Это безопасный район. В нем Спайк Ли снимал свой фильм «Лихорадка в джунглях».

Успокоительные заверения Карен не убедили шофера, но у него не было выбора. Ну и пусть, может быть, он кое-чему научится. Ведь если бы семейство Хакстейбл не жило в Манхэттене, то оно наверняка жило бы на Страйверз Роу.

Карен поднималась по ступенькам лестницы, ведущей к парадному входу, когда Дефина открыла дверь, чтобы встретить ее и впустить в дом. На ней были надеты палазиновые брюки и кофта в стиле кимоно, которые когда-то давным-давно скроила для нее Карен.

— Не могу поверить, что ты до сих пор носишь это! — воскликнула Карен, оглядывая подругу с ног до головы.

— Удивительно то, что размер все еще мне подходит, — сказала Дефина. — Я только сменила эластичный пояс на талии и теперь могу натянуть брюки. Но лучше не рассматривать мой зад: кимоно его не прикрывает.

— Я вообще не собираюсь рассматривать твой зад, — сказала Карен и вошла в дверь.

Дом был спланирован как типичный особняк из песчаника, только, может быть, немного получше. В нем был вестибюль, из которого поднималась вверх на три этажа прекрасная резная лестница с перилами из орехового дерева. Деревянный декор лестницы Дефина усовершенствовала сама — черное дерево блестело на фоне белого мраморного пола вестибюля. Скользящие двойные двери, убирающиеся в стены, были раздвинуты, открывая вид на жилую комнату и соединенную с ней гостиную. Обе комнаты были покрыты ярко-красной глазурью, что по контрасту с темными деревянными полами и сверкающей медью канделябров придавало комнатам дикую элегантность. Между лепными панелями стен висели резные деревянные маски и окантованные Дефиной в рамки образцы африканского текстиля, которые для Карен казались помесью современного искусства с египетской погребальной росписью. Меблировка комнат была довольно простой: мягкая мебель, обитая сероватой материей, и тщательно полированный современный датский стол, окруженный дюжиной грубоватых стульев, которые, с точки зрения Пятой авеню, могли быть отнесены к стилю «Прямо из Африки». Готовясь к сегодняшнему вечеру, Дефина выдвинула телевизор между окнами. А взглянув на стол, Карен отметила, что он был сервирован на две персоны.

— Тангела не собирается смотреть шоу вместе с нами? — спросила она.

— Тангела здесь уже неделю не живет, — сообщила Дефина.

— Ди, милая, что случилось?

— Поссорились. Неделю назад. Я сказала ей, что мой дом не гостиница. Она ответила, что, судя по грязным простыням, это действительно так, потому что там прачки работают лучше. Я ударила ее. И она смылась из дома, прежде чем я успела вышвырнуть ее за дверь. — Дефина тяжело вздохнула и продолжала: — Может быть, все и к лучшему. Я давно подозревала, что она собирается сбежать из дома. — Она помедлила. Ей было неловко обсуждать больную тему. — Карен, скажи мне вот что… Тебе не кажется, что Тангела изменилась?

— Стала непохожей на других девочек?

— Нет, она стала другой, не такой как прежде. Она до сих пор встречается с этим дрянным чернокожим парнем, а я уверена, что он повязан наркотиками.

— О чем ты говоришь Ди? Травка?

— Травка, водоросли… дерьмо все это, я сама курю травку. Я думаю, это кок или даже крэк. Она здорово похудела, и мне кажется, что даже Тангеле не по силам добиться такого эффекта без помощи химии.

Карен не знала, что сказать. Дефина начала ставить блюда с передвижного столика на стол. Карен села на стул. Кто она такая, чтобы давать советы? Волею судьбы она лишена возможности материнства.

— Да-а… Трудно вырастить ребенка.

— Трудно вырастить черного ребенка, — поправила Дефина. — Но она и не совсем черная. У нее белый отец. Нет, конечно, белые никогда не признают ее за свою. Но она не вписывается и в круг чернокожих. Я пыталась помочь ей найти себя и, похоже, наделала много глупостей.

— Как можно так говорить? Ты так старалась.

— Одних хороших намерений недостаточно. Здесь важен успех.

Дефина сокрушенно покачала головой и положила на тарелку Карен порцию риса, затем протянула ей блюдо с цыпленком, предлагая выбрать кусочек.

— Не надо было вовлекать ее в работу моделью. Между нами возникла ненужная состязательность. Да и деньги стали доставаться ей слишком легко. А легкие деньги не сулят ничего хорошего для подростка в Гарлеме. Когда она бросила школу, то я поняла: самые крупные неприятности впереди.

— Послушай, Ди. Стремление жить отдельно и самостоятельно — вполне нормальное явление для взрослеющего подростка.

— Повзрослей сама, Карен. В поведении Тангелы нет ничего нормального. Ей платят деньги мешками только за то, что она со своей приятной внешностью постоит немного в правильном месте. Но она считает себя недостаточно красивой — она либо недостаточно черная, либо недостаточно белая. А ей так хочется стать журнальной моделью и щеголять на подиуме. Нет, такая работа ведет к потере чувства собственного достоинства, а не к усилению его. Конечно, мужики пялятся на нее. Но это не те мужчины, которые нужны девочке. — Дефина тряхнула головой. — Боюсь, что Тангела делает ошибку, которую не сможет исправить. Но что я могу тут поделать…

Дефина взяла вилку и принялась за еду.

Несколько минут Карен сидела молча, пытаясь проглотить предложенные ей угощения. Дефина была в отчаянии, а она даже не заметила, как все это случилось. Она была так увлечена телевизионным шоу, заказами материалов и свадьбой кинозвезды, что теперь даже трудно вспомнить, когда они в последний раз разговаривали по душам. А ведь они почти все время были вместе, да вот поговорить о самом главном так и не удосужились. Вся их жизнь превратилась в работу.

Карен положила вилку на стол.

— Спасибо, я наелась.

— Я тоже, перейдем к вину?

Дефина вытащила бутылку французского Мерло и протянула бокал Карен.

— Лучший хлеб? — спросила Карен.

Не теряя темпа, Дефина ответила:

— У Илай Зибар.

— Неверно. У Орвашер.

— Катись к черту!

Но, прежде чем Дефина смогла затеять спор, Карен переключила внимание подруги.

— Лучшие ручные часы?

— Золотые, Картье Пантер.

— Да ну! А не «Ультимейт таймпис» Гарри Винстона? На них нет эмблем.

Они обе ненавидели вещи с эмблемами, отличными от их собственных инициалов. Дефина повела плечами.

— Очко в твою пользу. Но когда это эмблема Картье, то я делаю исключение.

Они перешли на диван. Обе откинулись на спинку, расположившись вполоборота друг к другу, и закинули нога на ногу так, что носки их туфель почти соприкасались.

— Как странно, Карен! Я всегда думала, что единственное, в чем я нуждаюсь, — это надежный дом, деньги в банке и дочка. Как бы не так! Я получила и то, и другое, и третье. Но, родив Тангелу, поняла, что мне нужен мужик. Послушай, есть четыре вещи: дети, дом, карьера и супружество. Говорят, что женщина может иметь все это. Я же утверждаю, что при большой удаче ты можешь заполучить только две из них. Мужикам легче. У белых мужиков таких проблем вообще не возникает. Они могут иметь все, если выберут правильную жену. Черным сложнее, но они хоть пытаются. А для женщины все четыре цели — только приманка, на которую они постоянно покупаются. Такова реальность, Карен. У меня удачная карьера, но я не нашла себе мужчину и оказалась неудачной матерью-одиночкой. А что будет с тобой? Если ты попытаешься погнаться за всем сразу, то гарантирую — развалишься на части. В лучшем случае ты можешь надеяться на выполнение только двух из четырех заветных желаний.

— А что, если исключить одно из четырех? — спросила Карен. — Я выбрала все: карьеру, дом, замужество и ребенка. Но доктор говорит мне, что ни на какого ребенка надеяться не приходится, компания Norm Со скупает мое дело, а Джефри грозит, что если я возьму приемного ребенка, то могу распрощаться с замужеством.

— Мой совет: откажись от младенца, выбирай мужа, — сказала Джефри, повторно наполняя бокалы.

— Постой, Ди! Может быть, твои трения с дочерью — только временное явление. Вспомни то время, когда мы делали юбочные костюмы для катания на коньках тебе и Тангеле. Помнишь, вы пошли в Радио-Сити, и ты каталась с нею, а я вам хлопала?

— А потом мы пили шоколад и ели тосты с корицей у «Рампелмейер», — припомнила, улыбаясь, Дефина.

— А помнишь, мы справляли день рождения Тангелы, ей было десять или, может быть, девять лет. Тогда она сказала, что не хочет больше игрушек, а хочет серьги в уши? А мы накупили кучу набивных зверюшек и каждой из них вставили в уши по серьгам? Какое у нее было лицо, когда она это увидела!

Карен продолжала вспоминать.

— Помнишь, когда ты только начала работать со мной и брала девочку с собой на работу? Тангеле очень нравился твой стол, и мы сделали ей точно такой же, но маленький. Она сидела за ним и пыталась делать все так же, как ты.

Глаза Дефины наполнились слезами, но она удержалась. Как и Карен, она никогда не покажет свою слабость.

— Да, помню. И не понимаю, что я сделала неправильно. Знаешь, мать без мужа и дочь без отца привязываются друг к другу больше, чем нужно бы. Тангела так зависела от меня, что вполне естественно, что сейчас она восстает против моего влияния. Когда-то Тангела любила все, что я делала или говорила, теперь — ненавидит. К этому трудно привыкнуть, но придется. А я так много ждала от нее. Я хотела, чтобы она, хотя и черная, чувствовала себя свободно и с белыми. Он должна была пользоваться уважением в среде местных ребят, но в то же время получать хорошие отметки в школе… Я подавляла ее не меньше, чем она меня. — Дефина помедлила. Ее губы дрожали. — Но этот последний скандал разбил мое сердце.

Карен очень хотелось как-то помочь подруге.

— Послушай, ты увидишь ее на работе. Может быть, все, что нужно делать в такой ситуации, — это какое-то время держаться от нее подальше.

Дефина отрицательно покачала головой.

— Вся проблема — в работе. Не следовало мне вовлекать ее в работу моделью, потому что сейчас игра идет по другим правилам. Раньше было легче. Теперь — много труднее. И ты не втягивай в нее племянницу глубоко. Тут не осталось места для живых и реальных женщин, недопустимо ничто несовершенное. Когда-то работа моделью была забавой, а теперь превратилась в нечто болезненное. Все стало слишком напряженным.

— Но у Тангелы все получается. У нее полно заказов на работу, и людям в агентстве она нравится.

— Да, конечно. Но она не первая и не единственная черная модель, какой была я. И она никогда не поднимется выше второго ранга и, кажется, сама догадывается об этом. Но она уже не может отказаться от моды и вернуться к школьным занятиям. Ты знаешь, как это происходит. Никто не может отказаться от славы. Она влипла. Три года назад, бросив школу, Тангела мечтала стать суперзвездой. Сознание того, что это не получается, убивает ее. В двадцать один год она поняла пределы своих возможностей. И оттого, что я предупреждала ее заранее, ей не становится легче.

Карен разделяла горе Дефины. Боже, как тяжело терять дочь таким образом и видеть, как ее губят наркотики и подозрительные типы. Это выглядит пострашнее страданий Перри, потерявшего дочку, заболевшую лейкемией. Карен представила себе это, и по ее коже прошел озноб. Не лучше ли оставаться бездетной, чем проходить через такие муки? Джефри так и считает. А вот Карен, несмотря ни на что, в этом не уверена.

— Может быть, тебе не стоит так переживать за нее? Может быть, все образуется, и став поспокойней, ты найдешь выход из положения?

— Да, конечно. Она пока еще не беременна, не мертва и не вышла замуж за сутенера. — Дефина решительно тряхнула головой. — Извини, что я так расстроилась. И хватит разговоров на эту тему. Возможно, ты права. Это такой период. Он пройдет, и все наладится. — Ди потянулась за бутылкой и наполнила пустые бокалы. — Будем пить и веселиться. А отношения матери с дочерью никогда не бывают легкими.

Дефина достала еще одну бутылку вина и вытащила пробку. Но, словно пробка была вынута не из бутылки, а из нее самой, Карен вдруг начала говорить. Она излила душу Дефине, рассказав о докторе Голдмане и о возникшем у нее стремлении найти родную мать.

— И знаешь, что самое странное, Ди? — спросила она. — В течение всего интервью с Эл Халл я все время боялась, что она вытащит вопрос о моей родной матери, как чертика из чулана. Я коченела от страха, но когда она так и не задала его, напряжение не отпустило меня. Я была разочарована. Я спятила, Ди?

Дефина покачала головой.

— Я не вижу в этом ничего ненормального. Знаешь, Карен, я всегда удивляюсь, в чем ты черпаешь для себя утешение? Уж точно не у Белл. И похоже, что Джефри тоже не подпитывает тебя. До прошлого года моей опорой была бабушка. Надежная, как скала. Ты не представляешь себе, как мне ее не хватает теперь. Женщина не может превратить всю свою жизнь в работу. Я это знаю. Это факт. Нам нужен кто-то, кого мы можем любить.

— Это та причина, почему я хочу взять приемного ребенка.

— Вот черт! А я целый час доказывала тебе, какая это мука — воспитывать ребенка.

— Не переживай. Джефри все равно не хочет этого.

— И что ты собираешься делать?

Карен посмотрела на часы.

— Я собираюсь присоединиться к двадцатимиллионной аудитории, собравшейся посмотреть, как я строю из себя дуру. Пожалуйста, включи телевизор. Я не хочу упустить редкую возможность.

Дефина сверила время, охнула и вскочила с дивана, чтобы включить телевизор. Музыка, сопровождающая программу Эл Халл, уже играла, затем за заставкой всех ее программ зазвучала вводная часть представления гостя вечера.

«Сегодня, — говорила Эл с совершенными дикторскими интонациями, — мы увидим женщину, чей вклад в моду и связанный с ней бизнес уже заслужили высокое признание. Но эта женщина, по-видимому, стоит на пороге гораздо более значительных свершений. Сегодня я беседую с Карен Каан, хозяйкой мира моды».

Музыкальная тема зазвучала громче, и несколько смонтированных кадров прокрутились по экрану: Карен на своем рабочем месте, Карен у телефона, Карен на презентации Приза Оукли, Карен, стоящая на коленях у подола Тангелы, подметывая край одежды с полным ртом булавок, Карен рядом с Джефри, Карен на прогулке вдоль реки в Вестпорте.

Затем передачу прервала рекламная пауза.

Дефина была довольна.

— «Карен Каан — хозяйка моды», — спародировала она голос с экрана. — Звучит, как будто ты колдунья или волшебница. Но выглядишь ты здорово!

— Отвратительно, особенно в этом кадре с Тангелой. Неужели я такая жирная?

— Заткнись. Надеюсь, что я не позабыла включить видеомагнитофон на запись.

Часовое шоу, казалось, пролетело мгновенно. Карен была поражена грубостью своей речи и тем, какой громадной она выглядела рядом с изящной Эл Халл. Но смотрела, как завороженная. Странно смотреть на саму себя, а еще необычнее сознавать, что вместе с тобою на тебя смотрят и многие другие. Но, слава Богу, программа была выдержана в очень благожелательных тонах. В ней показывалось, как она работает, участвует в благотворительных акциях, как ведет переговоры с Кейси; были показаны собрание сослуживцев и работа с Дефиной и Мерседес.

Общее впечатление было неплохим — трудолюбивая женщина, проложившая своим усердием дорогу в высшую лигу моды. Был короткий сюжет, в котором она обсуждает с Джефри деловые вопросы, и еще один, в котором они показывают свой дом в Вестпорте. Было несколько кадров, сделанных скрытой камерой, в которых она садится в лимузин и выходит из него, но они были без особых подвохов. Завершалось все показом церемонии вручения ей Приза Оукли. Это был хороший репортаж. Интересно, повлияет ли он на решения компании Norm Со.

Карен казалось, что она прошла испытание неплохо. Дефина согласилась с ней.

— Все. Больше ничего интересного не будет, если, конечно, ты не хочешь купить настоящие бриллианты в действительно золотой оправе за удивительно низкую цену…

Дефина нажала на кнопку дистанционного управления и переключила телевизор на коммерческий канал. Но рекламировали не второсортную ювелирную продукцию, а шелковые ветровки с подобранными в пару юбками.

— Кто станет носить такое? — спросила Карен.

— Я не знаю. Но до черта людей покупают эту дрянь. Герцогиня Даяна и ее обволакивающие наряды, кажется, получили второе дыхание.

— Понимаю… Но кто, черт возьми, покупает ее барахло? — спросила Карен и уставилась на экран, рассматривая предлагаемый комплект женской одежды, — вещи были ужасными.

— Знаешь, Карен, Джоан Риверс таким образом продала на сто двадцать миллионов ювелирных изделий, — сказала Дефина. — Ты сейчас видишь будущее, Карен. Торговля переместится из магазинов на экраны телевизоров.

— Не верю, Ди. Люди любят потрогать вещи руками. Покупки — это тактильный спорт. А показываемое с экрана не относится к категории высокого класса. Сотвори я нечто подобное, я бы опозорила свое имя. Посмотри, что случилось с Халстеном после того, как его продукцию стали показывать в GC Penny.

— Ну, когда это было! Теперь все по-другому. У женщин нет времени ходить по магазинам, а желание приобретать вещи осталось. Покупки по телевизору предлагают способ быстро удовлетворить его.

Карен мотнула головой.

— Не верю. Знаешь, Ди, мне бы хотелось побыть с тобой, а не просто зайти посмотреть телевизор и тут же сбежать. Но мне действительно надо уходить.

— Выпьем на дорогу?

Карен согласилась. Она понимала, как одиноко Дефине, и переживала за нее. Ди всегда была такой сильной. Они допили до конца вторую бутылку Мерло, и Карен поднялась уходить. Дефина проводила подругу до ожидающего автомобиля, с которым за время отсутствия Карен ничего плохого не случилось, и стоя на тротуаре, они обнялись на прощание.

Дефина обернулась и посмотрела на свой дом. В нем горел свет, и с улицы была видна часть вестибюля, а за ним две красные комнаты. Она снова повернулась к Карен.

— Я почти выплатила кредит. Я много лет мечтала выкупить этот дом. Но не для того, чтобы жить в нем одной. Я тоскую по бабушке. Тоскую по Тангеле — такой, какой она была ребенком. А еще я сожалею, что отказалась ради нее от стольких мужчин. Я пыталась делать только то, что было лучше для дочки, и к чему это привело?

Дефина слегка опьянела.

— А телешоу было замечательным, — сказала она. — Но ты не можешь жить в телевизоре. Попытайся найти свою маму. Нам нужны все, кто может стать нашими друзьями.


Входя в свою темную квартиру, Карен слышала, как звонил телефон. Нащупав выключатель и включив свет, Карен сняла трубку с ближайшего телефонного аппарата. Она услышала голос Лизы еще до того, как поднесла трубку к уху.

— Карен, это было здорово! Ты выглядела замечательно! Ты обратила внимание на кадр со Стефани? На заднем плане, когда вы были в холле? Она в восторге. Мы все в восторге. Мы записали программу на пленку, хочешь, я сделаю тебе копию?

Лиза всегда была щедрой, подумала Карен. Она молча слушала излияния сестры еще какое-то время, а потом раздался щелчок аппарата, предупреждающий, что звонит другой абонент.

— Подожди минутку, — сказала Карен и нажала кнопку переключения абонента на ресивере.

— Карен! — раздался голос Белл. — Ты смотрела это?

— Да.

— И что ты об этом думаешь?

Карен услышала вызов в тоне матери.

— Я думаю, все прошло хорошо. А тебе как кажется?

— Ну раз уж ты спрашиваешь, то мне кажется, что получилось как раз не очень хорошо. Надо было надеть что-нибудь цветное. А порой твой голос звучал, как в телефонной трубке, ну, несколько настырно… Ты меня понимаешь?

— Мам, меня ждет Лиза на другой линии. Давай я перезвоню тебе попозже.

— Хорошо. Отец просит передать тебе поздравления.

Карен повесила трубку, но тем самым вернула Лизу на линию.

— Меня ждет мать на другой линии, — сказала она. — Я перезвоню тебе позже.

— Хорошо. Но мне очень нужно поговорить с тобой.

По тону Лизы можно было понять, что она огорчена прерванным разговором, но у Карен не было сил выслушать ее до конца.

— Спасибо, что позвонила, — сказала она. — Поговорим завтра утром.

Когда Джефри вернулся с игры в покер, Карен была уже в постели и почти заснула. Он вошел в комнату без обычного приветствия, сел на кровать и снял ботинки. Судя по его движениям, он был слегка пьян.

— Выиграл? — спросила она.

Он не ответил.

— Проиграл? — спросила она.

Он медленно повернулся и посмотрел ей в лицо.

— Мы не играли. Перри включил проклятый телевизор. Мы смотрели шоу, а потом я напился.

Она попыталась подавить обиду — разве он не мог посмотреть телепрограмму с ней вместе? Разве они не договаривались? Все вышло наперекосяк. И потом, было что-то такое в его тоне, что-то странное…

— Тебе не понравилась программа?

— Понравилась? Сорок две минуты я наблюдал тебя, и только три минуты они показывали меня. Остальные пятнадцать — остались для комментариев. Довольно честный дележ для двух партнеров, не так ли?

Карен села, ударила по подушке, и та упала на пол. Она не потянулась поднимать ее.

— Это был неплохой репортаж, Джефри.

— Я выглядел идиотски. Это из-за тебя я выглядел таким дураком.

— Джефри, не я делала эту программу, и не я ее редактор.

— Нет, конечно. Ты только сказала, что творческая часть дела остается за тобой, и объяснила им, что я лишь клерк с карандашиком, где-то там, в задних комнатах.

— Джефри, что ты мелешь?

Она попыталась в точности припомнить, что говорила о нем и как люди Эл Халл отредактировали ее ответы. Кончено, они с Дефиной выпили немного вина, но не столько же, чтобы захмелеть и пропустить сказанное. Шоу казалось очень приличным: они с Джефри выглядели неплохо.

Джефри вскочил на ноги. Он был настолько зол, что его глаза приняли стальной оттенок. Зрачки были сужены, и Карен бессознательно натянула одеяло на грудь, как будто его взгляд мог ранить ее.

— Вспомни, я был художником, Карен. Перри, Жордан и Сэм смотрели программу вместе со мной, и я знаю, что они думали. Они думали, что живу за твой счет. Ты ничего не рассказала Эл о том, как я достал у отца начальный капитал для нашей компании и что самая идея ее создания принадлежала мне. Зато ты объявила всем пятидесяти миллионам зрителей, что владеешь контрольным пакетом акций. Почему бы тебе попросту не кастрировать меня?

— Это нечестно, Джефри. Я им говорила о твоих заслугах, но они вырезали все, что им не понравилось.

— Конечно, конечно! Так же как ты вырезала меня. Ты подорвала доверие ко мне. Мы до сих пор не получили предложения от Norm Со, а если получим вообще, то надо производить очень хорошее впечатление, чтобы нам дали большой кредит. Ты думаешь, такая программа облегчит деловые переговоры?

Он повернулся и, шлепая босыми ногами, вышел из комнаты.

— Куда ты пошел? — окликнула его Карен. — Пройтись.

— Босиком? — спросила она, но Джефри не ответил.

Она была зла и злорадствовала, что он побежал от нее без ботинок. Это было просто нечестно! И так непохоже на него. Раньше он никогда не был завистливым нытиком. Эл Халл разбередила в нем все самое худшее. Или же Эл разглядела его потаенную суть и сконцентрировала внимание на том, что она в нем не замечала? Или не хотела замечать?

Она чувствовала себя разбитой и усталой и опасалась, что поспать сегодня не удастся. Но утром она должна работать над новой коллекцией. Должна. Иначе что они выставят на шоу в Париже?

Она выдвинула ящик тумбочки и достала упаковку со снотворным ксенокс. Сегодня будет двухтаблеточная ночь. И пошли они все… и Джефри, и мать, и Лиза… Она сунула пару таблеток в рот и запила их стаканом минеральной воды. На сегодня было достаточно.

Вместе с выпитым у Дефины вином таблетки должны будут действовать мгновенно, как только она выключит свет. И последней мыслью перед тем, как она заснет, будет мысль о Джефри, бредущим босиком по тротуарам Вэст-энд-авеню. Она надеялась, что начнет моросить дождь.


Карен лежала в кровати и уже засыпала, но возвращение Джефри разбудило ее. Снова надо будет стараться заснуть. Ей нужно выспаться. Но сколько не повторяй себе, что надо спать, так заснуть невозможно. Она лежала расслабленная, как размазанное по сковородке тесто на том дурацком званом завтраке для друзей и родных, несчастная и измотанная бессонницей.

Карен не была великим мыслителем и не обманывалась на этот счет. Не то чтобы она была тупицей, просто с годами она поняла, что строгое логическое мышление — не самая сильная ее способность. Она рассчитывала больше на интуицию, неясные ощущения, творчество. Карен жила глазами — то, что она видела, определяло ее мысли и чувства.

Вот и теперь, закрыв глаза, она перестала пытаться заснуть, а постаралась увидеть то, что ее беспокоит.

Первый образ, который непроизвольно возник перед ее закрытыми глазами, был образ Сильвии, умиленно взирающей на Джефри во время устроенного ею завтрака в Вестпорте. Образ был четким, как фотоснимок, и даже больше того — в своем воображении Карен могла рассмотреть сцену со всех сторон. Она могла видеть рикейлевское платье Сильвии со спины и то, с какой нежностью мать положила руку на спину сына, и цвет ее волос в контрасте с волосами Джефри. Она могла рассмотреть их в профиль. У Сильвии была та же аристократическая горбинка носа, что и у Джефри.

«Что было тогда? — размышляла Карен. — Что мне в этом не нравится? Или это и мое подспудное стремление иметь сына, которого я никогда не смогу зачать?» Нет, она не чувствовала такой тяги. Ей всегда хотелось иметь дочку. Она продолжала лежать с закрытыми глазами и удерживать образ. И вдруг она поняла, что она просто ревнует Джефри к Сильвии.

Даже здесь, в темноте, лежа в постели, она почувствовала, как краска стыда заливает ей щеки. Ревность — такое постыдное чувство. Слава Богу, Карен не часто его испытывала. Но она знала, когда оно приходит. Сейчас она ревновала. Боже, она не могла поверить, что она столь мелочна и завистлива. Она ревнива и эгоистична в отношении к Джефри.

К трем часам ночи она впала в беспокойный сон, но уже через час проснулась. Во сне, четком, как на фотографии, она была младенцем, лежащим в небольшой лодочке, почти корзинке, которую раскачивали пенистые волны моря. Сначала ей это нравилось, но потом захотелось есть, и она села и оглянулась. Все что она увидела — были седой океан вокруг и нависшее темное небо над головой.

Океан был белым, теплым, как молоко, и светился, но она ощущала, что вода остывает, становится все холоднее и холоднее. Она замерзла. Ей хотелось есть. Она заплакала тем мяучащим, жалобным плачем, которым плачут младенцы. Волна накатилась на нее и смешала соленые слезы на ее щеках с солью морской воды.

Настоящие слезы дрожали на ресницах Карен, разбуженной печальным сновидением, и сразу же в мозгу промелькнули две мысли.

Первая: она никогда раньше не видела черно-белых снов.

Вторая: она не ревновала Джефри к Сильвии, она ревновала Джефри за то, что у него была любящая родная мать.

14. Залечивание ран

Несмотря на то, что с утра ее подташнивало от выпитого накануне Мерло, Карен решила начать действовать. Скандал с Джефри, чувство разочарования от телепередачи Эл Халл и ее сновидение — все вело к одному и тому же: она попытается найти свою родную мать. Да, но как это сделать?

Ну а если нанять хорошего частного детектива? Ты можешь спросить про ортодонта, парикмахера, гинеколога, даже про хирурга, делающего пластические операции, но про частного детектива? У кого? У Джефри нельзя: он дал ясно понять, что не одобряет саму идею. Не позвонить ли Джун и спросить, не вела ли она слежку за Перри, добиваясь развода? Но она избегала общения с Джуной из-за того, что Джефри отказался взять ее в жены. Она могла бы позвонить Биллу Уолперу и спросить, нет ли у него детективной службы для проверки клиентов и служащих. Но осмелившись попросить его об услуге, сможет ли она потом отстаивать перед ним интересы своей компании?

Не найдя с кем бы посоветоваться, Карен заставила себя перелистать справочники и на желтых страницах «Телефонов Манхэттена» обнаружила десятки интересующих ее служб, которые, несмотря на манхэттенские номера, в большинстве своем имели конторы в Бруклине. Она пропустила объявление «АААА Инвестигейшн», выбрала несколько других наугад и позвонила по указанным телефонам. В первых четырех ей отвечали автоответчики, предлагая сказать свое имя, оставить краткое послание и номер домашнего телефона.

Как бы не так! Она набрала еще один номер, и ей ответил какой-то дяденька с Джей-стрит в Бруклине. Карен назначила встречу с мистером Центрилло, который уверял, что сможет «втиснуть» ее в список дел, запланированных на сегодня.

Когда они остановились около скромной двери конторы, зажатой между магазином товаров для полицейских и лавочкой третьесортных ювелирных изделий, Карен не смогла сдержать улыбки, глядя на добродушное лицо негра, сидящего за рулем лимузина. Его звали Корман. Ему случалось возить Карен и раньше.

— Я задержусь минут на пятнадцать, — сказала она, — ну самое большее — на полчаса. Если меня не будет к этому времени, то, пожалуйста, постучите в дверь комнаты двести один. Я не хочу сорвать мою следующую встречу.

Корман кивнул, но наморщил лоб.

— Трудно будет найти место для парковки. И в этом районе я бы не хотел оставлять автомобиль без присмотра. Впрочем, будем надеяться, что все обойдется.

— Спасибо, Корман, — сказала она с искренним чувством благодарности.

В контору Центрилло вела старая, обшарпанная деревянная лестница, ступеньки которой по краям были обиты железными полосами. Посередине ступеньки провисли, как от сильной усталости. Карен тоже чувствовала усталость, но не физическую, как у ступенек. Как же много у людей должно накопиться несчастий, чтобы так износить ступеньки, и какими тяжелыми должны быть эти несчастья! Если вы боитесь, что ваш партнер предает вас — потянет ли такая неприятность на пятьдесят фунтов? А если подозреваете в измене жену — это еще тяжелее? А когда вы разыскиваете мужа, оставившего вас с двумя детьми — потянет ли это на две тонны? А каков вес несчастья, которое она сама поднимает по этим ступенькам?

Контора занимала одно из двух крыльев второго этажа, и Карен с облегчением отметила, что она очень чистенькая, как и лестница, по которой она только что поднялась. Карен повернула круглую ручку дубовой двери и вошла в приемную размером с небольшую прихожую. Прыщавая девушка с громадной копной волос взглянула на нее и улыбнулась.

— Миссис Коган? — спросила она.

Карен заставила себя утвердительно кивнуть. Она не хотела называть свое настоящее имя. Но что если девушка смотрела шоу Эл Халл? Карен не была уверена, что дизайнеры считаются настолько важными, чтобы их портреты печатались в «Нейшенл Инквайер», но ей не хотелось бы экспериментировать на себе.

«В ПОИСКАХ БРОСИВШЕЙ ЕЕ МАТЕРИ. СТРАДАНИЯ ДИЗАЙНЕРА — ЛАУРЕАТА ПРИЗА ОУКЛИ:

СОБСТВЕННЫЙ РАССКАЗ КАРЕН КААН».

Карен передернуло от такой перспективы. Среди других объявлений только объявление об услугах Центрилло не упоминало о «конфиденциальности». Поэтому она и позвонила ему. Она считала, что конфиденциальность должна предполагаться, а не объявляться. Еще она надеялась на то, что не очень популярна в Бруклине. Здесь могли с готовностью выложить три сотни долларов на слоеный кашемировый костюм со свитером. Да и на ТВ она появляется отнюдь не ежедневно. Читает ли кто-нибудь на Джей-стрит столбец Сьюзи, и есть ли тут подписчики на «W»?

Она посмотрела на девушку, сидящую за узким конторским столиком. На ней была голубая с красным полистеровая курточка, которая сидела так, как будто она напялила на себя хозяйственную сумку. Вставки были вшиты слишком высоко и к тому же неровно. Сколько они содрали с нее — больше девятнадцати долларов и девяноста девяти центов? Напоминает продукцию Norm Со марки Бетт Мейер. Карен представила себе ощущение от контакта материи с кожей — в такой влажный день оно должно быть очень неприятно. Простая хлопковая рубашка за ту же цену смотрелась бы на девушке гораздо лучше. А цвета! Они боролись друг с другом, и ни один из них не мог победить. Расцветка была убийственной, особенно в сочетании с цветом волос и кожи девушки.

Карен вздохнула. Если она не хочет совсем свихнуться, то с анализом одежды на каждом встречном надо кончать. Неужели Джефри был прав, и все сводится только к самоконтролю? Или же прав ее школьный приятель, и у нее идет процесс неосознанного избегания мыслей, слишком болезненных, чтобы их спокойно продумать? Или «и то, и другое», как обычно говорила Белл?

— Садитесь, миста Центрилло щас примет вас, — сказала девушка с неподражаемым говором Норстрэнд-авеню.

«Боже, — подумала Карен, — неужели и я говорю с таким акцентом? Если бы не мой талант, то и я могла быть на ее месте за таким же конторским столиком. Носила бы такие же куртки…»

Карен испытывала острое сочувствие к бедной девушке. Она смотрела на секретаршу с состраданием. Затем велела себе успокоиться. Не слишком ли высокомерны все эти мысли с ее стороны? Ведь это ее жизнь пошла вразнос и вынудила прийти сюда, потому она и здесь. Причем как проситель, а не как работодатель. Несмотря на дряную кожу и отвратительную одежду, с яичниками девушки, наверное, все в порядке. А если на вещи посмотреть пошире, то паршивая кофточка вообще не имеет никакого значения.

Застекленная дверь позади девушки раскрылась, и из нее выскользнул седоватый мужчина невысокого роста. Ну-ну. Если это мистер Центрилло, то она мгновенно слиняет отсюда. Но человечек проскочил мимо конторки к выходу, даже не взглянув на них. В проеме двери теперь показался тоже невысокий, но плотный и лысеющий мужчина, ноги которого стояли на земле так же твердо, как твердо была приклеена улыбка к его лицу.

— Миссис Коган? — спросил он.

Это был голос «хорошего дяди» из телефонной трубки.

Она кивнула в знак приветствия, встала и последовала за ним. «Боже мой, — думала она, — что я ему скажу? Пожалуйста, найдите мою мамочку»? Она вдруг почувствовала себя маленькой и беспомощной. Офис Центрилло был солнечным, чистым и просторным. Он был обставлен старомодной дубовой мебелью, которую Карен не видела со дней Саус-сайдовской высшей школы. Она выбрала одно из двух жестких кресел, стоящих перед письменным столом, а Центрилло сел на вращающийся стул по другую сторону. Для полноты воссоздания школьной атмосферы ей не хватало только нарукавников и тетрадки для записи уроков по истории Соединенных Штатов.

— Итак?

Его большие плоские руки лежали на широкой крышке письменного стола.

Ей было трудно заговорить. Молчание тянулось до тех пор, пока не стало так же трудно молчать. Карен поняла, что она не готова к разговору. С трудом оторвавшись от пылинок в луче солнечного света, падающего из чистых окон, она, наконец, выдавила из себя:

— Я хочу найти свою мать.

— Она пропала? Сбежала? У нее старческая синильность?

Его голос был тихим и успокаивающим.

— Нет. Я не знаю. Вы меня не так поняли. — Она помедлила. — Я ищу мою настоящую, родную мать.

— Вы имеете в виду, ту, которая вас родила? Вы были приемным ребенком?

Он мысленно присваивал ей категорию и место в картотеке, которую он ведет для своих клиентов.

— Да.

— Как долго вы ищете ее?

Все время. Никогда не искала. Она вздохнула.

— Я не искала. Я не знаю, как это делать. Поэтому я и пришла к вам.

— Вы получили какие-то сведения о ней?

— Нет.

— Фамилия вашей родной матери?

— Я не знаю.

— Где будем искать — здесь, в Нью-Йорке?

Карен поняла, насколько не осведомлена она в этом деле. Она, Карен Каан, которая делает по четыре коллекции в год, раздает интервью журналистам, знает, как делать дело и добиваться успеха, как эффектно преподнести себя Биллу Уолперу и произвести впечатление на этого сукина сына, абсолютно беспомощна, пытаясь решить главную загадку своей жизни и не имея определенного плана, не произведя никаких предварительных исследований. Что с ней случилось? Она не только не может зачать ребенка, но и породить здравую мысль. Карен казалось, что она выглядит дурой, несмышленым младенцем, который ждет, что большой дядя поможет ей. О чем это он спрашивал? Где ее удочерили? Она хотела ответить, что не знает, но вдруг вспомнила — как ниоткуда, — что однажды Арнольд упомянул Чикаго. Он не любил командировок в этот город. Возможно, потому, что она родилась там.

— Я думаю, в Чикаго, — сказала она.

Она открыла сумочку и стала искать в ней две фотографии, служившие ей талисманом. Но их здесь не было. Она почувствовала, что бледнеет. Потеряла? Она могла бы поклясться, что положила их сюда. Но последнее время она была так замотана и расстроена, что забыла о них. Где она видела их последний раз? Ее лоб покрылся капельками пота, и она в растерянности поглядела на «большого дядю».

— У меня должны быть фотографии. Я почти уверена, что я из Чикаго.

Мистер Центрилло понимающе кивнул.

— Мне надо посмотреть законы штата Иллинойс. Вы знаете, законы различаются в разных штатах. Миссис Коган, я думаю, вы видите все трудности сами. Даже допустив, что вы родились в Чикаго и были официально удочерены, и предположив, что документы не засекречены, — все равно без имен и дат будет очень трудно что-либо узнать. Как ваше девичье имя?

Наконец-то она могла ему ответить что-то определенное.

— Липская, — сказала она и назвала имена Арнольда и Белл, даты их рождения и старый бруклинский адрес.

Но Центрилло только качал головой.

— Даже с этим датами и именами будет очень трудно. Но разрешите задать вам еще один вопрос.

Она согласно кивнула. Ей показалось, что она вообще не сможет больше отвечать. Достаточно одного слова — и она разрыдается. Боже, когда она плакала в последний раз? Она уже не помнила. Но губы ее дрожали.

— Я понимаю, что иногда неудобно спрашивать такие вещи, но не могли бы вы получить нужную вам информацию от приемной матери? Вы можете поговорить с ней на эту тему?

Как по волшебству, слезы прекратились.

— Невозможно, — сказала она.

Центрилло кивнул, словно ответ не содержал ничего неожиданного. Он вздохнул.

— Есть ли у вас свидетельство о рождении? — спросил он.

— Да! — ответила она с таким энтузиазмом, что снова почувствовала себя дурой.

— Можно взглянуть на него?

— Я не взяла его с собой, — виновато призналась она.

«Большой дядя» снова вздохнул.

— Миссис Коган, я думаю, что мне надо спросить вас: вы всерьез хотите найти свою мать? Может быть, вам совсем не нужен частный детектив? Может быть, вам надо поговорить с кем-нибудь другим? С рабби, с консультантом, с семейным доктором…

Краска стыда залила ее лицо. Он посылает ее к психиатру. Она побывала уже у трех. Ей надоело изливать свои чувства другим людям. Она просто хочет найти свою проклятую мать. И плевать на то, что она в растрепанных чувствах и растерянности! Слава Богу, не так часто в жизни она чувствовала себя столь ранимой и безрассудной. А с ранимыми и безрассудными бабами случается одно и то же — их посылают к психиатру… — проверить, все ли у них в порядке с головой. Теперь глаза Карен действительно наполнились слезами, но не только от боли, но и от злости.

— Послушайте, мистер Центрилло, я знаю, что я не подготовилась как следует к встрече с вами, и прошу прощения. Если вы составите список того, что вам нужно, я попробую выполнить ваши требования. Но я бы хотела от вас услышать… При условии, что я выполню все это, вы возьметесь искать мою родную мать?

— О, пожалуйста, миссис Коган, не принимайте все так близко к сердцу. Я понимаю, как вам трудно. Но что здесь можно обещать? Иногда я иду в судебную палату в бюро документов и — раз, два, три — все готово. В других случаях — трачу годы на поиски — бывает, что ничего не нахожу. Большинство женщин, отказывающихся от своих детей, не очень гордятся этим. Они начинают новую жизнь. Переезжают на новое место. Они умирают. Но, что бы с ними ни случилось, они не хотят, чтобы другие знали их местопребывание. Если я правильно вас понял, ваша родная мать никогда не делала попыток найти вас?

Карен удивленно откинулась в жестком кресле. Ей и в голову не приходило, что мать могла искать ее.

— А такое возможно? — прошептала она.

— По-всякому бывает. В некоторых случаях у матерей оказывается достаточно информации, и они могут отыскать ребенка. В других же они имеют дело с закрытой документацией. И в шестнадцати штатах в этом случае ни вы, ни ваша мать не получите никакой информации, позволяющей вам связаться друг с другом. Даже если вы обе этого очень хотите.

Долго сдерживаемые слезы теперь покатились по лицу Карен. Все казалось таким печальным. Она думала обо всех разъединенных матерях и дочерях и их безрезультатных поисках друг друга. Спокойным, естественным движением мистер Центрилло открыл ящик и достал из него упаковку с салфетками. «Как психиатр», — подумала она. Слезы продолжали катиться из ее глаз. Она долго рыдала, выплакивая накопившиеся за долгие годы слезы. Наконец она вытерла щеки и сумела выговорить:

— Все это так грустно. Очень и очень грустно.

Она высморкалась.

Мистер Центрилло перегнулся через стол, достал клинекс из упаковки и тоже высморкался. Он шумно вздохнул.

— Что же, так оно и есть…

Какое-то время они сидели в тишине, освещенные солнцем. Потом Карен сделала глубокий вздох, потянулась к сумке, вытянула из нее блокнот Файл-о-фэкс и ручку Мон Блан.

— Хорошо, — сказала она, — продиктуйте все, что вам нужно для поисков моей матери.

После обсуждения списка требований и платы за работу Карен поискала в сумке конверт, в который она заранее положила деньги, чтобы расплатиться с детективом. Центрилло аккуратно заполнил расписку в получении денег, затем встал, проводил ее к двери и задумчиво глядя на чистый деревянный пол, тихо сказал:

— Миссис Коган. — Он придержал ее за локоть. — Позвольте мне задать вам еще один вопрос. Вы отдаете себе отчет, что вы ищете? Потому что, даже если мы найдем вашу мать, это может оказаться не то, что вам хочется.

Она пожала ему руку. Как ему объяснить, что с ней сейчас происходит?

— Пусть будет как будет, — сказала она.

Шофер Корман ждал ее в вестибюле конторы.

— Прошло ровно полчаса, вы велели зайти к вам.

Она только тряхнула головой и позволила ему помочь ей добраться до машины. Сейчас она не отказалась бы ни от какой помощи.

15. Друг в твидовом костюме

Утро превратилось в сплошной трезвон телефонных звонков с поздравлениями от работников компании. Каждый звонивший говорил одно и то же: обычно они не смотрят телевизор, но вчера, проходя мимо открытой двери… так уж получилось, что они настроились на программу Эл Халл и… Карен могла только посмеяться. Столь же забавно было наблюдать, как Жанет и другие секретарши, а вместе с ними и миссис Круз и даже Кейси, смотрят на нее с необычайным почтением. Похоже, что во власти телевидения наложить на вас лоск престижности и придать особую значительность, стоит вам только появиться на голубом экране. Неподвластными косметическому очарованию телеэкрана оказались лишь Белл и Джефри.

Она решила не обращать на мужа внимания, пока тот не извинится перед ней. Несмотря на болезненный осадок после скандала, она продолжала РКО — работать как обычно. А работа включала, в частности, подгонку с помощью булавок завертывающейся юбки, облегающей стройную талию Тангелы под наблюдением Стефани. Карен тщательно и несколько раз проверила, не была ли девушка под наркотиком, но пассивное недовольство Тангелы казалось вполне обычным. Карен собралась было отпустить ее на перерыв, когда зазвонил телефон.

— Кто это? — громко спросила Карен, зная, что Жанет была на интеркоме.

— Пожалуйста, под-дите к телефону, — попросила Жанет с бронковским акцентом, тяжелым, как дом.

Стоя на коленях с полным ртом булавок, в разгаре борьбы с непокорной материей, Карен совсем не была готова бежать к телефону. Жанет должна бы знать это.

— Кто звонит? — снова спросила Карен с раздражением.

— П'жалуста, под-дите к телефону, — повторила Жанет.

Со вздохом недовольства, который был слышен по интеркому, Карен тяжело поднялась на ноги и пошла к рабочему столу.

Она слишком постарела для того, чтобы чувствовать себя удобно, сидя на полу. Боже, как она устала! Карен схватила трубку.

— Кто… твою мать, это? — бросила она Жанет.

— Билл Уолпер. Я думала, вы не хотите, чтоб об этом знали другие. Вы всегда психуете, когда он звонит.

— О да. Спасибо. Соедини меня с ним, — попроси ла Карен, признав ее правоту.

Она попыталась собраться с мыслями и привести себя в форму. Неужели просмотр телепрограммы подвигнул его сделать, наконец, предложение? Нет, не может быть. В этом случае он бы звонил Джефри. Или этим звонком он пытается смягчить свой отказ иметь с ними дело? Мысль о том, что она отвергнута, вызывала ощущение холода в животе. Ведь то, что она не хочет принять предложение, еще не означает, что она не хочет, чтобы оно было сделано. Хорошо. Пусть им отказывают. Все-таки рада она этому или нет? Раздался щелчок телефонного аппарата. Глубоко вздохнув и сконцентрировав столько энергии и энтузиазма, сколько можно вложить в одно простое слово, она сказала:

— Алло! — и продолжила: — Билл, как приятно вас слышать!

— Пожалуйста, подождите. Мистер Уолпер снимет трубку, — раздался резкий, сухой ответ секретарши с того конца провода.

Дерьмо! Карен бесил подобный телефонный снобизм. Этот ход в их игре она проиграла. Карен попыталась взять себя в руки и подготовиться к разговору.

— Карен? — На этот раз она слышала голос Билла Уолпера. — Вы очень заняты? Не хотите ли вместе позавтракать?

— Когда? — спросила она, припоминая намеченные на эту неделю дела, связанные с подготовкой к шоу в Париже.

Не забывай и о том, насколько ты сейчас измотана, предупредила себя Карен.

— Сегодня. Прямо сейчас. Скажите «да», и моя машина заедет за вами минут через двадцать.

Мужик спятил и к тому же оказался удивительно наглым. Не похоже ли это на приглашение девушки на пятницу с просьбой остаться до субботы? Но полегче, ты не Коко Шанель.

Карен строила всю свою жизнь через «да», когда другие отвечали «нет». Она задумалась даже не на секунду, а на мгновение, не взять ли с собой Джефри, но поняла, что не знает, где его искать. Его присутствие и не предполагалось…с ним! Он взбесится, что она не позвала его. От уязвленного самолюбия или от зависти? Ей все равно.

— Ну что ж, пожалуй.

— Мой шофер будет ждать вас в двенадцать тридцать. — В тоне Билла слышалось одобрение. — Вас устроит «Льютис»?

— Замечательно, — промурлыкала она в ответ.

Это был наилучший маленький ресторан Нью-Йорка.

Не задаваясь больше никакими вопросами, она повернулась к племяннице и крестнице:

— Представление окончено, я сматываюсь.

Она перегнулась через рабочий стол, чтобы дотянуться до своей сумки, достала из нее стодолларовую купюру и отдала Тангеле. Карен не обмолвилась с ней ни словом по поводу ссоры с Дефиной. Но ей хотелось подчеркнуть свое хорошее отношение к крестнице.

— Можешь просадить на ланч, — сказала она, и Стефани хихикнула, распознав в тоне тетки интонации Белл.

Карен улыбнулась надутой Тангеле.

— Возьми ее с собой в какое-нибудь приличное место.

— Пошли! — буркнула Тангела, и девчонки вышли из комнаты.

Оставшись одна, Карен достала зеркальце, чтобы осмотреть себя. Вести с поля боя были неблагоприятными: начать с того, что ее лицо, напоминающее картошку, могло быть доведено до приемлемого вида лишь после шлифовки хорошим увлажнителем, наложения прозрачного кремового основания и полировки бронзовой пудрой Гуерлайна. Глаза были красными и, как говорили в офисе, ВКС — волосы в катастрофическом состоянии. Карен тряхнула головой в тщетной надежде распушить волосы или добиться эффекта стрижки без стрижки, которую однажды сделал ей Джин Пайр. Ей придется отказаться от этого парня и вернуться к Карлу. Он понимает ее волосы. Может быть, их стрижка поднимет ему настроение. Надо подумать. Но это потом. А что можно сделать в той чрезвычайной ситуации, в какой она оказалась сейчас?

Пятнадцатью минутами позже она вышла из вестибюля дома 550 на Седьмой авеню к длинному мерседесу Билла Уолпера, неся с собой небольшую папку с письмами и меморандумами, чтобы быть уверенной, что ее не застигнут врасплох вопросами о деталях дела. Кожа лица была ухоженной, губы подкрашенными — но внешний лоск кончался на волосах, которые были хорошо расчесанными, но не уложенными. В сорок два года есть пределы женскому умению прихорашиваться в пределах четверти часа. Пшеничного цвета хлопчатобумажная трикотажная туника и короткая юбка, которые она надела, завершали ее образ, приятно оттененный буклированного вязания роскошным жакетом, который прикрывал ее полнеющую фигуру.

Не было ничего удивительного в том, что автомобиль Уолпера оказался волшебно-прекрасным. Карен откинулась на удобное, уютное сиденье, обитое серой кожей. Машина была — чистая роскошь. Шум улицы полностью блокировался затемненными стеклами и льющейся музыкой концерта Моцарта по аудиосистеме. Первый раз за неделю Карен попыталась расслабиться. Машина была в сотни раз лучше наемных лимузинов, которыми она пользовалась в деловых поездках. «Как я попала сюда? — удивлялась Карен. — Я, простая еврейская девочка из Бруклина, сижу в одном из самых роскошных в мире автомобилей и еду в один из самых роскошных ресторанов города». Карен потрясла головой, чтобы разогнать наваждение.

До сих пор, несмотря на успехи, достигнутые за последнюю пару лет, несмотря на награду фонда Оукли и публикации в журналах на дорогой глянцевой бумаге, она не принимала заработанную славу и достаток за должное. Ей казалось, что долгий путь наверх, сопряженный с тяжелым трудом, болью и стрессами последних месяцев, еще не пройден до конца, что она еще остается подающей надежды претенденткой, а не солидной и уважаемой звездой моды. Карен так и не привыкла к тому, что может себе позволить роскошь не обращать внимания на ценник с правой стороны меню, купить ювелирное украшение, которое ей понравилось, и не заходя в банк, знать, что у нее написана пятизначная цифра на чековой карточке.

«А что, если это конец? — задалась вопросом Карен. — Если это вершина, с которой остается только путь назад, путь вниз?» Ей вспомнился Тони де Фриеза, подошедший к ней на вручении Приза Оукли. Что он ей сказал? «Увидимся на выходе» — на пути вниз? Не хотелось бы, оказавшись на вершине, незаметно скатиться в пропасть. Или же только так и можно узнать, что было на вершине, — когда смотришь со склона, с которого виден пройденный путь? Ей стало холодно, и она попросила шофера привернуть кондиционер. Не надо было соглашаться на ланч, вдруг осознала Карен, надо было продолжить работу над парижской коллекцией. «Если я провалюсь на парижском шоу, то провалюсь всюду».

Она тяжело вздохнула. В моде ты хороша ровно настолько, насколько хороша твоя последняя коллекция. Намеченная на сегодня работа не продвинулась ни на шаг, а это означало, что парижской коллекции на сегодняшний день не существует в природе. Начиная работать в моде, она дала себе два обещания: первое — она будет одевать женщин в удобные и прекрасные наряды и никогда не навязывать им ничего броского, но смешного, клоунского или сковывающего движения; и второе — она разработает модели так, чтобы линия их производства была простой и все компоненты ее легко согласовывались друг с другом.

Начало было легким, но дальше пошло труднее. Элегантная простота дается большим трудом. Все ее искусство основывалось на знании того, как прекрасная, чувственная, сказочная по ощущению материя собирается в складки или стекает по форме тела. Она, как и Шанель, всегда была в поисках нового, качественного материала. Коко Шанель в тысяча девятьсот тридцать четвертом году, как только появился ластекс, сразу же выставила коллекцию своих потрясающих нарядов, сделанных из него.

Другим секретом Карен была структура сделанной ею одежды. Она была уникальна, поскольку простота линии подкреплялась мастерским кроем и идеальным швом. Созданный ею разлетающийся кашемировый жакет казался свисающим с плеч совершенно свободно. Но сколько потребовалось работы для того, чтобы скроить плечи так, чтобы добиться этого эффекта! Ее маленькая фуфайка-безрукавка с круглым вырезом сидела безукоризненно благодаря небольшим, почти невидимым выточкам, определить расположение и способ шитья которых она могла, только используя накопленные годами опыт и знания. Те же выточки надо было кроить несколько иначе и выше для шелковых чесучевых фуфаек. А ее слаксы! Они стали знаменитыми. Женщины были готовы убить друг друга, чтобы раздобыть их для себя. Карен знала, как скроить ногу, как обработать шов, как гарантировать точный подъем таким образом, чтобы слаксы никогда не задирались и не морщились и при этом уменьшали живот и бедра и удлиняли ноги. Просто? — Да. Легко? — Нет!

После многих лет обучения, многих попыток определить, что срабатывает, а что нет, после того как она продралась сквозь джунгли Центра одежды, после борьбы за популярность в прессе, на радио и телевидении, борьбы за признание, за рынки сбыта — она наконец добилась своего. И вот она теперь здесь — в роскошном лимузине — на вершине достигнутого, но и перед лицом нового вызова в бесконечной погоне за новейшим и лучшим. Потому что в моде не достаточно быть только хорошим, нравящимся и стильным. Вы всегда должны выглядеть по-новому. И с этим надо считаться. Ее клиентки покупают наряды не потому, что испытывают нужду в одежде: они покупают новинки.

Если даже ее одежда станет классической, независимой от времени и перекроет все стандарты, если она будет хорошо сидеть и льстить наружности владельца, но не будет новой — провал обеспечен.

Этот категорический императив новизны с годами все более и более раздражал Карен. Она была изобретательна и достойно встречала вызов раз за разом, сезон за сезоном, но это уже начинало походить на плохую шутку. В отличие от других требований моды, требование новизны не было ее внутренней ценностью. Функциональность и эстетичность — да, это настоящие ценности. Но почему женщины — а за ними и пресса — так гоняются за новизной?

В прошлый сезон она создала неплохую коллекцию, которая хорошо распродавалась и получила общее одобрение в обозрениях моды. Но в «Вуменз виар» ее коллекцию назвали «слегка уставшей» и обвинили в том, что она «зацикливается». Один неудачный сезон, в лучшем случае — два, и Карен окажется вне игры, вне дела, как говорит Джефри. Избалованная хвалебными отзывами, она обиделась на «Вуменз виар». И обида не проходила. Значит, теперь, когда она признана всеми, они с той же энергией, с какой создавали ее имидж, начнут подрывать его. А что делать? Так устроена индустрия моды. А награда Оукли сделает ее лишь более яркой мишенью, более уязвимой для их выпадов. Правда, если она продаст свои права Norm Со, то эти проблемы отойдут на второй план. Да вот захочет ли Билл иметь с ней дело после провала в Париже? От этой мысли Карен передернуло.

На какой-то момент ей захотелось все переиграть обратно и снова оказаться в рабочей комнате. Ей нужно быть на рабочем месте. Если не сосредоточиться на коллекции… Она чувствовала себя не в своей тарелке, и для того чтобы убедиться, что все нормально, она стала просматривать почту, которую захватила с собой при выходе с работы. Когда они только-только открыли компанию, Карен обходила все почтовые ящики и собирала письма. Это казалось естественным, потому что все письма были адресованы ей. Теперь собирает, сортирует и распределяет почту ее секретарша Жанет. Но даже после фильтрования на стол Карен попадает довольно увесистая пачка корреспонденции. Сейчас в ворохе писем, высыпанных в подол платья, среди внутренней деловой переписки и других официальных сообщений выделялись два конверта, которые могли представлять для нее особый интерес. В первом была жесткая почтовая карточка. Жанет уже обрезала конверт, и Карен оставалось только вытащить ее. Карточка была написана элегантным почерком.


«Дорогая Карен!

Я уверена, тебе понравилось, как показали твои удивительные наряды по телевизору.

Ты не можешь себе даже представить, как я счастлива. Я была чересчур требовательна к тебе, но никто кроме тебя не смог бы сделать этого. Ты знаешь, как много значила для меня свадьба, и только с твоей помощью я смогла выглядеть для Ларри так прекрасно, как мне хотелось. Теперь я навсегда у тебя в долгу.

С глубочайшей благодарностью

Элиза Эллиот».


Карен заморгала. Она не часто получала благодарности, тем более от клиентов ранга Элизы Эллиот, которую до нее одевали Гивенчи, Меинброчер и Марк Боан от Диора. Она нашла время написать письмо в разгар медового месяца. Холодная, требовательная, она была настоящей аристократкой. Карен была тронута. Небольшой квадратик почтовой карточки давал ей ответ на вопрос, который она задавала себе. Она находилась здесь, в этой роскошной машине, благодаря своему таланту и усердной работе. Карточка была предзнаменованием, появившимся в нужный момент и в нужном месте. Она погладила ее и сунула обратно в сумку. Открытка Элизы, конечно, не была Призом Оукли, но все же…

Второе послание не было столь приятным. Норис Кливленд, третьесортный дизайнер, приглашала ее на презентацию новых духов. Конечно же, они назывались «Норис»! Модели одежды Норис были очень похожи на старые коллекции Карен, вот только цвета подбирались паршивые. Карен покачала головой. Все-таки ей досаждало, что она должна бороться за все, что имеет, а Норис добивается этого же безо всяких усилий. Почему Норис так легко удается продавать свои подделки заказчикам высочайшего ранга? Карен скомкала карточку с приглашением и сунула ее обратно в сумку. Прием будет прекрасным и соберет замечательных людей. Однако она сомневалась, что духи потянут на «Номер Пять», «Опиум» или «Обсешн». Непонятно каким образом, но Норис всегда удавалось сорвать успех на пустом месте. Карен не удивило бы, если бы флакончики духов оказались пустыми.

Она поглядела из окон лимузина. Пешеходы из пестрой толпы на тротуаре пытались заглянуть сквозь стекла и распознать, кто едет в такой роскошной машине. Затемненные стекла защищали Карен от любопытных взглядов. Она могла быть среди этих людей, одетая в расхожую полистеровую дрянь и ботинки от Файава. Каким образом она оказалась здесь и смотрит на эту публику изнутри? Чем она заслужила это? Как долго такое продлится? Несмотря на то, что Джефри вел себя в последнюю ночь как свинья, Карен знала, что в достижении нынешнего положения она многим обязана ему, и он был прав почти во всем. Он был прав, говоря, что Форд разбогател на фордах, а не на линкольнах, и прав, что в американской высокой моде нет больших денег. Может быть, поэтому в ней чувствуют себя уверенно разве что Джимми Галанос с Вест-Кост и, возможно, Скасси.

Может быть, индустрия готовой одежды тоже таит в себе опасности. Дизайнерская одежда стоит дорого, но она и очень трудоемка. Объем продажи невелик, а значит, и прибыль оказывается низкой. Достаточно одной плохой партии — и вы пропали. Дизайнеры вроде Ральфа Лорена, Донны Каран, Энн Клейн и другие их уровня сделали деньги на бриджевых линиях низкой стоимости и на лицензионных сделках. Никто из них не выпускал сам свою продукцию в массовое производство. Ральф использовал промышленные мощности Байдермана для производства созданной им женской одежды, и они производили свыше пятидесяти тысяч моделей в год!

Неудивительно, что финансирование бриджевой линии без партнера с высоким капиталом разоряет компанию К. К. Inc. Очень трудно найти компанию, которая может запустить в производство ее коллекции, вовремя исполнить заказ, добиться нужного качества и дождаться, когда продукция окупится. Если она не хочет скатиться до уровня «лучшей спортивной одежды» Лиз Клайнборнз или Джонс N. Y., то ей лучше придумать, как профинансировать бриджевую линию, или же заключить контракт с Norm Со и расширить ассортимент до дизайнеровской одежды «умеренного уровня Чоус-энд-Тейп Межер».

Шофер маневрировал на пешеходных переходах, прокладывая себе путь в сумасшедшем движении центра города в более фешенебельный район Пятидесятых Восточных улиц, где находился Таунхауз, в котором располагались лучшие французские рестораны Нью-Йорка по соседству с роскошными особняками из песчаника. Сидя в мерседесе, медленно двигающемся сквозь пробки по улицам города, Карен имела достаточно времени, чтобы изучить внутреннюю отделку машины. Есть лимузины и лимузины, думала она, отмечая совершенство интерьера, отделанного матовым деревом, чехлы из альпаги с монограммой «WW» на сиденьях, хрустальный графин в серебряном держателе, привинченный к панели, и серебряную вазу (тоже с монограммой и прикрепленную к корпусу машины), в которой дрожала ветка древовидной орхидеи.

Карен нервничала. Скандал с Джефри выбил ее из колеи. Ей было плохо от возникшего между ними напряжения. Она чувствовала себя отвратительно: почтовой посылкой и с доставкой на дом. Тишина начала раздражать ее.

«Билл, кажется, любит клеймить вещи и привинчивать их к стенам», — прокомментировала про себя Карен.

В зеркале заднего вида глаза водителя сохраняли безучастное выражение.

— Мы сейчас приедем, — сказал он. — Мистер Уолпер ждет вас.

Водитель прижал лимузин к тротуару, вышел и открыл дверцу, прежде чем Карен успела сообразить, что ее вежливо выставляют из машины. Когда она выбралась из нее, она улучила момент осмотреть хорошо сшитый костюм шофера и его кепку — не заклеймлена ли она двойной «W». Клейма не было. Но это ее не успокоило. Она одернула юбку, одновременно пытаясь незаметно стереть пот с ладоней. «Чего я так боюсь?» — спросила она себя и поднялась по двум широким ступенькам к ресторанной двери, где ее приветствовал Андре. Он провел ее через небольшую, но шикарную обеденную комнату с роскошными гобеленами на стене в менее формальный застекленный сад в задней части ресторана. Она улыбнулась Шери Лэнсингу, главе «Парамаунт пикчерс», ее многолетнему клиенту, который завтракал с Деми Мур — не ее клиенткой. Она узнала одного из братьев Кауфман — миллионеров и дельцов по недвижимости, с которыми семейство Каанов было знакомо много лет. Это было место для деловых завтраков высокого класса.

Билл Уолпер сидел за угловым столиком и ожидал ее. Он поднялся для приветствия, но Карен отметила, что при этом даже не попытался подвинуть стул и пригласить ее сесть, предоставив это сделать Андре. Она также отметила, что Билл занял угловое место за столиком, и ей пришлось сесть напротив него, спиной к залу. Было ли это все преднамеренно? Билл определенно не нравился ей. Но когда он обратился к ней с улыбкой, его голос звучал искренне и радушно.

— Благодарю вас, что так охотно согласились прийти сюда, — сказал он, и Карен уже готова была извиниться за свои подозрения.

Он повернулся к Андре и поднял свои густые брови:

— Ты знаком с Карен Каан? — спросил он. — На этой неделе ее показывали по программе Эл Халл.

Затем, повернувшись к Карен, добавил:

— Предлагаю довериться выбору Андре.

Тот просиял.

— Для начала я бы предложил салат из омаров. У нас их немного, и мы готовим их холодными, половинками.

Билл взглянул на нее.

— Вы любите омаров? — спросил он, как будто она нуждалась в переводе названия блюда. По тону было неясно, пытался ли он помочь ей или, наоборот, уесть за ее незнание французского.

— Je voudrais l'hommard, mais pas maintenant, merci. Un salade verte seulement, et apres le salade, l'hommard, s'il vous plait. — Она улыбнулась обоим мужчинам. — Je n'ais pasfaima la dejeuner[6], — соврала она.

На самом деле она умирала с голоду, но лучше этого не показывать.

— Je comprend, Madame. Moi aussi, — согласился Андре и повернулся к Биллу: — Et pour vous?[7]

Билл прочистил горло, возможно, чтобы скрыть легкое смущение. Хорошо. Карен подавила ухмылку.

— То же самое, — сказал он и вопросительно взглянул на Карен: — Чардони?

Карен вспомнила о дефинином Мерло и последовавшей перепойной головной боли. Боже, не хватает только повторить это сегодня! Одна мысль о белом вине вызывала тошноту.

— Я знаю, что это не положено, но я предпочитаю красное, даже с омарами.

— Nous avons un Bordeaux superior[8], — предложил ей Андре.

— Но…

— Почему бы нам не начать с Чардони? — мягко спросил Билл.

Андре принял заказ, кивнул и быстро отошел. Карен моргнула. У парня была выдержка что надо. На мгновенье она задумалась, не настоять ли на Бордо, но решила, что не стоит. Вначале она посмотрит, что ей предложат. Она чувствовала спазмы в животе и неудобство оттого, что сидит спиной к залу, но постаралась принять спокойную позу ожидания за столиком. Интересно, как часто Билл приглашает сюда женщин и обрабатывает их таким вот образом? А кто из сильных мира сего отмечает, с кем он назначает ланчи?

— Шоу Эл Халл имело потрясающий успех, — сказал Билл, — и вы получили прекрасные отзывы в прессе о свадьбе Элизы Эллиот, — добавил он с одобрением. — Хорошо бы увидеть ваши идеи в воплощенном виде.

Карен моргнула, соглашаясь. Он был прав. И высказал самое главное. Посмотреть на вещи в завершенном промышленном исполнении было бы здорово.

— Вам понравился наряд Элизы?

— Мне понравились отзывы о нем в модной прессе. В наше время дизайнеры должны ассоциироваться со знаменитостями. Большинство из них приглашают на свои шоу кинозвезд. Знаете, что они подкупили Дженифер Флавин, чтобы добраться до Сталлоне? Крупная сделка. В том, что сделали вы, есть искра гениальности. Элиза Эллиот! Она пользуется популярностью у пожилых женщин, но смотрится современно. Молодежь обожает ее. У нее есть все: и стиль, и деньги. Она может стать для вас тем, чем была Одри Хепборн для Гивенчи. Как вам удалось это устроить?

Карен подумала, не притвориться ли, что она рассчитала эффект заранее, продумала все на несколько месяцев вперед, но почувствовала, что это будет звучать фальшиво.

— Она просто попросила меня об этом, — сказала Карен. — Она рискнула. Но наряд, кажется, получился неплохо.

— О вас писали в «Пипл»! Не скромничайте. Ничего себе — «получился неплохо»! — засмеялся Уолпер. — Когда я смотрел на него, то думал, не накручиваете ли вы себе цену у Norm Со?

Карен улыбнулась в ответ. Это шутка? Она не знала, что ответить, и промолчала. Ее молчание, похоже, устраивало Уолпера, и он продолжал:

— Забавно, что, ввязавшись в бизнес, связанный с модой, мне пришлось научиться понимать женщин. — Он ухмыльнулся. — Это оказалось непросто. Мне понравилось почти все, что вы говорили на нашей прошлой встрече, но кое в чем я с вами не согласен. Мне надоело слушать разговоры о том, что женщины хотят удобную и носкую одежду. Ерунда, они хотят не этого. По крайней мере, когда идут за покупками. — Он помедлил затем наклонился к ней и заглянув в глаза, спросил: — Вы знаете, чего они хотят?

Завороженная его напряженным взглядом, Карен молчала.

— Они ищут приключений, — сказал он. — Они ищут надежду. Они ищут надежное убежище.

— Никогда не думала, что аллеи столь романтичны, — попыталась сострить Карен, имея в виду расположенные на них магазины дешевого ширпотреба.

Но Билл не засмеялся.

— Вы думаете, я шучу? — спросил он. — Я не имею в виду ваших частных клиенток. Элизе Эллиот есть где искать приключения помимо магазинов. Но подумайте о жизни большинства других женщин. Им надо одеть детей. Собрать школьные завтраки: два на поездки в автобусе и еще один — дневной. Добраться до банка или страховой компании и провести день за терминалом, компьютерным редактором или программой обработки файлов. За всеми этими заботами женщина пытается не думать о том, что стареет, о своем разочаровании в муже, о том, что она уже забыла, как мужчины смотрели на ее ноги и заглядывали в глаза. Она старается отогнать мысль, что теперь никто и никогда этого делать не будет.

А потом, на пути домой, надо забежать в магазин, забрать из школы одного ребенка и проводить в нее другого, поставить обед на стол и одновременно запустить стиральную машину. За обедом, слушая болтовню детей, она ни словом не обмолвится с мужем: все уже сказано, и не раз. Может быть, потом выдастся небольшой перерыв после обеда и час на телевизор — когда уложит детей. Рутинный секс, а чаще всего и полное его отсутствие. И попытка не думать о счетах по хозяйству и не копить раздражение на мужа, который вот уже два дня подряд засыпает, не сменив майки, и как обычно храпит. Вы знаете, зачем эта женщина идет в магазин? Что она ищет в нем?

Все еще загипнотизированная его взглядом, Карен только мотнула головой.

— Надежду. Надежду на то, что пара голубых туфель змеиной кожи изменит всю ее жизнь. Надежду на то, что тряпочка искусственного шелка что-то поправит в ее внешности или по крайней мере даст ей возможность почувствовать себя хорошо, когда она впервые наденет ее. Она верит в волшебство этикетки. Если на ней стоит имя Карен Каан, то и она сама будет как Карен Каан, и ее жизнь станет такой же, как у нее.

Он неловкости Карен издала смешок. Ее посещение Мейсов и прогулки по аллеям подтверждали правоту Билла. Но сама идея ей не понравилась.

— Моя жизнь не такая уж и прекрасная, — сказала она.

— Ваша жизнь кажется прекрасной для читательниц журнала «Пипл». Женщина, о которой я говорю, преодолевая чувство вины перед семьей, потратит шестьдесят долларов на флакон одеколона с броским именем на этикетке и будет втирать в себя эту туалетную воду, как магический эликсир.

— Ну а что, если не сработает? — спросила Карен. — Что она будет делать, если ее жизнь так и не изменится?

— Вся прелесть в том, что женщина не откажется от надежды — она купит другую марку, — засмеялся Билл.

У Карен слегка кружилась голова. Она припомнила маркетинговые исследования Кейси.

— В основном духи покупают мужчины в подарок женщинам, — сказала она. — Две трети парфюмерной продукции распродается в рождественские дни.

— Вы сообразительны. Но этот факт не меняет моей позиции. Бедняги мужья не знают ни того, что представляют собой их жены, ни того, что им нужно. Но они могут догадаться, кем их жены хотят быть. Поэтому они покупают мечту во флакончике. Все сводится к одному и тому же.

Старший официант, ведающий винами, подошел к столику и налил немного Чардони в бокал Билла. Тот поднял бокал, попробовал вино на вкус и одобрил. Затем был наполнен бокал Карен, но она упрямо не дотрагивалась до него. Пассивное сопротивление. Черт с ним и его играми в вино! Она была зачарована им, но отнюдь не очарована. Он был умен, могуществен и, может быть, даже прав. Но это еще не значит, что он должен ей нравиться.

Когда они снова остались одни, Билл продолжил:

— Карен, вы как раз в той позиции, когда можете продать им их мечту. Ваше имя и образ стали очень популярными, покупатель ассоциирует их с товаром высочайшего класса — с некоторой грубоватой народной простотой, но с городским лоском и смекалкой. Уникальная позиция для общей атмосферы девяностых годов. Поэтому ваше предприятие разрастается с бешеной скоростью, что очень опасно для небольшой, недостаточно обеспеченной финансами компании. Вы понимаете, что я имею в виду? Возрастание спроса означает производство большего числа товаров, рост производства означает большие долги по кредитам, большие кредиты означают большие проценты, а это значит — меньше прибыли. Или даже полное ее отсутствие. И знаете, Карен, любой дурак может управиться с делами небольшой компании, но чтобы превратить ее в большое и крепкое дело, требуются смелость и талант. Здесь нельзя допустить почти ни одной ошибки.

Билл Уолпер наклонился к ней.

— Карен, мне кажется, что вы и я — люди одного типа. У нас есть и смелость, и талант. Поэтому позвольте мне сказать, что я о вас думаю. Я знаю, что непозволительно затянул свое предложение, но не из-за потери интереса к вам. И надеюсь, что вы это поняли.

Карен мотнула головой. Джефри давно мечет икру по поводу затяжки предложения от Norm Со. Они уже подумывали о том, чтобы броситься в банк со своими предложениями в надежде поднять нужные деньги. Не на Джефри ли намекал Билл, когда говорил, что любой дурак справится с управлением малым предприятием?

— Я тщательно и внимательно изучил финансовые отчеты вашего мужа и материалы отчета Херба, подготовленные Базилем. — Билл сделал паузу.

О Боже, ей хотят замутить голову. Надо было взять с собой Джефри. Не хочет ли Билл отказать им в контракте сейчас, прямо здесь? Ну что ж, тогда этим все и кончится. В некотором смысле это будет облегчением. И хорошо, что не будет лишних свидетелей. Она попыталась улыбнуться, хотя губы пересохли и одна из них прилипла к верхнему ряду зубов. Но Чардони она не будет пить все равно.

— Ну и..?

— Я подготовил для вас предложение. Но хочу быть правильно понятым: я делаю предложение исключительно вам, Карен. Потому что вы — сердцевина дела. Norm Со покупает ваши права за пятьдесят миллионов долларов.

Карен почувствовала, как кровь прилила к ее лицу, а живот одновременно сжался, и вжался высоко в грудь. Правильно ли она расслышала его? Пятьдесят миллионов! Это более чем вдвое превышало догадку Джефри. О Боже, какие деньги! Правильно ли она расслышала его? Но что не так в этой картинке? Она схватилась за ножку бокала Чардони и сделала три больших глотка.

— Понимаю… — удалось выговорить ей.

Она сожалела, что не принимала участия в карточной игре с Джефри, Перри и их компанией. Тогда она могла бы удержать на лице спокойную маску игрока в покер. Вместо этого она лишь кивнула.

— Я хочу, чтобы вы поняли, что мы тщательно проанализировали ваши финансовые документы, и даже не проанализировали, а прочесали частым гребнем. Я закрыл глаза на подделки в инвестиционной отчетности. По правде говоря, я закрыл глаза почти на все. Потому что ваши люди взвинтили цену на все, кроме хорошего отношения. А вот его — недооценили. И пропустили единственный крупный шанс.

Он подождал, пока она переварит сказанное.

— Карен, я скажу грубовато, но если мы собираемся переспать друг с другом, то надо начинать по-честному. Мне необходимо, чтобы вы поняли, что я рискую пятьюдесятью миллионами долларов не ради вашей организации, не ради вашего переоцененного и по большей части копеечного производства. Я плачу за вас.

«Что же, черт возьми, это значит?» — недоумевала Карен. Она лишилась дара речи. Однако годы работы с тупыми, но популярными моделями не прошли для нее даром. Карен научилась сдерживаться и молчать, когда это требовалось. Она сделала еще один глоток Чардони и твердо поставила бокал на стол. «Не раскисай! Соберись и сосредоточься! — приказала она себе. — Сейчас не время поддаваться эмоциям. Что в сущности происходит?»

— Я думаю, что и вы, и я знаем, как переоценили достоинства вашей компании, но позвольте мне сказать вам, в чем ее недооценили. Вы — я думаю, даже вы — не представляете, насколько огромен ваш потенциал. Потенциал, Карен. Что меня воодушевляет, так это ваши потенциальные возможности. И талант. Талант — это виденье. Да, да, все вместе — потенциал, талант, виденье и дисциплина. — Билл засмеялся. — Получился целый список достоинств, которые трудно найти по отдельности, и совсем невозможно, чтобы были сразу все. А вы обладаете всеми четырьмя. Я это вижу. И все, что я могу сделать, — это дать вам ключ в царство моды. Я только привратник вашей будущей империи. Я уже вижу ее и знаю, что вы сумеете ее создать.

Он потянулся через стол и положил свою руку поверх ее руки, до сих пор холодной от ледяного бокала Чардони. Рука Билла была горячей и излучала тепло.

— Вы как раз тот человек, с которым я могу сделать быстрый прорыв. Я давно искал вас, — сказал ей Билл.

Сейчас ей надо было что-то сказать в ответ. Но где-то в мозжечке хор из сотни тысяч танцующих и скачущих детишек распевал: «Пятьдесят миллионов долларов! Пятьдесят миллионов долларов!»

Голоса звучали, почти как голоса кукол в фильме «Маленький мир», на который она водила Тифф в Диснейленде.

Несмотря на шум в мозгу, Карен накрыла его руку своей и сказала:

— Я очень польщена вашей верой в меня. Спасибо вам за это. Я действительно тронута.

И она правда была растрогана. Возможно, это только игра со стороны Билли, но она сработала. Однако он играл не только на то, чтобы выкупить права на ее имя. Он делал ставку на совместную работу. Она почувствовала головокружение оттого, что волна благодарности захлестнула ее. Человек этот казался ей сверхмогущественным и расчетливым. Он, по всей видимости, поверил в нее и вкладывает свои деньги, ожидая полной отдачи.

Официант вернулся с обещанным зеленым салатом, и Уолпер высвободил руку, чтобы взять вилку и приступить к трапезе. Но никогда в жизни Карен не была так безразлична к еде, как сейчас. Наверное, секрет успешной диеты и состоит в том, чтобы перед каждой едой получать предложение на пятьдесят миллионов баксов. Простенько и эффективно. Она посмотрела на тарелку с салатом. Абсолютно невозможно запихнуть это в рот, прожевать, а затем проглотить. Легче закинуть ноги на стол и разродиться. О Боже, она пьяна. Только вот от вина или от денег?

И вдруг она поняла, что не может представить себе реакцию Джефри на это предложение. Она сказала ему о своем твердом решении не продавать себя. Но сделанное предложение и не предполагает такую продажу. Сейчас ей необходимо посоветоваться с мужем. Все, что произошло, произошло по его инициативе. Но о таких деньгах не мечтали ни он, ни она. Хотя он и закрутил это дело.

Но в какой мере ее муж действительно определял ход событий? Билл говорит, что Джефри взвинтил стоимость их предприятия более чем на сто процентов. Не намекает ли Уолпер на то, что у нее плохая команда? Однако почему они не увидели и не оценили, как говорит Билл, действительно ценное, что было в их предприятии, — ее саму? И чем же тогда так хороши ее муж и Роберт-юрист? В защиту Джефри можно сказать, что у него нет опыта по торговле предприятиями — он раньше никогда этим не занимался. Значит, к такому повороту дел подготовил их Роберт-юрист?

Бесплатных ланчей не существует. Она это знала. Как знала и то, что от предложений в пятьдесят миллионов долларов не отказываются. Тогда от чего она должна отказаться взамен? Как много самостоятельности у нее останется? Что переменится при такой покупке?

— Как вы предполагаете работать вместе? — спросила она.

— Очень тесно, — ответил Билл.

Карен не поняла точного смысла его ответа.

— Знаете, на самом деле я не столь эгоцентрична, как говорила. Вы мне верите?

— Да. И в этом ваша сила. Но вы очень амбициозны. — Уолпер улыбнулся. — Я понимаю разницу между эгоцентризмом и амбициозностью.

В этот момент официант принес омара под майонезом прекрасного домашнего приготовления, который не имел ничего общего с начинкой в баночках с таким же названием под маркой Хелман. Карен выбрала кусочек омара, окунула его в соус и откусила.

— Но вернемся к вашей замечательной идее, — сказала она. — Ответьте мне на один вопрос. Если вы так хорошо разобрались с сомнительной прибыльностью нашего предприятия, то вы понимаете, что мы согласились бы на гораздо менее крупное предложение. Почему вы предлагаете пятьдесят миллионов долларов?

На прямой вопрос Карен Билл дал прямой ответ:

— Я не занимаюсь благотворительностью, — сказал он, — но приобретение вроде этого похоже на женитьбу. Вы бесполезны для меня, если вы несчастны, если вы не хотите или не можете зачать ребенка, или все время надуты, обижены и чувствуете себя обманутой. Циники будут говорить, что я всего лишь купил ваше имя, но в этом случае я купил бы его дешевле. Я хочу вас, — подчеркнул он. — А это означает эксклюзивный контракт на двенадцать лет. Вы работаете только на меня и ни на кого другого. — Он сделал паузу. — Между прочим, не думайте, что мы переплатим хотя бы один пенни. Ничего подобного. Сейчас Херб будет грызться за каждую копейку с вашим мужем и его командой. Они просят дорого, мы отказываемся. Мы запрашиваем все оптом и скидываем на несколько пунктов. Но это все мелочи. Переговорам не подлежит только условие эксклюзивности вашей работы. И я хочу, чтобы вы это хорошо усвоили. Для вас же в качестве наживки и платы — предложенные деньги, и в будущем — доля в акциях. И еще вера в то, что я разделяю ваше виденье. Если вы согласны, то мы заключаем эксклюзивный контракт. Таковы наши условия.

Не будучи сильной в математике, Карен потратила какое-то время на расчеты в уме. Двенадцать лет. Через несколько месяцев она отпразднует свой сорок третий день рождения. Контракт кончится, когда ей будет пятьдесят пять лет! Пятьдесят пять! Она почувствовала, как поворачиваются в ее животе куски съеденного омара. И сожалела о том, что выпила это проклятое Чардони.

Небольшая волна тошноты прокатилась по ней. Но разве она не дрожала от страха, что одна-единственная неудача в создании очередной коллекции разорит ее? Разве это предложение раз и навсегда не обеспечивает ей финансовую безопасность?

Но на что это будет похоже, когда под ее именем будут работать другие люди? О Боже, а нагрузка по управлению и контроль за всем этим! Она и так здорово перерабатывает, а взявшись за столь масштабное дело… что с ней станет? Билл внимательно посмотрел на нее.

— Карен. Я уверен, вы хорошо осведомлены о провалах в таких начинаниях. Я не хочу причинять вам те неприятности, которые имела Шанель, работая с Вертмейерами.

Карен улыбнулась, вопреки своему желанию. Неужели Билл догадывается о том, что она обожает Шанель? Или это просто совпадение? В тысяча девятьсот двадцать четвертом году самым худшим врагом Шанель оказалась сама же Шанель. Она отказалась от своих прав на духи за десять процентов от сделки. И в течение пятидесяти лет девяносто процентов дохода доставались Вертмейерам. А после ее смерти и все остальное перешло к ним. Вертмейеры до сих пор остаются одной из самых могущественных групп в мире моды.

— Вы отводите мне больше десяти процентов? — спросила Карен.

— Да, но в ответ и многого требую. Я хочу, чтобы вы все хорошо продумали и сказали мне, «находясь в здравом уме и твердой памяти», что вы хотите и желаете все эти годы оставаться творцом. Что вы уверены в себе, энергичны и готовы сделать больше и лучше сделанного вами ранее. Вот мое условие.

Улыбка Карен растаяла. Как может она работать еще усерднее, чем теперь? Боже мой, она чувствует себя такой измотанной. А ведь задумывая продажу своего предприятия, она рассчитывала выиграть себе немного свободного времени. Но тоненькие голоса продолжали напевать: «Пятьдесят миллионов долларов!» Она тряхнула головой.

— Мне надо все хорошо обдумать, — сказала она.

— Такого ответа я и ожидал. И послушайте, у вас нет никакой необходимости делиться содержанием нашего разговора с остальными членами вашей команды. Нет смысла разжигать их ожидания, если вы решите отказаться от сделки. Со своей стороны, я тоже не буду никого посвящать в это до тех пор, пока вы не сообщите мне о своем решении. И если вы скажете «нет», то никто и не узнает о сделанном предложении.

Карен благодарно улыбнулась. Он продумал все и был очень внимателен. Он давал ей отступного и, может быть, тем самым давал возможность спасти ее семейную жизнь. Он был умен и проницателен.

— Еще вот что, Билл: если я приму предложение, то мне нужны гарантии, что вы не уволите никого из моих служащих. Я хочу распределить некоторые акции среди них, но так, чтобы они не оказались платой за увольнение.

— Да что вы! Нам надо будет набирать людей, а не увольнять, — сказал Билл. — Но мне не нравится эта идея распределения акций. Я хочу, чтобы вы сохранили львиную долю их за собой.

— Какая-то часть моих служащих работала со мной с самого начала. И уж если я ввязываюсь в дело, то они должны в нем участвовать как совладельцы, — сказала Карен.

Билл продумал ответ.

— О'кей. — Он повел плечами. — Но я сомневаюсь, что они оценят ваш жест.

Карен поглядела на него с благодарностью. Проиграет ли она сейчас по своей глупой доверчивости? Или он действительно такой понимающий и внимательный человек? Каким бы он ни был, но он был не тем, каким она его себе представляла. Что ей делать? Надо ли ей рассказать все остальным членам команды или подождать, когда у нее самой созреет решение? Билл предоставил выбор ей. Она посмотрела через столик на его румяное, привлекательное лицо.

— Благодарю вас, — сказала она, и ее благодарность была искренней.

— Считайте, что это мой подарок вам, — улыбнулся он.

Билл настаивал, чтобы его лимузин довез ее до работы после того, как он выйдет на углу Пятидесятой и Парка. Но у нее была назначена встреча с мистером Центрилло в «Соуп Бургер» на углу Лексингтона и Одиннадцатой улицы, и она отнюдь не хотела, чтобы водитель сообщил о ее маршруте Биллу Уолперу. Ей казалось, что он и так знает слишком много о ней; не стоит давать ему дополнительную информацию. Поэтому она попросила, чтобы шофер довез ее до Общественной библиотеки Нью-Йорка на Семьдесят девятой улице. Убедившись, что он уехал, она дошла до «Соуп Бургера». При каждом шаге маленькие хористы отбивали ритм, распевая песенку про пятьдесят миллионов долларов. Она не могла в точности описать свое состояние. С ней никогда раньше подобного не случалось. Конечно, ей с Джефри перепадет только часть денег: плата адвокату, премии и часть акций, которые она распределит в дополнение к тем, которые уже принадлежат ее семье и семье Джефри, существенно сократят сумму. Еще надо будет выплачивать налоги. И все же останется уйма денег. Настолько много, что она не знает, как с ними поступить. Она не хочет ни нового дома, ни более роскошной машины. Кроме как иметь ребенка, она, кажется, ничего не хочет. Ей хотелось бы с кем-нибудь посоветоваться. Но все, что скажут ей друзья или родные, она знала заранее. Белл скажет, что она сумасшедшая, если откажется от предложения, с подтекстом, что и те, кто сделал его, тоже свихнутые. Дефина посоветует ей следовать своей интуиции. Мерседес впадет в возбуждение и постарается скрыть бегающие глазки, притворяясь, что не хочет побуждать ее к сделке, а сама быстро подсчитает свою долю. Кейси впадет в еще большее возбуждение, а Карл скажет ей, что она стоит еще дороже. Но она беспокоилась не о них, а о Джефри.


Оказавшись в «Соуп Бургере» и увидев широкое лицо мистера Центрилло, она почувствовала облегчение и улыбнулась ему. На нем была летняя шляпа — помесь Федоры и Панамы. Он похлопал по свободному месту рядом с ним. Ресторан был маленьким — плита, распределительная стойка и дюжина табуреток вдоль стены. Она с радостью села за стол. У нее кружилась голова, как будто она крутилась на обитом красной кожей сиденье стула.

— Ну, миссис Коган, какие новости?

Новости? Мне только что предложили огромное состояние, но вряд ли об этом стоит сообщать вам, мистер Центрилло. Он казался еще более вросшим в землю, чем тогда, в своем бруклинском офисе. Она попыталась сконцентрироваться.

— Гм… Извините, я слегка возбуждена. Неприятности по работе. Но мне очень важно с вами поговорить. Вы узнали что-нибудь?

Она была на грани срыва. Что ей делать, если он вдруг скажет, что обнаружил ее родную мать?

Вот тут-то она и поняла, с кем она хотела бы поделиться новостями. Не с Белл, даже не с Карлом, и уж точно не с Джефри. Ей хотелось похвастаться, что она стоит пятьдесят миллионов, перед женщиной, которая отказалась от нее.

Но Центрилло только покачал головой.

— Извините, мне очень жаль. Если не будет дополнительной информации, то поиски окажутся долгими. Я еще не просмотрел все альтернативные варианты, но пока что не за что зацепиться, кроме как за кирпичные стены. Извините, — повторил он.

«Ну а чего я ожидала?» — спросила себя Карен. Ребенком она была фантазеркой. Фантазеркой она и осталась. Не было никакой мамы на конце радуги. Она была глупой, ранимой, полной несбыточных надежд, как маленькая девочка в книжке «Ты моя мама?», которую она читала Стефи. Почему бы ей просто не выйти на Лексингтон-авеню и не спросить у фонаря и голубей, не они ли зачали ее?

— Не могли бы вы теперь сообщить мне что-нибудь? — спросил Центрилло.

Карен вспомнила про фотографии. Она неопределенно кивнула и стала рыться в сумке в поисках снимков. Наконец она обнаружила их в запертом на «молнию» отделении кошелька, который она брала с собой на свадьбу Элизы Эллиот.

— Вот, — сказала она и протянула ему фотографии. — Я не знаю, где они сделаны, и не знаю когда, но это я.

— Здорово! — сказал он. — Очень здорово.

Звучало так, как будто он получил неопровержимое доказательство. Он перевернул фотокарточки, но не обнаружил никаких надписей или пометок.

— Послушайте, — сказал он, — вы случайно не показывали их своему отцу?

Она сокрушенно опустила голову.

— Подумайте, нельзя ли это сделать? Нам помогут любые сведения. Место и дата были бы хорошим началом, а имя — еще лучше.

Центрилло доброжелательно посмотрел на нее.

— Я знаю, это трудно, но это единственный ваш шанс.

Карен опять вздохнула. Ей трудно было представить, как она покажет карточки Арнольду. Как это получается, что она так смела в одних случаях и так трусит в других и боится задать простой вопрос Арнольду? Может быть, это свойство всех приемных детей? Они так глубоко ранимы, что не могут даже подумать о том, чтобы расспросить приемных родителей. Но, возможно, ей придется пройти через это. Скажет ли он ей хоть что-нибудь? Может ли она попросить его утаить разговор от Белл? Как сильно это заденет его?

— Миссис Коган, я очень сомневаюсь, что смогу что-либо сделать, пока не получу от вас какой-либо информации.

— Я поговорю с ним, — обещала она.

Она дала Центрилло номер личного телефона на работу, отвечать по которому не разрешалось никому, кроме нее. Ей надо помнить о том, чтобы не выдать свое настоящее имя.

Они вместе вышли из ресторана. Ее крупный спутник прошел с ней по Лексингтон-авеню и вошел в подземку на станции IRT. Карен проследовала за ним. Ее сердце сжалось. Голоса в голове прекратили свое пение. Она поняла, что никогда в жизни так не уставала. Она не могла сказать Джефри ни об одном из этих дел. На ней все еще висела неоконченная и весьма посредственная коллекция для парижского шоу, которая ждала ее на работе. Ей казалось, что она развалится на части прямо здесь, на углу улицы. Если бы Билл Уолпер знал ее истинное состояние, то он не предложил бы ей ни пенни.

16. Что с моей коллекцией?

Карен рано вернулась домой, долго спала, на следующий день взяла отгул на работе и пошла на выставку в Музей искусства Метрополитэн. Она обошла Институт костюма и провела час в Галерее Анненберга, всматриваясь в колорит картин Моне, Фантин-Летура и других любимых ею художников.

Забавно, конечно, но ей было наплевать на большинство наиболее популярных художников этого периода. Моне был блестящим живописцем, но слишком легким, а Ренуар вообще огорчал ее: столько плоти — и вся розовая и мягкая, как гнилой персик. Карен не пошла к его картинам и любовалась только тем, что действительно нравилось: натюрморт с ромашками в глиняном горшке, портрет женщины в темной одежде… Уже на выходе ее остановила странная маленькая картина. Она была написана в серо-черных тонах и представляла собой изображение рыбацкой лодки. Похоже на Курбе. Она пристально рассмотрела ее. Картина вызывала воспоминания чего-то виденного в кино или во сне. Но видение ускользало и снова балансировало на грани сознания.

В одиннадцать часов Карен вышла из музея и под моросящим дождиком пошла по Пятой авеню. Она шла на восток, к Одиннадцатой улице, мимо городских домов, Парк-авеню и клуба Юниор Лиг, в котором собирались большинство ее клиенток. Глядя под ноги, она заметила на асфальте отпечатки листьев китайского гинко, которые, наверное, упали на него ранней осенью, когда асфальтировали улицу. Маленькие, совершенной формы веерки оставили свои отпечатки на сером асфальте, хотя сами давно пропали. Это были нью-йоркские ископаемые, формы и изящество которых превосходили красоту анти-делювийских ракообразных, виденных ею в музее. Интересно, замечал ли кто-нибудь из членов Лиги эти отпечатки?

«А что останется после меня? Громадное наследство, которое смогут растратить племянницы и их дети? Несколько набросков, которые Пратты засунут в свой архив? Ссылки в книгах по истории моды?» Сейчас ей трудно даже вспомнить, когда она в последний раз чувствовала себя в кондиции. Усталость, измотанность и еще что-то… Возможно, печаль? Она была уже достаточно немолода и — предположительно — достаточно мудра, чтобы понимать, что довольство жизнью, настоящая радость жизни приходят неожиданно и только на мгновение, как луч солнца из-за Гудзона, который ослепил ее, когда она шла по Семьдесят девятой улице мимо лодочной станции. Или же они приходят пунктирно — то тут, то там, — как в те моменты, когда Джефри смотрит на нее, или она неожиданно замечает его в толпе прохожих, или застает сладко спящим на софе.

Радость нельзя загнать в угол, ее можно только выманить осторожными движениями, когда ты в ладу с самим собой, и там, где ты ее порой и не ждешь. Радость всегда неожиданна. И тем сильнее, чем неожиданнее… Так случилось в то сырое утро после дождя, когда она увидела настоящие листья гинко ярчайше-желтого цвета, которые валялись то тут, то там на дороге, образовывали совершеннейший по красоте орнамент. И в другой раз, когда вечерний свет, проскользнув в окно, рассыпался веером лучей по всей комнате. Лучи отражались в натертом паркете и утыкались в поникшие головки тюльпанов, спящих в вазе на столе. Озноб счастливых воспоминаний пробежал по спине — она жила такими моментами. Но как давно это было…

Хотя предложение Norm Со могло сделать ее богаче, чем можно было себе представить, оно не делало ее счастливой. Наоборот, через двадцать четыре часа после встречи она была больше в конфликте с собой и раздерганнее, чем раньше. Она была рада, что Джефри заработался допоздна и пришел, когда она уже спала. Он лег в гостиной и утром ушел до того, как она проснулась.

Карен не пришлось сообщать ему о встрече с Биллом Уолпером. Ей сначала хотелось разобраться с собственными ощущениями. Что ей могут дать деньги? Ей не нужен другой дом, и она не любит водить машину, поэтому она ей тоже не нужна. Деньги в большом количестве хороши лишь для того, чтобы на них купить себе свободу. Но как раз ее она и продает. Не похоже, чтобы предложение Norm Со как-то облегчило ее жизнь. Оно уже сделало ее жизнь сложнее и запутаннее. Если она примет предложение, то сумеет ли она взять ребенка, хватит ли времени на него? А сейчас ей приходится жить, тая секрет переговоров с Биллом, и если он вдруг раскроется, то ей придется столкнуться с разрушенными ожиданиями, страхами и надеждами других людей: Кейси, который был против сделки, миссис Круз и большинства работниц с производственной линии, которые опасались этого контракта, Мерседес, которая так жаждет своей доли от прибыли, что едва сдерживает себя, и Джефри, который даже не сдерживается. Карен испытывала давление со всех направлений и к тому же боялась, что этот контракт отвлечет ее от создания коллекции для Парижа.

Только Дефина, добрый старый друг Дефина, оставалась не вовлеченной в эту ситуацию и сохраняла нейтральное отношение к этой сделке. Поэтому, как только она доберется до работы, она поделится с ней впечатлениями от ланча с Биллом и обсудит его предложение.


— Пятьдесят миллионов? Ого! Парень знает, как нацепить наживку на крючок, — признала Дефина.

— Но что мне делать? — спрашивала Карен. — Я не знаю, что мне делать?

— Так узнай, — говорила Дефина. — Не предпринимай никаких действий до тех пор, пока не определишься со своими желаниями.

И это было как раз то, что Карен и ожидала от нее услышать.

Карен напряженно работала весь день, чтобы наверстать упущенное за время ее отсутствия. Было уже поздно — одиннадцатый час. Дефина тоже была еще на работе, суетясь в офисе и напевая старую песенку Майкла Джексона. На стене перед столом Карен висело более пятидесяти новых набросков.

— Прекрати петь! — раздраженно крикнула Карен. Ей казалось, что Ди пела отвратительно.

— Что тебя раздражает: мой голос или «Меморекс»?

— Дурацкая песня.

Карен встала, потянулась и протерла глаза. Боже, как она устала! Она подошла к окну и посмотрела на ленты огней, которые оставляли грузовики и легковые автомобили, с шумом проносящиеся по Седьмой авеню. Дряной песни Джексона вполне достаточно. Слава Богу, тройные панели окон заглушали шум улицы. Карен нуждалась в тишине. Но в этот раз Дефина не обращала внимания на ее настроение. Она хотела говорить, а поскольку Карен рассказала ей о предложении Уолпера, то теперь ей было трудно заставить подругу заткнуться.

— Ты думаешь, нам удастся использовать Стефани как примерочную модель?

— Почему бы и нет? Она чем-то тебе не угодила?

— Нет, она хорошая девочка. Мне не стоило бы говорить тебе, ведь ты все равно не замечаешь того, что не хочешь видеть. Ты не заметила, как сильно она похудела?

— Стефани?

— Да уж никак не Тифф.

Карен задумалась. Последнее время лицо Стефани казалось бледнее обычного. И она к тому же еще и похудела? Ей некуда было особо худеть, да и настроение у нее было вроде бы неплохим, разве что слегка возбужденным.

— Мне кажется, с ней все в порядке, — сказала Карен и снова вернулась к работе.

— Кого ты думаешь для Парижа?

Объяснений не требовалось: Карен поняла, о чем спрашивает Дефина. Они часто говорили в стенографическом стиле, поскольку без слов понимали мысли друг друга. Но Карен беспокоило нечто гораздо более важное, чем то, кого взять на работу моделью для демонстрации ее нарядов в Париже. Она была не только обеспокоена, но и напугана: важна не сама модель, а то, что будет на ней надето и кто придет смотреть коллекцию, и что скажут.

— Я не знаю. А как насчет Тангелы?

Карен вернулась к наброскам на стене, сорвала два из них, скомкала и выбросила в корзину.

— Ты серьезно?

— Вполне. Может быть, это поднимет ей настроение.

— Не делай этого ради меня. Во-первых, это ей не поможет. А во-вторых, она еще не готова для Европы.

Они опоздали с наймом моделей для шоу. Все лучшие и наиболее высокооплачиваемые из них были уже заняты. Но бюджет Карен и не позволял надеяться заполучить супермодель. Им придется нанять девочек помоложе, для которых возможность похвастаться тем, что они прошлись по подиуму на знаменитом парижском шоу, будет важнее чем заработок. Конечно, с ними всегда рискуешь. У них возникает боязнь сцены, они путаются в одеждах… Но на этот случай, на счастье Карен, у нее имелось секретное оружие — Дефина. Дефина может обучить любую девушку тому, как надо выходить на смотровую дорожку, за исключением Тангелы, которая не желала слушать ничего, что ей говорит мать. Карен обернулась к Ди.

— Почему бы тебе не просмотреть список претенденток?

Карен снова обратилась к развешанным на стене наброскам и потерла глаза. Ее охватил очередной спазм страха — коллекция не складывается.

— Как насчет Мелоди Крейг? — наугад спросила Дефина.

— Хорошо, только она бела, как сдобная булка. Давай придерживаться стиля молодых этнических американок. Может быть, Мария Лопес?

— Ради всех святых, не надо Марию — она испанка.

— Прекрати, Дефина! Никакой национальной чуши.

— Но она же латиноамериканская сучка. И не в национальности дело, а в ее поведении. Я могу поклясться, что она наркоманка. Все выходцы из Южной Америки наркоманы.

— А все черные, кроме тебя, чувствуют ритм. Прекрати, Ди! Хватит нам этих стереотипов.

— Подружка, некоторые стереотипы оказываются верны. И у меня есть чувство ритма, просто я не умею петь. — Вопреки сказанному Дефина тут же стала напевать песенку Майкла Джексона.

На короткое время Карен задумалась. Если у нее не выходит с нарядами, то, может быть, она сумеет покрыть их недостаток подбором правильных моделей? При демонстрации одежды от девушек зависит очень многое.

— Я приглашу Марию и Тангелу, а еще — Арми и Люсинду. Я хочу создать впечатление настоящей Америки. К тому же они все знают, как носить мои наряды.

— Арми стала слишком дорогой и, наверное, уже связана контрактом с другим дизайнером. Не смотри на меня так. Это ты сделала ее такой популярной. А Люсинду вообще нельзя выпускать на дорожку. Она всего лишь примерочная модель. Она не умеет ходить.

— Так научи ее.

— Это не так легко. Ты же знаешь.

— Ради Бога, Дефина, это не высокая сцена. Мы готовим всего лишь показ моделей.

— Попробуй сама покрутить задницей на дорожке под взглядом тысячи оценивающих тебя глаз, а потом говори, легко это или нет.

— Я знаю, это требует особого таланта. Но, мне кажется, у Люсинды он есть. Мне нравится ее внешность. Поэтому я и хочу нанять ее.

Дефина покачала головой.

— Как много ссор ты собралась затеять сегодня? — спросила она и круговыми движениями вальса выскользнула из комнаты, напевая надоедливую песенку Джексона.

Вот уж лет десять как Дефина называет ее скандалисткой.

— Это ты поджигатель и при этом считаешь, что я, Джефри, Кейси и Мерседес — твоя пожарная команда, — обычно ворчала Дефина.

Карен не могла не признать, что она права, что ситуация именно такова и несмотря на это, вполне ее устраивает. Хорошая, созидательная идея — как искра, из нее разгорается большой огонь. Будь то новый тип пуговиц, которые ей надо найти, или деньги, которые надо добыть у агента, чтобы закупить ткань экстра-люкс, в которую она влюбилась, — в любом случае Карен чувствовала, что это ее работа, — выманить, выцыганить, добиться не мытьем, так катаньем обеспечения задуманного всем необходимым как угодно и откуда угодно. А работа ее подчиненных состояла в том, чтобы воплотить задуманное в конечный продукт. Его создание требовало групповых усилий, и она, Карен, собрала для этого неплохую, нет, даже прекрасную команду борцов с огнем. И очень жаль, что она подведет их теперь. Очень жаль, что у нее получается всего лишь посредственная коллекция; тем самым она теряет репутацию и снижает продажную ценность своего предприятия. А как говорила Шанель? Что-то вроде того, что «ты всегда можешь отказаться от коллекции, если она отказывается от тебя». Что ж, коллекция отказывалась от нее. Она вздохнула. Может быть, она просто должна поскорее продаться Norm Со, пока не стало слишком поздно? Разочаровывающие наброски на стене подталкивали ее продаться, продаться до того, как ее разопнут в Париже. Но может быть, она просто не способна сосредоточиться? Она закрыла глаза. Перед ее умственным взором всплыла картина, виденная ею утром в галерее Метрополитэн.

По непонятной причине тут же смутно припомнились и слова Карла, сказанные им за обедом. Как это он выразился? Что она — единственный талант среди них. Нет, это не совсем то. Было что-то другое. Он сказал, что она никогда не думает в черно-белых тонах. Черное и белое. Слова из песенки, которую напевала Дефина.

Карен уставилась на наброски. Силуэты были неплохими. Неплохо и решение по материи. Коллекция выглядела сбалансированной. Все хорошо… только она не была новой.

Карен положила карандаш. Теперь Дефина напевала припев песенки с видеоклипа Майкла Джексона. «Неважно, черный или белый», — заливалась Дефина. И образы голов из клипа промелькнули в закрытых глазах Карен. «Неважно — черный или белый». Она вспомнила картину Курбе из Метрополитэн. И поняла, почему та возникла в ее воображении. Она напомнила ей о ее черно-белом сне. Сон был очень ярким — как визуально, так и эмоционально. Казалось, что стоит только закрыть глаза и подождать немного, и она снова сможет просмотреть его. Да и как его можно было забыть?

Но сейчас не время думать о снах. Ей надо сосредоточиться. Она вдруг почувствовала, как по всему телу будто проскочил электрический разряд. Неужели идея? Видение. Да… Да! Она повернулась к только что вошедшей в комнату Дефине.

— О'кей! Я нашла решение! Мы делаем два шоу одновременно.

— Что?

— Мы делаем два парижских шоу, — сказала Карен с воодушевлением. — Два. Одновременно.

— Карен, сладкая ты моя! Если так, то ты проиграла еще до начала. При теперешней конкуренции трудно собрать народ на одно шоу, а ты говоришь о двух.

— Точно. И именно поэтому мы сделаем два сразу. Они не смогут одновременно попасть на оба. Понимаешь? Мы знаем это. И это развязывает нам руки. И одно из шоу — все в черном.

— Ты никогда не работала в черном.

— А теперь работаю. Я сделаю всю коллекцию в черном на одном из шоу. И все в белом — на другом. Причем в точности те же самые одежды и представленные в той же последовательности. Только одна коллекция черная, другая — белая.

Дефина удивленно моргала.

— Группа монахинь? Костюмчики пингвинов? — спросила она. — Подружка, ты меняешь свои привычки. Прости за подначку.

Карен засмеялась. Ди схватила идею. Это не шутка; это не только в пику Карлу — мол, я умею думать и в черно-белом раскладе. Нет, это нечто большее. Представители модной прессы, важнейшие покупатели-оптовики и клиенты бросятся на неделю показов мод в Париже, образуя то, что журнал «Elle» называет «единым монолитным союзом». Каждый из дизайнеров будет лезть из кожи вон, чтобы определить, где выставить свою коллекцию, когда ее выставлять, кто будет демонстрироваться перед ним, а кто после.

Но она сломает стереотип. Правда, есть опасность, что на «званый обед» никто не придет. Плохо. Чтобы этого не случилось, придется попотеть. Здесь, в США, она важная шишка, но кому какое дело до нее в Париже? Кто пойдет смотреть хотя бы одно ее шоу? А она задумала два! Никто не может попасть на два шоу сразу!

Конечно, это вызовет сенсацию. Так раньше не делали. Да и она никогда не работала в черном. Черный — вот тот цвет, который определит успех. Любимый цвет нью-йоркских знатоков моды. Все, начиная с Тайны Браун и кончая Грейс Мирабеллой, постоянно моделируют черные женские костюмы. Но из чувства противоречия Карен никогда не делала ничего подобного. Клиенты просили. Заказчики визжали. Она сопротивлялась. Получилось так, как будто все время она накапливала силы для подходящего момента. Карен чувствовала, как колотится ее сердце. Кровь прилила к ее лицу. Этот момент наступал.

— Ты разжигаешь чудовищный пожар, — сказала Дефина, но на ее лице начала проступать одобрительная ухмылка. — Придется снимать еще один демонстрационный зал, нанимать дополнительное число моделей, рассылать большее количество приглашений, а самое главное — подготовить больше моделей твоей черно-белой одежды.

— Черным по белому — так мы напечатаем карточки с приглашением на одно из шоу, белые по черному — на другое, — говорила Карен. — Одно шоу мы проведем на левом берегу Сены, другое — на правом. Будем проигрывать Майкла Джексона. «Черное дерево и слоновая кость». И ту, которую ты напевала. И никому ничего не скажем заранее. Пусть сами догадываются. — Карен засмеялась. — А в конце у нас будет два свадебных наряда.

Парижские шоу традиционно завершались демонстрацией свадебных нарядов.

— На белом шоу мы выставим белое свадебное платье, на черном — черное.

Дефина поглядела на Карен.

— Мне нравится, — сказала она медленно. — Остроумно. И неплохой маркетинг. Покупатели любят черное. Жаль, что ты не додумалась до этого месяца полтора назад.

— Конечно, хорошо бы. Но хорошо бы и чтобы прекратилась война в Сербии. Не всегда получается так, как мы хотим, Ди.

Она сделала несколько па в стиле Мика Ягера, напевая «Мы не всегда имеем, что хотим».

«Мы не всегда имеем, что хотим», — пропела ей в ответ Дефина. — Но если очень постараться, то мы иногда можем найти то, что нам нужно. Уг-гу.

И обе они закружились по комнате, распевая буп-да-буп буп-да-буп — рефренный вокал из песни Стоунсов.

— Я знала, что ты из крутых белолицых, девочка, — сказала Дефина одобрительным тоном.

— Клейся ко мне, и ты будешь ходить в гипюровых бикини, — пообещала Карен.

Дефина засмеялась.

— Я уже это делаю.

— Эй, Ди, мы выкрутились!

Вот так и случилось, что прямо тут, в захламленном офисе, поздним вечером, к Карен пришла такая радость, что перехватывало дыхание. Она видела все сразу, каждый чертеж, каждый клочок ткани, лоск на щеках Дефины, отпечаток от чашки с кофе на ее рабочем столе-формике — видела с такой ясностью и отчетливостью, что трудно было вздохнуть. Однако по опыту Карен знала, что такое состояние не может длиться долго, и в этом знании был такой сладковато-горький привкус, что она подумала, что сердце ее сейчас остановится.

— В Париже мы врежем им насмерть! — обещала Дефина.

— Кому нужна Norm Со? — кричала Карен.

Дефина остановилась и внимательно всмотрелась в Карен.

— Ну, ну. Так кому же нужна Norm Со? — спросила она очень серьезно.

Ответ Карен был прерван телефонным звонком. Она пошла к столу, чтобы снять трубку.

— Погляди в окно, — проговорил мужской голос с другого конца провода.

В голове мелькнуло — может быть, Центрилло стоит снаружи, девятью этажами ниже, скованный наручниками с ее родной матерью? Но нет, это не был теплый и успокаивающий голос Центрилло.

— Ты видишь меня? — сказал голос.

Карен узнала — с ней говорит Перри Сильверман.

— Ты где, Перри?

— Около дома. На углу. В телефонной будке на восточной стороне Тридцать седьмой улицы.

Карен выглянула в окно.

— Видишь меня? Я машу рукой.

Она увидела его или кого-то еще, размахивающего руками, как регулировщик уличного движения или как Робинзон на своем острове, когда, наконец, он увидел корабль. Может, Перри пьян?

— Я вижу тебя, Перри.

— И ты переспишь со мной?

— Вот так, сразу? Ты пропустил парочку ходов, приятель.

— О да. Мы сначала выпьем?

— Мне кажется, что ты уже пьян. Не хватит ли?

— А ты крутая евреечка!

Разве Дефина не сказала только что нечто похожее? Карен оглянулась на Ди и пожала плечами. Та ткнула себя указательным пальцем в грудь, а большим пальцем указала на дверь — дескать, она собирается уходить. Карен кивнула, отпуская подругу. Ей и самой пора было собираться домой.

— Что ты хочешь, Перри?

— Удружи мне, а?

— Отвезти тебя домой?

— Я не сменил простыни.

— Ты опять пропускаешь ходы, Перри.

В разговор вмешался голос телефонного оператора с предупреждением: ваше время кончается. Казалось, робот вложил другой, личный смысл в эту фразу.

— Подожди меня, я сейчас спущусь, — прокричала Карен, перекрывая голос оператора в надежде, что Перри ее услышит.

Она бросила трубку и накинула плащ.

— Запрешь за мной дверь, Ди? — крикнула она на бегу.

Когда она добежала до телефонной будки, Перри еще не вышел из нее. Он был одет в нечто, бывшее когда-то белым Акваскутом. Сейчас от белого цвета остались только воспоминания. Под пиджаком была видна голубая рабочая блуза.

— Карен! — закричал он при виде ее, как будто бы только что случайно встретился с ней.

Интересно, насколько он пьян? Помнит ли, что он звонил ей, или же он в полной отключке?

Перри вышел из будки навстречу ей. Он не качался, но глаза были стеклянными и отрешенными. Он подошел, обнял ее за плечи. Его рот оказался около ее уха. Он был с ней одного роста, намного ниже Джефри.

— Идем делать ребеночка, — прошептал Перри.

— Мальчик, ты выбрал не ту девочку, — ответила Карен и выдернув зажатую им руку, махнула появившемуся на перекрестке Тридцать седьмой улицы такси.

— Полезай в машину, Перри.

— Охотно, — сказал он весело. — И куда мы едем?

— Спринг-стрит, Вест-Бродвей, — бросила она шоферу.

— Вот здорово! Я живу неподалеку оттуда.

— Правда? — сухо спросила Карен. — Какое совпадение!

Перри совсем захмелел. Голова его скатилась на грудь. Он почти отключился в пьяном сне. Ей пришлось помочь ему выбраться из машины, но даже с ее помощью его заносило из стороны в сторону. Он еле держался на ногах. Чудом не упав и с трудом восстановив баланс, Перри замер в неподвижной позе, как они когда-то «замирали» в детстве, играя в «статуи» на Проспект-Парк. В какой-то момент ей показалось, что его вырвет. Но нет, он продолжал стоять в застывшей позе, и только приглядевшись повнимательней, она заметила, что плечи его дрожат. Он вот-вот свалится, забеспокоилась Карен, но вдруг поняла — Перри плакал. Она подошла к нему сбоку. Перри поднял лицо. В отсветах неоновой вывески расположенного на углу бара было видно, что лицо его было мокрое от слез. Он глядел на мигающую вывеску бара.

— Знаешь, я снова работаю барменом. На полставки. Очень благородно, не так ли? Таким образом я подрабатывал по нескольку баксов, учась в колледже. А потом, став дипломированным художником, я занимался этим, чтобы спастись от одиночества и изоляции. Но сейчас это — всего лишь жалкое времяпрепровождение. Мне уже сорок шесть лет.

Он посмотрел в темноту и поежился.

— Я начну писать мемуары и назову их «Моя жизнь за стойкой бара».

Он попытался хихикнуть, но смешок вышел натянутым.

— Я не хочу жить без Лотти. С ее смертью моя жизнь померкла, стала бессмысленной.

Карен положила руку на его плечо, и он крепко обнял ее в ответ.

— Как темно. Как темно вокруг, — прошептал Перри.

Она не знала, что сказать, чтобы утешить его острую боль, поэтому она только крепче прижималась к нему. Так они и стояли в подворотне неподалеку от бара на Спринг-стрит…

— Я не думал, что смогу полюбить кого-нибудь так сильно, — плакал Перри. — Без моей малышки мне тоже незачем жить.

И вот здесь, на Спринг-стрит, ее как ударило — сразу два очень существенных вопроса поразили ее: первый — а стала бы Белл так горевать по поводу ее смерти? И второй — а как бы она сама вынесла потерю столь горячо любимого существа, каким была Лотти для Перри?


Вот уже неделю Карен и Джефри играли в игру «кто позднее придет домой». Измотанная и усталая, она, наконец, добралась до дома и с удивлением обнаружила мужа, растянувшегося на софе в гостиной. Из коридора были видны только его ботинки и отчасти ноги. Она скинула туфли, чтобы пройти мимо, не разбудив его, если он уже спит. Памятуя о его раздражительности, Карен аккуратно повесила плащ на крючок.

Но он не спал. На его животе лежали развернутые газеты, а рядом на полу стоял бокал с прозрачной жидкостью.

— Ты рано вернулся, — сказала она ему.

— А ты — поздно.

— Отменили игру?

Он планировал поиграть в кникер. По крайней мере так он сообщал в записке, оставленной Жанет.

— Нет, но ни Перри, ни Жордан не пришли, да и игра была уже в таком разгаре, что включаться в нее было бессмысленно. Так и получилось, что мы с Сэмом закончили рано.

Он отпил глоток вина из своего бокала.

— Послушай, Карен. Извини меня за то, что я вел себя, как последний дурак по поводу программы Эл Халл…

Слава Богу, он решил извиниться. Ведь это единственное, что ей было нужно, чтобы разрушить стену возникшего между ними отчуждения.

— Я оказался не очень хорошим деловым партнером: мы до сих пор не получили предложения от Norm Со и может быть не получим никогда. Возможно, что их оттолкнула от нас моя оценка активов нашей компании. Это была ошибка.

Карен отвернулась, чувствуя себя виноватой. Джефри опасается, что им не сделают предложение, а оно уже сделано, и притом — огромное. Она же ничего ему не сказала. Боже, кто перед кем должен извиняться? Она хотела подойти к нему, но он отвернулся. Она взяла его за руку.

— Джефри, пожалуйста! Послушай меня. Я никогда не хотела вести большой бизнес. Я хотела делать то, что я делаю. Сейчас у нас все хорошо. Мы не бедствуем. Бизнес идет не хуже, чем раньше. Мы выплатим наши долги! Я только что придумала потрясающую коллекцию для шоу в Париже. У нас прекрасное жилье, есть деньги на банковском счету. А раз у нас нет детей, то зачем нам очень большие деньги?

— Так значит, все сводится к этому? — сказал он, вытягивая свою руку из ее ладоней. — Дети? Что за проклятье, Карен, ты только и думаешь о них, даже в такое время, как сейчас. Не путаешь ли ты Божий дар с яичницей? Как ты вообще можешь сопоставлять одно с другим? Мы теряем единственный в жизни шанс. А только это сейчас и важно!

Она подумала о Перри, стоящим под дождем.

— Пошел ты к черту, Джефри! Ребенок — это тоже единственный в жизни шанс!

— Как и продажа собственного предприятия.

— Я не слыхала, чтобы кто-нибудь на смертном одре сожалел, что у него не хватило времени на деловые мероприятия. И не надо говорить мне, что я сопоставляю несопоставимое.

Она подумала, не сообщить ли ему о том, насколько он ошибается в оценке состояния дел. Ее так и подмывало ошарашить его, но она решила повременить с нажатием на эту кнопку. И вдруг раздражение прошло и осталось только сожаление. Джефри никогда раньше так не оши