КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 457572 томов
Объем библиотеки - 658 Гб.
Всего авторов - 214652
Пользователей - 100449

Впечатления

медвежонок про Гедеон: Антимаг (Альтернативная история)

Это только рекламный отрывок. Без оценки, подожду завершения.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Марченко: Остров V (Боевая фантастика)

нормальная фэнтези, похоже автор запланировал большую серию написать...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Прокди: Access 2007 «без воды»: Все что нужно для уверенной работы (Учебники и самоучители по компьютеру)

Вниманию читателей!
Крайне не рекомендуется для чтения этой книги пользоваться программами STDUViewer и SumatraPDF. Они некорректно работают с оглавлением, созданным программами Pdf&Djvu Bookmarker и HandyOutliner. Рекомендуется читать книгу ридером, встроенным в браузер или продуктами компании Adobe.

Это замечание относится и к другим подобным книгам.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Raivan про Шемшук: Hаши предки. Жизнь и гибель трёх последних цивилизаций. (Альтернативная история)

Первыми колонистами Земли 238 миллионов лет назад были 7 метровые гиганты фагорусы. Об этом и многом другом вы можете прочитать в книге Асурраведа.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Raivan про Просветитель: Библия Сатанаила (Религия)

На Земле 8 богов-кристаллов. Сатана, Дагона, Вотан, Надир и Ваал слуги кристалла Рувимы создали свое государство в Потустороннем мире. Поэтому их духи последователи носят на спине пяти конечный пентакль. Они боятся не с богом, а с атлантами херувимами, которые как раз и добавляют к имени приставку ил. О борьбе в мире Навь вы можете почитать в книге Асурраведа.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Galina_cool про Неизвестен: Педофильские анекдоты (Анекдоты)

Обложку удалила

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
Stribog73 про Неизвестен: Педофильские анекдоты (Анекдоты)

Каким же надо быть ублюдком, чтобы приделать картинку с ветераном войны в качестве обложки к педофильским анекдотам!

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).

Дорога к тебе (fb2)

- Дорога к тебе (пер. С. Б. Певчев) (и.с. Праздник любви) 1.17 Мб, 349с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Барбара Делински

Настройки текста:



Барбара Делински Дорога к тебе

Пролог

Когда зазвонил телефон, Рэйчел Китс рисовала морских выдр. Она только что наконец-то нашла нужный оттенок, позволяющий правильно передать выражение их глаз, и поэтому сейчас никак не могла прервать работу, чтобы снять трубку. Саманта об этом была предупреждена.

— Привет! Вы позвонили Рэйчел, Саманте и Хоуп. Сейчас мы все заняты. Пожалуйста, оставьте ваше имя и номер телефона, и мы вам обязательно перезвоним. Спасибо.

Раздались гудки, и Рэйчел даже успела нанести мягкой кисточкой новый мазок, но в этот момент послышался низкий мужской голос — чересчур солидный, чтобы звонить Саманте. Рэйчел уже мысленно представила было себе эдакого красавца мужчину, но тут обладатель голоса произнес свое имя. Увы, этого человека никак нельзя было назвать красавцем. Звонил билетный агент, знакомый знакомых, — парень не слишком чистоплотный, но свое дело он, очевидно, знал неплохо.

— У меня есть три билета на сегодняшний концерт Гарта Брукса, — сказал он. — В Сан-Хосе. Прекрасные места! Мне нужен твой ответ в течение пяти минут, иначе я…

Рэйчел схватила трубку:

— Они мне нужны!

— О, привет, Рэйчел! Как поживает моя любимая художница?

— Вся в работе. Тебе нужен номер кредитной карточки, да? Подожди секунду.

Рэйчел опустила трубку, через весь дом пробежала на кухню и рывком схватила бумажник. Диктуя номер карточки, она все еще задыхалась, и окончательно перевела дух только тогда, когда вернулась в студию. Окинув взглядом полотно, над которым работала, и дожидавшиеся своей очереди шесть других холстов, которые ей надо было закончить в ближайшие три недели, Рэйчел решила, что она, похоже, сошла с ума. Сейчас ей не до концертов.

Но зато девочки будут в полном восторге!

Распахнув окно, она выглянула наружу:

— Саманта! Хоуп! — Они должны быть где-то поблизости. Рэйчел позвала снова.

В отдалении послышались ответные возгласы.

— Быстрее! — крикнула она.

Через несколько минут они уже бежали к ней, петляя среди деревьев, — юные, с развевающимися на бегу волосами и раскрасневшимися щеками. Прежде чем девочки подбежали к окну, Рэйчел уже успела сообщить им радостную весть. На выражение их лиц стоило посмотреть.

— Ты это серьезно? — спросила Хоуп. Глаза ее были широко раскрыты, веснушки дрожали, улыбка обнажала все еще чересчур крупные зубы. В свои тринадцать лет она совсем не походила на взрослую девушку.

Рэйчел, усмехнувшись, кивнула.

— Блеск! — выдохнула Саманта. Пятнадцатилетняя, она была на голову выше Хоуп и уже успела округлиться. Светлыми волосами, да и всем остальным, она очень напоминала юную Рэйчел.

— Сегодня? — переспросила Хоуп.

— Сегодня.

— А места хорошие? — поинтересовалась Саманта.

— Места великолепные.

Хоуп всплеснула руками от волнения:

— Что, сделаем все по высшему разряду, — ты понимаешь, о чем я говорю?

По правде говоря, на подобные развлечения у Рэйчел не было времени, да и денег тоже. Но если ее картины чего-то стоят, то деньги будут, а что касается времени, то ведь жизнь и так коротка.

— По высшему, — решила она, потому что будет неплохо оторвать Саманту от телефона, а Хоуп — от кошки; возможно даже, что и ей самой тоже стоит отвлечься от своих картин.

— Всемогущий Боже, мне надо позвонить Лидии! — воскликнула Саманта.

— Что тебе надо сделать, — остановила ее Рэйчел, — так это уроки. Через час мы выезжаем. — Нет, она положительно сошла с ума! Забыла о своей работе, у девочек тоже куча дел, но… все-таки это Гарт!

Вернувшись в студию, она, конечно, сделала очень мало — как, вероятно, и девочки. Уже через час они погрузились в свою спортивную машину и отправились на север. Изрядно постранствовав по карте в мечтах о том, как это когда-нибудь произойдет, Рэйчел неплохо представляла, куда ехать. Магазин, в который она давно собиралась заглянуть, находился как раз на пути в Сан-Хосе и был еще открыт. Через тридцать минут, потратив безумные деньги, они вышли оттуда в джинсах, ковбойских башмаках, ковбойских шляпах, а на их лицах сияли улыбки, под стать размерам самого штата Техас.

Еще через тридцать минут, посетив «Макдоналдс» и набрав приличный запас гамбургеров и бигмаков, они уже вновь летели в Сан-Хосе.

То, что они увидели, приехав на место, их нисколько не разочаровало. Толпы и толпы фанатов, свет прожекторов, появляющиеся неизвестно откуда декорации и, наконец, сам певец, исполняющий хит за хитом, причем не в укороченном, а в полном варианте. И как только Рэйчел могла колебаться, ехать сюда или не ехать? Первые две песни она слушала довольно спокойно, но уже на третьей вся ее сдержанность куда-то испарилась. Вскочив на ноги, она принялась танцевать, хлопать руками над головой и. подпевать. Вместе с Самантой и Хоуп она встречала приветственными возгласами первые аккорды знакомой песни и одобрительно кричала, когда песня заканчивалась. До самой последней секунды они веселились от души, а когда отзвучали заключительные аккорды, рука об руку покинули арену — три подруги, которые по счастливому стечению обстоятельств оказались еще и родственницами.

Это был замечательный вечер, и Рэйчел ни о чем не сожалела ни минуты, даже когда Саманта сказала:

— Ты видела справа от нас высокую девушку с косой? У нее еще была татуировка на руке — роза. Что ты скажешь, если я сделаю себе такую же?

— Нет, — не отрываясь от дороги, отрезала Рэйчел.

— Даже маленькую? Совсем крошечную звезду на лодыжке?

— Нет.

— Но это же классно.

— Нет.

— Почему?

— Потому что эта девушка старше тебя. Когда тебе будет двадцать пять лет…

— Она не настолько старая.

— Ну хорошо — когда тебе будет двадцать два, ты можешь подумать насчет татуировки. А пока нет.

— Это не имеет отношения к возрасту — просто мода.

— Угу, — сказала, не сомневаясь в своих словах, Рэйчел, — мода, которая выставляет тебя в определенном свете. А в двадцать два года, когда твое сердце будет тянуться к некой личности, может обнаружиться, что эта личность такого совершенно не одобряет.

— С каких это пор ты вдруг стала беспокоиться о приличиях?

— С тех пор как моя пятнадцатилетняя дочь стала готовиться к вступлению в реальный мир.

— Татуировки — это кайф. Все ребята их носят.

— Только не Лидия. И не Шелли. И не те, кого я вижу, когда они выходят из школьного автобуса.

Сложив на груди руки, Саманта откинулась на сиденье. Наверняка она сейчас бросает из-под шляпы недовольные взгляды. Сзади, свернувшись калачиком, крепко спала Хоуп, шляпа ее забавно съехала набок.

Рэйчел нажала кнопку и под звучащие с компакт-диска песни, которые они сегодня слышали на концерте, понеслась дальше в ночь. Она души не чаяла в своей шляпе, своих ботинках, в своих девочках. Если она теперь отстанет от графика, на это есть серьезная причина.

Она была уже не так убеждена в этом на следующее утро, когда девочки с трудом поднялись с постели. Даже наскоро проглотив завтрак, они едва успели на школьный автобус. Весьма порадовавшись тому, что они все-таки не опоздали, Рэйчел тут же отправилась в студию и в панике принялась строить планы на ближайшие недели.

Весь день она работала без отдыха, прервавшись только на полчаса — чтобы встретить девочек на автобусной остановке и наскоро с ними перекусить. Саманта все еще бредила татуировкой, так что каждая сторона вновь, местами дословно, повторила свои аргументы, после чего рассерженная девочка в ярости удалилась в свою комнату. Хоуп, с кошкой на руках, задержалась возле матери дольше, но затем и она исчезла.

После этого Рэйчел провела в студии еще час. Решив, что выдры готовы, она бросила работу и пошла разогревать ужин. Вернувшись в студию, она занялась было другой картиной, но выдры вновь привлекли ее внимание. Тогда Рэйчел дала себе еще один час.

Когда и этот час миновал, стало ясно, что картина опять от нее ускользает. Вот так оно всегда и бывает.

«Еще минуту», — сказала она себе бог знает в который раз. Поглядывая то на эскиз, то на фотографию, Рэйчел решила добавить текстуры. Морские выдры играли среди водорослей, и проблема заключалась в том, чтобы передать блеск их меха. Начав с умбры и кобальта, Рэйчел нашла их слишком темными. Умбра с ультрамарином вполне подошли.

— Таймер звонит, мам, — подойдя к двери, сказала Хоуп.

— Спасибо, милая, — пробормотала Рэйчел, нанося несколько последних мазков. — Ты не могла бы вытащить кастрюлю и закрыть газ?

— Я уже так и сделала. — Хоуп теперь стояла рядом с ней, разглядывая холст. — Я думала, ты уже закончила.

— Кое-что было не так. — Рэйчел снова взглянула на картину, и на сей раз осталась довольна. — Теперь, пожалуй, получше. — По-прежнему не отрывая глаз от холста, она отложила в сторону палитру, взяла тряпку, смоченную в растворителе, и тщательно вытерла руки. — Я сейчас тут приберу и приду. — Она посмотрела на Хоуп. — Саманта накрыла на стол?

— Я сама накрыла.

— Она опять висит на телефоне?

— Все еще висит, — ответила Хоуп так холодно, что Рэйчел не удержалась от смеха.

Обняв дочь, Рэйчел прижала ее к себе.

— Буду через пять минут, — сказала она, отсылая девочку.

Через пять минут, как и обещала, Рэйчел была уже на кухне и раскладывала по тарелкам лазанью и салат. Двадцать минут спустя, под аккомпанемент самых свежих новостей, которые Саманта только что узнала от своих подруг, Рэйчел отправилась приводить себя в порядок. Еще через пятнадцать минут, отмывшись от краски и надев свежую одежду, она принялась причесываться. Проведя несколько раз щеткой по волосам, она вдруг остановилась и стала искать книгу, которую читала в прошлые выходные.

Перерыв всю спальню, Рэйчел ничего не нашла. Решив, что могла куда-то ее отнести, она вернулась на кухню.

— Моей книги здесь нет?

Девочки занимались посудой — Саманта мыла, Хоуп вытирала.

— Я бы поискала, — без особой любезности заметила Саманта, — но ты сама мне говорила, чтобы я ничем не занималась, пока тут все не закончу.

Рэйчел рассеянно переворошила почту — в основном это были каталоги одежды для женщины-ребенка.

— Я имела в виду телефон, — пояснила она, роясь в поваренных книгах, затем нагнулась, чтобы взглянуть на сиденья стульев, задвинутых под стол. — Я помню, что держала ее в руках, — пробормотала она, когда и эти поиски — увы! — тоже завершились ничем.

— Какая ты неорганизованная! — проворчала Саманта. Рэйчел регулярно читала им лекции о пользе аккуратности.

— Это точно, — вздохнула Рэйчел. Пройдя в гостиную, она продолжила поиски там. — Просто на меня сейчас слишком много всего навалилось.

Это было еще мягко сказано. До выставки оставалось всего три недели, и этот срок быстро сокращался. Ладно, с выдрами все как будто получилось, но ведь для них еще нужно нарисовать задний план, как и для шести других картин, да еще все восемнадцать необходимо вставить в рамы. Все было бы ничего, если бы требовалось заниматься только этим. Но ведь еще нужно купить Саманте платье к школьному балу, подготовить пикник по случаю окончания Хоуп седьмого класса, сводить обеих к зубному и терапевту, побывать на дне рождения у Бена Вулфа, владельца картинной галереи, с которым она одно время встречалась, поговорить о профессии с тремя незнакомыми пятиклассниками…

Вчера она слишком размахнулась, и сегодня уж точно не следовало бы никуда ехать.

С другой стороны, вчерашний вечер был посвящен девочкам, а вот сегодняшнее заседание клуба книголюбов — это только для нее. Но она любит этих женщин, любит книги. И даже если это внесет дополнительное напряжение в ее рабочий график, она не станет пропускать эту встречу.

Возле ее плеча неслышно возникла Хоуп:

— Я думаю, она в студии.

Закрыв глаза, Рэйчел мысленно представила себе студию, располагающуюся в противоположной стороне их бестолкового дома. Да, она оттуда ушла, потом внезапно вернулась. И что же? Конечно, она держала в руке книгу. Она принесла ее туда и там оставила.

— Спасибо, милая, — сказала Рэйчел и ухватила Хоуп за подбородок. — С тобой все в порядке?

У девочки был несчастный вид.

— С Джиневрой все будет хорошо, — мягко сказала Рэйчел. — Она ведь поела, не так ли?

Хоуп кивнула.

— Вот видишь! Это хороший признак. — Рэйчел поцеловала дочь в лоб. — Побегу за книгой. Я уже опаздываю.

— Может, мне ее принести? — предложила Хоуп.

Но Рэйчел помнила, что она кое-что рисовала в тот момент, когда выдры вновь привлекли ее внимание. Нужно убедиться, что она убрала это подальше.

— Спасибо, милая, я сама все сделаю. — Рэйчел заметила, что Хоуп не хочет ее отпускать. — Помоги Сэм, очень тебя прошу! — И, не слушая возможных возражений дочери, Рэйчел сразу убежала.

Книга была там, где она ее и оставила, — на краю рабочего стола. Когда пришла Хоуп, она работала за мольбертом. Рисунок — сделанный углем набросок — все еще лежал у окна.

Подняв набросок, Рэйчел осторожно положила его в папку, но перед ее глазами снова возник образ, созданный кусочком угля, — распростертый на простыне мужчина. Держа в руках плотный лист бумаги, Рэйчел словно чувствовала его аккуратные бедра, расширяющуюся кверху спину, его напряженные мышцы. Все это могло бы показаться невинным упражнением, однако благодаря темным, чересчур длинным волосам сходство было несомненным — фигура имела собственное имя. Пусть лучше девочки этого не видят.

Засунув папку за стол, Рэйчел взяла книгу и поспешила назад. Наскоро поцеловав девочек, она пообещала быть дома к одиннадцати и села в машину.

Глава 1

Когда в два часа ночи зазвонил телефон, своим пронзительным звуком разорвав тишину одуряющей сан-францисской ночи, Джек Макгилл еще не спал. С двенадцати часов он лежал в постели, охваченный беспокойством, и никак не мог заснуть. Внезапный сигнал тревоги резко ударил по его и без того взвинченным нервам.

За те считанные мгновения, которые потребовались, чтобы взять трубку, в его голове успела пронестись не одна паническая мысль.

— Да?

— Это Джек Макгилл? — спросил незнакомый женский голос, в котором явно звучало напряжение.

— Да.

— Вас беспокоит Кэтрин Эванс, одна из подруг Рэйчел. Произошел несчастный случай, Рэйчел находится в больнице в Монтерее. Я думаю, вам нужно срочно приехать.

Джек сел.

— Что за несчастный случай?

— Дорожная авария, ее машина упала под откос.

В животе у него заныло.

— Где это произошло? Девочки были с ней?

— На шоссе номер один, и она была одна.

— Какое облегчение! По крайней мере девочки целы.

— Она ехала в Кармел и в тот момент находилась возле Рокки-пойнт. Кто-то ударил ее сзади, машина Рэйчел по инерции перелетела через дорогу и сорвалась вниз.

Джек опустил ноги на пол. В животе заныло еще сильнее.

— Она жива, — продолжала подруга. — Сломано только несколько ребер, но она не приходит в сознание. Врачи беспокоятся за ее мозг.

— Почему беспокоятся?

— У Рэйчел сотрясение мозга и множество ушибов.

Он провел рукой по голове. Мысли о работе, не дававшие ему до сих пор уснуть, вытеснились совершенно другими заботами.

— А девочки…

— Девочки дома. Рэйчел ехала на собрание клуба книголюбов. Когда в девять часов ее все еще не было, я позвонила ей домой. Саманта сказала, что она уехала в семь, и тогда я позвонила в полицию штата. Там мне сообщили, что с ее машиной произошла авария. В тот момент они пытались извлечь ее из машины и не могли сказать, в каком она состоянии, поэтому я связалась с ее соседом, Дунканом Блаем, и он пошел к девочкам. Недавно я позвонила им, чтобы сказать, что с их мамой все в порядке, но не стала говорить про травму головы, и не знаю, стоит ли просить Дункана, чтобы он отвез их в больницу. Это не мне решать.

Да. Это решать Джеку. Развод разводом, но девочкам он все равно отец. Зажав телефон возле уха, он потянулся за джинсами.

— Я уже еду. Позвоню Саманте и Хоуп из машины.

— Рэйчел сейчас в отделении «Скорой помощи». Поезжайте туда.

— Да, конечно. Спасибо. — Повесив трубку, Джек сообразил, что не запомнил, как зовут подругу Рэйчел, но это было не самое худшее из всего. — Невероятно! — пробормотал он, застегивая джинсы и протягивая руку за рубашкой. В конторе дела шли хуже некуда, утром ему нужно было побывать в двух местах одновременно, а тут еще Джилл. На сегодня намечен благотворительный ужин, который она так долго готовила. Зная, как много он для нее значит, Джек специально отложил свои деловые поездки. Наглаженный смокинг висел в шкафу. Джилл будет ждать его к пяти. К пяти — а он еще не сомкнул глаз. И теперь направляется на юг, где проведет бог знает сколько времени.

Но ведь Рэйчел в больнице. «Она больше тебе не жена, — твердил ему внутренний голос, но Джек не стал медлить ни секунды. — Ты ничего ей не должен, парень. Это она ушла от тебя».

И тем не менее она в больнице, ему позвонили, и в зависимости от того, что он обнаружит в Монтерее, нужно будет что-то делать с девочками. Прежде всего придется сообщить им, что с Рэйчел. Они слишком взрослые для того, чтобы отправить их спать, сказав, что все будет хорошо, и слишком малы для того, чтобы оставить их наедине с грозящей катастрофой. Рэйчел была их опекуном, подругой, наперсницей. Они были неразлучны.

«Врачи беспокоятся за ее мозг», — сказала та подруга, имени которой Джек не запомнил. Что ж, конечно, они будут беспокоиться, пока все не выяснится.

Плеснув на лицо холодной водой, он почистил зубы, а затем отправился в свою студию, внезапно подумав о том, почему, собственно, продолжает так ее называть. Студия давно уже стала скорее кабинетом бизнесмена, чем мастерской художника. Те немногие эскизы, что он собственноручно выполнил за последнее время, были погребены под кучей спецификаций, контрактов, всякого рода корреспонденции — всего, что оставалось после совершенно безумного числа разнообразных проектов, которые он курировал как архитектор. Все здесь свидетельствовало о чрезвычайном напряжении, в котором живет хозяин студии.

За окнами уже начинал пробиваться серый рассвет. Подхватив под мышку кейс, в который он успел засунуть портативный компьютер, как можно больше важных бумаг и папку с многочисленными вариантами монтанского проекта, Джек по темному коридору бросился на кухню. Свет ему не был нужен — он и так прекрасно здесь ориентировался. Схватив ключи и сорвав с вешалки куртку, Джек включил сигнализацию и спустился в гараж. В считанные минуты выведя оттуда «БМВ», он рванул вниз по Филберт; свет фар с трудом пробивался сквозь густой утренний туман, время от времени выхватывая из темноты какие-то кучи мусора — вероятно, весь Сан-Франциско сейчас был погружен в этот туман.

На ощупь набрав номер телефона, Джек позвонил в справочную монтерейской больницы.

— Вас беспокоит Макгилл. К вам недавно поступила моя жена, Рэйчел Китс. Я сейчас к вам еду. Есть ли для меня какие-то новости?

— Подождите, пожалуйста.

Через несколько изматывающих душу минут трубку взяла дежурная сестра приемного покоя:

— Мистер Макгилл? Ваша жена в операционной. Это пока все, что известно.

— Она в сознании?

— Когда ее отправляли наверх, была без сознания.

«Врачи беспокоятся за ее мозг».

— А что именно оперируют?

— Вы можете минуту подождать?

— Я бы предпочел…

Трубка замолчала, и Джек понял, что у него нет альтернативы. Когда шесть лет назад Рэйчел ушла от него, альтернативы тоже не было. Он был в отъезде, и она просто собрала вещи и уехала вместе с девочками. Тогда он вернулся в пустой дом, чувствуя себя таким же беспомощным, как сегодня. Чуть позже, охваченный спасительным гневом, он продал дом и переехал в другой, где тишина не была такой гулкой. Теперь же ничего не помогало. За каждым поворотом ему чудилось прекрасное лицо Рэйчел — то целое и невредимое, то все в синяках и ссадинах. Сердце взволнованно билось.

Он прибавил скорость.

— Мистер Макгилл? — послышался в динамике мужской голос. — Это доктор Коули. Я занимался вашей женой, когда ее привезли.

— Что именно ей оперируют? — вцепившись в руль, крикнул Джек.

— Левую ногу. Там множественные переломы. Будут вставлять штифты…

— Мне сказали, что у нее черепные травмы, — прервал его Джек. От перелома ноги не умирают. — Она была в сознании?

— Нет. Действительно, у нее имеются ушибы мозга. Мы пока еще не знаем, к чему это может привести.

— Я хочу, чтобы вызвали специалиста.

— Он уже едет. Когда вы здесь будете?

— Я только что выехал из Сан-Франциско.

— Значит, часа через два?

— Меньше, — сказал Джек и, немного поколебавшись, проскочил на красный свет. — Вот мой номер сотового. — Он торопливо назвал цифры. — Позвоните мне, если будут какие-либо изменения, ладно?

Получив согласие врача, Джек набрал еще один номер. На этот раз, однако, он не спешил нажать кнопку вызова. Он не знал, что сказать девочкам. Они уже не маленькие, а нынешние подростки отличаются от тех, которых он знал. Если к этому добавить, что больше он с ними не живет, и то, что они девочки, — это уже тройное неудобство.

Но на сей раз ему не уйти от ответственности. Больше просто некому взять ее на себя.

Кэтрин. Вот как зовут ту подругу — Кэтрин.

Рэйчел никогда о ней не упоминала, хотя, собственно, она и говорила-то всегда только о девочках. А вот от самих девочек он о Кэтрин слышал — это Джек как будто припоминает.

Вот о ком они совершенно точно говорили, так это о Дункане Блае, причем не один раз. Он владелец ранчо, расположенного в Санта-Люсиас, что к востоку от побережья, по соседству с владениями Рэйчел.

Дункан вызывал у Джека неприятные чувства. Ему не нравилось, с каким восторгом девочки описывали его хижину, его бороду или его овец. Ему не понравилось, как девочки ухмыльнулись, когда он спросил, не встречается ли с ним Рэйчел. О, конечно, он понимал, что они пытаются заставить его ревновать, однако беда в том, что Джек вполне мог представить себе Рэйчел именно с таким человеком. Те, кто живет в горах, нередко отличаются некой грубой привлекательностью. Хотя, пожалуй, и Джека нельзя назвать каким-то недотепой. Он высокий, стройный, может вбивать гвозди наравне с лучшими столярами, строящими дома по его проектам, но все же он не умеет валить деревья в два обхвата, стричь овец или стрелять оленей.

Хочется ли ему сейчас, среди ночи, поговорить с Дунканом Блаем? Определенно нет, пусть даже его дочери считают того единственным настоящим мужчиной в округе.

Джек нажал кнопку вызова.

Едва успел прозвучать первый звонок, как в динамике послышалось нервное «Алло?».

— Привет, Сэм! Это папа. Как вы там, в порядке?

— Что с мамой?

— С ней все нормально. — Джек старался говорить как можно бодрее. — Я сейчас еду в больницу. Я только что говорил с доктором — ей делают операцию. Кажется, нога у нее здорово повреждена.

— Кэтрин сказала, что и ребра тоже.

— Вполне возможно, но на ногу надо наложить гипс. Освежи мою память, Сэм, — кто такая Кэтрин?

— Мамина лучшая подруга, — нетерпеливо сказала Саманта. — Я дала ей твой номер.

— Ты и сама могла мне позвонить.

— Я не знала, где ты, — ощетинилась она в ответ. — Если бы тебя не было поблизости, тебе надо было бы бронировать рейс, ждать в аэропорту, а если бы не оказалось подходящего стыковочного рейса, то тебе пришлось бы добираться целую вечность. Кроме того, Кэтрин сказала, что там хорошие врачи, поэтому что ты можешь сделать?

— Могу туда приехать, — ответил Джек и, сообразив, быстро добавил: — Давай не будем спорить, Саманта. Для этого сейчас не время.

— Ты говоришь мне правду? С мамой действительно все нормально?

— Мне так сказали. Твоя сестра спит?

— Спала, пока ты не позвонил. Мы знали, что этот звонок должен быть связан с мамой. Мои подруги не станут звонить среди ночи, — сказала Саманта с уверенностью, заставившей Джека заподозрить, что на самом деле такое бывало не раз. — Папа, мы хотим ехать в больницу, но Дункан не хочет нас брать.

— Он сейчас у вас?

— Он спит в кресле. Заснул в такой момент — можешь себе это представить? Ну, я его сейчас разбужу. Скажи ему, чтобы он нас подвез. — Она, видимо, отвернулась от аппарата, но Джек все равно поморщился от ее крика. — Дункан! Возьми трубку! Это мой отец!

— Саманта! — позвал Джек.

— Нет, мама не умерла, — послышался приглушенный голос Саманты, — а вот кошка может умереть, если ты ее не отпустишь. Ты слишком крепко ее к себе прижимаешь, Хоуп. Ты делаешь ей больно. — Она снова прижала к себе трубку. — Вот. Хоуп хочет с тобой поговорить.

— Папа! — произнес дрожащий голосок.

Сердце Джека дрогнуло.

— Привет, Хоуп! Как дела, милая?

— Я боюсь.

— Я понимаю, но сейчас с твоей мамой все хорошо. Я как раз еду в больницу. Когда я туда попаду, то буду знать больше.

— Приезжай сюда! — взмолился голосок.

— Я приеду, — сказал Джек, тая при мысли о том, что оказался нужен хотя бы одной из своих девочек. — Больница как раз по дороге, так что я сначала загляну туда. Тогда я смогу больше тебе рассказать, когда приеду.

— Скажи маме… — Хоуп замолчала.

— Что, милая?

— Она снова плачет, — вмешалась Саманта. — Поговори с Дунканом.

— Дункан Блай у аппарата, — отрывисто произнес мужской голос. — Что вы хотите сказать?

Джек хотел бы еще поговорить с Хоуп, но сегодня вечером распоряжался не он.

— Я хочу сказать, что знаю не слишком много. Я буду в больнице примерно через час. Никуда их не везите.

— Я и не собираюсь.

На том конце линии послышались приглушенные протесты, затем голос Саманты с огорчением произнес:

— Папа, это просто ужасно — вот так здесь сидеть, пока она там.

— Сейчас глубокая ночь.

— А разве мы не можем спать там? Она ведь наша мама! Что, если она будет нас звать?

— Она в операционной, Саманта. Даже если бы вы были в больнице, то не смогли бы ее видеть. Послушай, если ты хочешь чем-то помочь, поддержи свою сестру. Она, по-моему, очень расстроена.

— А я разве нет?

В ее голосе за внешней бравадой чувствовалась паника. Но все-таки Саманта — это не Хоуп. Хотя разница в возрасте у них всего два года, они совершенно разные. Пятнадцатилетняя Саманта — маленькая всезнайка, которая не любит, когда с ней обращаются как с ребенком. Тринадцатилетняя Хоуп молчалива и чувствительна. Если Саманта склонна задавать вопросы, то Хоуп сразу видит в ответах скрытые нюансы.

— Я понимаю, что ты тоже расстроена, — сказал Джек, — но ты ведь старше. Возможно, если ты ее поддержишь, то и она поддержит тебя. Помогите друг другу, ладно?

— Я все думаю насчет шоссе номер один, папа. Там есть участки, где край дороги обрывается на сотню футов вниз, прямо на скалы. Это случилось именно там?

— Я не знаю деталей аварии.

— Мама могла упасть в воду, но это не намного лучше. Что, если она задыхалась там под водой…

— Сэм, она не утонула.

— Ты этого не знаешь. Может, только куча всяких аппаратов удерживает ее в живых.

— Саманта! — Она почти так же изобретательна, как и Рэйчел, только вот ей не хватает зрелости, чтобы направить эту энергию куда нужно. — У твоей матери сломана нога.

— Но ты ведь не знаешь, что там еще! — закричала она. — Позвони в полицию — они расскажут, что произошло.

— Возможно, после. У доктора есть номер моего сотового. Я не хочу занимать линию на тот случай, если он позвонит. А сейчас я хотел бы, чтобы ты легла в постель. Никому не принесет пользы, если ты станешь представлять себе, что могло бы случиться. Воображение бог знает до чего может довести. Так что успокойся. Я контролирую ситуацию. И не надо сидеть и ждать нового звонка, потому что до восхода солнца я больше не позвоню.

— Я не пойду в школу.

— Об этом мы поговорим после. А сейчас единственное, чем ты можешь помочь своей матери, — это если успокоишь сестру. И если вы обе хоть немного поспите.

— Ладно, ладно, — пробормотала она.

* * *

Джек заставил себя сосредоточиться на дороге. Над городом по-прежнему висел туман, на шоссе было темно. Он прижал руку к животу, надеясь, что тепло руки поможет справиться с комом в желудке, но рука оказалась холодной, так что это не помогло. Нервы каждый раз его подводят, особенно в последнее время.

Ему очень хотелось, чтобы зазвонил телефон и врач сообщил, что Рэйчел после операции пришла в сознание и теперь все будет хорошо. Но телефон молчал, только приглушенно гудел двигатель. Джек попытался отвлечь себя мыслями о том, что не выходило у него из головы еще два часа назад, — об отставании от графика строительства, о спорах насчет контрактов, об уходе ведущих сотрудников, — но оказалось, что эти проблемы его сейчас не интересовали. Они остались позади, в окутанном туманом городе.

Утром придется сделать несколько звонков — надо отменить назначенные встречи.

Впрочем, если Рэйчел придет в сознание, к полудню он уже вернется на работу.

Это казалось Джеку все более вероятным. Рэйчел — сильная, здоровая женщина, самая сильная, самая здоровая, самая независимая из всех, кого он знал. Он ей не нужен. И никогда не был нужен. Шесть лет назад, когда на ее жизненном пути возникла развилка, она сама сделала выбор. Ну и прекрасно.

Так зачем же он сейчас едет на юг? Зачем откладывает деловые встречи ради того, чтобы оказаться возле ее постели? Она его оставила, отшвырнув в сторону годы совместной жизни, словно неудачный набросок.

Тогда зачем же он едет на юг?

Он едет потому, что ее подруга ему позвонила. И потому, что его отцовский долг состоит в том, чтобы помочь девочкам. А еще потому, что он боится, что Рэйчел может умереть. Жизнь с ней была лучше всего того, что он испытал до и после. Он едет сейчас на юг потому, что до сих пор считает себя в долгу перед ней.


Когда Джек впервые обратил внимание на Рэйчел, то решил, что она не в его вкусе. О да, ему нравились светлые волосы, именно такие, как у Рэйчел, но обычно он предпочитал женщин с внешностью фотомоделей. Рэйчел Китс под этот стандарт не подходила. Ни длинных ресниц, ни чувственного рта — только десятки веснушек, щедро разбросанных по загорелому лицу, и глаза, которые внимательно смотрят на самого занудного профессора из всех, что приходилось встречать Джеку.

Профессор, весьма авторитетный в своей области, преподавал рококо и неоклассическое искусство. Именно он предоставил грант, позволивший Джеку оплатить обучение. Взамен Джек вел его переписку, а также помогал в исследованиях, необходимых для написания учебника, для чего грант, собственно, и предназначался.

Джека не очень интересовали рококо и неоклассика, еще меньше ему хотелось перебираться из Манхэттена в Тусон, но это была единственная возможность оплатить все расходы по обучению плюс еще получать стипендию. Джеку, который в тот момент был без гроша, требовалось и то и другое.

Работа оказалась не слишком утомительной. Профессор читал одни и те же лекции по одному и тому же конспекту уже лет двадцать с лишним, а поскольку Джек прочитывал их заранее, то его пребывание в аудитории сводилось исключительно к тому, чтобы принести профессору стакан воды или какую-нибудь забытую бумагу — слушать ему было особенно нечего. Чтобы быть все время под рукой, Джек сидел неподалеку от профессора. С этого места ему были хорошо видны все пятьдесят с небольшим студентов, посещавших эти лекции, — в три раза меньше, чем записалось.

Рэйчел Китс не пропускала ни одного занятия, сосредоточенно слушала, вела записи. Джек пытался уверить себя, что ищет ее взглядом только по привычке. Правда, это не объясняло, почему он обращает внимание еще и на то, что она уходит перекусить в крошечное студенческое кафе, где сидит все время одна, или на то, что она ездит на старом красном «фольксвагене» с ярко раскрашенным — похоже, от руки — солнцезащитным экраном.

Рэйчел специализировалась по искусству и жила неподалеку от него. Судя по выражению ее лица, одиночество — в любом смысле этого слова — ее вполне удовлетворяло.

Рэйчел не только была не в его вкусе, но Джек даже встречался с другой девушкой. Высокая, длинноногая Селеста задавала мало вопросов, почти ничего не требовала и любила секс настолько, что он мог делать все, что хотел, — когда, конечно, хотел. Она мыла ему ванну, готовила; единственное, что Джеку не удавалось, — это заставить ее стирать его вещи. Вот почему Джек во вторник вечером оказался в прачечной-автомате, куда пришла и Рэйчел.

Ее светлые волосы были подвязаны бирюзовой лентой, которая неплохо контрастировала с пурпурной блузкой, а вот шорты и сандалии оказались белыми и такими же свежими, как и румянец смущения, появившийся на ее загорелых щеках, когда она увидела Джека.

Застыв на пороге, она, как показалось Джеку, не могла решить, уйти или остаться.

— Эй! — не желая, чтобы она уходила, сказал Джек. — Как дела?

— Прекрасно, — улыбнулась Рэйчел, но румянец остался. Закусив губу, она неловко опустила на пол переполненный мешок с бельем и окинула взглядом ряд стиральных машин. — А! Вот!

Она заметила две стоящие рядом машины с поднятыми крышками, снова улыбнулась Джеку и направилась к ним.

Сердце его стучало как бешеное — неизвестно почему. Она ведь только улыбнулась, и в этой улыбке не было даже намека на сексуальность. Она совершенно не в его вкусе. Тем не менее Джек слез с сушилки, на которой сидел, подошел к Рэйчел и прислонился к соседней машине.

— Значит, рококо и неоклассическое искусство?

Джек не хотел, чтобы она считала, будто он к ней клеится, тем более что он к ней вовсе и не клеился. Она совсем не в его вкусе. Наверное, поэтому она его и заинтриговала. Никакого риска — так, безобидная болтовня.

— Угу, — подтвердила она, перекладывая в стиральную машину грязное белье. Румянец на щеках все еще не проходил.

— А мое уже в сушилке, — с минуту посмотрев на нее, сообщил Джек.

Вероятно, это было глупо, но не мог же он сказать ей, что нельзя класть в одну машину красное и белое. Не мог он и спросить, что это — рубашки, лифчики или трусы. Он даже не мог смотреть на эти вещи, чтобы ее не смущать. Кроме того, он не мог отвести от нее взгляда. Ее глаза были карими, с золотистыми прожилками, они смотрели необычайно спокойно и внимательно.

— Ты помощник Обермейера, — сказала Рэйчел, заполняя вторую машину довольно пестрыми вещами. Ее нынешняя одежда по сравнению с этой была весьма консервативной. — Ты учишься на преподавателя?

— Нет. Я буду архитектором.

— Правда? — Она улыбнулась.

— Правда, — ответил Джек, улыбнувшись в ответ. Когда она вот так улыбается, то выглядит очень милой. Она осталась милой даже тогда, когда вдруг раскрыла рот и огляделась по сторонам — влево, вправо, вверх, вниз.

Вернувшись к своим пожиткам, Джек предложил ей свою пачку стирального порошка.

В награду она снова вспыхнула и чуть слышно пробормотала «спасибо». Когда обе машины начали работать, она спросила:

— И что же ты хочешь строить?

Обычно этот вопрос задавали Джеку его родители, причем в их голосе звучала насмешка. Но Рэйчел Китс это как будто действительно интересовало.

— Для начала дома, — сказал он. — Я вырос в двухэтажном городе, где стоят рядами маленькие коробки. Я проходил мимо них по дороге в школу, а на уроках постоянно чертил что-то более привлекательное. Эти наброски плохо повлияли на мои оценки по математике.

— Не могу себе этого представить. — Рэйчел бросила взгляд на лежавшую на сушилке раскрытую книгу. — Это о проектировании домов?

— Пока еще нет. Сейчас мы проходим арки. Ты знаешь, сколько существует разных видов арок? Есть плоские арки, круглые арки, треугольные арки, стрельчатые арки. Еще бывают вогнутые арки, сжатые арки, подковообразные арки.

Рэйчел засмеялась, и смех этот был таким же мягким, как взгляд ее глаз.

— Не думаю, что очень хотела бы узнать, как выглядят некоторые из них. — Немного помолчав, она робко добавила: — Я ведь тоже рисовала.

Ее робость понравилась Джеку — так он чувствовал себя в безопасности.

— И где же?

— В Чикаго, потом в Атланте, потом в Нью-Йорке. В детстве я не сидела на месте. Папа покупал старые фирмы и доводил их до ума. Когда он их продавал, мы переезжали. А ты?

— Я из Орегона. Названия нашего городка ты наверняка не слышала. Он не нанесен на карты. И что же ты рисовала?

— О, людей, птиц, животных, рыб — в общем, все, что движется. Я люблю ловить мгновение — словно фотоаппарат.

— Значит, ты все еще рисуешь? — спросил Джек, уловив, что Рэйчел упомянула настоящее время.

Она слегка пожала плечами — может быть, от робости, может быть, из скромности.

— Я даже надеюсь этим зарабатывать.

— Не устраиваясь на другую работу? — удивился Джек. Среднему художнику обычно едва хватает на еду. Когда наступит время оплачивать счета, Рэйчел придется туго — разве что она гораздо лучше среднего.

Она скрестила руки на груди и тихо, с печалью в голосе произнесла:

— Не знаю. Этот бизнес с куплей-продажей фирм все еще продолжается. Моя мама сейчас возглавляет одну из таких фирм. Родители в бешенстве от того, чем я здесь занимаюсь. Они хотят, чтобы я вернулась в город и носила платья от лучших дизайнеров, сумочки ручной работы и импортные туфли. — Она коротко вздохнула. — У тебя есть братья или сестры?

— Пять братьев и сестра, — с некоторым удивлением ответил он. Джек редко говорил о своей семье — его об этом, как правило, не спрашивали.

А вот Рэйчел не только спросила — ее замечательные глаза вспыхнули, когда ока услышала его ответ.

— Шестеро? Как здорово! А вот у меня нет никого.

— Потому ты и считаешь, что это здорово. За десять лет нас родилось семеро — детей, которые жили вместе с родителями в доме, где было всего три спальни. Мне еще везло — летом я спал на веранде.

— А чем сейчас занимаются остальные? Разъехались по стране? Или кто-то все же остался?

— Все остались дома. Я единственный, кто уехал.

— Правда? — Глаза Рэйчел расширились. — Но как же это произошло? И почему ты уехал?

— Получил стипендию. Потом учеба-работа. И отчаяние. Мне пришлось уехать — я не могу ужиться со своими.

— Но почему? — спросила она таким невинным тоном, что Джек не смог ей не ответить.

— Они злые. Всегда всех критикуют, чтобы скрыть собственные недостатки, хотя единственное, чего им в действительности недостает, — это честолюбие. Мой отец мог бы добиться всего, чего захотел, — он толковый парень, — но нет, сидит себе на фабрике по переработке картофеля и не вылезает оттуда. Мои братья будут такими же, как он, — другая работа, но тот же нерастраченный потенциал. Я пошел учиться в колледж, потому что то, чем они занимаются, кажется мне мелким. Они мне этого никогда не простят.

— Мне так жаль!

Джек улыбнулся:

— Ты не виновата.

— Тогда, выходит, ты не часто бываешь дома?

— Не часто. А ты? Ездишь в Нью-Йорк?

Рэйчел наморщила нос:

— Я не люблю больших городов. Когда я там, приходится делать вещи, которые я ненавижу.

— У тебя там есть подруги?

— Не много. Я никогда не любила толпу. А как ты? У тебя есть сосед по комнате?

— Нет, и никогда не будет, по крайней мере того же пола — мне это слишком надоело дома. Что тебе больше всего нравится в Тусоне?

— Пустыня. А тебе?

— Санта-Каталинас.

Ее глаза — скорее золотистые, чем карие, — снова вспыхнули.

— Ты любишь ходить в походы?

Он кивнул.

— Я тоже. Но как ты находишь на это время? Ты изучаешь полный курс? Сколько часов в неделю ты тратишь на Обермейера?

Джек ответил на ее вопросы и задал свои. Когда она не задумываясь ответила, он спросил снова, она, в свою очередь, тоже. Казалось, ей было действительно интересно знать, где он был, что делал, что любит и что нет. Они проговорили без умолку до тех пор, пока одежда Рэйчел не была выстирана, высушена и аккуратно сложена. Когда они покинули прачечную-автомат, Джек знал о Рэйчел втрое больше, чем о Селесте.

Восприняв это как некий знак свыше, он на следующий день порвал с Селестой, позвонил Рэйчел и пригласил ее на пиццу. Они продолжили разговор с того самого места, на котором остановились в прачечной.

Джек был очарован. Раньше он никогда не вел подобных разговоров, ни с кем не делился своими мыслями, предпочитая держать их при себе, но с Рэйчел он чувствовал себя… спокойно. Умная и мягкая, такая же одинокая, как и он, она тоже стеснялась раскрывать душу перед фактически незнакомым человеком, но они инстинктивно доверяли друг другу.

Они стали неразлучны — вместе ели, вместе сидели на занятиях, вместе рисовали. Они ходили в кино, гуляли на природе. Перед занятиями они обнимались на своих любимых скамейках, но прошла целая неделя, прежде чем они стали окончательно близки.

Теоретически неделя — это вовсе не срок. На практике же, учитывая, что их так тянуло друг к другу, а на дворе стоял век свободной любви, это была целая вечность. А их, несомненно, тянуло друг к другу. Джека мгновенно возбуждали тонкие пальцы художницы и ее красивые руки, он не мог отвести взгляда от ее бедер. Груди под блузкой были маленькими, но очень красивыми — по крайней мере такими он себе их представлял. То, что он не знал этого наверняка, только разжигало любопытство Джека.

Влекло ли ее к нему? Ну, когда он был рядом, у нее сразу напрягались соски. Когда они шли на концерт, Рэйчел все время слегка наклонялась в его сторону, а когда он шептал что-то ей на ухо, ее дыхание прерывалось. И все такое прочее, не говоря уж о глазах, в которых в такие моменты начинал пылать огонь. Да, она его хотела. Джек мог бы взять ее уже через два дня после встречи в прачечной.

Но он этого не сделал, потому что испугался. До этого у него никогда не было подобных отношений с женщиной — не в физическом смысле, а в эмоциональном, когда сердца распахиваются навстречу друг другу. Рэйчел он мог без опаски сказать о том, что думает и чувствует. Не зная, как на это может повлиять секс, Джек не приглашал ее к себе и не приходил к ней на квартиру, он даже старался ее не целовать.

Эта неделя показалась ему целой вечностью. Когда Рэйчел пригласила его на ужин, он уже не мог ждать — и она, очевидно, тоже. Джек едва успел войти, как они стали целоваться. Все больше распаляясь, они двигались вдоль стены и в конце концов упали на кровать. Одежда полетела во все стороны, и Джек оказался на седьмом небе — о таком всепоглощающем слиянии Джек мечтал всю жизнь.

Когда это кончилось, Рэйчел села на кровать с карандашом и бумагой и стала его рисовать. Этот рисунок сказал ему все. Своими руками и своим сердцем она изобразила его совсем другим — таким прекрасным, каким он никогда не был. Она стала его ангелом, и он по уши в нее влюбился.

Глава 2

Комната ожидания хирургического отделения находилась на втором этаже, в конце длиннющего коридора. Опустившись в кресло, Джек сложил руки на груди и стал неотрывно смотреть на дверь. Он очень устал, и только страх заставлял его держать глаза открытыми.

Прошло не менее пяти минут, прежде чем он осознал, что находится здесь не один. С соседней кушетки за ним внимательно наблюдала какая-то женщина. Она смотрела настороженно, но, когда Джек взглянул на нее, не отвела взгляда.

— Это вы Кэтрин? — наконец спросил он, и женщина криво улыбнулась.

— А почему вы удивились?

Надо было ответить более дипломатично, но он слишком устал и слишком перенервничал.

— Потому что у вас нет ничего общего с моей женой, — пристально глядя на нее, ответил Джек. В Рэйчел все было естественно — волосы, лицо, ногти, а вот у этой женщины все, напротив, было ненатуральным — от темных ресниц и накрашенных ногтей до волос, переливающихся различными оттенками и уложенных в пышные пряди.

— Бывшей женой, — поправила Кэтрин, — а внешность бывает обманчивой. Значит, вы Джек?

Он едва успел кивнуть, когда дверь открылась и на пороге появился врач. Мятый халат, короткие каштановые, с густой проседью, волосы всклокочены.

Вскочив на ноги, Джек подбежал к доктору прежде, чем дверь успела захлопнуться.

— Я — Джек Макгилл, — сказал он, протягивая руку. — Как она?

Врач пожал протянутую руку.

— Стив Бауэр. Она в послеоперационной палате. Операция прошла хорошо. Жизненные показания в норме, она дышит самостоятельно. Но пока что не пришла в сознание.

— Кома, — сказал Джек. Это слово преследовало его от самого Сан-Франциско. Джеку очень хотелось бы, чтобы доктор его опроверг.

К его ужасу, Стив Бауэр кивнул.

— Она не реагирует на внешние раздражители — свет, боль, шум. — Он провел рукой по левой щеке — от виска к подбородку: — Вот здесь у нее сильный ушиб. Большая гематома. То, что она не реагирует, заставляет предположить, что там есть и внутреннее кровоизлияние. Мы отслеживаем внутричерепное давление: небольшое повышение можно устранить медикаментозно. Пока нет оснований полагать, что нужно его снижать путем хирургического вмешательства.

Джек провел руками по волосам. Голова гудела. Он попытался устранить этот шум, откашлявшись.

— Значит, кома. Насколько это плохо?

— Ну, я бы предпочел, чтобы она была в сознании.

Джек имел в виду не это.

— Она умрет?

— Надеюсь, что нет.

— И как мы можем это предотвратить?

— Мы не можем. Она может. Когда ткани повреждены, они опухают. Чем больше они опухают, тем больше требуется кислорода для лечения. К сожалению, мозг отличается от других органов, поскольку находится внутри черепа. Когда ткани мозга опухают, череп не дает им увеличиться в объеме, так что давление растет. Это вызывает замедление тока крови, а так как кровь переносит кислород, то мозг получает меньше кислорода. Меньше кислорода — меньше скорость заживления. Ее тело само определяет этот темп.

Джек все понял. Но он хотел знать больше.

— А каков наихудший сценарий?

— Давление возрастает настолько, что совершенно перекрывает ток крови, а следовательно, и поступление кислорода в мозг, и тогда пациент умирает. Вот почему мы отслеживаем состояние вашей жены. Если мы увидим, что давление начинает расти, то постараемся его снизить.

— И какие здесь временные рамки?

— Мы провели сканирование головы, но ничего определенного не обнаружили. Мы будем внимательно следить за состоянием вашей супруги. Следующие сорок восемь часов будут решающими. Хорошо, что опухоль пока небольшая.

— Но вы сказали, что жена не реагирует на внешние раздражители. При условии, что опухоль не будет увеличиваться, когда она начнет реагировать?

Доктор вытер со лба пот.

— Этого я не могу вам сказать. Хотел бы, но не могу — это слишком индивидуально.

— Восстановится ли ее здоровье полностью? — спросил Джек. Ему нужна была полная ясность.

— Не знаю.

— Вероятно, чем дольше она пробудет в коме, тем меньше шансов на полное выздоровление?

— Если опухоль не будет увеличиваться, то это не так.

— А можно ли что-нибудь сделать, чтобы уменьшить опухоль?

— Именно для этого она под капельницей. Но чересчур большая доза медикаментов может дать негативный эффект.

— Значит, она будет просто вот так лежать?

— Нет, — терпеливо объяснил доктор. — Ваша жена будет лежать и выздоравливать. Человеческое тело — это изумительная вещь, мистер Макгилл. Пока мы ждем, оно работает само.

— Чем мы можем помочь? — спросила из-за спины Джека Кэтрин.

Джек вздрогнул, но не отвел взгляда от доктора.

— Не многим, — ответил Бауэр. — Спросите у сестер-сиделок, специализирующихся на коме, и они вам скажут, что с больной нужно говорить. Рассказывают, что коматозные пациенты что-то слышат и даже могут повторить это с пугающей точностью после того, как придут в сознание.

— Вы в это верите? — спросил Джек.

— Это не согласуется с научными представлениями. — Бауэр слегка понизил голос. — Мои коллеги к таким вещам относятся с насмешкой. Но я лично не думаю, что разговорами с таким пациентом ему можно причинить какой-то вред.

— И что же нужно говорить?

— Что-нибудь хорошее. Если она вас услышит, то пусть услышит хорошие вещи. Скажите, что с ней все в порядке.

— А как быть с девочками? — спросил Джек. — У нас две дочери — тринадцати и пятнадцати лет. Они спрашивают, что с мамой. Возможно, я сумею их удержать. Если есть шанс, что она придет в себя сегодня или даже завтра, нет смысла их пугать. Может, мне сказать им, что она все еще не очнулась после анестезии, и оставить дома?

— Нет. Привезите их — их голоса помогут ей сосредоточиться.

— Как она выглядит? — спросил Джек. — Девочки не испугаются?

— С одной стороны ее лицо поцарапано, к тому же оно опухло и начинает темнеть. Одна рука порезана стеклом…

— Сильно? — прервал его Джек. Кажется, появился новый повод для беспокойства.

— Она художница, — добавила сразу уловившая суть дела Кэтрин. — Левша.

— Именно левая рука у нее и поранена, — ответил Бауэр, — но как будто ничего страшного. Вряд ли будут какие-то последствия. Нога у нее в гипсе и на растяжке, и еще мы перебинтовали ей ребра на тот случай, если она станет беспокойной. Это все.

— Беспокойной, — повторил Джек, гадая, что это может означать. — Это вроде припадков?

— Иногда вроде припадков, иногда больные просто становятся беспокойными и совершают некие странные движения. Но вообще она может оставаться и совершенно неподвижной вплоть до того момента, когда придет в сознание. Вот это как раз и напугает ваших дочерей больше всего. Ее молчание расстроит их больше, чем любые движения.

Джек попытался все это переварить, но не смог. Картина, которую нарисовал доктор, была полной противоположностью тому образу Рэйчел, к которому он привык.

— Когда я смогу ее увидеть?

— Когда мы убедимся, что ее состояние стабильное, то переведем в реанимацию… Нет, — пояснил он, увидев, как расширились глаза Джека, — это не значит, что она в критическом состоянии, просто мы хотим, чтобы за ней как можно лучше присмотрели. — Доктор взглянул на висящие на стене часы. Было десять минут пятого. — Дайте нам еще час.


В этом кафетерии Джек и Кэтрин были не одни. За столиками сидело несколько человек из числа медицинского персонала — одни поглощали ранний завтрак, другие не спеша тянули кофе. Было тихо, лишь время от времени позвякивали ложки.

Джек заказал один кофе, один чай и одну сдобную булочку с изюмом — кофе для себя, остальное для Кэтрин. Когда она разрывала еще горячую булочку, ее ногти хищно поблескивали в свете ламп.

С минуту Джек рассеянно смотрел на Кэтрин, затем переключился на кофе. Сейчас кофеин был ему остро необходим. Есть он не мог, просто сидеть и ждать — тоже. Мысль о том, что Рэйчел может умереть или остаться умственно неполноценной, была совершенно невыносима.

Сделав большой глоток, он поставил чашку с кофе на столик и посмотрел на часы, затем потянулся и снова на них посмотрел. Время не изменилось.

— Я не могу представить ее здесь, — сказал Джек, с отсутствующим видом глядя по сторонам. — Она ненавидит больницы. Когда рождались девочки, она сразу убегала. Если бы она работала на ферме, то рожала бы прямо в поле.

Кэтрин кивнула:

— Могу этому поверить. Среди членов клуба Рэйчел всегда отличалась своей независимостью.

Среди членов клуба? Джек с трудом представлял себе Рэйчел в каком бы то ни было клубе. Пока они были женаты, она не желала ни к кому присоединяться — и это в городе, где по любому поводу всегда собирались целые толпы. Она отвергала все это, она отвергла даже его, Джека, когда упаковала свои вещи и уехала на юг, в Большой Сур, — чтобы заниматься тем, чем отказывалась заниматься под его крышей.

— Должен же существовать хоть какой-то клуб, — потрясенный этой мыслью, пробормотал он.

Кэтрин на миг перестала жевать.

— Что вы имеете в виду?

— Почему вы сидите здесь всю ночь?

Она положила на тарелку кусок булочки и тщательно вытерла руки салфеткой.

— Рэйчел — моя подруга. Было бы несправедливо, если бы никто не дожидался возле операционной, чтобы узнать, выживет она или нет.

— Ей всего лишь накладывали гипс. Кроме того, я теперь здесь. Так что вы можете ехать.

С минуту Кэтрин смотрела на него, затем, едва заметно помотав головой, взяла в руки чашку с тарелкой и встала.

— Вы бесчувственная дрянь, Джек, — спокойно обронила она. — Неудивительно, что Рэйчел от вас ушла.

К тому времени, когда Кэтрин переместилась в дальний угол кафетерия, Джек понял, что она права только отчасти — он не только бесчувственный, но и неблагодарный. И тогда он понял и другое — почему эти две женщины подружились. Если бы он подобным тоном стал говорить с Рэйчел, она бы тоже ушла.

Забрав свой кофе, Джек подошел к Кэтрин.

— Вы правы, — тихо сказал он. — Я действительно проявил бесчувственность. Вы — ее подруга, вы провели здесь много часов, и я благодарен вам за это. Я устал, напуган и чувствую себя беспомощным. Наверное, все дело в этом.

Внимательно посмотрев на него, она вернулась к своей булочке.

— Можно мне сесть? — спросил Джек. Ему вдруг очень этого захотелось. — Мы же все-таки товарищи по несчастью. В конце концов, подруга Рэйчел — моя подруга, да?

Казалось, прошла вечность, прежде чем Кэтрин указала ему на свободный стул. Сделав глоток, она отставила чашку в сторону и, пристально глядя на нее, тихо сказала:

— Замечу для протокола, что вы мне не друг. Рэйчел — да, но она заслужила это право. Я не слишком легко подпускаю к себе людей, а вы начинаете даже не с нуля, а с отрицательной величины. Не только вы один устали, напуганы и чувствуете себя беспомощным.

Теперь Джек это видел. Как хорошо, что у Рэйчел есть такой близкий друг. Несомненно, Кэтрин знает о ней сегодняшней гораздо больше, чем он.

Джек посмотрел на часы — только половина пятого. Еще уйма времени.

— Рэйчел никогда не говорила мне, что состоит в клубе книголюбов.

— Может, потому, что вы в разводе? — напомнила ему Кэтрин и, смягчившись, добавила: — Она помогла его организовать — пять лет назад.

— И как часто вы собираетесь?

— Раз в месяц. Нас семеро.

— А кто остальные?

— Местные женщины. Одна работает агентом в бюро путешествий, одна — скульптор, одна владеет булочной, две — игроки в гольф. Они все уже здесь побывали. Конечно, не для того, чтобы обсуждать книги.

Это Джек понимал. Конечно, они обсуждали не книги. Они говорили о том, чего не должно было случиться.

— Кто же виновник аварии? — давая наконец волю своему гневу, спросил Джек. — Этот тип, конечно, был пьян? Копы его наконец нашли?

— Это был не тип. Это была особа женского пола, и не пьяная. Старушка восьмидесяти с чем-то лет, которой было нечего делать на дороге вообще, и тем более на этой. Да, копы ее нашли. Она в морге.

У Джека перехватило дыхание. В морге. Эта смерть многое меняет. Положение Рэйчел еще серьезнее, чем казалось раньше.

Джек испустил долгий, тяжкий стон, вместе с которым вышел и весь его гнев.

— Это была чья-то мать, чья-то бабушка.

— Конечно. — Джек тяжело откинулся на спинку стула. — Боже мой!

— Совершенно с вами согласна.


Они договорились еще об одном — о том, что Рэйчел сначала увидит один Джек. Это было к лучшему. Войдя в полумрак абсолютно стерильной палаты, где на кровати с боковыми стенками лежала бледная тень той женщины, которая всегда так ярко освещала его жизнь, Джек и без того почувствовал себя скверно, а если бы еще его переживания были выставлены напоказ, то стало бы и вовсе невыносимо. Правда, нельзя сказать, что он был здесь скрыт от посторонних глаз — роль четвертой стены в палате выполняла стеклянная дверь, причем занавеску, которая ее раньше прикрывала, теперь отодвинули, чтобы медицинский персонал мог наблюдать за Рэйчел.

Джек тихо подошел к кровати. Подвешенная на растяжке нога Рэйчел в гипсе была втрое толще обычной. Скользнув по ней взглядом, Джек стал пристально вглядываться в лицо бывшей жены. Врач все сказал верно — даже в слабом свете ночника можно было увидеть, что левая сторона лица распухла и начала синеть. Все остальное было мертвенно-бледным — губы, кожа, даже длинные, до плеч, волосы, от природы густые и светлые, казались сейчас жидкими и блеклыми.

Джек взял ее за правую руку, свободную от швов и повязок. Пальцы были влажными, кожа прохладной.

— Рэйчел! — мягко позвал он. — Это я, Джек.

Она не реагировала.

— Рэйчел! Ты меня слышишь? — Он нервно сглотнул. — Рэйчел!

Его колени тряслись. Джек привалился к боковому ограждению кровати.

— Ну давай, ангел! Пора просыпаться. От разговора нет никакого удовольствия, если ты не отвечаешь. — Он сжал ее руку. — Твоя подруга Кэтрин сказала, что я дрянь. Ты тоже это говорила. Скажи это сейчас — я не буду возражать.

Рэйчел не двигалась.

— Ну хотя бы поморгай глазами! — Джек отпустил ее руку. — Может, пошевелишь пальцем, чтобы показать мне, что слышишь? Попробуй, а? Или ты хочешь, чтобы мы гадали, что ты слышишь, а что нет?

Рэйчел продолжала лежать совершенно неподвижно.

«Опять ничего нового», — подумал Джек. Она всегда делала все по-своему, во всяком случае, те шесть лет, что они в разводе. Она не слышит его или намеренно игнорирует? Джек не знал, что еще сказать.

Поднеся ее руку ко рту, он поцеловал ее и прижал к груди — к самому сердцу.

— Чувствуешь? — Сердце бешено стучало. — И вот так все время — с тех пор, как мне позвонили. Саманта и Хоуп тоже напуганы. Впрочем, я с ними говорил — с ними все будет в порядке. — Сообразив, что это звучит так, будто он хочет от них отделаться, Джек добавил: — Я скоро позвоню им снова. — Это опять прозвучало не так, как надо. — Я поеду туда сразу же, как только уйду от тебя. Будет правильнее, если я сам скажу им, что с тобой все нормально. Там сейчас Дункан. В чем дело? Он просто в роли приходящей няни, или что?

«Наверное, она сейчас мысленно смеется надо мной», — подумал Джек.

— Я серьезно. Я не знаю этого парня. Вы с ним встречаетесь?

Никакого ответа.

— Сэм сообщила мне, что не собирается идти в школу. Ничего, пойдет, — сказал он и подумал вслух: — А может, я лучше привезу их сюда? Ничего не случится, если один день они пропустят занятия. — Хотя июнь уже близко. — Когда начинаются экзамены? — Рэйчел не ответила. — Ладно, не беспокойся. Я сам спрошу.

Джек снова прижал к груди ее руку.

— Проснись, Рэйчел!

Но она продолжала спать.

Он поднес се руку к губам. Кожа Рэйчел была все такой же мягкой, но пахла по-другому, не как всегда. Обычно от нее пахло или красками, или лилиями. Это он ее к этому приучил, когда, не имея денег, воровал для Рэйчел лилии, росшие позади хозяйского дома. На вторую годовщину свадьбы он подарил ей духи с похожим запахом. Нет, не духи — туалетную воду. Духи Рэйчел не подходят — слишком сильный аромат. Даже когда он начал зарабатывать, то все равно не покупал духов. Легкий цветочный запах — вот что подходит Рэйчел.

Запах антисептиков, который от нее сейчас исходил, вовсе не был ни легким, ни цветочным.

Хотя, возможно, она и не использует больше ту туалетную воду, не желая пробуждать прежних воспоминаний, пусть даже приятных.

— Проснись, Рэйчел! — взмолился Джек, внезапно испугавшись. Он прожил без нее шесть лет, но все это время знал, где она. А сейчас не знал, и это очень беспокоило Джека. — Мне нужно знать, как ты себя чувствуешь. — В его голосе слышалось отчаяние. — Я должен знать, что сказать девочкам. Мне нужно, чтобы ты со мной поговорила.

Она продолжала молчать, и Джек разозлился.

— Что же все-таки случилось, черт побери? Ты водишь машину аккуратнее всех. Сколько раз ты спасала меня от аварии — «маньяк слева», говорила ты, или «какой-то козел у тебя на хвосте». Неужели ты не видела машины, которая ехала сзади?

А ведь могла и не видеть. Рэйчел ехала по дороге, которая постоянно делает резкие повороты, двигаясь от одного ущелья к другому. С востока нависают скалы, с запада располагается узкая, всего в один ряд, встречная полоса. На крутом повороте идущую сзади машину не видно до тех пор, пока она тоже не повернет. Если ехать на высокой скорости, до столкновения остаются считанные секунды. И куда тогда деваться?

Боясь, что Рэйчел почувствует его паническое настроение, Джек успокаивающе прошептал:

— Ладно, ладно. Это не твоя вина. Я все понимаю. Прости, что заговорил об этом. Просто я так… расстроен. — Расстроен из-за того, что не может ее разбудить. Из-за того, что доктора тоже не могут этого сделать. Наконец, расстроен из-за того, что обидчик мертв и не может понести наказание, но этого он ни в коем случае не должен говорить Рэйчел, даже если бы она могла его услышать. Она добрая женщина, хотя и упрямая. Ей было бы тяжело узнать, что кто-то погиб. Раз ей нужно говорить приятные вещи, то такая новость здесь не подходит.

А что подходит? «Ты рада будешь узнать, что моя фирма терпит крах». Нет, Рэйчел не мстительна, так что это не пройдет. И не ревнива, но он и не будет рассказывать ей про Джилл. Что тут рассказывать? Джилл почти такая же добрая, как и Рэйчел, почти такая же красивая и умная. Но ей недостает ее энергии, ее таланта, ее индивидуальности. Сравнение всегда будет не в пользу Джилл.

Да и зачем ему рассказывать об этом Рэйчел? Она от него ушла, они в разводе.

Остро переживая свою беспомощность, он сказал:

— Здесь твоя подруга Кэтрин. Это она мне позвонила. Она здесь с того момента, как тебя сюда привезли. Она тоже хочет тебя видеть. Я сейчас пойду поговорю с доктором, а потом поеду за девочками. Мы вернемся через пару часов, хорошо? — Он внимательно наблюдал за ее ресницами, надеясь уловить хотя бы малейшее движение. — Хорошо?

Никакой реакции.

Разочарованный, Джек положил ее руку на жесткую больничную простыню и, наклонившись, поцеловал в лоб.

— Я скоро вернусь.


Когда Джек выехал из больницы, со стороны Монтерея уже пробивался рассвет. К тому времени, когда он достиг Санта-Люсиас и машина начала петлять по шоссе номер один, дорогу застилал поднимавшийся от воды утренний туман.

Джек включил фары и стал пристально вглядываться в местность, но в этом не было необходимости — он вряд ли пропустил бы место аварии. Движение здесь шло только по одной полосе, тогда как на другой возились ремонтники. Одна искореженная машина уже была поднята наверх; машина Рэйчел, очевидно, еще оставалась внизу. Неподалеку валялся искалеченный кусок ограждения.

Джек почувствовал тошноту, тем не менее нужно было все выяснить. Остановив машину возле ремонтников, он вылез наружу. Густой туман, несомненно, скрывал кое-какие подробности, но воображение Джека старалось их восстановить.

Машина Рэйчел лежала внизу, среди скал, ее крыша и крылья были сильно помяты и поцарапаны. Всего в нескольких футах от машины плескались волны, однако сама она казалась совершенно сухой.

— Вы бы ехали себе, сэр. Когда останавливается один, сразу начинают останавливаться и другие. Не успеешь оглянуться, как образуется пробка.

Джек засунул в карманы трясущиеся руки.

— В этой машине была моя жена. Это чудо, что она осталась жива.

— Значит, она в порядке? — уже более мягким тоном сказал полицейский. — Мы-то ведь не знаем, их сразу увозят.

— Она жива.

— Наверное, потому, что ехала без превышения скорости.

Джек оглянулся на дорогу, по которой только что проехал. Обсаженная таинственно темнеющими в тумане кипарисами, она круто поднималась со стороны бухты.

— И очень жаль. Если бы она двигалась быстрее, то в момент столкновения была бы уже там. Тогда бы она упала на более ровную поверхность.

— Она могла бы врезаться в деревья или в движущийся транспорт. В то время на юг ехало много машин. Радуйтесь, что ей так повезло.

Джек попробовал обрадоваться, но у него ничего не получилось.

Рабочие пытались завести под машину тросы, чтобы поднять ее наверх.

— Когда эти ребята закончат? — спросил Джек у полицейского. — Я скоро повезу здесь своих дочерей, и было бы лучше, если бы они этого не увидели.

— Думаю, через пару часов. Можете столько подождать?

Столько Джек не планировал, но ничего не поделаешь — ждать все равно придется. Хорошо, если девочки спят. Можно будет использовать это время для того, чтобы придумать, как сообщить им новости.

Глава 3

Остаток пути Джек почти ничего не видел. Туман расстилался над дорогой, то опускаясь, то вновь поднимаясь, и тогда можно было видеть серые океанские волны справа или поросшие кустарником скалы слева. У Джека было тяжело на душе, к тому же он не спал уже ровно сутки. Жизнь превратилась в кошмар. А теперь еще его ожидала встреча с девочками.

В глубине души Джек все еще считал дочерей теми обожающими его маленькими обезьянками, какими девочки были до того, как все рухнуло. Разумом он понимал, что это не так, но все-таки каждый раз, мысленно произнося их имена, Джек ощущал, что в груди у него что-то ныло.

Нет, они уже не такие крохи, и одними объятиями тут не обойдешься. Объятий вообще, возможно, не будет — теперь они ему во многом чужие.

Джек вдруг остро ощутил, какая сложная задача перед ним стоит. Одно дело — свозить девочек в кино или на завтрак в мексиканский ресторан, и совсем другое — пытаться заменить Рэйчел, преодолевая бесчисленные трудности, которые даже предвидеть нельзя.

Через тридцать минут прямо из моря вырос каньон, где жила Рэйчел. У поворота, в дубовой рощице, стояло девять почтовых ящиков. Только один из них — четвертый слева — был ярко раскрашен. В этом году он был ярко-красным — по выбору Хоуп. В прошлом году светло-желтый цвет выбирала Рэйчел, Саманта в позапрошлом — пурпурный.

Свернув с шоссе, Джек начал долгий подъем. Дорога была немощеная, узкая и очень крутая. Обвивая холм, она постепенно карабкалась вверх, причем с высотой туман становился все гуще. Время от времени от основной дороги ответвлялись еще более узкие подъездные дорожки, ведущие к частным домам. Заросли дуба уступили место сикоморам и земляничному дереву, еще выше смешивающимся с кедром. К тому моменту, когда машина подъехала к жилищу Рэйчел, все эти растения, в свою очередь, вытеснило калифорнийское мамонтовое дерево.

Жилище представляло собой стоявшую на вершине холма деревянную хижину, крытую почерневшей от времени кедровой дранкой. Остановив машину, Джек вышел из нее и с минуту стоял, не в силах сдвинуться с места. «Наверное, все дело в свежем воздухе», — с усилием вернувшись к реальности, решил Джек и, потянувшись, провел рукой по лицу. Сейчас не помешало бы побриться, принять душ и хоть немного поспать. Но вот когда это можно будет сделать, зависит от того, что он встретит в доме.

Побелевшие от действия стихий широкие деревянные плашки вели к входной двери. В утренней тишине шаги Джека звучали особенно гулко. Стучать в дверь, однако, не пришлось — она раскрылась сама прямо перед его носом. Появившийся в дверном проеме мужчина был гораздо старше, чем ожидал Джек, — лет шестидесяти пяти, судя по совершенно седым волосам и бороде, — что, впрочем, нисколько не принижало его образа. Высокого роста, гораздо выше Джека. Что-то в его взгляде не позволило Джеку подать ему руку.

— Девочки уснули, — сказал Дункан Блай тем же резким тоном, каким разговаривал по телефону. То, что голос его звучал тихо, нисколько его не смягчало. — Как она?

— В коме, — так же тихо ответил Джек. Он не хотел, чтобы девочки проснулись и услышали, что он говорит. — Состояние не критическое. Организм работает нормально. Проблема только с ушибом головы.

— И какой прогноз?

Пожав плечами, Джек кивнул в сторону хижины:

— Значит, они все-таки успокоились?

— Нет. — Дункан засунул мощные руки в карманы фланелевой куртки. — Просто вымотались. — И он двинулся мимо Джека по дорожке, пробормотав: — Меня ждет работа.

Джек поднял руку, чтобы попрощаться, но Дункан уже завернул за угол и поднимался вверх по заросшему лесом склону.

— Мне было приятно познакомиться с тобой, приятель, — пробормотал Джек.

Войдя в дом, он аккуратно прикрыл за собой дверь, но дальше не пошел, привалившись к косяку, чтобы собраться с мыслями.

Здесь он был впервые. Чаще всего они встречались с девочками в «Макдоналдсе» к северу от Сан-Хосе. Если он все же доезжал до каньона, то они обычно ждали его втроем возле почтовых ящиков. Можно было пересчитать по пальцам одной руки случаи, когда он оказывался возле хижины, да и то лишь снаружи.

Стараясь ступать бесшумно, Джек сделал несколько шагов по коридору и заглянул в первую комнату. В ней царил беспорядок. Между плакатами с изображениями каких-то парней во всю стену красовалась надпись «Саманта». Смятая постель была, однако, пуста.

Соседняя дверь оказалась приоткрытой. Разрисованная акварелью комната производила более приятное впечатление. Обе девочки спали на двуспальной кровати Хоуп, на подушках виднелись две светлые головки, такие же растрепанные, как и у их матери. Хоуп свернулась калачиком, Саманта лежала, широко раскинув руки и ноги. В промежутке между ними пристроилось нечто рыжее — очевидно, кошка.

При появлении Джека никто из троих даже не пошевелился. Пройдя в гостиную, он рухнул на софу и привалился головой к спинке. Глаза Джека закрывались, отчаянно хотелось спать, но голова продолжала упорно работать. Через несколько минут он вновь вскочил на ноги и направился в кухню, к телефону.

Первым делом Джек позвонил в больницу и, поговорив с сестрой палаты интенсивной терапии, узнал, что состояние Рэйчел не изменилось.

Затем он позвонил домой своему партнеру.

— Ну что, тренируешься? — спросил Джек, услышав задыхающийся голос Дэвида Сунга.

— Выжимаю штангу, — с усилием ответил тот, и Джек представил себе столовую, сплошь уставленную спортивными тренажерами. Дэвид затащил их туда, когда ушла из дома его последняя жена — вместе с антикварной мебелью восемнадцатого века.

— Прости, что помешал, — сказал Джек, — но у меня возникли проблемы. Ночью Рэйчел попала в аварию, так что я здесь с девочками.

— Здесь — это где? В Большом Суре? — Лязг железа наконец смолк. — Только не Большой Сур! У нас через два часа важная встреча. А что за авария?

— Серьезная авария. — Понизив голос, Джек посмотрел в сторону гостиной, опасаясь появления кого-нибудь из девочек. — Она в коме.

— Господи Иисусе!

— Я заезжал в больницу, а теперь придется побыть здесь с девочками. Так что встречу надо отменить.

— В коме, — все еще задыхающимся голосом повторил Дэвид. — Тяжелая кома?

— Любая кома тяжелая.

— Ты понимаешь, что я имею в виду. Рэйчел подключена к аппаратам жизнеобеспечения?

— Нет. Но я все равно не могу попасть на эту встречу.

— Но мы же не можем ее отложить! — после долгой паузы с отчаянием сказал Дэвид. — Мы и так ее дважды переносили. — Еще одна пауза. — Ты что, не готов к презентации?

— Да нет, готов, — вздохнул Джек, и все, что мучило его до того, как позвонила Кэтрин, вдруг снова ожило, — но то, что я могу показать сейчас, вряд ли понравится им больше, чем то, что показывал в прошлый раз.

Ему поручили спроектировать роскошный курорт в Монтане. Клиент желал получить сооружение с зеркальными поверхностями, которое на фоне неба становилось бы совершенно невидимым. К несчастью, Джек бывал в Монтане и был твердо уверен, что стекло и сталь здесь не подойдут. Даже камень тут не годится — нужно дерево, и только дерево.

Когда его первый проект был отвергнут, он добавил гранит. Когда это тоже отвергли, он попробовал известняк — плохо, попробовал стекло — плохо, попробовал сталь — тоже плохо. Тогда он вернулся к дереву и сделал проект более эффектным, но даже он сам был все же от него не в восторге. Самый первый проект оказался и самым лучшим.

Сейчас, правда, это не имело значения.

— Послушай, — сказал он Дэвиду. — Нужно, чтобы ты меня заменил. Для чего же иначе нужны партнеры? Я не могу приехать — из-за семейной трагедии.

— Тут есть одна неувязка. Ты ведь разведен.

— Но не со своими детьми.

— Ладно. Я понимаю. Я-то понимаю, Джек, но эти ребята долго ждали, и ставка составляет несколько миллионов. Если я скажу им, что ты не можешь приехать, так как должен быть с детьми, они не поймут.

— Жизнь моей жены висит на волоске, а они не поймут? Тогда пошли их знаешь куда!

— Если я это сделаю, то они обратятся к кому-то другому.

Джек провел рукой по шее — мышцы были по-прежнему сильно напряжены.

— Ну и черт с ними.

— Знаешь, приятель, совсем недавно я бы сказал то же самое, но сейчас меня серьезно беспокоит состояние дел фирмы «Сунг и Макгилл». Это очень важный проект. Два других вели наши партнеры, которые месяц назад от нас отделились.

— У нас все равно больше заказов, чем мы можем выполнить.

— Но это очень хороший заказ! — настаивал Дэвид. — Мы годами занимались одними образовательными учреждениями, курорты для нас новое и прибыльное дело. Мы выходим на новый уровень. Мы не можем упустить такой проект, просто отказавшись от него.

— Тогда ты за него возьмись.

— Черт возьми, я же предлагал это месяц назад, но им нужен только ты. Им нужен ты, но доверие к тебе упало.

Джек внезапно почувствовал себя смертельно уставшим.

— Я сейчас не могу этим заниматься. Скажи им… ну что угодно, но только я не могу быть на этой встрече. Я потом тебе позвоню. — Он повесил трубку, зная, что его партнер сейчас будет ругаться, и не желая этого слышать. Заниматься Рэйчел, заниматься детьми и стараться не думать о будущем — вот все, на что он способен.

Однако и Рэйчел, и девочки сейчас спали. Вытянувшись на софе, Джек одной рукой прикрыл глаза, другую положил на живот и последовал их примеру.


Хоуп просыпалась, как всегда, медленно. Лежа с закрытыми глазами, она проверяла свои ощущения, прежде чем начать шевелиться. Вот она почувствовала теплое прикосновение солнечных лучей, услышала тихое дыхание Джиневры. Вот она стала вспоминать о том, что происходит, — и сразу открыла глаза.

Повернув голову и прижавшись щекой к кошачьему боку, Хоуп увидела спящую рядом сестру, и тут на нее сразу навалились воспоминания о прошедшей ночи. Саманта не спала с ней вместе уже много лет, считая это ниже своего достоинства, так что никогда не пришла бы сюда, если бы не была так напугана.

Подняв голову, Джиневра стала ласкаться.

Пытаясь обрести мужество, Хоуп с минуту гладила кошку, затем осторожно села и, взяв на руки Джиневру, молча поднялась и пошла к двери. Остановившись на полпути, она вернулась, надела свои ковбойские башмаки и на цыпочках вышла из комнаты.

Увидев в гостиной отца, девочка сразу почувствовала облегчение. Она очень хотела, чтобы он оказался здесь. Саманта говорила, что он не приедет, — ведь он, дескать, не приезжал раньше, хотя был им так нужен, а теперь слишком занят на работе. Но Хоуп чувствовала, что папа приедет. Она и раньше иногда чувствовала некоторые вещи, причем не обязательно для этого нужно было чего-то хотеть. Еще до того, как Кэтрин стала разыскивать Рэйчел, Хоуп ощутила какое-то беспокойство — сразу, как только мама уехала. Тогда она подумала, что это связано с Джиневрой. Ветеринар предупредил, что конец скоро наступит, и Хоуп была к этому готова. Она сама настояла, чтобы Джиневра умерла дома, при ней, но хотела, чтобы мама была здесь, когда это случится.

И только когда Саманта сказала в трубку «Привет, Кэтрин», Хоуп связала это странное чувство с мамой, и ей показалось, что весь ее мир перевернулся. То же самое было, когда они уехали в Большой Сур без папы — все зыбко, неустойчиво, словно стоишь на одной ноге.

Опустившись на ковер неподалеку от отца, Хоуп скрестила ноги и положила к себе на колени Джиневру. Кошка взглянула на нее и тихо замурлыкала. Девочка подумала, что рядом с ней кошка испытывает такое же облегчение, что и сама Хоуп рядом со своим отцом.

Правда, выглядел он не очень здорово. Волосы в беспорядке, на подбородке щетина. Тени под глазами говорили о том, что папа мало спал, и это сразу заставило Хоуп разволноваться.

Тем не менее сейчас он все-таки спал, и это был хороший признак. Если бы мама умерла, он бы сразу их разбудил — но ведь не разбудил? Если бы она умерла, он бы и приехал раньше — но ведь не приехал?

Однако Хоуп не имела представления, сколько он уже здесь пробыл. Она честно старалась не засыпать, пытаясь занять себя тем, чем занимала себя ее мать, когда была расстроена или чувствовала себя одинокой, то есть работой. Но из этого ничего не вышло — домашнюю работу она уже проверила, наверное, с десяток раз, а книга, которую девочка пыталась читать, нисколько не занимала ее мыслей. В итоге она все-таки заснула.

Хоуп всячески гнала от себя мысль, что мама могла умереть, пока она спала. Если такое действительно случилось, она до конца жизни себе этого не простит.

Она все еще не могла решить, будить ли папу, когда его тело вдруг напряглось и он, вздрогнув, проснулся. Взглянув в потолок, он сразу сел и стал усиленно тереть глаза руками. Джек, наверное, успел бы втереть их себе в затылок, но тут он заметил Хоуп.

— Ты должна была меня разбудить, — неуверенно сказал он.

— Я подумала, что если ты смог уснуть, то с мамой все в порядке, — сказала девочка, задержав дыхание и со страхом наблюдая за его реакцией.

— С ней все в порядке, — подтвердил Джек. — Ее нужно еще как следует подлечить, но вообще с ней все в порядке.

— Ты с ней говорил?

— Нет. Она спит. Но, я думаю, она знала, что я там.

— Она не умерла?

— Нет, не умерла.

— Ты уверен?

Джек как будто хотел что-то сказать, но замялся, и сердце Хоуп замерло. Но, собрав все свои силы, она решила не отводить взгляда. Ей уже тринадцать. Если мама умерла, она должна это знать. Она выдержит.

На лице Джека на миг появилось странное выражение, и Хоуп поняла, что сейчас все решится. Голос Джека изменился, стал бодрее.

— Нет, Хоуп, она не умерла. Я никогда не стал бы тебя в этом обманывать. Поняла?

Кивнув, она почувствовала, что снова может дышать.

— Когда мы поедем?

— Немного позже. — Джек посмотрел на кошку. — Значит, это и есть то самое существо, которое однажды появилось в дверях все искусанное?

Хоуп пальцем показала на кошачье ухо:

— Укусы заросли.

— Ее зовут Гвендолин?

— Джиневра. Ты что-нибудь узнал о той аварии, в которую попала мама? Сэм сказала: невозможно себе представить, что кто-то мог остаться в живых, упав с этой скалы.

— Твоя мама не просто упала со скалы, ее оттуда столкнули. При этом она осталась в живых, так что Сэм ошибается.

— Ее нога в гипсе?

— Угу.

— Она срастется?

— Конечно. Сломанные ноги всегда срастаются.

Хоуп не любила ему возражать, но тут она считала себя более компетентной:

— Не всегда. Или может срастись неправильно. Для мамы это будет ужасно. Как ей тогда быть с горами?

Горы означали для Рэйчел очень многое. Она любила бродить по ним с Хоуп и Самантой. У Хоуп было одно любимое место, у Саманты — другое, а вот у Рэйчел — у Рэйчел таких мест был не один десяток. Вроде эвкалиптовой рощи. Рэйчел говорила, что если кто-то чувствует себя плохо, его можно исцелить запахом эвкалиптов. Сколько часов Хоуп провела с мамой в этой роще, вдыхая запах эвкалиптов, слушая отдаленное блеяние овец Дункана и думая о тех, кто нуждается в исцелении! Хоуп обычно думала о Джиневре. И о Джеке. Может быть, и Рэйчел тоже думала о нем.

— С ногой у твоей мамы все будет нормально, — обнадежил ее Джек. — Уж поверь мне.

Хоуп хотела бы ему поверить, но не могла. Последние восемь лет он неизменно пропускал ее день рождения, тогда как развелись они с мамой лишь шесть лет назад. В первые два года он обещал быть с ней, но оба раза как-то получалось, что он был в отъезде. Правда, потом он звонил, извинялся и поздравлял, но это уже не имело значения. Главное, что он не держал свое слово.

Саманта говорит, что здания заботят его больше, чем дети. Саманта говорит, что мама в десять раз надежнее отца.

Только вот ее здесь нет.

— Так говорит врач, — настаивал Джек. — Ее нога срастется нормально.

Наклонив голову, Хоуп погладила Джиневру по голове и начала повторять про себя слова любимой мантры, когда за дверью раздался голос Саманты.


— Когда ты приехал? — спросила она Джека.

Он поднял голову, и на какой-то миг — от усталости и расстройства — ему показалось, что он видит перед собой Рэйчел. Отчасти из-за волос — они были такими же светлыми и волнистыми, как у Рэйчел, когда они впервые встретились. А может быть — из-за фигуры, заметно округлившейся даже за те шесть недель, что они не виделись. У Саманты был вполне уверенный вид, только голос выдавал ее — в нем слышалась та же боль, что звучала в голосе Рэйчел в тот последний вечер, когда они были вместе. И Джек внезапно словно вновь очутился в их тогдашней спальне — он рылся в шкафу, выбирая галстук, а Рэйчел стояла у дверей.

Он видел ее воочию — с всклокоченными светлыми волосами и округлыми формами. Рэйчел только что пришла из их общей студии, находившейся на верхнем этаже построенного в средиземноморском стиле розового дома в Марине, на ней были обтягивающие джинсы и одна из его рубашек. Когда-то белая, эта рубашка теперь была испещрена пятнами краски самых разных цветов, среди которых, однако, преобладал зеленовато-голубой, в который Рэйчел перекрасила спальню несколько месяцев назад. На ее побледневшем лице было написано разочарование, заставившее Джека немедленно занять оборону.

— Я думала, ты не поедешь.

— Я тоже так думал, но пришлось изменить планы. — Джек пододвинул к себе стойку с галстуками, пытаясь отобрать такие, которые подошли бы к костюмам, которые он уже уложил.

— Мы пробыли вместе так недолго. Я надеялась, что ты хоть ненадолго задержишься.

Он не обернулся, не желая видеть, как она бледна.

— Я тоже.

— Неужели ты не мог просто… просто… отказаться?

— Это невозможно, — ответил Джек чуть резче, чем было нужно, но ее слова звучали так рассудительно, он чувствовал себя таким виноватым, к тому же он устал — такая уж выдалась неделя. — Меня наняли, чтобы я спроектировал зал для собраний. Вчерне проект готов, но это самая несложная часть работы. Гораздо труднее облечь его в плоть и привязать к местности, а для этого я должен как следует почувствовать этот город. — Вытащив подходящий галстук, он с умоляющим видом повернулся к Рэйчел. — Сравни со своей собственной работой. Ты делаешь предварительные эскизы — как и любой художник. Но потом тебе надо решать, как быть с густотой цвета, средним планом и так далее, а это невозможно сделать, пока не поработаешь в поле. Ну и у меня получается то же самое.

Она не повысила голоса, но и не отступила.

— Я ограничиваю свои поездки одной неделей дважды в год, потому что у меня здесь есть определенные обязанности. Ты же уезжаешь два раза в месяц, даже три раза, если поедешь завтра в Провиденс.

— Это моя работа, Рэйчел!

— Такого не должно быть. — Она была готова заплакать.

— Должно, если я хочу преуспеть.

Рэйчел сложила руки на груди — Джек помнил это, помнил то чувство раздражения, которое его охватило, потому что таким образом она от него словно отгораживалась, — и, едва повысив голос, из-за чего ее слова звучали еще убедительнее, сказала:

— Из-за этого я чувствую себя одинокой.

— У тебя есть девочки. Есть подруги — на тот случай, если ты не хочешь работать. При желании ты можешь каждый вечер куда-то пойти.

— А у меня нет такого желания. И никогда не было — ни когда мы познакомились, ни теперь. Я терпеть не могу наряжаться, терпеть не могу пустых разговоров и вовсе не желаю, надев шпильки, поглощать черную икру.

— Даже ради благой цели? — В окрестностях Марины благотворительные обеды были неотъемлемой частью светской жизни, особенно для таких, как Джек. Ему нужно быть на виду — это хорошо для бизнеса.

— Я не могу здесь работать, — печально вздохнула Рэйчел.

Зная, что живопись для нее все, Джек стал еще более раздраженным.

— У каждого художника бывают периоды застоя.

— Тут дело серьезнее. — Эти сложенные на груди руки, казалось, прочно отгораживали ее от Джека. — У меня иссякло воображение, я умерла как художник. Здесь я не вижу цвета. Я не чувствую предметов так, как обычно. Мне ясно, в чем проблема. Искусство отражает жизнь, а я здесь несчастлива. Я не удовлетворена жизнью, я не чувствую ее полноты. Мы с тобой существуем отдельно друг от друга.

— Тогда предлагаю тебе ездить вместе со мной. — Джек попытался переложить ответственность на нее.

— Мы это уже проходили.

— Правильно. Ты не можешь оставить девочек. Правда, ради своей работы ты их оставляешь, а вот ради моей не можешь. И кем же я должен себя при этом чувствовать? Пятым колесом в телеге!

— Джек, они же маленькие.

— Им уже девять лет и семь. Они вполне могут прожить без тебя пару дней.

— Пара дней здесь, пара там — в сумме получится немало. И потом, может быть, дело во мне. Возможно, это я не могу без них жить. У матерей это бывает по-другому. Совсем по-другому.

Это они тоже проходили. Джек швырнул на кровать еще несколько галстуков.

Рэйчел опустила голову.

— Ну что еще? — спросил он.

Рэйчел подняла голову, но глаза ее были пустыми, голос безжизненным.

— Когда ты вернешься, нас здесь не будет.

— Ты говорила это же в прошлый раз.

— Теперь все будет по-настоящему.

Джек вздохнул:

— Не надо, Рэйчел. Попытайся меня понять.

— Это ты попытайся меня понять! — крикнула она. — Раз уж я осталась одна, — снова понизив голос, продолжала Рэйчел, — то здесь мне делать нечего. Я переезжаю в Большой Сур. Ты поедешь со мной? — тихо добавила она.

— Ты серьезно?

— Совершенно серьезно.

Джек был просто взбешен. Черт побери, она же прекрасно знает, что он не может переехать в Большой Сур! Это ведь в трех часах езды от Сан-Франциско.

— Ради тебя я жила здесь все эти годы, — так же тихо сказала она. — Теперь твоя очередь пожить ради меня где-нибудь в другом месте.

— Рэйчел! — Как она не понимает? — Но ведь здесь моя фирма!

— Ты и так все время разъезжаешь. Тебе и не надо сидеть там постоянно, ты можешь бывать в конторе наездами, из Большого Сура.

— Это совершенно нереально.

Рэйчел снова обхватила себя руками, словно испытывая боль.

— Я уезжаю. Мне нужно, чтобы ты поехал со мной.

Расстроенный тем, что она его не понимает, раздраженный тем, что она не собирается уступать, взбешенный тем, что все связанное с Рэйчел доставляет ему такую боль, Джек закричал:

— Как я могу это сделать, если сейчас еду в Провиденс?

— Папа! — Крик Саманты вернул его к действительности. — Что с ней?

Джек провел рукой по лицу и постарался успокоиться. Прогнав воспоминания, он рассказал Саманте о ноге, о ребрах и о руке Рэйчел. Затем погладил по волосам Хоуп, отчаянно желая смягчить удар, но не зная как.

— Дело в том, что голова у нее сильно ушиблена. Она все еще без сознания.

— Спит? — мгновенно спросила Хоуп.

— Вроде того. Только вот пока ее невозможно разбудить. Врачи называют это комой.

— Комой! — вскрикнула Саманта.

— Нет, — поспешил успокоить се Джек, — это не так страшно, как кажется. — Пересказав им упрощенную версию тех объяснений, что сам выслушал от доктора, он принялся бодро импровизировать: — Кома наступает тогда, когда организм стремится сконцентрировать всю свою энергию на выздоровлении. Как только человек выздоравливает, он приходит в сознание.

— Не всегда, — возразила Саманта. — Иногда люди годами находятся в коматозном состоянии. Это все равно что стать овощем.

— Только не в нашем случае! — не согласился Джек. — Твоя мать обязательно придет в сознание.

— Откуда ты знаешь?

Он этого не знал, но альтернатива была совершенно немыслима.

— Доктор считает, что для этого нет оснований. Послушай… — начал он и перевел взгляд на Хоуп, но та сгорбилась над своей кошкой, плечи девочки дрожали. Присев, Джек обнял ее и притянул к себе. — Нам нужно быть оптимистами. Это самое важное. Мы должны поехать туда и сказать твоей маме, что она поправится. Если мы скажем это убедительно, так и будет.

Джек услышал какой-то звук. Обернувшись, он увидел, что лицо Саманты залито слезами.

— У тебя есть предложение получше? — спросил он.

Она молча покачала головой.

— Ладно. Тогда вот что нам надо сделать. Надо позавтракать и ехать в Монтерей.

Хоуп что-то пробормотала, но Джек не понял что.

— Что?

— Наверное, я д-должна о-остаться здесь. — Она прижала к груди кошку.

— Разве ты не хочешь увидеть маму?

— Хочу, н-но…

— Она боится, — с презрением сказала Саманта. — Положим, я тоже боюсь, Хоуп, но если мы будем сидеть дома, то так и не узнаем, жива ли она на самом деле.

— Она жива, — сказал Джек.

Хоуп подняла залитое слезами лицо:

— А если Джиневра умрет, пока меня здесь не будет?

— Не умрет. Ветеринар сказал, что время еще есть.

— Не много.

— Хоуп, она умрет не сегодня.

— Я что-то не понимаю, — сказал Джек, переводя взгляд с одной на другую.

— У Джиневры нашли опухоль, — объяснила Саманта. — Ветеринар предложил ее усыпить, но Хоуп не позволила.

Значит, кошка смертельно больна. «Какие еще неприятные вещи предстоит мне узнать?» — подумал Джек.

— Ей не больно, — проморгавшись, сказала Хоуп. — Если бы ей было больно, я бы позволила ее усыпить. Но я люблю Джиневру, и она это знает. Я хочу, чтобы она знала это как можно дольше. Что же здесь плохого?

— Ничего, — согласился Джек.

Саманта, однако, возразила.

— Все дело в приоритетах, — заявила она сестре. — Мама всегда о них говорит. Джиневра пока что не умирает. Если бы авария не случилась, ты бы все равно оставила ее дома и пошла в школу. Так что, если ты сейчас оставишь ее дома, она не узнает, пошла ли ты в школу или поехала к маме. А вот мама узнает! — Затем, повернувшись к отцу, она с отвращением сказала: — Надеюсь, перед тем как мы уедем, ты побреешься и приведешь себя в порядок, папа? Ты выглядишь ужасно.

— Большое тебе спасибо, — сказал Джек и, похлопав по плечу Хоуп, встал. После столь непродолжительного сна нужно было подкрепить свои силы чашкой кофе.


Это оказалось не так просто сделать. Джек успел обыскать весь холодильник, когда Саманта наконец сказала:

— Он в банке.

Джек поднял голову. Обе сестры стояли у кухонной двери — Саманта впереди, Хоуп чуть сзади, но так же внимательно за ним наблюдая.

— Рэйчел всегда хранила кофейные зерна в холодильнике, — стараясь говорить как можно увереннее, пояснил он.

— Больше не хранит, — негромко, но еще более уверенным тоном ответила Саманта — в точности как Рэйчел.

Решив не обращать внимания на ее тон, Джек закрыл дверцу холодильника. Ярко раскрашенные керамические банки в виде различных овощей стояли в ряд на полке. Открыв помидор, Джек обнаружил там сахар, открыл капусту и увидел макароны, открыл баклажан и нашел там какие-то непонятные кусочки.

— Это кошачья еда, — проинформировала его Хоуп. — Поищи в огурце.

— В огурце должны быть спагетти, — возразил Джек и, открыв толстый желтый перец, увидел в нем муку. Необследованным остался только огурец.

— Это непохоже на Рэйчел, — сказал он, чувствуя себя немного глупо, и стал чайной ложкой засыпать кофейные зерна в кофемолку. — Огурец предназначен для спагетти. Это же элементарно — у него форма такая.

— Мама говорит, что не всегда надо действовать по шаблону, — сказала Саманта. — Когда мы поедем?

— Как только я выпью кофе и приму душ.

— И сколько времени это займет?

Кухонные часы, также сделанные из керамики и выполненные в виде бородатого лица с усами-стрелками — несомненно, тоже плод творчества Рэйчел, — показывали семь сорок.

— Двадцать минут. — Джек с иронией посмотрел на Саманту. — Тебе это подойдет?

— Нечего иронизировать. Я только спросила. Нам тоже, знаешь ли, нужно принять душ и одеться, а если я не иду в школу, то кто-то должен сделать за меня записи и передать домашние задания, так что мне надо позвонить. — И она ушла, уводя за собой сестру.

Джеку тоже нужно было сделать несколько звонков, но это пока подождет. А вообще похоже, что день будет долгим.

Глава 4

Если бы Джек знал какую-то другую дорогу в Монтерей, то поехал бы по ней, но другой дороги, к несчастью, не было. С волосами, мокрыми после душа, Саманта сидела рядом с ним и, крепко сжав зубы, не отрывала глаз от шоссе. Сжавшись на заднем сиденье и схватившись обеими руками за переднее, Хоуп так же неотрывно смотрела вперед; ее ковбойские башмаки неуклюже свисали по сторонам центрального валика.

Джек знал, о чем они думают. Он тоже думал об этом, надеясь — изо всех сил надеясь, — что дорожные рабочие закончили свою работу и уехали. Не зная, что еще сделать, он включил радио, чтобы немного отвлечь детей от тяжелых мыслей, и на минуту ему это удалось.

— Лучше не придумаешь! — заметила Саманта, выслушав репортаж о том, как в еще одной маленькой африканской стране люди умирают от голода. Все время нервно поглядывая на дорогу, она нажала другую кнопку, потом еще одну. — Ты когда-нибудь слушаешь музыку?

— А что же это было секунду назад? — спросил Джек.

Саманта принялась крутить ручную настройку.

— Одни идиотские арфы, и вообще здесь мы не поймаем ничего хорошего — прием слабый. — Она выключила радио, ухватилась за дверную ручку и снова уставилась на дорогу тревожным взглядом.

Джек притормозил машину — начинались повороты.

— А что ты обычно слушаешь?

— Компакт-диски! — отрезала Саманта.

Хоуп бросила на нее робкий взгляд:

— Мама слушает новости.

— Только не тогда, когда кто-то из нас лежит в больнице полумертвый.

— Твоя мама не полумертвая, — возразил Джек.

— Она в коме. Как это еще назовешь? Люди в коме могут умереть с той же вероятностью, что и выжить. У Лидии дядя лежал в коме несколько месяцев, пока его наконец не отключили от аппаратуры, и уже через пять минут он умер.

— С твоей мамой случай совсем другой. Она даже не подключена к аппаратуре жизнеобеспечения. Единственные механизмы, что стоят у нее в палате, — это приборы, которые следят за ее состоянием. Она…

— Смотрите! — перебила его Саманта. — Вот где это произошло! Видите — нет ограждения, и грязь на дороге. Это случилось здесь, не так ли? — вытягивая шею, наседала она. — Езжай помедленнее, я хочу это видеть.

Джек продолжал невозмутимо ехать вперед.

— Там нечего смотреть. Машину давно убрали. Она, наверное, уже в мастерской.

Девочки тем не менее не отрываясь смотрели назад.

— Кэтрин говорила, что было столкновение, — сказала Саманта. — Что случилось со вторым водителем?

— Я не знаю, — солгал Джек.

Саманта снова подалась вперед:

— Знаешь, но не говоришь. Тебя голос выдает. А вот мама наверняка хотела бы, чтобы нам все было известно.

Джек сильно в этом сомневался, но дело было не в этом.

— Сейчас твоя мать наверняка хотела бы, чтобы ты говорила только хорошие вещи или не говорила бы вообще, — сказал он, раздраженный тем, что ему все время пытаются поставить в пример Рэйчел.

— Это твои слова, а не ее. Мама хочет, чтобы мы говорили то, что думаем, а я думаю, что авария серьезнее, чем ты говоришь, а значит, у нас большие неприятности. Что, если она не очнется?

— Она очнется.

— Я не собираюсь жить в Сан-Франциско. Все мои подруги здесь — я никуда не поеду.

— Боже мой, да ты уже хоронишь свою мать! — возмутился Джек.

— Папа! — раздался сзади испуганный крик.

— Она не умирает, Хоуп, — найдя глазами отражение младшей дочери в зеркале заднего вида, сказал Джек. — С ней все будет в порядке. Я тебе это уже говорил и абсолютно в этом уверен. Она попала в аварию всего двенадцать часов назад. Сейчас самый тяжелый период, потом станет легче. Давай не будем спешить. Возможно, к тому моменту, когда мы приедем в больницу, твоя мама придет в сознание и даже попросит есть.


Однако Рэйчел так ничего и не попросила. Когда они приехали в больницу, она лежала так же неподвижно, как и в прошлый приезд Джека. И снова у Джека сжалось сердце, снова вернулся страх, что следующий вздох Рэйчел может оказаться последним.

— Она спит, — прошептала Хоуп, и Джеку на минуту показалось, что она права.

Если не считать огромного синяка, Рэйчел выглядела почти нормально. Может быть, она уже вышла из комы и теперь просто спит? Может быть, доктор пытался звонить ему в машину и не дозвонился? На этой дороге на мобильники нельзя полагаться.

Все еще полный надежд, Джек подошел к постели. Потер щеку Рэйчел; когда она не ответила, сжал ее руку.

— Рэйчел!

— Не надо ее беспокоить! — испуганно вскрикнула Хоуп.

Саманта ничего не сказала. Глаза ее были широко раскрыты, лицо побледнело.

Вернувшись к девочкам, которые так и остались стоять у двери, Джек наконец понял, что состояние Рэйчел не изменилось. Пытаясь справиться с разочарованием, он тихо сказал:

— Вот видите? Никаких респираторов, никакой аппаратуры жизнеобеспечения. У нее сломана нога — вот шина. Она порезала руку, поэтому рука забинтована, лицо в синяках от удара о корпус машины. Помнишь, как тебе попали в глаз теннисным мячиком, Сэм? Сначала синяк был черным с синим отливом, потом неделю багровым, потом зеленым, потом желтым, и только после этого все наконец возвратилось к норме. Но это требует времени.

Не отрывая глаз от Рэйчел, Саманта кивнула.

— Через капельницу вводят лекарства и питание, — не зная, о чем еще сказать, продолжал Джек. — На телевизионном экране сзади отражаются показатели работы сердца, пульс и содержание кислорода в крови. На посту сидит сестра, которая все это видит и следит за изменениями. За твоей мамой также наблюдают через стекло. Вот почему она здесь, а не в обычной палате.

Хоуп подошла к нему поближе.

— Видишь линию там вверху? — показал ей Джек. — Тонкую такую зеленую линию, которая движется то вверх, то вниз. Она показывает, как бьется сердце. Видишь, какие у нее одинаковые зубчики? — Хоуп кивнула. — Хочешь дать ей знать, что ты здесь? — Хоуп быстро закивала. — А ты, Саманта?

Старшая девочка сейчас выглядела такой же маленькой и испуганной, как и Хоуп.

— А разве она может нас слышать?

— Доктор сказал, что да. И если это так, то, мне кажется, ей будет приятно узнать, что вы здесь.

— Что же нам сказать?

— Что хотите.

— А ты сам собираешься с ней говорить?

В вопросе Саманты чувствовался вызов. Снова оставив девочек стоять у двери, Джек подошел к кровати, взял Рэйчел за руку, наклонился и поцеловал ее в лоб. Он стоял вплотную к кровати, опершись рукой на ограждение.

— Привет, ангел. Как дела? Видишь, я обещал вернуться, и вот пришел. И привел с собой девочек. Они стоят у двери. Они немного напуганы аппаратурой и прочим.

— Я не напугана, — возразила Саманта и быстро подошла к нему. — Привет, мама! — Руки девочки крепко обхватили ограждение. — Это я, Сэм. Боже, что у тебя с лицом! Что же случилось? Это полная ерунда, — почти не разжимая губ, пробормотала она. — Мама ничего не слышит.

— Ты это точно знаешь?

— Нет.

— Тогда зря не болтай.

Джек оглянулся на Хоуп, все еще стоявшую у двери, и кивком головы позвал ее к себе. Девочка испуганно отшатнулась.

— А что они делают, чтобы привести ее в сознание? — спросила Саманта.

— Видишь вот эту капельницу? — И Джек указал на одну из емкостей, содержащих (а может, и нет) то лекарство, о котором говорил врач. — Эта жидкость помогает уменьшить опухоль в голове, чтобы кровь и кислород могли свободно течь и заживлять поврежденные ткани.

— А почему нельзя просто сделать какой-нибудь укол, чтобы мама очнулась?

— Это невозможно.

— А ты спрашивал?

— Нет.

— А ты вообще разговаривал со специалистом?

Джек вздохнул:

— Я это сделал в первую очередь. Ты уж не считай меня полным кретином, ладно? — И небрежно добавил, обращаясь к Рэйчел: — Когда же эта девица наконец научится сдержанности?

— Если брать пример с тебя, будет нормально? — язвительно спросила Саманта.

«Эх, уж лучше бы ее испуг так и не прошел, — подумал Джек. — То ли дело в возрасте, то ли я почему-то пробуждаю в ней самые худшие эмоции. В любом случае с этим надо кончать, тем более в присутствии Рэйчел».

— Я вот что тебе скажу, — начал он. — Сейчас я уйду и оставлю тебя с мамой. Не стесняйся — смело говори ей, какой я плохой. Скажи, что ей пора очнуться, потому что ты не желаешь переезжать в город. Скажи ей, что я ничего не умею. Выложи ей все. А мне пока нужно сделать несколько звонков. — Повернувшись к двери, Джек обнаружил, что там стоит Кэтрин, обнимая за талию Хоуп. — Привет, Кэтрин! — сказал он. — Я пока выйду в коридор. — И добавил, обращаясь уже к Хоуп: — Я буду в коридоре. Я ненадолго.

Уходя из палаты, Джек чувствовал себя дезертиром, но зачем ему было там оставаться? Саманта ничего хорошего ему так до сих пор и не сказала, Хоуп не оторвать от двери, да и Рэйчел реально ничем не поможешь.

— Доктор Бауэр здесь? — спросил он, подойдя к сестринскому посту.

— По вторникам он с утра проводит занятия в городе, — сказала сидевшая за мониторами сестра.

— Вы мистер Макгилл? — спросила женщина, корпевшая неподалеку над бумагами. Под врачебным халатом на ней была шелковая блузка, в ушах висели жемчужные серьги, весьма массивные. Как предположил Джек, они были предназначены для того, чтобы их обладательница казалась старше своих приблизительно тридцати лет.

— Да, я Джек Макгилл.

Женщина отложила ручку, протянула руку и сказала:

— Меня зовут Кара. Доктор Кара Бейтс. Я работаю в неврологическом отделении заместителем доктора Бауэра. Перед своим уходом он смотрел вашу жену, она дышит самостоятельно.

— Но она пока не пришла в сознание. Доктор говорил о внутричерепном давлении. Как обстоит дело с ним?

— Все то же самое.

— Значит, капельница не помогает?

— Возможно, помогает, раз ей не становится хуже. Чтобы увидеть улучшения, нужно еще немного подождать.

— Неужели пока больше ничего нельзя сделать? — спросил Джек, понимая, что ведет себя как Саманта, но — видит Бог — он тоже испуган.

— Пока нет. Это ваши девочки? — спросила Кара Бейтс, глядя в сторону палаты.

За стеклом Кэтрин уговаривала Хоуп подойти к постели Рэйчел. Хотя Саманта была ростом почти с Кэтрин и на голову выше Хоуп, обе девочки казались очень маленькими и очень испуганными.

— Не уверен, что стоило привозить их сюда. Возможно, лучше было оставить их дома. Я твержу им, что все это ненадолго, но они не верят, а я не знаю, что им еще сказать.

— Давайте я попробую, — предложила Кара.

Мысленно пообещав простить ей жемчужные серьги, Джек проводил ее до палаты, но внутрь входить не стал. Женщина спокойно пересказала девочкам большую часть того, что ранее сообщил Джеку Стив Бауэр. Они внимательно слушали, глядя то на Рэйчел, то на Кару. Когда Кара спросила, все ли понятно, они согласно кивнули и не стали спорить, когда она объяснила им, что нужно делать. К тому времени, когда она закончила, Хоуп уже без всякого принуждения стояла возле постели Рэйчел, а Саманта держала мать за руку — и тут Джек почувствовал, что страшно обижен на то, что две посторонние женщины, не имеющие никакого отношения к его дочерям, сумели установить с ними контакт, тогда как ему это не удалось.

А ведь такого быть не должно. Его семья должна быть сплоченной, в ней должно царить полное взаимопонимание — то, чего так не хватало Джеку в семье его родителей.

С тяжелым сердцем он направился к телефону-автомату в коридоре.


Джек сделал два звонка — оба в Сан-Франциско.

— Компания «Сунг и Макгилл», — сказала, подняв трубку, Кристина Чанни.

Она работала с Джеком с момента создания фирмы, на первых порах выполняя роль секретаря, помощника и даже посыльного. Прошедшие десять лет ее нисколько не изменили. Красно-коричневые волосы были все такими же густыми, смуглая кожа — такой же гладкой, манера поведения — как и прежде, спокойной и невозмутимой. В те годы, когда Кристина еще сидела за стойкой, у нее был такой вид, что никто из посетителей не мог даже усомниться в процветании фирмы, хотя до действительного успеха было еще очень далеко. Теперь Кристина отвечала на звонки только тогда, когда у постоянной секретарши был перерыв, занимаясь в основном документацией и связями с общественностью. Но самой ценной ее особенностью была преданность Джеку.

— Привет! — с облегчением сказал он, услышав ее голос. Сейчас, в нынешней житейской буре, Кристина стала для него едва ли не единственным надежным якорем.

— Джек! Мне так жаль, что с Рэйчел случилось это несчастье! Как она?

— Она в коме. Травмы вообще-то не слишком серьезны, за исключением черепно-мозговой. Но вот она очень тяжелая. Не знаю, что теперь будет.

— В голове не укладывается. Очень, очень сочувствую. А как девочки?

— До смерти перепуганы.

— Ты не думаешь, что Рэйчел лучше перевезти куда-нибудь сюда?

— Пока нет. Тамошние врачи, кажется, знают свое дело, а раз так, то и нет необходимости ее увозить. Тем не менее я хочу поговорить с хорошим специалистом. Можешь узнать, кто лучший в городе невролог?

— Могу, — со спокойной уверенностью ответила она.

— Что происходит в конторе?

Наступила многозначительная пауза, после которой Кристина произнесла:

— Тебя это вряд ли обрадует.

— Мы потеряли Монтану?

— Хуже — не потеряли. Они перенесли встречу на следующий вторник.

Джек устало засмеялся. Одна Тина его понимает. Она видела его в первые годы, когда самые смелые мечты становились явью, видела и потом, когда творческие порывы постепенно сменились привычной рутиной, когда все меньше времени уходило непосредственно на проекты и все больше — на деловые встречи.

— Это должно мне льстить, — сказал Джек. — А как с Напой? — Там он проектировал ресторан и должен был встретиться с владельцем, а также с электриком, водопроводчиком и консультантом по кухне.

— В следующую среду. А в эту пятницу тебе нужно быть в Остине. Ты как, сможешь?

Джек закрыл глаза и помассировал веки. Все вокруг как в тумане.

— Бог его знает. Она может прийти в сознание сегодня. Или завтра. Или на следующей неделе. Этого заранее не определишь.

— Значит, ты останешься там с девочками?

— Да, пожалуй. На ночь или две, не больше, пока не станет ясно, чего ожидать. Рэйчел обязательно придет в сознание: у нее очень здоровый организм. Но даже когда придет — у нее сломана нога, значит, она не сможет водить машину, поэтому мне придется заняться девочками. — Джек провел рукой по волосам. — Возможно, с Остином в пятницу ничего не получится, но пока оставь это в плане. А вот завтрашние встречи все отмени. Что дальше — будем решать завтра.

— Дэвиду это не понравится.

— Да, пожалуй. — Но Джека это сейчас не беспокоило — его больше заботила реакция другого человека.

Второй звонок как раз и должен был все прояснить.

— Джек! — Судя по всему, это восклицание сопровождалось радостной улыбкой. Джилл всегда рада слышать его голос, всегда рада быть с ним вместе. Какой мужчина не оценит это по достоинству?

— Еще слишком рано, — по-прежнему улыбаясь, сказала она. — Я не думала, что ты сейчас позвонишь. Твоя встреча закончилась?

— И не начиналась. У меня возникли проблемы, Джилл. Рэйчел попала в аварию и сейчас в реанимации. Я здесь с девочками.

Наступила пауза, затем последовал осторожный вопрос — уже без улыбки:

— В Большом Суре?

— В Монтерее. Рэйчел в коме. — Он коротко изложил суть дела. — Она может очнуться через пять минут, через пять дней, через пять недель — или не очнуться никогда. Врачи не в состоянии сказать ничего определенного, девочки, сама понимаешь, в ужасе. Я не могу сейчас их оставить.

Пауза, которая последовала на этот раз, была гораздо длиннее первой.

— Значит, ты не сможешь пойти на бал, — сказала наконец Джилл.

В голосе ее явственно звучало разочарование. Джилл никогда не скрывала своих чувств, и обычно Джек считал это плюсом. Теперь выяснилось, что это не всегда плюс.

— Разве что она в ближайшие часы придет в сознание. Мне очень жаль, что так получилось, Джилл. Я знаю, сколько сил ты потратила на подготовку, но, поверь, я не только с тобой так поступаю. Сегодня я отменил три деловые встречи и только что сказал Тине, чтобы она отменила и завтрашние. Я стою здесь, смотрю на Рэйчел и думаю, что, наверное, можно что-то сделать, чтобы вывести ее из этого состояния, но никто не может ничем помочь. Так что остается только ждать, черт побери.

— Но ты же не можешь находиться там все время. Разве нет никого, кто мог бы сегодня вечером побыть с девочками?

Пожалуй, Дункан Блай мог бы побыть. Даже, возможно, Кэтрин Эванс. Но Джек никак не мог забыть ту сцену, свидетелем которой только что явился, не мог забыть и то чувство раздражения, которое тогда испытал. Нет, это уже стало для него делом чести.

— Я отвечаю за девочек. Они еще слишком малы и не понимают, что случилось. Правда, я тоже не понимаю. В общем, я не могу их оставить, Джилл, по крайней мере сегодня. Ситуация слишком неопределенная. Я совершенно не представляю, что им сказать, но я не могу просто взять и уехать. Поверь мне — не могу.

— Я здесь сопредседатель, — сказала Джилл. Это означало, что она не хочет быть там без него.

— Ты говорила, что будешь почти все время занята.

— Тем не менее я хотела, чтобы ты был здесь. — Она не жаловалась, просто констатировала факт, и это только усиливало чувство вины, которое и так испытывал Джек.

— Я знаю. — Он беспомощно провел рукой по волосам. — Я знаю, Джилл! Но пойми — за последние сутки я спал от силы час. Я приехал сюда только с ноутбуком и пачкой бумаг — не взял даже расчески, даже бритвы. Если я попытаюсь сейчас отправиться в город, то засну или за рулем, или прямо у тебя за ужином. Я действительно ужасно себя чувствую, Джилл. Если бы я мог быть в двух местах одновременно — я бы это сделал.

— Она тебе больше не жена.

Это тоже было сказано достаточно мягко — снова как простая констатация факта. Но Джек услышал в ее словах нечто совершенно другое. «Я встречаюсь с тобой уже два года, Джек. Я познакомилась с твоим партнером по бизнесу, проводила с тобой выходные здесь и на озере Тахо, я даже познакомилась с твоими дочерьми! Неужели это ни о чем не говорит? Так почему же я значу для тебя меньше, чем твоя бывшая жена?»

Дэвид тоже сказал нечто подобное.

— Видишь ли, хоть она и бывшая жена, но ведь девочки-то по-прежнему остаются моими дочерьми, — мягко заметил он. В голове, как ни странно, наконец прояснилось. — Одной всего пятнадцать лет, другой вообще тринадцать. Их мать в коме, из которой она или выйдет, или умрет, и следующие двое суток в этом отношении будут решающими. Как я могу оставить их здесь одних и отправиться в город на вечеринку? — К нему направлялась Кэтрин. — Мне нужно идти. Мне в самом деле очень жаль, Джилл. Я позвоню тебе позже, ладно? — Он повесил трубку.

Кэтрин, кажется, немного поспала, во всяком случае, она выглядела посвежевшей. При этом ее брючный костюм нисколько не измялся, макияж казался безукоризненным, как, впрочем, и прическа. Выражение лица — исключительно деловое.

— Девочки все еще с Рэйчел? — спросил Джек.

— Да. — Она сунула руку в карман брюк. — Вы возвращаетесь в город?

— Нет. Я только что отменил все встречи, на которых должен был присутствовать.

Кэтрин это, кажется, удивило. Но тут кто-то позвал ее по имени. Обернувшись, она заулыбалась:

— Как дела, Дарлин?

Сверкнув белозубой улыбкой, казавшейся особенно широкой на ее темном-претемном лице, Дарлин подняла вверх два больших пальца и не останавливаясь прошла мимо.

Выйдя из телефонной будки, Джек направился к палате, где лежала Рэйчел, Кэтрин — за ним.

— Вы не думали, что я останусь?

— Я не знала, что и думать. Я знала о вас только то, что слышала от Рэйчел. А из этого можно было сделать вывод, что вы скорее уедете, чем останетесь. Рэйчел всегда чувствовала себя брошенной.

Джек сразу остановился, Кэтрин сделала то же самое.

— Брошенной? — переспросил он. — Это не я ушел от нее — Рэйчел ушла сама. Именно она упаковала вещи и уехала из города.

Кэтрин посмотрела на него так, будто собиралась что-то сказать, но вместо этого только поджала губы и молча кивнула.

— Ну давайте, — предложил Джек. — Выкладывайте то, что хотели сказать. — Он уже дошел до того состояния, когда ему было наплевать на правила хорошего тона.

С минуту Кэтрин молчала, затем заговорила — совершенно спокойным тоном, но в глазах читался вызов:

— Я собиралась сказать, что, с точки зрения Рэйчел, вы к тому времени уже фактически ушли от нее. Ее отъезд был только реакцией на это. В Сан-Франциско она задыхалась, она не могла работать. Ей там было тоскливо и скучно.

— Если ей было скучно, то это ее собственная вина. Она могла там заниматься многими вещами, но не занималась. — Джек понимал, что надо заканчивать этот разговор — здесь не время и не место его вести. Однако Кэтрин Эванс разбередила старую рану, и он не мог молчать. — По ее мнению, я был виноват в том, что она скучала?

Кэтрин слегка пожала плечами:

— Единственным, с кем она желала иметь дело в этом городе, были вы, но вы постоянно отсутствовали.

— Да нет же, не отсутствовал! — Да, для подобных разговоров сейчас не время и не место, но, черт возьми, эта подруга Рэйчел обвиняет его в том, что он бросил жену! Нет, надо отвечать. — Я работал не разгибая спины, создавая приличную клиентуру, — чтобы у нас был свой дом, чтобы было что есть и чтобы, извините, Рэйчел могла творить, не беспокоясь о заработке. — «Хватит!» — подсказывал ему внутренний голос, но Джек уже не мог остановиться. — О чем, черт побери, я ее просил? Один-два раза в неделю куда-то пойти. Разве это так много? Да ее с детства к этому приучили. Она с закрытыми глазами может сделать все как надо. Кроме того, она же знала, что это нужно для бизнеса. Если ты хочешь создать себе имя, то должен быть на виду.

— Рэйчел это знала, — согласилась Кэтрин. — Ее гораздо больше раздражали ваши поездки. По ее словам, вы чаще бывали в отъезде, чем дома.

Отвернувшись, Джек вполголоса выругался, но сразу же заговорил снова:

— Рэйчел все это вам говорила? Забавно, что она ни разу не упоминала при мне о вас. Кто вы такая, черт возьми, чтобы становиться между мной и женой?

— Бывшей женой, — ответила несколько смущенная Кэтрин. — А раз уж вы спросили, кто я такая, — я подруга Кэтрин. Я люблю ее и девочек. Они мне все равно что родные, и я не хочу, чтобы они страдали.

— А вы думаете, я хочу? Если вы так думаете, то оч-чень ошибаетесь.

На этот раз Джек решительно двинулся вперед и больше не останавливался.


Хотя бы уже для того, чтобы досадить Кэтрин Эванс, Джек ходил за своими дочерьми как приклеенный. Он посидел вместе с ними у постели Рэйчел, потом отвел их в кафетерий, снова привел к Рэйчел, а когда подошло время обеда, опять отвел в кафетерий. В промежутке он переговорил по телефону с неврологом из Сан-Франциско, который согласился на следующий день посмотреть Рэйчел.

Из тех медиков, которые время от времени заходили в палату, Джеку больше всего понравилась приставленная к Рэйчел медсестра по имени Синди Уинстон — в белых леггинсах, длинной блузке, предназначенной, очевидно, для того, чтобы скрыть излишнюю полноту, и очках с толстыми стеклами. Она говорила медленно и тихо и была, по всей видимости, очень доброй. Если Кара Бейтс манерой поведения больше походила на учительницу, то Синди Уинстон вела себя по-дружески. Девочки ловили каждое ее слово.

— Побольше разговаривайте с мамой, — советовала она им. — Расскажите о том, что делали. — Она взглянула на Рэйчел. — Рассказывайте ей анекдоты. Скажите о том, как вы грустите. Или сердитесь. Или боитесь. — Синди снова посмотрела на девочек. — Можете смеяться или плакать. Это все нормально. Она поймет.

— А если нам больше нечего будет сказать? — спросила Саманта.

— Тогда дотроньтесь до нее. Это важно. Видите, что я делаю? — Хотя она обращалась к девочкам, Джек тоже повернул к ней голову. Оказывается, разговаривая с ними, сестра все это время массировала плечо Рэйчел. — Ваша мама все чувствует. Прикосновениями вы даете ей знать о себе. Не бойтесь — поднимите ее руку. Вот так. У нее есть любимые духи?

Глаза Хоуп загорелись.

— «Горные лилии».

— Принесите.

— А это поможет?

— Не повредит.


К несчастью, Синди Уинстон разряжала обстановку лишь на короткое время, и Джек нервничал все больше и больше.

Чтобы не заснуть, он выпил столько кофе, что к концу дня не мог справиться с дрожью во всем теле. Когда Кэтрин привезла с собой нескольких подруг, Джек с трудом выдержал процедуру представления, а как только она была закончена, тут же потащил девочек к машине.

Но едва они успели выехать на дорогу, Саманта громко произнесла:

— Так что же мы будем делать?

— В каком смысле? — не понял Джек.

— Если мама умрет.

— Она не собирается умирать.

— Ну, тогда если она там долго пролежит — кто будет о нас заботиться?

— Я.

— А где? — В голосе Саманты звучало подозрение.

— В Большом Суре. — На короткое время это вполне возможно. Джек пока не думал о работе — он вообще не мог о ней думать. — Если до завтра не произойдет никаких изменений, то, пока вы будете в школе, я съезжу за своей одеждой.

Сэм пришла в ужас:

— Но мы не можем пойти в школу!

— Вы не можете не пойти. Приближается конец учебного года. Если не ошибаюсь, экзамены уже на носу.

— Да, но…

— Я заберу вас из школы. — Так как в Большом Суре была только начальная школа, девочки ездили на автобусе в Кармел. Оттуда до Монтерея всего десять минут езды. — Оставшуюся часть дня вы сможете провести в больнице.

— Ты думаешь, я действительно могу сосредоточиться на занятиях?

— Я думаю, что ты должна постараться. Я думаю, что твоя мама этого бы хотела. Я думаю, что мы должны по возможности вести нормальную жизнь.

— Нормальная жизнь кончилась.

Это было правдой, но Джеку отчаянно захотелось придушить Саманту за откровенность.

— Послушай, твоя мама все равно когда-нибудь придет в себя. Это не будет продолжаться целую вечность.

— Откуда ты знаешь? — дрожащим голосом спросила Хоуп.

— Просто уверен, — поймав ее отражение в зеркале заднего вида, сказал Джек. — Твоя мама молодая и здоровая. Она выздоровеет. Она придет в сознание.

— Но ты не можешь знать это наверняка, — возразила Саманта.

— Да, не могу. А что, есть альтернатива? Ты разве предпочла бы, чтобы она умерла?

— Нет! Я просто не знаю, как быть! Осталась куча дел, которые надо переделать, — пойти к терапевту, к зубному врачу…

— Мой пикник…

— Мой выпускной бал, к которому у меня нет платья. Мама собиралась поехать со мной его покупать, но, раз она в больнице, кто это сделает?

— Я, — сказал Джек.

Саманта отвернулась к окну.

— Ну да, конечно. Но ведь у тебя нет времени. У тебя никогда нет времени.

— Я найду время.

— Что-то ты не находил времени, чтобы приходить ко мне на соревнования по гимнастике!

Соревнования по гимнастике. Саманта уже много лет не занималась гимнастикой — бросила это дело еще задолго до их развода. Когда-то Джек приходил на каждое состязание, потом стал все чаще и чаще пропускать — что поделаешь, работа. Тогда Саманта была еще мала, и Джек думал, что она все забыла. Оказывается, не забыла, да еще говорит об этом с такой злобой!

— Тут совсем другое, — вот все, что мог сказать Джек. — Знаешь, — помолчав, добавил он, раздраженный тем, что вынужден обороняться, тогда как у каждой истории есть две стороны, — случившееся с твоей мамой на меня тоже сильно повлияло. Я сейчас совсем без сил и хотел бы немного помолчать.

— Ты позвонил бабушке?

Джек тяжело вздохнул. Как ни странно, он даже не вспомнил о Виктории Китс. Хотя, возможно, это не так уж и удивительно. Виктория часто присылала им щедрые подарки, однако весьма редко появлялась лично. Поскольку ее подарки, как правило, оказывались ненужными, участие бабушки в жизни семьи было минимальным. Оставались еще телефонные звонки, но они чаще всего только раздражали.

— Нет, — как можно мягче ответил Джек. — Бабушке я не звонил. Решил подождать. Если твоя мама в ближайшее время придет в сознание, в этом и не будет особой необходимости. — Он встал на скользкий путь, но, черт побери, у него хватает и других забот.

Прежде чем Хоуп заговорила, он успел почувствовать на своем плече ее теплое дыхание.

— А что мы будем есть на ужин? — спросила она.

Джек вспомнил о черном галстуке и фраке, о веллингтонском бифштексе, об обожающей его Джилл — и сердце его снова заныло. «Ужин, покупки, терапевт, зубной врач, пикник — удастся ли справиться с теми задачами, которые поставила передо мной Рэйчел?» — в панике подумал Джек.

— Так что же все-таки будет на ужин?

— Что-нибудь найдется, — резко проговорил он. — А сейчас не шумите. Дайте мне отдохнуть.

— Неужели ты собираешься спать за рулем? — спросила Саманта, скорее с испугом, нежели с издевкой.

— Я тебе вот что скажу, — заявил Джек, — именно ты должна позаботиться о том, чтобы я не заснул. Следи за мной. Если закрою глаза, толкни меня. Ладно?


Оставшийся путь они проделали в молчании. Как только машина подъехала к хижине, Хоуп пробормотала что-то насчет того, что ей надо увидеть Джиневру, и выскочила наружу. Крикнув, что ей срочно надо позвонить, Саманта последовала за ней.

Выпрямившись, Джек закрыл дверцу машины и застыл в неподвижности — точь-в-точь как утром. Что-то здесь притягивало его к себе как магнитом — то ли этот лес, то ли тишина, то ли воздух.

Воздух. Вот оно в чем дело! Чистый, сладкий, удивительный. Дышишь и не можешь надышаться.

И тишина. Прислушиваясь к ней, Джек понял, что туман в его голове рассеялся. Он постоял еще немного, затем, почувствовав, что открылось второе дыхание, направился в дом — посмотреть, что можно приготовить на ужин.

Глава 5

В это утро Хоуп проснулась с болью в животе. Свернувшись калачиком, она натянула на голову одеяло и начала было мечтать о том, чтобы мама вдруг оказалась дома, как вдруг услышала жалобное мяуканье. Мгновенно отбросив одеяло, девочка вскочила на ноги. Сжавшись в комочек, умоляющим взглядом на нее смотрела Джиневра, а неподалеку виднелись следы ночного инцидента.

— Ничего, детка, все хорошо, все хорошо! — заворковала Хоуп, взяв на руки кошку. — Никаких проблем, совсем никаких. Я сейчас все приберу. Ты такая хорошая девочка! — Осторожно положив кошку на кровать, Хоуп поспешно начала прибирать — не дай Бог, беспорядок увидит Саманта или, того хуже, папа.


Проснувшись, Саманта поняла, что растянула шейную мышцу. Точнее говоря, она поняла это лишь тогда, когда плечом прижала к уху телефонную трубку. Причина была совершенно ясна — хроническое недержание языка, как говорила мама. А что ей еще оставалось делать? Нужно было позвонить Шелли насчет математики, Джону — насчет естественных наук, Аманде — насчет испанского, а к тому времени, когда все это было сделано, позвонил Брендан, чтобы поговорить так, ни о чем, — он почему-то считает, что ей просто приятно слышать его голос. А потом еще Лидия. Во сколько они кончили разговаривать? В половине первого? В час?

— Отделение реанимации, пожалуйста, — сказала она оператору.

Когда подошла дежурная сестра, Саманта назвала себя с той самоуверенностью, которая, как говорила мама, как раз и позволяет получить ответы на свои вопросы. На самом деле это была лишь игра. На самом деле Саманта страшно боялась, что Рэйчел ночью умерла.

— Как там моя мама?

— Ее состояние в норме.

В Саманте вновь проснулась надежда.

— Она пришла в сознание?

— Нет. Пока нет.

«Что же тогда значит «состояние в норме»?» — подумала Саманта.

— Спасибо, — разочарованно поблагодарила она и повесила трубку.

Прикусив щеку, она крепко обхватила руками колени. За что ей такое наказание — остаться с отцом? Вчера, когда она спорила с Рэйчел насчет татуировки, то не понимала, какая она на самом деле счастливая.

Кстати, насчет того спора. Если бы его не было, Рэйчел бы не отвлеклась и не забыла бы, что оставила свою книгу в студии. И тогда ей не пришлось бы перед отъездом искать ее по всему дому. Она выехала бы на несколько минут раньше — и столкновения бы не было. Выходит, в аварии виновата Саманта?

Как все несправедливо! В школе она старается изо всех сил, но все равно отличных оценок не получает, Играть на флейте, как Лидия, или петь, как Шелли, она не умеет. В гимнастике она была лучшей, но потом стала переростком. Сейчас, правда, у нее приличная внешность, но что с того? Рэйчел на каждом шагу ставит ей препоны. Самые классные ребята и девчонки прокалывают в ушах по три дырки и делают татуировки на лодыжках. Самые классные девчонки ходят в школу с накрашенными ресницами и в обтягивающих блузках. Лидия, надо признать, таких блузок не носит, но ее никак не назовешь классной. Бедная, милая Лидия — она просто трусит, Саманта это знает наверняка.

Она также знает, что если Рэйчел не одобряла ее планов насчет бала, то Джеку они понравятся еще меньше.


Джек проснулся возбужденным. Он не стал вспоминать, что ему снилось, — в этом не было нужды. Присутствие Рэйчел ощущалось повсюду — на двери висел ее велюровый халат, на кресле-качалке лежала узорчатая шаль, в большой вазе, наводящей своими округлыми формами на несвоевременные мысли, стояли высохшие цветы. Джек ощущал ее присутствие даже с закрытыми глазами, может быть, потому, что простыни были пропитаны ароматом лилий.

Нетвердой рукой взявшись за телефонную трубку, он с удивлением обнаружил, что гудка нет. Гадая, что еще сейчас выйдет из строя, он несколько раз нажал на рычаг, и — о чудо! — гудок наконец появился.

Через минуту Джек с облегчением узнал о том, что Рэйчел жива, со страхом — о том, что она еще в коме, и с неожиданной гордостью — о том, что у Саманты, оказывается, хватило смелости самой позвонить в больницу.

Джек не привык так рано испытывать какие-либо эмоции, тем более столь противоречивые. Эрекция, однако, все же прошла, и ему не хотелось думать почему.

Откинув простыню, он встал, подошел к окну, оперся локтем на раму и выглянул наружу. Над каньоном висел утренний туман, но это был совсем не тот туман, что по утрам заполнял двор его городского дома. Этот был мягче и пушистее. Не понимая, что именно его так очаровало, Джек стоял и смотрел во двор, где все замерло в полной неподвижности — деревья, мох, туман.

— Папа!

Он обернулся. В дверях стояла Хоуп.

— Мне нехорошо, папа. Живот болит.

«Только этого не хватало», — подумал Джек.

— Резкая боль? — Если это аппендицит, он вырвет себе все волосы.

— Нет, не резкая.

— Ноющая?

— Кажется, да.

Подойдя к дочери, он дотронулся до ее щеки:

— Температуры как будто нет. Может, съела что-нибудь?

— Не знаю. Но если я пойду в школу и там мне станет плохо, им надо будет позвонить тебе, а если ты будешь в городе, то не сможешь приехать, так что лучше я останусь в постели.

По мнению Джека, она совсем не выглядела больной.

— А ты разве не хочешь увидеть маму?

Хоуп широко раскрыла глаза:

— Я ведь могу поехать потом, вместе с Сэм, разве нет?

Сейчас, кажется, она говорила совершенно искренне. Наверное, дело в кошке.

— А где Джиневра?

В десятку! Хоуп сразу нахмурилась.

— В постели. Ей, по-моему, тоже нехорошо. Если я останусь с ней, нам обеим будет лучше.

Джек озадаченно потер шею. Что ей ответить?

— Ну, это звучит как будто вполне разумно. Только вот что мы будем делать, если одна из вас плохо себя почувствует завтра? Или послезавтра? — Кошка умирает, так что ей вряд ли станет лучше. — Разрываясь между мамой и Джиневрой, ты можешь пропустить занятия до самого конца учебного года. Не думаю, что они бы этого хотели.

— Но если я пойду в школу, а потом поеду к маме, Джиневра целый день будет здесь одна.

— А Сэм говорит, что она почти все время спит.

Хоуп неуверенно кивнула.

— Тогда что же?

— Она моя кошка, — нервно сказала Хоуп. — Я не могу оставить ее одну. Особенно… особенно сейчас. Я ее люблю.

Джек провел рукой по волосам, но этот жест даже ему самому показался неуместным, и он обнял дочь за худенькие плечи. Широкая футболка доходила девочке почти до колен. Там, где она кончалась, виднелись тощие ноги, обутые в ковбойские башмаки.

— Я знаю, что ты ее любишь, Хоуп. — Джек отчаянно пытался найти решение. Если бы дети были зданиями, он мог бы сейчас переделать фон. Увы, в педагогике он не слишком силен. — Ты будешь с ней все выходные.

Хоуп ничего не ответила, только посмотрела на отца глазами, полными слез. Разумеется, это не слишком подняло его настроение.

— А что сказала бы твоя мама? — нашелся наконец Джек.

Хоуп неловко пожала плечами.

— Она разрешила бы тебе не ходить в школу?

— Нет. Но она оставалась бы здесь и могла бы присмотреть за Джиневрой.

А он не в состоянии этого сделать — тут двух мнений быть не может. Он должен завезти девочек в школу в Кармел, затем поехать на север в Монтерей, в больницу, и далее в Сан-Франциско, вернуться, чтобы забрать девочек из школы, и потом снова поехать в больницу. Большой Сур находится в сорока пяти минутах езды к югу от Кармела. Нет смысла делать лишний крюк в девяносто минут только ради кошки.

— Я не могу оставить ее одну, папа! — взмолилась Хоуп. — На весь день, а ведь она так больна! Разве ты оставил бы маму лежать там весь день одну?

— Мама — это другое дело. Там доктора, медсестры… — Только когда Хоуп согласно закивала, Джек понял, что сам себя загнал в ловушку.

Вздохнув, он решил уступить. Джек действительно не хотел, чтобы Хоуп пропускала школу, — правда, еще больше он не хотел терять время, чтобы завозить ее сюда. Нет, все-таки должен быть другой выход.

— А как насчет Дункана? — Если он и вправду так беззаветно предан, то мог бы в этом помочь. — Может, он смог бы посмотреть, как она?

— Он тоже дома не сидит, — с сомнением сказала Хоуп. — Правда, приходит на обед. — Она немного повеселела. — Ладно, я его спрошу.


У Дункана, однако, возникло встречное предложение, которое понравилось Хоуп еще больше, хотя Джек не находил этому объяснения. Он никак не мог понять, почему Джиневре будет лучше в доме Дункана, чем в своем собственном. «У него есть вера» — вот все, что сказала Хоуп, когда он ее об этом спросил.

Джек уже не один год слышал о его вере. Девочки упоминали о ней так часто, что однажды Джек не выдержал и спросил Рэйчел, не принадлежит ли Дункан к какой-нибудь секте. Рэйчел в ответ только рассмеялась.

Что ж, значит, Дункан религиозен. Ну и прекрасно. Для Джека гораздо важнее было то, что, поспешно одеваясь и собирая в охапку подстилку для кошки, еду для нее и саму Джиневру, Хоуп как будто совершенно забыла о болях в животе.

Скромное ранчо Дункана располагалось выше по склону в трех минутах езды. Пока Хоуп устраивала кошку на новом месте, Джек ждал возле машины.

— Спасибо, — сказал Джек, когда Дункан вышел. — Это очень много значит для Хоуп.

— Как там ее мать?

— Все то же самое. Я сейчас туда еду.

— Лучше позвоните Бену.

— А кто такой Бен? — спросил Джек, но, прежде чем Дункан успел ответить, Хоуп взяла его за руку и с благоговением заглянула ему в лицо.

Это было любопытное зрелище — очаровательная Хоуп с отливающими золотом волосами, золотистыми глазами и рыжими веснушками и невозмутимый Дункан с белой длинной бородой и задубевшими от работы руками.

— Я потом за ней приду, — сказала Хоуп.

Старик кивнул, пожал ей руку и подтолкнул к Джеку.


Когда Джек приехал в больницу, Рэйчел, только что умытая, лежала на пахнущих антисептиком белоснежных простынях — как и днем раньше. Достав флакон с лосьоном, взятый из ванной, Джек начал втирать душистую жидкость в оставшиеся открытыми участки кожи.

— Вот так-то лучше, — сказал он, когда по палате распространился аромат лилий. — Надо сказать, я польщен. Думал, ты сменишь запах. — Он принялся осторожно обрабатывать щеки, стараясь не касаться синяка. — Иссиня-черный, — сообщил он Рэйчел. — Если бы это не было известно наверняка, то полиция непременно стала бы доискиваться, кто тебя столкнул. Слава Богу, что я был в Сан-Франциско. — На самом деле Джек никогда не поднимал руку ни на Рэйчел, ни на детей. Чего нет, того нет. Сын домашнего тирана, он был сыт по горло подобными методами воспитания. — Готов поспорить, что у тебя болит голова.

Рэйчел не отвечала. Руки лежали безжизненно, зрачки не двигались. Джек посмотрел на монитор. Сердце билось ровно — она явно жива. Может быть, Рэйчел даже считает забавным его беспокойство.

Он рассказал ей о том, что отвез кошку к Дункану, о том, как ждал десять минут, пока Саманта причешется, о том, как завез девочек в школу всего за несколько минут до звонка. Рассказал о своих планах на день. Сказал о том, что она здорово осложнила ему жизнь, и, когда Рэйчел не ответила ему даже на это, с чувством разочарования вышел из палаты.

Кару Бейтс Джек нашел в холле. Жемчужные серьги сменились ониксовыми, черные волосы элегантным узлом были завязаны сзади. Итак, она хочет, чтобы ее воспринимали всерьез? Что ж, он готов ей в этом помочь.

— Разве Рэйчел не должна уже хоть на что-то реагировать? — спросил Джек. — Прошло ведь полтора дня.

Кара показала большим пальцем куда-то назад:

— Вон та семья ждет уже полтора месяца. Подобные вещи требуют времени, мистер Макгилл. Состояние вашей жены не ухудшается. Ее показатели стабильны. Содержание кислорода не уменьшается, артериальное давление не растет. Мы вправе предположить, что события развиваются в правильном направлении.

— Вам легко это говорить.

— Нет, — холодно возразила она. — Вовсе не легко. Я предпочла бы действовать, а не ждать. Для каждого из нас это совсем не легко.

— Я вызвал из города невролога. Он обещал приехать сюда сегодня.

Кара взяла со стола визитную карточку:

— Он уже был здесь и просил передать, чтобы вы позвонили ему часа в три.

— Он смотрел ее историю болезни?

— И историю болезни, и саму пациентку — все посмотрел. Сказал, что согласен с нашим диагнозом. Он не считает, что сейчас нужно делать что-то еще.

Джек провел рукой по волосам. Еще одна надежда рухнула.

— Если бы вы могли хотя бы предположить, когда она придет в сознание…

— Я не могу этого сделать.

На роль утешителя она не очень годилась.

— А вы попробуйте.

Кара только покачала головой.

— Я хотела бы вас обнадежить, но я просто не знаю. С травмами головы всегда так. Могу только сказать, что у Рэйчел есть хорошие шансы на выздоровление.

Но Джеку хотелось услышать от нее большее.


Пожалуй, он мог бы больше радоваться, направляясь в Сан-Франциско. Это ведь его город, его вотчина. Здесь его дом, его работа. Именно здесь он добился успеха, ощутил удовлетворение при виде того, как его проекты воплощаются в жизнь. Здесь он известный, уважаемый человек.

Однако чем ближе Джек подъезжал к городу, тем тяжелее становилось у него на душе, а голову постепенно заполняла вязкая, звенящая пустота.

Первым делом он заехал домой, надеясь обрести там точку опоры, но его надежды не оправдались. Будучи опытным путешественником, Джек быстро упаковал в сумку смену одежды, бритву, крем для бритья, расческу; после чего прошел в студию, где засунул в кейс бумаги с факса и папку с проектами в различной стадии исполнения. Во двор он даже не стал выглядывать — там не на что смотреть, один туман. Потратив аж десять секунд на просмотр вчерашней почты, Джек отбросил письма в сторону и пошел было к двери, но с полпути вернулся, вспомнив, что надо позвонить Джилл.

— Как дела? — спросил он, услышав ее «Алло!».

— Джек! Где ты? — В голосе Джилл звучал неподдельный энтузиазм.

— Дома, но сейчас уезжаю. Ненадолго заеду в контору — и за город. Я обещал девочкам забрать их из школы. Рэйчел по-прежнему в коме. Как все прошло?

— Прекрасно! Полный успех!

— Я в этом не сомневался. Подобные вещи тебе прекрасно удаются. — Она всегда была радушной хозяйкой, будь то дома, в ресторане или на балу. Они познакомились два года назад на чьей-то вечеринке, и на Джека Джилл сразу же произвела прекрасное впечатление. Умна, спокойна, знает, как задавать вопросы, может компетентно поговорить о политике, хотя — что очень важно — знает, когда этого делать не стоит. — И сколько ты собрала?

— Мы все еще подводим последние данные по лотерее, но, видимо, получится больше четверти миллиона.

— Это замечательно, Джилл. Ты просто молодец. Ты должна быть довольна. — Джек был рад за нее, хотя не особенно это показывал. Она много работала и заслужила хороший результат.

— Я скучала по тебе, — сказала Джилл.

«Я тоже по тебе скучал», — следовало бы сказать и ему, но, к сожалению, Джек был слишком поглощен заботами о состоянии Рэйчел, чтобы еще думать о Джилл.

— Мы увидимся, Джек?

— Нет времени, Джилл.

— Даже на минуту не сможешь заехать? По дороге в контору?

— Не смогу.

— И когда же ты вернешься?

За два года она задавала этот вопрос очень часто — Джек постоянно разъезжал по стране. Из тех женщин, с кем он встречался, Джилл оказалась первой, кто принял это как должное. А почему бы и нет? У нее своя жизнь, свои дела, свои друзья, она вполне самостоятельная личность. Именно это Джеку в ней и нравилось. А особенно ему нравилось то, что она заставляла его чувствовать себя желанным. Ему это нужно. При этом она никогда не обижалась, как не обижается и сейчас, хотя ее вопрос сегодня звучит как-то необычно. Джек готов был поклясться, что в нем чувствуется страх — тот же страх, который до сих пор проявлялся раз или два, когда Джилл заговаривала об их совместном будущем.

Обычно он уходил от этой темы, ссылаясь на свою загруженность.

— Ты же не захочешь связываться с мужчиной, женатым на своей работе, — говорил Джек. Или же что-нибудь вроде «Дай мне закончить этот раздел, и тогда поговорим», или даже «Моя жизнь мне не принадлежит, Джилл, слишком много проектов».

На сей раз он просто сказал:

— Вернусь, как только смогу. Молись за Рэйчел.

«А ведь Джилл и в самом деле будет за нее молиться, благослови ее Господь», — думал Джек, подъезжая к своей конторе. Сейчас ему больше всего хотелось развернуться и уехать. Предстояло вновь столкнуться с множеством проблем — не ставящих, правда, под угрозу существование фирмы, чего он всегда боялся, но все равно достаточно болезненных.

Тем не менее это была его фирма, и он нес ответственность за двадцать с чем-то человек, которых нанял вместе с Дэвидом.

Перешагивая через ступеньку, он взбежал по лестнице, кивнул секретарю и двинулся по коридору, не глядя по сторонам и не останавливаясь до тех пор, пока не добрался до стеклянной двери кабинета Тины Чанни.

Она как раз разговаривала по телефону. Увидев Джека, она широко раскрыла глаза и сразу повесила трубку.

— Что ты здесь делаешь? Ты же должен быть в Монтерее! — И осторожно спросила: — Как она там?

— Жива. Но все еще в коме.

Тина облегченно вздохнула:

— Ну, то, что жива, — это уже хорошо. Как девочки?

— Нормально. Как тут дела?

Она замялась:

— Тебе вряд ли захочется это узнать.

Что, опять?

— Хуже комы?

— Дэвид сказал бы, что да, — сдержанно ответила она. — Ко вчерашнему вечеру Майки Флинн должен был закончить пересмотренный проект по Буффало, но из-за болезни не закончил. Сейчас проектом занимаются Алекс и Бринна. Телефон прямо-таки раскалился. Каждый день простоя из-за окон влетает Джону Перри в копеечку.

Джек устало вздохнул. Было от чего прийти в бешенство. Если в Буффало все рухнет, то пострадает именно его репутация.

Но сейчас его переполняло только тупое безразличие.

— Отменить завтрашние встречи? — спросила Тина.

— Угу.

— У тебя измученный вид. Ты хоть поспал?

— Немного.

Откинув голову, Джек уставился в потолок. Он никак не мог сосредоточиться на Буффало. Но ведь он руководитель фирмы, боевой дух которой упал.

Поэтому он прошелся по коридору, заглядывая в каждый закуток и обозначая свое присутствие — там вопрос, здесь предложение. Джек один отвечал за три четверти проектных работ фирмы. И это были хорошие работы. Джек получал приглашения поучаствовать в конкурсах на самые престижные проекты. Каждый архитектор мечтает о том, чтобы иметь большой выбор проектов, — для фирмы «Сунг и Макгилл» эта мечта стала явью. Тем не менее сейчас Джек испытывал странную отстраненность от всех этих дел, контора его тяготила.

К счастью, Дэвид находился на объекте в Сиэтле. Джеку не хотелось ничего ему объяснять. Да и как тут объяснишь, если сам толком не понимаешь, что происходит?

Его собственный кабинет находился в дальнем конце коридора. Здесь, как и в домашней студии, царила не столько творческая, сколько деловая обстановка. О, конечно, на стенах под стеклом висели элегантные фотографии, изображавшие его лучшие проекты, и перепечатки журнальных статей, — взглянув на них, Джек на миг вновь испытал прежнюю радость. Правда, это не шло ни в какое сравнение с той радостью, которую он ощутил, увидев первый дом, построенный по его проекту. Потом были и другие радости — когда он создавал нечто сложное и дорогое, когда получал премию или предложение от серьезного клиента. Да, тогда он и радовался, и гордился. Но все это было давно.

Ему нужен перерыв. Он слишком долго работал без отдыха. Когда-то они с Рэйчел каждый год ездили в отпуск — побродить с блокнотом по глухим местам Канады или Южной Америки, причем иногда брали с собой и девочек. После развода Джек только изредка позволял себе немного отдохнуть, продлив на несколько дней выходные, причем отдых оказывался совсем не таким активным. Джилл не любила походов, она была завзятой лыжницей, так что они вместе катались, но это не давало такого эффекта, как поездки с Рэйчел.

Наверное, он, что называется, перегорел — это вполне объясняет то отвращение к работе, которое Джек сейчас испытывал.

Впрочем, это вполне может объясняться и просто усталостью. Или тревогой. То, что произошло, подействовало бы на любого нормального человека.

Захватив пачку телефонограмм, Джек прошел к Тине и велел отменить поездку в Остин.

После этого он направился на юг — в Монтерей.


Джека всегда восхищало, что Рэйчел никогда не разыгрывала из себя представительницу слабого пола — если было нужно, поднимала и несла, не стесняясь, впрочем, попросить о помощи.

Милая, скромная. И в то же время стремящаяся все сделать сама. Джек вспомнил, как был взбешен, когда в Тусоне они перевозили вещи к нему. Они встречались уже три месяца и, решив, что оплачивать две квартиры чересчур накладно, собрались переезжать в его квартиру, которая была больше и светлее. В назначенный день Джек прямо с занятий поспешил к Рэйчел и тут обнаружил, что девять десятых мебели уже вывезено. А в его квартире распоряжается Рэйчел — потная, грязная, с улыбкой до ушей. Злость его, едва возникнув, сразу улетучилась. Рэйчел была так взволнована, так горда тем, что сделала; она ведь старалась облегчить ему жизнь.

Боже, как Джек любил ее за это! За ее независимость, уверенность в своих силах, за упрямство.

— Привет! — Голос Кэтрин заставил его обернуться. Еще одна сильная женщина, которая пришла к своей подруге, несмотря на то что муж этой подруги — бывший муж — пытается выплеснуть на нее свое отчаяние.

— Привет! — Джек старался говорить как можно доброжелательнее. — Как дела?

— Было бы лучше, если бы Рэйчел очнулась. Она все еще спит?

— Все еще спит. Я ей тут надоедаю.

Кэтрин слегка улыбнулась:

— Рэйчел говорила, что вы не всегда были таким уж неприятным. По ее словам, сначала вы были вполне приемлемым. — Улыбка исчезла. — Внешне тут все по-прежнему. Может, изменились медицинские показатели?

— Нет. Я так надеялся, что она уже пришла в сознание. — То, что Рэйчел пока не очнулась, беспокоило его больше всего, но существовал еще один повод для беспокойства, и Джека интересовало, что думает об этом Кэтрин. — Как вы считаете, я должен позвонить ее матери?

Судя по лицу Кэтрин, ей не хотелось об этом говорить.

— А ты что скажешь, Рэйчел? — сухо спросил Джек. — Должен ли я позвонить твоей матери?

Он почти ожидал, что Рэйчел сейчас вскочит и закричит: «Нет, нет, нет!» Тот факт, что она даже не моргнула глазом, только подтверждал, насколько крепок ее сон. Они с матерью никогда не могли ужиться. Виктория Китс воплощала собой все самые худшие качества нуворишей и представителей крупного капитала вообще. От жизни она предпочитала откупаться, даже если это касалось ее единственной дочери. Джек сомневался, что Рэйчел хотела бы, чтобы эта женщина присутствовала здесь, — разве что она будет при смерти.

— Я подожду еще немного, — сказал он Кэтрин. — Я уверен, что она скоро проснется. Доктор из Сан-Франциско смотрел ее и согласился с планом Бауэра. Так что будем ждать. — Он фыркнул. — Не люблю так работать.

Кэтрин взяла с тумбочки щетку для волос.

— Да, понятно. Мужчины предпочитают действовать. Кстати, это ведь ее щетка. Вы ее привезли?

— Да. Но вы правы только отчасти. Мужчины предпочитают прогресс. Причем их не волнует, каким образом он достигнут. Так что, возможно, все будет в порядке. — Он пристально смотрел на Рэйчел, на ее светлые ресницы, на россыпь веснушек, царапины и безобразный синяк, на вялые губы.

Сверкая накрашенными ногтями, Кэтрин начала причесывать Рэйчел.

— Девочки в школе?

Джек готов был поклясться, что ее ногти еще вчера были коричневыми. Сегодня они стали красными.

— В школе. — Отодвинув простыню, он начал втирать лосьон в неповрежденную ногу Рэйчел. — Вряд ли Рэйчел понравилось бы, если бы они пропустили еще один день. Кроме того, мне нужно было съездить в город, и я не хотел, чтобы они оставались одни. Я заберу их через час и привезу сюда. — Он взглянул на монитор. — Это для них очень тяжело.

Просунув руку под голову Рэйчел, Кэтрин осторожно приподняла ее и начала расчесывать ей волосы на затылке.

— Подозреваю, что дело не только в этом.

— Что вы имеете в виду? — помолчав, спросил Джек.

— Я думаю, что ваше пребывание здесь вызывает и другие вопросы.

— Вы имеете в виду развод? Ну нет, не похоже. Их беспокоит состояние матери. Они волнуются, что будет со школьным пикником и балом, кто приготовит ужин. О разводе они не думают — это старая новость.

— О разводе они думают, — настаивала Кэтрин, отбросив все свои экивоки насчет «подозрений». — Готова спорить, что для Саманты это навязчивая идея. Сейчас она отвергает любые авторитеты, как и большинство подростков. Что поделаешь — возраст. Она и с Рэйчел боролась за свои права, а тут внезапно появляетесь вы, давно не принимавший никакого участия в ее повседневной жизни. Вероятно, она думает, что вы не имеете права говорить ей, что нужно делать.

— Она вам это сказала?

— Нет. Но я думаю, что она не может понять, почему вы здесь, — сказала Кэтрин и тихо добавила: — Я и сама этого не понимаю. — Она осторожно опустила голову Рэйчел на подушку.

— Но ведь моя жена в коме, — с недоумением сказал Джек. — Где же еще я должен быть?

— Ваша бывшая жена — не забывайте об этом. Вы что, просто оговорились?

— Мы с Рэйчел прожили вместе больше десяти лет, у нас двое детей. Поэтому вполне естественно, что я здесь. Не надо придавать этому большее значение, чем есть на самом деле.

— Если вы ее еще любите…

— Мы развелись шесть лет назад. Я плохо знаю, что она сейчас собой представляет и чем все это время занималась. Как я могу любить женщину, которую не знаю?

— Мужчины иногда цепляются за воспоминания. Вы не были бы первым.

— Вы просто удивительны. — Это явно не походило на комплимент.

Кэтрин улыбнулась:

— Вы что, объявляете мне войну? Я люблю сражаться за моих подруг, когда они не могут сами за себя постоять, а Рэйчел уж точно не может. — Она посмотрела на Рэйчел, и ее улыбка увяла. — По крайней мере если она нас слышит, то будет рада узнать, что мы говорили о девочках. Они всегда были для нее высшим приоритетом.

— Угу, а теперь и для меня.

— Вы знаете про кошку?

— Как не знать! Нам пришлось утром отвезти это чертово животное к Дункану. Хоуп и слышать не хочет о том, чтобы оставить ее одну на весь день.

— Она очень любит эту кошку, — печально сказала Кэтрин. — То, что она умирает, и раньше ее мучило, а теперь все стало еще хуже. Хоуп чувствует себя покинутой всеми, кого она любит. — Их взгляды встретились. — Так что на сцену вновь выступает развод. Она чувствует, что вы ее покинули, и не может расстаться с этой кошкой. Вот почему она не позволила ветеринару усыпить бедное животное.

— Из-за развода? — Джек подумал, что это уж слишком.

— Знаете, о чем я думаю?

Джеку не терпелось это узнать.

— Я думаю, вы здесь затем, чтобы исправить то, что произошло тогда.

— Я здесь потому, что нужен девочкам.

— А Рэйчел?

— Дела давно забытых дней.

— И все-таки вы испытываете чувство вины, — улыбнулась Кэтрин.

— Чувство вины? Страх быть покинутой? Господи, да вы всех нас вычислили! Кто вы такая? Психолог?

— Почти угадали. — Она положила щетку на тумбочку. — Я парикмахер.

Джек подумал, что ослышался.

— Шутите!

— К чему мне шутить?

— Вы не похожи на парикмахера.

Кэтрин засмеялась:

— Так же, как не похожа на подругу Рэйчел?

— Парикмахер! — Джек не мог в это поверить. — Моя жена последний раз была в парикмахерской в день нашей свадьбы и поклялась, что больше никогда туда не пойдет.

Кэтрин пожала плечами:

— Очевидно, она поняла, что ошибалась.

Глава 6

Джек Макгилл напоминал Кэтрин ее бывшего мужа. Рой был таким же самоуверенным и таким же слепым. Он до сих пор считал, что они развелись из-за того, что Кэтрин не смогла удовлетворить его нужды. А нужды у него были простые — еда, одежда, секс. Любая дура могла бы их удовлетворить.

Не смогла удовлетворить его нужды? Не совсем так. Скорее, не захотела. Просто он отказывался признавать ее нужды. Да, у нее была работа, были подруги, у которых она находила сочувствие и интеллектуальную поддержку. Но когда ей был нужен он, его не оказывалось на месте. Да и роль его личной служанки ей скоро надоела.

Она была его первой женой. Сейчас, через пять лет, он разводился уже с третьей. Кэтрин это не удивляло. Скользкий он тип, этот Рой. Скользкий, пустой, самовлюбленный.

«Не суди о книге по обложке». Ей дорого досталось это знание. Ее обманула яркая упаковка, за которой она не разглядела истинного характера — вернее, его отсутствия. Сначала Рой, потом Байрон. Разные люди, а причина одна.

Сложив руки на груди и опустив глаза, Кэтрин попыталась выбросить эти мысли из головы. Пока ничего не получалось, возможно, потому, что ей не нравились больницы вообще и эта в частности. Тем не менее она знала, как себе помочь. Спустившись на лифте в кафе, Кэтрин сразу направилась к стойке, взяла пакетик «Графа Грея», наполнила кипятком пластмассовую чашку и, расплатившись, села за один из маленьких столиков, размышляя о том, как долго здесь будет околачиваться Джек Макгилл, если все затянется.

Она уже собиралась вытаскивать из чашки чайный пакетик, когда чей-то голос спросил:

— Прошу прощения, мы раньше с вами не встречались?

Она подняла взгляд. На нее с любопытством смотрел мужчина, одетый в спортивную куртку, рубашку с галстуком и джинсы. Влажные волосы уже начинали седеть, но все же оставались густыми и были аккуратно подстрижены — благодаря своей работе Кэтрин привыкла замечать подобные вещи. Заметила она и то, что мужчина был довольно симпатичным. Тем не менее ему не следовало пользоваться такими затасканными приемами.

Выражение ее лица достаточно красноречиво сказало ему об этом.

Мужчина был несколько смущен.

— Кажется, мы виделись вчера утром. Рано-рано утром. — Он протянул руку: — Стив Бауэр.

А, теперь понятно. Это невролог Рэйчел. Сама она ни за что бы его не узнала.

Это тоже было старо как мир, но она все же ответила на рукопожатие.

— Кэтрин Эванс. Я подруга Рэйчел. Вы смотрели ее сегодня?

— Рано утром. Потом я все время был в операционной. — Он взглянул на кофеварку. — Мне нужен кофеин. — Подняв вверх палец, он отошел к стойке.

Кэтрин терпеть не могла, когда ей что-то приказывали. Рой любил это делать. Стив Бауэр вроде бы ничего ей не сказал, но его поднятый палец говорил о многом.

Первым побуждением Кэтрин было встать и уйти, но ради Рэйчел она осталась.

— Вот теперь стало легче, — сделав несколько глотков, улыбнулся вернувшийся Бауэр. — Вы были у Рэйчел?

— Да. Она как будто не изменилась. Неужели нельзя больше ничего сделать?

— Пока нет. Хорошо уже то, что ей не становится хуже.

Кэтрин почувствовала, как ее охватывает раздражение.

— Вы все об этом говорите, но, должна признаться, для меня это ничего не значит. Кому от смерти отделяет всего один шаг, и я не хочу, чтобы она этот шаг сделала.

— Я знаю. — Бауэр откинулся на спинку стула.

Кэтрин ожидала, что он станет ее утешать или начнет рассказывать, какая у него неприятная, тяжелая, нервная работа, но Бауэр молчал.

— Как вы это выдерживаете? — сама спросила она.

— Выдерживаю что? Ожидание? Для травм головы это типично. Вы живете неподалеку?

— Не слишком близко, — ответила она, поняв, что у него на уме.

— Ваше лицо кажется мне знакомым.

— Вы видели меня вчера.

— Вчера мне показалось то же самое. — Он был как будто искренне озадачен. — Может, я и ошибаюсь. Иногда, если чье-то лицо вам особенно запомнилось, начинает казаться, будто вы видели его раньше. Вы никогда здесь не работали?

— Нет. — И чтобы показать ему, что он зашел слишком далеко, а может, даже и шокировать его, как она недавно шокировала Джека Макгилла, Кэтрин сказала: — Я парикмахер.

Уловка не удалась. Наоборот, Бауэра это как будто даже заинтриговало.

— И сейчас работаете? В Монтерее?

Она кивнула.

— У вас эффектные волосы.

Кэтрин закатила глаза к небу.

— Я серьезно.

— Это меня и беспокоит. Я сижу здесь, расстроенная из-за того, что моя лучшая подруга лежит в вашей больнице в коме и вы ничем не можете ей помочь, а вас в это время занимают мои волосы!

Его улыбка исчезла.

— Это было всего лишь невинное замечание.

— Оно сейчас неуместно.

— Нет. Было бы неуместным, если бы я начал обсуждать с вами медицинские аспекты или, того хуже, стал бы давать пустые обещания насчет скорого выздоровления вашей подруги. Вместо этого я высказал свои наблюдения. У вас эффектные волосы. И красивые ногти. Как вам удается сохранять их в таком состоянии, если вы целый день моете людям головы?

Кэтрин с удивлением посмотрела на него:

— Я работаю в резиновых перчатках.

— У вас собственный салон?

Это было так, но ей не хотелось отвечать на его вопрос. И почему только врачи считают себя вправе обо всем спрашивать? Не хватало только, чтобы она называла его «доктор», а он ее — по имени.

— А где вы живете? — вместо этого спросила она, сомневаясь, что он ответит.

Тем не менее он ответил:

— На Пасифик-Гроув.

О Боже! Это же шикарное место. Еще один врач, сумевший преодолеть кризис здравоохранения?

— Семь лет назад я купил там маленький домик, — пояснил Бауэр. — Через дорогу уже океан.

— У вас есть семья?

— Только бывшая жена. Плюс два сына и дочь, но они уже выросли и разъехались.

Это удивило Кэтрин. Несмотря на седые волосы, его кожа все еще оставалась гладкой. Она не дала бы ему больше сорока пяти.

— Сколько же вам лет?

— Пятьдесят три.

Очевидно, хорошая наследственность. Везет же ему!

— А вам? — в свою очередь, спросил он.

Внезапно утратив душевное равновесие, она со вздохом встала:

— Я достаточно стара для того, чтобы понимать, что мне пора возвращаться к своей подруге. Я и так долго отсутствовала. Всего доброго.


Когда Джек подъехал к школе, его там уже ожидала дюжина подростков. Первой открыв дверцу машины, Хоуп проворно вскарабкалась на крошечное заднее сиденье.

— Как мама?

Это был неприятный вопрос.

— Нормально, — стараясь говорить как можно непринужденнее, ответил Джек. — Все еще спит.

Усевшись на пассажирское сиденье, Саманта махнула рукой в сторону мальчиков и девочек, оставшихся стоять у открытой дверцы:

— Это мои друзья — Джошуа, Адам, Шелли, Хитер, Брендан, Аманда, Сет, а Лидию ты уже знаешь. Они хотели бы узнать, как там мама. Она пришла в сознание?

Джек поднял руку в общем приветствии.

— Пока нет. Но с ней все в порядке.

— Ей не стало лучше? — спросила девочка, стоявшая к Саманте ближе всех.

Очевидно, это была Лидия, которую Джек действительно знал, но только заочно. Хотя вполне возможно, что он встречал ее и прежде, поскольку девочка была очень похожа на всех остальных — мешковатая футболка, облегающие джинсы, длинные волосы, колышущиеся при каждом движении. Впрочем, нельзя было сказать, что Лидия ничем не отличалась от других — она все еще носила подтяжки, не завивала волосы, которые были у нее вьющимися от природы, и вообще выглядела более непосредственной. Пожалуй, из всех девочек именно Саманта казалась самой взрослой.

Джек не знал, хорошо это или плохо.

— Врачи говорят, что она поправляется, — ответил он.

— А мы можем ее навестить? — спросила другая девочка. Джек не имел никакого представления о том, как ее зовут.

— Возможно, через день или два.

Среди девчоночьих лиц вдруг появилось мальчишеское.

— Меня зовут Брендан. Моя мама велела передать вам, что она в курсе всех планов насчет бала, поэтому вам не о чем беспокоиться. В понедельник она говорила с мамой Саманты, так что все решено.

— Нам нужно ехать, — оттолкнув своих друзей, сказала Саманта и захлопнула дверцу.

— Что решено? — спросил Джек.

— Насчет бала. Давай поедем. Я хочу увидеть маму.

Джек тронул машину с места.

— О каком бале идет речь?

— О том, для которого нужно платье. Я говорила тебе об этом.

Может, и говорила, но за всеми треволнениями последних дней он ничего не запомнил.

— Что за бал? Тебе ведь всего пятнадцать лет.

— Для девятого и десятого классов, — явно стараясь разрядить обстановку, пояснил с заднего сиденья тоненький голосок.

— И когда же он будет?

— В следующую субботу, — сказала Саманта. — Так что в эти выходные мне надо купить платье. Ты говорил, что отвезешь меня, если маме не станет лучше. Вообще-то она уже должна была бы прийти в сознание, но не пришла. Это нехорошо.

— Это правда нехорошо? — испуганно спросила Хоуп, забыв о своей роли миротворца.

— Все нормально, — сказал Джек. — Врачи довольны достигнутым прогрессом.

— Каким еще прогрессом? — спросила Саманта.

— У нее неплохие жизненные показатели, — пояснил Джек, не зная, что еще сказать. Он ведь и сам рассчитывал, что Рэйчел пролежит в коме день, от силы два. По сути дела, сейчас она уже должна была бы очнуться.

— Папа! — послышалось с заднего сиденья.

— Что, Хоуп?

— Как быть с моим пикником? Мама должна была его готовить, но, раз у нее сломана нога, она не сможет водить машину, а ведь нужно будет все время ездить в школу, собирать других мам, делать покупки и все такое.

Джек почувствовал себя так, будто, пошатываясь от тяжести, держит в руках целую кучу кирпичей, а сверху накладывают все новые и новые. Купить платье не так уж и сложно. Нужно лишь приехать в магазин, сказать «да» или «нет» и предъявить кредитную карточку. Подготовка к пикнику — это совсем другое. Она явно отнимет много времени, а у него и без того хватает проблем — тем более что это все не по его части. Минимум на два-три дня пришлось бы забыть о собственных делах.

Пожалуй, он мог бы заполнить машину двухлитровыми бутылками с прохладительными напитками и доставить их в определенное место. Но готовить все мероприятие? Пусть еще кто-нибудь из родителей этим займется.

— Я вечером позвоню твоей учительнице. У тебя есть номер ее телефона?

— Он есть у мамы. И скажи ей насчет Дня профессии. Что мама не сможет этим заняться.

— А как быть с ее выставкой? — спросила Саманта.

— С какой выставкой?

— Мама должна была устроить выставку у Эммета. Это картинная галерея здесь, в Кармеле.

— Я знаю, где находится галерея Эммета. — Он не настолько чужд искусству, чтобы этого не знать. Кстати, среди множества картинных галерей Кармела заведение Эммета считалось одним из лучших.

— Выставка должна открыться через две недели. Что, если она к тому времени не очнется?

— Она очнется, — заверил Джек. Список вещей, которые должна была сделать Рэйчел, чересчур уж велик, а такой дублер, как он, Джек, может все только испортить.

— А если нет? Или если она не очнется по меньшей мере за неделю? Картины еще не готовы. Это ее очень беспокоило. Я думаю, тебе надо поговорить с Беном.

— С Беном?

— Беном Вулфом. Он владелец галереи. Именно он устроил для мамы выставку. Они встречались, — добавила Саманта, как показалось Джеку, не без злорадства. — Ну, вы же развелись. Ты что же, думал, что мама так и будет сидеть одна? Сам-то ты ведь встречаешься с Джилл. Между прочим, что она сказала, узнав о том, что ты здесь?

— Джилл понимает, что у меня есть кое-какие обязанности, — сказал Джек. По крайней мере он на это надеялся. Он должен ей еще позвонить. Он должен ей слишком много звонков.

— Бен продает больше маминых работ, чем все другие галереи. Это была бы ее персональная выставка.

Джек присвистнул.

— Как же быть, если ее картины не готовы? — сказала Саманта. — Это ее единственная персональная выставка за долгое время. Мама очень хотела, чтобы она состоялась. Что же нам делать?

Джек почти физически ощутил, как груз его ответственности еще больше увеличился. Плечи его болели, кирпичи, которые он держал в руках, грозили вот-вот упасть.

— Я поговорю с Беном, — сказал он и постарался запрятать эту мысль подальше. Нет, Рэйчел надо как можно скорее очнуться!


Однако мысль о том, что надо встретиться с Беном Вулфом, похоронить не удалось. Когда Джек с девочками приехал в больницу, Бен Вулф был уже там. Рыжеватые волосы, очки в тонкой оправе, а в остальном достаточно средний человек с точки зрения роста, веса и внешности. Глаз не на чем задержать — совсем не похоже на ту выдающуюся личность, которую Джек ожидал увидеть. И Рэйчел еще считала его, Джека, консервативным? Бен Вулф был прямо-таки воплощением консервативности, но это, пожалуй, работало на него. Накрахмаленная белая рубашка, аккуратно-заправленная в стильные серые брюки, — такая одежда вполне соответствовала репутации его заведения.

Приехавшая с ним женщина была абсолютно другого типа. В ней все свидетельствовало о бунтарском духе — от розовых прядей волос до полудюжины серег, которые она носила в одном ухе. Это была явно художница. Джек решил, что ей нет и тридцати. Еще до того как их представили друг другу, он догадался, что это скульпторша из клуба книголюбов Рэйчел.

Бен Вулф. Чарлин Авалон. Церемонно кивнув, Джек тут же сосредоточил свое внимание на Рэйчел. Ее лицо по-прежнему было бледным и неподвижным. Судя по всему, с тех пор как он видел ее в последний раз, никаких изменений не произошло.

Дотронувшись до ее щеки, он взял Рэйчел за руку и сразу почувствовал себя лучше. Девочки стояли рядом с ним, нерешительно глядя на мать.

— Ты не хочешь рассказать ей, как дела в школе? — обратился Джек к Хоуп.

— Я провалила тест по математике, — прежде чем Хоуп успела ответить, объявила Саманта.

— Да неужели? — с ужасом воскликнул Джек, которого очень беспокоили ее школьные успехи.

— Она говорит это просто для того, чтобы проверить, слышит ли нас мама, — покачав головой, робко сказала Хоуп. — Привет, мам! Это я, Хоуп. На мне ботинки, которые приносят удачу.

— Это так глупо! — заметила Саманта.

— И вовсе не глупо. Они напоминают мне о воскресном вечере. Я буду носить их до тех пор, пока мама не очнется. — Она повернулась к Рэйчел. — Джиневра сейчас у Дункана. Надеюсь, с ней все хорошо. — Она испуганно посмотрела на Джека: — Ты звонил, чтобы проверить?

Он должен был это сделать, но забыл.

— Я посчитал, что Дункан пока занят своими овцами. — Он взглянул на часы. — Скоро мы попробуем ему позвонить.

— Чарли знакома с Дунканом. Она часто у него бывает.

— У него там есть сарай, наполненный всяким ржавым хламом, — сказала Чарлин. Она стояла возле кровати, не отрывая взгляда от Рэйчел. — Он позволяет мне забирать то, что мне нужно для работы.

— Вы работаете с металлом?

— Работала с глиной до тех пор, пока не встретила Дункана. Рэйчел нас познакомила.

Дункан и Чарли? Если он староват для Рэйчел, то уж тем более стар для Чарли.

— А как вы познакомились с Рэйчел?

— Через Элизу.

— Элизу?

— Ты видел ее вчера, — сказала ему Саманта, и хотя Джек не мог припомнить никакой Элизы, спорить он все же не стал. Подруги Рэйчел приходят и уходят, и он просто не успевает уделять всем внимание. — У нее в городе булочная, — добавила Саманта. — Она француженка.

— А как твоя мама с ней познакомилась?

— В булочной, — с неподдельным удовольствием сказала Хоуп. — Там еще делают сандвичи. Когда мы сюда переехали, то перепробовали много разных кафе, но потом остановились на этом, потому что Элиза делала специальные сандвичи для нас с Сэм, а потом они с мамой сидели и разговаривали.

— А как вы познакомились с Элизой? — спросил Джек Чарли:

— Я у нее когда-то работала. И сейчас иногда приходится подрабатывать. Но в основном я просто заезжаю, чтобы ее навестить. Мы ведь дружим.

— Она тоже состоит в клубе книголюбов?

Кивнув, Чарли вновь перевела беспокойный взгляд на Рэйчел:

— Мы никак не думали, что такое может случиться. — Она рассеянно потрогала рукой серьгу, которая висела ниже остальных. — Ей не понравится этот гипс. Он будет ее сковывать. — Она посмотрела на Джека. — Мы с Беном не представляем, что делать с выставкой. Вы о ней знаете?

— Да, конечно, — сказал Джек с таким видом, будто знал о ней все время. — Выставка должна открыться через две недели. Мне кажется, она придет в сознание задолго до этого срока.

— Тем не менее гипс все равно создаст проблему.

Не только гипс, но и перевязанная рука. Пусть талант художника связан прежде всего с его разумом, но все же…

— Можно вас на минуту? — поймав взгляд Вулфа, обратился к нему Джек и, оставив Саманту возле Рэйчел, вышел в коридор. — А отложить выставку никак невозможно?

Бен покачал головой:

— Я уже пытался, но ничего не получается. Я обзвонил всех, кому предстоит выставляться, но никто не успевает так быстро подготовиться.

— А сколько работ Рэйчел уже готово?

Бен поправил очки.

— Точно не знаю. Рэйчел обещала восемнадцать, из них, вероятно, готовы пять или шесть, но и они не вставлены в рамы.

Джек не понимал, как такое могло случиться. Когда Рэйчел встречала его в аэропорту, она за все годы ни разу не опоздала. Причем о своем приезде он часто извещал ее довольно поздно, и тогда она приезжала прямо из студии — взъерошенная, пахнущая растворителем или перемазанная клейстером, если делала что-то вместе с девочками, но всегда улыбающаяся и всегда вовремя. Она гордилась тем, что всюду успевала.

— Это не ее вина, — поспешно сказал Бен. — По правде говоря, она просто сделала мне одолжение. В это время должен был выставляться другой художник, но он предпочел выставку в Лондоне. Работы Рэйчел прекрасно продаются, так что было вполне логично предложить ей заполнить этот пробел. Она любит сама вставлять картины в раму, но на худой конец мы могли бы сами это сделать. — Он сунул руку в карман, взглянул в сторону палаты и, понизив голос, спросил: — Что, это надолго?

— Боюсь, что да. А вы можете сделать выставку поменьше?

— Да, хотя мне очень бы не хотелось этого делать. Если бы я мог заехать к ней и посмотреть, что есть в наличии, то я бы лучше понял ситуацию.

Джек был удивлен тем, что Бен до сих пор этого не сделал. Если у него были с Рэйчел серьезные отношения, он не мог не бывать в ее студии, причем довольно часто. Джек всегда это делал. Искусство было для Рэйчел чем-то очень интимным, своеобразной любовной прелюдией. Секс среди красок и холстов доставлял Джеку величайшее наслаждение. Все началось еще в Тусоне, среди одуряющей жары, когда запах краски казался бы невыносимым, если бы с ним не сливались запахи любви. По крайней мере так они друг другу говорили. Положим, вентиляторы на потолке несколько смягчали жару, но не прогоняли желания. Как и появление детей. Дверь студии запиралась на замок, который использовался весьма часто.

— Вам не нужно этого делать, — сказал Джек. Бен Вулф не для Рэйчел. Он никогда не станет барахтаться в краске, забыв обо всем, кроме секса. Он слишком аккуратен, слишком слаб. В постели он никогда не сравнится с Джеком. — Я сам посмотрю, — чувствуя свое превосходство, сказал он. — У вас есть визитная карточка? Если я что-то найду, я вам сообщу.


Пока он нашел только фотографии. Джек наткнулся на них в тот же вечер — после того как, доев остатки пиццы, позвонил учительнице Хоуп и упросил ее помочь с пикником, а затем провел два часа над своим ноутбуком и еще час — разбираясь с замечаниями по одному из проектов. Чувствуя себя слишком уставшим для того, чтобы возиться со студией Рэйчел, он решил подготовить ее белье. Синди Уинстон предположила, что Рэйчел будет удобнее в привычной одежде, и уж наверняка будет лучше, если девочки увидят мать не в казенном халате. Стоит отыскать ее ночную рубашку.

Рэйчел всегда носила длинные ночные рубашки, но вовсе не из соображений скромности — как она утверждала, в Сан-Франциско чересчур сырые ночи, и она просто мерзнет, когда остается одна в большой постели. Джек окинул взглядом ее нынешнюю двуспальную кровать. Сейчас на кровати Рэйчел лежало толстое, на гусином пуху, одеяло (Джек никогда не позволял ей покупать такие — «ты что, хочешь меня поджарить?»), и тем не менее бельевой ящик был забит теми самыми длинными, до пят, фланелевыми ночными рубашками.

Джек отобрал пурпурную, бирюзовую и темно-вишневую. И тут он нашел обрамленные в рамки фотографии. Они лежали лицом вниз на самом дне ящика, семь фотографий, которые Джек легко узнал даже теперь, когда прошло столько времени.

Он перевернул самую большую, в вычурной золоченой рамке. Такую несуразность могла купить только мать Рэйчел, о чем дочь не переставала ей напоминать. На снимке была изображена неподвижно застывшая пара новобрачных, окруженная счастливыми родителями. Они с Рэйчел ненавидели эту свадебную фотографию. Она казалась им квинтэссенцией обмана — жених и невеста стоят, приукрашенные и совершенно на себя не похожие, а рядом улыбающиеся родители, которые в реальной жизни улыбались весьма редко.

Снимок, сделанный во время помолвки, выглядел получше, но какую борьбу им пришлось выдержать! На снимке они были совершенно раскованными, очень похожими на самих себя — и совершенно не похожими на то, что мать Рэйчел хотела дать в газеты. Джек коснулся простой деревянной рамки, которую Рэйчел украсила разноцветной фольгой. Вот они какими были — на семнадцать лет моложе, на лицах написаны волнение, вызов, радость, какую в состоянии испытывать только невинные юнцы. Джек решил, что за это время Рэйчел не слишком изменилась. Шесть недель назад, когда он в последний раз видел ее здоровой, лицо ее было таким же дерзким и веснушчатым. А он? Рост и вес примерно те же, но волосы чуть поседели, в углах глаз появились морщинки. Лицо, которое он каждый день видел в зеркале, казалось более жестким, между бровями пролегла озабоченная складка.

Оставив напоследок самую маленькую фотографию, Джек перевернул остальные четыре, сделанные в разные годы и при различных обстоятельствах. Тогда он был счастлив — это было заметно на всех снимках. «Наверное, Рэйчел и оставила их только для того, чтобы засунуть подальше», — подумал Джек.

И вот, наконец, еще одна фотография — его любимая. Джек не сразу ее хватился — после ухода Рэйчел его так снедал гнев, что он интересовался только новыми вещами. Лишь спустя годы он просмотрел коробки на чердаке и обнаружил пропажу. Вот она, эта фотография, — оказывается, Рэйчел все время ее хранила.

Снимок, заключенный в рамку из необработанного камня, был сделан примерно за год до развода. Джек с девочками возятся во дворе их дома, а Рэйчел стоит за изгородью, но кажется, будто она тоже вовлечена в эту игру — три пары глаз с обожанием и любовью смотрят прямо на нее.

Рэйчел всегда дорожила этой фотографией. Уже после того как был сделан этот снимок, когда Джек чувствовал, что Рэйчел все больше и больше от него отдаляется, фотография красноречиво свидетельствовала о том, что не все еще потеряно.

А потом Рэйчел ушла, и Джеку стало казаться, что снимок еще более фальшив, чем их свадебная фотография.

Джек осторожно положил каменную рамку обратно в ящик, за ней последовали остальные снимки, но, когда очередь дошла до свадебной фотографии, он задумался. Этот снимок был здесь лишним. Джек не мог избавиться от мысли, что он все портит.

Собираясь засунуть его как можно дальше, Джек открыл самый нижний ящик, и тут его словно током ударило. Джек молча стоял, поглаживая кружева, шелк и бархат, и ему показалось, что он вновь перенесся в прошлое, в Тусон.

Эта квартира была больше той, в которой они жили сначала, — теперь, когда он получил диплом и устроился на новую работу, они могли себе это позволить. Въехали они сюда всего неделю назад.

Вернувшись с работы, Джек обнаружил Рэйчел в гостевой спальне, которую предполагалось переделать в студию. Сейчас, когда до свадьбы оставалось чуть больше недели, в комнате хранились подарки. Некоторые из них, еще не распакованные, тонули в океане пустых коробок, рваной бумаги и развязанных ленточек.

Посреди этого беспорядка золоченой статуэткой возвышалась сидевшая за длинным столом Рэйчел. Ее лицо, руки, шея, даже веснушки — все было янтарно-желтого цвета и прекрасно сочеталось с лимонно-желтой блузкой. Рэйчел шила на швейной машинке и была настолько увлечена своим делом, что не сразу заметила появление Джека. На поверхности стола лежали куски ткани, в основном белые и светло-желтые, но изредка виднелись светло-зеленые и голубые.

Джек не мог понять, что она делает. Виктория не позволила ей самой сшить подвенечное платье, а занавески Рэйчел уже нашила на всю квартиру. Заинтригованный, Джек подошел поближе и встал сзади.

Подняв глаза, она запрокинула голову, заулыбалась и вся подалась ему навстречу.

— Что ты делаешь? — спросил он, думая о том, как она прелестна.

— Подарочное лоскутное одеяло.

— Ты собираешься его кому-то дарить?

— Нет, это от слова «подарки».

Джек повнимательнее пригляделся к лежащим перед Рэйчел кускам ткани:

— О Боже! Это ведь кружево от скатерти, которую прислала твоя ирландская родня!

— Не прислала, — явно развеселившись, сказала Рэйчел. — Принесла. На прием по случаю моего предстоящего бракосочетания.

Этот прием состоялся в Нью-Йорке месяц назад. Зная о том, какими дорогими будут подарки, Рэйчел пошла туда с большой неохотой и больше всего радовалась тому, что ее мать обещала забрать их себе. Однако Виктория отправила подарки в Тусон, а потом, словно в насмешку, их пришлось еще перетаскивать со старой квартиры на новую.

Гм, подарочное лоскутное одеяло! Джек вновь взглянул на разложенные на столе куски ткани. Теперь-то он заметил, что это куски от пеньюаров, атласных простыней, льняных скатертей, кружевных фартуков.

— Она уверяла, что мне все это нужно, — по-прежнему не отрывая от него взгляда, сказала Рэйчел. — Ну разве я когда-нибудь надеваю шелковые ночнушки? Нет. Накрываю стол шикарными скатертями? Нет! Хочу ли я спать на простынях, которые нужно гладить? Нет, нет и нет. Лоскутное одеяло гораздо практичнее.

— Ты знаешь, сколько все это стоит? — рассеянно спросил Джек. Даже спустя много лет первое, что приходило ему на ум, когда он вспоминал ту сцену, — вид, который открывался в вырезе блузки Рэйчел.

— Я хорошо знаю, сколько все это стоит. Мама мне сказала. Вот почему я так рада, что могу пустить эти вещи в дело — вместо того чтобы они понапрасну пылились в коробках.

Когда Джек наконец сумел оторвать взгляд от ее груди, он вынужден был признать, что она права. Из-под машинки выходило нечто замечательное, то, чего могла достичь одна лишь Рэйчел с ее творческой натурой — и в этом была некая высшая справедливость. И не только потому, что исходные материалы стоили безумно дорого и Рэйчел не стала бы использовать эти вещи так, как хотела Виктория, — дело заключалось еще и в том, что Виктория терпеть не могла, когда Рэйчел шила. В свое время она сама научила ее шить, но потом, когда десять лет назад отец Рэйчел сколотил свое первоначальное состояние, Виктория решила, что им больше ни к чему самим шить себе одежду.

— Она умрет, когда это увидит, — предположил Джек.

Рэйчел, к которой вернулось серьезное настроение, только покачала головой.

— Она никогда этого не увидит. Она сюда не приедет, Джек. Она не хочет, чтобы я здесь жила, а значит, будет игнорировать сам факт того, что я здесь все-таки живу.

— Все это очень тяжело.

— Не так, как раньше. — На ее лице снова появилась улыбка. — Когда я еще не встретила тебя.

Она часто говорила подобные вещи, давая ему возможность почувствовать себя любимым, — и была совершенно права. Это помогало ослабить боль. Он целовал Рэйчел долго и страстно, и, наверное, целовал бы вечно, если бы не боялся повредить ее запрокинутую назад голову.

— За это я помогу тебе написать благодарственные письма тем, кто приходил на прием.

— Не надо. Я уже все сделала. — Она криво улыбнулась. — Иначе бы меня замучила совесть. Не покончив с письмами, я не смогла бы взять в руки ножницы. — Рэйчел приподняла брови. — Но ты можешь написать несколько писем по моему списку.

— Я и так уже вовсю их пишу, — запротестовал он.

Первоначально они договорились о том, что будут писать благодарственные письма так — он своим родственникам, она своим. Но когда оказалось, что от Китсов поступило в двенадцать раз больше подарков, чем от Макгиллов, Джеку стало ее жаль. Заметив несколько нераспакованных ящиков, он вздохнул:

— Пришли новые. Ты знаешь, где что находится?

Вновь подняв руки, Рэйчел пригнула его голову к себе. «Какая у нее нежная шея», — подумал Джек. Поглаживая ее, он ощущал вибрации голоса Рэйчел.

— Пригласи полмира, — говорила Рэйчел, — и полмира пришлет тебе подарки. Разве эту половину мира интересует, чего мы хотим? Нет. Половина мира лучше знает, что нам нужно. Разве нам нужны все эти вещи, Джек? Нет. Разве они наши? Нет! Значит, мы должны не только написать этой половине мира благодарственные послания, но и найти место, куда можно сложить весь этот хлам.

Джек не хотел никуда его класть.

— Лучше скажи, куда выбросить весь этот хлам.

— Я хотела бы это сделать до того, как мы уедем. Мне хотелось бы, чтобы, когда мы вернемся, этот дом был нашим, и только нашим. Знаешь, почему я сейчас шью одеяло, вместо того чтобы разгребать весь этот беспорядок?

Он прекрасно знал почему.

— Ответ состоит в том, — усмехнулась она, — что так как мы уезжаем в Нью-Йорк послезавтра и у меня нет совершенно никакой возможности поблагодарить за все подарки, рассортировать их или хотя бы выбросить, я могу по крайней мере немного поразвлечься.

Повинуясь чуть заметному движению ее пальцев, Джек снова наклонился к Рэйчел.

Когда он ее отпустил, голос Рэйчел стал чуть более мягким.

— Чья это свадьба, Джек?

— Наша. Мы так договорились. То, что происходит во внешнем мире, не имеет отношения к тому, что мы думаем и чувствуем. Ты ведь меня любишь, правда?

— Люблю.

— Безумно и страстно?

— Да.

— Тогда давай смотреть на вещи вот каким образом. Мы сами решили, где и как жить, поэтому дали твоей матери некоторую поблажку. Но этого достаточно. Счет сравнялся. Доброе дело сделано, так что больше никаких компромиссов. Никакого чувства вины.

— Никакого?

— Никакого.

— Идет.

* * *

Будь на то воля Рэйчел, они просто сбежали бы. Однако Виктория Китс была полна решимости устроить своей единственной дочери ту сказочную свадьбу, которой не было у нее, и это прекрасно совпало со стремлением Юнис Макгилл безнаказанно подразнить мужа успехом, которого добился один из ее сыновей.

Обе женщины теперь овдовели. Юнис никогда не звонила Джеку, ожидая, что он сам ей позвонит, и обижаясь на то, что он звонит чересчур редко. Виктория время от времени звонила под предлогом того, что беспокоится за Рэйчел, но даже если это было и так, то в жизни этой деловой женщины, руководительницы крупной корпорации, беспокойство за дочь занимало весьма скромное место. По правде говоря, Виктория хотела, чтобы они помирились. В ее семье браки не распадались. Ее подруги могли выходить замуж хоть по третьему разу, но брак ее единственной дочери должен был быть прочным. Джек подозревал, что она никому из этих подруг так и не сказала об их разводе.

Штаб-квартира корпорации находилась на Манхэттене — Виктория и слышать не хотела о каком-то другом месте. И жить она не собиралась нигде, кроме Верхнего Ист-Сайда. Она всегда любила блеск и роскошь. Джек не помнил наизусть номера ее телефона, но он должен быть записан у Рэйчел.

Задвинув ящик с подарочным одеялом, он аккуратно сложил ночные рубашки в ящик повыше, поверх перевернутых лицом вниз фотографий, и тоже его закрыл. Выдвинув соседний, Джек засунул свадебную фотографию под стопку свитеров и устало провел рукой по волосам. Пора стричься. Он, как всегда, затянул со стрижкой, но больше откладывать нельзя.

Впрочем, у него есть и более неотложные дела.

Он посмотрел на часы. В Нью-Йорке сейчас поздно. Тем не менее Рэйчел уже двое суток находится в коме, а Виктория все-таки, как ни крути, ее мать.

Тяжело опустившись на кровать, Джек поднял трубку.

— У тебя еще две минуты, — предупредил он Сэм, — мне нужно позвонить.

Прежде чем дочь успела сказать ему, чтобы он позвонил по мобильному, Джек повесил трубку и стал следить за стрелкой своих часов.

Глава 7

Когда на следующее утро Джек приехал в больницу, Рэйчел лежала на боку спиной к двери. Его сердце сразу же учащенно забилось. Очнулась! Крадучись, он осторожно обошел кровать, не представляя, на что это она смотрит и каково будет выражение ее лица, когда она его увидит. В конце концов, это ведь она от него ушла, и ей может совсем не понравиться его появление.

Однако глаза Рэйчел были закрыты.

— Рэйчел! — пододвинувшись еще ближе, шепотом позвал Джек в надежде на то, что ее веки вот-вот дрогнут.

— Мы начали ее поворачивать, — сказала вошедшая в палату Кара Бейтс. — Двух дней на спине вполне достаточно. Кроме того, мы подложили ей надувной матрац — он добавляет подвижности.

Это заявление Джек воспринял со смешанными чувствами. Здесь были и разочарование, и страх — из слов докторши вытекало, что медики допускают возможность того, что нынешнее коматозное состояние может затянуться надолго.

— А происходят ли вообще какие-то изменения? — взглянув на монитор, спросил он.

— Пока нет. Впрочем, мне кажется, что ее лицо выглядит чуть получше. Оно не такое синюшное.

Джек с ней согласился.

— Но если опухоль снаружи спадает, то почему этого не происходит внутри?

— Внутри опухоль находится в тесном пространстве, — сказала Кара, изобразив руками черепную коробку, — так что выздоровление идет медленнее. Я пыталась это объяснить матери Рэйчел, но она не желает ничего слушать.

— Виктория сюда звонила?

— И не раз.

Вот оно как! Он оставил на ее автоответчике просьбу позвонить ему домой к Рэйчел, что Виктория и сделала в пять утра, очень радостная — она решила, что они помирились. То, что это не так, расстроило ее, пожалуй, не меньше, чем известие об аварии. Виктория находилась по делам в Париже — отсюда и столь ранний звонок. Она допрашивала его целых двадцать минут, а когда спросила, нужно ли ей приехать, Джек сказал, что нет. Он надеялся, что сегодня Рэйчел очнется.

— Она весьма настойчивая женщина, — сказала врач.

— Она просто невозможная женщина, — пробормотал Джек и осторожно спросил: — Вы не советовали ей прилететь сюда?

— Я сказала, что состояние Рэйчел стабильное. Остальное решать вам. — Кара взглянула на стоявшую на постели сумку. — Что вы привезли?

— Ночные рубашки. Рэйчел любит яркие цвета.

— Я уже и сама начала об этом догадываться, — заметила Кара, посмотрев на сплошь заставленный цветами подоконник. — Это благополучно прошло через охрану только потому, что у Рэйчел нет проблем с инфекционными и легочными заболеваниями.

Джек только сейчас как следует их разглядел. На подоконнике в вазах и корзинах стояло пять букетов цветов, названий которых он не знал, но они, несомненно, понравились бы Рэйчел. Яркие, сочные оттенки — Рэйчел любила именно такие. К каждому букету была приложена карточка.

«Ты нам нужна, Рэйчел, выздоравливай побыстрее», — писали Дина и Джен. «Нашей любимой родительнице с пожеланиями скорейшего выздоровления», — писали ученики седьмого класса, в котором училась Хоуп. Нелли, Том и Бев прислали букет огненно-красных цветов, Либерманы — ярко-синих, а в вазу с желтыми розами была вложена карточка «С любовью, Бен».

— У нее много друзей, — заметила Кара.

— Да, пожалуй, — ответил слегка уязвленный Джек. Только сейчас он заметил, что на самом деле на подоконнике стояло не пять, а шесть букетов. Шестой был от Дэвида — большой и немного безликий.

— Нам звонят, чтобы узнать, можно ли ее навестить, — продолжала Кара. — Я бы хотела с вами об этом поговорить. С медицинской точки зрения посетителей к ней вполне можно допустить — никаких возражений тут нет.

— В реанимацию?

— У нас небольшая больница. Цветы, посетители — мы вынуждены проявлять гибкость. Знакомые голоса могут помочь Рэйчел, а инфекция ей не страшна. Если бы она была, к примеру, сердечницей, стоило бы побеспокоиться о том, чтобы ее никто не расстроил. А так как коматозным больным это не грозит, то мы ограничиваем посещение только по просьбе родных.

Джек предпочел бы обойтись без Бена Вулфа и его знаков внимания. Но что тут можно возразить? Они с Рэйчел давно развелись. Он встречался с другими женщинами, он спал с ними, и Рэйчел вправе делать то же самое. И жить своей собственной жизнью. Если подруги являются частью этой жизни, он обязан дать им возможность ей помочь.

В конце концов, это и в его интересах. Ему пора возвращаться в Сан-Франциско. Клиентам нужно внимание, сотрудники нуждаются в руководстве, сроки исполнения проектов срываются. Джилл неплохо себя проявила, но и она уже начинает беспокоиться. Вообще все, что ожидает его в городе, заставляло его нервничать. Если подруги станут навещать Рэйчел, то он по крайней мере сможет вернуться в контору. Джек надеялся на несколько часов вырваться туда уже сегодня, когда девочки будут в школе, но не хотел оставлять Рэйчел одну.

— Пусть навещают, — сказал он докторше.


Буквально через несколько мгновений в палате появилась Кэтрин. Увидев Рэйчел лежащей на боку, она раскрыла рот от удивления и радости, но Джек отрицательно покачал головой.

Тихо выругавшись, она подошла к кровати.

— А я-то надеялась…

— И я тоже.

Нагнувшись, она с минуту о чем-то рассказывала Рэйчел, затем со вздохом выпрямилась. Прошла еще минута, прежде чем она снова взглянула на Джека.

— Я не была уверена, что вы еще здесь.

— Как видите, я все-таки здесь, — резко сказал он, но желания спорить у него не было. Джек думал о цветах, о друзьях, которые появились у Рэйчел после того, как они расстались. В Сан-Франциско она ни с кем не общалась, сконцентрировавшись исключительно на своем искусстве, детях и муже. — Кто такие Дина и Джен?

— Дина Монро и Джен О'Нил. Они состоят в нашем клубе книголюбов. Да вы вчера их видели.

Вчера он видел массу людей — всех не запомнишь.

— А кто такие Нелли, Том и Бев?

— Партнеры по бриджу.

Джеку показалось, что он ослышался.

— По бриджу? Вы имеете в виду карточную игру?

— Да, верно.

Он попытался представить Рэйчел играющей в бридж, но не смог.

— Вот это номер!

— Почему?

— Последнее, чем стала бы заниматься Рэйчел, когда жила в городе, — это игра в бридж. Она символизировала для нее тот образ жизни, который вела ее мать, собираясь стать богатой и влиятельной. Так почему же здесь Рэйчел стала играть в карты?

Кэтрин поскребла пальцами по руке Рэйчел.

— Ну что, сказать ему? — насмешливо спросила она. — Бедный парень совершенно озадачен. Где же его воображение?

— Оно всегда при мне, — заверил ее Джек. — Без воображения я никогда не стал бы тем, что я есть. Некоторые считают, что у меня его даже слишком много.

— И кто же они?

— Клиенты, которые хотят иметь в точности такой же дом, как у брата их соседа в Гросс-пойнт, или такую же очаровательную библиотеку, как в северной части штата Нью-Йорк. Приходится с ними спорить. Иначе зачем, черт возьми, меня нанимать? Чужой проект может скопировать любой чертежник. Я не хочу повторять то, что уже сделано.

— Но ведь повторяете, — уверенно заявила Кэтрин.

— Это Рэйчел так говорит?

— Не совсем так. Она говорит, что ради больших денег вы предпочли забыть о своей творческой индивидуальности.

Джек почувствовал себя оскорбленным — тем, что Рэйчел об этом говорит, и тем, что Кэтрин это повторяет.

— Это неправда. А кстати — откуда она может это знать? Она понятия не имеет, чем я сейчас занимаюсь.

В ответ Кэтрин без запинки перечислила шесть крупнейших проектов, созданных им после развода.

К некоторым из них Джек действительно испытывал смешанные чувства. Первоначальный замысел в каждом случае был превосходным, однако потом строители, консультанты, финансисты, инспектора и политики заставили здорово изменить намеченные планы. Когда речь идет о больших деньгах, ты себе уже не хозяин. Так что, может быть, Рэйчел и права — он действительно утратил творческую индивидуальность.

Но даже если и так, он вовсе не собирается обсуждать это с ее подругой.

— И какое же отношение моя творческая индивидуальность имеет к игре в бридж?

Кэтрин улыбнулась:

— Строго говоря, небольшое. Все дело в воображении — я часто удивляюсь, почему мужчины не в состоянии понять ход мыслей женщины. Вы правы — Рэйчел действительно ненавидела тот образ жизни, который вела ее мать, но ведь ее научили играть в бридж, а когда она переехала сюда, то познакомилась с Бев, которая акриловыми красками рисует невероятные вещи на шкуре гремучей змеи. Бев — заядлый карточный игрок, и играть с ней в бридж оказалось совсем не так скучно.

— А с Нелли и Томом она познакомилась через Бев?

— Нет. Они с Бев поместили в местной газете объявление, что нужны еще двое игроков. Том — владелец газеты, а Нелли откликнулась на это объявление.

— Нелли тоже художница? — Это было бы логично: Чарли, Бев, Нелли.

— Нет. Она кармелитка.

— Монахиня?

— Она хотя и принадлежит к ордену, но мирянка, правда, очень набожная.

— Понятно. — Рэйчел никогда не отличалась особой религиозностью, а вот родители Джека были очень набожными. — А Либерманы?

Кэтрин улыбнулась с подлинной теплотой:

— Фэй и Билл. Фэй входит в наш клуб книголюбов. Она играет в гольф. Кроме нее, в гольф играет Джен, которая к тому же еще и молодая мать. Она, кстати, скоро приедет.

Джек попытался представить Рэйчел среди игроков в гольф, но вместо этого ему вспомнилось, как решительно она отказывалась, когда Виктория предлагала ей поучаствовать в игре.

— Только не говорите мне, что Рэйчел теперь тоже играет в гольф!

Кэтрин засмеялась:

— Нет, я думаю, мы с ней так далеко не зайдем.

— Тогда как же игроки в гольф оказались в вашей группе?

— Игроки в гольф тоже читают, — сказала она, заговорщически подмигнув Рэйчел.

— Да, конечно. Но все же я пока не вижу тут связи. Если вы не играете в гольф, то откуда взялись игроки?

— Они пришли в мой салон. Я много лет причесываю Фэй, и мы любим поговорить о книгах. Джен я каждую среду привожу в порядок ногти. Однажды она услышала, о чем мы говорим, и тоже присоединилась к разговору. Когда мы с Рэйчел решили создать клуб, естественно было пригласить их обеих.

— А кто такая Дина?

— Она туристический агент. Мы все время от времени пользовались ее услугами.

Осталось заполнить еще один пробел.

— А вы с Рэйчел как познакомились?

— В приемной у гинеколога, — ответила Кэтрин. Взглянув на часы, она с озабоченным видом склонилась над Рэйчел: — Уже девять, так что я не могу больше задерживаться. Я хотела бы поговорить с тобой, Рэйчел, я скучаю по нашим разговорам. — Она провела рукой по спине Рэйчел, будто хотела ее пощекотать. За этой показной небрежностью ей, однако, не удалось скрыть тревогу. — Сейчас среда, а ты спишь с самого понедельника. Может, приоткроешь хоть один глаз, а? Для меня.

Ресницы Рэйчел оставались неподвижными.

— Кажется, Джек привез тебе ночные рубашки, — сказала Кэтрин. — После полудня я выкрою часок, чтобы сделать тебе прическу. Может, мне забрать девочек из школы и привезти их сюда? — добавила она, обращаясь к Джеку.

У Джека это вызвало чувство протеста.

— Я сам их заберу.

Уголок ее рта дрогнул.

— Думаю, он мне не доверяет, — пожаловалась она Рэйчел.

— За девочек отвечаю я.

Кэтрин выпрямилась, ее лицо внезапно стало серьезным.

— Тогда можно я вам кое-что посоветую? Купите новую машину. Машина Рэйчел вся разбита, она вообще собиралась ее сменить, а вам будет трудно здесь ездить, пока Хоуп сидит на том крошечном приступочке, который вы называете задним сиденьем. Если вы готовы рисковать своей жизнью в такой машине — это ваше дело, но девочкам, я думаю, вы должны дать шанс выжить.

— Вам не кажется, что это не ваше дело? — спросил удивленный подобной выходкой Джек.

— Нет, не кажется. Рэйчел не может сама этого сказать, вот я и говорю за нее.

— Доброе утро! — сказал вошедший в палату Стив Бауэр.

— Ну, пока! — Сразу заторопившись, Кэтрин неопределенно махнула рукой и устремилась к двери.

— Вы что, из-за меня уходите? — крикнул ей вдогонку удивленный врач, но Кэтрин уже была далеко.


Джеку надо было работать. Каждый раз, включая ноутбук, он получал кучу сообщений, масса других оставалась на автоответчике Рэйчел, а возле факса неизменно скапливалась целая стопка бумаг. В это утро, выехав из Большого Сура, он намеревался, в строгом соответствии с географией, завезти девочек в школу в Кармеле, навестить Рэйчел в Монтерее и тут же помчаться еще дальше на север, в Сан-Франциско. Теперь же, когда он был рядом с Рэйчел, дела уже не казались ему такими срочными и неотложными.

Опершись локтями на ограждение кровати, он всматривался в лицо Рэйчел. Даже с огромным синяком оно было красивым. И не только сейчас — всегда. Джек постоянно твердил ей об этом. Они тогда были студентами и сидели бок о бок на занятиях по живописи, которые он посещал исключительно ради Рэйчел, поскольку их тематика не имела особого отношения к архитектуре. К тому же в отличие от Рэйчел ему приходилось прилагать гораздо больше усилий, чтобы точно воспроизвести, не упуская ни малейших деталей, лицо сидящей перед ними натурщицы.

— Посмотри, какая красавица! — шептала раскрасневшаяся Рэйчел. — Широко посаженные глаза, сильные скулы, чистая кожа — никаких веснушек.

Джеку, однако, всегда нравились ее веснушки.

Он провел большим пальцем по гладкой коже здоровой щеки.

— Здесь ты действительно чувствуешь себя хорошо. Ты снова рисуешь, у тебя появились друзья. — Внезапно эта мысль вызвала у него раздражение. — Так в чем же была проблема, Рэйчел? В городе ты могла завести себе кучу друзей! Если они действительно были тебе нужны, почему же ты их не завела? Взяла вместо этого и сбежала. — Охватившее его смятение все усиливалось. — А зачем ты хранишь те фотографии в своем ящике? Я-то думал, что ты сделала из них что-нибудь вроде папье-маше — это было бы весьма поэтично, вроде подарочного одеяла. Не потому ли фотографии лежат лицом вниз, что ты не в силах их видеть? Или же они вызывают у тебя злость? Тебе-то на что злиться? Глядя на тебя, можно решить, что без меня тебе гораздо лучше.

Его гнев сменился печалью.

— Что же с нами случилось, Рэйчел? Я никогда не мог этого понять. — Джек немного помолчал. — Слышишь ли ты меня? Знаешь ли ты, что я здесь?

Ее кожа пахла лилиями, навевая мучительные воспоминания о любви, которая должна была длиться вечно.

— Мне кажется, ты слышишь. Мне кажется, ты лежишь здесь и ждешь, что же произойдет. Может, это расплата за мои поездки? Ты хочешь, чтобы я проводил больше времени с девочками? Ну так я тебе скажу, что теперь я все время с ними, и мы прекрасно уживаемся, и если ты думала, что мы разругаемся, то ошиблась. Я люблю своих дочерей, и всегда их любил. Поверь, когда ты забрала их с собой, это было очень жестоко. — Пристально посмотрев на нее, Джек встал и отошел к окну, вполголоса бормоча: — Чертовски жестоко. Пустой дом. Тихо, как на кладбище. — Он снова подошел к кровати. — Ты знала, что я испытал в детстве, знала, как мне нужно то, что у нас было. Когда я возвращался домой с работы, я радовался тому, что меня ждет моя семья. Ты все это отняла.

Джек не знал, сколько времени он простоял возле кровати, мрачно глядя на Рэйчел. Мрачное выражение, однако, постепенно исчезло с его лица, он пододвинул к себе стул и уселся на него.


Клиентка, которой было назначено на час, опоздала на двадцать минут. Кэтрин сказала ей, что успеет только помыть голову и уложить волосы, но женщина была постоянной клиенткой, и ей предстояло вечером лететь в Денвер на свадьбу. Поэтому Кэтрин пришлось ее еще и постричь, а, получив законные доллар сорок пять, потом, кроме того, улаживать назревающий скандал, возникший потому, что новая сотрудница перестаралась и выкрасила одну клиентку в безобразно яркий рыжий цвет — это вынуждена была признать и сама Кэтрин. В довершение ко всему, смешивая нужный состав, она капнула краской на блузку, так что пришлось спешно переодеваться, закрывшись в туалете.

В результате в больницу она попала только к четырем. Не оглядываясь по сторонам, она прямиком направилась в палату, где лежала Рэйчел.

Прямо на кровати, скрестив ноги, сидела Хоуп и читала книгу, ее ковбойские башмаки стояли неподалеку. Глядя в окно, Джек вертел в руках сотовый телефон; стоявший возле него столик был завален бумагами.

Кэтрин крепко обняла Хоуп.

— Как мама?

Девочка грустно взглянула на Рэйчел:

— Нормально.

Кэтрин обняла ее еще крепче.

— Что ты читаешь?

Заложив пальцем страницу, Хоуп закрыла книгу и показала Кэтрин обложку. Это было старое издание книги «Колокол для Адано» Джона Херси.

— Это из школьной программы или из маминого списка?

— Из маминого списка.

— Тебе она нравится?

— Угу. Мама говорила, что ей тоже нравилась. Смотрите! — На внутренней стороне обложки аккуратным почерком школьницы, еще не нашедшей своей индивидуальности, было выведено имя Рэйчел. Под ним стояла дата.

— Ого! — сказала Кэтрин. — Прошло двадцать семь лет.

— Она тогда была моей ровесницей. Мне это нравится.

— Мне тоже.

— Как дела? — обернувшись, спросил Джек, но, не дождавшись ответа, вышел. — Я сейчас вернусь.

Кэтрин вопросительно посмотрела на Хоуп.

— Ему здесь не разрешают говорить по сотовому телефону, — объяснила Хоуп. — Это мешает работе мониторов.

— А! У него рассеянный вид.

— Это все из-за работы. Смотрите. — Девочка указала на подоконник, где появился новый букет цветов — самый роскошный из всех. — От бабушки.

Кэтрин и сама могла бы об этом догадаться. Догадывалась она и о том, что это не последний из подарков.

— Как мило с ее стороны!

— Угу. — Хоуп вновь посмотрела на Рэйчел, на этот раз с такой печалью, что у Кэтрин сжалось сердце. — Вы думаете, мама знает, что я здесь?

— Конечно.

— Правда?

— Правда.

— Сэм там, в коридоре, — немного подумав над ее словами, сказала Хоуп.

— Я знаю. Я видела ее.

Саманта стояла в телефонной будке с учебником алгебры в одной руке, с карандашом — в другой и со жвачкой во рту. То, что она внезапно замолчала и чересчур широко улыбнулась, заставило Кэтрин предположить, что Саманта занята не математикой.

— Она долго пробыла здесь с мамой, — стремясь защитить сестру, сказала Хоуп, — и хотела позвонить по папиному телефону, а папе самому нужно звонить. Она сейчас вернется. Я звонила Дункану. Джиневра спит. Она вообще много спит.

— Говорят, кошки спят по восемнадцать часов в сутки.

— Она спит еще больше. Иногда я думаю, что на самом деле она не спит, просто у нее нет сил двигаться. Словно она в коме. Как мама.

— Ну, не как мама, — мягко возразила Кэтрин. — У Джиневры опухоль, а у твоей мамы — нет.

— Тогда почему она не просыпается? Как она может меня слышать и знать, что я здесь, если она не просыпается? Может, не хочет?

— Еще как хочет! — заверила ее Кэтрин. — Она, вероятно, старается изо всех сил и раздражена тем, что не может… не может вырваться из этого состояния. Мы должны дать ей знать, что будем здесь до тех пор, пока она не очнется.

Осторожно выглянув в коридор, Хоуп прошептала:

— Сэм меня пугает.

— Почему пугает? — прошептала в ответ Кэтрин. Она думала, что Хоуп начнет сейчас рассказывать о том, как Саманта делает мрачные пророчества насчет Рэйчел или строит из себя взрослую, чтобы вывести из себя Джека, но оказалось, что дело вовсе не в этом.

— Я имею в виду бал, — прошептала Хоуп. — Мне кажется, они что-то затевают. Я не могу ничего сказать папе, потому что он будет злиться на нее, а она разозлится на меня. И потом, я ничего точно не знаю. Я просто это чувствую. — Хоуп подавленно опустила плечи, от чего стала казаться еще меньше, чем была. — Она убьет меня, если узнает, что я вам это сказала. Но я не хочу, чтобы опять что-нибудь случилось.

— Я вот что сделаю, — предложила Кэтрин. — Я намекну на это твоему папе. Никому не нужно знать, что ты мне что-то говорила. Я сделаю только то, что сделала бы твоя мама.

— Мама поговорила бы с другими матерями. Сэм знает, что папа так не сделает. Вот это и пугает меня больше всего.

«Пожалуй, такое испугало бы и Рэйчел», — решила Кэтрин.

— Я этим займусь, — пообещала она. — Ты мне веришь? — спросила она Хоуп как раз в тот момент, когда вернулся Джек. Девочка молча кивнула. Улыбнувшись, Кэтрин достала из кармана пятидолларовую купюру. — Я ужасно хочу чаю. Ты не можешь сбегать и принести мне «Графа Грея»? И твоему папе — или он, может быть, предпочитает кофе?

Джек попросил для себя чего-нибудь черного и крепкого. Дождавшись, когда девочка уйдет, Кэтрин перевела взгляд на бумаги.

— Рэйчел говорила, что вы трудоголик.

— Не всегда. Просто сейчас меня мучает совесть. Я задерживаю людей, так как не делаю того, что должен сделать. Весь день я провел здесь — только съездил за девочками.

Кэтрин этого не ожидала.

— Я считала, что вы поедете в город.

— Я тоже так считал, — швырнув на стол телефон, проронил Джек. — Но потом передумал.

— Почему?

— Сам не понимаю.

Он провел обеими руками по волосам — уже в который раз. Кэтрин вынуждена была признать, что у него усталый вид. Ничего удивительного — сегодня у него было гораздо больше забот, чем неделю назад. Не хотелось бы добавлять к ним новые, но, пожалуй, у нее нет выбора.

— Хоуп чем-то озабочена, но, я надеюсь, с ней все будет в порядке. А как Сэм?

— Честно говоря, — с удивлением сказал Джек, — она сегодня довольно хорошо себя ведет.

— Это может плохо кончиться.

— Ну, я так не думаю.

— А может, стоит? — полушутя-полусерьезно сказала Кэтрин. — Девочки-подростки бывают очень хитрыми. Я это точно знаю. Сама через это прошла. К балу все готово?

— В эти выходные поедем за покупками.

— Хотите, я ее свожу?

— Нет, я сам. Это будет довольно любопытно.

Кэтрин с удовольствием бы все сделала — она уже ездила с девочками за покупками. Хотя, очевидно, Джек очень серьезно относится к той ответственности, о которой говорил. Что ж, прекрасно. Тогда ей не будет так неприятно его беспокоить.

— Она все еще собирается на бал с Бренданом?

— В определенном смысле — да, — немного озадаченно сказал Джек. — Я кое-чего недопонимаю. В мое время было ясно, кто с кем встречается, а у Сэм все как-то по-другому. От дома Лидии их отправляется в лимузине сразу десять человек. Девочки после бала остаются там ночевать. — Он хмыкнул. — Пожалуй, вот в чем причина!

— Причина чего?

— Перемены в ее настроении. Она заговорила о том, чтобы остаться там на ночь, сегодня утром, когда выходила из машины, совершенно уверенная в том, что я откажу, но я не вижу в этом ничего плохого.

— А вы уверены, что там будут только девочки?

Джек на миг задумался.

— Сэм говорит, что да. Она говорит, что там будут и родители Лидии.

— Я думаю, — заметила Кэтрин, сделав вид, будто размышляет вслух, — Рэйчел хотела бы, чтобы вы им позвонили.

Джек упрямо сжал челюсти.

— Если я так сделаю, это будет означать, что я не доверяю своей дочери.

— Дело не в доверии. Речь идет о простой проверке и вашем участии в ее жизни.

— Вы сказали, что прошли через это. Сколько лет было вашим детям?

У Кэтрин не было детей — это и разрушило ее семью. В то время ребенок означал для нее все, но ей посоветовали немного подождать. Затем Рой ушел. А Байрон приходил и уходил. А потом ей неожиданно стукнуло сорок два.

— Удар ниже пояса, — к ее удивлению, понял Джек. — Прошу меня простить, но для меня сейчас настали трудные времена. До сих пор мне не приходилось воспитывать подростка, я был отцом только по выходным, но я очень стараюсь делать все как надо, а это нелегко. Наши отношения с Самантой вовсе не похожи на праздник любви. Ей не нравится, что я покупаю на ужин, не нравится кофе, который я варю. Ей не нравится, что я говорю по «ее» телефону, сплю на кровати Рэйчел, вожу ее в школу. По ее мнению, именно я больше всего отравляю ей жизнь — как будто это я устроил аварию, как будто мне все это нравится. Ее раздражает почти все, что я делаю, но я надеюсь — очень надеюсь, — что ситуация начала меняться. Когда сегодня я забирал ее из школы, она на самом деле мне улыбалась! — В голосе Джека звучала мольба. — Дайте мне еще немного этим насладиться, ладно?

* * *

Двигаясь на машине вдоль побережья, Джек продолжал думать все о том же. «Дайте мне этим хоть немного насладиться». Он уже не в первый раз произносил эти слова, когда речь заходила о скверном поведении Саманты Макгилл. Впервые это произошло пятнадцать лет назад, когда ей было пять месяцев от роду и она категорически отказывалась спать ночью. Они уже целый месяц жили в Сан-Франциско, причем Саманта обитала в детской, выкрашенной в те же цвета — розовый и синий, — что и ее комната в Тусоне, так что младенец не мог пожаловаться на то, что его поместили в незнакомое место. В шесть часов Саманту кормили молоком Рэйчел и прикармливали кашей, в одиннадцать процедура повторялась. В два часа ночи она требовала еще.

Битва длилась уже две недели, совершенно измучив молодых родителей. Джек только что устроился архитектором в одну сан-францисскую фирму, где вкалывал до седьмого пота. Рэйчел проделывала то же самое, ухаживая за ребенком, распаковывая оставшиеся вещи и раскрашивая стены и мебель. Оба чувствовали себя смертельно уставшими, когда из соседней комнаты донеслось хныканье Саманты.

Застонав, Рэйчел сунула голову под руку Джека.

Прижав подушку к уху, Джек пробормотал:

— Она не должна была проголодаться.

— Она и не голодна. Давай спать, — пробормотала в ответ Рэйчел.

Хныканье, однако, продолжалось.

Выскользнув из постели и накинув на себя самую просторную рубашку Джека — из красной фланели, — Рэйчел направилась в детскую. Плач прекратился. Тогда она забралась в постель и свернулась калачиком рядом с Джеком. Едва они начали вновь засыпать, плач возобновился.

Джек укрыл их обоих с головой. Стало немного тише, но плач все равно был слышен.

— Она не голодна, — прошептал он, повернувшись лицом к Рэйчел. — Может, заболела?

— Просто злится, — предположила Рэйчел. — Педиатр сказал — дайте ей покричать.

Они дали ей покричать. Через пять минут хныканье стало более настойчивым. Отбросив одеяло, Джек собрался вставать.

— Не смей ее сюда приносить! — крикнула Рэйчел. Джек и не собирался. Он даже не прикоснется к ребенку.

Пеленку он уже сменил, так что лимит — одна на вечер — был исчерпан.

— Я просто хочу убедиться, что она не зажата между прутьями.

— Это маловероятно, — пробормотала Рэйчел, но тем не менее последовала на цыпочках за Джеком, держась за резинку его трусов. Когда Джек остановился на пороге детской, Рэйчел привалилась к нему и прижалась щекой к его спине.

В слабом свете ночника можно было разглядеть детскую кроватку, погремушку, раскрашенную усилиями Рэйчел во все мыслимые цвета, и, наконец, их рассерженную дочь.

Причитания стали немного громче, но Джек решил не подходить.

— Смотри, как она дрыгает ручками и ножками!

Вернувшись в постель, они с минуту лежали обнявшись и прислушивались к яростным крикам малышки, потом Рэйчел не выдержала и встала.

— Доорется до истерики, — сказала она.

Через несколько секунд плач прекратился. Еще через пару минут Рэйчел осторожно пробралась к постели. Оба, затаив дыхание, прислушивались к происходящему в соседней комнате.

— Ну наконец-то! — с надеждой прошептал Джек.

Саманта тут же захныкала вновь.

— Как же! — засмеялась Рэйчел.

— А кто предложил завести этого ребенка?

— Не я, — сказала она, снова засмеявшись.

— И не я.

Плач усилился.

— Пусть себе кричит, — прошептал Джек.

Рэйчел теснее прижалась к нему.

— Она скоро выбьется из сил.

Но этот прогноз оказался чересчур оптимистичным. Когда плач перешел в вопли, Рэйчел во весь голос заявила:

— Я не могу спать при таком шуме!

— Не ты одна!

Откатившись к краю кровати, она встала и прикрыла дверь, оставив лишь маленькую щелочку. Вернувшись в постель, Рэйчел снова накрыла с головой себя и Джека.

— Поцелуй меня, — сказала она. — Давай все это заглушим.

— Считаешь, что настало время для секса? Когда эта ракета продолжает реветь?

— Началось ведь все с поцелуев, верно? Так что давай клин клином.

Джек вынужден был признать, что в этом есть определенный смысл. И если его первому поцелую недоставало страсти, то второй был на уровне. А после третьего он уже и не слышал, что происходит вокруг. Он ощущал только теплые губы Рэйчел, ее тугие груди, нежный изгиб ее бедер. Джек был уже в полном напряжении, когда Рэйчел с улыбкой сказала:

— Вот видишь — помогает.

— Всегда бы так! — хрипло пробормотал он.

— Я имею в виду Саманту, не тебя, — рассмеялась Рэйчел.

И действительно, шум в соседней комнате сильно ослаб — чувствовалось, что уставший ребенок вот-вот заснет. А Джек — разве он устал? Да ни в коем случае!

— Это замечательно, — буквально промурлыкал он. — Давай еще немного этим насладимся. — Сплетя пальцы с пальцами Рэйчел, он лег сверху, нашел правильное положение и вошел в нее.


Когда они вернулись в Большой Сур, янтарное солнце уже висело низко над горизонтом. Саманта сразу направилась в дом, Хоуп — к Дункану. Не зная, куда идти ему, Джек остался возле машины. Размышляя о том, почему здешний воздух кажется таким замечательным, он не спеша прошел по гравийной дорожке, кое-где поросшей щавелем, к поваленному дереву. Вокруг цвели какие-то пурпурные цветы.

Усевшись как раз посередине ствола, Джек поднял голову и принялся смотреть на верхушки мамонтовых деревьев. Стоял прекрасный, тихий майский вечер. Воздух благоухал ароматами древесной коры, лишайника, сладковатым запахом хвои. Джек рассеянно смотрел по сторонам. К сожалению, это бездумное времяпрепровождение окончилось прежде, чем его голова успела хоть немного отдохнуть. Услышав звук шагов, Джек обернулся. К дому приближалась Хоуп с кошкой на руках. Лицо девочки было таким серьезным, что на минуту Джек испугался, что кошка умерла. Но когда Хоуп уселась рядом с ним на дерево, животное открыло глаза и слегка шевельнуло хвостом.

— Она сегодня ничего не ела. Совсем ничего.

Джек не знал, как ее утешить. Вместо того чтобы произносить какие-то пустые, ничего не значащие слова, он придвинулся поближе к дочери. Хоуп ласкала кошку, своей маленькой рукой гладя ее по голове от носа к ушам, по шее и спине — до самого хвоста. Девочка повторяла это движение снова и снова, и вскоре Джек услышал, как кошка замурлыкала.

— Ей это нравится, — прошептал он.

Хоуп кивнула, продолжая гладить свою любимицу. Мурлыканье не прекращалось.

Немного помедлив, Джек тоже провел рукой по спине кошки. Ее шерсть оказалась на удивление теплой и мягкой. Джек попробовал еще раз, в глубине души ожидая, что кошка поднимет голову и выразит ему свое недовольство. Но Джиневра этого не сделала. Напротив — продолжая всем телом прижиматься к Хоуп, она посмотрела на него с полным доверием.

И этим его совершенно покорила.

Глава 8

В пятницу утром, убедившись, что в состоянии Рэйчел не произошло никаких изменений, Джек запросил консультацию невролога из Сан-Франциско, Вильяма Брина. Джек был абсолютно уверен, что это лучший из специалистов. Его имя назвала не только Тина, но то же самое по факсу сообщила Джеку и Виктория Китс.

Консилиум проходил в кабинете Стива Бауэра. Кроме самого Бауэра, там присутствовали Кара Бейтс, Синди Уинстон и Джек. Связь с Брином осуществлялась по телефону.

На компьютер Брина были отправлены последние данные о состоянии Рэйчел. Бауэр устно прокомментировал их. Кара дала свою интерпретацию, основанную на наблюдении за пациентом. Синди сообщила об отсутствии реакции больной во время мытья, переворачивания и физических упражнений.

Джек до последнего момента надеялся, что миллионы долларов, ежегодно затрачиваемые на научные исследования, все-таки уже принесли какие-то результаты, которые можно использовать, чтобы помочь Рэйчел, но Брин, подводя итог, сказал:

— Я хотел бы посоветовать что-либо еще, но думаю, что в Сан-Франциско сделали бы все то же самое. Случай типичный. Больная обходится без аппаратуры жизнеобеспечения, сейчас только четвертый день, и состояние ее не ухудшается.

— И не ухудшится? — спросил Джек. — Существует ли вероятность того, что положение внезапно изменится? — У Джека по-прежнему всякий раз сжималось сердце, когда он снова приезжал в больницу или когда просто звонил телефон.

— Существует, — ответил врач. — Но если это случится, ваша команда немедленно об этом узнает и сможет соответственно отреагировать. С комой всегда так — нужно ждать и ждать. Мне очень жаль, мистер Макгилл. Я знаю, что вы хотели бы услышать совсем другое, но, видите ли, это все равно что разряжать бомбу. Если чересчур поспешишь, она может взорваться.


Выйдя в коридор, Джек позвонил Виктории. Она настаивала на консультации с экспертом, и Джек хотел, чтобы она узнала, что это сделано. Он также хотел поблагодарить ее за цветы и сообщить новости о состоянии Рэйчел, хотя и не слишком обнадеживающие.

Ему пришлось оставить ей сообщение — Виктория все еще была за границей.

* * *

Когда приехал Бен Вулф, Джек сидел возле Рэйчел в состоянии, близком к отчаянию. Ненадолго задержав взгляд на ее прекрасно уложенных волосах, немного уменьшившейся опухоли и бирюзовой ночной рубашке, Джек встал.

— Поговорите пока с Рэйчел, — сказал он, обращаясь к Вулфу. — Я скоро вернусь. — Бен угрозы для него не представляет, а ему надо кое-что сделать.

Подойдя к телефонам, находящимся в коридоре, Джек позвонил Джилл. Услышав ее голос, он вновь почувствовал себя виноватым.

— Привет!

— Привет! — обрадовалась она. — Я уже гадала, когда же ты обо мне вспомнишь.

Охватившее его чувство вины усилилось.

— Это были тяжелые дни. Девочки очень расстроены. Я все еще сижу в больнице. Рэйчел по-прежнему без сознания.

— Я знаю.

— А, так ты звонила в мою контору?

— Нет. — Она вздохнула. — Я не хотела, чтобы Тина знала, что ты мне не звонишь, поэтому позвонила в больницу.

Джеку стало еще хуже.

— Прости меня, Джилл. У меня было слишком много забот.

— И все-таки ты мог бы позвонить, — не согласилась она. — Ты даже не подумал, что мне тоже хотелось бы знать, как дела у Рэйчел.

Да, она права. И он даже не может толком объяснить, почему не звонил.

Но Джилл ждала ответа.

— Я пытался управиться со всем одновременно — с работой, с девочками, с Рэйчел. Это настоящий кошмар.

— Всего один звонок, Джек! Это отняло бы десять секунд.

Да, десять секунд. Но, черт побери, она же не так измотана, как он!

— Ты и сама могла мне позвонить в Большой Сур, — возразил он. — Телефон Рэйчел есть в справочнике.

— Я решила, что ты обо мне забыл, — после паузы печально сказала Джилл.

Джек провел рукой по волосам.

— Я не забыл.

— Я думала, разговор со мной для тебя ничего не значит.

— Нет, — вздохнул он, — просто нечего было сказать. Не так давно я присутствовал на консилиуме, и здешним медицинским светилам тоже, оказывается, нечего сказать. Так вот обстоят дела, Джилл. Остается только сидеть и ждать.

— Ты не понял меня. Если бы я что-то для тебя значила, тебе бы просто хотелось услышать мой голос. Уже это было бы для тебя утешением.

Как ее голос может служить ему утешением, если он напоминает о десятках дел, которые он бросил в городе на произвол судьбы?

— Сейчас неподходящее время, Джилл. Совсем неподходящее, — сжимая корпус телефонного аппарата, сказал он.

— Это и есть твой ответ?

Джек вздохнул:

— Нет. Просто я пытаюсь справиться с очень большими трудностями, и мне нужно хоть немного времени.

— Тебе всегда нужно время.

— Ты знала об этом, когда мы еще только встретились. Ты знала, что у меня много обязанностей.

— Я не думала, что ты чем-то будешь обязан бывшей жене, — сказала она и тут же спохватилась: — Боже, прости меня, Джек! Это эгоистично с моей стороны. Она ведь в коме и может умереть.

— Она не умирает. Я все еще надеюсь, что она придет в сознание где-нибудь в начале недели.

— И до этих пор мы не увидимся? — осторожно спросила Джилл. — Даже в субботу вечером?

В последние месяцы Джек, если не встречался с девочками или не был в отъезде, проводил все субботние вечера с Джилл — и с нетерпением ждал этих встреч. В обществе Джилл он отдыхал от всех забот. Она стимулировала его физически и интеллектуально. Он любил ее — по крайней мере до тех пор, пока она не пыталась заглядывать в будущее. Тогда Джек чувствовал себя загнанным в угол — вот как сейчас.

— Я не могу в эту субботу, — раздраженно сказал он. Что будет с девочками, если он в субботу уедет, причем надо учесть, что до Сан-Франциско три часа езды? Ну, допустим, Саманте уже пятнадцать лет и у нее могут быть свои планы, но она слишком мала, чтобы водить машину, живут они бог знает где, а их мать в критическом состоянии. — Я должен быть с девочками. У них целый список того, что мне необходимо сделать для них в эти выходные, а кроме того, мне надо свозить их к матери. Врачи хотят, чтобы они с ней разговаривали. Они считают, что девочки могут помочь ей сосредоточиться и вернуться к реальной жизни. В эти выходные со временем у меня будет очень напряженно.

— Понятно, — сказала Джилл.

Ничего ей не понятно, судя по тому, с какой печалью она это произнесла.

— Может быть, в понедельник, когда девочки будут в школе, — сказал Джек. Он собирался снова заехать в контору, независимо от того, очнется Рэйчел или нет. — Может, вместе пообедаем?

Как легко, оказывается, ее обрадовать!

— Я не против. — Голос Джилл явно повеселел.

— Скажем, в час в «Звездах».

— Нет, не в «Звездах». Дома. Я сама приготовлю.

Тогда это затянется. Тут уж будет невозможно наскоро поесть и убежать, так что неизвестно, сколько времени это все займет. Но ради Джилл можно пойти на такую жертву. Она заслужила большее, чем несколько дней молчания.

— Что ж, звучит неплохо, — согласился Джек. — Буду ждать с нетерпением. Спасибо за то, что ты меня понимаешь, Джилл. Это для меня сейчас самое главное.

И он повесил трубку, чувствуя себя отъявленным негодяем.


Это чувство не оставляло его до самой палаты Рэйчел.

Говоривший ей что-то Бен, увидев Джека, покраснел и замолчал.

— Мы говорили о выставке.

— И что же она сказала? — не удержался Джек.

— Не… довольно много. Я сообщил ей, что вы просмотрели ее работы. Так что вы думаете? Сможем мы что-то организовать?

Джек не видел ее работ. В студию он заходил только для того, чтобы проверить факс, после чего сразу же уходил, не глядя по сторонам. Он знал, что это не случайно, но не мог понять причины — так же, как не мог понять, почему так долго не звонил Джилл.

Поэтому он лишь констатировал очевидное.

— Мы можем что-либо организовать лишь в том случае, если она придет в сознание. Если же не придет… — Он неопределенно махнул рукой.

— Сколько картин она закончила?

— Не могу точно сказать. Я не считал.

— Наверное, мне все-таки стоит на них взглянуть.

— Ну, вам нет никакой необходимости так далеко ехать. — В нем снова заговорил собственник. Пусть этот человек и не опасен, но Джеку не хотелось бы видеть его в доме Рэйчел. — Я все посчитаю завтра, когда не нужно будет везти детей в школу. Вы будете в галерее в эти выходные?

— В воскресенье, с двенадцати до пяти.

— Я заеду. — Он протянул руку. — Спасибо, что заглянули. Мы это очень ценим.

Бен пожал протянутую руку, оглянулся на Рэйчел, словно хотел что-то сказать, но передумал, и тихо удалился.


Сидя в кресле возле постели Рэйчел, Джек незаметно для себя задремал. Проснулся он внезапно, словно от толчка.

— Прошу прощения. Я не хотела вас будить.

Мутными после сна глазами Джек посмотрел на вошедшую в палату женщину. Ее трудно было назвать красавицей. Слишком длинный нос, чересчур узкое лицо, жидкие седые волосы. Тем не менее она была неплохо сложена, одета в шелковую блузку и изящные брюки, да и вообще выглядела довольно элегантно. К тому же от нее приятно пахло. Впрочем, возможно, этот запах исходил от большой сумки на молнии, которую она с собой принесла.

Лицо женщины показалось Джеку знакомым.

Он встал:

— Кажется, мы уже встречались?

Она улыбнулась:

— Меня зовут Фэй Либерман. Я здесь уже была. Мы с Рэйчел состоим в клубе книголюбов.

— А! — сказал Джек. — Это вы принесли красивые синие цветы. Еще вы играете в гольф.

Она покраснела:

— Ну, я играю не особенно хорошо, но мой муж собирается выйти на пенсию и целиком отдаться этой игре, так что, боюсь, если я не научусь, то буду ужасно скучать. — Она поставила сумку на столик. — Это обед. Нужно же чем-то порадовать себя в выходные. Я подумала, что вам сейчас почти не удается поесть чего-нибудь домашнего. Насчет того, как это разогреть, внутри есть инструкция.

— Боже мой! — вырвалось у Джека. Им действительно почти не удавалось поесть ничего домашнего. Он был тронут. — Это очень любезно с вашей стороны.

— Не стоит благодарности. Как Рэйчел?

— Лежит здесь и слушает наши разговоры, но сама ничего не говорит.

Подойдя к кровати, Фэй взяла Рэйчел за руку:

— Это я, Рэйчел. Я принесла твоей семье поесть. Но не куриный суп. Джеку нужно что-нибудь посолиднее. Так по крайней мере всегда говорит мой Билл. Куриный суп — это для детей и инвалидов. Нас не проведешь, правда? — Она взглянула на Джека: — Как там девочки?

Девочки! Джек бросил взгляд на часы.

— Ждут, что я заберу их из школы, как мы договорились. — Он пожал Фэй руку и выразительно посмотрел на сумку. — Они будут в восторге. Мы всю неделю питались черт знает чем. Большое спасибо, что вспомнили о нас.

— Да что вы! — отмахнулась она. — Это у нас в генах — у еврейских матерей. Не стесняйтесь — кушайте.


Они так и поступили — все пятеро. Оказывается, Саманта пригласила Лидию и Шелли в гости с ночевкой. Джек не подозревал об этом до того самого момента, когда две лишние девочки втиснулись в «БМВ» и выгнать их оттуда было уже как-то неудобно.

Может, Кэтрин и права — нужна машина побольше. Впрочем, пока об этом все равно некогда думать.

В сумке-термосе находился цыпленок в винно-томатном соусе, с картошкой и морковью. Все ели с большим аппетитом. Саманта с подругами непрерывно болтали обо всем, что приходило на ум. Хоуп, с Джиневрой на коленях, слушала их раскрыв рот — впрочем, как и Джек. Совсем как современные литераторы с их «потоком сознания», Саманта и компания свободно перескакивали с темы на тему и имели собственное мнение практически обо всем. С таким словоизвержением Джек давно не сталкивался.

Только на следующее утро он понял, к чему все это затевалось.

— Они поедут со мной за покупками! — категорически заявила Саманта, когда Джек опрометчиво предложил по дороге завезти девочек домой. — В этом же вся суть! Я не могу сама выбрать себе платье, а ты не женщина. Раз мамы здесь нет, мне нужны подруги.

Джеку хотелось сказать: «Ни в коем случае! У меня полно забот с собственными детьми, и мне не нужны еще двое. Кроме того, я не могу привести всю эту ораву в отделение реанимации — не говоря уже о том, что они едва умещаются в моей машине!»

Еще ему хотелось спросить: «А что это у тебя с глазами? С каких это пор ты подводишь ресницы? Твоя мама об этом знает?»

Но Джек не хотел раздражать Саманту, тем более тогда, когда они только-только начали налаживать отношения, поэтому он оставил эти мысли при себе.

Они побывали в «Саксе». Они побывали в «Бенеттоне». К тому времени, когда они посетили еще три специализированных магазина, Джек уже жалел о своем решении. Если бы они были вдвоем с Самантой, она бы что-нибудь присмотрела еще в первом магазине и они уже давно были бы свободны. Хоуп стала какой-то дерганой, да он и сам разнервничался.

— Все, заканчиваем, — объявил Джек, когда компания остановилась на углу, решая, куда идти. — Еще один магазин, и все, так что подумайте как следует. В «Саксе» было очень хорошее платье.

Девочки долго совещались, а когда они наконец согласились вернуться, Джек и Хоуп обменялись довольными улыбками. Улыбки на их лицах, однако, исчезли, когда Саманта понесла к кассе совсем не то голубое платье, которое имел в виду Джек. Это платье было коротким, узким и черным.

— Послушай, Сэм, тебе не кажется, что оно немного… чересчур?

— Что значит чересчур?

— Ну, взрослое.

— Мне уже пятнадцать.

— В этом платье ты выглядишь на все двадцать два.

— В том-то и дело! — довольно улыбнулась она.

Эта улыбка привела Джека в смятение. Он впервые понял, что его старшая дочь быстро превращается в красивую молодую женщину. Но чувство радости и гордости, которое он испытал, быстро сменилось беспокойством. До совершеннолетия ей осталось совсем немного. Готов ли он к этому? Нет. Может ли он это предотвратить? Нет.

— Думаешь, твоей матери понравится это платье? — с сомнением спросил он, подозревая, что Рэйчел с ее любовью к яркой и просторной одежде будет недовольна выбором дочери.

— Она будет в восторге, — сказала Сэм и, вновь улыбнувшись своей неотразимой улыбкой, протянула руку за кредитной карточкой.


По дороге из Кармела в Монтерей Джек начал всерьез подумывать о том, что действительно надо купить новую машину. Лидия и Шелли все же настояли на визите к Рэйчел, так что они вновь набились в «БМВ». С платьем возникла серьезная проблема. Саманта сначала хотела его повесить, потом, когда это оказалось невозможным, решила положить на сиденье, но места для этого не было совсем. Джек, который немного разбирался в тканях, сказал, что такое платье можно даже скомкать, и оно потом восстановит свою форму, особенно после того, как Саманта его наденет — такое оно тесное. Это ее разозлило. В конце концов Саманта согласилась положить платье на сиденье, но осталась недовольна Джеком, а это означало, что все его попытки ей угодить пропали впустую. Сейчас, казалось ему, он отдал бы за «Чероки» свою правую руку.

Однако покупка машины — все-таки чересчур серьезное дело. Прежде всего это большой расход. Далее — хотя Рэйчел и нужна новая машина, но даже если бы она и была в сознании, то все равно не смогла бы какое-то время водить, и, наконец, она наверняка захотела бы купить машину сама. Однажды он сделал это за нее, и больше такой ошибки не повторит.

Они были женаты семь лет. Ее красный «фольксваген», который существовал еще до их свадьбы, неоднократно умирал и возрождался. Он все еще пыхтел, но отчаянно нуждался в новом радиаторе. Желая сделать ей сюрприз, Джек однажды утром под тем предлогом, что нужно сделать ремонт, отогнал машину на свалку и вернулся домой на «вольво». Рэйчел стало плохо с сердцем. Это был один из их первых разговоров на повышенных тонах — или один из последних? Джек не мог вспомнить. Ругаться вообще было не в их стиле. И Рэйчел вскоре успокоилась. Она вообще не из тех, кто машет кулаками после драки. Да и что тут изменишь? «Фольксвагена» больше нет, вместо него появился «вольво».

Он не вспоминал об этом инциденте многие годы, считая, что Рэйчел тогда пошла на принцип из феминистского стремления самой принимать решения. В то время его звезда быстро поднималась вверх по небосклону, тогда как звезда Рэйчел по-прежнему оставалась у самого горизонта — она занималась воспитанием детей. Так что у Рэйчел были основания чувствовать себя обойденной.

Правда, она никогда не говорила, что хочет решать сама. Она говорила, что хочет, чтобы они принимали решения вместе, как и должно быть в нормальной семье. Неужели он этого не хочет?

Да нет, он хотел, и ей следовало бы об этом знать. Однако вскоре она стала сама принимать решения, с ним не советуясь и объясняя это тем, что его, дескать, не было в городе. Как подозревал Джек, она действовала по принципу «око за око», причем во все большем масштабе.

Но все это не имело никакого отношения к настоящему. Он спрашивал ее насчет новой машины. Раз она не ответила, решение за ним. А он пока не собирается спешить с покупкой.

Лучше подождать.


На этот раз Джек засиделся у Рэйчел. Он разминал ее пальцы, сжимал и разжимал кулаки, расчесывал волосы, вглядывался в лицо.

Девочки уже хорошо знали дорогу в кафетерий, чтобы принести сначала прохладительные напитки, потом ленч, а еще через некоторое время — замороженный йогурт. Приехала мать Лидии и забрала Лидию и Шелли. Пришли и ушли на удивление покладистая сегодня Кэтрин, Чарли с розовой лентой в волосах, Джен с нелепым маникюром, бесцветные Нелли и Том.

Когда они приходили, Джек старался отступить на второй план. Он не знал этих людей, они были частью той жизни, которую Рэйчел устроила себе без него. О, они были очень доброжелательны! Они представлялись и говорили хорошие слова о девочках. Но все чувствовали себя неловко. Он был плохим парнем в обществе хороших парней.

Тем не менее он их всех пересидел. Он помог дежурной сиделке помыть Рэйчел и сделать упражнения для конечностей. Когда ее губы пересохли, он принес с сестринского поста вазелин. Когда ее голова сползла с подушки, он переложил Рэйчел повыше.

— Когда мы поедем, папа? — в который раз спрашивала Хоуп. Ее кошка была у Дункана, и она хотела ее забрать.

Джек это понимал и тем не менее тянул с отъездом. Он твердил себе, что дежурный персонал не знает Рэйчел, поэтому он должен помочь медикам, но дело было не только в этом. Здесь он чувствовал себя лучше, спокойнее — никакого звона в ушах. Здесь не надо было принимать решений, все, что требовалось от Джека, — это находиться возле Рэйчел, разговаривать с ней и по мере сил помогать. Такая вот восхитительная простота.

Однако Саманте надо было ехать к еще одной подруге на день рождения, а Хоуп, которая пыталась занять себя чтением, постоянно бросала на него умоляющие взгляды. В конце концов Джек сжалился над ними и увез из больницы.


Студия Рэйчел ждала его.

Подбросив Хоуп к Дункану, Джек заехал в местный магазин, где сделал необходимые покупки. Дома он поставил остатки курицы Фэй в духовку, загрузил в стиральную машину белье и уселся под деревьями, с наслаждением вдыхая здешний душистый воздух.

Вскоре к нему присоединилась Хоуп, и они довольно долго просидели вместе. Гладя теплую спину Джиневры и физически ощущая ее слабость, Джек молился, чтобы Хоуп оказалась права насчет того, что кошка не испытывает боли. В том, что сама Хоуп из-за нее страдает, Джек не сомневался.

Студия Рэйчел ждала его.

За ужином Джек расспрашивал Хоуп о школе, о ее подругах, о книге, которую она читает. Он сказал ей, что гордится тем, как она относится к Джиневре, а когда Хоуп расплакалась, Джек подошел к ней и обнял. От Хоуп все еще пахло маленькой девочкой. Джек знал, что скоро и она захочет носить короткие, облегающие черные платья, но пока это была сама невинность.

Он хотел сказать ей что-нибудь ободряющее насчет кошки, но не мог придумать ничего, что облегчило бы ее боль. Поэтому он просто обнимал ее, и это, кажется, было то, что нужно.

— Эй! — сказал Джек, когда дочка перестала плакать. — Ты не хочешь мне помочь?

— В ч-чем? — по-прежнему уткнувшись ему в плечо, спросила она.

— С мамиными картинами. Надо посмотреть, что там есть, а то я обещал этому прилизанному Бену поговорить о выставке. Я никак не могу заставить себя туда пойти.

— Почему?

— Не знаю. Может, потому, что я всегда любил ее работы.

— И поэтому не хочешь на них смотреть?

— Я хочу. — Джек понял, что это противоречит тому, что он сказал раньше. — Но ее работы всегда меня волнуют.

— Ты начинаешь грустить?

— Да нет, не грустить.

— Радоваться?

— Они заставляют меня… переживать.

Хоуп посмотрела на него все еще мокрыми глазами.

— В понедельник она рисовала морских выдр. Они такие классные! Они еще на мольберте. Хочешь на них посмотреть?

Какая же она прелесть, его младшая дочь! Милая, чуткая. Старшая сестра часто ее подавляет, но только не сегодня. Сегодня это все та же маленькая девочка, которая любила забираться к нему на колени, от чего Джек чувствовал себя на седьмом небе.

— Если ты возьмешь меня с собой, — улыбнулся он.


В студии они пробыли около часа. Потом Хоуп отправилась в свою комнату читать, а Джек разложил на кухонном столе бумаги, собираясь работать. Однако, едва взглянув на них, он вновь вернулся в студию.

Рэйчел максимально облегчила ему задачу. К столу был прикреплен список картин, которые она собиралась выставлять. Картины, над которыми она работала перед самой аварией, стояли неподалеку от мольберта, остальные — на стеллажах с соответствующими этикетками. Он просмотрел их все — с Хоуп в роли амортизатора. Она чувствовала его настроение и старалась рассказать о каждой картине. Джек ее не прерывал, довольный тем, что она отвлеклась от мыслей о кошке.

Сейчас он снова рассматривал картины, внимательно изучал каждую из них, периодически возвращаясь к уже просмотренным. Рэйчел рисовала природу. Кроме морских выдр, столь красочно изображенных, здесь были серые киты и белые цапли, перепелки и гагары, олени в снегу и олени в высокой траве, бабочки на лугу и гремучая змея, так хорошо замаскировавшаяся, что ее можно было заметить, только внимательно присмотревшись к картине. Был койот, взглянувший Джеку прямо в глаза с такой смешанной со страхом угрозой, что Джек едва не отшатнулся.

Вот почему он так долго не решался посмотреть работы Рэйчел. Они всегда оказывали на него очень сильное — если не сказать пугающее — впечатление. Использовала ли она масляные краски, акварель или пастель, ее картины были весьма реалистичны, весьма жизненны. Неудивительно, что ее популярность постоянно растет — в век, когда людей беспокоит состояние окружающей среды, Рэйчел сумела передать всю беззащитность живой природы.

И это сильнейшее впечатление Рэйчел создает одним лишь движением кисти! Джеку никогда не удалось бы сделать ничего подобного, он не смог бы ни увидеть этого, ни передать зрителям. Рэйчел гораздо талантливее его.

Как подозревал Джек, именно поэтому он и выбрал архитектуру. Да, конечно, до встречи с Рэйчел он уже занимался именно архитектурой, но им было так хорошо друг с другом, что он некоторое время всерьез обдумывал мысль о том, чтобы заняться живописью вместе с ней. Он не стал этого делать под тем предлогом, что кому-то из них нужно зарабатывать деньги. Но в глубине души Джек понимал, что его работы всегда будут уступать работам Рэйчел.

Джек снова просмотрел все работы. Одиннадцать картин были полностью готовы — их оставалось только вставить в рамы. Семь, в том числе выдры, были почти готовы, если не считать фона, который был прорисован лишь эскизно. С задней стороны каждого холста были прикреплены полевые наброски и фотографии.

Пожалуй, чтобы закончить эти семь картин, Рэйчел понадобилось бы недели полторы. А на то, чтобы вставить в рамы? Заготовки были сложены возле стены. Для своих картин Рэйчел выбрала широкие деревянные рамы, простые и естественные. Если поторопиться, обрамление можно выполнить за несколько дней.

В общем, две недели работы, при том, что до выставки как раз две недели. Если бы художница не лежала в коме — никаких проблем.


Он хотел сказать об этом Вулфу, когда заехал к нему в галерею воскресным утром, но прежде чем Джек успел открыть рот, Бен повел его в соседнюю комнату. Там в нише висели три картины в широких деревянных рамах. Светильники на потолке освещали каждое полотно так, чтобы оно выглядело наиболее привлекательно, — Бен знал свое дело.

— У нас их было четыре, — стал объяснять он, на своей территории чувствуя себя увереннее. — Одну из них на прошлой неделе продали, остальные продаже не подлежат. Рэйчел была категорически против, и я за это ее не виню. Если бы они были моими, я бы тоже их оставил. Вот эта — моя любимая. — Он жестом указал на одно из полотен, но Джек и так уже обратил на него внимание. Дилетант, возможно, и не заметил бы разницы между картинами, но Джек, во-первых, не был дилетантом, а во-вторых, он имел к этой работе непосредственное отношение.

Картину, которая так нравилась Бену и которую Рэйчел отказывалась продавать, они с Рэйчел писали вместе. На ней были изображены два маленьких рысенка, сидящих на поваленном дереве. Фоном служил окруженный деревьями луг. Эту сцену они подсмотрели, когда бродили по той самой Санта-Люсиас, которую теперь Рэйчел называла своим домом. Тогда она написала рысят, а Джек — задний план.

— И что вам в ней понравилось? — спросил Джек.

Ничего не подозревающий Бен не стал медлить с ответом:

— Задний план хотя и гармонирует со всем остальным, но все же чуть-чуть выделяется, и из-за этого рысята производят более сильное впечатление.

— Вы говорили об этом Рэйчел?

— Много раз.

— И что она отвечает?

— Только то, что это было написано много лет назад. Так что там с картинами? Сколько их вы нашли в ее студии?

«Одиннадцать», — подумал Джек, все еще глядя на картину, которую они с Рэйчел писали вместе. Она не сказала Бену о его участии. Может, это и нечестно, но весьма любопытно. Картина не продается? Это хорошо.

— Так можно все же попытаться провести выставку? — настойчиво спросил Бен.

— Я думаю… ну, пожалуй, я думаю, что да, — сказал Джек, потому что попытаться действительно стоило. Это как раз не вопрос. Вопрос в другом — как будет реагировать Рэйчел, если Джек вновь возьмется за кисть и станет ее соавтором.

Глава 9

Теперь Джек чувствовал себя увереннее. Он не мог понять почему, ведь состояние Рэйчел оставалось прежним, и объяснял это тем, что стал больше отдыхать. По вечерам в Большом Суре ему не требовалось никуда идти, поэтому он рано ложился и много спал.

Это удивляло Джека. По идее он должен был бы лежать без сна, тревожась о Рэйчел и девочках и размышляя о том, что будет, если Рэйчел не выздоровеет. Он должен был бы лишиться сна из-за состояния дел на работе, наконец, должен был бы не смыкать глаз, рассуждая о том, как быть с Джилл. И Джек действительно думал обо всем этом — но только днем. Ночью на кровати Рэйчел он крепко спал — как всегда, когда был рядом с ней, пусть даже ее запах пробуждал в нем дьявола.

Сейчас он как раз размышлял об этом за рулем автомашины, направляясь с девочками на юг. Ночью Рэйчел всегда старалась к нему прижаться, ее притягивало к нему, словно его тело было магнитом, так что по ночам Джек всегда чувствовал себя сильным и могучим.

В общем, крепкий сон вполне мог быть причиной его нынешнего настроения.

А может, дело было в работах Рэйчел. Джек не переставал думать о галерее, о любимой картине Бена, о тех холстах, которые лежат в студии Рэйчел, ожидая, когда их закончат. Думал он и о том, как будет здорово снова заняться живописью.

Это стало бы для него чем-то совершенно новым и удивительным, волнующим и восхитительным. Жизнь приобрела бы новый смысл, хотя до сих пор ее и нельзя вроде было бы назвать бессмысленной. Тем не менее это было так.


Они еще только подходили к двери, когда зазвонил телефон. Саманта сразу побежала к аппарату. Пройдя на кухню, Джек с беспокойством ожидал новостей. Если что-то случилось в больнице — хорошее или плохое, — ему придется сейчас же возвращаться в Монтерей.

— Это Дэвид, — разочарованно сказала Саманта, передавая ему трубку.

Джек тоже почувствовал разочарование. Дэвид всю неделю посылал ему по факсу сообщения. Он хотел, чтобы работа двигалась, но мысли Джека витали где-то совсем в другом месте.

— Как дела, Дэвид?

— Джек? Джек, это действительно ты?

Джек выглянул в окно. Вечернее солнце освещало верхушки мамонтовых деревьев, его все еще яркие лучи пробивались сквозь густую хвою, таинственно озаряя чешуйчатые стволы. В этом зрелище было нечто успокаивающее.

— Сегодня выдался чересчур долгий день, дружище, — на удивление спокойным тоном сказал Джек.

— Значит, без изменений?

— Без изменений. Что у нас происходит?

— Мне только что позвонили — Флинн уходит.

— И куда же?

— К «Уокеру, Дженсону и Маккри».

К «Уокеру, Дженсону и Маккри», то есть к конкурентам. Значит, Майкл Флинн сбежал. Это уже третий за последние полтора месяца. По крайней мере он не уведет за собой клиентов. Он по натуре ведомый, а не лидер.

— Ты надолго? — озабоченно спросила Саманта.

Подняв руку с просьбой помолчать, Джек сказал, обращаясь к Дэвиду:

— Ладно, с этим мы как-нибудь проживем. В чем-то Майкл даже прав. «УДМ» больше связан с местными делами, а у Майкла маленькие дети, и он не хочет разъезжать.

— С этим я согласен, но вот как быть с тобой? Ведь тогда тебе вместо него надо лететь в Буффало.

Все-таки привычка — вторая натура. Долю секунды Джек, глядя в ежедневник, обдумывал, что бы отложить или вообще отменить ради того, чтобы на несколько дней попасть в Нью-Йорк, но потом вспомнил, что ради Рэйчел он и так отложил и отменил все, что только можно.

Ей давно следовало бы очнуться — завтра будет уже неделя, как она в коме.

И все же эту проблему можно решить. Любую проблему всегда можно решить.

— Это может сделать Бринна Джонсон, — быстро оценив ситуацию в конторе, сказал Джек.

— Но она всего лишь чертежница! — неодобрительно хмыкнул Дэвид.

— Она опытнее других и знает Буффало. Кроме того, я думаю, она вообще прекрасный работник.

— Она беременна.

Джек этого не знал.

— Ты серьезно? Ничего страшного — пока что мы можем послать ее в командировку.

— А если она потом уйдет?

— Уйдет?

— Ты же знаешь, какие теперь женщины. Может случиться вот что — а я тебя уверяю, что такие вещи происходят сплошь и рядом, — она скажет, что берет обычный отпуск по беременности и родам, а потом не вернется на работу. Зачем такую женщину назначать руководителем проекта?

— Затем, что она способный работник, — ответил Джек, которому как раз пришло в голову, что его дочери в один прекрасный день могут оказаться в подобном положении, — а еще потому, что если мы будем хорошо к ней относиться, то она тоже, возможно, пойдет нам навстречу. Вот так и добиваются лояльности.

— Лояльности? — фыркнул Дэвид. — Боже мой, сколько времени я уже не слышал этого слова!

Что ж, прекрасно. Значит, о лояльности в фирме не говорят. Хотя стоило бы. Нестабильность в нижних эшелонах усложняет ситуацию и наверху. Выходит, Джек вряд ли может положиться на своих помощников — увы, понял он это только сейчас.

— Возможно, если мы ее повысим, — сказал он, — она вернется к нам на работу после родов. Какой у нее срок?

— Не знаю. Месяца три-четыре.

Джек вспомнил Рэйчел. К четвертому месяцу у нее проходила утренняя тошнота и она уже чувствовала себя хорошо. Рэйчел не требовала к себе какого-то излишнего внимания и не любила, когда кто-то советовал ей не делать того, что она обычно делала. Все, чего она изредка просила, — это сливочного мороженого с кофе и миндалем, ее любимого. Когда она смаковала каждую ложку мороженого, на лице Рэйчел было написано настоящее блаженство — да, на это зрелище стоило посмотреть.

На четвертом месяце беременности Рэйчел была полна уверенности в себе, полна сил. По мнению Джека, Бринна Джонсон очень на нее похожа.

— В Буффало поедет Бринна, — решил он. — Если, конечно, не откажется. Тогда мы отправим Алекса Тобина. Но Бринна — кандидат номер один.

— Папа, мне нужен телефон! — заныла Саманта.

— А почему бы тебе не поехать самому? — спросил Дэвид. — Если состояние Рэйчел стабильное…

— Она в коме. Я не могу сейчас уехать.

— Ладно, не уезжай. Но я настаиваю, чтобы ты все-таки появлялся в конторе — хотя бы на четыре часа в день, черт побери, пока девочки будут в школе. Раз Рэйчел без сознания, она и не узнает, что ты уехал, а если она очнется — ну, если она очнется, то и сама захочет, чтобы тебя там не было. Нас ждет работа, Джек. Ждет не дождется.

Джек и Дэвид вместе прошли долгий путь. Они встретились, когда оба были чертежниками, и вместе начали карабкаться вверх. Джек был талантливее как архитектор, у Дэвида была более сильная деловая хватка, но оба в равной степени мечтали об успехе, о признании и о достойном денежном вознаграждении. В один из тех дней, когда у них еще ничего не было, кроме этих мечтаний, они и решили когда-нибудь основать свою фирму. С учетом их столь разного дарования и общей цели это вполне могло принести им желанный успех.

Через два года их мечта все еще оставалась мечтой. Оба медленно поднимались по служебной лестнице, став сначала младшими архитекторами, затем архитекторами проектов. И тут в одно мгновение все вдруг переменилось. В тот день, когда Дэвид уговорил представителей одной крупной компании нанять их отдельно от той фирмы, где они работали, Джек и Дэвид уволились и основали фирму «Сунг и Макгилл». За прошедшие тринадцать лет они всегда придерживались единого мнения насчет того, что приносит фирме успех. Джек был вполне доволен партнером — вот только бы побольше ему чуткости.

— Мне нужно твое понимание, Дэйв. И помощь.

— Всегда готов помочь. Но учти: Рэйчел — твое прошлое, а мы — настоящее и будущее.

— Па-а-па! — нетерпеливо повторила Саманта.

Заткнув свободное ухо, Джек повернулся к ней спиной.

— Ты позвонишь Бринне? Или нет, не надо. — Дэвид иногда бывает чересчур резким. — Я сам ей позвоню. А завтра утром подъеду и переговорю с ней, чтобы убедиться, что она все правильно понимает. Послушай, Дэвид, я должен закончить разговор…

— Чтобы заняться — чем? Джек, я тут остался за главного, все висит на мне. Я должен знать, как у тебя продвигаются там дела. Ты ведь над чем-то работаешь, не так ли? Девочки целый день в школе, а для Рэйчел ты мало что можешь сделать.

Джек на секунду онемел от ярости.

— Ну, в общем, ты прав, — овладев собой, сказал он. — Я собираюсь заняться живописью. А сейчас моей дочери нужен телефон. Я должен идти, Дэйв. Пока. — Он повесил трубку.

— И что ты собираешься рисовать? — спросила Саманта, откинув назад волосы жестом, который одновременно был и небрежным, и уверенным.

— Собираюсь дописывать картины твоей мамы, — ответил Джек.

— Но так же нельзя! — с ужасом сказала Саманта. — Это мамины картины, ты их испортишь.

Телефон зазвонил снова, и Джек переключил на него свое внимание. — Да?

— Это Виктория. Как там моя дочь?

— Так нельзя! — настаивала Саманта.

— Все по-прежнему, — сказал Джек своей теще, снова затыкая пальцем свободное от трубки ухо. — Врачи считают, что это хорошо.

— А я так не считаю. Они наверняка могли бы что-то сделать. Я тут поспрашивала людей, и все со мной согласились — ты не должен просто сидеть и ждать. Я тут наслушалась ужасных, действительно ужасных историй о том, как вовремя не сделали того, что нужно. Как бы тебе через полгода не пожалеть об упущенных возможностях! Мой невролог хоть что-нибудь предложил?

— То же, что и здешние врачи.

— Ну и врачи у вас! Та, с которой я как-то разговаривала, не вызывает у меня доверия — слишком молода. Надо будет проконсультироваться с кем-нибудь в Нью-Йорке — я вернусь туда завтра. Мои сотрудники посылали цветы, они дошли?

— Да, но, видишь ли, Виктория, Рэйчел лежит в реанимации, поэтому скажи своим людям, чтобы ничего больше не присылали. Приходится все отсылать обратно. — Это была не совсем правда, но иначе палата Рэйчел может превратиться в цветочный магазин.

— Ты говорил, чтобы я не приезжала, Джек. Это остается в силе? Может, я могу чем-нибудь там помочь?

Саманта потянула его за руку. «Подожди», — одними губами сказал он ей и вслух произнес, обращаясь уже к Виктории:

— Пока будем ждать.

— Твоя мать сильно расстроилась?

— Я с ней еще не говорил.

— Так она ничего не знает? Это просто ужасно, Джек! Позвони ей. Ей нужно сказать. Я тебе завтра снова позвоню. Если что — ты знаешь, как меня найти.

— Это неправильно, — сказала Саманта, когда он повесил трубку.

— Ну конечно, — пробормотал он, думая о матери Рэйчел и о своей матери. Если Виктория приедет сюда, она их всех тут достанет. А его собственная мать? Лучше не звонить. Обязательно окажется, что он сам и виноват в этой аварии.

— Так ты не будешь? — спросила Саманта.

— Чего не буду?

— Портить мамины работы?

Джек наконец врубился.

— Я и не собирался ничего портить. Я подумывал о том, чтобы закончить несколько картин из тех, которые Бен собирался выставлять.

— Она будет против.

— Да? Ты ее спрашивала?

— Так нехорошо говорить, — скривилась Саманта.

— Да что ты! Ну, раз твоя мать в коме, то есть мы не можем у нее ничего спросить, значит, мы не можем и знать, чего она хочет. Нам только известно, что она хочет провести эту выставку. У тебя есть какие-нибудь сомнения?

Саманта неопределенно хмыкнула — это, очевидно, должно было означать, что сомнений у нее нет.

— Но Бен говорит, что выставку нельзя отложить, так что же нам тогда делать?

— Некоторые картины закончены. Их можно выставить.

«А если твоя мать так и не придет в сознание или, того хуже, умрет? Получается — или сейчас, или никогда», — хотел сказать Джек, но все же сумел сдержаться.

— Знаешь ту картину в галерее, на которой изображены рысята на поваленном дереве?

— Конечно, знаю, — презрительно сказала Саманта. — Все, кто здесь бывал, ее знают. Она много лет висела в гостиной. Это мамина любимая.

— Правильно, — почувствовав прилив уверенности, сказал Джек. — А ты знаешь, что я помогал ей ее писать? — Испепеляющий взгляд Саманты говорил о том, что она не только этого не знает, но и не верит ему. — Это было шесть лет назад. Мы с мамой бродили в горах неподалеку отсюда, а когда вернулись, то написали несколько картин, в том числе и эту.

— И что же нарисовал ты? — с иронией спросила Саманта. — Дерево?

Чтобы не потерять над собой контроля, Джек неторопливо засунул руки в карманы. Если бы на месте Джека был его отец, то он бы сейчас принял свои меры, чтобы стереть с лица Саманты насмешливую улыбку.

— Ты когда-нибудь рисовала дерево? — спросил он.

— Деревья все рисуют.

— Да ну? — Схватив Саманту за руку, Джек поволок ее к входной двери.

— Куда ты меня тащишь? — воспротивилась она. — У меня есть дела!

Он не отвечал, не оборачивался, не останавливался — до тех пор, пока они не оказались в лесу, прямо перед могучим мамонтовым деревом. Это была, конечно, не гигантская секвойя из тех, что растут дальше к северу, а обычное мамонтовое дерево, но и оно вполне сгодится.

Поставив перед собой Саманту, Джек положил руки ей на плечи и спросил:

— Ну, что ты видишь перед собой?

— Кору! — огрызнулась она.

— А что еще?

— Кору!

— Ладно, какого она цвета?

— Красного, — сказала она и педантично добавила: — Его ведь еще называют красным деревом.

— Что значит красного? Ярко-красного? Кирпично-красного? Красно-коричневого? Бордового?

— Я не знаю. Мне все равно.

— Если бы ты его рисовала, то какой бы цвет использовала? Ярко-красный? Кирпично-красный?

Не получив ответа, он сжал ее плечо.

— Темнее, — пробормотала Саманта.

— Красно-коричневый?

— Наверное.

— И только?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты бы нарисовала все дерево красно-коричневым цветом?

— Да! — отрезала она.

Джек отпустил ее плечо и пальцем указал на ствол.

— А как насчет вот этого куска? Он ведь немного темнее. — Он передвинул палец. — А этот еще темнее. А этот кусок почти черный. Ты это видишь?

— Да, вижу.

— Если ты все дерево станешь рисовать только красно-коричневым, то не сможешь передать текстуру. — Он провел рукой по стволу. — Обрати внимание на форму этого куска — он сужается книзу. А еще видишь, какой он волнистый? А этот серповидный? Если все выполнить в одном цвете, потеряется их форма. — Он посмотрел вверх. — А вон там? Куда отбрасывает лучи солнце? Из-за него кора кажется оранжевой. Если ты все сделаешь красно-коричневым, то и это упустишь. А теперь посмотри на иголки.

— Я поняла.

— Все равно посмотри, — сказал Джек, повернув руками се голову. — Они пушистые, ярко-зеленые. Нет, пожалуй, при таком освещении скорее голубовато-зеленые. А там, куда попадают лучи солнца, оттенок становится теплее, почти золотистым. — Он помолчал. — Это иголки так хорошо пахнут или кора?

— Не знаю. Неужели я виновата в том, что не умею рисовать — одна из всей семьи?

Джек от удивления выпустил плечи Саманты.

— А то, что ты разбираешься в цветах, — крикнула она, отбежав на несколько футов, — еще не означает, что ты написал часть маминой картины! Если бы так было, то зачем бы она повесила ее в гостиной? Она с тобой развелась, вычеркнула тебя из своей жизни!

И, топнув ногой, она убежала, оставив Джека одного — с ощущением внезапной пустоты.


— Мой отец — полное ничтожество, — тяжело дыша, сказала Саманта. — По какому праву он здесь распоряжается? Он не может знать, чего хочет мама. Он не жил с ней шесть лет. Нет, больше! Это здесь он не был по крайней мере шесть лет. А может, и больше.

— Ну, Сэм, он не такой уж и плохой.

— Тебе с ним не жить. А за мной он все время следит, везде распоряжается, я даже не могу взять мамину одежду, потому что он все время там. Он говорит, что помогал маме рисовать, а когда я спросила, почему же тогда она нам об этом не говорила, ему нечего было ответить. Меня от него уже тошнит. Когда он здесь, я ничего не могу делать. Знаешь, чего он хочет? Он хочет, чтобы я заткнулась. Чтобы я была такой же молчаливой и послушной, как Хоуп. Но я не Хоуп. И не буду такой, как Хоуп!

— Не думаю, что он этого хочет. Он тебе когда-нибудь об этом говорил?

— И не скажет. Но я и так знаю. Я же вижу, как он смотрит на нее и как на меня!

— Мне показалось, что он приятный мужик.

— Это он хотел таким показаться. Это только игра.

— Но он, кажется, действительно беспокоится о твоей маме.

— Конечно! Потому что, если ей не станет лучше, ему придется заниматься нами, а значит, руки у него будут связаны. Чего ты так его защищаешь? Ты ведь и половины о нем не знаешь. Тебе бы стоило познакомиться с женщиной, с которой он встречается, с Джилл.

— Он что, собирается на ней жениться?

— Если женится, ей сильно не повезет. Он ненадежный тип. Сразу станет искать кого-нибудь получше.

— Ты хочешь сказать, что так было с твоей мамой?

— А почему же еще они развелись? — Прозвучал сигнал, означающий, что кто-то еще желает подключиться. — И почему ты его защищаешь? Ты ведь как будто моя подруга, Лидия! Ну, пока.

Она нажала клавишу. Это был Брендан. Обычно разговор с Лидией был гораздо предпочтительнее, но сейчас Саманта на нее злилась, поэтому решила поговорить с ним.

— Лидия — дрянь, — сразу заявила она.

— Выходит, ты уже знаешь насчет вечеринки?

— Что знаю?

— Разве она тебе не говорила? Она должна была сказать.

— Что сказать?

Последовала пауза, затем Брендан промямлил:

— Наверное, тебе лучше самой ей позвонить.

— Скажи мне, в чем дело, Брендан!

— Ее родители остаются дома, — выпалил он.

— Что?

— Лидия проговорилась, что ребята потом вернутся, и тогда они решили все переиграть. Они всю ночь будут дома.

— Лидия проговорилась? — с презрением сказала Саманта. — Да как она могла так поступить!

— Другие родители начали звонить ее родителям, ее стали спрашивать, она и проговорилась.

— Я должна была сразу об этом догадаться! — Лидия с третьего класса была лучшей подругой Саманты, но в последнее время она стала чересчур мягкотелой. Она все время нервничала насчет вечеринки, боялась, что кто-нибудь откажется, ее родители дознаются почему и тогда ее накажут. — Нет, она настоящая дрянь. Она все испортила.

— Почему?

— Если ее родители останутся дома, о пиве придется забыть.

— Ну да, но моя мама считала, что ее родители и так собирались быть дома, так что у меня лично неприятностей не предвидится. Кроме того, они будут в другой комнате. Все не так плохо.

— Ну знаешь, ты такой же, как и Лидия! — Когда Брендан ничего не ответил, она презрительно фыркнула. — Этот бал будет очень скучным. Даже не знаю, хочется ли мне на него идти.

— Что ты имеешь в виду? — после долгого молчания спросил Брендан.

— Я могу и не пойти.

Он должен был бы запротестовать — на его месте она бы так и сделала. Но для Брендана это, по-видимому, уже чересчур.

— А как же я? — после еще одной паузы спросил он.

— Я думаю, ты должен пригласить Джен, — решила она.

— Ты так считаешь?

— Да.

— Ты действительно не хочешь идти?

— Действительно не хочу. Позвони Джен.

Он не нашелся что сказать, только выдавил из себя слабое:

— Ну ладно. Увидимся завтра.

Саманта в бешенстве бросила трубку. Она так ждала этого бала! Лимузины, пиво, вечеринка до утра! Она уже побывала на множестве танцулек, и если бы знала, что это будет всего лишь еще одна, то купила бы то бестолковое голубое платье, которое понравилось папе. Но ведь это бал, тут все должно было быть по-другому.

Спасибо тебе, Лидия! Спасибо тебе, Брендан! Нет у вас смелости. Не любите вы приключений. Все вы еще дети. Неужели только она уже не ребенок?

Впрочем, Саманта знала еще одного человека, который явно не был ребенком. Помедлив, она набрала его номер. Саманта знала его наизусть, так как звонила туда много раз. Но до сих пор она только молча дышала в трубку.

Ее пульс участился, когда она вновь услышала этот низкий, приятный голос — голос взрослого, семнадцатилетнего парня.

— Алло?

— Привет, Тиг. Это Саманта. Ну, из школьного автобуса.

— Кажется, я знаю Саманту из школьного автобуса, — судя по его голосу, заулыбался Тиг, — только вот ее не было всю неделю.

— Моя мама больна, так что папа сам возит меня в школу. Как дела?

— Теперь немного лучше. А то я уже начал было думать, что ты меня избегаешь.

— Ну что ты! — усмехнулась она. — Представляешь, я подхожу к папе — дескать, я хочу ездить автобусом, а он говорит, что он, мол, хочет возить мою сестру, а та отказывается без меня ехать. Так что пришлось приклеиться к машине.

— Так, значит, это твоя мама попала в аварию?

— Да, моя, — чувствуя собственную значимость, сказала Саманта. — Она ехала в Кармел, когда кто-то в нее врезался. Машина съехала с дороги и упала со скалы. Мама долго была под водой. Дыхание восстановили, но теперь она в коме, и неизвестно, очнется ли. Мы теперь все время проводим в ее палате.

— Наверное, сплошной ужас?

— Да нет, нормально. Об аппаратах и трубках скоро забываешь. Врачи хотят, чтобы мы с ней говорили, вот мы и говорим. Они считают, что она нас слышит и наши голоса могут помочь ее вернуть.

— Класс!

— Дело в том, что я так замоталась с мамой и с больницей, что не могла больше ни о чем думать, но папа считает, что мама хотела бы, чтобы я пошла на бал — он будет в субботу вечером. Ты не мог бы со мной пойти?

— А где это?

Саманта напряглась. Тиг учится в предпоследнем классе, его бал будет в гостинице.

— Это в школе, — затараторила она, — но нам же не обязательно там долго оставаться. Я имею в виду, что это будет обычный дурацкий бал, но раз мама хочет, чтобы я на него пошла, я должна пойти. У меня есть великолепное черное платье, которое, как говорит папа, слишком сексуально для моего возраста, — ну он-то знает, о чем говорит. Так как, ты хочешь пойти?

— Конечно. — В его голосе вновь зазвучала улыбка.

— Ну и прекрасно! — улыбнулась в ответ Саманта.


Хоуп сидела на полу спальни, рядом лежала раскрытая книга, но сейчас девочка просматривала календарь, который сделала для нее Рэйчел, — на каждый месяц отдельный рисунок акварелью. Вконец ослабевшая Джиневра тихо мурлыкала у нее на коленях.

Бережно придерживая рукой кошку, девочка встала и в одних чулках отправилась искать отца. Его не было ни в гостиной, ни на кухне, ни в кабинете, не было его и в материнской спальне. Хоуп нашла его в студии, где Джек стоял, прислонившись к стене и скрестив на груди руки. В глубоком раздумье он изучал холсты, выставленные у противоположной стены.

Хоуп в нерешительности остановилась у двери. Может, ей лучше прийти позже? Но ей очень надо с ним поговорить.

— Привет, маленькая! — заметив наконец ее присутствие, сказал Джек. — А где же твои ботинки?

— В моей комнате. Что ты делаешь? — спросила она.

— Да вот любуюсь на работы твоей мамы. У нее здорово получается.

— Ты действительно собираешься закончить ее картины?

— Не знаю. Просто была такая мысль. А ты как думаешь? Будет мама сердиться, если я так сделаю?

Хоуп так не думала. Она ни разу не слышала, чтобы Рэйчел сказала о Джеке что-нибудь дурное. Сэм говорила ей, что она, дескать, плохо слушает, но это было не так.

— Папа!

— Что, малышка?

— Завтра будет уже неделя. Как ты думаешь, мама очнется?

— Думаю, да. Просто это займет больше времени, чем я сначала надеялся.

— А что говорят доктора?

— Да, в общем, ничего. Они тоже ждут. Они довольны уже тем, что ей не становится хуже.

«Если маме не становится хуже, — подумала Хоуп, — значит, мои нехорошие предчувствия связаны с кошкой». Она уткнулась лицом в мех Джиневры. Он был, как всегда, мягким. Но все равно что-то было не так.

— Джиневре становится хуже, — сказала она. — Мне кажется, она меня больше не слышит. Когда я хлопаю в ладоши, она даже не поворачивает головы. Она скоро умрет, папа.

Джек оторвался от стены, подошел к дочери и почесал Джиневру между ушами.

— Ей больно?

— Нет. Иначе она бы мяукала. — Хоуп с усилием сглотнула. В горле пересохло, она с трудом выдавливала из себя слова. — Папа, что мне делать, когда она умрет?

— Ты будешь грустить, — с минуту подумав, сказал Джек. — Ты будешь горевать по ней.

Но Хоуп имела в виду не это.

— Что мне делать с ней? Я ведь не могу… просто выбросить ее, словно куриные кости.

Джек был как будто озадачен.

— Тебе не стоит сейчас об этом беспокоиться, Хоуп. Мне кажется, эта кошка пока не собирается умирать.

Но Хоуп чувствовала, что время не ждет.

— Она умирает. Я знаю это, папа. Я это чувствую.

— Ты просто напугана.

— Нет, — настаивала она. — Это должно вот-вот произойти. Так что же мне тогда делать?

— А что бы ты хотела? — нахмурился Джек.

— Я хочу ее похоронить.

Он задумчиво почесал затылок. Хоуп видела, что он не знает, как поступить. Саманта права — он думает по-другому, не так, как они.

— Ладно, — к ее удивлению, сказал он. — Давай похороним. Где-нибудь поблизости должно быть кладбище домашних животных.

Но Хоуп такой вариант не подходил. Она не хотела ехать куда-то за тридевять земель. Она хотела, чтобы кошка была поблизости и знала, что и она, Хоуп, находится рядом.

— А можно похоронить ее в лесу, — выглянув в окно, сказал Джек. — Где-нибудь неподалеку. Так тебе будет легче?

«Гораздо легче», — кивнув, подумала Хоуп.

— Значит, договорились, — сказал он и прижал ее к себе.

Она опять с минуту помолчала, потому что горло снова сдавил спазм. На этот раз от облегчения, потому что Сэм оказалась не права. Он все понял. Значит, он их любит.

— Папа, — тихо, чтобы не услышала Сэм, прошептала она. — Ты не оставишь нас одних, правда?

— Разве я могу так поступить?

Хоуп боялась, что, если Сэм его окончательно доконает, папа так и поступит.

— Но ведь, если мама не очнется, а тебе придется вернуться в город на работу, ты можешь нанять кого-нибудь, чтобы присматривать за нами.

— Я так не сделаю.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она вздохнула и еще тише прошептала:

— Я тебя люблю.

Джек ничего не ответил, но Хоуп чувствовала, что он тоже ее любит.


Когда на следующее утро она проснулась, Джиневра неподвижно лежала на том самом месте, куда Хоуп положила ее вечером. Девочка в страхе наклонилась совсем низко над ней, чтобы кошка могла почувствовать ее дыхание.

— Джиневра! — прошептала она, почесав пальцем мордочку кошки, и, ощутив слабое шевеление, облегченно вздохнула.

Обняв кошку, Хоуп крепко прижала ее к себе. «Я люблю тебя, Джиневра, я тебя люблю», — с отчаянием думала она. Ее усилия не пропали даром — в ответ раздалось слабое, еле слышное мурлыканье. Но вскоре оно оборвалось, и наступила пугающая тишина. Несколько минут Хоуп лежала неподвижно, потом опять шепотом позвала кошку. Никакой реакции. Она погладила кошку по голове, все еще надеясь, что та снова замурлычет, опять погладила и прислушалась. Поняв, что это конец, Хоуп зарылась лицом в остывающий мех Джиневры и горько заплакала.

— Хоуп! — подойдя к двери, позвал Джек. — Ты встала?

За дверью раздались сдавленные рыдания. По-прежнему прижимая к себе Джиневру, девочка отчаянно хотела верить, что ошиблась, но было уже ясно, что ошибки тут быть не может. Хоуп это чувствовала, ощущая надвигающуюся гигантскую пустоту и холод одиночества.

— Малышка! — Джек погладил ее по голове. — Что случилось?

Он погладил кошку, и как раз в тот момент, когда девочка уже была уверена, что ей не стоит жить, так как все, что она любит, от нее всегда уходит, Джек обнял ее вместе с Джиневрой и прижал обеих к себе.

Он ничего не говорил, просто молча сидел с ними, а когда пришла Саманта, чтобы спросить, когда они уезжают, сказал:

— Хоуп сегодня не поедет. Джиневра только что умерла.

— Мне очень жаль, Хоуп, — мягко сказала Саманта.

— Мы похороним ее здесь, — сказал, обращаясь к ней, Джек. — Не хочешь сегодня поехать автобусом?

Ответа Саманты Хоуп уже не услышала. Она опять начала плакать, потому что слова отца больше не оставляли никаких сомнений. «Джиневра только что умерла». Кроме того, Саманта не относилась к тем, кого Хоуп сейчас хотела видеть. Единственный человек, которого она хотела видеть, крепко ее обнимал.


Если бы еще недавно кто-нибудь сказал Джеку, что, пока его жена лежит в коме, а в фирме дела идут вкривь и вкось, он будет мастерить из досок маленький гробик для кошки, он послал бы прорицателя куда подальше. Тем не менее сейчас он занимался именно этим.

Хоуп сидела неподалеку прямо на земле, держа в руках Джиневру. Кошка была завернута в донельзя застиранный детский шерстяной платок, который в свое время связала Рэйчел и с которым Хоуп не расставалась первые восемь лет своей жизни. Эта тряпка была ей очень дорога. Как только она завернула в платок Джиневру, то сразу перестала плакать. Свой сверток девочка держала с таким видом, словно он был сделан из чистого золота.

Как ни странно, Джеку доставляло удовольствие выравнивать доски и забивать гвозди. Когда гробик был готов, Джек стал копать могилу. Он выкопал ее, пожалуй, даже глубже, чем было нужно, но Джек не хотел, чтобы какие-нибудь животные ее разрыли. Кроме того, ему была приятна физическая работа — до пота, до дрожи в коленях.

Нагрузка действительно оказалась большой, так что когда Хоуп положила маленький сверток в гробик, а Джек его забил, опустил в яму и начал засыпать землей, он почувствовал себя уставшим.

Хоуп снова начала плакать — это было неизбежно. Прижав ее к себе, Джек дал ей выплакаться. Потом они немного посидели возле свежей могилы, просто молча посидели — и это тоже могло показаться полным абсурдом. Ему сейчас следовало принять душ, навестить Рэйчел, а потом отправиться на работу в город. Но Хоуп явно хотела, чтобы именно он разделил с ней ее грустное занятие, и Джек должен был признать, что это принесло ему некоторое успокоение.

Так они и сидели бок о бок возле могилы Джиневры.

— А знаешь, почему я выбрала это место? — все еще дрожащим от слез голосом спросила вдруг Хоуп.

— Нет. Почему?

— Из-за вида. Видишь, вон за теми деревьями скалы расходятся? Там находится вход в каньон.

Проследив за ее пальцем, Джек действительно обнаружил расщелину, за которой простирались окутанные туманом зеленые чащи. Он хотел подтвердить, что здесь и вправду очень красиво, но Хоуп вдруг повернула голову и прищурила глаза:

— А теперь послушай. Слышишь?

— Тишину? Конечно, слышу.

— Нет, — слегка улыбнувшись, возразила она. — Ручей шумит.

Джек прислушался:

— Ничего не слышу.

Хоуп покачала головой.

То же самое было и с ее матерью. Если Рэйчел слышала, как шумит ручей, значит, так оно и было на самом деле. Это ее свойство всегда интриговало Джека. Однажды в Тусоне она заставила его несколько часов с закрытыми глазами сидеть в пустыне и слушать. Джек тогда услышал, как топочет стая крыс, как шуршит змея, как завывает ветер в кривых ветвях сагуаро.

Сидя в этом захватывающе прекрасном месте, Джек наконец понял, чего лишилась Рэйчел, уехав с ним в Сан-Франциско. Она жила в гармонии с природой. Она чувствовала флору и фауну как никто другой.

И вот теперь он сидел и прислушивался, пытаясь уловить шум ручья. Сначала гул крови в ушах не давал сосредоточиться, но потом где-то слева от себя он наконец различил отдаленное ш-ш-ш.

— Вон там? — Он указал пальцем направление.

Хоуп, улыбнувшись, кивнула.

— Сколько туда идти?

— Пять минут. Он спускается с гор в океан. Мы с мамой прошли его от начала до конца.

— Как же он пересекает дорогу?

— Он течет под мостом. Когда-нибудь я тебе покажу, — сказала она, но голос ее звучал неуверенно и на Джека она не смотрела.

Он понимал, о чем она думает: как только Рэйчел очнется, он исчезнет. Но даже если Рэйчел очнется прямо сегодня, ей еще долго будет нужна помощь. Ладно, пусть она не захочет, чтобы он все время был рядом, но ведь весна в самом разгаре и уже приближается лето. Прогуляться вдоль ручья в любом случае будет очень интересно.

Он улыбнулся, испытывая то же чувство радостного ожидания, которое ощутил прошлой ночью, возвратившись в Большой Сур.

Глава 10

В понедельник, да еще поздним утром, дорога от Большого Сура до больницы заняла всего сорок пять минут. Джек приехал вполне свежим — и обнаружил в палате Рэйчел другого пациента. Решив, что ошибся дверью, он поспешил в соседнюю палату, но находившееся там мрачное семейство объяснило, что в первый раз он пришел по правильному адресу. Сердце Джека на секунду замерло, прежде чем он сообразил, что, если бы Рэйчел умерла, ему бы все-таки позвонили. Значит, она в операционной? Это тоже его встревожило.

Держа за руку Хоуп, он подошел к сестринскому посту.

— Где моя жена? — спросил он и тут заметил Синди, выходящую из какой-то палаты в дальнем конце коридора. Джек сразу же поспешил к ней. — Где Рэйчел?

Синди взмахом руки пригласила их в палату, из которой только что вышла. Это была обычная больничная палата с телевизором, ванной и несколькими мягкими креслами. В одном из них сидела Кэтрин. Рэйчел лежала на боку к ней лицом, и на какую-то долю секунды, еще не видя ее глаз, Джек вообразил, что она очнулась.

Выражение лица Кэтрин сказало Джеку, что это не так.

— Прошла уже неделя, — в своей обычной неспешной манере пояснила Синди. — Состояние Рэйчел все время было стабильным, и доктора решили, что ее можно перевести в другую палату.

— Очевидно, та палата вам понадобилась для кого-то еще. — Джека кольнуло нехорошее предчувствие.

— Да, но мы перевели ее не поэтому. Ее состояние стабильно, показатели не изменяются.

— А если изменятся? Весь смысл был в том, чтобы вы в ту же минуту могли это заметить.

— Мы за ней по-прежнему наблюдаем, — сказала Синди, и Джек наконец заметил те же самые мониторы и те же провода.

— Но они не подсоединены к центральному посту.

— Мы будем регулярно проверять все показатели.

— Мы называем это палатой наблюдения, — сказала вошедшая Кара Бейтс. — Рэйчел будет здесь в том положении, в каком обычно пациенты находятся после операции.

— Но ведь прошла только неделя! — запротестовал Джек. — Помнится, вы говорили о каком-то парне, который полтора месяца находился в реанимации.

— У него были проблемы с сердцем и легкими. Его состояние не было стабильным. Поверьте мне, это совсем другой случай. Рэйчел обходится без аппаратуры и умирать не собирается.

Сбросив ковбойские башмаки, Хоуп забралась на кровать и молча уселась рядом с матерью, взяв ее руку и прижавшись к ней щекой.

Не оставлявшее Джека неприятное чувство начало приобретать вполне зримые очертания.

— Вы махнули на нее рукой! — жестом пригласив Кару в коридор, набросился он на докторшу. — Вы убрали ее с авансцены потому, что считаете, будто она еще долго не очнется.

— Это не так. Мы просто полагаем, что так как с момента аварии прошла уже неделя и никаких осложнений до сих пор не наблюдалось, то их скорее всего и не будет. Синди по-прежнему останется ее сиделкой. Она будет следить за мониторами и каждые два часа переворачивать ее с боку на бок. Она будет находиться здесь столько же, сколько и раньше, как и мы со Стивом. Таков установленный порядок. В большой больнице Рэйчел покинула бы палату интенсивной терапии еще раньше. Дело в том, что ее состояние не является критическим.

— Дело в том, что она без сознания, — пробормотал Джек, обращаясь не столько к Каре, сколько к самому себе.

Похлопав его по руке, она направилась дальше по коридору, а из палаты появились Синди и Кэтрин.

Так ничего и не добившись от Кары, Джек повернулся к Синди:

— По-моему, Рэйчел теряет вес. Это не опасно?

Приподняв очки, Синди посмотрела на него.

— Нет, — сказала она медленно и спокойно, — она получает необходимые питательные вещества через капельницу. Мы все еще надеемся, что она скоро придет в сознание.

— Я рад, что хоть кто-то на это надеется, — вздохнул Джек, но его сарказма хватило не надолго. — Вечером будет уже ровно неделя. Сколько времени она будет на капельнице?

— О, еще несколько недель!

— И что тогда?

— Потом мы установим питающую трубку. Она ведет прямо в желудок.

Джек пожалел, что спросил об этом. Питающая трубка была чем-то из ряда вон выходящим, и один разговор о ней означал, что Рэйчел может остаться здесь надолго.

Пытаясь справиться с охватившей его паникой, он провел руками по волосам.

— Я не могу смириться с тем, что это будет длиться вечно. Не может быть, чтобы нельзя было больше ничего сделать.

— Я тут кое с кем поговорила, — сказала Кэтрин. — Можно попробовать кое-что еще.

В голове у Джека немного прояснилось. Хотя ему и не очень понравилось, что Кэтрин с кем-то говорила насчет его жены, но тут уж выбирать не приходилось.

— Мы можем ей читать, — сказала Кэтрин, — проигрывать ее любимую музыку. Можем окуривать помещение.

— Можно еще и махариши привести, — пробормотал Джек.

Кэтрин слабо улыбнулась:

— Я имела в виду запах, напоминающий запахи леса возле ее дома. Это может помочь вывести ее из этого состояния.

Джек не стал спорить. Даже сейчас, за много миль, он чувствовал запах этого леса. В нем действительно заключалась какая-то сила.

— И что, это поможет? — спросил он сестру.

— Не повредит, — как обычно, ответила Синди и чуть слышно добавила: — С точки зрения науки тут ничего сказать нельзя — ни за, ни против. — Она улыбнулась. — А вот и доктор Бауэр.

— Пойду посмотрю, как там Хоуп, — быстро сказала Кэтрин, но, прежде чем она успела уйти, кто-то позвал ее по имени. Заулыбавшись, она кинулась приветствовать какого-то молодого, приятной наружности парня в пурпурном халате.

Глядя на нее, Джек вдруг подумал, что жизнь в небольшом городе имеет свои достоинства. Везде знакомые лица, и, когда жизнь дает трещину, это неплохо.

Он не всегда так считал. Проведя детство в маленьком городке, где каждый знал, кто чем занимается, Джек мечтал о полном уединении. Потому-то он и отправился в манхэттенский колледж, где его поведение никого не интересовало. Он бы и дипломную работу там написал, если бы это было возможно. Однако деньги на обучение удалось получить только в Тусоне, где он и встретил Рэйчел.

А Рэйчел любила Аризону — ее воздух, солнце, простор. Она любила жару, любила носить открытые блузки и шорты.

Ее талант художницы расцвел именно в Тусоне. Здесь ее научили технике письма, а благодаря тому, что ее уверенность в себе возросла, ее творчество обрело силу. Надев широкополую шляпу, Рэйчел целыми днями пропадала в пустыне с мольбертом, кистью и палитрой в руках. Ей хватало терпения часами сидеть неподвижно, дожидаясь появления диких животных, а затем наблюдать за ними. Когда весной пустыня расцветала, Рэйчел была на вершине блаженства, но и в другие времена года она находила красоту там, где другие видели лишь голый песок и скудную растительность.

Джек и Рэйчел пробыли в Тусоне три года, и за все это время они ни разу ни о чем не поспорили. Затем Джеку предложили работу в Сан-Франциско, и это предложение тоже было встречено без возражений. Архитектору следует жить в городе, да и фирма выглядела солидной, там хорошо платили и были хорошие перспективы для продвижения. У Рэйчел, правда, возникли кое-какие сомнения, но Джек сумел их рассеять. И они переехали.

Теперь он удивлялся своей недальновидности. Он вырвал Рэйчел из ее стихии, не задумываясь о том, какой эффект это произведет. Да, в Большом Суре она нашла новый источник вдохновения, но до этого уже потеряла много лет. Джек должен был понимать, что ее работа действительно страдает.

А теперь по воле судьбы он седьмой день сидит с ней в больнице. Если бы они тогда не уехали в Сан-Франциско, она бы не перебралась в Большой Сур, не поехала бы по прибрежной дороге в тот момент, когда там неизвестно зачем куда-то мчалась пожилая женщина, и не лежала бы сейчас в коме.

Из которой не может выбраться уже неделю. Как все это обидно!


Чтобы дать Джеку возможность съездить в Сан-Франциско, Кэтрин предложила пока присмотреть за Хоуп.

— Сегодня понедельник, — объяснила она, — так что парикмахерская закрыта.

Но Джек хотел, чтобы Хоуп поехала с ним. Ее печаль не проходила, слезы все время были близко. Джек не знал, о ком она думает — о Джиневре или о Рэйчел, но в любом случае поездка в город немного ее отвлечет. После происшедшего с Джиневрой он очень сблизился с дочерью и теперь хотел сохранить эти отношения.

С другой стороны, хотелось ему сейчас только одного: сидеть рядом с Рэйчел, разговаривать с ней, дразнить ее — все, что угодно, лишь бы заставить ее прийти в сознание. Один он бы никуда не поехал, а с Хоуп — дело другое.

Кроме того, она служила Джеку как бы щитом, являясь живым воплощением свалившихся на него обязанностей, ради которых он и покинул Сан-Франциско.


Позвонив Джилл из коридора больницы, он рассказал ей о смерти Джиневры, объяснив, что из-за этого пришлось выехать из Большого Сура намного позже, а также об отступничестве Майкла Флинна.

— Я не смогу приехать на ленч, — как можно мягче добавил он. — Со мной Хоуп, и у нас мало времени. Я очень виноват. Я уверен, ты приготовила что-то совершенно невероятное. — Ко всему прочему, Джилл еще и прекрасно готовила.

— Пока еще нет. Я собиралась сделать ризотто примавера прямо перед твоим приездом. Все нужные компоненты можно сохранить для следующего раза. Может, ты завтра приедешь?

Джек закрыл глаза.

— В ближайшие дни я не поеду в город — по крайней мере до конца недели.

Наступила пауза, затем Джилл тихо спросила:

— А Рэйчел знает, что ты там?

— Не уверен. Но я не могу там не быть.

— Почему? — снова помолчав, мягко произнесла она.

Он понимал, что она чувствует.

— Потому, что это может что-то дать, Джилл, — ответил Джек. — Когда девочки с ней разговаривают, это может вывести ее из комы. Когда я с ней разговариваю, возможно, это тоже поможет вывести ее из комы. Она — мать моих детей, Джилл, и я хочу, чтобы она выздоровела.

— Я понимаю, — вздохнула Джилл.

— Давай в четверг, — предложил Джек, зная, что причиняет ей боль, и желая это как-то исправить. — Как насчет четверга? Овощи до него доживут?

— Дело не в овощах.

— Я понимаю. — Дело в не сдержанных обещаниях. — Значит, в четверг я приезжаю к тебе на ленч. Даю слово.

* * *

Перед тем как направиться в контору, они заехали к Джеку домой. Велев Хоуп собрать почту в полиэтиленовый пакет, сам он принялся укладывать в большую спортивную сумку свою одежду. В доме было холодно и сыро. Солнце скрылось за облаками, поэтому двор все еще казался серым.

Уже уложив все в машину, Джек вернулся в спальню — ему пришла в голову одна мысль. Подойдя к гардеробу, он отодвинул в сторону лежавшие на верхней полке свитеры и вытащил две фотографии. На одной была изображена Рэйчел с девочками, на другой — одна Рэйчел, Положив их в сумку, он вновь присоединился к Хоуп.

На ленч они заехали в ближайшую кондитерскую. Заказ выполнили быстро и аккуратно, но никто не проронил ни слова, несмотря на то что Джек был здесь постоянным клиентом и его наверняка узнали.

Затем они отправились в контору, где провели три часа, в течение которых Джек спорил с подрядчиками, извинялся перед клиентами, ставил задачи перед сотрудниками и всячески избегал встречи с Дэвидом. Ему удалось все, кроме последнего, — Дэвид все же нашел его и принялся задавать вопросы насчет работы, планов и состояния Рэйчел, чем окончательно добил Джека.

Все это время Хоуп просидела, поджав под себя ноги, на кушетке в кабинете Джека — то читала книгу, то что-то рисовала, то следила за тем, как работает отец. Когда Дэвид величественно вышел оттуда, держа под мышкой последний вариант проекта курортного комплекса в Монтане, который Джек убедил его предъявить клиентам на встрече во вторник, в комнате наступила тишина, и Хоуп неожиданно спросила:

— Тебе нравится Дэвид?

— Конечно, — ответил Джек. — Мы с ним уже пятнадцать лет вместе. Мы выполнили с ним много важных работ. Он делает то, чего я не умею, и наоборот. Без него я не стал бы тем, кем я являюсь сейчас. Это наша фирма, мы создали ее сами. Мы ведь партнеры.

— Но тебе он нравится? — с минуту подумав, снова спросила Хоуп.

Джек об этом особенно не задумывался. Он привык восхищаться самоотверженностью Дэвида, его умением руководить. Правда, в последнее время он находил его рвение несколько излишним, но как можно против этого возражать, если фирма процветает?

— Мы хорошо с ним сработались. Он не дает мне слишком расслабиться.

— А маме он не нравится, — тихо сказала Хоуп.

— Неужели? — Вот это новость! Рэйчел ему никогда об этом не говорила. — А почему?

— Она говорит, что он слишком жесткий.

Жесткий — в смысле бесчувственный, беспощадный и безжалостный?

— Некоторые и меня самого таким считают.

— Мама никогда этого не говорила, — быстро сказала Хоуп.

— А что она обо мне говорила?

— Ну, — она дернула плечом, — иногда называла тебя упрямым, эгоистичным. Но она говорила, что брак создают двое и двое же его разрушают, так что она столько же виновата, что и ты.

Это уже любопытно. Из слов Саманты Джек заключил, что разговор всегда шел только о том, как он «бросил семью» — он плохой, а Рэйчел хорошая. Но не могла же Хоуп все это придумать!

Пододвинув к себе ее блокнот, Джек не смог скрыть своего удивления. Под пером Хоуп вновь оживала Джиневра, юной художнице скупыми штрихами удавалось передать всю ее уязвимость.

Джек быстро пролистал блокнот. Все та же хрупкая красота. Он знал, что Хоуп умеет рисовать, но никогда не придавал этому особого значения — в основном чтобы не обижать Саманту, которая, как оказалось, прекрасно осведомлена об отсутствии у нее художественных способностей.

Но сейчас Саманты с ними не было.

— Ты истинная дочь своей матери! — с искренним восхищением сказал Джек.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты видишь то же, что и она — почти неуловимые вещи, — и можешь изобразить их на бумаге. Я так не умею. Это настоящий талант.

Хоуп скромно пожала плечами, но щеки ее раскраснелись.

— Я любила Джиневру. Когда я ее рисую, то чувствую, что она еще здесь. — Ее голос прервался, глаза наполнились слезами. — Я все время о ней думаю.

— Я это знаю.

— Я буду по ней скучать.

— Ты хорошо к ней относилась. Я горжусь тобой.

— Но она все равно умерла, — всхлипнула Хоуп.

— Но ты скрасила ее последние дни. Ты была ей верным другом. — Джек хотел чем-нибудь порадовать дочь. — Если хочешь, мы можем завести другую кошку.

Немного подумав, Хоуп покачала головой:

— Я не хочу забывать о Джиневре. Она всегда немного боялась новых людей, не любила играть с игрушками, но всегда спала со мной — с той самой ночи, когда мы ее нашли, и всегда мурлыкала, когда я шептала ей хорошие слова. Так что я была верна ей потому, что она верила мне. Я не хочу, чтобы другая кошка так быстро заняла ее место.


— Брендан говорит, что ты не пойдешь с нами. Почему? — спросила Лидия.

Занятия кончились, они стояли возле своих шкафчиков в раздевалке. Весь этот день Саманта старательно избегала Лидию.

Саманта откинула назад волосы.

— Я пойду с Тигом Раньоном. У него есть машина — так будет лучше.

— Лучше — для кого? Тиг может доставить тебе большие неприятности. У него ведь судимость!

— Его обвиняли в магазинной краже, но потом обвинения сняли, так что у него нет судимости.

— Его исключали из школы за мошенничество.

— Только на один день. Сама видишь, насколько это было серьезно!

— Мои родители не пустят его в дом.

— Если бы твоих родителей не было дома, — насмешливо сказала Саманта, — они бы ни о чем и не узнали. Зачем ты им сказала, что с нами будут ребята?

— Они стали меня спрашивать, и я не могла лгать им в лицо.

— Ну, это не мои родители, так что мне не о чем беспокоиться.

— А твой отец знает, что ты идешь с Тигом?

— Конечно. Он мне доверяет.

Лидия не нашлась, что на это ответить, и Саманта на миг испытала чувство удовлетворения, которое, однако, тут же улетучилось, когда Лидия собрала свои учебники и, ссутулившись, ушла.


В больницу Джек вернулся уже к самому концу дня. Кэтрин забрала из школы Саманту и привезла с собой проигрыватель компакт-дисков, который сейчас тихо играл на тумбочке, всего в футе от уха Рэйчел.

— Это Гарт, — сообщила Саманта, на которую смена палаты не произвела особого впечатления.

— Она что, тоже его поклонница? — Джек знал, что Гарт нравится девочкам, а вот Рэйчел была неравнодушна к таким исполнителям, как Джеймс Тэйлор, Ван Моррисон и группа «Иглз».

— Еще какая! — ответила Саманта.

Хоуп кивком это подтвердила, и Джеку ничего не оставалось, как вытащить фотографии, которые он привез с собой. Саманта немедленно обратила на них внимание.

— Где ты их взял?

— Они были у меня, — небрежно ответил Джек. — Мне хотелось бы, чтобы врачи и медсестры видели твою мать с открытыми глазами. Мне хотелось бы, чтобы они относились к ней как к живому человеку.

— Ну, бабушка, положим, так и относится. Посмотри, что она прислала.

У стены, возле кровати, стояли три большие коробки, доверху набитые ярко-розовой тканью и еще каким-то полупрозрачным материалом, к которому Рэйчел не прикасалась с тех пор, как шила подарочное одеяло.

— Ночные рубашки, — зачем-то сказала Саманта.

Присев на корточки, Хоуп принялась рассматривать содержимое коробок.

— Мама таких не носит. И зачем только бабушка их прислала?

Появление в палате агента бюро путешествий Дины Монро — в нарядном костюме, с короткой стрижкой — избавило Джека от необходимости отвечать. В палате она пробыла не больше десяти минут. Вслед за ней пожаловала Элиза, темноглазая и темноволосая; она принесла с собой еще теплые булочки с орехами, завернутые в несколько слоев бумаги. Когда она развернула последний слой, помещение заполнил восхитительный аромат. Поболтав немного с Рэйчел, Кэтрин и девочками, она тоже ушла.

Булочки остались лежать на столике. Пожирая их глазами. Джек уже думал о том, как быть с ужином, когда в палате появился новый посетитель. Это был несколько женоподобный мужчина по имени Харлан, один из мастеров Кэтрин. Обняв девочек и поцеловав Рэйчел, он поговорил с каждой и ушел. Джек уже начал привыкать к мысли о том, что он здесь лишний, когда в комнату вошла Фэй с еще одной сумкой на молнии.

— Грудинка, — обратилась она к Джеку. — С лапшой и овощами. Нужно только разогреть, и можно есть. — Она задержалась ровно настолько, чтобы рассказать Рэйчел о сегодняшней игре в гольф, об очень любопытной книжке, которую они собираются обсуждать в своем клубе, и о представлении, в котором участвовала ее трехлетняя внучка. После этого она тоже ушла.

Спустя полчаса, когда приехала Чарли Авалон с серьгами в виде обручей и с пахнущей хвоей свечой в руках, Джек вызвал Кэтрин в коридор.

— Скажите мне правду. Все посетители прибывают строго один за другим. Кто-то ведь это наверняка организует. Случайно, не вы?

— Конечно, я. Они в любом случае хотят прийти, но для Рэйчел не будет никакой пользы, если явятся все разом.

— И вы всем говорите, что приносить?

— Мне это ни к чему. Они и сами это знают. — Кэтрин нахмурилась. — Вы что, видите в этом какую-то проблему?

Он видел, но точно не знал какую.

Впрочем, нет, он уже все понял — проблема заключалась в том, что он чувствовал себя лишним. Посетители незаконно узурпировали его права.

— У девочек есть проигрыватели компакт-дисков, — сказал Джек. — Я их подарил им на прошлое Рождество. Возможно, они захотят привезти их Рэйчел.

— Если захотят — что ж, прекрасно. Они могут и компакт-диски из дома привезти. И книги. — Она испытующе посмотрела на него. — Вы ревнуете?

— К чему ревную?

— К тому, что я принесла компакт-диск. К тому, что приносят друзья Рэйчел. И вообще к ее друзьям.

— Нет-нет. Я просто удивлен. Она всегда была сама по себе. Я не имел представления, что у нее столько друзей, причем хороших друзей, которые бросили свои дела, чтобы помочь.

— Разве у вас нет друзей, которые сделали бы для вас то же самое?

У Джека было очень много друзей. А вот хороших друзей? Джилл, конечно, приходила бы. А Дэвид? Такое трудно себе представить.

— Разве вы не почувствовали себя сбитым с толку? — настаивала Кэтрин.

— Конечно, нет. С чего вы это взяли?

— Когда вы стояли у окна, у вас был недоуменный вид — как будто вы вдруг поняли, что не знаете теперешней Рэйчел — что она сейчас собой представляет, как живет, и даже после развода это вас раздражает. Что, вам не нравится, что вы потеряли над ней власть?

Джек был потрясен ее бесцеремонностью.

— Вы это серьезно?

— Угу. Судя по словам Рэйчел, вы играли в семье первую скрипку. Ваша работа, ваши нужды были на первом месте. Старые привычки сразу не проходят.

— Спасибо, доктор Фрейд! — с иронией поклонился ей Джек и раздраженно добавил: — А зачем вы мне все это говорите?

— Ну, Рэйчел сама бы вам это сказала, если бы могла, но ведь она не может.

— Рэйчел никогда такого бы не сказала. — Только не его Рэйчел! — Она не любит скандалов.

— Тем не менее она думает и чувствует. После развода она много думала о вашем браке. С тех пор как Рэйчел перестала быть вашей женой, она научилась лучше выражать свое мнение.

— Она и тогда неплохо это умела.

Кэтрин только пожала плечами.

— Ну хорошо, так о чем она должна была сказать? — спросил Джек. Когда Кэтрин снова пожала плечами, он добавил: — Не волнуйтесь, я как-нибудь выдержу. О чем она должна была мне сказать?

— О важных вещах. Если бы Рэйчел могла видеть вас здесь, с ее друзьями, то сказала бы, что вы ревнуете. И что вы не уверены в себе.

— Значит, я властолюбивый, ревнивый и неуверенный в себе? — прошипел Джек. — Ну вы и стерва!

Это было еще довольно слабое оскорбление — многие женщины сочли бы его за комплимент. Но только не Кэтрин, которую оно прямо-таки взбесило.

— Мне пришлось стать стервой, потому что я доверилась таким мужчинам, как вы, и они меня подвели. И это главное, что объединяет нас с Рэйчел.

— А! Подруги-мужененавистницы?

— Ничего подобного! У нас много друзей-мужчин.

— Вроде Харлана? — не удержался Джек.

— Харлан заботится о своей второй половине, заболевшей СПИДом, — пристально глядя на него, сказала Кэтрин. — Он готовит, убирает, делает покупки, общается с медиками. Он каждый день спешит домой, чтобы приготовить ленч, а недавно пропустил очень важный семинар в Нью-Йорке, который мог бы помочь его карьере, — и все ради своего партнера. Вам есть чему у него поучиться.

Ладно, черт с ним, с Харланом, или даже с тем молодым парнем в пурпурном халате. Джека сейчас беспокоило совсем другое.

— У Рэйчел много друзей-мужчин? И где же они? Может, это Бен? Или же она встречается со многими одновременно — по принципу «обжегшись на молоке, дуют на воду»?

— Вы интересный человек, — сказала Кэтрин. — Храните любимые фотографии бывшей жены и водите за нос Джилл — сколько, уже два года?

— Ха-ха! Горшок котел сажей корил. А как насчет вас с Бауэром? Он приятный парень, но, как только он появляется, вы сразу начинаете нервничать, поворачиваетесь и уходите. — Помолчав, он нахмурился. — Откуда вы знаете про Джилл?

— Мне Рэйчел говорила.

— Это интересно. Она что, ревнует?

— Ни в коем случае! После развода она прекрасно себя чувствует. Вы же видели ее работы.

Не желая продолжать разговор, Джек отступил назад и уже собирался вернуться в палату, когда Кэтрин сказала уже чуть мягче:

— От себя вы все равно не убежите.

— Мы с Рэйчел давно разведены.

— Почему же вы приезжаете сюда каждый день? Почему хранили эти фотографии? Вам она небезразлична, Джек.

— Конечно, небезразлична. С Рэйчел мы прожили два года до брака, а потом еще десять лет в браке. Это не означает, что я обязан до мельчайших деталей проанализировать все, что случилось потом, включая те снимки. Она хранит мои фотографии, так почему бы мне не хранить ее? Нельзя так просто взять и зачеркнуть все эти годы, сделав вид, будто ничего не было. Рэйчел серьезно больна. Я здесь потому, что близкий мне на протяжении многих лет человек может умереть. А еще потому, что она мать моих дочерей, которые, между прочим, нуждаются в заботе.

— Девочки могли бы остаться со мной, с Элизой или Фэй. Мы все их хорошо знаем, и у нас есть свободные комнаты. Мы и живем гораздо ближе к больнице, но тем не менее вы возите их туда и обратно, в то время как вам действительно надо быть в городе.

— Я считаю, что так будет лучше всего, а поскольку я ближайший родственник, мое мнение решающее.

— Разве так было не всегда?

— Не всегда, — раздраженно сказал Джек. — Я не предлагал развестись. Я не оставлял Рэйчел — это она меня оставила. — Он снова провел рукой по волосам. — И зачем я вам все это говорю? Моя жизнь вас не касается. Отвяжитесь, прошу вас!


Выезжая из больницы, Джек все еще испытывал раздражение, но вскоре дорога сделала свое дело — сгустившийся туман словно стеной отгородил его от всего мира, и к концу пути Джек чувствовал себя уже не столько злым, сколько опечаленным.

Он провел полчаса за своим портативным компьютером, подключенным к номеру факса Рэйчел, а еще полчаса потратил на ужин с девочками. Разговаривали мало — у Хоуп глаза были полны слез, а Саманта не отрываясь смотрела на нее. Все, что мог сделать Джек, — это периодически повторять:

— Ничего, скоро тебе станет легче. Такие вещи требуют времени.

Потом девочки ушли к себе, оставив его наедине со своими делами. «Надо работать, — сказал себе Джек. — Или рисовать». Но вместо этого он вывалил на кухонный стол содержимое привезенного из дома пакета с письмами и стал их сортировать, выбросив в результате все, кроме счетов.

Быстро просмотрев почту Рэйчел, он кинул ненужное в мусорную корзину и присоединил ее счета к своим. Саманта уже забрала несколько каталогов, а где же те, что остались, те, что адресованы Рэйчел? Вот они — в основном это каталоги верхней одежды, некоторые посвящены художественным принадлежностям, а остальные — садовым инструментам. Все вполне логично, никаких сюрпризов. Находящаяся в гостиной коллекция компакт-дисков также особых сюрпризов не принесла. Впрочем, как посмотреть. Да, здесь были записи Джеймса Тэйлора, Вана Моррисона и группы «Иглз», но в то же время почти половину коллекции составляли записи исполнителей кантри. Наверное, это связано с деревенской жизнью, которую Рэйчел сейчас ведет, как и садовые принадлежности. Правда, Джек никогда не думал, что Рэйчел не чужда романтика. Сентиментальной и чувствительной — да, такой она могла быть, но романтичной?

Джек прошел в студию. Холсты, которые он вчера прислонил к стене, так и остались на месте.

Присев на корточки, Джек долго их рассматривал, затем принялся изучать оставленные Рэйчел запасы. На рабочем столе аккуратно сложены масляные краски в тюбиках, акварельные краски лежат в жестяных банках, кисти различной толщины выложены на тряпке — рядом с несколькими мастихинами. В шкафу он нашел еще множество тюбиков и баночек плюс снаряжение для работы на открытом воздухе — ручную камеру и пленку, портативный мольберт, большую парусиновую сумку, раскладной стул и большой запас блокнотов, карандашей и ручек.

Здесь также стояла металлическая коробка с какими-то бумагами. Открыв ее, Джек обнаружил финансовые документы — чеки, списки картин, находящихся в разных галереях, налоговые формы, выписки из банковского счета. Он поспешно закрыл коробку, не желая знать, сколько Рэйчел зарабатывает.

Вместо этого он вытащил папку, лежавшую между металлической коробкой и стеной. Папка была небольшой. Присев на корточки, Джек прислонил ее к коробке, открыл и обнаружил пачку бумаги, перевязанную тонкой синей бечевкой. Развязав бечевку, он стал рассматривать листы.

Первая страница была пуста — своего рода титульный лист без титула. Перевернув ее, Джек увидел нечто похожее на ребенка в самой ранней стадии развития. Эмбрион. Переворачивая страницу за страницей, он наблюдал, как эмбрион превращается в утробный плод, а черты его становятся все более похожими на человеческие. И вот оболочка, заключавшая в себе плод, вдруг разлетелась на куски. Джек был потрясен. Он долго смотрел на рисунок, не в силах перевернуть страницу вперед или назад. Когда шок наконец прошел, он двинулся дальше, и — о чудо! — все опять выглядело так, как будто никакого взрыва не было. Плод страница за страницей рос и превращался в ребенка, по-прежнему заключенного в ту же оболочку, но уже принимавшего разные положения.

Это был маленький мальчик — отчетливо виднелись пальчики и крошечный пенис.

Потрясение не проходило. Джек внимательно рассмотрел ребенка, поражаясь его реальности, хотя тот был всего-навсего нарисован пером — правда, на высококачественной, плотной бумаге цвета слоновой кости.

Оставалось только три страницы. На первой из них ребенок был просто крупнее и более детально прорисован — с крошечными ресницами, красиво очерченными ушками и засунутым в рот пальцем. На второй его маленькое тельце было скрючено в ожидании родов — виднелись только локти и пятки, голова и ягодицы. На последней глаза ребенка были открыты и смотрели прямо на Джека.

Как живой. Джек почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Как живой. И чем-то очень знакомый.

Вернувшись к первой странице, он снова перелистал всю пачку. Ощущение того, что ребенок ему знаком, появилось вскоре после взрыва. К тому времени, когда он перевернул последнюю страницу, ему пришла в голову невероятная мысль. Поспешив се отбросить, он собрал листы бумаги вместе, связал их бечевкой и снова положил в папку, после чего вернул ее на прежнее место.

Однако последний рисунок по-прежнему стоял у него перед глазами. Он преследовал его всю ночь и разбудил на рассвете. Чтобы избавиться от наваждения, Джек позвонил Бринне в Буффало, но, как только он повесил трубку, ребенок вновь появился перед ним.

Глядя на сидящих в машине девочек, он думал о том, знают ли они что-нибудь о ребенке, но не смел спросить. Прав он или нет, одно упоминание об этом откроет ящик Пандоры.

Рэйчел все знает. Но Рэйчел молчит. Значит, остается Кэтрин.

Глава 11

Естественно, когда он приехал в больницу, Кэтрин там не оказалось, но это было даже к лучшему. В записной книжке Рэйчел Джек нашел ее телефоны — и рабочий, и домашний.

Выйдя в коридор, он набрал ее рабочий номер на своем сотовом.

— «Окраска и стрижка», — с энтузиазмом ответил молодой голос.

— Пожалуйста, Кэтрин Эванс.

— Прошу прощения, но она занята с клиенткой. Вы хотите записаться?

— С моими волосами — вряд ли, — заметил Джек.

— Тогда, может быть, она вам перезвонит?

Он продиктовал этому нежному созданию номер, засунул телефон в карман и вернулся к Рэйчел. Придвинув кресло, сел и оперся локтями на ограждение.

— Итак, — с чувством обиды сказал Джек, — она твой неофициальный представитель. Представительница — так будет правильнее. Получается, что я могу попасть к тебе на прием только через нее. — Он почти ожидал увидеть на лице Рэйчел злорадную улыбку, которой, конечно, не последовало, что странным образом возмутило его еще больше. Проведя большим пальцем по неподвижным губам Рэйчел, Джек нашел их чересчур пересохшими и смазал вазелином, стерев избыток тыльной стороной ладони.

— Помнишь, как мы катались на лыжах? — Они ездили в Аспен и Вейл, в Сноумасс и Теллурид. Поездки оплачивала Виктория — только эти ее подарки они принимали с удовольствием. — Это было замечательно. Теперь все по-другому. Рэйчел? Ты меня слышишь? Прошла уже неделя, Рэйчел, целая неделя. Может, ты там у себя устраиваешь балы, но нам здесь приходится нелегко. После смерти Джиневры ты очень нужна Хоуп. Сегодня утром она исчезла — не пришла на завтрак, и вообще ее не оказалось в доме. Я побежал на могилу Джиневры — и там ее нет. Я уже был на грани паники, когда увидел, что она спускается от Дункана. Это начинает меня беспокоить. Я имею в виду, вдруг он какой-нибудь извращенец? — Рэйчел это как будто нисколько не беспокоило — как и Хоуп, когда она возвратилась от Дункана. Джек внимательно за ней наблюдал, но не заметил ничего подозрительного. — Она говорит, что ей нужна его вера. В этих вопросах я признаю себя некомпетентным. Мы никогда с тобой не говорили о религии, а, наверное, стоило. Возможно, детям нужна собственная вера.

Джек встал, увлекая за собой руку Рэйчел и осторожно ее разминая.

— А еще Сэм. Я не представляю, что происходит у нее в голове. Она ведет себя то как ангел, то как последняя скандалистка. Я не могу точно сказать, слушает ли она меня или только кивает в знак согласия, в то время как ее мысли витают где-то в другом месте. Как ты-то с ней справляешься?

В этот момент раздался телефонный звонок. Джек осторожно отпустил руку Рэйчел, вытащил из кармана телефон и поспешно отошел к двери.

— Да?

— Это Кэтрин, — испуганно произнес женский голос. — Что случилось?

— Мне нужно с вами поговорить.

— С Рэйчел все то же самое? — после небольшой паузы спросила Кэтрин.

— Да. Я прошу прощения за беспокойство — с ней все в порядке.

Кэтрин тихо выругалась.

— Можно вас попросить об одной услуге? Когда в следующий раз будете звонить, пожалуйста, сообщайте, что никакой срочности нет.

— Срочность есть, — оглянувшись на жену, сказал Джек. — В студии Рэйчел я нашел пачку рисунков. На них изображен ребенок, мальчик.

На этот раз пауза затянулась.

— Мне нужно знать, что означают эти рисунки, Кэтрин. У этого ребенка мои глаза.

Снова молчание. Наконец, пробормотав что-то в сторону — видимо, отдавая какие-то распоряжения, — Кэтрин сказала:

— Я освобожусь через сорок пять минут.


Когда она приехала, Джек успел проделать с Рэйчел все необходимые упражнения и поговорить с Карой Бейтс и Синди Уинстон. Он переставил фотографии Рэйчел так, чтобы разместить еще и те, которые принесли девочки; на них Рэйчел была изображена бегущей, рисующей, смеющейся — новое доказательство того, что внутри лежащей на постели неподвижной оболочки скрывается живая, энергичная женщина. Еще он от начала до конца прослушал Гарта Брукса и мысленно задал себе с десяток вопросов насчет ребенка, существование которого лучшая подруга Рэйчел не стала отрицать.

У вошедшей в палату Кэтрин был настороженный вид. Она поцеловала Рэйчел в щеку:

— М-м! А ты хорошо пахнешь! Значит, он намазал тебя кремом? Это нетипично. Обычно они стараются задержать руки на наших телах.

— Секс никогда не был для нас проблемой, — бросился в атаку Джек. — У нас всегда все было хорошо. Так что, эти рисунки выражают лишь ее благие пожелания? Или она действительно была беременна?

Кэтрин медлила с ответом.

— Ну давайте, Кэтрин! — настаивал Джек. — Вы уже многое рассказали мне о Рэйчел. Кроме того, вы не стали ничего отрицать, а это значит, что она была беременна. И если я правильно истолковал те рисунки, ребенка она потеряла. — Когда взгляд Кэтрин упал на Рэйчел, он чуть мягче добавил: — Послушайте, мы не знаем, что здесь дальше произойдет. Прошла уже целая неделя. Я сплю в ее постели, пользуюсь ее душем, достаю кофейные зерна из банки, имеющей форму огурца. Я вытираюсь ее полотенцами. Я кладу свои трусы в ящик с ее нижним бельем, так как чувствую себя чересчур уставшим, чтобы лазить в чемодан и…

— Да, она была беременна.

У Джека внезапно перехватило дыхание. Глядя на Рэйчел, он пытался представить себе, как это было. В груди заныло от боли.

— Как же она могла уехать, если была беременна?

Глаза Кэтрин удивленно округлились.

— Нет, нет. Когда она уезжала, то не была беременна. Это случилось раньше.

— Раньше? — Тогда это тем более непонятно. — Нет, я должен был бы об этом знать.

— Судя по ее словам, она и сама ничего толком не знала. Ваши отношения складывались неважно. Вы все меньше разговаривали, все больше молчали. Когда месячные не пришли, она решила, что это из-за нервного перенапряжения. Она ни о чем не подозревала до тех пор, пока не прошел и еще один месяц, но даже тогда не стала ничего предпринимать. Как я уже говорила, обстановка в доме была неважной. Рэйчел не знала, что делать.

Он покачал головой.

— Я хорошо знаю ее тело. Даже в два месяца…

— Было уже три месяца.

— Я этого не заметил.

— Просто она тогда похудела, а беременность привела ее в норму.

Джек заставил себя вспомнить, как это было. Да, перед разрывом Рэйчел похудела. К тому же, несмотря на все его заверения, с интимными отношениями дело тоже обстояло неблагополучно. Он или находился в отъезде, или кто-либо из них плохо себя чувствовал. Вполне возможно, что он видел ее раздетой только в темноте.

— Но она должна была сказать мне об этом! — возразил Джек. Это ранило больнее всего. Существование ребенка касалось непосредственно его. Ребенок был его частью.

— Она пыталась, — вздохнула Кэтрин. — Когда она поняла, что беременна, вы как раз были в отъезде. Она позвонила и попросила вас приехать додай. Вы не приехали.

Нахмурившись, Джек сосредоточил свое внимание на неподвижном лице Рэйчел и снова попытался все вспомнить. Недели за две до разрыва он ездил в Торонто. Да, она звонила, сказала, что неважно себя чувствует, и попросила его побыстрее приехать. Но поездка была чересчур важной — большой контракт висел на волоске.

— Я спросил тебя, в чем дело, — сказал он, повернувшись к Рэйчел. — Ты ответила, что ничего страшного. Ты так и сказала — ничего страшного. Просто боли в желудке. Может быть, это грипп, сказала ты. — Он посмотрел на Кэтрин. — У нее был выкидыш?

Кэтрин кивнула.

— Когда я приехал домой, Рэйчел была бледна как смерть, — продолжал вспоминать Джек, — но сказала, что теперь ей стало лучше. Я пробыл дома четыре дня. Она ни разу даже не упомянула о ребенке. — Он чувствовал, что готов заплакать. — Потом было несколько поездок подряд. — И ультиматум перед последней поездкой. Джек вспомнил, как его раздражало то, что она как будто… испытывала боль Боже мой! У нее были для этого основания. — Когда я вернулся из последней поездки, Рэйчел уже уехала, — пробормотал он, прежде чем гнев задушил слезы. — Почему она мне ничего не сказала?

— Она не смогла.

— Она потеряла ребенка, о котором я не знал, а потом уехала из-за того, что я ни о чем не догадался?

Судя по всему, Кэтрин не собиралась ему отвечать.

— Ну давайте, Кэтрин! Выкладывайте мне, что она сказала.

— Она сказала, что дело было не столько в выкидыше, сколько в ваших отношениях в целом. Выкидыш сыграл роль последней капли — и она увидела в нем знак того, что с вашим браком все кончено.

— О Боже! — сказал Джек и провел обеими руками по волосам. — Но почему же она не сказала мне об этом после?

— А когда после? Если вы звонили, то разговор шел не о ней, а о том, где и как вам встретиться с девочками. Все, что произошло потом, только убедило ее в своей правоте. Она была уверена, что вы утратили к ней интерес.

— Да нет же, не утратил. — Его охватила печаль. — Ох, Рэйчел, — вздохнул Джек, прижав ее руку к своей груди, — ты должна была мне об этом сказать.

— Разве это что-то изменило бы? — скептически заметила Кэтрин.

Джек был слишком подавлен, чтобы оскорбляться.

— Не знаю, — пробормотал он. — Может быть. — Он был бы рад сыну. Да, черт побери, он был бы рад и еще одной дочери! В свое время они говорили насчет того, чтобы завести еще детей, но финансовое состояние не позволяло иметь больше двух, к тому же, когда Хоуп вышла из пеленок, оба радовались вновь обретенной свободе.

Если бы он знал о ее беременности, они бы, наверное, объяснились. Это только Рэйчел считала, будто он к ней охладел. Если бы он знал о ее беременности, то обязательно вернулся бы домой из той поездки.

По крайней мере так ему кажется сегодня. Тогда он, возможно, рассуждал бы по-другому. Тогда он был на гребне успеха и был чересчур поглощен своей работой.

— Думаю, однако, — сказала Кэтрин, — что она все равно потеряла бы ребенка — с вами или без вас. Она не винила вас за выкидыш — только за то, что вас не было рядом, когда она нуждалась в поддержке и утешении.

— Ну да. — Джек вздохнул. — Теперь-то я понимаю, что она в этом нуждалась.

Теперь он знал, что послужило последним толчком к разрыву. Правда, для него это ничего не меняло. Он все равно чувствовал себя брошенным. Отвергнутым. Одиноким. С ребенком или без ребенка — она все равно ушла, чтобы начать новую жизнь.

Размышления об этой новой жизни заставили вспомнить о ее дружбе с Кэтрин.

— Вы говорили, что встретили ее в приемной у гинеколога. В Кармеле?

— Да.

— У нее были еще какие-то проблемы — после того как она уехала из города?

— Нет. Она просто пришла показаться местному доктору. Мы разговорились, и между нами сразу установилось взаимопонимание. Обсудили одну тему, другую. Потом отправились пить кофе, потом на ленч, потом снова пили кофе. Она очень меня поддержала.

Надо было сразу понять, что проблемы возникали не только у Рэйчел.

— Она вас поддержала?

Кэтрин побледнела и отрицательно помотала головой, но этот жест не мог обмануть Джека.

— А зачем вы приходили к врачу?

Кэтрин пристально посмотрела на него, затем обернулась к двери — там никого не было — и вновь взглянула на Рэйчел. Прошла еще минута, прежде чем она ответила Джеку:

— У меня тогда только что обнаружили рак груди.

Он широко раскрыл глаза, стараясь не смотреть на ее грудь.

— В тяжелой форме?

Кэтрин выдавила из себя смешок:

— Это все равно что быть больше беременной или меньше.

— Вы понимаете, что я имею в виду.

— Понимаю. Нет, ничего особенно страшного. Без метастазов, лимфатические узлы увеличены не были. Все, что нашли, — это микроскопические злокачественные опухоли. Я готова была поверить в чудо. Если бы я не сделала маммограмму, то сейчас, возможно, меня бы уже не было. — Она коротко вздохнула. — Это была хорошая новость. А плохая заключалась в том, что такие опухоли у меня были в обеих грудях. — Она провела рукой так, как обычно делают, когда показывают, что, дескать, сыт по горло — только этот жест пришелся ниже.

На этот раз Джек посмотрел на ее грудь, поскольку уже не один раз — а на этой неделе он видел Кэтрин постоянно, причем в разной одежде, включая обтягивающие свитера, — мысленно отмечал, что у нее вполне привлекательное для сорокалетней женщины тело.

Она засмеялась:

— У вас рот открыт.

— Я знаю… просто… я не вижу…

— Это реконструкция.

— А! — смущенно сказал Джек. — А выглядит прекрасно.

— Только снаружи, — сказала она, и в ее тоне вновь послышался вызов. Джек только сейчас понял, что до сих пор Кэтрин разговаривала с ним мягко, по-человечески.

— И каким же образом Рэйчел вас поддержала? — спросил он.

Кэтрин с минуту помолчала, глядя на Рэйчел, затем задумчиво кивнула.

— Она приезжала ко мне сразу, как только я ей звонила. Она была рядом, когда мне приходилось переживать неприятные минуты.

— Например?

— Например, когда надо было выбирать между лампэктомией и мастэктомией. Когда обсуждались плюсы и минусы обычной хирургии и пластической, когда решалось, какой метод реконструкции подходит больше всего. Когда надо было жить, зная, что до операции, пока лимфатические узлы не исследованы в лаборатории, невозможно определить, не распространился ли рак дальше. Когда гадаешь, удастся ли хотя бы пережить операцию, не то что победить болезнь. — Уголки ее рта дрогнули. — Наверное, уже и не рады, что спросили?

Напротив, Джек был рад — иначе он не понял бы, что к чему.

— Рэйчел была со мной постоянно — до, во время и после, — сказала Кэтрин.

— У вас нет семьи?

Она сложила руки на груди, на вид нисколько не отличающейся от настоящей.

— Сейчас нет. А тогда я была замужем. Только мой муж оказался чересчур брезгливым.

А, значит, у нее был муж! Вот и недостающий фрагмент — да еще какой крупный.

— Он что, вообще не появлялся?

— Почему же, появлялся. Иногда. — Она криво улыбнулась. — Рой был профессиональным игроком в гольф. Мы переехали сюда из Майами, когда он получил приглашение, от которого не смог отказаться. Он играл в клубе, который находится в Пеббл-Бич. Такое вот важное дело, поэтому у него не было времени сидеть в приемной у врача и держать жену за руку. — Кэтрин вскинула голову. — Ничего, я это как-то пережила. Конечно, это весьма неприятное занятие и действительно отнимает много времени. Приходится по полтора часа сидеть в холодной комнатушке в тонком хлопковом халате, ожидая, когда появится очередная группа врачей, — и ради чего, ради пятиминутной встречи? И все время думаешь, что это начало конца и что ты не хочешь умирать. Я по натуре очень спокойная, но были моменты, когда меня бросало в жар, а потом начинало трясти, и я думала, что если сию же минуту не вырвусь из этой проклятой каморки, то немедленно сойду с ума!

Так что Рой не смог этого вынести, — немного успокоившись, продолжала она. — Я и не настаивала. Было бы еще хуже, если бы мне пришлось успокаивать не только себя, но и его. Его участие было минимальным, я сама все прошла — врачей, анализы, операцию, дренажи, послеоперационное наблюдение. Иногда меня сопровождала Рэйчел, иногда другие мои подруги. И все было нормально, пока они не отвозили меня домой.

— И что же происходило там?

— Рой относился ко мне как к прокаженной.

Джек нервно сглотнул.

— Как он говорил, он заботился обо мне. Он боялся случайно толкнуть меня во время сна, поэтому спал в комнате для гостей. По этой же причине он не садился и не вставал слишком близко ко мне. У нас была огромная ванная — две раковины, джакузи, туалетный столик, — так я пользовалась ею одна. Рой сказал, что хочет дать мне время, чтобы я привыкла к своему новому облику и не стеснялась.

Кэтрин говорила ровным тоном, и эта сдержанность только усиливала содержавшуюся в ее словах насмешку.

— В конце концов я оправилась после операции. На это понадобилось больше времени, чем я рассчитывала, — вам ведь не говорят и половины правды. Но постепенно ко мне вернулись силы, и я почувствовала себя лучше. Я сказала себе, что мне снова подарили жизнь, и вернулась к работе.

И это было лучшее из того, что я могла придумать. Первые недели я уже к полудню скисала и еле приползала домой. Мышцы болели — из-за рубцов, но я все равно старалась двигаться как можно больше.

Она замолчала.

— А что было потом? — осторожно спросил Джек.

— Рой не смог с этим справиться.

— Не понимаю.

— Я имею в виду секс. Он не мог смотреть на мои груди. Я купила сексуальную черную ночную рубашку, чтобы он не мог их видеть, но и это не помогло.

— И вы его прогнали? — Джек воспринял это как само собой разумеющееся.

— Не сразу, — к его удивлению, сказала она. — Я решила, что ему нужно время, чтобы к этому приспособиться. Да и мне тоже. По правде говоря, в то время я не испытывала большого энтузиазма в отношении секса. Груди — это важный его атрибут, а у меня их вдруг не стало. — Когда Джек взглянул на ее прекрасно очерченную грудь, она сказала: — Это не одно и то же. Даже если оставить в стороне эмоциональную сторону — а она здесь главная, — в физическом плане тоже все меняется. Нет нужной реакции — а откуда ей взяться, если природный материал отсутствует. Так что Рой на время был помилован.

— Надолго?

— До тех пор, пока я не узнала, что он трахается с одной рыженькой из Санта-Крус. — Кэтрин легонько поскребла ногтями плечо Рэйчел. — Так что и это нас объединяет.

— Но я никогда не обманывал Рэйчел!

— Да, но вы оставили ее одну.

— Я абсолютно уверен, что она не чувствовала себя одинокой, когда я был дома. Не надо переносить на меня свой гнев на Роя. Это несправедливо. Я — не Рой.

— А вы чувствовали бы себя привязанным к безгрудой женщине?

— Я чувствую себя привязанным к женщине в коме, — отрезал Джек, и сразу же понял, что сказал лишнее. — Забудьте о Рое, — быстро добавил он, уходя от щекотливой темы. — В мире есть и другие мужчины.

Кэтрин вздохнула:

— Ну да, я так себе и сказала, и тут как раз появился Байрон. Я встретила его на конкурсе парикмахеров в Нью-Йорке. Благодаря соглашению о разделе имущества у меня к тому времени появилась своя парикмахерская. А если у вас своя парикмахерская, приходится следить за новейшими веяниями. Итак, в Нью-Йорке я встретила Байрона. Он был само очарование. Цветы, открытки, маленькие подарки. Когда он прилетел сюда, чтобы увидеться со мной, я поселила его в комнате для гостей, сказав, что не готова с ним спать. Это было действительно так, но он был настойчив, а меня к нему влекло.

— Он не… вы не…

— Мы стали целоваться.

— И он не… — Не трогал ее груди? Джек не мог себе такого представить. Он любил груди Рэйчел за их нежность, ему нравилось, как они меняются, когда он касается их руками или языком.

Этого Кэтрин уже никогда не испытает. Теперь он начал понимать, чего она лишилась.

— Если нажимать нужные кнопки, мужчины забывают обо всем на свете, — сказала она. — Нет, все обошлось нормально. Он был хорош в других отношениях. Мы использовали это время для того, чтобы получше узнать друг друга. Конечно, я думала о нем не только как о товарище, но и как о возможном любовнике. Потом я ему все рассказала.

Джек ждал. Кэтрин внешне оставалась спокойной, только в глазах ее стояла боль.

— О, он отступал постепенно. Телефонные звонки становились все реже. Из-за шоу в Париже он не смог прилететь на Рождество. А когда я должна была быть в Нью-Йорке, у него оказалось шоу в Милане. Через некоторое время звонила уже только я. Когда я перестала звонить, все кончилось. Через три месяца он все-таки позвонил — узнать, как я поживаю. Я повесила трубку. — Она судорожно вздохнула. — Рэйчел помогла мне пройти и через это. Вот так, возможно, мы и поддерживали друг в друге чувства боли и гнева. — Она иронически ухмыльнулась. — Но черт возьми, как это было здорово!

Джек улыбнулся ей в ответ. Как можно обижаться, если эта женщина только что раскрыла перед тобой свою душу? Он не сомневался в том, что о ее болезни знают не многие.

Джек внезапно вспомнил:

— А кто этот молодой парень в пурпурном халате?

— Мой анестезиолог. Он был мною увлечен. Каждый день заходил в палату поинтересоваться, как у меня дела. А женщина в коридоре, Дарлин, — моя сиделка, она работает в пластической хирургии.

— А Стив Бауэр?

— А что с ним такое? — чересчур небрежно спросила она.

— Вы знали его раньше?

— Никогда.

— Мне не почудилась ваша реакция?

Джек был готов поклясться, что она уже собиралась кивнуть в знак того, что да, почудилась, но вместо этого Кэтрин только упрямо задрала подбородок:

— Нет.

— Значит, искра и вправду пробежала.

— Угу. Но это ни к чему не приведет. Во-первых, он врач, а врачами я уже сыта по горло. Во-вторых, он мужчина, а мне пока что хотелось бы держать их на расстоянии.

— А вы не… скучаете?

— О чем вы? — с деланным недоумением спросила она.

— Это я так. — Он не мог себе представить, чтобы такая привлекательная женщина не придавала значения сексу, но… нельзя всех стричь под одну гребенку. — Значит, не скучаете.

— Я этого не говорила, — уступила Кэтрин. — Мне нравился секс. Бывают моменты, когда я очень по нему скучаю, но сейчас, как сказала бы Рэйчел, он не входит в список моих приоритетов.

— А что входит?

— Парикмахерская. Друзья. Поездки в больницу ради тех, кто когда-то это делал ради меня.

Джек знал, что она имеет в виду Рэйчел. Он знал также, что ее приоритеты заслуживают всяческого уважения, и из-за этого чувствовал себя еще хуже, не говоря уже о том, что, будучи мужчиной, поневоле ощущал на себе вину Роя.

— Мы не все такие уж плохие, — сказал он. — Я вот, например, здесь.

Кэтрин с минуту раздумывала над его словами — уже, кажется, без прежнего ожесточения.

— А вы задумывались над тем, что будет, если Рэйчел поправится не полностью? Что, если она останется инвалидом? Что, если она не сможет нормально разговаривать или нормально ходить? Что, если она не сможет рисовать? Что вы тогда будете делать?

Об этом Джек еще не думал и не хотел думать сейчас.

— Пусть она сначала очнется. Потом будем беспокоиться об остальном. Прошла всего неделя.

Кивнув, Кэтрин посмотрела на часы:

— Мне нужно возвращаться на работу.

— Спасибо вам, — сказал Джек.

— За что?

Он немного подумал — вырвавшаяся фраза была неожиданной и для него самого.

— За то, что пришли сегодня. За то, что рассказали — о Рэйчел и о себе.

— Об этом знают не многие. Я бы попросила вас…

— Я никому не скажу. — Джек пошел к выходу. — Спасибо за то, что вы здесь с Рэйчел, — сказал он, когда Кэтрин его догнала. — Счастье, что у нее есть подруга, которая может не только получать, но и давать.

— Это все слова.

— У меня есть основания так говорить. — Повинуясь безотчетному порыву, он коротко ее обнял.

— С чего это вдруг? — спросила Кэтрин, когда он отпустил ее.

— Сам не знаю. Просто показалось, что это будет правильно.

— А я было подумала, что вы просто хотите почувствовать мои сиськи.

— Когда моя жена смотрит? — Он оглянулся на Рэйчел, думая о том, правильно ли Кэтрин все поняла. Рэйчел по-прежнему лежала неподвижно. — Ну-ка! — Джек подбежал к постели.

Кэтрин последовала за ним:

— Что такое?

— Рэйчел! — Он нагнулся над кроватью, сердце бешено стучало. — Я это видел, Рэйчел.

— Что она сделала?

— Моргнула, вздрогнула или еще что-то в этом роде. — Он взял ее за руку. — Рэйчел! Если ты меня слышишь, пожми мне руку. — Он подождал, но ответа не последовало. — Ну давай, ангел! — Джек задержал дыхание. Снова ничего. — Попробуй моргнуть. — Он снова подождал. — Я что-то видел. Я знаю, ты это можешь.

— Рэйчел! — пришла ему на помощь Кэтрин. — Давай, борись, Рэйчел! Выбирайся оттуда. Мы хотим знать, что ты здесь, с нами. Дай нам какой-нибудь знак. Все равно какой.

Они стояли бок о бок и смотрели на Рэйчел.

— Неужели я ошибся? — сказал Джек. — Господи! Я готов был поклясться…

— Рэйчел! Поговори с нами, Рэйчел! Пошевелись.

Сзади послышался голос Синди:

— Что происходит? — Когда Джек сообщил ей, в чем дело, она нагнулась над кроватью с противоположной стороны и принялась растирать Рэйчел челюсть. — Рэйчел! Рэйчел!

Джек смотрел на Рэйчел так пристально, что уловил бы даже малейшее движение, но пока ничего не видел. Все ждали.

— Это могло быть непроизвольно, — сказала Синди. Судя по тому, что она говорила быстрее обычного, происшедшее ее тоже взволновало.

— Типа конвульсий? — Джек вспомнил термин из беседы с доктором Бауэром.

— Нет — тогда двигаются руки или ноги. А это больше похоже на то, что мы называем «облегчение». Это постепенное пробуждение, которое начинается с пальцев рук или ног.

— Сейчас пальцы не двигались, — возразил Джек, но его надежды вновь ожили. Если Рэйчел не собирается в один прекрасный день просто открыть глаза и улыбнуться, то он готов смириться и с постепенным пробуждением. — Что-то случилось у нее с лицом. Такое может что-то означать?

Судя по выражению спрятанных за толстыми стеклами глаз Синди, ничего определенного сказать было нельзя.

— И что же теперь надо делать? — спросил он. — Что-нибудь другое?

— Продолжать разговаривать, — ответила сестра, к которой вернулась ее прежняя медлительность, и сжала руку Рэйчел повыше локтя. — Когда вы заметили это движение, не сказали ли вы в этот момент о чем-то таком, на что она могла отреагировать?

Джек посмотрел на Кэтрин:

— Мы говорили о личных вещах — собственно, уже договорили и пошли к двери. И тут я вас обнял. — Он приподнял бровь: — Может, она приревновала?

— Бывает, что и более слабые эмоции выводят людей из комы, — спокойно заметила Синди.

— Но мы же разведены, — по-прежнему обращаясь к Кэтрин, сказал Джек. — Она не должна бы ревновать.

Теперь уже Кэтрин приподняла бровь, но ничего уточнять не стала, а Джек не стал спрашивать. Ее ждали клиенты, а Джеку нужно было все обдумать.

Глава 12

Когда Кэтрин ушла, Джек еще долго сидел у постели Рэйчел. Он провел пальцем по синяку на щеке, сложил ее руки вместе, затем приложил их к своему лицу. Он думал о выкидыше, о мальчике, который мог у них быть, и о том, как тогда могла бы сложиться их жизнь. Он думал о музыке кантри и о ревности. А еще он думал о том, что никогда не представлял, что пришлось пережить Кэтрин.

— Нам кажется, что мы все знаем, — сказал он Рэйчел и вдруг понял, что и Кэтрин не раз говорила то же самое, хотя и другими словами. Она преподала ему хороший урок. Что ж, пусть он и не сразу его усвоил, но все-таки он отнюдь не безнадежен.


Фэй Либерман появилась ровно в полдень. На сей раз она привезла с собой большую банку с чем-то домашним плюс пакет с двумя сандвичами.

— Вы ведь, наверное, еще не ели? — спросила она, разгружая сумку.

— Еще нет.

Она протянула ему два сандвича, завернутые в полупрозрачную белую бумагу.

— Это из булочной Элизы. Один — индюшатина со швейцарским сыром, салатом и помидорами, ну и с горчицей. Другой — ростбиф с приправами. Выбирайте.

— А какой вы хотите?

Улыбнувшись, она покачала головой.

— Из всех подруг Рэйчел я наименее стеснительная. На вашем месте я бы выбрала то, что мне больше нравится. А то потом выбора может и не быть.

С Фэй Джек с самого начала чувствовал себя легко и свободно. Он взял сандвич с ростбифом.

— Спасибо. Это царское угощение.

Вытащив две бутылки диетической кока-колы, Фэй подала ему одну из них:

— Вот видите? Здесь выбора у вас нет. — Потом с улыбкой сказала Рэйчел: — Что касается бывших мужей, то этот не так уж и плох. — Она коснулась щеки Рэйчел.

— С ней все будет хорошо, — сказал Джек. — Как только внутренний ушиб пройдет, она придет в сознание. А после этого прямиком отправится домой.

Фэй кивнула. С минуту она молчала, потом прижала руку к груди и сделала глубокий вдох.

— Вы знаете, что в этот понедельник Рэйчел в первый раз пропустила собрание клуба книголюбов? Впервые за пять лет. Это что-то!

— Это так много для нее значит?

— И для нее, и для всех нас.

Уступив Фэй ближайшее к кровати кресло, Джек принес себе другое. Обычно, когда приходили подруги Рэйчел, Джек отодвигался к окну.

— А почему? — спросил он, проглотив кусок сандвича.

— Почему так много значит? — Фэй на минуту задумалась. — Потому что мы дружим и все мы разные. У каждой своя жизнь, мы не часто видимся между собраниями, но тем не менее мы стали очень близки. Когда обсуждаешь книгу и касаешься личных тем — тогда ты поневоле открываешься. Вероятно, я знаю этих женщин лучше, чем многих из тех, кого вижу каждый день. Думаю, именно тот факт, что в жизни мы никак не связаны между собой, и дает нам возможность говорить откровенно.

— И что, устанавливается мгновенное взаимопонимание?

— Да нет, не мгновенное. Некоторые долго чувствовали себя неуютно, выслушивая признания остальных во время дискуссии. Между нами не сразу возникла… духовная связь. — Фэй засмеялась. — Знаю, это звучит банально, но именно так и обстоит дело. Мы научились доверять друг другу. Кстати, мы тут не одиноки. В городе есть еще с десяток подобных клубов.

— И все из-за Опры?

Фэй снова засмеялась:

— Нет, наш клуб был создан задолго до этого. А некоторые из тех, других, существуют вдвое дольше нашего. Я даже слышала о клубах, которые объединяют уже второе поколение. Причем мы не клуб фанатов. Мы не боимся обсуждать недостатки книг. — Она нахмурилась. — В этом есть необходимость.

— В обсуждении недостатков?

— Во взаимной поддержке. — Задумчиво откусив кусок сандвича, она прожевала его. — Те, кому, как мне, за шестьдесят, знают, что такое жить в общине. Когда я была ребенком, мои бабушка с дедушкой жили в квартире этажом выше, две тети с семьями — через улицу, другие бабушка с дедушкой — в соседнем квартале. Моя мать располагала, выражаясь современным языком, встроенной группой поддержки. Потом наши родители купили дома и переехали в пригород, я и мои сестры окончили колледж, вышли замуж и уехали туда, куда нас увезли наши мужья. И внезапно оказалось, что поддерживавшее нас сообщество исчезло. Тогда мы, прогуливаясь по окрестностям с детскими колясками, подружились с другими матерями. Потом дети подросли, мы вернулись на работу, и там опять встретили пустоту. Сейчас молодые женщины, как правило, работают. Кто составляет их группу поддержки?

Джек представил себе Рэйчел в Сан-Франциско.

— Их мужья и дети?

Фэй печально улыбнулась:

— Этого недостаточно. Мужчины не понимают, что чувствуют женщины, а дети есть дети. Женщинам нужно общение с женщинами. Интеллектуальная дискуссия в клубе книголюбов может носить очень личный характер. Иногда мы обсуждаем книгу, а иногда обсуждаем себя. Некоторые книги настолько содержательны, что до своих проблем мы так и не добираемся. Другие же служат лишь в качестве затравки. — Фэй улыбнулась и снова дотронулась до руки Рэйчел. — Конечно, бывают какие-то чрезвычайные обстоятельства. Не можем же мы исключить Рэйчел из клуба за то, что она пропустила собрание в прошлый понедельник. — Она вдруг стала печальной.

Джек понимал, что она чувствует. Он и сам временами мог принимать участие в нормальной беседе — так, словно ничего не произошло. Но стоило ему взглянуть на Рэйчел, как внутри у него все переворачивалось. Теперь, когда синяк на лице начал проходить, она казалась еще более бледной. Явственнее проступили веснушки, словно дожидаясь, когда Рэйчел вернется к жизни.

Джек не мог себе представить, что этого не произойдет. Может, она и вправду моргнула сегодня утром?

— Посещение собраний нашего клуба строго обязательно, — вновь заговорила Фэй, видимо, желая отвлечь их обоих от грустных мыслей. — Это железное правило. У нас ведь всего семь членов. Если половина из них не явится, будет уже полная ерунда.

— Я до сих пор не могу ничего понять, — сказал Джек. — Рэйчел раньше никогда ни в чем не участвовала.

— Это в большом городе. Там везде люди, шум, везде что-то происходит. А в Большом Суре все по-другому. Каньон уже сам по себе изолирует тебя от мира. То, что Рэйчел больше всего в нем ценит, одновременно является и его главным недостатком. Художнику нужно побыть одному, но не все же время. Думаю, из-за этого у Рэйчел и возникло желание стать членом какой-то группы.

— А кто выбирает книги?

— Тот, у кого проходит встреча.

— А у Рэйчел они проходили?

— У всех проходили. Это еще одно железное правило.

— Разве не странно, что вы все вдруг отправляетесь в Большой Сур?

— Не более странно, чем когда она едет к нам. — Фэй вдруг печально вздохнула, и Джек понял, о чем она подумала.

— Авария могла произойти где угодно, — возразил он, вспомнив, что сказал патрульный полицейский. — Она могла направляться в Кармел совсем по другой причине, и все могло быть еще хуже.

У Фэй, однако, по-прежнему был удрученный вид.

— Расскажите мне, какие книги выбирала Рэйчел, — желая отвлечь ее, попросил Джек.

Фэй и в самом деле повеселела. Джеку нравилось, когда она улыбается — так было легче воспринимать действительность.

— Эта женщина в душе романтик, — лукаво взглянув на Рэйчел, сказала Фэй. — Однажды она заставила нас прочитать «Прощай, оружие!». В другой раз — «Тэсс из рода Д'Эрбервилей». И над обеими она плакала.

Джек попытался вспомнить, видел ли он когда-нибудь Рэйчел плачущей над книгой.

— Когда родились девочки, она читала не много. Разве что журналы. Девочки были очень активными. Если Рэйчел не занималась с ними, то рисовала. Пять минут чтения в постели на ночь — и она отключалась как по сигналу.

— Город ее утомлял, — сказала с порога Чарли Авалон — в очередном топике с бретельками, короткой юбке и туфлях на высокой платформе.

Джек встал. Чарли не входила в палату, и тогда Фэй сама к ней подошла. С минуту они стояли обнявшись — для поверхностного наблюдателя более чем странная пара, но с учетом слов Фэй все это выглядело совсем иначе. Когда Фэй вновь подошла к постели, Чарли последовала за ней. От предложенного кресла она отказалась, отказалась и от сандвича — просто стояла, держась руками за перила, и смотрела на Рэйчел.

— Я раньше жила в Сан-Франциско, — сказала наконец она. — Иногда мы о нем говорили.

— Вы его ненавидели так же, как она? — спросил Джек.

— Гораздо сильнее. Как раз она-то его защищала. Я знала, что именно в Сан-Франциско ее брак расстроился, но она никогда плохо не отзывалась об этом городе — до тех пор, пока мы не стали обсуждать «Теперь вы ее видите». Это о женщине, которая в сорок лет внезапно стала исчезать.

— Исчезать?

— В буквальном смысле слова. Рэйчел сказала, что в Сан-Франциско чувствовала себя именно так. Там было слишком много художников, слишком много народа, слишком много шума — происходило слишком много всего сразу, так что она не могла собраться с мыслями и начать рисовать. Там ей не за что было зацепиться. Она разлеталась в разные стороны, все выше и дальше.

— Чарли! Ты все немного драматизируешь, — упрекнула ее Фэй. — Эта книга о женщине, чья личность проявлялась только через других — ну, например, как жена Джека, мать Саманты, подруга Чарли, — пояснила она для Джека.

— Но Рэйчел и сама личность, — возразил Джек. — Она же художница.

— Она пыталась ею быть, — не согласилась Чарли. — В Сан-Франциско для удовлетворения своих основных потребностей ей приходилось полагаться на вас.

— Я был обязан это делать как муж. Не понимаю, в чем тут проблема?

Чарли посмотрела на Фэй, которая сделала предостерегающий знак рукой. Но Чарли Авалон было трудно остановить.

— Рэйчел ненавидела уверенность своей матери в том, будто деньги — самое главное в жизни, — с вызовом сказала она. — И она боялась, что вы тоже становитесь таким.

Джек был потрясен:

— Когда это я сорил деньгами?

— Вы купили ей бриллиант.

Прошла минута, прежде чем он понял, о чем идет речь.

— Это был не бриллиант, — немного смущенно сказал он. — Это было кольцо с бриллиантом в три карата.

— Это был бриллиант.

Он тяжело вздохнул. Желудок вновь начал завязываться узлом.

— Я попросил одного ее приятеля — богемного парня — оправить его в золото и платину. Это было довольно необычно, и мне показалось, что ей понравилось.

— Она сказала, что это был утешительный приз — компенсация за ваши поездки.

Джек был оскорблен.

— Я пытался показать ей, что она заслуживает гораздо большего, чем это проклятое кольцо. Я хотел, чтобы она поняла, что раз во время помолвки у меня не было денег на бриллиантовое кольцо, то я теперь хочу преподнести ей нечто особое. Я пытался доказать ей, что люблю ее.

Наступило молчание. Отодвинув в сторону остатки сандвича, Джек встал и оперся локтями на перила возле самого изголовья Рэйчел. Она никогда не говорила, что ей не нравится кольцо. Она просто не так часто его надевала. Она должна была рассказать ему обо всем этом. Он тогда сказал бы ей, что чувствует.

Джек вглядывался в ее лицо, надеясь найти ответ, надеясь заметить хоть какое-нибудь движение. Взяв ее за подбородок, он осторожно потер его большим пальцем, потом провел рукой по щеке.

— Очевидно, — извиняющимся тоном сказала Фэй, — ей нужно было не кольцо.

— А что же? — спросил он.

С минуту она подумала, затем кивком указала туда, где Джек стоял совсем рядом с Рэйчел.

— Может, именно это?

* * *

Уложив в рюкзачок книги, которые она собиралась взять домой, Саманта решила взглянуть на себя в зеркало, прикрепленное к дверце шкафчика с внутренней стороны. Проведя щеткой по волосам, она пальцем стерла с века лишнюю тушь и принялась рассматривать подозрительную припухлость у себя на лбу. Если перед самым балом там вскочит прыщ, она этого не переживет. Насмотревшись, она выпрямилась и откинула с лица волосы, после чего покусала губы, чтобы они сделались более красными. Так и не дождавшись появления Лидии, Саманта сняла с крючка свою бейсбольную куртку и уже запирала шкафчик, когда из-за угла выбежала Пэм Ардли.

— Эй, Саманта! — крикнула она. — Подожди!

Капитан команды болельщиков, Памела со своей белозубой улыбкой и красивыми черными волосами, вероятно, была самой популярной девочкой в классе. Теперь, когда ее позвала Пэм Ардли, Саманта уже никуда не спешила.

Перейдя на шаг, Пэм подошла и прислонилась плечом к соседнему шкафчику:

— Тиг говорит, что ты пригласила его на бал. Я думаю, это просто потрясающе. Он классный парень. Мы устраиваем вечеринку у Джейка Драмбла. Не хотите прийти туда вдвоем?

Саманта не могла поверить своим ушам. Джейк Драмбл играл и в футбол, и в баскетбол, и в бейсбол. Если Пэм считалась самой популярной девочкой, то он был самым популярным парнем. А какой он красавец! Глаз не отвести.

— Я не против, — не повышая голоса, сказала Саманта. Не надо показывать своей радости. Лучше всего говорить спокойно и вежливо.

— Что ты можешь принести? — спросила Пэм.

— А что нужно? — Что-то подсказывало Саманте, что на вечеринку к Джейку не стоит приносить, скажем, чипсы.

— Все, что есть в доме, — водку, джин. У тебя ведь нет удостоверения личности?

Удостоверения личности? Конечно, ничего такого у нее не было.

Пэм махнула рукой:

— Ладно, не беспокойся. Приноси что есть.

— Тут может возникнуть одна проблема, — небрежно сказала Саманта. Надо говорить уверенно. Если она будет мямлить, то может себя выдать. — Моя мама уже неделю лежит в коме, так что с нами живет папа. Это просто кошмар — он возит нас в школу и из школы, следит за нами, не спуская глаз. Если он заподозрит, что я утащила водку… — Как будто в доме есть хоть капля водки. В доме вообще ничего такого нет.

— Тогда не надо, — снова махнула рукой Пэм. — Обойдемся и без этого. — Отступив, она усмехнулась. — Я рада, что ты придешь, Саманта. Я никогда не понимала, почему ты водишься с Лидией и прочими. Они еще маленькие.

— Расскажи, что там будет.

— Сама увидишь. Значит, в субботу в шесть перед балом. Тогда и увидимся. — И она вприпрыжку умчалась.


Завернув за угол, Хоуп внезапно остановилась и не двигалась с места до тех пор, пока Пэм не ушла.

— Сэм! — позвала наконец она.

Резко обернувшись, Саманта прижала руку к сердцу:

— Как ты меня испугала!

— Чего она хотела?

Выражение лица Саманты вдруг сделалось непроницаемым.

— Так, ничего особенного. — Заперев шкафчик, она закинула на плечо рюкзачок. — Просто Пэм — моя подруга. — И она двинулась к выходу.

Стараясь не отстать от нее, Хоуп бросилась следом.

— С каких это пор?

— Что значит — с каких? Мы уже давно учимся в одном классе.

— А Лидии она нравится?

— Лидия, — отчетливо произнесла Саманта, — здесь ни при чем.

— Почему? Вы с ней поссорились?

— У нас не было повода для ссоры. Просто весь год мы с Лидией двигались в разных направлениях. Эти ребята еще слишком малы.

— Они же твои ровесники.

— Только по годам. Они не имеют представления, как нужно развлекаться.

— Но ты ведь собираешься идти с ними на бал?

— Я еще не решила, — сказала Саманта, открывая входную дверь и выходя на крыльцо.

— Мэллори Джонс говорит, что ты собираешься идти с Тигом Раньоном, — не отставала Хоуп. — Не думаю, что маме бы это понравилось.

Резко остановившись, Саманта подошла к ней вплотную и с убийственным спокойствием сказала:

— Мама в коме, а если ты проговоришься папе, то тебе не жить. — Откинув назад волосы, она пошла своей дорогой.

Хоуп смотрела, как она уходит. Лидия, Брендан и Шелли смотрели тоже, но с еще большего расстояния.

Пройдя несколько шагов, Саманта остановилась и крикнула:

— Ну что, ты идешь?

Хоуп бросилась бежать, потому что Джек уже приехал, а она не хотела заставлять его ждать. По дороге в больницу она пыталась решить, что делать. Ясно, что Саманта не простит ей, если она скажет Джеку — к тому же сейчас его мысли витают где-то очень далеко. Если Рэйчел все еще в коме, остается только Кэтрин. Но когда они приехали в больницу, Кэтрин там еще не было, а когда она пришла, Джек сказал, что хочет с ней поговорить, и вывел в коридор.

Поэтому, пока Саманта рассматривала перед зеркалом в ванной свой лоб, Хоуп прикрепила к доске объявлений нарисованный ею портрет матери, а потом села возле Рэйчел и рассказала ей, что мама Анджелы Даунинг подготовила пятничный пикник, а Джек привезет напитки. Шепотом она прочитала Рэйчел поэму на смерть Джиневры, после чего достала из рюкзачка какую-то банку, открыла ее и поднесла к носу Рэйчел.

— Это еще что такое? — недоуменно спросила Саманта.

— Клейстер. Помнишь, как мы делали плакаты к Дню благодарения, к Рождеству, к окончанию учебного года, к началу учебного года? Маме нравится этот запах.

Саманта, фыркнув, отвернулась, но Хоуп это не смутило. Конечно, она не сможет ничего сделать, если Сэм решит устроить себе крупные неприятности с этим Тигом Раньоном. Но как было бы хорошо, если бы Рэйчел очнулась и навела порядок!


Джек стоял в коридоре, прислонившись спиной к стене, засунув руки в карманы, и не знал, то ли ему смущаться, то ли злиться, то ли обижаться.

— Я так собой гордился, когда расспрашивал о Рэйчел, пытаясь узнать подробности ее жизни, и тут вдруг приходит Чарли и обвиняет меня в том, что я пытался подкупить ее при помощи кольца. Вы об этом знаете?

— Я не знала, что Чарли такое говорила, — невозмутимо сказала Кэтрин. — А кольцо я видела.

— И что же Рэйчел с ним делала? Выставляла его как доказательство моего грубого материализма? А остальные сидели и смеялись? Но если она считала его таким безвкусным, то почему не продала и не отдала вырученные деньги в Международный фонд по спасению моржей или там не знаю уж куда?

— Для протокола, — рассмеявшись, сказала Кэтрин, — скажу, что мне лично кольцо понравилось. По правде говоря, и Рэйчел тоже.

— Но Чарли сказала…

— Чарли еще слишком молода и слишком бедна. То, что она вам сказала, скорее отражает ее собственные чувства, и не в последнюю очередь чувство зависти. Так что она выдала вам свою собственную интерпретацию, которая отнюдь не совпадает с тем, что на самом деле сказала Рэйчел.

— А что же на самом деле сказала Рэйчел?

Кэтрин ответила ему умоляющим взглядом.

— Я подарил ей это кольцо, потому что любил ее, — пояснил Джек. — И не могу поверить, что она этого не поняла.

— Вы подарили ей кольцо тогда, когда ей было нужно не оно, а вы сами. Она беспокоится, Джек, когда видит, что вы покупаете девочкам чересчур щедрые подарки.

— На дни рождения. На Рождество. Вот и все. А что прикажете делать? Если им нужны плейеры для компакт-дисков, или патагонские куртки, или кожаные рюкзаки, а у меня есть деньги, то почему бы и нет? Я ведь редко их вижу и практически ничего больше для них сделать не могу.

— Вы действительно так считаете? Вы ведь могли бы просто проводить с ними больше времени. Это именно то, чего Рэйчел больше всего хотела, то, чего ей недоставало. Ей не нужны были деньги. Они у нее были и раньше, и это не сделало ее счастливой.

— Ах вот оно что! — Джек провел рукой по волосам. — Ну, мы с Рэйчел уже это проходили. У нее были деньги, и она от них с презрением отказалась. А вот я вырос в бедности. В ужасающей бедности, и для меня деньги кое-что значат.

— Но ведь дело не в деньгах, — внезапно воодушевившись, сказала Кэтрин. — Да зарабатывай вы хоть миллиарды — Рэйчел бы это нисколько не волновало, если бы эмоционально вы были с ней. Но вы были настолько поглощены работой, что утратили жизненные ориентиры. За день вы страшно изматывались, так что вечером на долю Рэйчел и девочек доставалось все меньше и меньше. Я ведь тоже это вижу — вы каждый день приходите сюда с кейсом, ноутбуком и телефоном. Нет-нет, — она предостерегающе подняла руку, — я ничего не имею против. Я думаю, это прекрасно, что вы здесь. Еще я думаю, что если бы вы примерно так же, как сейчас, относились к работе, когда были женаты, то были бы женаты до сих пор. Вот только к чему это приведет теперь? Не смотрите на меня так. У вас озабоченный вид. Конечно, вы беспокоитесь за Рэйчел, но дело ведь не только в этом. Я вижу, как вы разговариваете по телефону, слышу, о чем вы говорите. Сколько вы еще это выдержите?

Джек с минуту молча смотрел на Кэтрин, затем опустил глаза.

— Не знаю, — наконец сказал он.

Он по-прежнему думал об этом, когда вернулся в палату, и потом, по дороге домой. Он думал об этом, когда, проснувшись посреди ночи, обнаружил на постели Рэйчел спящую Хоуп с мокрыми от слез щеками. Думал и утром, когда окончательно проснулся, а Хоуп уже не было.

Сидя на краю постели и потирая затекшее плечо, он все еще не знал, на что решиться. Раскрыв окно и с наслаждением вдохнув прохладный утренний воздух, Джек потянулся и, положив руки на подоконник, выглянул наружу.

Какое это замечательное место! Здесь не нужны шторы, здесь нет таких понятий, как первоначальная цена и вступительный взнос. Все, что здесь нужно, — это ходить, дышать, слушать и смотреть, любуясь окружающей красотой.

Пока что этого ему было совершенно достаточно.

Джек закрыл окно, снял трубку и позвонил клиенту в Боке, чтобы сообщить, что фирма «Сунг и Макгилл» отказывается от проекта. Проект в Боке представлял собой гибрид офисного здания и универсама. Чтобы удовлетворить требованиям одного чересчур скандального члена комиссии, Джек уже в третий раз переделывал этот проект. Да, он понимает, что в случае отказа от проекта ему не заплатят. Но ему все равно не платят за те переделки, которым приходится подвергать вполне приличные проекты из-за каких-то чиновничьих прихотей. Так что он, в сущности, лишь сокращает собственные потери. Большое спасибо и всего доброго.

Когда он повесил трубку, плечо ныло уже не так сильно. Ничего удивительного — ноша ведь немного уменьшилась. Дэвид будет расстроен. Но эта мысль лишь промелькнула в голове Джека и сразу исчезла. А задержалась совсем другая — что ему не терпится сообщить обо всем Рэйчел.

Глава 13

«Окраска и стрижка» обычно открывалась в девять, но Кэтрин, уверенная в том, что лояльность клиента завоевывается, только когда ты стараешься идти ему навстречу, обычно приходила на работу гораздо раньше. Сегодня утром, в среду, к ней в половине восьмого должна была прийти молодая женщина, которая работала консьержкой в местном пансионате. Даже если бы Кэтрин плохо к ней относилась — а это было не так, — она все равно постаралась бы сделать все наилучшим образом, понимая, что Трейси Ламар является ходячей рекламой ее заведения. Ну а с Трейси было просто приятно работать. Она разрешала Кэтрин пробовать на ней любые новшества, а так как у нее были густые каштановые волосы и приятные черты лица, ей шла любая прическа.

Сегодня они договорились сделать Трейси мелирование. Пока Кэтрин с помощью фольги тщательно распределяла ее волосы, прокрашивая пряди в три различных цвета — от светло-коричневого до пепельно-серого, — обе в основном молчали. Ранние клиенты вообще не относятся к числу слишком разговорчивых, а Трейси тем более не нуждалась в терапии, вполне довольная своим мужем (она как раз недавно вышла замуж) и своей работой. Так что в парикмахерской царила тишина, нарушаемая лишь чуть слышной музыкой. И вдруг Трейси — как и Кэтрин, большая любительница чая, — смакуя душистый травяной чай, мечтательно произнесла:

— Вы только посмотрите! Какой красавец!

Кэтрин проследила за ее взглядом. Парикмахерская находилась примерно в квартале от главной улицы Кармела. Несмотря на ранний час, мимо проходило и проезжало довольно много народа, так что, очевидно, Трейси заметила нечто действительно выдающееся. Это был мужчина, бегун, который, однако, промелькнул перед глазами так быстро, что Кэтрин успела восхититься только его трусами и размеренными движениями.

— Вы когда-нибудь бегали? — вновь приступая к работе, спросила она. Просунув конец расчески, она ловко подхватила выбившиеся пряди. Кэтрин знала, что Трейси занимается аэробикой — они часто сравнивали группы и инструкторов, но бег — это уже нечто совсем другое.

— Это не для меня, — сказала Трейси. — Я довольствуюсь теми упражнениями, что уже делаю. Бег для меня настоящая пытка.

Кэтрин принялась прокрашивать кисточкой завернутую в фольгу прядь.

— Вот он снова, — сообщила Трейси.

Кэтрин сначала подумала, что это не может быть тот же самый мужчина, однако техника бега была точно такой же, да и трусы явно были те же самые — синие, нормальной длины. Кэтрин всегда обращала внимание на подобные вещи. Ей не нравились спортивные трусы, которые обнажают пах, и в то же время она не любила длинные и чересчур свободные, в которые можно спрятать хоть памперсы.

— Энергичный парень, — сказала она.

— Он смотрит сюда.

Кэтрин тоже это заметила, теперь обратив внимание на его волосы. Каштановые, с проседью, мокрые от пота и торчащие во все стороны. Она уже видела их раньше.

Кэтрин вновь занялась своей работой — отделить прядь волос, взять фольгу, покрасить прядь, завернуть фольгу; снова отделить прядь, взять фольгу, покрасить прядь, завернуть фольгу. Ей давно хотелось сделать что-нибудь подобное с волосами Рэйчел — добавить им цветовой гаммы. Рэйчел уже почти согласилась, когда случилась эта авария.

Кэтрин сильно тосковала по Рэйчел. Она просто не знала, что будет делать, если Рэйчел не очнется.

Закончив с фольгой и краской, Кэтрин для ускорения процесса включила ультрафиолетовую лампу и снова выглянула в окно.

— Он уже в третий раз появляется, — заметила Трейси. — Вы его знаете?

— Знаю, — вздохнула Кэтрин. — Вам осталось еще минут пятнадцать, — наклонившись к клиентке, сказала она. — Может, принести вам что-нибудь — еще чаю, пирожные?

— Да нет, не надо. — Трейси раскрыла последний номер «Вог». — Идите.

Стянув резиновые перчатки — по иронии судьбы, хирургические, — Кэтрин отодвинула в сторону тележку с красками и принялась проверять свои записи, давая Стиву Бауэру возможность уйти. Но он по-прежнему стоял на другой стороне улицы — уперев руки в бедра, в пропотевшей рубашке, тоже темно-синей. Кэтрин пришлось признаться самой себе, что он выглядит просто великолепно.

Она вышла на улицу.

— Я так и думал, что это вы, — все еще учащенно дыша, сказал Бауэр.

Кэтрин слишком часто работала по утрам, чтобы не знать, что обычно он не бегает по этой улице.

— Вы что… решили сегодня опробовать новый маршрут? — с нескрываемым цинизмом спросила она.

Надо отдать ему должное — он даже не покраснел, напротив, улыбнулся.

— По правде говоря, в Интернете я нашел два номера телефона, рабочий и домашний. Я позвонил на работу, узнал название заведения и решил пробежать мимо, чтобы на него взглянуть. Я не ожидал, что вы будете здесь так рано.

— А я не ожидала, что вы будете здесь так поздно. Разве вам не нужно делать обход или еще что-нибудь в этом роде?

Глаза Бауэра сверкнули. При дневном свете они оказались ослепительно голубыми.

— Вчера у меня был очень долгий день, — сказал он, — рано утром обход, днем занятия в городе, частные пациенты между операциями. — По его щеке побежала капелька пота. — Вчера вечером я до девяти пробыл в операционной. Сегодня думал отоспаться. — Он плечом вытер пот со щеки. — Значит, это и есть ваша парикмахерская?

— Угу.

— Выглядит шикарно.

— В таком городе иначе нельзя, а то сразу вылетишь в трубу.

— И сколько она у вас?

— Пять лет.

— А, значит, есть постоянная клиентура?

— Да, среди местных. Появляются и туристы.

— А откуда туристы о вас узнают? Вы что, даете рекламу?

— Я даю гостиницам скидку за то, что они направляют их сюда.

— Разумно, — улыбнулся Бауэр и жестом показал на соседний итальянский ресторан. — Вы когда-нибудь там были?

Кэтрин нравилось, что он выглядел вот так — как голубоглазый юнец.

— Да, была. Прекрасный ресторан.

Он снова поймал ее взгляд.

— А я никогда не был. Может, сходим вместе?

— Мне кажется, не стоит.

— Есть какая-нибудь веская причина? Муж, жених, вторая половина?

Кэтрин могла бы солгать, но это было не в ее стиле.

— Нет. Просто… просто мне не хочется.

Его глаза потемнели.

— Значит, дело во мне?

Конечно, в нем. Ей нравилось, как он выглядит, нравилось, как одевается, нравилось, как бегает. Нравилось, что он не уклоняется от неприятных вопросов. Тем не менее тут было что-то еще, и Кэтрин не понимала, что именно. Ну почему женщина вдруг западает на какого-то определенного мужчину? Что это — химия вместо логики?

Да, именно он ей и нужен. Но Кэтрин еще не готова снова испытывать судьбу. Пока не готова. Тем более что она только-только начала приходить в себя.

Это заняло долгое время — об этом ее тоже не предупреждали. В свои сорок два года она наконец поверила, что умрет не завтра и не через месяц. Ей здорово помогла парикмахерская, заставлявшая строить планы на будущее, помогло и то, как смотрели на нее люди. Они видели в ней не только здоровую женщину, которой она действительно стала, но и привлекательную женщину, которой она хотела стать.

И все-таки она еще не была готова снять блузку перед кем бы то ни было, тем более перед мужчиной — хотя тут она, конечно, опережает события. Стив Бауэр пригласил ее на ужин, а не в постель.

Впрочем, обязательно дойдет и до этого. Она видела это по его глазам. Более того, она вновь почувствовала сейчас то ноющее ощущение в животе, которого не испытывала с момента операции. С этим человеком она готова лечь в постель. Беда только в том, не пойдет ли все прахом, если у него возникнут проблемы с ее грудью.

Но в любом случае Кэтрин не хотела причинять ему боль.

— Нет, — сказала она. — Дело не в вас, а во мне.

— А почему?

— Остались кое-какие неприятные воспоминания. — В ее улыбке чувствовалось сожаление. — Возможно, когда-нибудь мы и поужинаем вместе. Но не сейчас.

Он посмотрел на ее губы, и на долю секунды Кэтрин показалось, что она ощутила его ласку.

— Я бы согласился и на ленч, — с обезоруживающей прямотой заявил Стив.

— Я вам вот что скажу. Выведите мою подругу из комы, и тогда я, возможно, соглашусь.

— Я же не Бог.

Кэтрин пожала плечами и, повернувшись, подчеркнуто медленно направилась к своей парикмахерской.

* * *

Джек приехал в больницу, когда еще не было девяти. Синди как раз обтирала Рэйчел. Единственное, что изменилось в палате, — появилась новая, еще более роскошная корзина цветов, которую прислала Виктория.

— Привет, Рэйчел! — сказал он, но было незаметно, чтобы Рэйчел его услышала. — Больше никаких движений? — спросил он Синди.

Та молча покачала головой.

Достав из кейса несколько компакт-дисков, которые девочки отобрали из обширной коллекции Рэйчел, Джек стал перечислять:

— Здесь есть еще один Гарт, есть Клинт Блэк, есть Колин Рай, Шания Твейн и Винонна. Ну что, пойдет? — Не дождавшись ответа, он добавил: — Хоуп сказала, что мне понравится Колин, так что давай его поставим. — И он включил проигрыватель.

Пока Синди заканчивала обтирать Рэйчел, Джек просмотрел букеты, выбросил увядшие цветы и отправился в цветочный магазин за свежими, благо магазин располагался здесь же, на первом этаже. Джек решил купить розы и тюльпаны. Розы были желтыми, тюльпаны — розовыми. Они простоят неделю, не больше. Джек хотел, чтобы к этому времени Рэйчел вернулась домой.

Синди уже надела на Рэйчел ярко-розовую, с оранжевыми и голубыми пятнами, ночную рубашку — присланную хозяйкой магазина по продаже художественных изделий вместе с открыткой, которую поместили на доску объявлений рядом с рисунком Хоуп и другими открытками, — и теперь пыталась завязать ее волосы в затейливый пучок, который создала Саманта днем раньше.

— Да бросьте вы это, — сказал Джек сестре. — И так красиво.

Через несколько секунд, оставшись вдвоем с Рэйчел, он потрогал ее волосы. Они были мягкими и шелковистыми, в них все еще чувствовалась жизнь.

Взяв в руку розу, он поднес ее к носу Рэйчел.

— Ярко-желтая, — сказал он и придвинулся поближе, чтобы получше рассмотреть цветок. — Как солнечный свет. — Он вдохнул ее аромат. — И благоухает. Пахнет тоже солнечным светом. Напоминает мне розы, что росли на пляже в Нантакете. Помнишь? Это был хороший отпуск. — Он заменил розу на тюльпан. — А этот нежно-розовый. Высокий и грациозный, как танцор. Элегантный весенний танцор.

Пощекотав се нос тюльпаном, Джек рассказал Рэйчел, как сегодня утром, направляясь к машине, встретил в лесу оленей — самку и двух детенышей. А потом он рассказал ей о Боке.

— Видишь ли, дело не только в деньгах, — сказал он. Наклонившись поближе, словно его кто-нибудь мог здесь подслушивать, Джек признался: — Ну, может, и в деньгах. Но это не какой-то сознательный материализм, скорее, жажда успеха. Ты ведь знаешь, что для меня успех всегда значил больше, чем для тебя. Наверное, я так ни черта и не повзрослел. Это как раз ты всегда добивалась успеха. В конце концов, девять месяцев носить ребенка и потом благополучно родить — разве это не успех?

Похоже на то, словно ты куда-то едешь и при этом все увеличиваешь скорость; ты можешь забыть, куда ты направляешься и зачем, но сила инерции все равно тебя туда несет. Только когда ты туда приехал, выясняется, что ты оказался совсем не там, куда стремился. — Джек сам точно не знал, говорит ли он о работе или о разводе, но так как развод был уже в прошлом, он сосредоточился на работе.

Он рассказал Рэйчел о проекте, потом, достав из кейса, прошелся по рабочим чертежам, хотя и сомневался в том, что она в состоянии его понять. Правда, раньше, когда он работал с подобными чертежами, она иногда заглядывала ему через плечо, и он давал ей нужные пояснения.

Джек едва успел сложить чертежи и убрать их на место, когда в палате появился Бен Вулф с букетом желтых роз. Увидев цветы, которые купил Джек, он неожиданно любезно сказал:

— Великие умы мыслят одинаково. — И поставил свой букет на ночной столик. — Сегодня мой день рождения. Мы собирались его отпраздновать.

— С днем рождения, — сказал Джек, но уходить, как в прошлый раз, не стал. Оставшись там, где стоял, он слушал, как Бен неловко пытается разговаривать с Рэйчел. Судя по всему, он очень порядочный, внимательный и предупредительный человек. Джеку вдруг страшно захотелось познакомить его с Джилл.

Когда Бен завел разговор о выставке, Джек заявил, что сам вставит в рамы картины Рэйчел. В конце концов, все необходимые материалы лежат у Рэйчел дома, а ему уже приходилось обрамлять картины. Но когда Бен ушел, мысли Джека занимало отнюдь не это — он думал о том, как будет их дописывать. Надеясь, что Рэйчел вот-вот придет в сознание, он все тянул и тянул с решением, но теперь до открытия выставки оставалось всего десять дней, и откладывать больше было нельзя. Тем не менее Джек совсем не представлял себе, что скажет теперешняя Рэйчел, когда узнает, что он вмешался в ее работу. Саманта считает, что она будет возмущена. Надо посоветоваться с Кэтрин.

Кэтрин совершенно точно сможет ему что-то посоветовать. Да, но ведь он сказал ей, чтобы она отвязалась или что-то в этом роде.

Надо будет извиниться. Обязательно извиниться. Теперь Джеку хотелось бы и ее считать своим другом. Да, он так и сделает.


К сожалению, Кэтрин приехала не одна — с ней были Джен и Дина. В своем нарядном красном костюме Дина выглядела, как всегда, преуспевающей; Джен, с ее мускулистыми лодыжками, высохшей на солнце кожей и ярко накрашенными ногтями, — чрезвычайно деловитой. У самой Кэтрин сегодня ногти были темно-вишневого цвета.

С озабоченным видом подойдя к постели, они по очереди преувеличенно бодрыми голосами поговорили с Рэйчел. При этом одна держала ее за руку, вторая расчесывала ей волосы, третья расспрашивала Джека, что говорят врачи.

Надеясь узнать от них побольше о Рэйчел, Джек завел разговор об их клубе книголюбов. И его тут же перестали замечать, хотя он никуда не уходил. Близкие подруги предались воспоминаниям.

— Почему я вступила в клуб? — переспросила Дина в ответ на вопрос Джека, тут же забыв о его существовании. — Потому что я люблю читать. И всегда любила.

— Среди нас ты оказалась самой страстной читательницей, — сказала Кэтрин. — Мы редко выбирали книгу такого автора, произведений которого ты бы не читала.

— А мне было так страшно! — призналась Джен. — Я чувствовала себя полной идиоткой, так как до этого только загоняла шары и меняла пеленки. Я чуть не отказалась от участия в той первой встрече, а перед ней три раза переодевалась.

— Не может быть!

— Точно. Но мне надо было поговорить о той книге. Помнишь ее?

— «Любимая»?

— Я была уверена, что не поняла ее и наполовину.

— Запоминающаяся книга.

— Сильная.

— Страшная. — Это снова заговорила Джен. — Но не такая страшная, как «Пятый ребенок».

— Это была твоя книга исповеди, — кивнув, сказала Кэтрин. — А помните, что это было у Рэйчел?

— «Лунный тигр».

— «Женщина на краю времени».

Но Кэтрин только покачала головой.

— «Уйти от благодетеля».

— О Господи! — засмеялась Джен. — Это о ректоре колледжа, который в один прекрасный день просто исчез. Я и забыла о ней.

— Какая была замечательная дискуссия!

Кэтрин кивнула:

— Мы тогда спрашивали друг друга, куда бы мы отправились, если бы покинули свою обычную жизнь и исчезли так же, как он. Помните, что сказала Рэйчел? — Голос Кэтрин стал мягче, лиричнее. — Она описала маленький городок в Мэне — горстка домов, стоящих на берегу озера. Там громадные сосновые леса, грунтовые дороги, ведущие к скрывающимся в чаще хижинам, и небо — такое чистое, что можно увидеть полярное сияние. Она сказала, что хотела бы жить в такой хижине и знать всех жителей в городке. Она считала, что такая простая жизнь больше всего ей подходит.

— Ну, это не по мне! — фыркнула Дина. — Помните, что я тогда сказала? Что я бы отправилась куда-нибудь в Зазеркалье.

Дальше Джек уже не слушал. Подойдя к окну, он невидящим взглядом смотрел на монтерейские кипарисы, вдруг сообразив, что птицы, которых он видел на одном из полотен Рэйчел, — это полярные гагары. Он не сразу их узнал потому, что все время думал не о восточном, а о западном побережье. Упоминание о полярном сиянии изменило ход его мыслей, потому что Джек видел его, видел это небо. Гагары были из Мэна. Они плавали по гладкой, как стекло, поверхности озера все семь вечеров, которые они с Рэйчел провели в маленькой хижине во время своего медового месяца.


Рисовать он начал в восемь и работал до трех часов ночи, нанося на полотно озеро с небольшим островом посередине, окружающие его деревья и вечернее небо, чуть-чуть тронутое зеленым и розовым. Там, где зеркальная гладь озера отражала окружающий пейзаж, Джек рисовал его светлее, чем это было в реальной жизни, и такой подход себя оправдал. Отложив наконец палитру и кисти, разогнув затекшие ноги, он немного отошел от мольберта и вновь стал пристально разглядывать гагар, нарисованных Рэйчел.

Прошел еще час, прежде чем он закрыл тюбики с краской, и еще полчаса, прежде чем лег в постель. Проснувшись после трехчасового сна, Джек открыл окно и полной грудью вдохнул лесной воздух. Он устал, но это была приятная усталость. Он много и хорошо поработал. Он уже давно не чувствовал себя таким удовлетворенным.

Приняв душ, побрившись и одевшись, он направился в кухню. Саманта стояла возле стойки и пила кофе. Выглядела она как на картинке из модного журнала: обтягивающая блузка и джинсы, длинные шелковистые волосы, подведенные синим глаза.

— Ты выглядишь такой взрослой, что это меня пугает, — многозначительно сказал Джек. Он хотел еще добавить, что ей надо перестать красить ресницы, но во взгляде Саманты Джек прочел такой вызов, что не решился обострять отношения и вместо этого спросил: — Это весь твой завтрак?

— Я не люблю завтракать.

— С каких это пор?

В глазах Саманты на миг вспыхнуло раздражение, но тут же погасло. Даже ее непокорность куда-то исчезла.

— Папа, можно с тобой поговорить насчет бала?

— Твоя сестра встала?

— Встала и ушла.

— Куда ушла? — с испугом спросил он.

Саманта успела только взглянуть в направлении жилища Дункана, как Джек уже решительно направился к двери. Он знал, что, когда нужно будет уезжать, Хоуп появится, но в последнее время она что-то слишком зачастила к Дункану, и Джеку хотелось бы узнать, что она там делает.

Он уже потерял одного ребенка — возможно, из-за собственной инертности — и не хотел, чтобы это повторилось. Если он сейчас не пойдет за Хоуп, а с ней что-нибудь случится, Рэйчел никогда ему этого не простит. Больше того — он сам себе этого не простит.

Глава 14

Быстро поднимаясь по дороге, ведущей к хижине Дункана, Джек ничего вокруг не замечал — ни утреннего холодка, ни восходящего солнца, озаряющего на востоке вершины холмов, ни ароматного лесного воздуха, который разве что помогал ему окончательно не удариться в панику. В те считанные минуты, пока Джек добирался до жилища Дункана Блая, его воображение работало с удвоенной энергией, рисуя отвратительные картины самых гнусных извращений. Ускорив шаг, Джек выругал себя за то, что не вмешался раньше.

Дом Дункана представлял собой бревенчатую хижину, к которой примыкал небольшой загон для скота. Располагавшийся за ним сарай был больше по размерам и выглядел поновее. При появлении Джека теснившиеся в загоне овцы повернули головы в его сторону.

Взбежав на крыльцо, он громко постучал в дверь и нетерпеливо ждал ответа. Когда Дункан наконец открыл дверь, Джек со злостью сказал:

— Я не знаю, что, черт побери, здесь происходит, но мне нужна моя дочь, и сейчас же!

С невозмутимым видом — что разъярило Джека еще больше — Дункан предостерегающе поднял палец и посмотрел куда-то в глубь хижины. Джек, подозрения которого только усилились, отстранив его, бросился в дом. Но, пройдя всего несколько шагов, резко остановился.

Первое, что он увидел, был большой камин, излучающий благодатное тепло. Второе — светлая головка Хоуп, которая виднелась где-то совсем близко от пола и явно на что-то опиралась. Третий предмет он разглядел не сразу, и только через минуту понял, что это был кто-то сидящий в инвалидной коляске.

— Ну вот вы и познакомитесь с Верой, — пробормотал Дункан. Пройдя мимо Джека, он склонился над фигурой в инвалидной коляске и еле слышно что-то прошептал, потом нетерпеливым жестом подозвал незваного гостя. — Идите, поздоровайтесь с моей женой.

У сидевшей в инвалидной коляске женщины были седые волосы, лицо в морщинах, маленькие круглые очки. Ее улыбка казалась такой же теплой, как и огонь.

— Здравствуйте, — одними губами произнесла она. Ее рука лежала на голове Хоуп, покоившейся у нее на коленях, покрытых вязаным шерстяным платком. — Она спит, — прошептала женщина, но Джека уже не надо было успокаивать. Одного взгляда на старую женщину с ее доброй улыбкой оказалось достаточно, чтобы все его страхи развеялись. Дунканова вера. Он много-много раз слышал, как эти слова произносились тем же тоном, как произносят слова «мир» и «покой».

Джек глубоко вздохнул. Дунканова Вера. Он был прав, когда ругал себя за то, что не вмешался раньше. Каким же он был кретином!

— Джек Макгилл, — протянув руку, сказал наконец он. Ее рукопожатие было хотя и слабым, но исполненным собственного достоинства. — Рад с вами познакомиться.

Вера кивнула.

— Хоуп не сказала вам, куда идет?

— Нет. — Он взглянул на Дункана, который смотрел на свою жену с такой нежностью, что Джек смутился еще больше. Дунканова Вера. И как он раньше не догадался?

А не догадался он потому, что вел себя как последний тупица. Потому, что им двигала ревность, потому, что он делал чересчур поспешные выводы. А еще, возможно, потому, что девочки водили его за нос.

Дункан куда-то отошел, и Джек присел на корточки перед огнем — чтобы Вере не нужно было задирать голову.

— Для нее это тяжелое испытание, — сказала она таким мягким и тихим голосом, что было очевидно — такой звук не может разбудить Хоуп. — Вряд ли она хорошо спит по ночам. Как там Рэйчел?

В это утро Джек не стал звонить в больницу. Он знал, что если за ночь произойдут какие-нибудь изменения, то ему обязательно сообщат.

— Все то же самое. А знаете, я и не подозревал о вашем существовании. Девочки говорили о Вере так, будто речь идет о религии. Я очень сожалею, что раньше не пришел вас поблагодарить.

— За что поблагодарить?

Фразы складывались как бы сами собой. Вера Блай, казалось, излучала доброту, и Джек не боялся, что над его чувствами посмеются.

— За то, что вы были добры к девочкам. За то, что заботились о Джиневре. — Он засмеялся, удивляясь своей недогадливости. — А я никак не мог понять, почему кошке здесь будет лучше, если Дункан весь день находится в поле. — Сам хозяин фермы в это время мыл тарелки на кухне, примыкающей к дальней стене гостиной. — Теперь-то мне все понятно.

— Она через каждые два-три часа приходила меня проверять, — снова улыбнулась Вера. — Хотя я никуда не денусь.

— А вообще вы выходите из дома?

— Да. Я могу выехать в кресле на крыльцо. Оттуда открывается чудесный вид на долину. А вот для чего-то большего мне уже нужен Дункан.

Джек вдруг вспомнил, что сказала Хоуп на следующее утро после аварии. Он пытался убедить ее, что сломанные ноги всегда срастаются. Она же была уверена, что не всегда.

Джек пытался решить, стоит ли расспрашивать ее об этом, и если да, то как, когда Вера сказала:

— Из-за того, что я здесь живу, некоторые считают меня сумасшедшей, но я всегда любила эти холмы. Если уж ты прикован к одному месту, то пусть оно по крайней мере будет красивым. До аварии мы с Дунканом обычно проводили здесь отпуск.

— А когда это случилось?

— Авария? Двенадцать лет назад. Рухнул лыжный подъемник. Ноги у меня были сломаны сразу в нескольких местах, так что ходьба стала бы для меня настоящей пыткой, даже если бы позвоночник остался цел, а он поврежден.

— Мне очень жаль.

— Не стоит особенно жалеть. В тот день погибли три человека. Я могла бы оказаться среди них, и потом, я не представляю себе жизни без этих мест. — Ее глаза загорелись. — Мой Дункан раньше водил грузовик, и я его подолгу не видела, теперь же он всегда со мной.

Хоуп задвигалась, потерлась лицом о платок, повернулась к огню, затем медленно открыла глаза.

— Папа! — увидев Джека, выдохнула она и поспешно села.

— Я беспокоился, — мягко сказал он. В этом доме невозможно было говорить иначе.

— Мама всегда знает, что я здесь.

— Ну, — вставая, сказал Джек, — теперь и я тоже буду знать. — Он протянул ей руку. — Пора в школу. Саманта нас уже ждет.

— Хоуп с нами позавтракала, — сказала Вера, с нежностью глядя на нее.

— Извините нас, пожалуйста, за беспокойство. Мы вам, наверное, порядочно надоели.

— Надоели? Ну что вы! Хоуп не может нам надоесть. Она доставляет только удовольствие. После всего, что сделала Рэйчел, это самое меньшее, что я могу сделать. — Она погладила Хоуп по голове. — Поцелуй за меня маму, ладно?


— Ну хорошо, — сказал Джек девочкам, поспешно усаживая их в машину, — пошутили, и хватит. Теперь расскажите мне о вашей маме и Блаях.

— Они с ней друзья, — сказала Саманта. — Давай лучше поговорим о моем бале.

— Пока подожди! — отрезал Джек, который все еще чувствовал себя довольно глупо. — А как они стали друзьями? — спросил он, задним ходом выезжая на дорогу.

— Как только мы сюда переехали, мама пошла на разведку, — сказала Хоуп. — Когда она проходила мимо их домика, Вера сидела на крыльце.

— Так насчет моего бала…

— Пока подожди, — повторил Джек, начиная спускаться с холма. — Вы обе мои должницы. Никто не сказал мне, что Вера — это человек.

— Никто и не говорил, что это не так.

— Вы заставили меня поверить, что ваша мать встречается с Дунканом.

— Мы никогда этого не говорили.

— Дело в том, что насчет Веры и Дункана нечего и говорить, — сказала Хоуп. — Мама их выручает, помогает им вести торговлю и делать покупки. Она говорит, что Вера для нее как любимая тетя. Она часто пьет там кофе, они сидят и разговаривают. С Верой можно даже молчать, и все равно будешь чувствовать себя хорошо.

Одна только встреча — и Джек уже прекрасно понимал, что имеет в виду Хоуп. Вера излучала спокойствие, понимание, согласие.

— Папа, нам нужно поговорить насчет бала, — снова вмешалась Саманта. — Тут кое-что изменилось.

Джек хотел бы еще поговорить о Вере, поскольку одно упоминание о ней как-то успокаивало, но у Саманты были свои планы, а он уже понял, что разговаривать с ней лучше всего именно в машине. Конечно, отсюда никуда не скроешься, но, с другой стороны, и она не могла топнуть ногой и убежать, если ей не понравятся его слова.

— И что же изменилось? — свернув на шоссе номер один, спросил Джек.

— Прежде всего, я не иду с Бренданом. Я иду с Тигом.

Джек почувствовал, как что-то прижалось к его руке. Это Хоуп пододвинулась ближе к окну.

— С Тигом? — переспросил он.

— С Тигом Раньоном. Он отличный парень.

— А что произошло?

— Мы с Бренданом не сошлись характерами. Нет смысла цепляться друг за друга, если он хочет быть с Джен, а я с Тигом. Я хочу сказать, что у каждого все равно кто-то есть, поэтому никаких особых проблем тут не возникает, не считая прихода и ухода.

Джек решил уточнить эту деталь.

— Но уходите вы все-таки из дома Лидии?

— Нет. В этом-то и заключается второе изменение. Тиг заберет меня отсюда.

Хоуп чуть-чуть пошевелилась. Почувствовав ее движение, Джек подумал о том, что все-таки надо купить машину побольше, и вновь бросил взгляд на Саманту:

— А сколько лет этому Тигу?

— Семнадцать. Он хорошо водит, и у него есть грузовик. Такой, как бы это сказать, очень прочный.

Во времена его молодости никто из парней ни за что не повез бы свою девушку в грузовике, если бы у него был выбор. Значит, похоже, у этого Тига выбора нет. А может, просто обычаи изменились и грузовики теперь в моде. Слово «прочный» Джеку понравилось. Что ему не понравилось, так это слово «семнадцать». Семнадцать лет — опасный возраст.

— Значит, я с ним познакомлюсь, когда он приедет?

— Угу, — чересчур бодро ответила Саманта.

— Что еще?

— Еще?

— Ну, что еще изменилось? Вы поедете в лимузине от дома Лидии и обратно?

— Вечеринка будет у Джейка Драмбла.

— Никогда раньше о нем не слышал, — настороженно сказал Джек. Кэтрин предупреждала его, что все может быть не таким, каким кажется на первый взгляд. В случае с Хоуп выяснилось, что дело обстоит как раз лучше, чем казалось. А вот насчет Саманты его подозрения оправдывались. — Кто такой этот Джейк Драмбл, где он живет и что случилось с вечеринкой у Лидии?

— Боже мой, — закричала Саманта, — я так и знала, что от тебя одни неприятности! Ты самый… отвратительный тип из всех, кого я знаю!

— Я только спросил.

— Словно инквизитор! — возмущалась она. — Все это выеденного яйца не стоит. В том, что нужно знать тебе, изменилось лишь то, что Тиг заберет меня в субботу и привезет обратно в воскресенье.

— Ну, положим, значительную часть этого времени ты проводишь непонятно где. — Хоуп снова зашевелилась. Может, она подает ему сигнал? — Итак, вечеринка проходит у Джейка. И до и после?

— Думаю, да. Только вот не уверена насчет «после».

— Но к Лидии ты возвращаешься, чтобы переночевать.

— Нет! — Она внезапно заволновалась. — К Лидии я не собираюсь.

— Совсем?

— В том-то и дело. Видишь ли, это совсем другая группа. Лидия будет с Бренданом, Джен, Адамом и Шелли, а я — с Тигом, Пэм, Джейком и Хитер.

Теперь картина начала проясняться.

— Значит, вечеринка у Лидии все-таки состоится, только без тебя. Но она же твоя лучшая подруга?

— И что же?

Джек искоса посмотрел на нее:

— А то, что это неправильно.

Саманта обреченно вздохнула, сложила на груди руки и уставилась в ветровое стекло. «Ну и пусть молчит, — решил Джек. — Это даже хорошо, пока у меня голова занята другими вещами». Правда, к числу этих вещей относилось и беспокойство Кэтрин насчет девочек-подростков и выпускных балов, а также некое странное ощущение — как будто ему в бок тычут пальцем, когда Саманта не видит.

— Давай поговорим, Сэм! — с видимой беспечностью сказал он.

— И что же ты хочешь мне сказать? Лидия просто…

— Чересчур неискушенная?

— Да, неискушенная, и если я буду дружить с ней, то не смогу дружить с другими ребятами, более взрослыми.

— Потому что тем, другим, не понравится, если ты будешь дружить с Лидией?

— Не понравится.

Джек долго над этим размышлял. Хоуп больше не подавала ему знаков — это было уже ни к чему. Он и сам понял, что тут многое обстоит неправильно.

— А как насчет верности? — наконец спросил он. — Лидия шесть лет была твоей лучшей подругой. Нельзя же это вот так взять и в один день порвать.

— А как же твой брак с мамой? — обрезала Саманта.

Джек на секунду онемел, но тут же пришел в себя и твердо сказал:

— Там все было по-другому. Это заняло не один месяц и было очень болезненно. Мы оба не хотели разрыва.

— Тогда почему же это произошло?

— Потому что мы зашли в тупик, но это касалось только вашей матери и меня, и больше никого. Никаких третьих сторон там не было. Мы не выбирали между одной группой и другой.

— А выбирали между одним стилем жизни и другим, — уточнила Саманта.

— Ладно, пусть так. Но как можно сегодня быть с Лидией лучшими друзьями, а завтра решить, что она тебе не подходит? Допустим, она чересчур неискушенная. Что это означает? Что она не красит ресницы? Что она не носит маек в обтяжку? В прошлые выходные ты как будто была ею вполне довольна. Ты что, притворялась?

— Нет! — воскликнула Саманта. — Ты просто не понимаешь.

— Я пытаюсь понять. Но мне это кажется неправильным.

— Это же школьный бал! — подчеркивая каждое слово, сказала она. — Всего одна ночь.

— А мне кажется, что дело заключается в чем-то большем. По-моему, это касается стиля жизни. — Джек использовал ее термин. — Ты выбираешь друзей. Это может иметь долговременные последствия. Значит, Лидия кажется неискушенной по сравнению с… как бишь ее зовут?

— Пэм. И не только Лидия, но и другие ребята, которые не такие классные.

— Но они ведь хорошие ребята. Из хороших семей. Что-то я не видел, чтобы Пэм навещала в больнице твою мать. Не видел я там и Тига, и вообще кого-нибудь из тех, кого ты перечислила.

— Это потому, что они мои новые друзья и еще не знают маму. И потом — почему ты решил, что они плохие?

То, что они другие, еще не значит, что они не такие же хорошие или даже лучше. — В голосе Саманты слышалась мольба, — Ты не понимаешь. Я так рада, что иду на бал с этими ребятами! Это будет так замечательно! — с чувством сказала она, а поскольку Джеку хотелось видеть ее довольной, он промолчал и сосредоточился на дороге.

Но от этого разговора у него остался нехороший осадок. После встречи с матерью Лидии он все больше беспокоился насчет этого бала. Что он знает о Пэм или же о Тиге Раньоне? Черт побери, ему не нравится даже имя этого парня! К тому же он отец Саманты. И мужчина. Он знает, что могут сделать мужчины — тем более молодые мужчины. В семнадцать лет они совсем без тормозов.

Они уже проехали почти половину дороги, когда Джек сказал:

— Я все же беспокоюсь. Родители Джейка будут присутствовать на этой вечеринке?

— Насколько я знаю, да. — Саманта коротко вздохнула. — Не смей им звонить — ты меня этим унизишь.

Положим, Джек и не собирался этого делать. Ему хотелось бы относиться к Саманте как к взрослой девушке.

— Тем не менее, — заметил Джек, поскольку история с Лидией была ему неприятна, — вопрос о верности все же остается.

— Да ну? — сказала Саманта. — Может, поэтому ты спешишь сегодня в город на ленч с Джилл? Маме ведь ты дал отставку из-за того, что она была чересчур неискушенной.

— Я тебя не понимаю!

Но Саманта уже закусила удила, явно увлеченная этой новой для нее мыслью.

— Мама не хотела все время ходить на вечеринки, и ты дал ей отставку ради Джилл. Разве это чем-то отличается от того, что делаю я?

— Полностью отличается. Прежде всего, я не давал отставку твоей матери. Если уж на то пошло, это она дала мне отставку. Во-вторых, я начал встречаться с Джилл только через несколько лет после того, как мы разошлись с твоей матерью.

— Ты встречаешься с ней уже два года. Это серьезно? Ты подарил ей кольцо или что-нибудь в этом роде?

— Нет. Мы только друзья.

— А тебе не кажется, что она тоже размышляет о верности?

— Саманта, — со вздохом сказал Джек, — это не твое дело.

— А вот и мое! Я хочу знать, почему верность имеет значение для меня, а для тебя нет.

— Верность имеет для меня значение. Как ты думаешь, почему я здесь? Почему я провел полторы недели у постели твоей матери?

— И правда — почему? — переспросила Саманта. — Тебе не приходило в голову, что она может не хотеть, чтобы ты был здесь?

— Да, приходило. Но это ничего не меняет. Я уверен, что, сидя возле твоей матери, поступаю правильно. Вот я и спрашиваю тебя, что ты считаешь правильным — пойти на бал с друзьями, которых ты знаешь и которым доверяешь, или ради какой-то другой группы послать их к черту?

— Это безнадежно! — фыркнула она и уже, кажется, в третий раз сказала: — Ты не понимаешь. — И отвернулась.

— Да, — признавая свое поражение, вздохнул Джек. — Не понимаю.


Джилл обитала в скромном домике на северо-западе Сан-Франциско, в районе под названием Сиклифф, расположенном на самом берегу океана. Когда Джек ровно в час дня появился на пороге, он был потрясен. Джилл выглядела просто безупречно. Светлые волосы красиво уложены, легкий, почти незаметный макияж, какие-то необыкновенные юбка с блузкой, кружащий голову пикантный аромат — впрочем, так вполне могло пахнуть и из кухни. Вместо ризотто, которое она собиралась приготовить в понедельник, Джилл остановила свой выбор на горячем восточном салате с тунцом, тонком, как спагетти, картофеле фри, приправе из трав, о которых Джек никогда не слышал, и горячем, домашней выпечки, оливковом хлебе.

Кухня была украшена свежими цветами и пальмовыми циновками; на столе лежали льняные салфетки. По всему было видно, что Джилл приложила немалые усилия, чтобы сделать все как-то по-особому. В поцелуе, которым она одарила Джека при встрече, чувствовалась благодарность, и от этого ему стало еще хуже.

Они сидели бок о бок на высоких табуретах, руки и ноги их то и дело соприкасались. Джилл сразу же спросила про Рэйчел и с сочувствием выслушала его слова о том, какой удар он по-прежнему испытывает каждое утро, когда приезжает в больницу и застает ее в неподвижности. Джек рассказал ей и о том, как разговаривает с Рэйчел о девочках и о прошлом в надежде вызвать какую-то реакцию.

Потом Джилл спросила его о работе. Приехав к ней прямо из конторы, где он провел примерно два часа, Джек кратко рассказал и об этом. Дэвид расстроился из-за Боке, но это удалось как-то урегулировать. Гораздо больше Джека беспокоило прохладное отношение его партнера к последнему монтанскому проекту. Он рассказал также о том, что отправил Бринну в Буффало, и о том, что недавно узнал о новом проекте, который может оказаться любопытным.

Поинтересовавшись у Джилл, сколько удалось в конечном итоге выручить на прошлой неделе, Джек выслушал ее планы на будущий год, после чего спросил, как ей дается теннис и как поживает ее больная диабетом мать.

Когда они закончили разговор, Джилл обняла его за талию и положила голову на плечо. Они поцеловались. Джилл отодвинула в сторону табурет, подошла вплотную к нему и обняла руками за шею, прижавшись к Джеку грудью. Поцеловав его снова, она вся затрепетала.

Джек, однако, ничего не почувствовал. Он говорил себе, что Джилл бесподобная женщина, что было бы глупостью ее упускать, но это ничего не меняло. Он попытался фантазировать, но видел перед собой только лицо Рэйчел, и его тело никак не хотело переключиться. Он знал, какая разница существует между этими женщинами. За последние дни, ложась в кровать Рэйчел, он не один час провел в болезненном возбуждении. Сейчас он тоже испытывал боль, но уже из-за того, что не сможет ничего сделать и тем самым обидит Джилл.

Она страстно целовала его в шею, когда Джек взял ее за руки и мягко отстранился.

— Ничего не получается, — прижавшись к ней лбом, тихо сказал он. — Я… я не могу.

Она испуганно отпрянула, пристально вглядываясь в его лицо.

— Из-за Рэйчел?

— Из-за всего.

— Но все-таки дело в ней?

Джек не был в этом уверен. Недавно Кэтрин спрашивала его, почему он все еще сидит возле постели Рэйчел. Сегодня утром Саманта спросила его о том же.

— Ты ее любишь? — спросила Джилл.

— Я не знаю. Не знаю. Просто мне кажется, что жизнь пошла вверх дном.

— Тебе нужно время? Хорошо, я подожду. Я никуда не спешу.

Джек почувствовал досаду и не сразу понял, что досадует не на нее, Джилл, а из-за нее. Она слишком хорошая. Он не может воспользоваться ее предложением.

— Я больше так не могу, Джилл, — сжав ее руки в своих, сказал он. — Это несправедливо по отношению к тебе.

— А разве я жалуюсь?

— Нет. В том-то и дело. Ты не жалуешься, не просишь, не ставишь мне никаких условий.

— Этого и не требуется. Ты знаешь, чего я хочу.

— Знаю, и ты терпеливо ждала, надеясь, что это случится, но этого не произойдет.

— Откуда ты знаешь? Ты же сам говоришь, что твоя жизнь пошла вверх дном. Так почему бы и не подождать? Может, все еще и получится.

— Нет, — уверенно сказал он, — не получится. Этого не будет, Джилл.

— Но…

— Ш-ш! — Он прижал палец к ее губам, погладил светлые волосы — очень похожие на волосы Рэйчел, но все же другие. — Выслушай меня. Пожалуйста, — тихо, но настойчиво попросил Джек. — Я люблю тебя, Джилл, но только как друга. Свадьбы, которой ты ждешь, не будет.

— Но почему? — В глазах ее стояли слезы. — Чего… не хватает?

— Дело не в тебе. Дело во мне. Просто я… Просто я…

— Все еще любишь Рэйчел?

Он тяжело вздохнул:

— Может быть. Честно говоря, я и сам не знаю. Но сейчас я не чувствую себя свободным. Мой брак еще продолжается. Дело не доделано до конца.

— Рэйчел положила ему конец. Она бросила тебя — ты всегда мне это говорил.

— Это помогало мне поддерживать свой гнев, но, как оказалось, для ее ухода были причины, о которых я до недавнего времени ничего не знал. Я должен поговорить с ней, Джилл. До тех пор я ничего не могу решить.

— Неужели она настолько хороша? — с недоумением спросила Джилл.

«Даже еще лучше», — хотел бы сказать Джек, но он и без того достаточно расстроил Джилл.

— Тут все по-другому. У нас с Рэйчел своя история, Джилл. Мы возвращаемся в прошлое.

— А если она не очнется?

— Тогда у меня останутся девочки. И чувство горечи. — Вздохнув, Джек провел рукой по ее щеке. — Не надо усиливать это чувство, Джилл. Я просто пытаюсь сделать все правильно. Помоги мне, а? Ну пожалуйста!


— Дело сделано, — через два часа говорил он Рэйчел. Джилл под конец заплакала. Полный разрыв — правда, они договорились время от времени созваниваться. Джек чувствовал в себе ноющую пустоту, но был уверен, что поступил правильно. — Она замечательная женщина, но ты на меня сильно влияешь. И всегда влияла. Помнишь, я ведь с кем-то встречался тогда, когда мы познакомились. И я с ней порвал.

Только тогда Джек был безумно влюблен в Рэйчел, а теперь они уже даже не женаты. Но он прекрасно помнил то ощущение, которое испытывал, когда она говорила с ним, дотрагивалась до него, даже когда смотрела на него. Он помнил, как нетерпеливо ждал встреч с ней и как радовался, когда наконец ее видел. Это продолжалось вплоть до рождения детей. Но даже и потом бывали минуты, когда мимолетное слово, взгляд или прикосновение вновь пробуждали это чувство.

— Неужели потом все было так плохо? — вглядываясь в лицо Рэйчел, спросил Джек. Пожалуй, изменения к лучшему все-таки есть. Она уже не такая бледная.

Согнув и разогнув пальцы на ее правой руке, Джек взялся за левую.

— Возможно, мы тогда чересчур поторопились. Слишком быстро сдались, без всякой борьбы. Ведь было же и хорошее. — Он сосредоточился на безымянном пальце, таком тонком и беззащитном. — Ведь было? — Он с надеждой посмотрел на Рэйчел — может, она хотя бы мигнет.

— Я все думаю насчет того ребенка, переживаю эту потерю. Возможно, заставив нас страдать, она в то же время сплотила бы нас. Шесть лет! Сколько за эти шесть лет мы могли бы сделать! — Он почувствовал, как его одолевает усталость. — Поговори же со мной! — горестно прошептал он. — Скажи мне что-нибудь!

В этот момент в палату вошла Кэтрин. Устало вздохнув, Джек выпрямился.

— Как идут дела?

— Неплохо. А здесь?

Джек пожал плечами.

— Много сделали? — безо всякой иронии спросила ока, поглядев на заваленный бумагами столик.

— Нет. Я тут все разложил и делаю вид, что работаю, но никак не могу сосредоточиться. То, над чем я работаю, кажется неинтересным. Утром, когда я был в конторе, мне позвонили насчет нового проекта. Если бы я там не оказался, то вообще бы о нем не узнал. Мой партнер сказал бы «Спасибо, не надо!».

— Почему?

— Нужно построить частный дом. Хотя там четыре акра земли и клиент хочет получить скорее поместье, чем дом, проект не такой объемный, как большинство предыдущих. Дэвид считает, что для нас это шаг назад, а мне кажется, это будет интересная работа.

Кэтрин кивнула в знак одобрения. Джеку хотелось бы думать, что и Рэйчел тоже с ним согласна.

— Ну, как там добрый доктор? — улыбнулся он.

На секунду Джек увидел прежнюю ощетинившуюся Кэтрин, но тут она заметила его улыбку и смягчилась.

— Прислал мне вчера цветы, — сообщила она.

— Это впечатляет.

Она пожала плечами:

— Байрон тоже посылал мне цветы. Добрый доктор находится в таком же неведении относительно сами-знаете-чего, как в свое время и Байрон.

— А вы не думаете, что Бауэр привык к медицинским казусам?

— Казусам? Это забавно. Наверняка привык. Но тут есть одна проблема. Если он весь день имеет дело с этими… казусами, то захочет ли он столкнуться с ними еще и ночью?

— А может, он настолько к ним привык, что ничего и не заметит?

— Заметит.

— Неужели они так ужасно выглядят? — с искренним любопытством спросил Джек. Со стороны все было нормально. Абсолютно нормально.

— Ну, не так чтобы очень, — согласилась Кэтрин. — У них просто… немного потрепанный вид. Там есть шрамы.

— В сорок лет мало кто не имеет шрамов.

— В этом все и дело.

— Может, вы придаете этому слишком большое значение?

— Может быть. — Она немного помолчала. — Почему вы так настойчивы?

— В каком смысле?

— Ну, в отношении меня и доброго доктора. Зачем мне мужчина?

Джек откинулся на спинку стула.

— Это интересный вопрос. Насколько я могу понять, вы с Рэйчел ведь очень похожи, так? Сильные, независимые женщины?

— Пожалуй, так, — согласилась Кэтрин.

— Отлично. Как-то я заметил, что Рэйчел во мне не нуждалась, а вы сказали, что я не прав. Если вы считаете, что она нуждается во мне, это может быть намеком и для вас. — Когда она не сразу ответила, он добавил: — Я думаю, вы об этом говорили с Рэйчел.

— Ну, не в этих выражениях. Такие сильные, независимые женщины, как мы, не употребляют слово «нуждаться». Мы используем слово «хотеть», словно у нас есть возможность выбирать. — Кэтрин задумчиво посмотрела на Рэйчел. — Она говорила мне о том, чего ей недостает.

— Например?

— Например, помощи в воспитании детей. Поднимать детей трудно. Чем старше они становятся, тем больше забот. Рэйчел иногда хотелось обсудить с вами некоторые вещи.

— У нее всегда на все были готовые ответы.

— Это когда девочки были маленькими. Жизнь заставляла. Вас не было рядом, а маленькие дети требуют немедленной реакции. Большие дети и большие проблемы требуют раздумий. Вот такого обсуждения ей и недоставало.

«Вас не было рядом». Ну, положим, он был, хотя и не всегда. И упустил некоторые важные вещи в отношении девочек. А в отношении Рэйчел? Ладно. Он должен был больше времени проводить с семьей. Вне всякого сомнения, он должен был узнать насчет того ребенка. Нужно было прервать поездку и вернуться домой. Если даже сейчас он не может забыть об этой потере, можно себе представить, что чувствовала тогда Рэйчел.

Она должна была ему об этом сказать. Он должен был быть с ней.

Но даже если его там не было, она все равно могла бы ему об этом сказать.

Мысленно согласившись, что его доля вины все-таки есть, он вздохнул.

— Чего еще ей недостает?

— Не знаю, — с некоторым смущением сказала Кэтрин. Она покачала головой. — Я знаю, чего мне недостает. Мне хотелось бы, чтобы после работы дома меня кто-то ждал. Чтобы было с кем вместе выпить вина. Чтобы было с кем вместе помолчать. Вместе. Наверное, суть дела в этом. Рискну предположить, что Рэйчел именно этого недостает.

— Мне кажется, кое-что она черпает из общения с Верой Блай. С ней она может вместе помолчать за чашкой кофе.

— Это не совсем то же. Я, скорее, говорю о ночах, когда, проснувшись рано-рано утром, лежишь в постели и разговариваешь или молчишь — что угодно, только бы близкий тебе человек был рядом.

Джек вспомнил, как они вот так лежали вместе с Рэйчел. Правда, со временем эти незабываемые минуты стали повторяться все реже и реже, а затем и вовсе сошли на нет.

«Если очень хочешь, время можно найти», — сказала как-то Рэйчел. И ведь она-то как раз пыталась это сделать…

— Мне недостает отпусков, которые мы проводили с Рэйчел, — признался он и был вознагражден ответными словами Кэтрин:

— Ей иногда хочется, чтобы ее немного баловали.

— Разве сильных, независимых женщин нужно баловать?

— Мы же тоже люди.

— Для этого подойдет любой мужчина.

Она покачала головой:

— Не любой. Тут должно быть… что-то неуловимое. Мужчина может находиться в одной комнате сразу с пятьюдесятью женщинами, а влюбиться только в одну. Женщина может находиться сразу с пятьюдесятью мужчинами, а влюбиться только в одного. Почему? Я не знаю ответа. А вы?

Джек тоже не знал. Но в Джилл он так и не влюбился, хотя по логике вещей должен был бы влюбиться.

— А у Рэйчел было… что-нибудь такое… по отношению к Бену?

Кэтрин засмеялась:

— Не совсем.

— Серьезно? — обрадовался Джек.

— А вы как думаете?

— Ну, этот парень меня лично не возбуждает, — со смехом сказал он и осторожно спросил: — А к кому-нибудь еще?

Кэтрин медленно покачала головой и мягко сказала:

— Это очень редкое явление. Оно или есть, или его нет. Вот с вами у нее оно было. И она все еще думает об этом. Много думает.


Думал и Джек, который обратил внимание на то, что Кэтрин использовала настоящее время. Если бы так выразился кто-то другой, это могло бы ничего не значить, но Кэтрин знала, что говорила.

Он мог бы расспросить ее о деталях, но вдруг она скажет, что Рэйчел просто пытается понять прошлое, а сейчас ничего подобного не чувствует?

Нет, не стоит рисковать.

Дело в том, что сам-то он теперь все это чувствовал. Чувствовал, когда прикасался к ней, втирая крем или разрабатывая конечности. Чувствовал, когда смотрел на ее губы или эти веснушки. Чувствовал, когда шел по больничному коридору и заходил в ее палату.

Можно, конечно, считать, что он находится здесь из-за чувства вины, или из-за девочек, или ради старых воспоминаний, но правда заключается в том, что он и сейчас ощущает свою неразрывную связь с Рэйчел. «Дело не доделано до конца», — сказал он Джилл. Возможно, тут есть и еще кое-что. Когда они впервые встретились, ему больше всего понравилось в Рэйчел то, что она сумела пробудить в нем все самое лучшее. Может быть, она до сих пор сохранила в себе эту способность?


Вот так Джек и сидел, мысленно продолжая свой разговор с Кэтрин, и хотя он специально не думал о работе, голова усиленно работала в этом направлении. Глядя на Рэйчел, держа се за руку, он начал говорить о монтанском проекте и вдруг увидел возможное решение. Оно отличалось и от того, которое он предлагал первоначально, и от всех предложенных поправок, но вполне могло подойти.

Побоявшись, что сейчас все забудет, он оставил Рэйчел, вытащил блокнот и начал поспешно переносить на бумагу свои замыслы, потом загрузил компьютер и внес их туда. Сохранив то, что пришло ему в голову, он принялся со всех сторон критически изучать свой эскиз, но в глубине души уже понимал, что нашел наконец правильное решение.

Его мучения закончились. Клиент будет доволен. Курортный комплекс будет построен именно по этому проекту. Дело сделано.


Окрыленный успехом, Джек снова всю ночь проработал в студии Рэйчел. Спать он лег лишь в четыре часа утра, но удовлетворение от проделанной работы того стоило. Он довольно легко встал, чтобы позавтракать с девочками и отвезти их к остановке школьного автобуса, позвонить в больницу и передать со своего ноутбука в контору найденное решение по проекту. Затем, проигнорировав электронное письмо от Дэвида, он снова лег в постель и проспал до десяти. Встав, он не спеша выпил чашку кофе и, выйдя из дому, отправился к поваленному дереву. Там он просидел с полчаса, лениво наблюдая за дикими индюшками — крупными коричневыми птицами, которых Джек никак не мог себе представить ощипанными и сваренными.

Бриться он не стал — Рэйчел не обращала внимания на щетину. По дороге, остановившись возле магазина, он купил дюжину двухлитровых бутылок с прохладительными напитками и, продолжая испытывать радость победы, завез их в школу перед самым началом пикника. После этого он отправился в Монтерей.

Он знал, что Рэйчел все еще лежит в коме. Чего он не знал — так это того, что к ней прибыли новые посетители.

Глава 15

Каждый раз, когда Джек видел Викторию Китс, он бывал просто потрясен. Раз от разу она выглядела все моложе и моложе, и это было бесспорным фактом, а не субъективным мнением желающего ей угодить бывшего зятя. Сейчас Джек не видел ее шесть лет, но эти шесть лет на ней нисколько не отразились. Глаза ярко блестели, кожа была совершенно гладкой — Джек решил, что она сделала третью подтяжку. Виктория не только обладала безупречным вкусом — а стало быть, всегда шикарно одевалась, — но и отказывалась признавать, что мода имеет какие-либо возрастные ограничения. Сейчас на ней были шикарное платье из набивного джерси коричневой, черной и бежевой расцветки, тонкие коричневые чулки и стильные коричневые туфли. Светлые волосы были собраны сзади в элегантный пучок, на гладком лице резко выделялись ярко накрашенные губы.

В общем, у Виктории Китс был чрезвычайно эффектный вид, особенно по сравнению с другой, простой и скромной женщиной, стоявшей в ногах Рэйчел.

— Мама! — сказал этой женщине Джек, и сердце его заныло — как всегда, когда он ее видел. — Вот уж не ожидал тебя здесь увидеть!

— Конечно, не ожидал, — сказала Виктория Китс. — Ты ведь ей не сообщил об аварии, так как не хотел, чтобы она беспокоилась, но ведь Рэйчел, в конце концов, ее невестка и мать ее внучек. Юнис была так расстроена, когда я рассказала ей все, что настояла, чтобы мы здесь встретились.

Джек уже собирался спросить, каким образом его мать, редко выезжавшая за пределы Орегона, ухитрилась сама добраться до Монтерея, но Виктория не дала ему такой возможности.

— Ну, пожалуй, Рэйчел выглядит не так плохо, как я себе представляла. Конечно, у нее на лице эта отвратительная ссадина, но она как будто быстро заживает, а докторша сказала мне, что с ногой все будет нормально. Кажется, будто она спит! — Она похлопала Рэйчел по руке. — Ничего, спи, дорогая, сейчас тебе как раз это и нужно. Докторша заверила меня, что твое пробуждение — вопрос нескольких дней. А тогда тебе придется посмотреть на этого мужчину. — Она бросила на Джека сердитый взгляд, но, поскольку кожа, неоднократно подвергавшаяся подтяжке, не всегда могла правильно отражать движение мышц, лицо ее вместо гневного приняло удивленное выражение. — Ты выглядишь так, будто тебя кошки драли. Знаешь, мне сказали, что у комы могут быть психологические причины.

Джеку это тоже говорили. Все объективные показатели свидетельствовали, что Рэйчел быстро поправляется, а так как врачи не могли понять, почему она не приходит в сознание, то начинали предлагать какие-то другие объяснения. Сам Джек считал их весьма сомнительными.

— Наверное, она просто боится на тебя смотреть, — сказала Виктория. — Разве так должны одеваться преуспевающие архитекторы? Возможно, так принято на западном побережье, но в Нью-Йорке никто не стал бы разгуливать в таком виде. В Нью-Йорке архитекторы всегда нарядно одеты — как это и должно быть; там они разбираются в моде. Впрочем, в Нью-Йорке все соответствует более высоким стандартам. Когда ты в последний раз брился?

— Вчера утром.

— Твой отец брился каждый день, — напомнила ему Юнис.

— Пожалуй, ты не брился дольше, — оглядев его, решила Виктория, — но мы не собираемся тебя ругать. В конце концов, на тебя свалился большой груз. Рэйчел, мне сказали, что он здесь бывает каждый день. Одно это кое-что значит! Он живет с девочками в Большом Суре, и после всех криков о том, что он предпочитает большой город, надо признать, что, не считая щетины, он выглядит неплохо. Конечно, он бы мог надеть отглаженные брюки, а его джинсы видали лучшие дни, так же как и туфли. О! — Она приподняла руку Рэйчел. — Какие у тебя ногти! Кто-то сделал тебе прекрасный французский маникюр. Так ногти кажутся длиннее и более элегантными. Сколько лет я убеждала тебя отрастить ногти?

— Она ведь рисует, — напомнил Джек. Обойдя постель, он слегка коснулся плеча матери — по меркам их семьи, невиданное проявление чувств — и, заняв место напротив Виктории, взял Рэйчел за другую руку. — А длинные ногти только мешают.

— Не понимаю, как они могут мешать, — возразила Виктория, — особенно если она пользуется кисточкой. Конечно, такой маникюр требует чего-то более элегантного, чем фланель! — с презрением добавила она. — Тем более светло-зеленая. А где же белье, которое я прислала?

— В Большом Суре…

— Я посылала его сюда.

— Я знаю, но…

— Тьфу ты! Я ведь как-то читала, что шелк мешает работе электронных устройств вроде мониторов. — Она осторожно похлопала себя по гладкому лбу. — Я должна была об этом помнить! Я преспокойно могла бы прислать хлопок. Мы могли все купить в городе, — обратилась она к Юнис и вновь повернулась к Джеку. — Я арендовала машину в аэропорту, встретила Юнис на вокзале, и вот мы здесь, но я должна была догадаться сделать остановку. Честно говоря, я думала, у Рэйчел есть все, что нужно.

— У нее и в самом деле все есть.

— Ты знаешь, какие грубые здесь водители? Мне еще нигде так не сигналили! А грузовики? Они тут везде, и все такие громадные! Попробуй такой объехать на шоссе. Я хотела нанять и водителя, но передумала. Знаешь, — задумчиво произнесла она, глядя на Юнис, — нам обязательно надо сделать остановку в городе. Там в Хантингтоне есть один чудесный ресторан… хотя мы, возможно, одеты не так, как надо…

«Виктория-то одета так, как надо, — подумал Джек, — а вот Юнис, пожалуй, нет». На ней простая белая блузка, юбка до колен и поношенные полуботинки. Явно подстриженные дома седые волосы и морщинистое лицо красноречиво свидетельствовали о том, что Юнис уже за семьдесят. Сердце Джека болезненно сжалось. В Хантингтоне она будет выглядеть как осел на скачках.

— Должна сказать, Джек, я считала, что ты перевезешь Рэйчел в город. Мне не слишком понравилось, как со мной обошлись, когда я сюда звонила. Конечно, качество медицинского обслуживания определяется не только этим, однако понятие врачебного такта достаточно широкое и прямо зависит от руководства — по крайней мере так я говорю своей команде. Так что я ждала худшего, и тут вдруг знакомлюсь с Карой лично. Какая же она приятная молодая женщина! И какие у нее замечательные жемчужные серьги! Эта женщина знает, как себя подать. К слову сказать, я знаю ее родителей. Это боковая ветвь филадельфийских Бейтсов, у которых летний дом в Ньюпорте. Прекрасная семья!

— Родители Кары разве не моложе тебя? — спросил Джек.

— Джек! — одернула его Юнис, но Викторию слова Джека нисколько не смутили.

— Не намного, — заверила она его. — Кара — самая младшая из четверых детей, так она мне сказала. Очень милая девочка. А где же твои? Я хотела бы увидеть своих внучек. Я не часто здесь бываю и не смогу надолго задержаться. Это очень обидно, тем более что моя дочь в коме, но в понедельник совет директоров проводит в Нью-Йорке ежеквартальное собрание, так что мне надо вылететь обратно уже завтра. Я знаю, ты говорил, Джек, чтобы я вообще не приезжала, но я решила, что должна приехать, хотя бы ненадолго. Так где же девочки?

— В школе, — ответил Джек. Когда говоришь односложно, меньше вероятность, что тебя прервут.

— А как они сюда добираются? Они ведь приезжают к матери, не так ли? Я думаю, для Рэйчел самое главное, что ее дочери здесь. Конечно, это они принесли сюда всю эту музыку. — Она поморщилась. — Какой ужас! Я ее выключила. Здесь нужно что-нибудь более подходящее.

— Подходящее?

— Если она слушает музыку, то пусть это будет что-нибудь стоящее. Рэйчел любила слушать симфонии. Ты знаешь, что она хотела стать пианисткой?

Пианисткой? Навряд ли. Это скорее Виктория хотела, чтобы Рэйчел стала пианисткой, а не сама Рэйчел. Виктория подарила им на свадьбу пианино, и его пришлось тащить из Тусона в Сан-Франциско, потому что «Стейнвей» обычно так просто не продают, особенно если это подарок родителей, — после развода, правда, Рэйчел его быстро продала. А до этого она самым непочтительным образом использовала пианино как полку для фотографий, вина и закуски; на круглом табурете всегда стояли горшки с растениями.

Пианисткой? Насколько мог вспомнить Джек, Рэйчел никогда не садилась за пианино, чтобы что-нибудь сыграть.

Впрочем, нет, однажды вечером она играла — перед самым разводом. Он тогда только что пришел домой с работы, а дел еще оставалось по горло. Девочки уже спали. Услышав доносящиеся из гостиной звуки музыки, Джек спустился туда и увидел Рэйчел за пианино. Горшки с цветами стояли на полу, табурет ненадолго вернул себе свою первоначальную функцию. Облокотившись левой рукой на пианино, Рэйчел правой наигрывала какую-то тихую, печальную мелодию — вероятно, что-то из Бетховена.

Прислонившись к дверям, Джек стоял и слушал, как она играет. Рэйчел долго не замечала его присутствия, а он смотрел и смотрел на нее, жалея о том, что ему не хватает ни времени, ни таланта, чтобы ее сейчас нарисовать. Заметив наконец его, она обрадовалась:

— Кончил работу?

— Нет. Я просто услышал, как ты играешь. Ты очень хорошо играешь.

— Я? Ну что ты! После трех лет мучительных занятий я так и не научилась координировать правую руку с левой, поэтому единственное, что могу, — это выжимать одной рукой отдельные ноты.

— Так странно тебя здесь видеть! Почему тебе вдруг захотелось играть?

Она задумчиво и печально посмотрела на клавиши.

— Не знаю. Мне просто не хочется больше ничего делать. Не могу найти себе занятия.

— Ну, занятие я бы тебе нашел, — похлопав по дверной ручке, сказал Джек. — Работы у меня сейчас хватает. — Он уже собрался уходить, но вдруг, вспомнив об одной важной встрече, намеченной на завтрашнее утро, остановился. — Костюм в полоску забрали из химчистки?

Вот тогда он ее окончательно оттолкнул. Джек понял это только сейчас. Он оттолкнул ее, переключившись на свои проблемы — точно так же, как это всегда делала ее мать.

«В тот момент я не придал никакого значения инциденту с пианино», — подумал Джек. Сколько же еще их было, подобных ситуаций? Он оттолкнул тогда Рэйчел тем, что не хотел замечать ее проблем, был слеп и эгоистичен — совсем как Виктория, которая даже здесь слушает только себя. А Юнис? Ее язвительная натура не изменилась. Сейчас она говорила не много, но все сказанное звучало крайне недоброжелательно. Джек не раз приезжал к ней на Рождество, но после одного-двух часов пребывания в одном доме с матерью, сестрой и братьями ему уже отчаянно хотелось поскорее уехать. Больше всего на свете они по-прежнему любили выискивать чьи-то недостатки, кого-то осуждать. Джек понимал, что этим они стараются скрыть неуверенность в собственных силах, но впечатление все равно оставалось тяжелым.

Тем не менее он не отступался, надеясь на какие-то изменения к лучшему и горько сожалея, когда этих изменений не происходило. Когда с ним ездила Рэйчел, подобные поездки он переносил легче. Ее присутствие напоминало ему о том, что существует и другая жизнь.

Голос Виктории прервал размышления Джека.

— Почему бы нам не перекусить, Юнис? Я в последний раз завтракала в Лос-Анджелесе, но это было бог знает когда.

— В Лос-Анджелесе? — удивился Джек.

— Да, я летела из Ниццы через Париж и Лондон. Поверишь ли — из Лондона быстрее всего можно было попасть в Лос-Анджелес; был еще вариант с Майами, но мне это совсем не подходит — я не говорю по-испански. Так что я переночевала в «Хилтоне» — в Беверли-Хиллз. Я всегда там останавливаюсь. Это, конечно, не «Пьер», но тоже ничего. Я спустилась на завтрак, и вдруг вижу — через два столика от меня сидит Пол. Ну разве он не очаровательный мужчина? И какой порядочный! Помню, он рассказывал, как его спросили, не изменяет ли он Джоанне. «Зачем же мне есть гамбургер, если меня дома ждет бифштекс», — ответил он. — Она прижала руку к груди. — Ну разве это не замечательно? Хотя мне сейчас и не нужен бифштекс, но нет ли тут поблизости приличного заведения, где мы с Юнис могли бы поесть — салат, пирог с начинкой или еще что-нибудь? Больничные кафетерии — это ужасно. В центре города, наверное, можно что-то найти.

Джек порекомендовал ей «приличное заведение», объяснил, как туда добраться, и Виктория с Юнис уехали. В палате воцарилась благословенная тишина.

Опершись локтями на ограждение, он стал всматриваться в лицо Рэйчел, надеясь получить то утешение, которое всегда получал от нее в прошлом, когда приходилось встречаться с родственниками. Викторию он еще мог вынести. Через какое-то время он ее просто не замечал. Ей даже отвечать не требовалось — Виктория никого не слышала, кроме самой себя.

С Юнис было сложнее — в конце концов, она его мать. В свое время она его купала, одевала, кормила. Джек еще помнил те драгоценные минуты, когда она ему улыбалась, обнимала его, хвалила. Он был единственным из детей, кто ушел из семьи и чего-то добился. Юнис никогда не интересовали детали его карьеры, да он с ней и не делился. Джек продолжал посылать ей деньги, которые она предпочитала не тратить. Единственное, чем она дала ему знать, что одобряет его женитьбу, — это то удовольствие, с которым она принимала участие в торжествах; его развод она осудила.

Глядя на Юнис, Джек часто думал, что хотел бы иметь другую мать, и хотя он все время ждал, что Бог поразит его на месте за такие мысли, они по-прежнему приходили ему в голову. Как было бы хорошо, если бы его любили, если бы он мог поделиться с матерью своими мыслями.

Рэйчел в каком-то смысле заменила ему мать. Может быть, он и влюбился в нее потому, что они оба были полной противоположностью своим родителям. По крайней мере он так всегда считал.

* * *

К счастью, Кэтрин приехала почти сразу после того, как Виктория и Юнис вернулись в больницу. Джек попросил ее побыть с Рэйчел, пока он съездит за девочками.

— Я не могу оставить ее с ними наедине, — прошептал он. — Дайте ей знать, что вы здесь. Нужно, чтобы с ней оставался хоть один нормальный человек.

Кэтрин, которая раньше уже встречалась с Викторией, с готовностью согласилась.


По дороге из больницы в школу Джек наслаждался тишиной. На обратном пути это уже было невозможно. Хоуп воодушевленно рассказывала о том, что прохладительные напитки пользовались на пикнике наибольшим успехом после шоколадных пирожных с арахисом, а Саманта — что она проскочила тест по биологии, получила хорошую оценку за доклад по английскому и прекрасно пообедала с Пэм и Хитер. В результате о приезде бабушек Джек сообщил им уже в больнице.

Девочки сразу притихли и смирно потопали за ним по коридору. Войдя в палату, они покорно подставили щеки для поцелуев, которые вышли несколько неловкими из-за того, что Виктория боялась за свою кожу, а Юнис всегда была скупа на ласку. Держась поближе к Джеку, девочки стойко выдержали бесконечную болтовню Виктории и оценивающие взгляды Юнис и были явно рады, когда обе бабушки с извинениями и почти символическими поцелуями удалились.

После этого визита Джек испытывал одновременно так много разнообразных чувств, что не мог в них сразу разобраться. Переводя взгляд с одной дочери на другую, он сказал:

— Знаете, ребята, я просто горжусь вами.

— Почему? — спросила Саманта.

— Потому что вы вели себя любезно и уважительно. С ними, конечно, нелегко, но они все же ваши бабушки.

— Надеюсь, что в возрасте Виктории я буду выглядеть так же, как она.

— Почему она так много говорит? — удивлялась Хоуп, приподнимая изголовье Рэйчел.

«Из-за излишней нервозности? — подумал Джек. — Эгоистичности? Властолюбия?»

— Просто у нее такой характер.

— Слава Богу, мама себя так не ведет, — сказала Саманта. — Я бы с ума сошла.

— Если бы мама была такой, — поправив подушку, сказала Хоуп, — я бы вообще молчала. Тут устанешь от одних попыток вставить слово.

— Твоя мама так и делала, — проговорил Джек, наблюдая за тем, как девочка достает что-то из кармана. — Когда я ее встретил, она была очень неразговорчивой. Что там у тебя?

— Арахис. — Она положила несколько орешков в руку Рэйчел и осторожно сомкнула ее пальцы. — На пикнике был целый мешок арахиса. Мама его любит.

— Всю кровать засыплешь мусором, — скривилась Саманта. — Но если мама молчала, так как ее мама болтала не останавливаясь, то ты, наверное, много разговаривал, ведь твоя мама такая молчаливая, — обернувшись к Джеку, предположила она.

— Нет, — подумав, ответил Джек. — В нашем доме никто много не говорил.

— Почему?

— Мои родители этого не любили. Они считали, что нам нечего сказать.

— Они вам это говорили?

— Прямо нет. Но суть дела от этого не менялась.

— Ну и ну! Удивительно, как это вы с мамой вообще разговаривали!


«И правда удивительно», — решил Джек. Возвращаясь вечером из больницы, он вспоминал о том, что почувствовал, когда встретил Рэйчел в прачечной-автомате почти восемнадцать лет назад. Тогда они рассказали друг другу то, чего никому больше не говорили, и это запомнилось навсегда. В последующие годы они постоянно делились друг с другом своими мыслями и чувствами, тревогами и сомнениями.

Но в какой-то момент они перестали разговаривать. Джек попытался вспомнить, когда же это произошло — несомненно, еще до инцидента с пианино, — но тут они подъехали к «Ривер инн», куда он вез девочек на ужин. Когда же они приехали домой, ему захотелось рисовать, и вскоре это занятие поглотило его целиком.


В эту ночь он работал над картиной, которая изображала целый выводок перепелок, сидевших на ветвях платана. Рэйчел очень точно изобразила их — самец с длинным плюмажем и голубовато-серыми перьями и миниатюрная самка. С помощью мастихина она сумела воссоздать текстуру их перьев. Даже не успев еще как следует рассмотреть фотографии, прикрепленные с обратной стороны холста, Джек уже понял, что фон должен быть более тусклым, чтобы одновременно и прятать, и выделять птиц. Джек никогда не бывал в Санта-Люсиас в такое холодное, дождливое время года и поэтому сначала засомневался, сможет ли сделать все правильно, но потом понял, что, нарисовав перепелок, Рэйчел уже выполнила основную работу. Его роль здесь была подобна той, какую играет в балете мужчина-танцовщик, подбрасывающий приму в воздух и поддерживающий ее при приземлении.

Несколько лет назад это бы ему не понравилось. Но ведь он уже сделал себе имя, пусть в другой области, так что поддержать таким вот образом Рэйчел теперь ему было только приятно.

Джек действовал с осторожностью, не спеша, но все равно работа спорилась. Боясь поцарапать холст, он пользовался исключительно кистями. Он смешивал и смешивал коричневую и серую краски до тех пор, пока не нашел тот нужный фон, который выгодно оттенял бы птиц.

К тому времени, когда все было готово, адреналин вовсю струился по его жилам. Несмотря на усталость, он чувствовал, что уснет не сразу.


В субботу утром Хоуп проснулась первой. Некоторое время она наблюдала за спящей сестрой, потом заглянула к спящему Джеку. Накинув поверх ночной рубашки шерстяной жакет и надев на ноги ботинки, она вышла из дома, нарвала на обочине дороги букет голубых люпинов и через лес побежала к могиле Джиневры. Поправив руками холмик, Хоуп бережно уложила на него цветы так, как, по ее мнению, понравилось бы Джиневре. Потом, присев на корточки, она обхватила руками колени и принялась медленно раскачиваться — вперед-назад, вперед-назад — до тех пор, пока раздражающие образы бабушек и Саманты окончательно не поблекли в ее памяти. Закрыв глаза, девочка сосредоточилась на образах Джека и Рэйчел, вспоминая, как спокойно она себя чувствовала, когда была маленькой.

Ей хотелось испытать это вновь.


Саманта собиралась, как обычно, поспать в субботу подольше, но, когда Хоуп вышла из ее комнаты, проснулась и не смогла больше заснуть. Ее раздирали противоречивые чувства. Самым сильным было то радостное волнение, которое она испытывала при мысли о бале, однако она также злилась на Джека за то, что он заставил ее ощущать свою вину по отношению к Лидии, и была просто вне себя от ярости из-за бабушек, которые взбесили ее своим бессмысленным визитом. А это, в свою очередь, заставляло ее еще больше беспокоиться за Рэйчел.

Ее Саманте очень не хватало. Хотя они часто расходились во мнениях, но по крайней мере Рэйчел ее любила. Саманта не была уверена, что Джек ее любит, но уж точно не сомневалась, что от бабушек любви ждать нечего. Оставалась только Кэтрин, но она не была членом их семьи.

Саманте хотелось бы, чтобы ей уже исполнился двадцать один год. Тогда бы она не беспокоилась насчет бала. Ей бы не надо было размышлять, надевать ли лифчик и трусики, стоит ли идти в туфлях на высоченных каблуках, которые одолжила ей Хитер. Если бы Саманте уже исполнился двадцать один год, ее бы не волновал прыщ на лбу. Или вопрос о том, что пить. Или что делать, когда Тиг ее поцелует.

Сейчас она посоветовалась бы с Рэйчел, что ей делать. Но Рэйчел здесь не было — только Джек, и это ужасно раздражало Саманту.


Сегодня Джек уехал довольно рано, взяв с собой одну лишь Хоуп. Саманта осталась дома, ссылаясь на то, что очень устала. По правде говоря, Джек чувствовал, что ему тоже хотелось бы остаться. Ему надо было бы отвлечься от поездок в Монтерей, от стерильных коридоров, вынужденного молчания, от монотонности визитов к безмолвной и неподвижной Рэйчел.

Но не навещать ее было бы еще хуже. Кроме того, сегодняшний визит будет кратким. Он обещал Саманте вернуться к двенадцати и привезти с собой провизию.

Заехав к Элизе выпить горячего кофе, они захватили немного и в больницу. Приготовив кофе в палате, Джек поднес чашку к самому носу Рэйчел в надежде, что она почувствует запах.

— Скажи ей о перепелках, — прошептала Хоуп.

Джек заколебался. До сих пор он не говорил Рэйчел, что дописывает ее картины. Хоуп нравилось то, что он делает, а Саманта отказывалась даже взглянуть. Если рассматривать его дочерей как две различные стороны Рэйчел — Хоуп как рассудочную, Саманту как эмоциональную, — то, как опасался Джек, Рэйчел может принять сторону Саманты.

Внезапно ему пришло в голову, что это даже хорошо. Если она находится в коме по психологическим причинам, то гнев может вызвать своеобразный шок, который выведет ее оттуда. Если она не хочет, чтобы он дописывал ее картины — или, скажем, не слишком хочет, — то она очнется и скажет ему об этом.

Поэтому Джек рассказал ей о гагарах, которых закончил в среду, оленях, которых закончил в четверг, и перепелках, завершенных в пятницу. Увлекшись, он стал говорить о красках, которые использовал, об эффектах, которые искал, и о том, какую радость и какое удовлетворение он при этом испытал. Все это время его лицо находилось совсем рядом с лицом Рэйчел, но никакого движения он не заметил.

Они уехали, когда в палате появилась Фэй, и снова сделали остановку у Элизы — на этот раз, чтобы захватить что-нибудь домой. Джек купил большой пакет сандвичей и уже собирался расплачиваться, когда вдруг ему пришла в голову одна мысль.

— Может, купим булочки с орехами для Дункана и Веры?

Удивленная улыбка Хоуп дала ему тот самый ответ, который и требовался. Булочек он купил целую дюжину.


Джек заглянул в студию Рэйчел, но на этот раз пробыл там недолго. С одной стороны, поступил еще один факс от Дэвида, вдогонку к недавней телефонограмме — на них он не собирался отвечать; с другой стороны, Джек не хотел оставлять девочек одних.

После ленча Саманта снова ушла в свою комнату, так что речь шла, собственно, только об одной Хоуп, которая пристроилась с книгой рядом с ним, на софе. Ее присутствие убаюкивало Джека. Откинув голову на спинку софы, он заснул, и проспал примерно час. Проснувшись, он потянулся и, чувствуя прилив энергии, решил пройтись.

— Саманта все еще у себя? — вставая, спросил он.

— Да.

— Разговаривает по телефону?

— Нет. Прихорашивается.

Это было сказано с таким сарказмом, что Джек решил упрекнуть младшую дочь:

— Ничего, скоро и ты будешь этим заниматься. Не хочешь пойти прогуляться?

Кивнув, она закрыла книжку.

— Сэм? Не хочешь пройтись с нами? — постучав в закрытую дверь Саманты, спросил Джек.

— Я только что помыла голову.

— Ну и что же? Пойдем с нами.

— Идите с Хоуп. Я останусь здесь.

Джек с минуту постоял у ее двери. Несмотря на то что иногда она действовала ему на нервы, он действительно хотел, чтобы она пошла с ними. После визита Виктории и Юнис ему казалось очень важным, чтобы они чаще бывали вместе, втроем. Ему нужна семья, черт побери! Ему нравится общаться со своими дочерьми. Они заполняют пустоту его детских воспоминаний, делают его жизнь более насыщенной, что ли.

Кроме того, сегодняшний бал был для Саманты своего рода поворотным пунктом, и Джек хотел как-то его отметить, хотя бы отчасти заменив собой Рэйчел.

— Так ты точно не идешь? — спросил он в последний раз.

— Абсолютно! — крикнула Саманта.

Боясь, что, настаивая, он сделает только хуже, Джек уступил.


Свои туристские ботинки он привез из города в среду. После развода Джек их ни разу не надевал, но сейчас ногам в них было удобно. Уложив в рюкзак воду и кое-какую еду, он закинул его на спину и вышел из дома, держа за руку Хоуп.

Она на время заменила свои счастливые башмаки на туристские ботинки, и, как оказалось, сделала совершенно правильно. Маршрут, по которому она повела Джека — между поваленными стволами деревьев, осинами и пихтами, — оказался довольно тяжелым. Временами приходилось карабкаться в гору, временами идти по более или менее ровной местности. Сквозь нависавшие над головой ветки иногда пробивались лучи солнца, но воздух оставался прохладным, особенно когда они приблизились к ручью. Джек чувствовал его приближение, слышал его нарастающий шум. Увидев поток воды, он решил, что это скорее не ручей, а водопад, каскадами спадающий по скалистым уступам.

Подойдя к потоку, оба молча опустились на колени и стали всматриваться в пенящуюся воду и вслушиваться в ее шум.

— В это время года он шумит сильнее всего, — сказала Хоуп, когда они встали. — Осенью остается лишь тоненькая струйка. — По грубо сколоченному деревянному мосту она провела Джека в благоухающую эвкалиптовую рощу, а затем вывела на открытый луг, где было гораздо теплее. — Видишь овец Дункана?

Под яркими лучами солнца овцы лениво щипали траву. Это была совершенно буколическая картина — темно-зеленые листья растущих в отдалении дубов, светло-зеленая весенняя трава, на которой ярко выделялись красные маки и желтые ирисы, наконец, овцы с их сероватой шерстью и карими глазами. Когда путешественники пересекали луг, животные не обратили на них никакого внимания.

Потом они прошли через дубовую рощу и земляничник по какой-то узкой тропе, которую Джек не смог даже разглядеть, но Хоуп уверенно вела его вперед. Когда дорога пошла вверх и деревья уступили место кустарнику, тропа наконец стала довольно заметной. Здесь было еще жарче. Сняв с себя свитер, Джек завязал его вокруг талии. Поднявшись еще немного выше, они оказались в окружении сосен, и тут за деревьями открылся такой бесконечный простор, что Джек ахнул от неожиданности.

— Правда, красиво? — с понимающей улыбкой спросила Хоуп.

— Еще бы!

Они оказались выше, чем ожидал Джек, и теперь смотрели на дно каньона поверх крон елей и сосен. Столь же живописными выглядели цепи горных хребтов; более отдаленные из них, располагавшиеся ближе к океану, терялись в туманной дымке.

Джек не раз возил своих дочерей в леса Муира, и эти леса тоже были красивы, но теперешнее зрелище с ними нечего было и сравнивать. Да, Рэйчел знает, что такое захватывающая дух красота.

По-турецки усевшись прямо на землю, они пили воду из бутылки и жевали бутерброды.

— Ты часто приходила сюда с мамой? — не отрывая взгляда от долины, спросил Джек.

— Угу. Нам обеим нравится это место. Смотришь — и кажется, будто весь мир движется у тебя перед глазами.

Джек посмотрел — мир действительно куда-то двигался. Возможно, это океан производил такой эффект. А впрочем, свою роль тут наверняка играли и заросшие соснами, кедрами и елями бесчисленные гранитные скалы, на многие мили протянувшиеся вдоль побережья.

Леса Муира не такие. Можно, конечно, закрыть глаза и что-то себе представлять, но это уже не то. Город там находится слишком близко. А здесь — здесь легче дышать, в любом смысле этого слова.

Джек собирался сказать об этом Хоуп, но, взглянув на нее, передумал. Нахмурившись, девочка пристально смотрела вдаль.

— Что случилось?

Бросив на него короткий взгляд, она снова принялась разглядывать горы. Прошло не меньше минуты, прежде чем Хоуп тихо спросила:

— Как ты думаешь, мама когда-нибудь еще придет сюда?

Джек почувствовал боль где-то внутри, но это не был тот привычный ком в желудке — скорее, это болело сердце.

— Хотел бы думать, что да.

— Но точно ты не знаешь.

— Точно никто не знает.

— А что, если она умрет?

— Она не собирается умирать.

— А вдруг она на многие годы останется в коме?

Десять дней назад он не стал бы даже рассматривать такую возможность. Да и пять дней назад он бы ее сразу отверг. Но теперь шла к концу вторая неделя пребывания Рэйчел в коматозном состоянии, врачи перевели ее из реанимации в обычную палату. Все почти пришло в норму, кроме мозга. Баллы по шкале Глазго, которыми оценивается ее состояние, нисколько не изменились.

На многие годы? Это были не просто слова. Но пока Джек не мог полностью оценить их значения.

Сделав глоток воды, Хоуп снова повернулась к нему:

— Папа!

— Да?

— Помнишь, как однажды ты говорил Сэм насчет верности?

— Угу.

— Мне жаль Лидию. Но я не могу ничего сказать Сэм.

— Почему?

— Потому что она моя сестра. Я должна быть ей так же предана, как и она Лидии. Значит, я должна поддерживать ее во всем, что она делает. Разве нет?

— Нет, если ты считаешь, что она поступает неправильно.

Хоуп выжидательно посмотрела на него:

— Я так считаю.

Джек не понимал, чего она хочет.

— Тогда, наверное, ты должна ей об этом сказать.

— Она меня убьет. Ты ведь собираешься вечером знакомиться с ее парнем, да?

— Собираюсь.

— А что, если он тебе не понравится? Ты скажешь ей, чтобы она с ним не ходила? — Голос Хоуп звучал очень настойчиво. — Ты заставишь ее остаться дома?

— И не ходить на бал? Не знаю, Хоуп. Наверное, это было бы уж слишком.

Ее глаза наполнились слезами.

— У меня какое-то нехорошее предчувствие — как перед смертью Джиневры.

— Ах ты, моя милая! — Джек убрал с ее потной щеки прядь светлых волос.

— А у тебя?

По правде говоря, он вообще не думал о парне, с которым собиралась встречаться Саманта, — в основном потому, что у него было полно других дел. Джек всячески защищал Лидию, но не мог же он заставить Саманту дружить с теми, с кем она не хотела дружить. Он это понимал. У него был собственный опыт — его родители говорили одно, а он делал совсем другое.

Да, Саманта его беспокоит. Да, у него масса нехороших ощущений, но это скорее тревога, чем предчувствие несчастья, причем волнуется он не только за Саманту, но и за Рэйчел, и за фирму «Сунг и Макгилл».

Он взял Хоуп за руку — маленькую, еще не вполне женскую.

— В определенный момент, — сказал он, размышляя вслух, — родителям нужно верить, что воспитание будет определять поведение их ребенка, когда папы и мамы нет рядом. Вы обе близки со своей матерью. Она хорошо вас воспитала, и мне хотелось бы думать, что Саманта знает, чего ждет от нее мать.

— Она знает, — пристально посмотрев на него, сказала Хоуп. — Но не обязательно так и поступит.

За несколько секунд до этого Джек подумал точно так же.

— Ты знаешь что-то такое, чего я не знаю?

— Нет, — быстро ответила Хоуп.

— Она что-то затевает?

— Не знаю, — пожала плечами девочка.

— Это правда?

Она энергично закивала.

Джек ей не поверил, но настаивать не стал. В конце концов, если он хочет узнать, что затевает Саманта, ему надо спросить об этом саму Саманту.

Глава 16

Саманта хорошо сделала, что рано начала собираться. Чтобы ее волосы выглядели как надо, ей пришлось целых два раза принимать душ. Дезодорант никак не высыхал, глаза она подвела неудачно, и пришлось все переделывать; и хотя она решила, что в прозрачных черных чулках она будет казаться вполне взрослой, Саманта так и не придумала, как быть с лифчиком, а ведь пора было уже надевать платье.

У нее было два черных лифчика — оба с бретельками. Когда она станет танцевать с Тигом с его по меньшей мере шестью футами, бретельки будут ему видны.

В поисках лифчика без бретелек Саманта стала рыться в гардеробе Рэйчел, но ничего интересного там не нашла, не считая отцовских боксерских трусов и нескольких фотографий в рамках. Саманта не понимала, зачем мама их хранит. Ведь Рэйчел ненавидит Джека. Он может сколько угодно твердить о верности, но это, разумеется, одни разговоры. Они развелись — и этим все сказано.

Задвинув ящики, она повернулась, чтобы уйти.

— Ну как, все в порядке? — На пороге стоял Джек, вспотевший и расслабленный — видно, он неплохо провел время со своей любимой дочерью.

«Ничего не в порядке! — хотелось закричать ей. — Моя мать лежит в коме, мой отец — полное ничтожество, и у меня нет даже лифчика без бретелек».

— В полном, — проворчала она и прошмыгнула мимо.

— Что-то не похоже, — сказал Джек, двинувшись вслед за ней по коридору.

— Я нервничаю, понятно? — круто развернувшись, вскричала Саманта. — Для меня это большое событие. Ради Бога, оставь меня в покое!

Пожав плечами, он отступил, но даже это еще больше разгневало Саманту. Сейчас ей хотелось спорить, визжать и орать, чтобы выпустить накопившийся внутри пар. Ей даже хотелось плакать, но будь она проклята, если перед ним заплачет. Пусть этим занимается Хоуп!

Кроме того, уже нет времени, чтобы снова подводить глаза.


Без пяти шесть посвежевший после душа Джек стоял на кухне и смешивал в миксере любимый соус Рэйчел. Пока он это проделывал, Хоуп сосредоточенно выкладывала на блюдо крекеры. Они едва успели отнести то и другое в гостиную, когда в дверь позвонили.

— Боже мой! — запричитала из своей комнаты Саманта. — Поговори пока с ним. Я еще не готова.

Открыв дверь, Джек увидел на пороге молодого человека одного с ним роста — только черноволосого, темноглазого и неважно выбритого. На нем был поношенный смокинг, который, правда, плохо сочетался с тенниской, широким кожаным ремнем и потертыми черными туфлями.

«Что ж, — подумал Джек. — Настали другие времена, так что будем плыть по течению».

Он протянул руку:

— Я отец Саманты.

Ответное рукопожатие было твердым и несколько самоуверенным.

— Тиг Раньон.

Не выпуская его руки, Джек потащил парня в дом.

— Саманта сказала, ты живешь в Большом Суре?

— Немного дальше по улице, — ответил тот, кивнув то ли на север, то ли на юг. — Как там мама Саманты?

— Все то же самое. Спасибо, что спросил. Она знает твоих родителей?

— Должна знать. У них автозаправка в самом центре.

Джек кивнул. Он знал две здешние заправки — обе скверные.

Подойдя к ним с крекерами и соусом, Хоуп без улыбки посмотрела на Тига.

— Привет, Хоуп! — сказал тот. — Это ты приготовила? — Он окунул крекер в соус и целиком запихнул его в рот. — М-м. Неплохо!

Джек подождал, пока он проглотит.

— Ну, так в чем состоит ваш план?

— План? — переспросил Тиг, стряхивая с рук соль.

— На сегодняшний вечер.

— Не знаю. Это же у Саманты бал. Она и договаривалась.

— И когда ее ждать обратно?

Тиг ответил недоуменным взглядом.

— Ну хорошо — когда твои родители ждут тебя обратно?

— Где-то утром.

— На рассвете, что ли?

— Да нет, — немного подумав, ответил он.

— Попозже?

— Наверно. Может быть, в полдень. Это зависит от того, когда мы встанем.

Джеку не очень хотелось это слышать.

— И где же вы будете спать?

Тиг пожал плечами:

— Это ведь ее бал.

— Привет, Тиг! — сказала вошедшая Саманта.

Она так великолепно выглядела, что у Джека перехватило дыхание. Внезапно ему стало страшно.

— Эй! — вместо приветствия сказал Тиг. — Ты готова?

Никаких «Ты прекрасно выглядишь» или «Попробуй этот соус, он просто замечательный; спасибо, Хоуп». Джеку не нравились эти ботинки, этот широкий кожаный ремень, не нравилась выцветшая тенниска. Не нравился ему и сам парень.

Он решительно двинулся к Саманте, взмахом руки велел ей следовать за собой и пошел к ее спальне, оглянувшись только для того, чтобы проверить, идет ли она за ним.

Она шла, хотя и с недовольным видом.

— Мне нужно ехать! — прошипела она, когда они вошли в спальню.

— Ты замечательно выглядишь, — сказал Джек, чем явно застал ее врасплох. Он был готов поклясться, что заметил, как по ее лицу промелькнуло недоверие, сразу же сменившееся настороженностью.

— Правда?

— Мне хотелось бы, чтобы тебя сейчас видела мама. — У него вдруг появилась одна идея. — Подожди-ка. Я принесу фотоаппарат…

Саманта схватила его за руку:

— Нет, папа, пожалуйста! Он же ждет!

«Надо было держать камеру наготове». Жаль, что эта мысль пришла ему в голову только сейчас.

— Ты действительно выглядишь потрясающе, — сказал Джек, и его вновь охватил страх. Она растет слишком быстро. — Может, поговорим насчет комендантского часа?

Она посмотрела на него так, будто у него вдруг выросли рога.

— Комендантского часа? Это ведь на всю ночь, и ты об этом знал заранее.

— Я знал, что ты будешь ночевать у Лидии, но ведь это отменяется. Так что поведай мне свои планы. Я хочу знать, где ты будешь.

— Бал состоится в школе.

— Эта часть программы меня как раз не волнует. — Среди завалов на ее столе Джек нашел ручку и оторвал от ближайшей тетради клочок бумаги. — Вечеринки будут до и после. Мне нужны номера телефонов.

— Не надо! — крикнула она. — Ты не смеешь меня проверять! Если ты позвонишь, я умру!

— А что, если твоя мать очнется?

Это на нее подействовало. Саманта так и осталась стоять с широко раскрытыми глазами и полуоткрытым ртом.

— Ну хорошо, — решив пойти на компромисс, сказал Джек. — Тогда назови мне имена. Только имена. — Можно всегда позвонить в справочную. — Вечеринка до бала будет у Джейка… Драммера, что ли?

— Драмбла.

— А где будет та, что после?

— Думаю, у Пэм, но точно я не знаю. Это зависит от того, кто когда уйдет с бала, захотим ли мы есть, как себя будем чувствовать, так что я не знаю.

Если бы Джек так вел свои дела, то давно бы обанкротился.

— Как ты думаешь, твоя мать была бы удовлетворена подобным ответом?

— Конечно. Она мне доверяет.

— Я тоже. А вот другим ребятам не доверяю. — У него возникла еще одна идея. — Возьми мой сотовый телефон.

И снова этот взгляд, говорящий «Ты что, с луны свалился?».

— Зачем?

— Чтобы мы могли связаться.

Саманта пришла в ужас.

— На школьные балы никто не берет сотовых телефонов. А кроме того, куда я его дену? На этом платье нет карманов.

— Положи в сумочку.

Она показала ему нечто крохотное на тонюсеньком ремешке.

— Ладно. Обойдемся без телефона. Как фамилия Пэм?

Саманта с неохотой сообщила. Джек только начал записывать фамилию Пэм, как дочь уже двинулась прочь из комнаты.

— Подожди! — остановил ее он, поскольку все еще был неспокоен.

— Ну что еще? — обернувшись, нетерпеливо спросила она.

— Позвони мне, если возникнут какие-то проблемы.

— Ты ожидаешь проблем?

— Нет. — Он подошел поближе. — Я не собираюсь говорить тебе, когда возвращаться домой. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Но я хочу, чтобы в десять утра ты мне позвонила. Пожалуйста.

— В десять? Папа!

— Саманта, тебе всего пятнадцать лет. Все, о чем я прошу, — это позвонить.

— Ладно, — сказала она и исчезла в коридоре.

Джек пошел за ней в гостиную, появившись там в тот момент, когда Саманта уже тащила Тига к двери.

— Пока! — крикнула она, неопределенно махнув рукой.

И прежде чем Джек успел сказать, что нужно все-таки поесть, прежде чем он успел предупредить Тига, что, если произойдут какие-то неприятности, тот дорого заплатит, Саманта и Тиг уже исчезли.


Дом Джейка Драмбла походил на зоопарк — в том смысле, что Саманте еще никогда не приходилось видеть столько народу на такой маленькой площади. При этом почти все были не из ее школы — громадные парни с бычьими шеями и широкими плечами (очевидно, результат занятий футболом) и о чем-то весело болтающие развязные девицы.

— Ты кого-нибудь из них знаешь? — спросил Тиг, доставая из бара две банки пива и подавая Саманте одну из них.

— Наверное, это футболисты — как Джейк, — предположила она и на долю секунды вдруг пожалела, что не видит здесь кого-нибудь вроде Лидки и Шелли.

— А вот и Пэм. Пэм! — позвала Саманта и потащила Тига через толпу, время от времени останавливаясь и оглядываясь, так как Тиг заговаривал то с одной девочкой, то с другой. Она не могла их винить — Тиг был здесь самым классным из ребят. Когда они приблизились к Пэм, Саманта взяла его под руку, чтобы никто не сомневался, что сегодня Тиг принадлежит ей.

Поболтав и посмеявшись с Пэм и Джейком, Саманта и Тиг перешли к другой группе ребят. Они пили пиво, ели поп-корн и снова пили пиво. Тиг оказался заботливым кавалером — он не допускал, чтобы Саманта оставалась без пива.

— Ну, как ты себя чувствуешь? — с усмешкой спросил он, отводя ее в угол.

— Прекрасно, — улыбнулась Саманта, у которой от обретенной свободы и от пива слегка кружилась голова. — Замечательная вечеринка.

Опершись руками, Тиг прижал се к стене. Их губы разделяли считанные дюймы.

— Мне мало кто так нравится. Ты просто прелесть. — И он поцеловал ее так нежно, что все ее тревоги сразу показались ей нелепыми. Его губы двигались, показывая Саманте, что делать, и отстранились прежде, чем ей этого хотелось.

— Как, неплохо? — спросил Тиг.

Она кивнула.

— Еще?

— Угу.

На этот раз поцелуй был более долгим. Саманта читала о том, что во время поцелуя задыхаешься, а внутри загорается огонь. Ничего подобного она не почувствовала.

Рэйчел бы этого не одобрила. Она считает, что надо проявлять сдержанность, сохраняя себя для избранника, но кто может сказать, что это не Тиг? Бывает же любовь с первого взгляда. И потом, неужели Рэйчел была девственницей, когда выходила замуж за Джека? Саманта думает, что нет. Так как же они оба могут ее критиковать? Кроме того, если Рэйчел так беспокоится, то давно уж могла бы очнуться от своей проклятой комы. Вместо того чтобы свалить все на Джека, сама бы распоряжалась и предупреждала. О, она, конечно, потребовала бы детального описания маршрута, обзвонила бы других родителей, и Саманта наверняка оказалась бы на коротком поводке. Если бы мать не попала в аварию, ее бы здесь не было.

От этой мысли у нее неприятно зажужжало в голове. Чтобы успокоиться, Саманта постаралась сосредоточиться на поцелуе. Это было не так уж сложно сделать, поскольку Тиг положил ее руки себе на спину и прижался к ней бедрами. Ого-го, что она почувствовала! Не успела Саманта перевести дыхание, как язык Тига проник к ней в рот. Вздрогнув, она отпрянула бы, если бы было куда, но сзади находилась стена, а руки Тига не давали возможности ускользнуть в сторону.

— Не останавливайся, — прошептал он. — Это классно. Возьми мой язык. — Он оказался прав — это действительно было классно и сексуально, совсем по-взрослому. Язык Тига скользил по ее языку, ее тело начало дрожать. — Не сопротивляйся, плыви по течению, — прошептал Тиг, и она подчинилась.

Тяжело дыша, он издал какой-то гортанный звук и отстранился.

— Фу! Нам нужно куда-нибудь пойти.

Саманта не успела еще вникнуть в сказанное им, как заметила, что комната начала пустеть.

— А как же бал? — с трудом проговорила она.

— Не важно. Пойдем куда-нибудь, где мы будем одни.

— Нет, пойдем на бал! — настаивала Саманта.

Она ни за что на свете не пропустит своего первого бала. Она хочет, чтобы ее там видели с Тигом Раньоном. Они такая прекрасная пара. Лидия просто умрет, когда увидит, как классно они выглядят, не говоря уже о том, что суперпоцелуйщики должны быть и супертанцорами. А пока они с Тигом не начали танцевать, они, конечно, будут целоваться.

Так оно и произошло. По дороге от дома Джейка к школе они в кабине грузовика распили на двоих еще одну банку пива, окончательно прикончив ее в дальнем углу стоянки, подальше от посторонних глаз. На этот раз, когда он начал ее целовать, Саманта уже знала, что делать. Чувствуя себя сильной и ловкой, она мечтала как можно лучше провести время. Жизнь слишком коротка, чтобы беспокоиться о вреде алкоголя. Посмотрите на ее мать — эта трудолюбивая пчелка всегда поступала по правилам, а теперь лежит в коме из-за того, что неизвестно кто врезался в ее машину.

Сильнее прижавшись к Саманте, Тиг протянул руку к ее груди. В результате своих метаний Саманта вообще не надела лифчик, так что теперь она сразу почувствовала его пальцы. Испугавшись, она вскрикнула, но Тиг успокоил ее чуть слышными словами, а его движения — словно он месил тесто — вскоре стали доставлять ей удовольствие.

— К черту бал, — прошептал он.

— Нет, нет! — Саманта отстранилась. Действуя слишком быстро, Тиг испугал ее. Саманта хотела полностью контролировать свои действия. — Я хочу пойти.

Она за руку вытащила его из грузовика, но он тут же прижал ее к борту.

— Ты меня дразнишь, Саманта.

— Нет. Просто я действительно хочу на бал.

— Может, сделаем это потом? — спросил он, приподняв обе ее груди и опустив голову, чтобы поцеловать их через платье.

Теперь это получилось грубее и было уже не так здорово. Саманта хотела сказать ему об этом, но не могла найти слов. Все, о чем она могла думать, — как бы поскорее увернуться от него и сказать: «Это мой бал!» Если она и почувствовала облегчение от того, что он уступил без сопротивления, то через минуту уже об этом забыла. Это был ее бал, она возбуждала самого классного в мире парня. Что может быть лучше?

Оказалось, что может быть еще лучше. Озаренный темно-красными огнями физкультурный зал превратился в нечто бесподобное, а Тиг на глазах у всех ее знакомых показал себя потрясающим танцором. Собственно, он не столько двигался, сколько ритмично раскачивался под музыку, при этом не отрывая от нее глаз. У Саманты вновь начало покалывать внутри, как во время поцелуев, так что, когда начался медленный танец и они прижались друг к другу, она почувствовала блаженство.

Положив голову ему на плечо, она двигалась вместе с ним, чувствуя себя расслабленной и уставшей. Когда Тиг предложил выйти на воздух, она не стала спорить. Они вышли из школы и подошли к грузовику. Открыв пару банок пива, Тиг быстро выдул свою, помог Саманте со второй и открыл третью. После этого он поцеловал Саманту и снова потрогал ее грудь. Саманта не возражала, но сразу же потащила его обратно в школу.

* * *

Джек и Хоуп стояли в мастерской Рэйчел среди деревянных заготовок, которым вскоре предстояло превратиться в рамы.

— Ты знаешь, как это делать? — спросила Хоуп.

— Конечно, — ответил Джек. — Я же делал это раньше. — Но очень давно, и ни разу для выставки. — Эти куски дерева, — он показал какие, — нужно обрезать, чтобы они соответствовали вот этому. Потом надо просверлить отверстия для гвоздей, склеить, забить молотком гвозди и зажать, — он указал на громоздкое металлическое приспособление, — вот в этих специальных тисках. Как видишь, сущие пустяки!

— Но… а как же картина?

— Не сегодня. Рама должна просохнуть в тисках. Потом к ней прикрепляется холст, который мы затем прибьем гвоздями.

— Сущие пустяки! — усмехнулась Хоуп.

— Конечно. — Если ничего не выйдет, он всегда может спихнуть это дело Бену. — Я думаю, ты могла бы мне помочь. Это нетрудно. Хочешь?

— Да! — обрадовалась Хоуп.

— Какую будем делать первой? — спросил Джек.

Внимательно осмотрев выстроенные в ряд готовые холсты, Хоуп указала на гагар.

— Это моя любимая.

Джек подозревал, что она хотела доставить ему удовольствие, но спорить не стал — картина с гагарами нравилась ему больше других. Глядя на нее, он чувствовал себя ближе к Рэйчел, а сегодня вечером ему это было очень нужно. Он думал, что будет полезно немного отдохнуть от больницы, но все оказалось по-другому — он уже жалел, что не поехал. Он звонил туда — состояние Рэйчел не изменилось, но он все равно нервничал.

Впрочем, отчасти это наверняка связано с Самантой. Джек не был уверен, что обошелся с ней так, как надо, но, черт возьми, ему приходится двигаться на ощупь! Возможно, Рэйчел нашлась бы, что сказать и что сделать, а может быть, и нет. В любом случае Джек был бы рад ее вмешательству. Он сказал Кэтрин правду — они обычно вместе обсуждали возникшие проблемы. Сейчас Джек остро чувствовал всю тяжесть потери. Одно дело — решать, отшлепать ли расшалившуюся малышку или оставить ее на время одну в спальне, и совсем другое — вводить ли комендантский час, запрещать ли пить и читать ли лекцию о сексе, а Тигу Раньону нужен именно секс. Джек ни минуты в этом не сомневался. Парень слишком физически развит и слишком самоуверен, чтобы не иметь сексуального опыта.

Нужно было настоять, чтобы Саманта взяла с собой телефон.

Станет ли она его использовать — это уже совсем другой вопрос.

Впервые за последние дни желудок вновь скрутило — образовался знакомый ком. Сделав глубокий вдох, чтобы с ним справиться, Джек поднял охапку заготовок.

— Хорошо, — сказал он Хоуп, направляясь к рабочему столу, — давай посмотрим, что можно сделать.


Саманта и Тиг ушли с бала вскоре после десяти и вместе с Пэм и Джейком отправились к Йену Макуэйну. Здесь, конечно, играла не живая музыка, но зато было сколько угодно пиццы, пива и пунша, оказавшегося удивительно сладким и приятным. Заметив кое-какие знакомые лица, Саманта уже не чувствовала себя одинокой, когда Тиг куда-то уходил. Но он уходил ненадолго. Он всегда возвращался, и при взгляде на Саманту его глаза загорались.

Саманте это нравилось. Тиг как будто доволен, что, наверное, говорит о его чувствах к ней. Если бы она ему не нравилась, он бы скучал и стремился побыстрее уйти. Или с мрачной физиономией подпирал бы стенку.

Но он обращался с ней как с принцессой, все время улыбался, приносил ей выпивку, танцевал в обнимку, даже если звучала быстрая музыка. Тем временем атмосфера в комнате ощутимо изменилась. С каждой минутой ребята вели себя все свободнее, музыка становилась все громче, танцы — все неистовее. Когда очищенный от коробок из-под пиццы, бутылок и банок обеденный стол превратился в площадку для танцев, кое-где стал звучать истерический смех. Смех перешел в аплодисменты, когда какая-то запрыгнувшая на стол пара начала там обниматься. А когда девица, изображая, будто танцует буги-вуги, сбросила с себя верхнюю часть одежды, раздались истошные выкрики.

Тиг обнимал Саманту сзади, исполняя под музыку все те же ритмичные движения, что и раньше. Прижимаясь к ней всем телом, он периодически пощипывал губами ее ухо и водил руками по груди. Это было здорово.

— Ты только посмотри на нее! — прошептал он Саманте на ухо.

Держа руки над головой, девица на столе смеялась и пела, ее голые груди двигались в ритме танца. В другое время это, безусловно, смутило бы Саманту, но сейчас ответственная за подобные вещи часть ее сознания просто отключилась. Она здорово опьянела и уже плохо понимала, что происходит, так что, когда Тиг, схватив одной рукой сразу две бутылки, повел ее к выходу, Саманта нисколько не насторожилась. Грохот музыки слышался даже здесь. Они танцевали в темноте, прижавшись друг к другу так, как Саманта раньше никогда бы не посмела не то что сделать, но даже и подумать, но это было прекрасно; они пили пиво, и это тоже было прекрасно, просто восхитительно. От смеха и танца у нее кружилась голова. Саманта чувствовала себя взрослой и чрезвычайно сексуальной. Когда Тиг взял ее за руку и повел к своему грузовику, она послушно пошла за ним.

Усадив Саманту рядом с собой, он обнял ее рукой, в которой так и держал початую бутылку с пивом, и завел мотор.

— Куда мы едем? — спросила она, удивляясь тому, как он может вести машину, если перед глазами все кружится, но ведь Тиг был старше и знал, что делает.

— Куда-нибудь в тихое место, — сказал он. — Ни с кем не хочу тебя делить.

Саманте нечего было на это ответить, она улыбнулась, закрыла глаза и уткнулась лицом в его заросшую щеку — даже это казалось ей эротичным. Никто из знакомых мальчиков не брился чаще одного или двух раз в неделю. Щетина говорила о том, что Тиг — настоящий мужчина.

Проехав совсем немного, грузовик свернул с дороги. Выключив двигатель и погасив фары, Тиг сделал большой глоток, поставил бутылку на дно кабины и повернулся к Саманте. Ни слова не говоря, он обхватил руками ее лицо и стал целовать. Сначала она почувствовала только вкус пива, потом ощутила его язык — на этот раз он вел себя грубее, но все равно получалось неплохо. Все тело покалывало, и это немного сбивало с толку, так как было ясно, что оно требует чего-то большего.

Тиг держал ее голову до тех пор, пока она не ответила на поцелуй, и тогда он переключился на груди. Помяв их как следует, он нашел соски и принялся их теребить. Саманта выгнулась дугой, у нее отчаянно кружилась голова, но ей было хорошо, особенно когда что-то изменилось. Прошла целая минута блаженства, пока она поняла, что ее груди обнажены и торчат из платья. Она с изумлением посмотрела на них, но тут обзор закрыла голова Тига. Его большой палец ласкал один сосок, губы ухватили другой, и тут ощущения внезапно стали чересчур сильными. Она издала протестующий звук, чувствуя себя совершенно пьяной и беспомощной.

— Сейчас будет полный кайф, — прошептал он и опустил ее на сиденье.

— Тиг, я не… это не…

— Конечно, — произнес он своим взрослым, сексуальным голосом, просовывая руку у нее между ног. Саманта попыталась сжать бедра, но он начал ее трогать, и это было так здорово, что она на минуту уступила ему, да, уступила, даже стала двигаться сама, пока голова снова не закружилась.

— Мы… должны… остановиться, — прошептала Саманта, стараясь привести свои мысли в порядок. Какая-то часть ее существа хотела, чтобы он продолжал, но это была все же меньшая часть. Губы Тига сжимали ее сосок, а рука каким-то непонятным образом успела проникнуть в трусики и трогала то, чего не должна была трогать.

— Нет! — крикнула она, пытаясь вывернуться так, как сделала это возле грузовика, но теперь она лежала на спине с раздвинутыми ногами, а Тиг давил на нее сверху всем своим весом. Его бедра ритмично двигались, оставляя место только для руки, которая продолжала ее трогать и уже пыталась проникнуть внутрь.

— Я сначала сделаю это пальцем, — тяжело дыша, сказал Тиг, и Саманта стала отчаянно извиваться. Это уже не было веселым приключением. Своим пальцем он делал ей больно.

— Отпусти меня! — Саманта попыталась отпихнуть его от себя.

— Я тебя подготовлю…

— Меня сейчас стошнит! — воскликнула она, и это было правдой. Преодолевая тошноту и головокружение, она схватила его за волосы и начала их тянуть.

— Что за…

«Дай ему по яйцам», — всегда говорила ей мама, и теперь Саманта так и поступила. Удар получился не очень сильным, но отодвинул Тига настолько, что Саманта сумела высвободиться, открыть дверцу кабины и вывалиться наружу.

— Какого дьявола ты это делаешь? — крикнул ей вдогонку Тиг.

Но Саманта была уже сыта по горло музыкой, танцами и пивом, а еще больше — Тигом Раньоном. Наскоро приведя в порядок одежду, она бросилась бежать. Каблуки цеплялись о траву, она спотыкалась, чуть не падала, но упорно стремилась вперед. Пробежав какую-то рощицу, она стала задыхаться и вскоре остановилась. Здесь, в чьем-то дворе, ей стало совсем плохо. Держась за живот, Саманта с трудом доковыляла до стоявшего неподалеку дома, где, очевидно, все уже спали, сползла на землю, боком прижалась к стене и подтянула колени. С трудом преодолев приступ тошноты, она учащенно задышала, настороженно прислушиваясь к темноте. Тига как будто не было слышно, но в голове шумело, а взгляд толком не мог ни на чем сосредоточиться.

Новую битву с желудком она все же проиграла — ее стошнило. Чуть отдышавшись, Саманта встала и отошла от дома. Оглядев из-за дерева улицу и не обнаружив на ней грузовика, Саманта побежала. Но, едва повернув за угол, она без сил опустилась на землю. Посидев немного, она заставила себя встать и бежала до тех пор, пока снова не завернула за угол. Ее опять вырвало, после чего Саманта вновь повалилась на землю, моля Бога о том, чтобы ее никто не увидел. Она не имела никакого представления, где находится. Голова начинала болеть. Если бы она могла сейчас вырыть какую-нибудь нору, то непременно забилась бы туда и забросала бы себя сверху землей. Ее тошнило, она была сбита с толку и испугана.

Она снова двинулась вперед — в одних чулках, прижимая к груди туфли и безуспешно пытаясь разобрать надписи на стенах домов. Завернув за угол, Саманта вдруг заметила приближающийся грузовик и поспешно скрылась за кустом, но это был не Тиг. Еще раз повернув и снова увидев грузовик, она не стала прятаться, а уверенно продолжала идти, как будто точно знала, куда направляется. Когда тот же самый грузовик в третий раз проехал мимо, она почувствовала беспокойство.

— Эй, детка! — позвал голос, показавшийся ей гораздо старше и опаснее, чем голос Тига.

Испугавшись, Саманта свернула к ближайшему дому и стала рыться в сумочке, словно искала ключ. Когда грузовик уехал, она продолжила свой путь.

В надежде найти телефон она пробежала несколько кварталов. Ей хотелось лечь и заснуть, и спать, спать, и чтобы мама охраняла ее покой, но мама была в больнице, в коме; а после того, что Саманта натворила, она не могла позвонить Лидии, и, наконец, у нее не было телефона!

Она прислушалась, пытаясь отделить шум транспорта от шума в голове, затем прошла квартал, снова прислушалась и двинулась в том направлении, которое показалось ей правильным. Болело все — голова, грудь, живот, ноги. Да еще она не заметила трещины на тротуаре и, обернувшись на шум очередного грузовика, оступилась и упала на руку, которая теперь тоже болела.

Отчаянно желая попасть домой, Саманта начала тихо плакать. Она была уже в полном отчаянии, когда добралась до конца улицы и прочитала на табличке ее название.

— Слава Богу, слава Богу, слава Богу, — пробормотала она и снова побежала.

Через пять минут она уже нашла телефон-автомат. Подняв трубку, она набрала номер и стала ждать, пока папа ответит.

Глава 17

Когда зазвонил телефон, Джек рисовал. Ему не надо было смотреть на часы, чтобы понять, что что-то произошло. Хоуп он отправил спать в двенадцать, то есть больше часа назад.

Что-то случилось или с Рэйчел, или с Сэм. Отбросив палитру и кисть, он схватил трубку:

— Алло?

Наступила пауза, затем послышалось отчаянное:

— Папа! Приезжай и забери меня отсюда!

Он нервно сглотнул. «Значит, это не с Рэйчел», — подумал Джек и почувствовал сначала облегчение, а затем страх.

— Где ты? Что случилось?

— Мне плохо.

— Слишком много выпила? — Это еще самая меньшая из бед.

— Меня тошнит. Ты можешь приехать?

Он уже стирал краску с рук.

— Уже еду. Скажи мне, где ты находишься. — Когда она назвала ему пересечение двух улиц, он спросил номер дома.

— Это телефон-автомат! — со слезами в голосе крикнула она. — Ты можешь приехать побыстрее?

Если поспешить, туда можно доехать за тридцать пять минут, но при чем здесь телефон-автомат?

— Ты одна?

Где, черт возьми, ее кавалер? И что он с ней сделал?

— Быстрее, папа!

— Саманта, может, вызвать «скорую помощь»? Или полицию? Если у тебя неприятности…

— Я просто хочу попасть домой!

— Ладно, милая, ладно. Я уже еду, только оставайся там — никуда не уходи! А если кто-то подойдет, сразу вызывай копов, ладно?

— Ладно, — дрожащим голосом сказала она.

Его осенило.

— Через пять минут позвони мне в машину. — Он не знал, что произошло, но не хотел, чтобы Саманта, повесив трубку, вновь почувствовала себя одинокой. Будет лучше, если она сможет поговорить с ним, пока он едет. Если она потеряет сознание или случится новая неприятность, он сможет сам вызвать «скорую».

— Я не знаю номера! — захныкала она.

Джек назвал ей номер и велел повторить.

— Через пять минут, ладно?

— Ладно.

Повесив трубку, он увидел рядом с собой окончательно проснувшуюся Хоуп.

— Можно, я тоже поеду?

Вместо ответа он взял дочь за руку и, захватив свой бумажник, побежал с ней к машине.


Пять минут прошло, прошло даже десять, а телефон в машине молчал. Вцепившись в руль, Джек сквозь туман гнал «БМВ» вперед с максимально возможной скоростью, моля Бога, чтобы Саманта все еще была на месте, когда они приедут.

— Скажи, — обратился он к Хоуп, — что ты знаешь такого, чего я не знаю?

— Ничего.

— Знаешь, понятие верности бывает разным. Сейчас верность сестре заключается в том, чтобы помочь ей вернуться домой целой и невредимой.

— Саманта знала, что мне не нравится то, что она делает, поэтому ничего мне не говорила. Только ты мог спросить, куда она собирается.

— Я спросил, но это мало что дало.

Зря он пытался обвинить Хоуп. Она права — это была его обязанность, с которой он не справился.

Хорошо уже и то, что у Саманты хватило ума позвонить.


Он въехал в Кармел в начале третьего ночи. Улицы были совершенно пустыми. Джек нашел тот перекресток, который назвала Саманта, нашел телефонную будку, быстро притормозил и… никого не увидел. Выйдя из машины, он стал оглядываться по сторонам, надеясь, что она где-то поблизости стоит и ждет, когда дочь сама его позвала:

— Папа! — Вся ее бравада куда-то испарилась, сейчас она снова была маленькой девочкой, съежившейся на полу телефонной будки; в свете фонарей залитое слезами лицо казалось зеленоватым. — Я перепутала номер, — плача, говорила она, — не смогла запомнить. Он выпал у меня из памяти. Я все, все перепробовала!

Опустившись на колени, он привлек ее к себе и крепко обнял. Подбежавшая Хоуп помогла усадить сестру на переднее сиденье и пристегнуть ремень, после чего вновь обежала машину и проскользнула назад. Сияв с себя пиджак, Джек укрыл им Саманту, которая в своем открытом платье не переставая дрожала от холода.

— Нам не нужно в больницу? — мягко спросил он, положив руку ей на голову. Синяков или крови не было заметно, но Джек старался не смотреть на те места, которые пугали его больше всего.

Она покачала головой.

— Просто я слишком много выпила.

— А где же твой кавалер?

Она начала плакать.

— Он хотел… кое-что сделать… а я не захотела.

У Джека заныло сердце.

— Вот и молодец, — все так же мягко сказал он. Нагнувшись, он поцеловал ее в голову и поехал домой.


Несмотря на поздний час, Джек вел машину медленно и осторожно, стараясь оттянуть тот момент, когда придется расспрашивать дочь о случившемся. Большую часть пути Саманта проспала, свернувшись под его пиджаком. Джек велел ей сказать, если ее станет тошнить, чтобы можно было вовремя остановить машину, но глаза девочки оставались закрытыми, а дыхание ровным. Пьяной она не выглядела. Судя по всему, ее уже вырвало, а раз так, то теперь вредные вещества уже не попадут в кровь. Но Джек понимал, что тошнота объясняется у Саманты не только физическими, но и психологическими причинами.

«Он хотел кое-что сделать, а я не захотела», — сказала она, и эта фраза настойчиво вертелась в голове Джека. Что именно она значит? Но ничего спрашивать он пока не стал. Он помнил, как в свое время его допрашивал отец — да нет, еще хуже, он допрашивал его сестру, считая ее виновной до тех пор, пока она не докажет обратное. Джек не хотел проделывать с Самантой что-нибудь подобное.

Так что же, альтернативой является молчание? Джека научили молчанию отец, которому нужно было на кого-то возложить вину, и мать, которая ненавидела семейные разногласия. Рэйчел научилась молчанию у своей матери, которая знала все обо всем. Когда Джек встретил Рэйчел, они были похожи на вырвавшихся на волю узников, поэтому говорили о многом и подолгу. Но прошло время, и старые привычки вернулись. Да, так оно и получилось. Но в случае с Самантой молчание не поможет. То, что случилось, нельзя замести под ковер и сделать вид, что ничего не произошло. Придется поговорить.


Когда они приехали домой, Джек на руках отнес Саманту в ее комнату. Пока она принимала душ, он молча глядел на лес, думая о том, не смывает ли она улики. Правда, она заявила, что в больницу ей не нужно. Если бы он стал настаивать, это означало бы, что он не верит, не доверяет ей. Да, в такой ситуации любой ход получается проигрышным.

Шум воды прекратился. Подождав, пока Саманта ляжет в постель, Джек направился в ее комнату, чтобы убедиться, что все в порядке. Свет он зажигать не стал. Когда глаза привыкли к темноте, он подошел к ее постели. Сквозь приоткрытое окно проникали запахи влажной земли, листьев и древесной коры. Знакомая, умиротворяющая обстановка.

Саманта лежала, до подбородка укрывшись одеялом. Если бы она спала, Джек сразу бы ушел, но ее глаза были открыты, в них стояли слезы.

— Что мне нужно знать, — присев на корточки, мягко сказал Джек, — это… касался ли он тебя так, как не должен был касаться. — Он не знал, как об этом говорить. Сказать по правде, он даже не был абсолютно уверен, что Саманта до этого инцидента оставалась девственницей.

Она не отвечала.

— Если это было изнасилование… — начал Джек.

— Нет.

— Изнасилование, которое совершил знакомый.

— Нет.

Подождав, не скажет ли она чего-нибудь еще, он продолжал:

— Поговори со мной, Сэм. Я беспокоюсь, я встревожен. А ты расстроена. Я ведь хочу тебе помочь. — Саманта молчала. Когда прошла еще минута, Джек сказал: — Если бы твоя мать была здесь, она бы сделала то же, что и я. Она бы сидела здесь и пыталась с тобой поговорить. Пойми, никто тебя не обвиняет, никто не ищет твоей вины. Нужно убедиться, что тебе не нужна медицинская помощь или даже юридическая. Но должен тебе сказать, — с резким смешком добавил он, — я задушу этого парня, если он тебя изнасиловал.

— Он не изнасиловал, — прошептала она.

— Но ты очутилась одна в телефонной будке, в центре города. — Джек пытался ее разговорить. — Может, расскажешь мне, что случилось, — естественно, в тех пределах, которые способны выдержать мои чувствительные уши?

Она закрыла глаза. По щеке поползла одна слезинка, за ней другая, Саманта закрыла лицо руками и стала протяжно всхлипывать.

«Жаль, что здесь нет Рэйчел», — испытывая, как и Саманта, беспомощность и страх, подумал Джек. Он совершенно не представлял себе, как говорить с пятнадцатилетней девочкой. Это женское дело.

Но Рэйчел сейчас здесь нет, и, возможно, долго не будет. Эта мысль была ему неприятна, но надо же смотреть в лицо реальности. Кроме того, Саманта не попросила его уйти — пожалуй, это важный момент.

Снова присев на корточки, Джек гладил ее по голове до тех пор, пока рыдания не стихли.

— Ни за что не хотел бы оказаться сейчас в твоем возрасте, — со вздохом признался он.

— Почему? — шмыгнув носом, спросила Саманта.

— Это все равно что находиться в подвешенном состоянии. — Он очень хорошо это помнил. — Ты больше не ребенок, так что не можешь просто прикидываться дурачком, когда сделал что-то не так. Притом твое тело выкидывает с тобой злые шутки. Ты чувствуешь себя взрослым, но пока еще считаешься подростком. Ты не можешь водить машину или зарабатывать деньги, которые тебе нужны, ты не можешь делать то, что хочешь, даже если ты хочешь только этого. От тебя ожидают, что ты будешь вести себя как взрослый, но раз у тебя нет опыта, то ты толком не понимаешь, что надо делать. Нет! Мне бы хотелось снова стать двадцатисемилетним. Но пятнадцатилетним? Ни в коем случае!

— А что такого замечательного случилось, когда тебе было двадцать семь?

Джек уже думал об этом.

— Я встретил твою маму.

Саманта снова начала плакать.

Он погладил ее по голове.

— Мне она нужна!

— Я знаю. Но ее здесь нет, так что нам придется разобраться с этим самим. Ты не хочешь рассказать мне о сегодняшнем вечере? Или ты хочешь спать? — Он и сам устал, но был чересчур взвинчен, чтобы уснуть.

— Я поспала в машине. Мне совсем не хочется спать.

Джек подумал о том, не включить ли свет, но нет — темнота служила своего рода амортизатором, способным смягчить удар.

— Тогда рассказывай. Я хочу послушать.

— Это потому, что тебе было бы приятно узнать, — голос ее дрогнул, — какой пропащей я оказалась.

— Ты совсем не пропащая! — резко сказал Джек. — Если бы это было так, ты бы сидела на той вечеринке, где юнцы валяют дурака, пьют, бессмысленно смеются, танцуют на столах и сбрасывают с себя одежду…

Саманта широко раскрыла глаза:

— Откуда ты знаешь?

— Я бывал на таких вечеринках, малышка. Нынешняя музыка, может, и отличается от той, что была в мое время, вероятно, и сорта пива сменились, но человеческая натура в основном осталась прежней.

— Ты знал, что у Тига есть пиво в машине?

— Нет. Я не хотел этого знать. Тем не менее я не удивлен.

— Он тебе не понравился.

— А как он мог мне понравиться? Он даже не сказал тебе, как прекрасно ты выглядишь. А ты выглядела прекрасно, Сэм, готов поспорить, лучше всех на том балу. Да, так что — он просто оставил тебя возле телефонной будки?

— Я туда прибежала. Он был… где-то в нескольких кварталах оттуда. А может, вернулся на вечеринку.

— Какой славный парень! — пробормотал Джек, который, однако, не хотел ставить на этом точку. — Если бы он был такой классный, то нашел бы тебя и отвез домой. А уж если бы он был по-настоящему классным, то держал бы руки при себе. Ты несовершеннолетняя. С точки зрения закона это изнасилование.

— Ну, дело не зашло так далеко. Кроме того, тут не только его вина. Я кое-что ему позволила.

Джек об этом уже догадался. Взяв Саманту за руку, он поцеловал ее. Рука пахла мылом, чистотой и здоровьем.

— Кое-что позволить, — тихо сказал он, — можно, если ты доверяешь парню и если это не связано с выпивкой. Как я догадываюсь, там было не только пиво.

— Пунш.

— В сочетании с водкой. — Когда она не стала возражать, он добавил: — Оттого тебя и тошнит. Правило состоит в том, что если ты сначала пьешь водку, то пиво воспринимается на ура; если сначала пиво, то от водки тебя начинает тошнить. Между прочим, я не хочу сказать, что пить вообще нормально. Это не так. Выпивка заставляет людей совершать глупые поступки. Я бы даже сказал — трагические поступки. — Он заговорил громче. — Когда Тиг был здесь, от него не пахло спиртным. Когда же он начал пить? Он что, пил в грузовике? И под конец был пьян?

На долю секунды Джеку послышался голос его отца. В следующую секунду он вновь овладел собой.

— Все кончено и забыто. Возможно, мне не стоило говорить тебе, как пить и как не пить. Наверное, это непедагогично. Только вот, к несчастью, подростки иногда пьют, поэтому, если я хочу, чтобы ты была в безопасности, я должен тебе это сказать. Знание — сила, это почти то же самое, что опыт. — Он помолчал. — Видишь ли, отрицательная сторона взросления заключается в том, что ты начинаешь нести ответственность за свои действия. Ладно, пусть тебя не изнасиловали. Но ты могла погибнуть, если бы Тиг разбил грузовик. Ты могла умереть от алкогольного отравления или от передозировки той дряни, которую кто-то подсыпал в этот пунш. Мог умереть и кто-нибудь другой. Я не хочу, чтобы так случилось, Саманта, правда не хочу. Стать взрослым во многом означает научиться осторожности, понять, какие последствия могут иметь твои поступки.

Саманта молчала так долго, что Джек уже решил, что она уснула. Он даже подумал, что это к лучшему. Ему понравилось, на какой ноте завершилась беседа. Для такого отца, как он, получилось совсем неплохо.

Оказалось, что он ошибся.

— А как все это согласуется с разводом? — спокойным, очень взрослым голосом спросила Саманта. — Ты ведь и в браке несешь ответственность за свои поступки?

Прошла целая минута, прежде чем он ответил:

— Да.

— Значит, ты признаешь свою вину?

— Нет. Нужны двое, чтобы пожениться, и двое, чтобы развестись. — Так, по словам Хоуп, говорила Рэйчел, и с его стороны это явная уступка. Две недели назад он бы всю вину возложил на Рэйчел — это ведь она от него ушла.

Но нет — ее отъезд из Сан-Франциско был не причиной, а следствием. Теперь он вынужден это признать. Причины развода коренятся глубже. Рэйчел действительно чувствовала себя покинутой. Он и в самом деле поставил на первое место работу.

— Но как же вы это допустили? — спросила Саманта, и в ее голосе снова послышались слезы.

— Мы не допускали.

— Нет, допустили! — закричала она с такой страстью, что Джек сразу вспомнил о словах Кэтрин, которая говорила, что для Саманты это навязчивая идея. Должно быть, Кэтрин права. — Вы не обсуждали этого, просто разошлись, и все. А какова твоя версия?

Джек не был уверен, что должен об этом говорить, тем более без Рэйчел. Но по голосу Саманты можно было понять, что для нее очень важен ответ.

— Я считал, — начал он, — что твоей матери я больше не нужен. Что мы стали чужими, что мы нуждаемся в совершенно разных вещах. Например, из-за работы я был привязан к городу, а твоя мать совсем не хотела там жить.

— Значит, все из-за того, что вы не могли договориться, где жить?

Две недели назад Джек согласился бы с этим, сведя причину развода к двум-трем словам. Но теперь он понимал, что все было сложнее.

— Нет, это только следствие других вещей.

— Но ты ее любил?

— Да.

— И сейчас любишь?

Он подумал о том, с каким чувством каждый день входит в больничную палату.

— Вероятно.

— Так почему же ты не пытался ее удержать? Разве дело того не стоило? Разве мы того не стоили?

Этот вопрос его ошеломил.

— Конечно, стоили. Да, конечно.

— Я думала об этом, когда ждала тебя сегодня в телефонной будке. Я думаю, ты был прав. Мы этого не стоим, особенно я.

— Ты что, с ума сошла?

— Вот видишь! — вскричала она. — Хоуп ты бы никогда этого не сказал!

— Да, Хоуп я бы сказал что-нибудь другое, потому что вы с ней разные. Не хорошая и плохая, а просто разные.

— Она любимая дочь, а я нет.

— Но ведь я тебя люблю.

— Я не любимая. Я слишком много говорю.

— Как раз поэтому я тебя и люблю. Я всегда знаю твое мнение. Это большой плюс в отношениях. Правда, иногда мы с тобой не очень ладим — сказывается разница в возрасте. Ты даешь мне знать, что я становлюсь… становлюсь…

— Старым.

Он вздохнул:

— Пожалуй. Как видишь, мы в состоянии говорить и об этом.

Перевернувшись на спину, она стала разглядывать потолок.

— С Тигом я не смогла поговорить. По крайней мере так, как хотела. Боюсь, он решил, что я еще ребенок.

— Он дрянной парень, — сказал Джек. — Ты можешь найти себе получше.

— Я думала, что он лучше, чем оказалось. Это говорит о том, как много я знаю.

— Ты знала достаточно, чтобы убежать от парня, когда ситуация начала выходить из-под контроля. Разве не так? — Когда она не сразу ответила, он почувствовал новый приступ сомнения. — Только правду, Сэм. Разве не так? Или, — он с трудом заставил себя это выговорить, — нам нужно побеседовать о некоторых жизненных обстоятельствах?

— Мама уже со мной беседовала, — коротко взглянув на него, сказала Саманта, — но я не делала этого с Тигом. Я убежала, когда он этого захотел.

— Вот видишь? Значит, ты кое-что усвоила. Это и называется взрослением. А что у тебя случилось с Бренданом и Лидией?

Саманта неожиданно снова начала плакать. Когда она попыталась от него отвернуться, Джек повернул ее обратно.

— Постарайся выговориться, милая.

— Я их прогнала, — рыдая, говорила Саманта, — а теперь я лишилась еще и Пэм с Хитер, потому что Тиг наверняка туда вернулся и рассказал им, что произошло. Теперь я не смогу и носа показать в школе, никогда! Какая я дура! Я всегда все порчу!

— Нет, нет, что ты!

Но она не успокаивалась.

— Я все испортила, так же, как напортила маме. Если бы не я, она не попала бы в аварию.

— С чего ты это взяла?

— В тот день мы поссорились.

— То, что случилось днем, не имеет отношения…

— Имеет, потому что она, думая о ссоре, взяла свою книгу в мастерскую. А если бы она потом за ней не вернулась, то раньше бы выехала из дома.

— Не надо, Саманта, — вздохнул он. — А то мне придется делать то же самое.

— Что делать?

— Винить себя за это. Думаешь, мне не приходило в голову, что если бы я больше бывал с твоей матерью в Сан-Франциско, то она бы сюда не переехала? А если бы не переехала, то не попала бы в больницу. Но так думать бессмысленно. Все. Точка. Виноваты не ты и не я. Виновата та женщина, которая вела другую машину.

— Она ведь умерла, да?

Джек решил, что раз Саманта достаточно взрослая для того, чтобы пить водку и пиво и бог знает что делать с парнем, с которым раньше не встречалась, то ей можно сказать правду.

— Да. Она умерла. Мы не должны винить ее и не можем винить себя. Нужно сделать все, что в наших силах, чтобы помочь твоей матери очнуться. А еще нам надо постараться и здесь исправить все, что можно. Я думаю, ты должна позвонить Лидии.

— Я не могу! Она не станет со мной разговаривать! Я отвратительно себя с ней вела.

— Ты можешь извиниться.

— Это не поможет.

— Почему?

— Потому что.

— Это не ответ, Саманта. Попробуй.

— Она не захочет со мной мириться.

— А ты хочешь с ней помириться?

— Да. Она же моя подруга!

— Больше, чем Пэм?

— Да, — подумав, кивнула Саманта. — С Лидией я чувствую себя спокойнее.

— Так скажи ей об этом. — Когда она не ответила, Джек добавил: — Твоя сила в том, что ты умеешь выразить свои мысли. Это очень важно, Сэм. Не все так могут. Я знаю, что это трудно, но есть такие вещи, которые обязательно нужно сделать. Ты должна рискнуть. Да, возможно, она так обижена, что не захочет иметь с тобой никаких дел, но я думаю, что этого не случится. Она производит впечатление человека, который умеет прощать.

Саманта снова начала плакать.

— Ну что еще случилось? — спросил Джек, который считал, что они уже все обсудили.

— Я скучаю по маме.

Джек осторожно откинул волосы с ее лица.

— Я тоже, — сказал он и понял, что действительно очень, очень скучает.


Он гладил ее по голове до тех пор, пока она не успокоилась. Затем, услышав какой-то новый звук, подошел к окну. Судя по звуку, шел дождь, но дождя не было.

Завернувшись в одеяло, Саманта подошла и встала рядом.

— Это шагает туман.

«Шагает туман»? Должно быть, это выражение Рэйчел.

— Туман становится таким плотным, — пояснила Саманта, — что производит шум, когда движется через лес.

— Не хочешь выйти? — взглянув на нее, предложил Джек. — Хотя нет. Ты паршиво себя чувствуешь.

— Нет, я пойду! — заявила Саманта.

И они вышли из дома — Джек в забрызганном краской тренировочном костюме и Саманта, завернутая в одеяло поверх ночной рубашки. Оба босые — Джек понимал, что это безумие, но сейчас было очень важно почувствовать под ногами землю. Они отошли не очень далеко — туда, где хвойные деревья тянули к небу свои могучие ветви.

Они стояли молча и, чувствуя на лицах живительную влагу, слушали, как шагает туман. Джеку казалось, что это подарок судьбы — стоять вот так с дочерью после такой ужасной ночи. Он попытался вспомнить, когда он в последний раз испытывал подобное чувство покоя и умиротворения, и понял, что это было тоже в этих краях. Только тогда он был с Хоуп. А теперь вот с Самантой.

— Я здесь часто вот так стояла с мамой, — прошептала она так тихо, что Джек мог бы ее не услышать, если бы не находился так близко. Больше она ничего не сказала. В этом не было необходимости, поскольку Рэйчел вдруг оказалась здесь, с ними. Ее присутствие было столь реальным, что Джек даже оглянулся, ожидая, что она сейчас выйдет из тумана.

Любит ли он ее сейчас? Никаких «вероятно» тут быть не может. А сказав, что скучает по ней, он сказал только половину правды. Вся же правда — он понял это теперь, здесь, где толстый слой тумана позволял различить только самое главное, — заключается в том, что он скучал по ней уже очень, очень давно.


Воскресным утром Джек проснулся, чувствуя, что Рэйчел лежит в постели рядом с ним — настолько сильны были воспоминания. Ее рука прошлась по его груди и спустилась вниз. Нежный знакомый голос произнес, что она любит, когда он так напряжен — прямо до дрожи. Он вдыхал ее запах, целовал се женское естество и кончил с такими сильными ощущениями, что потом еще долго лежал, прикрыв лицо рукой и тяжело дыша.

Сердце только-только начало успокаиваться, когда трель телефонного звонка снова заставила его тревожно застучать. Кто может звонить в восемь часов утра, в воскресенье, когда Саманта и Хоуп благополучно спят в своих постелях?

— Джек? Это Кара. У Рэйчел обнаружили блуждающий тромб.

Глава 18

— Что значит «блуждающий тромб»? — спросила Саманта.

Они уже сидели в машине и спешно мчались в Монтерей. Лицо Саманты было бледным, даже зеленоватым. Джек подозревал, что дело тут не только в тревоге за состояние Рэйчел, но и в скверном самочувствии после вчерашнего. Перед отъездом он дал ей таблетку аспирина, но она по-прежнему не отрывала головы от сиденья.

Хоуп в своих счастливых башмаках, нагнувшись вперед между сиденьями, ждала ответа.

Джек постарался доступно пересказать им то, что ему сообщила Кара.

— В редких случаях сломанная кость — а у мамы сломана нога — порождает тромб, такой сгусток, который попадает в кровь и движется по венам. Иногда он застревает в голове или в сердце, иногда в легких. У мамы он застрял именно в легких.

— А как они это узнали?

— Сделали сканирование.

— А почему они поняли, что что-то не так?

— Мониторы, к которым она подключена, показали, что в крови понизился уровень кислорода. Проблема была обнаружена сразу, как только появилась.

Джек сразу же выяснил это. Если бы случилась задержка из-за того, что ее перевели из реанимации в обычную палату, он устроил бы скандал.

— Но в чем же она состоит, эта проблема? — настаивала Саманта. — Мама может умереть от этого?

«Типун тебе на язык». Гм, слова из прошлого, и, в сущности, несправедливые, так как Саманта спрашивает лишь о том, о чем Хоуп наверняка думает. Не отвечать — значит напугать их еще больше.

— Может, Сэм, — сказал он, — но не умрет, потому что сейчас с ней Бауэр и Бейтс. А проблема заключается в том, что тромб может задержать ток крови. В случае с вашей матерью это особенно неприятно. Ее мозг выздоравливает, ему нужно как можно больше кислорода, а так как кровь переносит кислород, ее ток ослаблять нельзя.

Существовала также и проблема с пневмонией. Если разовьется легочная инфекция, это вполне может ее убить. Но пока Джек решил о ней не упоминать.

— Значит, ей будут делать операцию, чтобы его удалить?

По словам Кары, операция сейчас сопряжена с большим риском.

— Его пытаются ликвидировать с помощью какой-то штуки, которая называется «убийцей тромбов». Она должна его разрушить.

— Немедленно?

Он спросил у Кары то же самое и с тем же чувством тревоги.

— Они надеются, что да.

— А если не получится?

— Не надо выискивать неприятности, Сэм.

— Но…

— Сэм! — Он взял ее за руку. — Нет смысла думать о худшем. Я знаю не намного больше тебя, но ведь нам должно когда-нибудь повезти, правда? — Когда она не ответила, он слегка встряхнул ее руку: — Правда?

— Да, — прошептала она и закрыла глаза.

До конца пути Джек так и держал ее за руку. Это его успокаивало — так же, как и щека Хоуп, прижавшаяся к его плечу.


Кара забыла сказать Джеку о трех небольших деталях.

Во-первых, Рэйчел вернули в реанимацию. Они обнаружили это, когда явились в ее палату, увидели, что она пуста, и в панике бросились назад по коридору.

Во-вторых, губы Рэйчел и кожа вокруг рта посинели, и это уже само по себе пугало, не говоря даже о третьем обстоятельстве: Рэйчел тяжело и хрипло дышала.

— Это происходит из-за того, — пояснила Кара Джеку и девочкам, с ужасом смотревшим на Рэйчел, — что в легких образовался затор и кровь не может участвовать в вентиляции. Кровь, которая несет кислород, не может попасть в легкие на смену крови, насыщенной двуокисью углерода. Тяжелое дыхание, которое вы слышите, означает, что Рэйчел пытается получить больше кислорода. Все выглядит гораздо страшнее, чем есть на самом деле.

Это мало успокаивало. Джеку казалось, что Рэйчел находится на грани смерти.

— А когда начнет действовать ваше средство?

— Мы надеемся, что результаты появятся через несколько часов.


Первый час тянулся долго-долго, но вот наконец он подошел к концу. Рэйчел по-прежнему тяжело дышала.

Джек не знал, что делать. Его пугали и те хрипящие звуки, которые издавала Рэйчел, и цвет ее кожи. Некоторое время он просто стоял, обняв обеих девочек, но в конце концов все они устали и сели на кровать — девочки с одной стороны, Джек с другой. Джек подумал было о том, что надо бы поговорить с Рэйчел, но он столь напряженно прислушивался к этим хрипящим звукам, что никакие слова не приходили в голову.

— Как ужасно она дышит! — прошептала Саманта.

Джек согласно кивнул. Поддерживая голову Рэйчел, он периодически касался то ее лица, то шеи и думал о том, что по иронии судьбы она посинела как раз тогда, когда царапины на щеке почти зажили. В его желудке стоял привычный ком. Из далекого детства на ум приходили слова молитвы, в свое время насильно вколоченные туда отцом. Память мало что сохранила, тем не менее Джек мысленно твердил: «Добрый Боже, помоги ей… придай ей силы… исцели ее…»


Пошел второй час, а хрипы не уменьшались.

— Держись! — пробормотал Джек. — Ты с этим справишься, Рэйчел. Дыши глубже, не спеши. — Он сухо рассмеялся.

— Что такое? — спросила Саманта.

— Когда-то мы уже проделывали это с твоей мамой, во время первых родов. Я тогда ее наставлял: «Держись, Рэйчел! Ты это сможешь. Дыши глубже, не спеши». А потом на свет появилась ты.

— И сразу начала орать?

— Нет. — Помолчав, он улыбнулся. — Вообще-то да. Ты с самого рождения была очень шумной. Очень. Это нормально — ты ведь просто давала нам знать, что чего-то хочешь.

— А я? — спросила Хоуп.

— Ты была потише. — Его улыбка теперь предназначалась Рэйчел. — В некотором смысле это было даже хуже. Ты не все нам говорила, так что приходилось догадываться. Вы даже тогда были разными. Ваша мама считала, что вы были разными еще тогда, когда она вас носила.

— Откуда она могла это знать? — спросила Хоуп.

— А вы двигались по-разному. Сэм еще тогда была более активной.

— Но я легче вышла.

— Со вторыми родами всегда так. Вот с Сэм ей пришлось как следует поработать. — Он вновь прислушался — все то же тяжелое дыхание. Улыбка Джека поблекла. — Дыши глубже, не спеши. Держись, ангел! Ты все делаешь правильно — так, как надо.


Кэтрин приехала бледная и расстроенная. Сегодня она выглядела совсем иначе — не так, как в предыдущие дни. На лице никакой косметики, разноцветные локоны собраны в пучок. Только ногти покрыты лаком, но и они стали гораздо светлее — бледно-розового цвета.

Ее присутствие успокаивало Джека. Даже бледная и расстроенная, Кэтрин излучала уверенность. Она знает, что сказать, что спросить. Если для Рэйчел можно сделать что-нибудь такое, о чем он даже не догадывается, она ему обязательно, об этом скажет. Теперь она тоже его друг. В этой войне они союзники.

— Спасибо, что позвонили, — сказала она, когда Джек отослал девочек в кафетерий за чаем для Кэтрин. — Я работала на выезде и получила ваше сообщение сразу, как только приехала. — Она жестом указала на свое лицо — видимо, извиняясь за свой вид: — Только приняла душ.

— Вы прекрасно выглядите, — сказал он и, встретив ее скептический взгляд, добавил: — Нет, я серьезно. Все естественно. Спасибо, что пришли. — Он коснулся губ Рэйчел. Они были раскрыты, воздух с шумом втягивался и выходил наружу. — Этого я не ожидал. Девочки просто потрясены. Я и сам потрясен.

— Примененное средство должно подействовать! — твердо сказала Кэтрин.

— Я молился об этом — впервые за много лет. Я не могу потерять ее, Кэтрин. Как вы думаете, она хочет это слышать?

— Вы не так уж плохо выглядите, — смерив его взглядом, со вздохом сказала Кэтрин. — Только нужно постричься. И побриться. А так ничего. Так что, думаю, Рэйчел хотела бы это услышать. А какая женщина не хотела бы?

Кэтрин с благодарностью взяла чай, принесенный вернувшимися девочками, и предложила Джеку пойти с дочерьми позавтракать. Джек понял, что Кэтрин хотела бы остаться наедине с Рэйчел, и не стал с ней спорить.


— Всем привет!

Нагнувшись над кроватью, Кэтрин едва успела сказать Рэйчел, что все будет хорошо и надо держаться, как в палату вошел Стив Бауэр. Кэтрин знала, что он должен появиться, нутром это чувствовала. Отказавшись от косметики, она решила, что настало время продемонстрировать ему свою менее привлекательную сторону.

— Что здесь происходит? — выпрямившись, спросила она.

— Тромб. Ввели лекарство. Будем ждать.

Подойдя к кровати, он пристально посмотрел на Рэйчел, затем взглянул на монитор. Подрегулировав что-то на капельнице, Бауэр наклонился и сказал громким и властным голосом:

— Рэйчел! Я увеличил скорость истечения. Вы этого не почувствуете, но это должно помочь.

— Она что, уже должна отвечать? — почувствовав его беспокойство, спросила Кэтрин.

Он взглянул на настенные часы.

— Нет. Но будет получать больше лекарства.

— Как это влияет на кому? Сможет ее оттуда вытащить?

— Однозначно ответить нельзя. — Слегка улыбнувшись, он посмотрел на Кэтрин своими голубыми глазами. — Как вы себя чувствуете?

— Нервничаю.

— Я польщен.

— Я нервничаю из-за Рэйчел, — уточнила она, снова сосредоточив внимание на своей подруге. Сейчас было уже трудно принять ее за спящую — из-за шума, которым сопровождался каждый вздох.

— Завидую. Как давно вы с ней знакомы?

— Шесть лет. — Такой подруги, как Рэйчел, у нее никогда до этого не было. — Но мне кажется, что я знала ее всегда, настолько мы похожи.

— Сегодня вы похожи на нее больше обычного.

— Вы имеете в виду пепельно-бледную кожу? Синие губы?

— Я имею в виду естественность. Вы прекрасно выглядите.

Джек говорил то же самое, но из уст Стива это звучало совсем по-другому. Она сжала руку Рэйчел.

— Мы опять случайно встретились.

— Нет. Скажем, я начал забег на длинную дистанцию. — Прежде чем она успела обдумать его слова, он добавил: — Значит, вы с Рэйчел очень похожи. Скажите чем.

Для Кэтрин это было несложно.

— Она единственный ребенок — как и я. Она выросла в большом городе — как и я. Она его ненавидит — как и я.

— А почему?

— В случае с Рэйчел — ее заставляли приспосабливаться к тому образу жизни, который ей не нравился.

— А в вашем?

— Там я чувствовала себя очень одинокой. Мне нравится случайно встречать знакомых людей.

— Вроде Рика Мелтцера?

Риком звали анестезиолога, который тогда окликнул ее по имени. Кэтрин должна была знать, что Стив обратит на это внимание.

— Вроде Рика, — согласилась она, игнорируя тот факт, что это может только разжечь его любопытство. — А еще я люблю уединение. Полчаса езды на машине — и ты уже вдали от мирской суеты. Для Рэйчел это тоже очень важно. Она ведь художник. Так что тут мы тоже сходимся.

— Значит, это не просто… — Он пощелкал воображаемыми ножницами.

— Нет. Не просто. — Кэтрин перехватила его взгляд. — Это искусство красить волосы и придавать им форму. Даже в этом мы с Рэйчел схожи.

— Каким образом?

— Мы обе сторонницы реализма, пытаемся продемонстрировать все то лучшее, что предлагает нам природа. — Она снова посмотрела на Рэйчел. — Не думаю, чтобы ей понравились эти синие губы.

— Нам они тоже не нравятся, но они позволяют определить, что происходит внутри.

— А это не вредно — вот так дышать?

— Нет. Просто ей нужен воздух.

— Когда подействует лекарство?

— Трудно сказать. Нужно подождать еще часа два-три. Может быть, больше. — Бауэр дотронулся до плеча Рэйчел. — Я ведь видел ее работы — недавно заглянул в галерею Эммета.

Кэтрин удивилась. Она считала, что медицинская этика этого не допускает.

— А вы не боитесь эмоциональной привязанности к пациенту?

— Боюсь. Чем больше ты знаешь о пациенте, тем труднее тебе, если пациент умирает или когда приходится выбирать один из двух одинаково паршивых вариантов. Плюс состоит в том, что, когда пациент выздоравливает, это приносит большее удовлетворение. Вот почему я задаю вам эти вопросы.

— Мне кажется, тут у вас есть и другие, скрытые мотивы, — сказала Кэтрин, которая была в этом совершенно уверена. Чтобы узнать побольше о ней, он спрашивает ее о Рэйчел.

Взгляд Стива сказал ей, что она права.

— Любит ли она путешествовать?

Кэтрин вздохнула. Он неисправим. Хотя его настойчивость была ей даже приятна. Если он так ее добивается…

— Да. Но это связано с ее работой. Она бы ездила и просто ради удовольствия, но с деньгами у нее туго. Вы же знаете — ей приходится содержать троих.

— Знаю. А кино она любит?

— Хорошие картины — да. — Она подняла бровь. — Здесь поблизости нет ни одного кинотеатра, так что даже не предлагайте.

— И не собираюсь. Вы бы чувствовали себя виноватой, если бы пошли в кино, зная, что Рэйчел тут мучается, да и я не могу особенно удаляться от больницы. Но есть-то вы все равно должны. Так что я подумал насчет того, чтобы наскоро перекусить — например, копченой лососиной в «Пристани».

Кэтрин не смогла удержаться от улыбки.

— Вместе с туристами?

— Зато быстро и удобно. Я предлагаю вам следующее. В ближайшие несколько часов я буду приходить и уходить. Если к двум вы проголодаетесь, встречайте меня у входа, увидите там мою темно-зеленую машину.

Бауэр повернулся, чтобы проверить капельницу, снова взглянул на монитор, с надеждой посмотрел на Кэтрин и вышел из палаты.


Когда Джек вместе с девочками вернулся в палату, то с разочарованием обнаружил, что никаких изменений к лучшему нет. Цвет лица Рэйчел был все таким же ужасным, дыхание — таким же затрудненным.

— Здесь только что был Бауэр, — сказала Кэтрин. — Он как будто не очень встревожен.

Но зато Джека не оставляла тревога. Поцеловав ладонь Рэйчел, он прижался губами к шраму, который стал уже заметно тоньше. Но и рука тоже худела, и не только рука — Рэйчел угасала прямо на глазах. Ему вдруг пришло в голову, что это наказание за то, что он позволил Рэйчел уйти из своей жизни. Саманта была права — он не боролся.

Он был слишком горд и слишком поглощен делами. Он позволил молчанию победить.

— Черт побери! — пробормотал Джек, проклиная и это молчание, и те душераздирающие звуки, которые сейчас издавала Рэйчел.

Глаза его вдруг наполнились слезами. Он зажмурился и прижал руку Рэйчел к своему лицу.

— Эй, ребята! — сказала Кэтрин, обращаясь к Саманте и Хоуп. — Давайте немного прогуляемся. Вашим родителям надо побыть наедине.

Джек не стал оборачиваться, но знал, что они ушли. Между ним и Рэйчел сейчас вновь установилась та особая связь, когда весь остальной мир отходит куда-то на второй план. Это только воспоминание о том, что было раньше, или все-таки реальность? Трудно сказать. Но ощущение было сильным, то, что Рэйчел и сейчас окружала такая аура, 268 было, вероятно, хорошим признаком.

Вздохнув, Джек отпустил ее руку.

— Не знаю, слышишь ли ты меня, Рэйчел, но мне нужно кое-что тебе сказать. Нам нужно кое-что сказать друг другу. — Он провел большим пальцем по ее векам, ощущая гладкость кожи, которая оказалась на удивление теплой. — Я хочу поговорить с тобой о том, что случилось. Мы никогда этого не делали. Мы просто разошлись в стороны и дальше пошли разными дорогами. — Его преследовали воспоминания о том, как в тот вечер Рэйчел извлекала из пианино печальные ноты — тогда она предоставила ему последнюю возможность все исправить, а он ею не воспользовался. — Мы стали такими, какими были до нашей встречи, но это уже не мы — это ты и я. Вместе мы были чем-то другим, были лучше, чем по отдельности. Когда же мы все это утратили?

За всхлипами ему чудился ее голос, задумчивый и нежный — совсем как в лучшие времена, — но слов он не мог разобрать.

— Не оставляй меня в беде, Рэйчел Китс! — с внезапным ожесточением зашептал он. — Китс! Боже, как я это ненавижу! Ненавижу, несмотря на все уважение к пресловутым правам женщин. Ты должна быть Рэйчел Макгилл. — Он судорожно вздохнул и горячо продолжал: — У нас был чертовски хороший брак, Рэйчел, и я хочу его вернуть. Так что не умирай, очень тебя прошу!

Вглядываясь в ее лицо, Джек ждал хоть какой-нибудь реакции.

— Ты слышала, что я сказал? — почти прокричал он. — Я хочу его вернуть!

Рэйчел не двигалась, не моргала — только тяжело и хрипло дышала.

Сломленный неудачей, Джек придвинул кресло и устало опустился в него.

Глава 19

Через час он все еще сидел в том же самом кресле. Саманта, втиснувшись рядом, спала у него на плече. Свернувшись калачиком, Хоуп дремала в ногах у Рэйчел. Наступил и миновал полдень, а Рэйчел все была такой же синей и так же задыхалась.

Пошевелившись, Саманта сонно посмотрела на Джека, потом чуть осмысленнее — на Рэйчел.

— Лучше не стало? — спросила она.

— Пока нет. Как твоя голова?

— Нормально. — Она вновь уютно пристроилась у него на плече, и это свидетельствовало о том, как изменились их отношения. В тесноте, да не в обиде — сейчас Джек ни за что на свете не ушел бы с этого кресла.

— Я все думаю насчет Лидии, — тихо сказала Саманта. — Нужно рассказать ей о маме.

Джек без колебаний достал из кармана сотовый телефон, включил его и подал ей.

Она взяла его не сразу.

— А что, если она повесит трубку, как только услышит мой голос?

— Она не повесит. — Если повесит, Джек никогда ей этого не простит. Саманта движется в правильном направлении, и он не хочет, чтобы она снова сбилась с курса. — Она не из таких. Но пусть это будет тебе уроком.

Саманта долго вертела в руках телефон.

— Может, лучше подождать?

— Звони сейчас, Сэм. — Джек вспомнил о том, что он хотел бы сказать Рэйчел, что должен был бы сказать раньше и что может уже никогда-никогда не сказать. — Пусть это будет уроком для нас всех. Если считаешь что-то правильным, не упусти момента.


Саманте нужно было уединиться. Унижаться перед Лидией было и без того мучительно, а уж заниматься этим публично — и вовсе невыносимо. Поэтому она прошла в дальний конец коридора и забилась там в угол, но даже после этого все равно медлила. Если Лидия откажется говорить, то вообще непонятно, что делать. Однако состояние Рэйчел давало Саманте прекрасный повод для возобновления отношений. Во-первых, сам по себе тромб — это уже важная новость. А во-вторых, Лидия обожает Рэйчел. Да все друзья Саманты ее обожают. Они считают ее самой хорошей, самой интересной, самой веселой из всех мам.

Решившись, Саманта быстро набрала номер Лидии. Когда мать Лидии подняла трубку, у Саманты перехватило горло. В этот момент она что угодно отдала бы за то, чтобы услышать голос своей матери.

Она откашлялась.

— Здравствуйте, миссис Рассел. Лидия уже встала?

— Саманта! А мы вчера без тебя скучали. Я думала, что ты все-таки заедешь. Как, хорошо повеселилась?

Глаза Саманты наполнились слезами. Она хотела солгать, но для этого она слишком устала и слишком перенервничала.

— Нет. Это было… не то, что я думала. У вас еще кто-нибудь остался?

— Шелли только что уехала. Я думаю, Лидия в душе. Подожди, я сейчас проверю.

Отвернувшись к стене, Саманта с тревогой ждала.

— Да, она в душе, — чересчур бодро сказала миссис Рассел. — Что ей передать?

Никаких «Подожди, она сейчас выйдет» или «Она тебе сейчас же перезвонит» — как было бы еще двумя днями раньше.

— М-да, есть кое-что важное. Моей маме стало хуже.

На другом конце провода ахнули и с беспокойством произнесли «О Боже!» — чего Саманта никогда бы не услышала от Пэм, Хитер или Тига, а уж от их матерей тем более.

— Подожди, Саманта. — Теперь она уже была ее союзницей. — Сейчас я ее оттуда вытащу.

Саманта прижалась головой к стене. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем в трубке послышался голос Лидии. В нем тоже было беспокойство, но чувствовалось и некоторое отчуждение.

— Что случилось с твоей мамой?

Сделав вид, будто между ними ничего не произошло, Саманта рассказала ей про тромб.

— Она так ужасно дышит, — под конец пожаловалась она. — Знаешь, как страшно!

Помолчав, Лидия настороженно спросила:

— Ты хочешь, чтобы я приехала?

Унижаться Саманта не будет.

— Нет, если ты не хочешь.

— Я хочу, если ты хочешь, чтобы я приехала. Ты хочешь?

— Да.

— Ладно.

И Лидия повесила трубку прежде, чем она успела хоть что-нибудь сказать. Саманта хотела бы обрадоваться тому, что сорвалась с крючка. Но ведь крючок по-прежнему существовал, и это не было примирением. Кроме того, она все равно чувствовала себя униженной. Лидия отнюдь не показалась ей маленькой и глупой. Она взяла трубку, хотя имела полное право этого не делать. Правда, еще неизвестно, как она поведет себя при встрече, но, возможно, Джек прав. Похоже, это и вправду для нее урок.

Она вздрогнула, когда телефон внезапно зазвонил. Решив, что Лидия хочет еще что-то сказать, даже, может быть, немедленно помириться, Саманта нажала клавишу и уже собралась говорить, когда услышала резкий мужской голос:

— Ты вовремя включил этот чертов телефон, Джек. Я шлю тебе сообщения куда только можно, а ты даже не соизволишь мне перезвонить! В конце концов, мы же все-таки партнеры, дружище, и ты должен взять на себя часть ноши. Я знаю, что Рэйчел больна и у тебя много забот, но ведь и у меня тоже. Что с тобой происходит? Что, кризис среднего возраста? У меня складывается впечатление, что работа тебя больше не интересует. Ради Бога, скажи мне, что это лишь временно. — Он сделал паузу. — Джек!

— Это Саманта, — обретая дар речи, сказала девочка. — Если хотите поговорить с моим отцом, вам придется немного подождать. — Держа в руках телефон, она нарочито медленно пошла в палату.


Увидев, как она входит, Джек поразился ее хладнокровию, но тут Саманта подала ему телефон:

— Это Дэвид. Он… жутко взбешен.

Прикусив верхнюю губу, Джек секунду пристально смотрел на нее, затем взял телефон и вышел в коридор.

— Как настроение, Дэв?

— Было бы гораздо лучше, если бы я считал, что ты просто не получаешь моих сообщений. Почему ты не звонишь?

— У Рэйчел сейчас кризис в самом разгаре.

— Какой кризис?

— Она с трудом дышит. Ей не хватает кислорода.

— А где же эти чертовы доктора?

— Здесь. Они делают все, что могут. Приходится ждать — больше ничего не остается.

— О Господи! — Он шумно вздохнул. — И сколько же это займет времени, Джек? Когда ты снова вступишь на борт?

— Не знаю.

— Это плохо. Я пытаюсь вести дела, но ты нам нужен здесь, Джек.

— Я не могу пока приехать. Пока не могу.

— А когда сможешь?

— Я дам тебе знать, — пробурчал Джек и отключил телефон.

Саманта подняла вверх кулак, потянула его на себя и громко сказала «Йессс!». Джек улыбнулся. Единственный приятный момент среди всей этой кутерьмы.


Кэтрин сначала не собиралась идти в «Пристань» обедать. Ей казалось, что это нехорошо, когда Рэйчел так больна. Ей хотелось быть в больнице, чтобы поддерживать ее, помогать ей бороться.

В то же время и Джек со своими девочками неплохо с этим справлялся, а Кэтрин действительно очень хотелось есть — с утра у нее не было во рту ничего, кроме чая.

Правда, ее смущала собственная внешность. Ну, тренировочный костюм, допустим, сгодится, а как быть с прической? С кожей? Она с гордостью называла себя ходячей рекламой своей парикмахерской. А в таком виде много клиентов не завоюешь.

Хотя это ведь «Рыбацкая пристань», главная туристическая достопримечательность Монтерея, так что она мало чем будет отличаться от большинства посетителей. Клиентов она не приобретет, но и не потеряет. И потом, она действительно голодна. Пообещав вернуться через час с ленчем для Джека и девочек, Кэтрин нашла своей миссии достойное оправдание.

Поджидавший ее темно-зеленый автомобиль оказался старомодным джипом, который больше походил на консервную банку на колесах.

— Ого! — сказала она, пристегнув ремень и подумав о том, что не ошиблась, собрав волосы в пучок. — Очень похоже на машину.

— Благодарю, — усмехнулся Стив. Он переключил передачу, нажал на газ, и машина рванулась вперед. — Он восемьдесят шестого года выпуска. Я два года его искал. Вам известно что-нибудь о джипах?

— Нет. На факультете красоты этого не проходили.

— На медицинском тоже, — засмеялся он. — Джипы появились во время Второй мировой войны — точнее, в сорок первом году, — когда армии понадобились разведывательные машины, способные проехать где угодно. Специалисты говорят, что название «джип» произошло от аббревиатуры «джи-пи» — «автомобиль общего назначения». Первые гражданские джипы появились на дорогах в сорок шестом. Так что вот вам информация из рубрики «Пестрый мир».

Кэтрин вынуждена была согласиться, что машина действительно производит впечатление чего-то классического. Приборная доска у нее была металлической — темно-зеленой, под цвет корпуса — и с хромированными круговыми шкалами. Кэтрин заметила, что пару раз Стив любовно к ним прикасался.

Он вел машину не торопясь — очевидно, наслаждаясь свежим воздухом, таким приятным после стерильной атмосферы больницы.

Несмотря на обещание сделать все быстро, Стив припарковал машину довольно далеко от ресторана. Кэтрин не стала упрекать его за это, не стала и ускорять шаги, когда они пошли к «Пристани», решив, что может позволить себе немного расслабиться после двух недель непрерывных поездок с работы в больницу и обратно. Стив тоже это заслужил. Без больничного халата он выглядел довольно раскрепощенно — закатанная до локтей спортивная рубашка, старые джинсы, теннисные туфли. Кэтрин готова была поклясться, что он сейчас точно так же наслаждается жизнью, как и она.

Туристы ходили здесь толпами. Они присоединились было к одной такой группе, собравшейся вокруг маленькой обезьянки — животное набивало свои карманы монетами, которые совали ей дети, — но Кэтрин не смогла долго выдержать это зрелище.

— Мне всегда становится жаль бедное создание, — пробормотала она, отходя в сторону.

Двигаясь вдоль мола, они переходили от одного столика к другому. Если бы она была одна, Кэтрин просто выбрала бы себе любой из них, заказала еду, поела бы и ушла. Но прогулка со Стивом была приятной, а «Пристань» — не слишком длинной. Они как раз дошли до конца, когда поблизости освободилась скамейка. Оставив ее там, Стив через несколько минут вернулся с двумя чашками супа из моллюсков, сандвичами с жареной лососиной и ледяным чаем.

Кэтрин нравилось, что за ней ухаживают, — ведь большую часть своей сознательной жизни ей приходилось все делать самой. Она съела свою порцию без остатка — нисколько не смущаясь, поскольку Стив тоже съел все до последней крошки, причем с большим аппетитом. Освободив скамейку для следующей пары едоков, они немного постояли, глядя на резвящихся в воде дельфинов. Заметив группу байдарочников, Стив сказал, что занимается греблей на каноэ. Кэтрин призналась, что так и не научилась плавать. Он посочувствовал ей, объяснив, что она не понимает, чего лишилась. Она сказала, что верит ему на слово. Улыбнувшись друг другу, они закончили словесную перепалку и пошли обратно.

По дороге она купила для Макгиллов сандвичи и суп. Стив помог ей донести все это до машины.

Он тронулся с места не сразу. Откинувшись на сиденье, он повернулся к Кэтрин и сказал:

— Спасибо. Мне все это было очень нужно.

Она улыбнулась ему в ответ:

— И мне тоже. Благодарю вас.

Стив задумчиво посмотрел вперед, сквозь лобовое стекло, затем снова взглянул на Кэтрин:

— Ну что, это ведь не повредило, правда?

— Нет, доктор! — засмеялась она.

— Я серьезно. — Она видела, что это действительно так. Глаза его больше не смеялись, в них снова была тревога. — Конечно, нелегко изображать из себя туриста, когда люди, которых вы знаете, находятся в реанимации, но ведь это моя жизнь. Какая-то часть моего сознания рвется в больницу — посмотреть, как там Рэйчел, но если дать ей волю, я бы находился в больнице по двадцать часов в сутки. Вот вы говорили об эмоциональной привязанности — мне надо ее чем-то уравновесить. Посещением «Пристани». Греблей на каноэ. Работой в саду.

— В саду? О Господи! Да у меня руки не оттуда растут.

— Когда-то я тоже так о себе говорил. Любопытно, как все устроено в природе. Я стараюсь как могу, и хотя, возможно, удовлетворяю не все нужды растения, все-таки оно без меня и того не получит. — Держа ладони на руле, Стив пошевелил пальцами. — В медицине примерно то же самое. Возьмите Рэйчел. Тридцать лет назад без таких лекарств, которые есть сейчас, она бы уже умерла. Да, я пытаюсь ее разбудить. Я хочу, чтобы она очнулась сейчас же. Я делаю что могу. И пусть это не все, что ей нужно, но без этого было бы гораздо хуже.

Их взгляды встретились, с минуту они молча смотрели друг на друга.

— Я хороший парень, Кэтрин, — наконец тихо сказал он. — Вы можете мне доверять.

Она понимала, что говорит он не только о Рэйчел. Отведя взгляд, она принялась рассматривать примыкающее к автостоянке кирпичное здание.

— Десять лет назад я развелся, — сказал он, — и имею некоторый опыт отношений с женщинами.

Кэтрин закусила губу.

— Так что, если я действую быстрее, чем вам хочется, — продолжал он, — то только потому, что не вижу смысла тянуть, когда меня к кому-то по-настоящему влечет. Со мной это бывает не часто.

Она подперла рукой голову.

— Одно ваше слово, и я исчезну.

Она хотела произнести это слово, она хотела вообще хоть что-нибудь произнести, но в голову, как на грех, не приходило ровным счетом ничего.

— Или прогоните меня, — просто сказал он, — или поцелуйте.

— Это несправедливый выбор.

— Спросите у Рэйчел, что такое справедливость. Послушайте, я понимаю, что время для этого выбрано неудачно, но мне уже пятьдесят три. Я слишком стар, чтобы играть во всякие игры. Так вы хотите, чтобы я убрался?

Кэтрин уже думала об этом. В нем что-то было, ее тоже к нему влекло — и не только из-за голубых глаз и стройной фигуры.

— Нет.

— Тогда поцелуйте меня.

Она взглянула на него исподлобья:

— Зачем?

— Хочу проверить, как это подействует.

— Типично мужской подход.

— И вы, конечно, шокированы.

— Конечно.

На самом деле это было не так, потому что его просьба действительно давала возможность выбора. Если поцелуй оставит ее холодной, то о дальнейшем незачем и беспокоиться. Они будут просто друзьями — не больше.

— Ладно, — сказала она и посмотрела на часы. — Но не дольше минуты. Потом мы должны ехать. — Выпрямившись, она подставила ему губы, слегка пошевелила ими и снова отстранилась. — Я что, должна исполнять соло?

Улыбнувшись, он покачал головой, затем одной рукой осторожно коснулся ее волос, а другой провел от плеча к подбородку, так что Кэтрин испугалась, что его рука опустится ниже. Придержав руками ее лицо, он коснулся веками ее губ. Немного подождав, он поднял голову и замер. Его губы были в считанных дюймах от губ Кэтрин, но Стив вдруг отстранился, посмотрел вперед, откашлялся и включил зажигание.

Кэтрин недоуменно посмотрела на него:

— Что вы делаете?

— Минута кончилась.

Она и сама это знала, но внутри у нее все ныло. Пожалуй, насчет времени она могла бы проявить гибкость.

— Я думала, что вы не играете во всякие игры.

Поудобнее устроившись на сиденье, Стив выехал с автостоянки.

— Не играю. Но как видите, все получилось. Разве задача заключалась не в этом?

— Что получилось? — воскликнула она. — Вы что, так представляете себе поцелуй?

— Ну нет! — засмеялся он. — Но ведь сработало, а, Кэтрин? Не говорите, что вы ничего не почувствовали.

Она потрогала пальцем губы.

— Ни черта я не почувствовала.

Он взглянул на нее раз, другой, затем, поняв, что она по-прежнему дуется, свернул на обочину, заключил ее в объятия и, не дав даже возможности вспомнить о злосчастной груди, поцеловал так, что Кэтрин забыла обо всех своих тревогах.


Стоя возле постели Рэйчел, Саманта время от времени поглядывала на дверь. В голове снова пульсировала боль, в желудке ныло. Болела рука, болели ступни ног. О том, чтобы утром пойти в школу, не могло быть и речи. Черт с ними, с экзаменами, она сдаст их летом, когда рядом никого не будет. А к осени все забудется.

С того момента как она позвонила Лидии, прошло тридцать минут. Джек стоял, опершись локтями на ограждение, и не отрываясь смотрел на Рэйчел. Хоуп, скрестив ноги, сидела на кровати возле матери и поглядывала по сторонам. Каждые пять минут в палате появлялись или Кара, или дежурная медсестра. Саманта жалела, что нет Синди, но у той сегодня был выходной.

Выпрямив ноги, Хоуп соскользнула с кровати.

— Пойду принесу вещи из той палаты. Нужно, чтобы эта стала нашей. — И она выскочила в коридор.

— Это она зря, — сказала Саманта. — Как только лекарство подействует, мама туда вернется.

Джек выпрямился и, разминая шею, повертел головой из стороны в сторону.

— Это верно, но есть такая штука, как закон Мерфи. Он гласит, что, если мы все перенесем сюда, она скоро вернется обратно. Держи тут оборону, — добавил он и вышел.

В установившейся тишине дыхание Рэйчел стало будто еще громче.

Саманта выглянула за дверь как раз тогда, когда Джек входил в прежнюю палату Рэйчел. В другом конце коридора несколько медсестер, сбившись в кучку, что-то оживленно обсуждали. Лидии пока нигде не было видно.

Вернувшись к кровати, Саманта сжала руками ограждение. При одном воспоминании о фиаско, которое постигло се на балу, ей становилось плохо. Лучшим из всего оказалось, пожалуй, возвращение домой. Не многие из пап так поддержали бы своих дочерей, как это сделал Джек. Впрочем, может быть, ей просто повезло. Если бы он был занят делами в городе, то мог за ней и не приехать. Наверное, если Рэйчел очнется, он снова исчезнет.

Но, черт побери, до чего же было здорово слушать с ним, как шагает туман! Это очень напоминало старые добрые времена, когда родители еще не развелись.

Синие губы Рэйчел воскресили в памяти Саманты еще одно воспоминание.

— Господь всемогущий, мама, ты помнишь Хэллоуин? У нас всегда были лучшие костюмы. А помнишь, как мы делали грим из пищевых красителей и муки? Синие губы, пурпурные губы!

— Сэм!

Она резко обернулась, но, не зная, что сказать, снова повернулась к Рэйчел. Когда Саманта почувствовала, что Лидия молча стоит рядом, она решилась на нее взглянуть. Лидия смотрела на Рэйчел — смотрела с тем же ужасом, какой испытала Саманта, когда впервые увидела свою мать в таком состоянии.

— Неужели ничего нельзя сделать?

Саманта жестом указала на капельницу:

— Там лекарство. Нужно ждать, пока оно подействует.

— А! — Лидия продолжала смотреть на Рэйчел. — Она знает о прошлой ночи?

— Ты хочешь спросить, не вызвал ли все это мой рассказ? — помрачнела Саманта. — Нет, Лидия. Я ей ничего не говорила. С ней это случилось само по себе.

— Не надо злиться. Ты прекрасно знаешь, что она расстроилась бы, узнав о прошлой ночи.

— А что ты знаешь об этом? — глядя на нее, спросила Саманта.

— Ты хочешь, чтобы я сказала? В присутствии твоей мамы?

— Ну да, я хочу, чтобы ты сказала. — Рэйчел все равно должна это узнать — так лучше пусть узнает сейчас, когда она не в состоянии говорить.

— Ты была у Йена, но уехала оттуда с Тигом и напилась так, что совершенно отрубилась, и тогда он отвез тебя домой, — не отрывая глаз от Рэйчел, начала Лидия. — По крайней мере так сказал Тиг, когда вернулся на вечеринку. Он там потом был с Мариссой Фоулер, которая должна была прийти с Марком Кагиллом, двоюродным братом Аманды. Утром он завез ее ко мне домой.

— И он всем это рассказал? — Кошмар!

— Рассказал Аманде, Шелли и мне. Это правда?

— Нет, неправда. Я не напилась и не отрубилась, и Тиг не отвозил меня домой. Он так начал ко мне приставать, что я запросто могла бы его посадить за изнасилование — только дальше попытки дело не зашло. Я успела убежать. Это я-то напилась? Вот Тиг был в стельку пьяный. Мой отец приехал и меня забрал.

Лиди