КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 471457 томов
Объем библиотеки - 690 Гб.
Всего авторов - 219856
Пользователей - 102178

Впечатления

каркуша про Ратникова: Обещанная герцогу (Фэнтези: прочее)

Ознакомительный фрагмент

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Вульф: Вагина (Эротика, Секс)

В женщине красивей вагины только глаза :)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Ланцов: Воевода (Альтернативная история)

надеюсь автор не задержит продолжение

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Любаня про Колесников: Залётчики поневоле. Дилогия (СИ) (Боевая фантастика)

Замечательно написано, интересно. Попаданцы, приключения, всё как я люблю. Читаешь и герои оживают. Отлично написано. Продолжения не нашла. Жаль. Книга на 5.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
vovik86 про Weirdlock: Последний император (Альтернативная история)

Идея неплохая, но само написание текста портит все впечатление. Осилил четверть "книги", дальше перелистывал.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Serg55 про Самылов: Империя Превыше Всего (Боевая фантастика)

интересно... жду продолжение

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
медвежонок про Дорнбург: Борьба на юге (СИ) (Альтернативная история)

Милый, слегка заунывный вестерн про гражданскую войну. Афтор не любит украинцев, они не боролись за свободу россиян. Его герой тоже не борется, предпочитает взять ростовский банк чисто под шумок с подельниками калмыками, так как честных россиян в Ростове не нашлось. Печалька.
Продолжения пролистаю.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).

Внук старого Грома (fb2)

- Внук старого Грома 1.98 Мб, 10с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Владимир Никифорович Бондаренко - Вениамин Никифорович Бондаренко

Настройки текста:



Владимир Никифорович Бондаренко, Вениамин Никифорович Бондаренко Внук старого Грома

Дорогие ребята!

В книжке братьев Владимира и Вениамина Бондаренко семь сказок, и вы, наверное, хотите узнать, о чём они. Но об этом рассказывать не стоит: если заранее знать, о чём говорит книга, то читать будет неинтересно. Скажем только, что сказки весёлые и герои в них действуют самые разные — и ребята, и лошади, и звери, — а одна сказка даже про старого Грома и его внука Громёнка. Вот и книжка названа по этой сказке — «Внук старого Грома».

Когда прочтёте книжку, напишите нам, понравились ли вам эти сказки. Наш адрес: Москва, Д-47, ул. Горького, 43. Дом детской книги.

Отчего смеялись лошади


Всю ночь на конюшне лошади ржали. Тоненько так, заливисто:

«И-го-го-го…»

И ногами: топ-топ-топ…

И конюх к ним приходил, и ветеринара вызывали — не помогло. Успокоятся будто немножко, забудутся, но задрожит вдруг у какого-нибудь мерина нижняя губа, глянут на него другие и:

«И-го-го-го…» — на всю деревню.

И ногами: топ-топ-топ…

«Не к добру это!» — решила бабушка Василиса.

А Колька Грек сидел у себя на печке, грелся. Он-то знал, отчего лошади ржут…

Позвонил ему утром отец из городской больницы.

— Приезжай, — говорит, — вылечился.

Пришёл Грек к председателю колхоза. Дали ему лошадь — серого Кролика. Запряг он его. Сена в сани положил. Тулуп взял, кнут. Поехал.

Выехал за деревню — оглянулся: не видит ли кто? — и давай нахлёстывать. Километров десять отмахал Кролик без отдыха, а Грек знай хлещет его вдоль спины да приговаривает:

— Торопись, Кролик, поторапливайся!

А Кролику уже и поторапливаться некуда: тяжело дышит. Пар над ним клубом ходит. А Грек всё недоволен.

— Погоди, — говорит, — доедем до леса, вырежу шелыжину — запрыгаешь тогда! — И кнутом его под брюхо, под брюхо.

Скачет Кролик, высоко ноги забрасывает. Старается. Вот и лес показался. Коренастый, ветвистый, снегом запорошённый.



Соскочил Грек с саней, пошёл хворостину отыскивать. А Кролик на дороге остался. Стоит, что-то думает, а на губах улыбка — нежная такая, лошадиная. Слышит: возвращается Грек из лесу, взял да и пошёл вперёд потихоньку. Догонит, дескать.

Хорошую Грек хворостину выбрал, гибкую. Жикнешь по воздуху — сама поёт.

— Ну, — говорит, — держись теперь. Я тебе покажу, как бегать нужно.

«Покажешь, покажешь», — машет головой Кролик и шире, шире шаг делает…

Кончился лес, поле началось. Надоело Греку идти. Жикнул он хворостиной по воздуху и побежал Кролика догонять. А Кролик всхрапнул и тоже побежал. Ровненько так, мягко: туп-топ, туп-топ.

— Стой, стой! — закричал Грек.

А Кролик вроде и не слышит. Бежит себе по дороге, снежком похрупывает: хрип-храп-хроп-хруп, хрип-храп-хроп-хруп.

Устал Грек, остановился. Смотрит — ха! — и Кролик остановился. Повернул голову, оскалил зубы, смеётся.

— Ну, — говорит Грек, — изловлю — задам жару!..

И начал к саням подкрадываться. Осторожно так. Только Кролик не стал его ждать. Взмахнул хвостом и — туп-топ, туп-топ — зашагал дальше.

Так и шли они потихоньку — Кролик с санями впереди, а Грек с хворостиной сзади. А солнце уже к вечеру клонилось, на закат поглядывало. А тут ещё дорога разделилась. Одна вправо пошла, другая — влево.

Греку, значит, в город нужно — вправо, а Кролик повернул и пошагал влево. Совсем в другую сторону. Остановился Грек.

— Куда же ты меня ведёшь? — говорит. — Мне не туда надо.

Машет ему Кролик головой издали — понимаю, дескать, понимаю — и улыбается.

Горько стало Греку. Сорвался он с места и бросился вперёд. Бежит. Глаза навыкате. Шапка на затылок сползла. Бледный. Игогокнул Кролик — и бежать. Догонял его Грек, догонял — споткнулся, упал в снег. Заплакал.

— Пускай, — говорит, — тебя такого волки съедят!



Поднялся и пошёл домой.

Прошёл с километр, оглянулся и опять заплакал. Идёт Кролик следом и головой машет: шагай, дескать, шагай, поторапливайся.



Торопится Грек, слёзы варежкой размазывает. А Кролик идёт, идёт, остановится. Поднимет голову и: «И-го-го!» — на всю степь.

И снова идёт.

И так до самой деревни.

А пришёл — лошадям рассказал. Всей конюшней смеяться начали. Успокоятся немножко, успокоятся и снова:

«И-го-го!»

И ногами: топ-топ-топ!


Хрум-хрум


Полз как-то Уж в лунную ночь мимо капустника бабушки Агафьи и слышит: где-то совсем рядом воровством пахнет. Остановился. Принюхался. И впрямь за плетнём жуликовато похрупывает:

«Хрум-хрум…»

Пауза.

И опять:

«Хрум-хрум…»

Протиснул Уж в щель плетня голову, заглянул на капустник — и высунутый раздвоенный язычок его затрепетал от возмущения. Сидит на капустной грядке заяц Рваный Бок и безобразием занимается.

Сорвёт маленький — с кулачок — капустный кочан, поднесёт к уху, пожмёт лапками, прислушается, как хрустит: сочно или не сочно? Подмигнёт луне, улыбнётся, надкусит немножко — хрум-хрум, — положит рядом.

И снова: сорвёт молоденький кочан, поднесёт к носу, понюхает, как пахнет: вкусно или не вкусно? Подмигнёт луне, надкусит — хрум-хрум, — положит рядом.

А когда нарвал кочанов этак пять или шесть, положил в мешок, взвалил на плечо, перемахнул через забор и зашагал по тропинке в лес.

Посмотрел ему вслед Уж и вспомнил, как по этой самой тропинке бабушка Агафья, опираясь на костыль, воду из речки на коромысле носила кочаны поливать. Жалко ему её стало.

«Жулик! Узнал, что бабушкин костыль не стреляет, и безобразничает!» — подумал Уж, а вслух побоялся сказать: больно любил Рваный Бок «барыню» на ужах отплясывать.


Внук старого Грома


За селом на холме стояла старая ветряная мельница. Давно она уже не работала, и никто на ней не жил. Но вот с некоторых пор стала эта мельница как-то странно поскрипывать. Вроде и ветра нет, жара, а мельничные крылья этак тихо: крип-скрип, крип-скрип…

А на днях случилось такое, от чего у бабушки Василисы ещё три волоска на висках поседели.

Взяла она утром лукошко, посошок и пошла в лес за клубникой. Идёт, лукошком помахивает, посошком постукивает — туп-топ, туп-топ…

А идти нужно было мимо мельницы. Поравнялась бабушка с ней и слышит: мельничное крыло этак загадочно — скрип-крип… И тут что-то тяжёлое — джик! — мимо бабушкиного носа — и шмяк об дорогу.

Смотрит бабушка Василиса — вроде пыль перед ней поднялась, и слышит она будто голос какой-то:

— Хе-хе! Испугалась, бабушка?

И тут высунулась из пыли мордочка, синяя-синяя, и улыбнулась.

Дрогнуло у бабушки Василисы и выпало из рук лукошко. Повернулась бабушка и прямиком, прямиком через луг, спотыкаясь, прибежала в село. Рассказывает, губы дрожат, руки дрожат — а никто не верит.



А на чердаке мельницы в это время дед Гром бранил своего внука Громёнка:

— Опять на мельничном крыле катался, запинай тебя воробей! Расшибёшься!

— Не расшибусь, дедушка, — храбро ответил Громёнок, — я ловкий! — И под носом вытер.

— Ловкий-то ловкий, а вон бабушку напугал: лукошко потеряла.

— Я ей отдам, дедушка! Вот как пойдёт она в лес, так и отдам.

Снаружи вдруг потемнело и зашуршало по крыше:

— Эй, дедушка, жив ли?

Обернулся старик Гром и видит: ухватилась за мельничные крылья Туча, заглядывает на чердак. Сама чёрная, а вокруг, как огненные змеи, молнии извиваются.



— О! — протянул дед. — А я думаю: что это у меня с самого утра поясницу разламывает? К дождю, значит.

— К дождю, дедушка, к дождю, — подтвердила Туча и добавила: — Идём, погреми немножко. А то и воды во мне много и молний, а погреметь некому.

— Неможется мне, — ответил Гром, — стар становлюсь. Хочешь, возьми внука. Он хоть и молод, а гремит здорово.

— Меня, дедушка! — Громёнок даже подпрыгнул от радости — больно уж ему погреметь хотелось.

— Тебя, — продолжал дед. — Да не безобразничай. Бабушку вон напугал: потеряла лукошко.

Посадила Туча Громёнка на спину, и поплыли они поля, лес, село дождями поливать. Хорошо полили и погремели на славу. В нашем селе давно такого резвого грома не слышали.

Ну, а после дождя, как известно, грибов полон лес. Взяла бабушка Василиса второе лукошко, что дедушка Матвей на досуге сплёл, пошла в берёзовую рощу. Да не мимо мельницы, а окольной дорогой.

Пришла в рощу, насобирала грибов, шагает по просеке, цветам улыбается, солнышку. И вдруг слышит — зовёт её кто-то:

— Бабушка, а бабушка…

Оборачивается и глазам не верит: по просеке, покачиваясь, будто несёт его кто, шагает к ней лукошко — то самое, что она у мельницы выронила. Охнула бабушка Василиса, бросила грибы — и домой.

Мчится по просеке, ног под собой не чует. А сердце — тук-тук, тук-тук… Дышать нечем бабушке. Остановиться хотела, оглянулась и видит: бегут за ней оба лукошка и кричат:

— Бабушка, обожди! Бабушка, обожди!

Взвизгнула бабушка Василиса — и про старость забыла.



Прибежала в деревню, разевает рот, машет руками, а сказать ничего не может.

А вечером вышла на крыльцо и видит: стоят её оба лукошка на нижней ступеньке. Одно — с ягодами, другое — с грибами.

«Нечистая сила донимает», — решила бабушка Василиса. Перекрестила она трижды оба лукошка и закопала в огороде под старой осиной.

А на мельнице Громёнок говорил деду:

— Ну вот, дедушка, понёс бабушке лукошко, а она испугалась и второе бросила. Я догонял, догонял — не догнал. Отнёс и на крылечко поставил. Теперь, наверное, уже в избу внесли, грибы жарят.


Гур-гур


Захотелось Голубёнку на нервах у отца поиграть. Да не вовремя. Занят был старый Голубь. Сидел он на берёзе и стишок о весне сочинял. А Голубёнку что? Подполз он к краю гнезда, свесился вниз и кричит:

— Ой, падаю! Падаю!

Бросился к нему старый Голубь, оттащил от края. А сам снова уселся на берёзе, задумался. Вроде и простое это занятие — стишки сочинять, а тоже задуматься надо.

А где же тут глубоко задумаешься, если Голубёнок подполз опять к краю гнезда и кричит:

— Ой, падаю! Падаю, опять падаю!

Оттащил его отец во второй раз, возвратился на берёзу, сел. Сидит, крылышком полегоньку помахивает, сочиняет. Наконец самая малость осталась: слово придумать — и стишок готов. Вдруг как закричит Голубёнок:

— Ой, падаю! Падаю, совсем падаю!

И — шух! — по воздуху. Шлёп! — на землю.

Ахнул старый Голубь — и к сыну. А он сидит под кустом, сизенький такой, и улыбается:

— Я, папа, уже летать умею.

Оттрепал Голубь сына как следует.

— Не пугай отца! Не отрывай его от дела!

Потом помог ему в гнездо забраться и возвратился на берёзу.

А пока со всем этим возился, стишок из головы выскочил. Только одна строчка и осталась: «Гур-гур!» — и всё. Стал Голубь вспоминать. Долго вспоминал, но так и не вспомнил.

Потому-то у всех птиц большие песни о весне, а у Голубя одна только строчка:

«Гур-гур!» — и всё.


Беседа под кустиком


Май был. Жара была. Сидели два зайца под кустиком, беседу вели. У одного усы были рыжие, у другого — чёрные. Рыжеусый говорил:

— Хорошо быть смелым! Идёшь ты по лесу — собаки кругом, охотники, а ты идёшь и вытопываешь: ать-два! ать-два!

— Да, — вздохнул Черноусый, — смелый — он как воробей: ему везде дорога.

— Вот и я об этом говорю. Встретился ты на просеке с лисой…

— Так уж и с лисой!

— Ну я к примеру говорю. Встретился ты с лисой. Щёлк, щёлк она зубами — и к тебе, а ты ни с места. Вот и подумает тут лиса, есть тебя или нет.

— Да уж, подумает! — подбоченился Черноусый.

А заяц с рыжими усами продолжал:

— И вообще, если правильно рассудить — некого бояться. Взять волка хотя бы. Такой же он, как и мы. Только ростом повыше да хвост подлиннее.

— Конечно, — подтвердил Черноусый. — Он даже трус. Как увидит охотника — так в кусты.

— Вот и я об этом говорю. Нужно быть смелым. Смелость — это… это красота! Смелость — это сила!

Но тут за кустом зашуршало. Рыжие усы дрогнули, чёрные опустились книзу — и зайцев не стало.

А из-под кустика выкатился маленький ёжик, посмотрел вокруг, понюхал воздух и сказал:

— Жарко!


Загрозил


Страх как любил капризничать медвежонок Ивашка. Уворует мать на деревне ягнёнка, принесёт к берлоге, положит перед ним, скажет:

— Ешь, моя радость, поправляйся.

Сидит косолапая «радость» над ягнёнком, морщится.

— Не хочу, — говорит, — ягнёнка, давай мне гуся!

Идёт медведица гуся добывать. Единственный у неё сыночек Ивашка, и хочется ей, чтобы рос он у неё без нужды и без горя.

Только рос Ивашка, как бельмо в глазу. Помыкал матерью. А дня три назад такую шутку выкинул.

Наловила мать раков в речке, несёт домой.

— Угощайся, — говорит, — соколик мой.

А «соколик» отвернулся, брови сдвинул:

— Я тебя с мёдом жду, а ты с раками пришла!

— Как же? — удивилась Медведица. — Ты же вчера сам раков просил!

— То было вчера, а сегодня мёду давай.

Горько стало Медведице. Целый день она в речке воду меряла, продрогла вся — и не угодила.

Схватила она Ивашку за ухо — и ну из стороны в сторону водить, приговаривать:

— Не измывайся над матерью, не капризничай!

А напоследок шлепка дала. Отскочил от неё Ивашка, кричит:

— С голоду уморить хочешь? Утоплюу-усь!

А Медведица отвечает:

— Топись, леший косматый, топись! Я без тебя хоть вздохну свободно.

Надрал Ивашка лыка, сел под берёзой, верёвку вьёт, говорит:

— Мать, верёвку вью.



А Медведица отвечает:

— Вей, вей, да покрепче — не оборвалась чтоб.

Свил Ивашка верёвку, нашёл камень, привязал к шее, говорит:

— Смотри, мать, камень привязал.

— Привязывай, сынок, привязывай, да потуже — не отвязался чтоб.

Повернулся Ивашка и покосолапил к реке. Верёвка длинная, камень по коленкам колотит, а Ивашка шажки всё короче, короче делает. Остановился у воды, кричит через правое плечо:

— Смотри, мать, пришёл! Топиться буду!

А Медведица сидит у берлоги, приговаривает:

— Топись, сынок, топись. Вода-то сегодня тёплая, приятная.

Забрёл Ивашка по колени в воду, поднял над головой камень, кричит:

— Смотри, мать, брошу камень — и не будет у тебя Ивашки.



А Медведица отвечает:

— Бросай, сынок, бросай, не томи себя.

Осторожно опустил камень Ивашка. Нос под воду спрятал, сам весь снаружи. И на мать украдкой поглядывает.



Вскочила тогда Медведица, схватила Ивашку за загривок и ну в речку окунать, приговаривать:

— Топись, леший косматый, топись!

Да вглубь его, вглубь тащит.

— Ой! Тону-у! — взревел Ивашка и — буль-буль-буль — пузыри пустил.

Вынырнул, кричит:

— Ой, совсем утонул! — И — буль-буль-буль — опять пустил пузыри.

А Медведица знай окунает его. И так наокунала, что Ивашка еле до берлоги добрался.



И что вы думаете? С этого времени всякая охота у него топиться пропала и капризничать перестал.


Лень


Шла как-то вечером Лень по деревне, снежком похрупывала, на руки дула. Легко одета была — мёрзла.

Шла Лень и видит — огонёк желтеется. «Дай, — думает, — зайду, обогреюсь».

Вошла Лень в избу — тихо. Принюхалась — тыквой пареной пахнет. Посмотрела на печку — а там Колька Грек у трубы сидит, уроки учит. Потопталась Лень у порога и говорит:

— Пусти погреться, пожалуйста.

— Залезай, — говорит Грек, а сам всё читает, старается.

Сбросила Лень пиджачишко с плеч, ботинки сняла дырявые, вскарабкалась на печку, греется, на Кольку поглядывает.

— Вот ведь, — говорит, — молодец ты какой: учишься. Ну учись, учись, а я тебе за это песенку спою.

Устроилась Лень поудобнее и запела. Глядел, глядел на неё Грек, отложил в сторону книжку и давай подпевать.



Так и сидели они рядышком, покачивались под песню, пели. А потом соскочили на пол, плясать начали. Лень крендель ножкой выпишет — и Грек за нею. Лень вприсядку пойдёт — и Грек тоже.



Вдруг — ку-ка-ре-ку! — пропел петух во дворе.

— Эх! — остановился Грек. — А уроки-то?

А Лень хлопнула его по плечу и говорит:

— Нашёл о чём тужить! Уроки и утром выучишь. Встанешь пораньше и выучишь.

Так Грек и сделал. Рано-раненько проснулся, хотел вставать — смотрит: Лень рядышком лежит — тёпленькая, хорошая и губами во сне причмокивает: чмок-чмок…

Жалко стало Греку Лень будить, пригрелся он у неё под боком, опять задремал.

И пошёл на этот раз Грек в школу неподготовленный. И дрожал весь день, не спросили чтоб. И ничего — отсиделся.

Возвратился домой — и за книжку скорее. Только страницу нужную нашёл, слышит — зовёт его кто-то. Оглянулся, а это Лень свесилась с печки, пальчиком манит:

— Иди, покажу что.

А сама подмаргивает таинственно так: смотри, дескать, мать не узнала чтоб.

Но матери не было дома, мать была на работе, и потому залез Грек на печь, а Лень ему карты самодельные показывает.

— Давай, — говорит, — в дурачка на щелчки сыграем.

— Давай, — отвечает Грек. — Только погоди, я за Ванькой Мартышкиным сбегаю, втроём веселее будет.

Привёл Грек Ваньку Мартышкина, сели на печке. Лень карты разбросала, играют. Смотрит Грек, а у него одни шестёрки с семёрками. Как с такими картами выиграешь? Не выиграть с такими картами.



Проиграл Грек. Дали ему Лень с Ванькой по щелчку, снова раскинули карты.

И так до вечера. А вечером мать задержалась на ферме, и опять Грек один остался с Ленью на печке. Сидели они друг против дружки и в шашки играли. Только и здесь не везло Греку, прямо хоть плачь: не вылезает он из угла и только. Часов до двенадцати играл, так и не отыгрался.

И пошёл на другой день в школу Грек опять неподготовленный. На третий день Лень его на салазках сманила кататься. На четвёртый — рыбу на пруду глушить.



И стали замечать в школе, что творится с Греком что-то неладное. Раньше руку поднимал, отвечал бойко, а теперь двух слов связать не может, словно говорить разучился. Двоечки в журнале появляться начали.

Уди-ви-тельно!

И решили ребята поговорить с Греком. Созвали после уроков собрание и поговорили.

Пришёл Грек домой пасмурный. Разделся, задачки решать приготовился. А Лень сидит на печке, ножки свесила и головой качает:

— Что это, Коленька, ты даже «здравствуй» не сказал мне сегодня? Или обидел кто?

Поглядел на неё Грек, приподнялся из-за стола и говорит:

— Слезай с печки! — и ухват в руки взял.

Забеспокоилась Лень:

— Что это с тобой, Коленька? Я для тебя и карты, и рыбу, а ты…

— Слезай! — затопал Грек ногами. — Убью!

Видит Лень: плохо дело. Спрыгнула с печки, за пиджачишко — и бежать. Грек пригрозил ей вдогонку:

— Придёшь ещё — смерть тебе будет!

И что же? С того дня, как ни придёт к Греку Ванька Мартышкин, всё Грек над уроками сидит. Не то чтобы в карты играть — разговаривать даже не хочет.

Уди-ви-тельно!



Оглавление

  • Дорогие ребята!
  • Отчего смеялись лошади
  • Хрум-хрум
  • Внук старого Грома
  • Гур-гур
  • Беседа под кустиком
  • Загрозил
  • Лень