КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 591579 томов
Объем библиотеки - 897 Гб.
Всего авторов - 235438
Пользователей - 108180

Впечатления

Serg55 про Бушков: Нежный взгляд волчицы. Мир без теней. (Героическая фантастика)

непонятно, одна и та же книга, а идет под разными номерами?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Велтистов: Рэсси - неуловимый друг (Социальная фантастика)

Ох и нравилась мне серия про Электроника, когда детенышем мелким был. Несколько раз перечитывал.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
vovih1 про Бутырская: Сага о Кае Эрлингссоне. Трилогия (Самиздат, сетевая литература)

Будем ждать пока напишут 4 том, а может и более

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Кори: Падение Левиафана (Боевая фантастика)

Galina_cool, зачем заливать эти огрызки, на литрес есть полная версия. залейте ее

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Влад и мир про Шарапов: На той стороне (Приключения)

Сюжет в принципе мог быть интересным, но не раскрывается. ГГ движется по течению, ведёт себя очень глупо, особенно в бою. Автор во время остроты ситуации и когда мгновение решает всё, начинает описывать как ГГ требует оплаты, а потом автор только и пишет, там не успеваю, тут не успеваю. В общем глупость ГГ и хаос ситуаций. Например ГГ выгнали силой из города и долго преследовали, чуть не убив и после этого он на полном серьёзе собирается

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Берг: Танкистка (Попаданцы)

похоже на Поселягина произведение, почитаем продолжение про 14 год, когда автор напишет. А так, фантази оно и есть фантази...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Михайлов: Трещина (Альтернативная история)

Я такие доклады не читаю.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Интересно почитать: Как использовать VPN для TikTok?

У [Эрленд Лу] (fb2) читать онлайн

- У (пер. Инна Павловна Стреблова) (и.с. Азбука premium) 3.77 Мб, 361с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Эрленд Лу

Настройки текста:



Эрленд Лу У

Вы говорите, большая проза умерла?
Вы говорите, вам бы чего помельче?
Ну, так будет вам помельче, чтоб мне провалиться на этом месте!

Пролог

В это самое время семьсот лет тому назад, с разницей, может быть, в несколько дней, генуэзцы и венецианцы сразились в жестокой морской битве из-за права торговли на Средиземном море. Генуэзцы ее выиграли и взяли семь тысяч пленных. Среди них был Марко Поло, только что вернувшийся после двадцатичетырехлетнего путешествия на Дальний Восток. Он был на службе у Кубла-хана, нажил богатство и повидал, как живут люди и что делается в таких местах, где до него еще не бывал ни один европеец. Это было прикольно.

Генуэзцы посадили Марко Поло в тюрьму, и он очутился в одной камере с сочинителем сказочек Рустикелло. Тот изложил на бумаге его рассказы, и нашлись люди, которые их очень высоко оценили, утверждая, будто в результате получилась книга, которая расширила кругозор европейцев как никакая другая. Высказывалось даже мнение, что история Марко Поло скорее всего затерялась бы, если бы не Рустикелло.


Сам я никогда ни в чем таком, связанном с правом торговли, не участвовал, ни на море, ни на суше. Нет у меня никакого интереса к торговле.

Сейчас я живу в полном одиночестве в маленьком поселке, где никого не знаю. Мне придется пробыть здесь некоторое время. С утра я даю уроки в окрестных школах, после чего предоставлен самому себе, осужденный на безделье. Сижу в гостиничном номере, где из окна открывается вид на реку, отрезок проезжей дороги да окрасившаяся в осенние цвета роща на склоне.

Недавно я сходил в аптеку за облатками с ментолом и эвкалиптом и теперь сосу их от кашля, который мучил меня в последние дни.

Мне тут скучновато. Только что я съездил на заправочную станцию норвежской госнефти «Стат-ойл» помыть машину, заляпанную грязью после тяжелой поездки по грунтовой дороге в горах. Строго говоря, в этом не было неотложной надобности, зато помогло убить время. Я выбрал самый основательный вариант мойки, когда используется струя под высоким давлением, включая мытье кузова и днища, сушку и протирание полирующим средством. Пока все это происходило, я сидел в машине. Всегда приятно смотреть на огромные крутящиеся щетки, в данном случае красные и синие.

Заодно я порадовал себя покупкой баскетбольных кроссовок в местном торговом центре. Цена была сбавлена с тысячи крон до четырехсот. Хорошие башмаки. Ярковатые, но добротные. Я их надел. И увидел плакаты, зазывавшие на концерт Арии Сайонмаа, он состоится на этой неделе на сцене местного кинотеатра. Скорее всего, там можно будет услышать «Скажу спасибо жизни за все, чем одарила». Но концерт совпадает с важным матчем Лиги чемпионов. Придется отдать матчу предпочтение. Играет «Росенборг» против какой-то европейской команды. Я болею за «Росенборг». У меня в номере стоит телевизор.


Когда я был помоложе, я как-то так в шутку прикинул: а не добавить ли себе между именем и фамилией вставку «Марко По»? А что? Неплохо сочеталось бы с моей фамилией! Но дальше прикидок дело не пошло, эта мысль так и осталась нереализованной шуткой. Я не стал подавать заявление. И я не сравниваю себя с Марко Поло. Между ним и мной мало общего. Он уж точно был покруче меня. Да и жил совсем в другом мире — никем еще не открытом, таинственном и привольном.

В моем мире на карте не осталось белых пятен. Если бы я построил плот и пустился на нем по течению протекающей мимо моего окна реки, я приплыл бы в озеро Хельшё, а затем по реке Клара-Эльв в озеро Венерн и очутился бы в Швеции. Я это знаю, хотя никогда там не плавал. Карты в наше время хорошие. Точные карты. Мы знаем, где что находится. И что как называется. Хельшё наверняка отличное озеро. Никто не собирается его критиковать. Но отчего-то не чувствуется в нем притягательности. Ну вот не тянет меня туда, и все тут!

Открыть что-нибудь никем еще не открытое у меня сейчас гораздо меньше шансов, чем было тогда у Марко Поло. Во всяком случае, в пределах земного пространства. А ведь именно в этих пределах и проходит моя жизнь. Но в двух пунктах у нас с Марко Поло есть кое-что общее: я тоже побывал в дальних краях. Не так долго, как он, но все ж таки я тоже попутешествовал.

А кроме того, я, как и он, сижу взаперти в чужом городе. Правда, я не в тюрьме. Я могу ходить куда захочу. Но если я вздумаю куда-то пойти, то единственное место, куда мне имеет смысл направиться, — киоск, где продают гамбургеры. А гамбургеры стоят дорого и довольно противны. Особенно скучно бывает по вечерам. Мне надоело сидеть без дела, и я решил написать историю, которая без меня никогда не дойдет до потомков. Рядом нет никого, кому я мог бы ее надиктовать, со мной нет сказочника, чтобы изложить ее за меня на бумаге. Так что мне уж придется записать ее самому. Я не строю особенных иллюзий насчет того, что она расширит кругозор европейцев больше, чем какая-либо другая книга, но тут уж ничего не поделаешь. Да и разве суть в одном только расширении кругозора!

Erlend [Marco Ро]Loe, «Tryssel Knut» Hotel, Trysil, September 1998.[1]

Часть 1

ВЫРАСТИМ НАШИХ ДЕТЕЙ БЫСТРЫМИ

Мне представляется разумным требование, чтобы наша молодежь гимназического возраста преодолевала стометровку за двенадцать секунд. Для тех же, кто не справляется с таким нормативом, необходимо привлечь все средства, чтобы они тоже достигли этого результата. Разумеется, над решением этой задачи должны потрудиться учителя и родители, однако главная ответственность за этот недостаток в физическом воспитании нашей молодежи ложится на наших политиков.

Двенадцать секунд — тот минимальный показатель скорости передвижения, который гарантирует, что в будущем из нашей молодежи вырастут полезные граждане. Из всех навыков и способностей важнейшим является скорость. Так какие же ресурсы требуются для достижения этой цели?

Конечно же, в первую очередь — деньги, их должны изыскать наши политики, однако важны и соответствующие научные исследования, чтобы разобраться, почему медлительность стала столь распространенным явлением.

(Из писем читателей в газету «Дагенс Нюхетер», 1998)

Мы — не строившие Норвегию

Вот он — я, сижу перед вами. В Норвегии. Которая, как известно, родина богатырей.

Мне двадцать девять, я — мужчина в расцвете лет. Рослый и сильный. Находящийся в хорошей спортивной форме. И я себя спрашиваю: что я построил? Что такое я, Эрленд, мужчина двадцати девяти лет, живущий в Норвегии, собственно говоря, построил?

Да ничего выдающегося!

Однажды я построил стену. Довольно-таки большую стену. 3,4 x 5 метров. Стену площадью семнадцать квадратных метров. Сначала я установил два крепких стояка, толщиной два на четыре дюйма от пола до потолка. Это была нелегкая работка! Пришлось сверлить бетон. Чертовски твердый бетон. Затем набил обрешетку, заделал щели асбестом, поставил дверь и снаружи выложил стену гипсовой плиткой. Потом я зашпаклевал и зачистил щели между плитками, а сверху все побелил.

Получилась хорошая стена. Она и по сей день стоит. Она разделяет кухню и гостиную в моей квартире. Я и сам от себя не ожидал, что смогу построить стену. Вышло немного косо, но в целом годится. Это была моя первая стена.

А что еще я сделал?

Я сделал велосипед. Если не придираться, можно сказать, что я сделал велосипед. Несколько лет назад я купил велосипед на полицейской распродаже. Я разобрал его на отдельные части. Почистил каждую. Купил новые цепи. Покрыл раму желтым и черным лаком. Снова собрал велосипед по деталям. Я не могу сказать, что целиком сделал его сам. Кто-то сначала его изготовил. А я сделал заново. Через год он сломался. Треснул внизу, где педали. Это единственный собранный мною велосипед. И единственный, который у меня когда-либо сломался.

Может быть, я еще что-то построил?

В детстве, когда был еще маленький, строил шалаши на деревьях. Два или три шалаша.

Ну и кое-какие мелочи на уроках труда. Доски для нарезания хлеба. С красиво выжженным моим собственным именем. И плоскую вазу в форме капли. Чтобы выдолбить ее стамеской, потребовалось полгода. В конце концов я продолбил ее насквозь. Учитель труда, человек, наделенный несокрушимым терпением, поняв, что больше от меня ничего не добьешься, подклеил под дырку дощечку, чтобы я мог долбить дальше. На эту вазу у меня ушло столько времени, что я так и не успел приняться за ножку для лампы, над ней давно трудились остальные ребята. Мне так и не пришлось выточить ножку для лампы. До токарного станка я не дошел и только проклинал стамеску.

Еще модели самолетов. Я делал модели самолетов. Из бальсы и стекловолокна.

Вот что я построил. И это все. Достаточно ли этого? Думаю, что нет. Я чувствую беспокойство. Надо что-то создать.

Ничего из мною построенного не принесло ощутимой пользы обществу. С экономической точки зрения результат нулевой. Все мои изделия ничего не прибавили к валовому национальному продукту. До этого мне так далеко, что и говорить нечего. Для меня и моих близких эти вещи, конечно, что-то значили. Из деревянной вазы получился подарок. Но общество от этого не получило ровно никакой пользы.

Ну а Норвегия? Кто построил Норвегию?

Кто-нибудь, может быть, скажет, что ее создал Бог. Но я не верю. Кто в наше время верит в Бога? Наверное, мало кто. Естественно, я признаю, что есть вещи, которых я не понимаю, существуют явления, которые мы никогда не сможем понять и объяснить. Но Бог? Это упрощение. Норвегия, страна Норвегия, построилась сама. Лед и вода, и время воздвигли Норвегию. И ветер. Этот процесс по-прежнему продолжается. И от нас он мало зависит, ни убавить, ни прибавить мы тут ничего не можем.

А вот как насчет обустройства? Как насчет разных систем?

Над этим поработали люди. Мужчины и женщины. Те тысячи тысяч людей, что жили до нас, и, разумеется, многие из ныне живущих. Люди задавались вопросами, соображали, прикидывали так и сяк, ошибались. Брали себе в помощники время. Понемногу учились разбираться, что к чему. Научились рубить лес. Плотничать. Доить коров. Сеять хлеб. Ловить рыбу. Придумали законы и правила. Постепенно все становилось на свое место. Откуда-нибудь являлись новые идеи. С континента. От предшествующих цивилизаций. Из чужих земель. До многих светлых мыслей народ доходил своим умом. По озарению, благодаря удачным ассоциациям. Это ведь все, что требуется. Этого достаточно. Естественно, какие-то идеи, неудачные, себя не оправдывали. От них отказывались. Зато удачные — люди развивали и улучшали. Улучшение совершалось непрерывно. Из всего наличного люди всегда старались извлечь самое лучшее. Дистиллировав идею, люди передавали ее в следующие руки. Люди передавали друг другу знания. От поколения к поколению. Вот этому я тебя научу, ты попользуешься моим знанием годков пятьдесят-шестьдесят, а потом передашь его своим детям. А если ты попутно изобретешь что-то новое, вреда не будет. Таков был припев к этой песне. А потом человек, хлопнув по плечу молодого преемника, отступал в сторонку. И исчезал. Он был уверен, что дело понемногу движется и идет вперед. Медленно-медленно. Но все время вперед.

Люди строили и строили. Дома росли один за другим. И дороги. Тысячи миль дорог. Люди поднимали целинные земли. Пахали и пахали. Сплавляли лес, строили плотины, прокладывали рельсы, воздвигали фабрики и строили морские суда. Люди убирали камни с полей. Взрывали скалы. Вдоль и поперек покрыли страну проводами. Проложили чертову уймищу туннелей. Наобучали себе врачей. Врачей в первую очередь! Чтобы другие люди всегда были здоровы и могли строить дальше. И инженеров. Наставили мачт для линий высокого напряжения. Люди от века устанавливают вес и меру вещей. Ведут биржевую котировку. Носят военную форму. Люди пашут и сеют. Каждый год пашут и сеют. Пшеницу, ячмень, картошку. Люди наблюдают за погодой. Как же без этого! Погода всегда нестабильна. И снова уборка урожая, и снова пахота. Нефть. Люди нашли нефть и стали откладывать в банк деньги.

Кто-то трудился, чтобы поставить на ноги нашу страну. В этом нет никакого сомнения.

Кто-то вкалывал до седьмого пота, не жалея сил.


Я только что побывал в гостиничном баре, чтобы купить себе пива. Там в полном разгаре было веселье. И это в будний-то день! Приехал с экскурсией полный автобус пенсионеров из Трёнделага. Все нарядные. Кто-то играл на аккордеоне, и пенсионеры танцевали. Я смотрел. Старики иногда бывают так хороши! Они так славно веселятся! Я увидел, что уж они-то свое отстроили. Сейчас они могут отдохнуть. Отдохнуть с чистой совестью. Они уже построили свои дома. Делились друг с дружкой хлебом и суррогатным кофе. Насобирали, сколько им было положено, голубики и морошки. Не подвели товарищей, когда надо было дружно подставить плечо.

А вот я, двадцатидевятилетний Эрленд, живущий в Норвегии, на родине богатырей, не подставлял плечо в общей работе. Мне рано отдыхать. Мое дело строить. То, что мне предназначено строить, еще не построено.

Куда ни глянь — сплошная инфраструктура! А мой вклад — одна-единственная стенка.

Семнадцать квадратных метров норвежской стенки.


Нечто подобное я пережил, когда отправился из Осло в Трюсиль, чтобы заступить на должность и приступить к выполнению обусловленных контрактом обязанностей, как я называю эту работу. В четверть шестого я был уже на ногах. Оказалось, это возможно! И вот в шесть часов я выехал из Осло. Я-то думал, что буду ехать по пустынной дороге. Ан нет! Навстречу мне двигался непрерывный поток машин. В шесть утра! Я призадумался: куда это они все? Господи! Куда катит ни свет ни заря столько машин? И тут меня осенило, что это же те, кто перевозит грузы. Норвежские перевозки! Транспортировка ВНП! Они встают на заре и разъезжаются спозаранку туда, куда надо доставить груз. Напрасно я убеждал себя, что сегодня какой-то особенный день. День был самый обыкновенный. Понедельник. Вероятнее всего, можно предположить, что во все остальные дни люди тоже встают рано и отправляются в путь. Разумеется, такое предположение требует соответствующей проверки и подтверждающих фактов, но я не могу исключить, что все эти люди ездят по дорогам и во вторник, как и в остальные три дня недели, которые входят в так называемую рабочую пятидневку. Сам я никогда не имел постоянной работы. Конечно, я бы мог найти такое место. Дело не в этом! Ведь я получил образование и кое в чем разбираюсь. Но мне больше нравится, когда я сам по себе. Такой уж я человек! Мой пенсионерский коэффициент составляет 5,6. У кого-то он, может быть, и выше. Не знаю. Однако потрясение при виде того, сколько народу встает так рано, было велико. Семь часов или половина восьмого — тоже раннее время. Но чтобы в шесть! Уж это, по-моему, вообще черт-те что. Что до меня, я встаю так рано только два-три раза в год. Когда надо успеть на поезд или что-то вроде. Но чуть попривыкнув к этой мысли, я нашел, что это же здорово. Вот и я тоже встал! Я тоже не сплю. И тоже веду машину, как все добрые люди. Правда, я ехал в противоположном направлении, но откуда же им знать, что я не везу какой-нибудь нужный груз! На короткое время я стал одним из них.


Я не уверен, что хорошо усвоил все, что нужно, из наследия предшествующих поколений. Если сейчас черед за мной, то я не знаю, что и делать. А вот настал ли мой черед? Откуда мне знать, мой нынче черед или нет? Никто не просил меня подставить плечо. Если я вдруг заболею, это вряд ли заметно скажется на валовом национальном продукте. Я ничего не решаю. Я здесь живу и просто стараюсь быть не хуже других. Смотрю, что бы мне такое построить. Ну что же мне строить? Все уже сделано до меня.

А что такого построили мои друзья?

Боюсь, и у них не найдется ничего, чем можно особенно похвалиться. Один из моих знакомых построил хижину в Сёрланде. В ней он провел лето. Другой создал киноклуб. Киноклуб работает неплохо. Люди ходят туда и смотрят кино. Им нравится. Девушка, которую я немного знаю, открыла кафе. И, насколько мне известно, продолжает в нем работать.


Я и мои сверстники.

Мы выросли на текстах вроде таких:

У Аре кот.
Вот кот.
Вот дом.
Над домом дым.
У Оге палка.
Над домом галка.

Должно быть, это на нас как-то повлияло. Мы не признаем авторитетов. Мы ходим на вечеринки. Ведем разговоры. Смеемся. Учимся в университете. Мы считаем положение на рынке жилья безнадежным. Мы много чего считаем. У нас много общих друзей. Врагов у нас нет.

Иногда мне кажется, хорошо бы обзавестись злонамеренным недругом, он бы без зазрения совести разрушал наше имущество и время от времени становился угрозой для нашей жизни. Чтобы он был настоящее исчадие ада! Коварный враг, засевший где-то в лесной чаще. Враг, которого нам захотелось бы поколотить. Собраться и гурьбой отправиться в лес, чтобы побить врага. Заночевать в лесу. Недосчитаться товарища. Пострелять из ружья. Подбирать раненых. Выручать товарищей.

Выручать товарищей.

Потратить год или два на то, чтобы победить недруга. Потом вернуться из леса. Изнуренными и худыми. Веселыми и лохматыми. Может, даже и бородатыми. Шумной толпой пройти по улицам. Обнимаясь на ходу со случайными прохожими. Написать, может быть, стихи о наших матерях. И отцах.

Опасная мысль. Я думаю так только от случая к случаю.


Бах сочинял свою музыку для Бога.

Мы же, если сочиняем музыку, то лишь ради того, чтобы нам дали потрахаться. Или ради чего-нибудь вроде.

Мы те, кто не строил Норвегию.

Вот кто мы такие.


Живется мне хорошо. В Норвегии.

У меня есть все необходимое и вообще полный порядок. Никто мне не угрожает извне. Процентные ставки то повышаются, то понижаются, но, по моему ощущению, меня это вроде бы не касается. Я не брал кредитов. Я еще не решил устраивать свою жизнь основательно, снимаю в столице квартиру. Дешево и сердито. Сегодня я тут увидел в «новостях», что курс акций за несколько часов упал так низко, как не падал уже несколько лет. В Норвегии и во всем мире. Я видел, что у брокеров взмокли от пота рубашки. Они сидели на своих рабочих местах с видом полного отчаяния. На их взгляд, дела обстоят так скверно, что дальше некуда. Диктор назвал это «черным днем». А я ничего такого не заметил. И потел не больше обычного. Для меня день был хороший. День как день.


Мне Норвегия нравится. Я здесь родился. Здесь ходил в детский сад, учился в школах. Выучился всему необходимому, чтобы более или менее встраиваться в человеческую жизнь. Ходил в походы по лесам и горам. Со своим классом. Повидал, как трудятся муравьи. Повидал деревья хвойные и лиственные. И я благодарен. Не знаю точно кому. Должно быть, за все. Да, многое можно бы и улучшить. Это уж как всегда. Но все слишком запутанно. Я голосую за ту партию, которая, как мне кажется, ближе всего отражает мои взгляды и мысли. Такой порядок неплохо придуман. Получается, я тоже как-то участвую, без меня не обходится.


Но каков же мой вклад? Что я должен построить?

Я читал об организации под названием «Мы — строители Швеции». Она состоит из людей, которые ощущают, что они-то и построили Швецию, и, когда им не нравится какое-нибудь постановление риксдага, они что-нибудь взрывают. Они чувствуют себя хозяевами Швеции. Раз они ее построили, то имеют право ее взорвать. Я в общем-то могу понять, что в такой позиции есть своя логика, и вижу ее притягательность. Но я-то ведь ничего особенного не построил ни в Швеции, ни в Норвегии. Поэтому не мне тут и взрывать. У меня даже нет полного права возмущаться, когда не все идет так, как следовало бы, на мой взгляд. Я ничего выдающегося не сделал, и потому не мне тут хлопать дверьми. Такое у меня ощущение. Вокруг идет налаженная жизнь, и не благодаря мне, а вопреки. Это не очень приятно. Я хочу тоже что-нибудь совершить. Что-нибудь эдакое для Норвегии. В виде гостинца. В знак благодарности. А то как же! Живу себе припеваючи, материально хорошо обеспеченный. Если заболею, меня будут лечить. Я не жалею, что с меня берут взносы на здравоохранение. Велика ли потеря — немножко внести за одно, немножко за другое! Авось не обеднею. В Дании, правда, отчисления на здравоохранение еще меньше. Зато у них больше налоги. Против налогов я тоже ничего не имею, отнюдь. Не поймите меня неправильно! Я плачу налоги с улыбкой. Про Данию я упомянул только затем, чтобы показать: я знаю, что в других странах вопросы решают иначе, другим способом. Я в курсе. Читаю, что пишут о других странах. Других культурах. Никто мне не мешает уехать в Данию. Прожив там определенное время, я даже могу получить датское гражданство. И пожалуйста, наслаждайся дешевыми медицинскими услугами. Но зачем мне это?!. Мне больше нравится Норвегия. Очень уж Дания правильная и плоская! И все девушки больны раком легких.

Хочу совершить что-нибудь для Норвегии.

Самое лучшее — что-нибудь для нее открыть. Открытие представляется мне самым блистательным и заманчивым подвигом. Кому-то на роду написано строить, кому-то — открывать новое. И раз уж я ничего, кроме одной стены, не построил, то, может быть, я рожден для новых открытий! Я не исключаю такой возможности. Заявляю об этом заранее. Не хочу хвастаться, но я этого не исключаю. А что в наше время осталось еще не открытое?

Только не Америка. Америка уж точно не то!

Викинги, балбесы, открыли Америку, не зная, что открыли Америку. Сбились малость с курса и наткнулись на побережье Ньюфаундленда на приглянувшееся им местечко. Какое-то время они там побыли. Поставили дома, устроились честь честью. А потом вернулись в Гренландию и Исландию. И это еще не все. Было и продолжение. Спустя пятьсот лет нашлись другие, чтобы открыть Америку. Эти воображали, что приплыли в Индию. Тогда каждый этого хотел: вынь да положь ему Индию!

Америку я открыть уже не могу.

Другие успели там побывать раньше.

Всюду одно и то же: кто-нибудь да побывал.

Взять хоть Шелковый путь. Хоть мыс Доброй Надежды. Хоть Северо-Восточный проход, Южную Америку, Африку! Всех земель и не счесть. Тут тебе и этот, который: «Доктор Ливингстон, полагаю?» И Васко да Гама с Индией. И Беринг с его узеньким проливчиком между Северной Америкой и Азией. Он дал ему название в свою честь. Магеллан, Льюс и Кларк. И шустрый Пифей, проплывший вдоль всего побережья Европы еще за несколько веков до Рождества Христова. А на Луне Армстронг. Южный полюс и Северо-Восточный проход — это Амундсен. И Нансен. Куда ни сунься, всюду Нансен! Ну что бы им пришло в голову слегка притормозить! Хоть что-то приберечь на потом! Все, мол, ребята, хватит! Давайте оставим что-нибудь на радость грядущим поколениям! Какое там! Они перли и перли вперед. Уж коли я взялся, так взялся!

Ну и с чем мы остались?

Нам достался мир, открытый до конца. Как есть, целиком! Рано или поздно так должно было случиться. А когда именно, было вопросом времени. Земное пространство, что ни говори, ограниченно. Через сколько-то лет все должно было попасть на карту. Это же очевидно! Тут играют роль численность населения и уровень технического развития. Наверняка можно даже вывести соответствующую формулу.

Вот мы и попали в трудное положение — мы, то есть те, кто не строил Норвегию.


Теперь мне только и остается, что податься в науку, если я хочу внести свой вклад. Или в искусство. Но я не художник. Я не отличаюсь оригинальным мышлением. Я не замечаю скрытых связей и параллелей там, где большинство людей видят только обычные вещи. Я тоже вижу только обычные вещи. Не умею я вставлять свои комментарии. А кроме того, я люблю ложиться пораньше. И меня совершенно не увлекает возможность ни с того ни с чего эпатировать добрых людей. У всех и без того своих проблем хватает. Так что остается наука. Научное достижение. Что-нибудь сногсшибательное. Это бы лучше всего. Но даже и в науке не так-то легко отыскать свободное местечко. Знать бы хоть — вот тут свободно! А откуда узнаешь? Неизвестное, оно и есть неизвестное, поди разбери, где оно находится! Значит, остается полагаться на свои ассоциации и счастливое озарение, только так ты со временем можешь чего-то достигнуть. Лично я только и надеюсь на то, что я способен мыслить ассоциативно. А вот есть ли у меня такая способность, мне неизвестно. Пока насчет этого что-то негусто.


Я представляю себе жизнь людей на земле как часть нескончаемого группового труда. Задача, сформулированная на заре времен, гласит: разберитесь в том, что вас окружает. Сообразите, каким образом вам лучше всего организоваться и использовать природу. Опишите собственными словами, что значит быть человеком. Додумайтесь, как все между собой связано и почему вы тут оказались. Потратьте на это столько времени, сколько потребуется.


Ни один человек в отдельности не может решить эту задачу. В лучшем случае мы можем надеяться, что чуть подсобим тем, кто продолжит дело после нас, поколение за поколением. Они будут сменять друг друга. Вступим и мы, когда это потребуется… и т. д. Кое-кто пробовал как-нибудь срезать путь. Случалось, мы ударялись в религию. От этого было мало толку. Через тысячу лет религии, надо надеяться, отомрут. Тогда, может быть, дело пойдет веселей. Я мечтаю, чтобы в один прекрасный день главы разных религий выступили с совместным пресс-заявлением и объявили, что больше не могут опираться на то, что сказано в древних писаниях. Эти тексты не служат подтверждением того, что наговорено ими за последние две-три тысячи лет. Идея сама по себе была хорошая. Они думали, что для людей будет невыносима мысль о своем одиночестве. Но теперь мошенничество разоблачено. Все, от начала до конца, было чистой выдумкой. Они выражают сожаление, что обманывали народ. Отныне — everyman for himself,[2] пусть каждый отвечает сам за себя. И в этот день великий групповой труд совершит гигантский рывок. При групповом труде путь никак нельзя срезать, и в этом вся штука. Тут нельзя увильнуть, как тогда, когда ты работаешь один. Каждое мнение надо выслушать. Если ты порешь чушь, тебя кто-нибудь арестует. В системе заключена гарантия надежности. Разговаривать. Разговаривать. Взвешивать. Оттачивать компетентность. Быть открытым для чужих предложений. Прислушиваться к каждому, включая тех, кто в самом низу. Эти люди — тоже члены группы. Со временем удачные предложения, очевидно, одержат верх.

Еще в школе я ненавидел групповую работу. Работать вместе с другими у меня получалось скверно. Мне казалось, что процесс идет слишком медленно, что все остальные — недотепы, что никогда не получится толку, если я сам не сделаю то, что нужно. Должно быть, работать на пару со мной было сущим наказанием. Поэтому у меня быстро опускались руки. Так же, как у меня опускаются руки сейчас перед перспективой великой групповой задачи. Я бы и хотел внести свой вклад, но вынужден констатировать, что многие опередили меня. Похоже, я поздновато родился, человечество слишком далеко продвинулось по пути своего развития, чтобы можно было оказать сколько-нибудь заметное влияние на общественные структуры, открыть новые страны или основополагающие законы природы. Я родился в такую эпоху, когда люди моего возраста в той части света, где я живу, получают все необходимое от общества, которое прекрасно функционирует без нашего непосредственного вмешательства, давая нам возможность думать только о таких вещах, как сноубординг или секс.


Какие-то научные открытия, разумеется, и сейчас еще не сделаны. Например, общая теория мироздания. Она еще ждет своего решения. Мегаформула, описывающая все в целом. Этим я, пожалуй, могу заняться, когда на меня снизойдет вдохновение. А в остальном все в общем-то открыто.

Колесо. Порох. Атом. Мы можем увидеть атом. Выделить его и поиграть с ним в свое удовольствие. Лекарства. Это у нас есть. И все время появляются новые. Земля вращается вокруг Солнца. Календари. Математика. Земмельвейс с его полезным советом, что, потрудившись над вскрытием трупов, надо мыть руки, в особенности, если ты собираешься заняться родовспоможением. Инструменты. Всевозможные инструменты. Мы можем измерить все что угодно. И взвесить. Бактерии. Мы знаем, что они существуют и чем они там занимаются. Электрическая лампочка. Теория эволюции. ДНК. Микропроцессоры. Дети из пробирки. Самолет. Господи, чуть было не забыл самолеты! Разумеется, есть еще много чего, что можно бы сделать. Мысли, которые можно опровергнуть. Изменить плохие обычаи. Но тут уж требуется такая специализация, которая меня не интересует. Специализация — штука не особенно увлекательная. По мне, так уж лучше знать немножко обо всем. Универсальность, как у гениев Ренессанса, которые оставили свой след в различных областях. Их целостный взгляд на мир. Вот каким я хотел бы, чтобы меня видели.

Но я нетерпелив.

Я хочу, чтобы Норвегия была отмечена на карте мира. Кто-то, может быть, возразит мне, что Норвегия и так уж отмечена на карте, но он ошибается. Знаменитости-то у нас есть, не в том вопрос, тут тебе и полярные исследователи, и лыжники, и Лив Ульман, и один-другой знаменитый писатель. Еще мы долгое время считали, что канцелярскую скрепку тоже изобрел норвежец, но оказалось, что мы ошибались. У нас есть-таки электромобиль, купленный Фордом, а один профессор в техническом институте Тронхейма изобрел, говорят, какие-то совершенно круглые шарики, то есть ну совсем круглые, они не просто выглядят круглыми, нет, они действительно круглые-прекруглые, что вызывает восхищение в широких международных кругах, и все равно… Как-то оно не тянет! И всегда так было. Ну взять, к примеру, Олимпийские игры в Лиллехаммере, и что? Вроде бы и да, а все равно как будто и не совсем! Празднество было, всенародное празднество, пускай даже достижение, и все-таки не того сорта, чтобы достиг, и все — это уже на века. Праздник был что надо, но ведь не научное достижение или квантовый скачок! Олимпийские игры в Лиллехаммере для Норвегии значили хороший шаг вперед, но для человечества в целом, к сожалению, этот шажок был совсем маленький. Такова горькая правда. Утверждать, будто это не так, значит, напрасно обманывать себя. Надо придумать что-то получше!

Норвегия должна быть отмечена на карте мира. Раз и навсегда. И, желательно, как можно скорее.

Я должен создать теорию. А затем доказать ее.

Вот чего нам не хватает.

Теории, из которой что-то должно воспоследовать. И блистательное доказательство.

Я хочу непременно сделать открытие. Что-то должно быть открыто.

Открыто мной.

Теория

Это было два года тому назад. Я тогда жил в Тронхейме и приехал домой навестить родителей. На Рождество мне подарили коньки. И увлекательную книжку. Я проглотил ее всю за одну ночь. Там рассказывалось, как Тур Хейердал с кучкой товарищей переплыл Тихий океан на бальсовом плоту. В плавании не обошлось без опасностей. Это было отважное приключение. Но они справились. И Хейердал доказал свою теорию о том, что полинезийцы, обитатели тихоокеанских островов, приплыли туда из Южной Америки. В незапамятные времена. Хейердал — самый знаменитый из всех ныне живущих норвежцев. Он знаменит, и он живет сейчас. По крайней мере, сейчас, когда пишется эта книга, он жив. Он — главный норвежец нынешнего столетия. Главный норвежец XX века. Его признали первым. Он плавал по многим морям. Он доказал то, что хотел. Его теории — спорные. Спорные и знаменитые. Когда-то Хейердал был молод. Он был такой же, как я. Был ли он похож на меня, когда ему было двадцать девять? Но ведь он, кажется, сделал больше, чем я, не только построил стену?


А я катаюсь на коньках по озеру Лианванн в лесу над Тронхеймом. Стоит погожий денек. Все искрится, морозец пощипывает. Лед сверкает голубизной. Сегодня ветрено. Ветер подхватывает меня и несет от одного берега до другого. Я возвращаюсь назад против ветра, поворачиваю и опять с ветерком мчусь через озеро. Все повторяется снова и снова. Я лечу без усилий. Под коньками монотонно звенит лед.

И тут я подумал: Хейердал пишет, что на Тихом океане доминируют ветры, дующие с востока на запад. От Южной Америки к архипелагам Полинезии. Ветер влияет на морские течения. Вот почему бальсовые плоты должны были дрейфовать в этом направлении. Но в древности, как известно, огромные пространства были покрыты льдом, так отчего же какие-нибудь отважные первобытные племена Южной Америки не могли пересечь Тихий океан по льду, перебравшись таким образом на острова Полинезии? Вероятно предположить, что у них были под рукой какие-то примитивные коньки. Так сказать, первобытные коньки. И вот они пустились в путь по ветру, как я сейчас, и, проехав тысячи километров, очутились в виду Полинезийских островов.

Мне показалось, моя теория выглядит не хуже других. Я снимаю коньки, надеваю ботинки, прячу коньки в мешок и отправляюсь домой в восторге от своей новой теории. Я читал, что некоторые открытия появлялись случайно. Зачастую, когда человек думал совсем не о том. Как это произошло сейчас со мной: я отправился покататься на коньках на озере Лианванн, памятное мне с детства как место, куда я ходил купаться. Ни о чем таком особенном я не думал. А в результате что? Откуда ни возьмись, мне вдруг в голову стукнула идея, которая, может быть, откроет новые горизонты в науке! Это вовсе не значит, что теория Хейердала чем-то нехороша. Напротив! Ведь моя — просто ее оборотная сторона. Хейердал исходил из своей теории, а я буду исходить из своей. Могли же другие мореплаватели впоследствии, когда лед уже стаял, отправиться в плавание на бальсовых плотах! В этом нет ничего невероятного. Тем более что им было кого проведать за океаном. Устные легенды о путешественниках, отправившихся в путь на коньках, по всей очевидности, многие годы передавались из уст в уста, и в конце концов люди захотели повидать своих предков и узнать, как сложилась их дальнейшая судьба. Так чего же тут странного, если они решили построить плот? Ровным счетом ничего! По-видимому, одно логично следует из другого.

Продолжая свои размышления, я подумал: итак, когда они, надев свои примитивные коньки, отправились, подгоняемые попутным ветром, на запад, их путешествие, неизбежно растянувшееся на несколько месяцев, постоянно сопровождалось монотонными звуками скользящих полозьев (здесь я основываюсь на предположении, что они уже пользовались железом), а значит, учитывая, что они явно были люди неунывающие, не следует ли нам сделать вывод, что эти звуки должны были приобрести в их сознании особенное значение? Вероятно, эти звуки нашли отражение в их песнях, а потомки переселенцев разыгрывали примитивные драматические представления, которые должны были поведать следующим поколениям историю долгого, монотонного пути по ледяному покрову океана. Я совершенно уверен, что звуки, напоминающие звон скользящих коньков, сохраняются в полинезийской музыке до наших дней. Эта черта, несомненно, чрезвычайно характерна для их музыки. Надо поскорей сбегать в библиотеку и там проверить. Я должен отыскать характерную мелодию, возникшую из звука коньков, разрезающих лед!


Но почему же тогда никто не обнаружил остатки этих коньков, спросите вы меня! И почему никем еще не отмечено, что эти характерные мелодии навеяны звоном скользящих коньков? Разумеется, я понимаю, у моей теории появятся противники. А как же! Иначе и быть не может. Но у меня заранее готов ответ. И не один, а несколько. Во-первых, я исхожу из того, что в Полинезии влажный климат. Железо его не выдерживает. Оно проржавело и рассыпалось. Задолго до нашего времени. Во-вторых — что, пожалуй, наиболее вероятно, — отважные пионеры, завидев землю и достигнув лагун и коралловых рифов, которые в те времена были покрыты льдом, поступили самым естественным образом, сбросив коньки и оставив их на льду. Они вышли на берег, построили хижины, отогрелись и колонизовали острова. День за днем незаметно текло время. Пока они устраивались, им хватало забот, так что они даже не вспоминали о брошенных на льду коньках, и коньки так и провалялись на льду многие годы, пока климат не потеплел и лед не растаял. Тогда коньки ушли под воду и опустились на морское дно. Вероятно, они так и лежат там по сей день. Может быть, обросли кораллами. И ракушками. Я мысленно вижу, как они там лежат. Очевидно, их теперь нелегко найти, если не знаешь, что искать. Тут требуется наметанный глаз.

А мелодии никогда не связывали со звуком коньков просто потому, что никто не догадывался, к чему надо прислушиваться. Многих, наверное, поражали какие-то неожиданные звуки в старинных фольклорных мелодиях, но никто не додумывал эту мысль до конца. Очевидно, я первый ее уловил. Я — медиум, улавливающий новые идеи! По счастью, мне свойственно богатое ассоциативное мышление! Надо же, и откуда что берется!

Когда я найду коньки, теория в основном будет доказана.

Тут мама ее развенчала. Но не до конца.

Вернувшись домой, я изложил маме свою теорию. Лицо ее, как я заметил, приняло несколько скептическое выражение. Она сказала, что ей вроде бы не доводилось слышать про оледенение Южного полушария. Но ведь с тех пор, как мама учила в школе географию, минуло довольно-таки много времени, возразил я, и она согласилась со мной, что не очень уверена в своих познаниях. «А вдруг! — говорю я. — Вдруг моя теория имеет под собой твердую почву. Ведь это же было бы величайшим открытием». Мама со мной согласилась. Нельзя во всем полагаться на общепринятые мнения, говорит мама. Тут я понял, что она тревожится за меня — а вдруг я ошибся. Она испугалась за сына, как бы его не подняли на смех! А какая же мать не боится за своего сына!

Несмотря на первую заминку, я чувствую, что стою на правильном пути.

Я сажусь в трамвай, еду в центр и иду в библиотеку.

Энциклопедия! В библиотеке я читаю энциклопедию. Открываю страницу с «Ледниковым периодом». На карте в энциклопедии не отображено Южное полушарие. Я вижу, что льдом была покрыта значительная часть Европы, почти вся Северная Америка и Гренландия. Но перед Тихим океаном карта обрывается. Тихий океан в нее не включили. Может быть, потому что про него не известно наверняка, подумал я? Может быть, эту часть земного шара не включили в карту оледенения оттого, что про нее ничего точно не известно? По опыту я знаю, что в некоторых случаях ученые придерживают информацию. Так, например, они воздерживаются публиковать информацию о тех вещах, о которых они чего-то не знают. Таким образом, они сами предстают перед читателем в более благоприятном свете. Говоря о вещах, которые знаешь, ты отвлекаешь внимание от того, что тебе неизвестно. Я слышал об одном исследователе, которому нужно было сделать доклад об опытах по трансплантации кожи у мышей. В последнюю минуту он понял, что опыт не удался, и с горя покрасил белых мышей черной тушью. Он подтасовал факты. Обман разоблачили и ему не дали искомого звания доктора наук.

Может быть, так же и с этой картой. Вот они сделали красивую карту, раскрашенную в условные цвета, и все такое прочее. Постарались на славу ослепить читателя и пустить ему пыль в глаза, чтобы он не ставил вопросительных знаков насчет пропущенных областей.

Что-то они натемнили с этой картой! Тут явно кроется какой-то подвох!


Я предвкушаю тот день, когда небрежной походкой зайду в кабинет редакции «Ледникового периода» и хлопну главному редактору на стол свои доказательства: «Все, ребята, допрыгались! Игра окончена!» Но сперва надо покопаться в источниках.

Знакомство с предполагаемыми данными относительно эпохи Ледникового периода несколько огорошивает. Следы начавшегося оледенения отмечаются уже в докембрии, приблизительно 2,3 миллиарда лет назад. Пожалуй, тогда было не больно-то много южноамериканцев. То же самое, вероятно, и в ордовикский период силурийской системы, 450 миллионов лет назад. Но вот в четвертичную эру, около двух с половиной миллионов лет назад, они, кажется, начали появляться. Я так и вижу их перед глазами. Времени у них хоть отбавляй. Спешить некуда. Они осваивали леса и Анды, питались мясом и проводили время в кругу семьи, но потом, надо думать, заскучали. Им уже не сиделось на месте, и в головах зародилась мысль, как бы попробовать переправиться через море. Они обсуждали ее, сидя вокруг костра, перед тем как лечь на боковую. Непоседливость стояла у колыбели человечества. И вот в висленский период — а это уже совсем недавно, всего каких-то несколько десятков тысяч лет до нас, — идея, очевидно, созрела окончательно и настало время претворить ее в жизнь. Когда первый храбрец предпринял первую робкую попытку скользить по льду, это ознаменовало собой осуществление древней мечты. Возможно, это произошло на побережье современного Перу. И этот смельчак решил устремиться на запад. В поисках обетованной земли. Ведь наверняка у них тоже была какая-то религия со своими мифами и легендами, в которых описывалась лежащая на западе обетованная земля. Какая религия без мифов! Хоть в те времена, хоть сейчас. И благодаря своему красноречию первый храбрец-конькобежец сумел убедить достаточное число соплеменников отправиться вместе с ним за море.

И если вдруг окажется, что Тихий океан не покрывался льдом на продолжительное время, в чем я лично сомневаюсь, вполне могли случаться сравнительно кратковременные похолодания, ученые их просто проморгали. Достаточно одной или двух по-настоящему холодных зим. Я имею в виду — исключительно холодных. Ужасно холодных. Море замерзло, и отважное первобытное население воспользовалось этим обстоятельством, чтобы пересечь море на коньках. О'кей! Может быть, это и маловероятно. Но стоит ли начисто исключать такую возможность? Вправе ли мы исключать, что это могло произойти? Я считаю — нет, не вправе!

Сидя в трамвае, по дороге домой, я вспоминаю, что забыл проверить фольклорные корни мелодий, в которых слышен звон скользящих по льду коньков. Ничего, еще успеется! Должен сказать, что я доволен собой. Хотя правильность моей теории и не получила еще окончательного подтверждения, однако я не нашел ничего, что подрывало бы ее или окончательно перечеркивало. А если моя теория окажется совсем никуда не годной, я, скорее всего, быстренько придумаю новую. Главное сейчас — удержаться на гребне волны. Ассоциативное мышление цветет небывало пышным цветом. Я чую, с минуты на минуту у меня могут возникнуть новые теории. Мне предстоит найти доказательства. Сделать открытия. Трамвай — это лишь первое из транспортных средств в начале великого путешествия. Такое вот у меня ощущение.


К моему возвращению мама успела слазить на чердак и откопать там мои характеристики за начальную школу. Мама хочет укрепить во мне уверенность в собственных силах перед тем, как я возьмусь за решение предстоящей великой задачи. Вот какой молодец у меня мама! Непоколебимо тверда, когда надо меня поддержать.

На меня произвело большое впечатление, что она сохранила эти характеристики. Они показывают, в чем состоит моя сильная сторона. А я-то и позабыл. Начальные классы были, похоже, блистательным временем в моей жизни. И вот они возвращаются. Надо держаться того, что у тебя лучше всего получается.

Особенно хочу обратить внимание на то, как оценивали преподаватели мои успехи по предмету О-цикла — по циклу занятий общеориентировочного характера, того О-цикла, который выступает в роли флагмана всех остальных учебных предметов! В этом цикле элегантно и познавательно слиты воедино сведения о природе и обществе. Теперь этот предмет называется, кажется, как-то иначе. Департамент образования придумал для него новое название. Лучше бы оставили его О-циклом. Не без благоговения я сажусь за чтение моей характеристики по О-циклу.

«Отчет о развитии и работе, проделанной в школе» — написано вверху страницы. Тронхеймская коммуна. Начальная школа. Это тоже написано. Мой учитель Свейн-Отто Скьервольд потратил время, чтобы изложить в письменном виде свое суждение о моих способностях. При мысли об этом я растрогался чуть не до слез. Подумать только, он специально думал обо мне, чтобы составить свое суждение о том, что я говорил, как формулировал свои мысли и все такое прочее! Я цитирую характеристику, которую он дал мне по окончании учебного года в пятом классе. Справка датирована 8 июня 1981 года. О-цикл: «Эрленд работает очень хорошо. Установка позитивная, самостоятельный подход к решению проблем. Проявляет активность и интерес».

И характеристика следующего года. От 8 июня 1982 года. О-цикл: «Отличное старание и результаты. Активность и интерес как в письменных, так и в устных работах».

Еще прибавлено, что я вежлив и вообще во всех отношениях молодец.

Эти характеристики о чем-то говорят. Особенно мне понравилось насчет самостоятельного подхода к решению проблем. Я не исключаю, что именно мне предназначено добиться того, что Норвегия раз и навсегда окажется закрепленной на карте мира.

Рождение экспедиции

Жду, когда мне блеснет идея, как приступить к организации экспедиции. У меня нет ни малейшего представления, с какого боку за нее взяться. Пока суд да дело, я читаю. Читаю о том, что теория миграции, выдвинутая Хейердалом, в отдельных научных кругах не получила безоговорочного признания. Некоторые ученые скептически восприняли плавание через океан на бальсовом плоту. Они не сомневаются в том, что Хейердал его переплыл. Однако сомневаются в том, что это позволяет правильно восстановить картину заселения островов Тихого океана. Так, например, одна англичанка приступила к изучению генного материала, чтобы установить, с кем у полинезийцев больше общих черт — с азиатами или южноамериканцами. Это значит, что по Хейердалу выпущен предупредительный выстрел. Для того чтобы спасти честь Норвегии, нужно выручать Хейердала. Я должен прийти ему на выручку. У меня даже имеются предшественники, уже устроившие подобные спасательные акции. Кто-то предпринял лыжный поход на Южный полюс. В одиночку. Кто-то на Южный. Но, как я понимаю, они доказали только то, что это достижимо. Никто не спорит, что это подвиг! Я и не собираюсь умалять их заслуги. Однако же они не обогатили человечество великими научными открытиями. Они обогатили только себя. И, возможно, какие-то отрасли норвежской экономики. Откуда мне знать.

Я должен как-то поправить дело!

Но в первую очередь надо подумать об организационных вопросах. Нужно достать деньги. Составить план. Похоже, тут предстоит столько трудов, что конца не видно. Подозреваю, что в вопросе организации я пока что нахожусь только в начале пути. У меня есть теория. Но ее еще нужно доказать. А для этого требуется энергия, способная заразить окружающих. Что-то я не замечал за собой такого качества. Какая-никакая энергия у меня, разумеется, есть. Но чтобы заразительная? Это разве что в исключительных случаях.

А между тем меня лихорадит от нетерпения. Я еще не знаю точно, куда мне отправиться и когда да и что получится в итоге. А лихорадка — вот она, тут! Мне одновременно и жутко, и весело.

Я взял в привычку бывать на аэродроме. Тренироваться. Стоять за дверью, в которую придется войти, когда собираешься лететь за границу. Сейчас я не могу через нее пройти, у меня нет билета. Но я подхожу к ней и стою понарошку. Захаживаю в кафе. Выпиваю чашку чаю, иногда стакан лимонаду. Обхожу магазинчики и приглядываюсь к разным вещам. Ношу под мышкой заграничную газету. Смотрю, как садятся и взлетают самолеты. Какая мощь в этих машинах! А как ревут! Это рев реактивных двигателей. И вес в тысячи килограммов. Однако взлетают. И приземляются. Все как по маслу.

Я бываю в аэропорту раза три в неделю.

За плечами у меня рюкзак. Рюкзак путешественника. Люди вокруг, наверное, думают, что я собираюсь куда-то лететь. Что я только и делаю, что летаю. Или что у меня тут промежуточная остановка. Я жду, потому что запаздывает мой самолет. Заметно, что я расстроен. Чтоб его, этот туман! Вечно не одно, так другое!.. «Ты можешь вспомнить хоть один полет, чтобы обошлось без накладок?» — спрашиваю я человека, стоящего передо мной в очереди за сосисками. Всегда какие-нибудь неполадки. Что-то надо чинить. А ты жди! Тем, кому вроде нас приходится много путешествовать, поневоле нужно запасаться терпением. Он летит в Париж. Разговорились о Париже. К счастью, я достаточно читал о Париже, и он не догадывается, что я там никогда не бывал. Так-то вот, говоря между нами, путешественниками! Мы с удовольствием делимся впечатлениями. «А ты куда летишь?» — спрашивает он. Я отвечаю, что я — в Южную Америку, в Перу. Он присвистнул, чтобы показать: да, мол, это действительно далеко! «Не Париж, конечно, — говорю я. — Куда там до Парижа! А вообще в Париж — это здорово!» И я показываю всем своим видом, что поднадоели мне дальние поездки. Махнуть на выходные в Париж было бы лучше. Прошвырнуться по Елисейским полям. Побывать в Лувре. Да мало ли что! Никуда не спешить. Посмотреть на девушек. Что ты хочешь — француженки! Он соглашается.

Затем я сажусь на аэропортовский автобус и еду в Тронхейм. Выхожу возле Королевского сада и иду оттуда пешком, пока не набредаю на магазин, где продаются чемоданы и путеводители. Вхожу в магазин и завожу беседу. Непринужденно говорю о предстоящей поездке. Далекой поездке. Я собираюсь в дальнее путешествие. Возможно, опасное. Мне демонстрируют чемоданы, с кодовыми замками и все такое. Цены запредельные. Я говорю, что мне надо подумать. Иду домой и думаю.

И тут до меня доходит, что мне страшно лететь на самолете. Ужасно страшно. Ведь самолеты, бывает, падают. Вот только что, несколько недель назад, один упал. Свалился в море. Бултых — и нету!


Интересную вещь я услышал по радио. Надо вообще не упускать ничего интересного. Того, что может тебе пригодиться. На сей раз я кое-что ухватил из радиопередачи. Один психолог изучал, какие особенности характера вырабатываются у нас в зависимости от того, какое место мы занимаем среди остальных детей в семье. То есть в зависимости от того, родился ты первым или последним. Об этом он и рассказывал по радио. Он изучил десять тысяч человек. Из числа живых и ныне покойных. Ученых, политиков, художников и прочих. Радикалов и консерваторов. Он говорит, что первенец зачастую имеет более высокий показатель IQ, чем дети, родившиеся после него. Зато младшие гораздо активнее реагируют на все новое. Они и сами выдвигают новые идеи, в то время как старший скорее склонен выступать как хранитель существующего порядка вещей, носителями которого являются родители. Революции совершают те, кто занимал в семье положение младшего ребенка. Они более чутки и восприимчивы. Более склонны к радикализму и бунтарству. Старший ребенок скорее добьется успехов в своей области, может стать нобелевским лауреатом и всякое такое, но все это не выходя за рамки существующего порядка. Младший — будет прокладывать новые пути. Мыслить по-новому. Он не боится нарушить установленные традиции. Он открывает то, о чем раньше никто не подозревал. Совершает то, что до него считалось невозможным. Самые что ни на есть великие открытия совершаются младшими детьми.

А я в семье старший. Предположительно у меня должен быть более высокий коэффициент IQ, чем у моего младшего брата, зато, если верить психологу, он способен пролагать новые пути, видеть то, чего я не замечу. Я же, по словам психолога, больше стараюсь угождать родителям. Для моего брата это не так важно.

Если это действительно так, то совершать открытия мне должно быть труднее. Это мой недостаток. Ведь я нацелен на поддержание существующего порядка вещей. А тут я, наоборот, задумал открыть что-то новое. Совершить революцию. Во всяком случае, переворот в науке. Вопрос в том, могу ли я сделать это своими силами. Обидно будет, если я отправлюсь за тридевять земель и не открою того, что лежит у меня перед носом, по той лишь причине, что я родился старшим ребенком в семье и у меня, видите ли, не тот глаз, чтобы видеть такие вещи! Ну уж нет! Кому это надо: очутившись на Тихом океане, попав на острова Полинезии, только и делать, что утверждать существующий порядок вещей. То-то будет обидно и досадно, если на карте так ничего и не будет отмечено!

Наверное, надо подключить к плану экспедиции брата. Вдвоем мы будем представлять собой самое удачное сочетание — синтез интеллекта и способности видеть новое. К тому же мне повезло, что он гораздо младше меня, поэтому когда он что-то там откроет, глядишь, все лавры достанутся мне. С его-то радикальным настроем да моим умом и проницательностью нам сам Бог велел добиться успеха! А впереди, может быть, маячит для меня и Нобелевская премия! Брат не станет возражать. Насколько мне известно, у него никогда не было такого рода амбиций.


Деньги.

Мне требуются деньги. Нужно обзавестись снаряжением. Купить билеты. Без денег не организуешь экспедицию. У меня деньжат маловато. Хватает, в общем, на прожиток, но и только. Должен же найтись человек, заинтересованный в том, чтобы меня спонсировать! Молодого исследователя, который собирается снискать славу для своей родины и отечественной науки! Думаю, деньги хлынут щедрым потоком. Я, конечно, мало чего построил. Похвастаться пока особенно нечем. Но зато какие намерения! Неужели не видно, как они хороши! Неужели непременно надо сначала что-то построить или поучаствовать в нескольких экспедициях, и только тогда с тобой станут считаться! Если так, то просто смотреть противно, ведь это значит самым беззастенчивым образом отдавать предпочтение старикам. Этак до нас, до молодежи, никогда не дойдет очередь, и обществу грозит утратить источник свежих идей. Моих свежих идей! Идей моего брата! И других молодых! Это же полный идиотизм!

Я пишу несколько писем. В правительство и административные органы норвежского общества. Я прошу дать мне несколько сотен тысяч крон. Чтобы хватило на снаряжение и транспортные расходы мне, моему брату и, может быть, еще небольшой группе из нескольких человек. Скольких, будет видно.

Я убедительно формулирую свою теорию, стараясь произвести впечатление серьезного молодого человека, хорошо знающего, о чем он говорит. Я заранее делаю кое-какие оговорки по поводу своей теории. Я объясняю в полном соответствии с истинным положением вещей, что не могу с полной уверенностью утверждать наличие оледенения в районе Тихого океана, но указываю при этом на Хейердала: ведь и он тоже не мог быть вполне уверен в правильности своей теории о бальсовом плоте. Он рисковал. Но люди с деньгами поддержали его начинание. Я тоже готов рискнуть. В довершение я прибавляю, что если моя конькобежная теория не выдержит проверки, у меня есть в запасе еще другие. В теориях нет недостатка. Я намекаю, что, как мне кажется, я или мой брат откроем новое вещество, если повезет, даже новый химический элемент. И я согласен назвать этот элемент в честь того концерна, учреждения или частного лица, кто даст на экспедицию больше всего денег. Так я пишу, прекрасно зная, что на подобное предложение особенно охотно откликаются люди с деньгами. Что-нибудь, названное в их честь и увековечившее их имя, — вот что им нравится! Тут я чувствую, что очень кстати применил свои знания о самой милой стороне законов, которые движут рынком. Я говорю с ними на понятном для них языке. К письму я прилагаю смету экспедиционных расходов. По-моему, это выглядит вполне профессионально. Смета, где правильно расставлены все знаки и выделено подчеркиванием главное. Так, например, сумма, какую я прошу выделить мне, подчеркнута двойной чертой.

Разумеется, к письму приложены характеристики за пятый и шестой класс.

Итак, письмо отправлено.


Не прошло и недели, как я получил первый ответ. От короля. Любезно написанный по его поручению помощником, секретарем королевского кабинета. Король желает удачи в претворении в жизнь этого увлекательного и чрезвычайно интересного проекта. Между строк можно вычитать, что он полностью меня поддерживает в моем начинании, если не экономически, то морально. Тылы у меня надежные. Приятное ощущение. Король поддерживает меня, и я понимаю, что скоро деньги потекут ко мне рекой. Сняв копии с письма, я рассылаю его всем, к кому обращался за помощью. В качестве дополнительного приложения. Чтобы они почувствовали всю серьезность намеченного предприятия. Почувствовали бы все величие моих планов.

Однако получается не так, как мне бы хотелось.

Через неделю на меня обрушивается поток писем с отказами. Одно за другим. Стандартные отписки. Они не приняли меня всерьез. В ответ на запрос относительно экономической поддержки экспедиции в район Тихого океана сообщаем… Наш концерн имярек ежедневно получает обращения с просьбой об оказании помощи в осуществлении тех или иных частных инициатив. На многие из них нам бы очень хотелось ответить положительно. Однако — и т. д. Всегда у них одно и то же! Знакомый тон! Я тут планирую экспедицию, которая принесет славу отечеству. Марш-бросок во славу Норвегии. А они называют это «частная инициатива»! Какая там еще инициатива! Тут у меня экспедиция, в лучах ее мы все просияем на целый мир! Можно подумать, это инициатива на уровне жилищного товарищества! Как будто я решил по своему почину засеять травой общую лужайку и отправляюсь к соседу спросить его, не поможет ли он мне починить водосточный желоб на крыше. Вот это была бы частная инициатива. А у меня — проект экспедиции. И впереди, может быть, великое открытие. Кто знает! Во всяком случае, не какая-то там частная инициатива.

Отказали все как один. Может, не стоит называть имен, но все ответили отрицательно. А вообще-то, ну их к черту! Назову имена! Отказом ответила норвежская госнефть «Статойл». «Норск Гидро». «Адидас». «Рема 1000». «Эр-Франс». «Килрой Трэвелс». «САС». «Браатенс». «Теленор». Министерство иностранных дел. А научно-исследовательский институт вооруженных сил с сожалением сообщил, что не имеет возможности оказать мне материальную или иную поддержку. Никто не хлопнет товарищески по плечу, не ободрит ни жестом, ни добрым словом. Ничего! Последнее особенно больно. Ведь Хейердал получил снаряжение и провиант от американских вооруженных сил. Ему было поручено испытывать новинки. Например, порошок для отпугивания акул. Наверняка с тех пор они придумали новый порошок. Я бы мог его испытать. А они: «Нет, спасибо!» И даже «Ролекс», на него я больше всего надеялся, отделался неутешительным коротеньким факсом из Женевы, где было сказано, что мой проект представляется им очень оригинальным и интересным и они бы с радостью взялись спонсировать мое предприятие, но тут же незаметненько успели вставить чуть ли не в виде придаточного предложения, что, дескать, к великому своему сожалению, при всем желании не могут оказать мне поддержку. Они сумели так вывернуться, словно и не от них зависит решение. Словно «Ролекс» не сам решает, что делать «Ролексу», а кто-то посторонний дергает их за ниточки. Кто-то такой, чья грубая сила мешает им вершить великие и нужные дела. А «Ролекс» волей-неволей вынужден подчиняться. Вместе с «Ролексом» лопнула, разумеется, и возможность попасть в «Нэшнл джиографик», представ там на рекламной фотографии во весь лист. Я мог бы красоваться на ней с «ролексом» на руке рядом с соответствующим текстом, в котором было бы сказано, что я больше всего ценю надежность и качество и что я, опираясь на поддержку короля, объездил весь свет, бороздя моря и океаны, благодаря чему человечество продвинулось еще на шаг в своем развитии, и все это время мой «ролекс ойстер перпетюал эксплорер» работал идеально.

Ан нет! Я, разумеется, расстроен. С «ролекс Эксплорером» я бы, по крайней мере, всегда точно знал, который нынче час. Пускай все остальное провалилось бы в тартарары, но я знал бы точное время. В отместку я чуть было не решил обратиться к тем, кто делает фальшивые «ролексы». Может быть, у них более здоровое отношение к вопросу спонсирования фундаментальных исследований. Но нет! Это было бы уже не то! Я не раз видел фальшивые «ролексы». Они некрасивы и ничего не весят. И секундная стрелка не скользит незаметно, а передвигается толчками. Как-то, когда я путешествовал «Интеррейлом», один парень по имени Эгиль при мне чуть не купил возле Пизанской башни такой «ролекс» у какого-то негра. Но, почти согласившись, он передумал, даром что негр уговаривал: «Wait, wait, you decide, how much do you want to pay?»[3] Но мы занялись осмотром башни, башня эта черт знает как перекошена, а затем Эгиль, сразу раскусивший того негра, предложил сесть в поезд и ехать в долину реки По, ему, дескать, охота прокатиться по историческим местам. В придачу к прочим я получил еще отказ от одного норвежского богача, который живет где-то там на юге Азии. Этакий лорд. Богатый норвежский лорд. И он ответил мне: «Нет».


После этого экономическая основа моей экспедиции выглядела довольно-таки хило. Честно говоря, я надеялся совсем на другое.

Надо что-то предпринимать. В своем отчаянном положении я надумал прибегнуть к богатейшей литературе о путешествиях, чтобы узнать, как решали финансовый вопрос ребята, жившие в старые времена. Я остановился на Магеллане. Магеллан, кажется, был малый не робкого десятка. Он не только первым из европейцев прошел через Магелланов пролив и переплыл Тихий океан за восемьдесят дней, не встретив на пути ни единого шторма, отчего ошибочно решил, что открытый им океан был тихим, но проявил большую находчивость в деле организации и финансирования своего путешествия. Поскольку в Португалии его не очень-то поддержали, он отправился в Испанию и попытался добиться чего-нибудь там. В первую очередь он женился на дочери человека, который контролировал все морское сообщение с Индией. Это был настоящий шахматный ход. Затем он заручился поддержкой влиятельных лиц как из церковных, так и финансовых кругов. В конце концов он получил каравеллы и деньги и двинулся в путь. Заслуги Магеллана некоторые ставят выше, чем то, что совершили Васко да Гама и Колумб. Как в моральном, интеллектуальном, так и в физическом плане. Магеллан одолел больше опасных морских проливов и пересек величайший, невообразимо громадный океан. Он проплыл гораздо большее расстояние, чем кто бы то ни было до него. С Магелланом случилась только одна оплошка — он не сумел вернуться. Он отплыл с командой в двести пятьдесят человек. Обратно вернулись восемнадцать. Магеллан же геройски пал, пронзенный ядовитыми стрелами, на маленьком острове вблизи Гуама.

А идея была хорошая. Магеллан готовил свою экспедицию, начав с самых основ. Он мыслил дальновидно и налаживал нужные связи медленно, но верно. Очевидно, мне следует поступить по его примеру. Сначала нащупать полезные связи. И потихоньку дело раскрутится.


Я решил придерживаться Магеллановой модели, и вот я стою у дверей перед одним из профессиональных училищ Тронхейма, дожидаясь, когда прозвенит звонок с последнего урока. Сегодня пятница. Я навел справки и обнаружил, что здесь учится дочка главы одного могущественного концерна. Именно в этой школе. Девушка вполне миловидная. Я приглядываюсь к ней издалека вот уже несколько дней. А ее отец — директор мультинационального концерна, резиденция которого находится в Норвегии. Главный лозунг тут, как почти во всем, что связано с Норвегией, — офшор. Денег у концерна навалом. Его акции все время растут. Я позвонил информированным людям из числа акционеров и убедился, что в общей картине этой компании господствуют оптимистические тона. У кого, у кого, а уж у них определенно достаточно денег, чтобы можно было поделиться. Но через переписку дела всегда идут со скрипом. Я уже давно пришел к такому выводу. Лучше действовать через личные контакты. Лицом к лицу. Это старинный проверенный метод. И, вероятно, самый лучший. Поглядим и увидим.

Ту, кого я поджидаю, зовут Ева. Ей девятнадцать лет. На десять лет моложе меня. Я еще не пытался с ней познакомиться. Сейчас попробую. Дождусь, когда прозвенит звонок. Я постараюсь понравиться ей. Буду ухаживать. А потом мы поженимся. Таков мой план. Родители завалят нас подарками. Дом, машина — все это я так и вижу перед глазами. Белье. Но я от всего откажусь. Единственное, о чем я попрошу (возможно, прямо в день свадьбы, после того как директор кончит танцевать со своей дочерью-невестой), это чтобы он согласился стать спонсором моей экспедиции, дав на нее скромную, по его понятиям, сумму. Он не сможет мне отказать. Вот он сидит рядом с зятем, которого, несмотря на недолгий срок знакомства, уже успел полюбить как родного сына. У него язык не повернется сказать «нет!» на мою просьбу. Во мне он увидит вылитого себя. Молодого и энергичного. Полного свежих идей. Его сердце растает. Он сам увидит, что во мне говорит юношеский задор, и это ему понравится. Ему понравится, что я так высоко ставлю планку. Он бы и сам рад отправиться вместе со мной, произносит мой тесть. Но нельзя. Слишком много дел требуют его присутствия. Двадцать лет назад он бы поехал без возражений. Но теперь… Тесть качает головой. Он не стал бы зарекаться и от того, что, вернувшись из экспедиции известным и заслужившим публичное признание человеком, я, возможно, буду представлять интерес для его концерна. Невзирая на мое образование, не связанное с его специальностью. Образование — еще не все, говорит он. Гораздо важнее, кто ты как человек и что ты делал, а не то, чему ты там учился. Такие слова вызваны отчасти заботой о внуках, он хотел бы обеспечить наше с Евой будущее с точки зрения финансов. Затем он знакомит меня со своими друзьями из церковных и финансовых кругов. И вот для меня всюду открыта зеленая улица.

Наконец-то звенит звонок. Учащиеся выходят из училища. Они спускаются с крыльца к воротам, возле которых я стою на посту. В толпе показывается и Ева. Она идет со стайкой подружек. Когда она поравнялась со мной, я ее окликнул: «Ева!» Она обернулась и замерла на месте. «Да?» — неуверенным и вопросительным тоном откликнулась она. Я представился ей и говорю, что, может быть, мои слова прозвучат странно, но я очарован ею и хотел бы познакомиться. По счастью, с виду я не страхолюдный урод. Напротив. С наружностью у меня полный порядок. Девятнадцатилетней девчушке, у которой ветер в голове, я могу показаться привлекательным хотя бы уже тем, что с внешностью у меня все о'кей. Природа наделила меня недурной внешностью, за что я природе благодарен. Вообще-то я никогда не пользуюсь этим преимуществом, но здесь оно очень кстати. В данном случае цель оправдывает средства. По-моему, в этой мысли нет ничего циничного. Она практична. Конечно же, я буду Еву любить и уважать. Не вижу причины, почему бы мне с таким же успехом не влюбиться в нее, как в любую другую девушку.

Ева поинтересовалась, откуда я ее знаю, я с ходу придумал, что соврать, и она мое вранье, к счастью, сразу проглотила. Я, дескать, занимаюсь верховой ездой в том же клубе, что и она. Там я несколько раз видел ее, рассказываю я, отлично зная, что она занимается верховой ездой. Это я разузнал заранее.

Девушка польщена. Подружки завистливо хихикают и неохотно уходят от нас. Мы с Евой остались вдвоем у школьных ворот. Еве пора в клуб верховой езды. Я предлагаю подвезти ее, заверив, что питаю самые порядочные и честные намерения. Заглянув мне в глаза, она поверила. Мы медленно направляемся к моей машине, оставленной неподалеку от школы. Мы идем и разговариваем.

Затем я отвез ее в конный клуб и смотрю, как она катается на лошади. Она предлагает мне прокатиться на ее лошади, но я говорю: «Нет, спасибо!» У меня, мол, болит колено после падения с необъезженной лошадки, я даже рискнул назвать лошадь мерином, употребив слово, которое мне раньше, кажется, никогда не приходило в голову. Она довольно ловкая наездница. Скачет через барьеры как ни в чем не бывало. Потом мы направляемся в кафе. Она настроена смешливо, но я не обращаю внимания и вклиниваюсь с рассказом о моей экспедиции. Девушка поражена величием моих планов. Сама она собирается стать врачом. Такая задача ей как раз по плечу. В училище у нее хорошие отметки. Ей интересно с людьми, говорит она. Она чувствует свое привилегированное положение и очень хочет лечить простых людей, непривилегированных. Не высказывая вслух своей мысли, я подумал, что иметь жену-доктора совсем неплохо. Она может заметить симптомы на очень ранней стадии. И можно спокойно курить, не спеша бросать. Иметь своего лейб-медика! Которого я к тому же буду любить.

Я спрашиваю, чем занимаются ее родители, и, услышав про папу-директора, изображаю удивление. «Так он твой отец? Подумать только! А я-то думал, что все директора концернов живут в Осло!» — восклицаю я, хотя мне отлично известно, что он вот уже много лет катается туда и обратно каждую неделю.

— Катается туда и обратно, — говорит Ева.

Все устроилось неожиданно гладко. Мы договорились о следующей встрече.


Экономическая проблема, как я полагаю, решена. На это потребуется еще кое-какое время, но если я правильно разыграю свою карту, то деньги у меня, можно сказать, в кармане.

Остается подобрать горстку хороших ребят. Кого мне выбрать? Хейердал взял с собой только мужчин. Надежных мужиков. Но что касается равноправия полов, то на этом фронте с тех пор произошли перемены. И немалые. Брать ли мне в экспедицию женщин? Политкорректней было бы взять. Хорошо, конечно, но как бы не чересчур. Хорошего — понемножку!

Подумав над этим несколько дней, я все более склоняюсь к тому, что лучше взять в экспедицию только парней, что называется, мужскую команду. Для такого решения есть несколько причин. Во-первых, в экспедиции всегда отправлялись только мужчины. Во-вторых, когда мужчины и женщины собираются вместе, это часто кончается катастрофой. Третья же, и самая важная, причина состоит в том, что я никогда не был участником группы, состоящей исключительно из мужчин. И я чувствую, что мне этого хочется. Разумеется, я ничего не имею против женщин. Я вовсе не считаю, что они в чем-то уступают мужчинам. Отнюдь нет. Разве что мужчины физически сильнее женщин. Поднять могут больший вес и бегают быстрее, чем женщины. Зато я где-то слышал краем уха, что женщины терпеливее переносят боль. Не знаю уж, хорошо это или плохо, но, говорят, это именно так. Набрать в экспедицию команду из одних женщин означало бы, по-моему, ошибочно расставить знаки. Это была бы очень болезненная экспедиция. А я вовсе не собираюсь подвергать себя или других участников моей экспедиции ненужным страданиям. Я надеюсь, это будет экспедиция как экспедиция. И в смысле страданий где-то на среднем уровне. Без заметных отклонений в нежелательную сторону.

В женскую компанию меня тянет меньше, чем в мужскую.

Я, например, никогда не служил в армии. Когда меня призывали, я отказался. Мужики в комиссии не могли понять, почему я отказываюсь. Отчего бы такому молодцу, как я (а я и тогда был рослым и крепким парнем), не поносить военный мундир, удивлялись они. Я заявил, что я противник оружия и насилия. Я — пацифист. Верю, что при желании всегда можно мирно разрешить споры путем переговоров. Вот что я заявил, когда меня вызвали на беседу, и в результате отслужил свой срок на гражданской службе. Мне казалось это очень правильным. Так же поступили мои друзья. Сейчас я понимаю: мир сложнее, чем мне тогда представлялось. Но в принципе я остаюсь при своем мнении. Я не жалею, что так и не научился стрелять, хотя порой жалею, что не пожил в мужском коллективе. Посидеть в тесном окопе, почувствовать, как тебя распирают гормоны, и попалить из ружья по той или иной мишени, которую укажет офицер, объявив, что там противник, побегать на лыжах, выкопать укрытие в снегу и отлеживаться, может быть, во время бурана, слушая, как сосед, призванный откуда-нибудь с севера, травит байки грубоватого, а то и сомнительного в адрес тех или иных меньшинств содержания, — вот этого мне так и не довелось испытать.

Я решил, что у меня будет мужская экспедиция.


Откуда Хейердал набрал свою команду?

Первый, Герман Ватсингер, появился, когда Хейердал завтракал в Доме норвежских моряков в Нью-Йорке. Хейердал приехал в Нью-Йорк, чтобы представить свою теорию на суд выдающихся этнографов. Никто не выступил в его поддержку. Никто не поверил в отчаянный проект. Когда разочарованный Хейердал сидел в столовой за завтраком, в дверях появился Ватсингер. Как пишет в своей книге Хейердал, это был хорошо одетый, атлетически сложенный молодой человек. Он работал инженером. Получил высшее образование в Тронхеймском техническом институте. Ватсингер приехал в Америку, чтобы купить детали каких-то машин и практически ознакомиться с техникой холодильного дела. Он столовался в Доме моряка, который славился хорошей норвежской кухней. Хейердал сразу дает почувствовать читателю, что Ватсингер скроен из надежного материала, того самого, из какого должен быть участник экспедиции. Вот он приехал в Америку, живет в Нью-Йорке, где можно выбирать любую кухню, какая только есть в мире, а он питается в Доме норвежских моряков, потому что желает питаться норвежской пищей! Он мог бы питаться по-японски, по-индийски, по-еврейски, по-американски, по-албански. Он мог бы питаться как угодно. Но он желал питаться только по-норвежски. Вот какой человек Герман Ватсингер! Потому он и встретился с Хейердалом.

В то утро Хейердал упомянул о своем проекте в беседе с Ватсингером. Он только упомянул. Никаких особенных разговоров между ними не было. Но четыре дня спустя, в том же месте, Ватсингер обронил замечание, что не прочь поучаствовать в плавании через океан, а Хейердал окинул его взглядом с головы до ног и решил, что Герман хороший парень. «Идет! — сказал Хейердал. — Мы отправляемся вместе!»

Через несколько дней Хейердал и Ватсингер побывали в Клубе путешественников. Там они поговорили с датским полярным исследователем Петером Фрейхеном, и тот пришел в восторг от их замечательной идеи — дрейфовать по течению на индейском плоту через Тихий океан. Он оказал им полную поддержку, и дело завертелось с головокружительной скоростью. Новость быстро распространилась, и смелым путешественникам было обещано финансирование, если они согласятся писать статьи в газеты и совершить по возвращении поездку по разным городам с лекциями.

Однако не хватало еще четырех человек. Четырех подходящих людей, как пишет Тур Хейердал. Отбирать их нужно было очень тщательно. Иначе после месячного пребывания на тесном пространстве плота в открытом море могли возникнуть всяческие неприятности и ссоры. Найти таких людей надо было как можно скорее. Через несколько месяцев начинался сезон ураганов. Нужно было отплыть из Перу до его наступления. Как узнать, годится человек или не годится? Хейердал не объясняет впрямую. И, насколько мне известно, для этого не существует общепринятых правил. Хорошие или подходящие люди — штука довольно-таки загадочная. В фильме «Великолепная семерка» эту задачу решает Юл Бриннер. Группа мексиканских крестьян терпит притеснения от шайки бандитов, которые совершают разбойные налеты на их селения и безжалостно грабят жителей, жаждущих защиты. В кинофильмах мексиканские крестьяне всегда ужасно трусливы. Стоит на них погромче прикрикнуть, и они пускаются наутек, поджав хвост. Из-за своей трусости они обращаются к Юлу Бриннеру. Он, в отличие от них, не трус; он горемычный бездомный наемный убийца. Крестьянам нужна помощь, и они спрашивают Юла Бриннера, не может ли он собрать себе в помощь каких-нибудь ребят с большой дороги — они же все ходят с пистолетами! «Э, нет! — отвечает Юл. — Не так-то это просто! Надо подыскать хороших ребят». Разница между хорошими и плохими ребятами — огромная. Это как день и ночь. «Но как отличить хорошего парня от плохого?» — спрашивают мексиканцы. «There are ways, — говорит Юл. — There are ways».[4] И дальше он кое-что объясняет. В первую голову это значит, что этот парень должен хорошо владеть пистолетом или ножом, или тем и другим вместе. Лучше всего, если он будет самым быстрым по эту сторону одной довольно широкой речки. Это первое. Второе же, и с этим уже посложнее, нужно вроде бы, чтобы у человека было отзывчивое сердце. Ведь плата за эту работу обещана ничтожная. Однако хорошие парни все же нашлись. Люди, которые поначалу кажутся эгоистичными и беспринципными, но в дальнейшем выясняется, что у них хватает и сердечной доброты, и твердых убеждений. Они берутся за дело, на первый взгляд, ради чисто символической суммы денег, а по правде, потому что почуяли тут несправедливость. Иными словами, речь идет о моральных принципах. А потом, как бы уже в придачу к остальному, мы узнаем, что самые храбрые, оказывается, были крестьяне. Нам говорят, что для того, чтобы копаться в земле, трудиться изо дня в день, требуется гораздо больше мужества, чем для того, чтобы разъезжать верхом и владеть пистолетом. И победителями в этой игре оказываются в конце концов крестьяне. Такие, как мы, всегда остаются в проигрыше, говорит в конце фильма Юл Бриннер. Не знаю, что уж он там хотел этим сказать. Но он-то во всяком случае хороший человек. В этом почти или даже вовсе не остается сомнений.

И Хейердал тоже дает нам понять, по каким критериям он узнает, хороший ли и подходящий ли тот или иной человек. Самое важное, по-видимому, чтобы у человека была за плечами проведенная под открытым небом зимняя ночь. Нужно, чтобы у него были какие-нибудь практические умения и чтобы он испытал себя, проведя зимнюю ночь под открытым небом. Притом Хейердал не хотел брать в команду моряков. Он боялся, что, если на плоту окажутся опытные моряки, при удачном исходе экспедиции это окажется компрометирующим обстоятельством.

Ах так, у тебя были на борту опытные моряки? Вы справились с задачей, потому что знали морское дело лучше древних перуанцев! Хейердал не хотел допускать подобных придирок. Тут я его хорошо понимаю. Я тоже не возьму с собой никаких конькобежцев. Чтобы не выслушивать потом, будто бы мы нашли коньки только благодаря тому, что в экспедиции было полно людей, умеющих снять и выбросить ненужные коньки. Против таких происков я заранее приму меры. В этом мы с Хейердалом одинаковы.

Но, похоже, Хейердал все-таки счел необходимым взять кого-то, кто умеет обращаться с секстантом и ежедневно отмечать на карте курс плота, и тут он вспомнил одного знакомого симпатичного художника. Он был высокий, могучий парень, умевший играть на гитаре и брызжущий весельем. Он окончил мореходное училище и несколько раз плавал вокруг света. Ватсингер согласился с Хейердалом, и они решили написать письмо симпатичному художнику.

Еще им требовался человек, как выражается Хейердал, знакомый с радио. По мнению Ватсингера, радио должно было понадобиться для передачи метеорологических наблюдений и других сведений. И если не дойдет до отправки сигнала SOS, то наличие одного или двух радиопередатчиков никак не повлияет на теорию. Хейердал отнесся скептически к этому предложению, он был против того, чтобы брать на плот такие современные приборы, как радио, но Ватсингер его убедил. И, как ни странно, у Хейердала оказался обширный круг знакомых среди людей, имеющих отношение к радиосвязи на большие расстояния, осуществляемой при помощи крошечных аппаратов. Он назвал имена Кнута Хаугланда и Торстейна Робю.

С Хаугландом Хейердал впервые повстречался в Англии в 1944 году. К тому времени Хаугланд был уже награжден британским орденом за то, что участвовал в качестве радиста в парашютном десанте, совершившем диверсионный акт по уничтожению в Рьюкане запасов тяжелой воды. Когда они встретились, Хаугланд только что вернулся из Норвегии после выполнения другой, довольно драматической операции. Хейердал пишет об этом буквально следующее: «…гестапо накрыло его с тайным передатчиком в дымоходе родильного дома в Осло. Нацисты его запеленговали, и все здание было окружено немецкими солдатами с пулеметами против каждой двери. Фемер, начальник гестапо, сам находился во дворе, ожидая, когда приволокут Кнута. Но приволокли его собственных людей. Кнут с помощью револьвера пробился с боем от чердака до подвала, а оттуда — на задний двор и исчез, перемахнув под градом пуль через больничную стену. Я встретил его на секретной базе в старинном английском замке; он вернулся для организации подпольной связи между сотней передающих станций в оккупированной Норвегии».[5]

Итак, Хаугланд пробился.

Так действовали тогда. Ничего не поделаешь — приходилось! Время было брутальное. Либо я, либо ты! Либо ты меня застрелишь, либо я тебя. Люди с боем прокладывали себе дорогу.

Я-то, конечно, никогда не прокладывал себе дорогу с боем. И не знаю никого, кто бы так пробивался. И в школе на уроках грамматики мы никогда не встречали таких примеров на глагольные времена, как «пробиваться» или «пробиться с боем»: пробиваюсь с боем, пробивался с боем, пробился с боем. Не приходилось.

Мы даже грамматических примеров таких не встречали, а вот Хаугланд — испытал это в жизни, он сам однажды пробился с боем! Вдобавок он разбирался в радио.

В радио разбирался и Торстейн Робю. Хейердал повстречался с ним в Финнмарке в конце войны. Он описан у Хейердала как веселый парень с голубыми глазами и непокорными светлыми волосами, вышедший к нему навстречу из маленькой хижины в горах. Он скрывался там с радиопередатчиком неподалеку от стоянки линкора «Тирпиц» и в течение девяти месяцев сообщал в Англию обо всем, что происходило на его борту. По ночам он подсоединялся к немецкой радиоантенне. Без сомнения, это было опасно. Смертельно опасно. В итоге разведывательных сведений было собрано достаточно для того, чтобы англичане могли разбомбить «Тирпиц». Тогда Торстейн убежал в Швецию. Оттуда он перебрался в Англию, а затем вернулся в Северную Норвегию, откуда стал передавать сведения из-за линии фронта. Когда немцы отступили, он вышел из своего убежища. «Его маленький передатчик очень помог нам, — говорит Хейердал, — так как наша главная радиоустановка была выведена из строя миной». Словом, Робю имел богатый опыт по части того, как оказаться нужным человеком в нужном месте.

Этим троим Хейердал послал очень краткие телеграммы, спрашивая, хотят ли они отправиться на плоту через Тихий океан. Ватсингеру он сказал, что готов держать пари: Хаугланду и Робю сейчас уже надоело болтаться дома.

«Сейчас» означало конец осени 1946 года. Больше года минуло с тех пор, как закончилась война. Они пробивались с боем. Прыгали с парашютами. Прятались в укрытиях с радиопередатчиками. Бывали в секретных английских замках. А тут вот уже целый год тянулось затишье. Хейердал полагал, что они соскучились, и был довольно твердо уверен, что они с радостью примут участие в проекте, который связан с риском для жизни.

Все трое немедленно ответили согласием.

Итак, набралось уже пятеро подходящих мужчин. Но Хейердал хотел набрать шестерых: при экипаже из шести человек удобно распределять часы круглосуточной рулевой вахты. Получалось по четыре часа на брата. Очень удобно.

Последний участник появился позже, приплыв на челноке из джунглей. Это произошло, когда Хейердал прибыл в Перу и привел в движение все рычаги, для того чтобы вовремя и по всем правилам построить плот. Шестой член команды выплыл из джунглей, обросший колоссальной бородой, и оказался этнологом Упсальского университета. Его звали Бенгт Даниельссон, и Хейердал включил его в свою команду, не зная о нем ничего, кроме того, что тот занимается изучением индейцев, живущих в амазонских джунглях. Вероятно, челнок и борода производили достаточно внушительное впечатление.

Так вот она, команда Хейердала: Герман Ватсингер, Эрик Хессельберг, Кнут Хаугланд, Торстейн Робю и Бенгт Даниельссон. Всем им было от двадцати восьми до тридцати трех лет. И все успели провести зимнюю ночь под открытым небом.

Стоит отметить, никто не мог дать им гарантию, что плот доставит их целыми и невредимыми до Полинезии. Специалисты и неспециалисты в один голос твердили, что плот из бальсы потонет, не проплыв и половины пути. Просто-напросто потонет, и все! На рисунках можно было видеть изображение древних бальсовых плотов, и в их существовании никто не сомневался, но все полагали, что плоты использовались для плавания на короткие расстояния вдоль побережья. Как бы в основном для развлечения. И лишь немногие, кроме Хейердала, верили, что из его затеи что-то получится. Что думала его команда, я не знаю. Но мы знаем, что все, кто был на плоту, через определенные промежутки времени проверяли, насколько глубоко пропитались водой бальсовые бревна. Они делали это, убедившись, что никто их не видит. То есть они не были уверены. Отсюда можно сделать вывод: команда Хейердала знала, что рискует жизнью. Да так оно и было. В глубине души они, видно, приготовились к самому худшему. Похоже, именно опасность и все, что с ней связано, их и привлекала.

Я слышал, что журналисты, которым довелось поработать в зоне вооруженного конфликта, редко возвращаются к будничной работе. Поработав в зоне военных действий, возможно, с риском для жизни, ты вряд ли захочешь писать очерки о том, как весело резвятся на лугу после долгой и темной зимы коровушки, радуясь весеннему солнцу. Коровы — это, конечно, хорошо, но вряд ли такое зрелище вызовет у человека всплеск эндорфина и адреналина. Подозреваю, что члены команды Хейердала чувствовали нечто подобное.

Наверное, побывав на войне, трудно привыкать к мирной домашней жизни.

Если я когда-нибудь попаду на фронт, то, вероятно, буду всегда туда стремиться. Но этого не случится. Однако я сам видел, как люди, никогда не бывавшие на войне, нарочно подвергают себя опасности. Возможно, как раз потому, что не попали на войну, как бы взамен войны. Например, прыгают с Тролльвегена. Или с крыши высоких зданий на парашюте. Они наверняка понимают, что это смертельно опасно. И все равно прыгают. Возможно, именно ради опасности. И солнечные очки они носят еще пострашнее, чем у Хейердала и его команды. А между тем эти люди не видали войны. И все равно прыгают. Так и скачут.

Не думаю, что мне нужны ребята, которые все время, надо-не надо, а прыгают. Моя экспедиция как-нибудь обойдется без прыгунов. Я выберу спокойных ребят. Таких, которые не станут искать опасностей ради опасности и в то же время не станут ее избегать, если действительно потребуется совершить отважный поступок. Я представляю это себе так, что мы будет помогать друг другу. Один за всех, и все за одного. В моей жизни этого пока не было. Еще я хочу набрать тех, кто не слишком любит болтать. Некоторые болтают чересчур много. Мне представляется, что раньше люди меньше болтали, хотя, скорее всего, это ерунда. Но вот в наше время людей хлебом не корми, дай им только потрепаться, а у меня голова не работает, пока они не замолчат, да и после дело идет со скрипом, потому что я так раздражаюсь от обрушившихся на меня слов, что делаюсь агрессивным. Я могу ясно думать, только когда вокруг меня тихо. Когда люди молчат и стоит полная тишина. Вот тогда я могу мыслить ясно.

Мне нужны ребята, от которых ты получаешь стимул. Которые знают что-то, чего я не знаю. Вместе мы преодолеем разные трудности, добьемся, что Норвегия станет ярким пятном на карте мира, и станем друзьями на всю жизнь. Вот как я хочу, чтобы было.


Обсудил проект с Эвеном. Запустил пробный шар.

Для начала я поговорил с братом. Вроде бы естественно начать с него. Ведь, как ни суди, он все же самый близкий мне человек. Круг друзей у меня довольно невелик. И я не могу быть особенно привередливым при составлении команды. Но брат непременно должен стать одним из участников. Он молодой. Ему двадцать лет. Совсем молодой. Но он такой же крупный и сильный, как я. И способный.

Между нами хорошие братские отношения. Сколько себя помню. Я, правда, постарше, но между нами никогда не было соперничества. Я — это я, а он — это он. Самое то, что надо. О нас не скажешь, что он приплыл ко мне из джунглей на челноке, и все же я хорошо помню, как он появился в моей жизни. Я с нетерпением ожидал его появления несколько месяцев. Я тогда только что перешел во второй класс и начал изучать О-цикл, а в тот день с самого утра знал, что сегодня это должно произойти. К концу дня это уже совершится. Я сидел на лестнице у дедушки с бабушкой, и тут позвонил папа из больницы сообщить, что родился мальчик. Братец! У меня появился братец! Так появился на сцене Эвен. Это казалось необыкновенно здорово. Эвен — это здорово!

О нем, о моем братишке, не скажешь, что он еще не нюхал опасностей. Несколько лет назад мы с ним как-то отправились на велосипедах в лес на рыбалку. Дело было уже к ночи в Иванов день. Мы заехали далеко в чащу густого леса на окраине Тронхейма. Эвену было тогда лет тринадцать-четырнадцать. Вскоре мы нашли хорошее рыбное место. Прислонили велосипеды к дереву и направились к озеру через болотце. Мы шли по мосткам, проложенным через болото, и были настроены на мирное приключение, без всяких опасностей. Вокруг царили тишина и покой. Поблизости ни души. И вдруг неподалеку раздался жуткий рев и закачались ветки берез. Там был медведь. И это чистая правда. Мы его так и не видели, но в ближайшие дни несколько человек подтвердили, что в окрестностях бродит пара медведей. Незадолго до этого мы оба видели в кино фильм Жан-Жака Анно «Медведь» и не сомневались, что теперь слышим медвежий рев. Надо же было такому случиться, чтобы очутиться одним в совершенно безлюдном месте, причем еще и босиком, так как разулись, прежде чем пуститься через болото. Разутый человек чувствует себя беззащитным. Мы были беззащитны. А рядом ревет медведь! Рев был агрессивный. Можете не сомневаться! Не потому, что у зверя был период течки, и не потому, что он искал себе пару. Рев предвещал смерть и погибель. Наверное, я испугался не меньше, чем Эвен, но, будучи старшим братом, решил, что должен держаться спокойно и как полагается. Поблизости был лодочный сарай, я завел туда Эвена. Дверь не запиралась. Мы уселись на банке в одной из лодок и стали обуваться. Эвен вот-вот готов был расплакаться. В рюкзаке у нас был мед. Для полного удовольствия мы собирались заваривать ночью чай с медом. Об удовольствии теперь нечего было и думать. Мы боялись, как бы медведь, учуяв мед, не ринулся за нами в сарай, а там прижмет нас в угол, и конец! Прятаться в сарае было еще страшней, чем остаться в лесу под деревьями. Мы ничего не видели вокруг. У нас все время было такое чувство, что мы со всех сторон окружены врагами. Я пересилил себя и заставил Эвена выскочить за порог и бежать к велосипедам. А бежать надо было в ту сторону, откуда донесся рев. Мы дунули что было духу. Повсюду нам мерещились медведи. Полчища медведей. Мы взлетели на велосипеды и умчались. Нескоро еще нам удалось успокоиться. Спустя час мы встретили на дороге двух мужчин и рассказали им, что с нами приключилось. Они высмеяли нас. Расхохотались и сказали, что это, верно, был бобр. Но это был не бобр. Я достаточно навидался и наслушался бобров, чтобы отличить бобра от медведя. Мужчины только смеялись.

Интересно послушать, как они будут смеяться, когда мы добьемся, что Норвегия займет видное место на карте мира!

Вот самая жуткая история, какую мне пришлось пережить. И хотя Эвен не признается, я уверен, и для него она самая жуткая. Может быть, это еще не самая жуткая жуть, какая бывает. Во всяком случае, когда рассказываешь о ней в теплой комнате годы спустя. Но тогда, хоть и летней ночью, было достаточно жутко. В каком-то смысле все равно, что оказаться зимней ночью под открытым небом. В моей экспедиции я сам решаю, что считается за зимнюю ночь, а что нет. Та определенно была зимняя. Словом, была у нас за плечами зимняя ночь!


Во время прогулки по лесу я принялся излагать Эвену свою сложную теорию. Я говорил про лед и древние времена. В моем представлении это звучит весьма убедительно. Но Эвен принял теорию скептически. Родной брат — и вдруг скептическое отношение! Какое же неприятие ожидает меня у посторонних людей? Наверняка очень мощное.

Эвен говорит, что Полинезия — это тысяча островов. Не тысяча, возражаю я. «Поли» значит «много». Не тысяча. Все равно! Откуда нам знать, у какого острова лежат коньки, если — слово «если» он произносит с подчеркнутым ударением — если они вообще где-то лежат? Хороший вопрос! Некоторое время мы шагаем молча, и я мысленно формулирую ответ. «Ну, давай же! — говорю я себе. — Думай скорей! Думай, думай, думай!» Это то, к чему мне надо готовиться. Мне предстоит пройти через огонь и воду. Чем больше скептических вопросов, тем лучше! Тем значительнее победа! Через некоторое время Эвен спрашивает меня, слышал ли я его вопрос. А как же, разумеется слышал!

Вот мой ответ. Во-первых, нам известно, откуда отправился Хейердал и где он причалил к земле. Из этого можно исходить. О'кей? Эвен кивает. А во-вторых, мы можем раздобыть карту, пометить на ней путь Хейердала и найти место, куда он приплыл или, кажется, куда его выбросило волнами.

— Тогда получается, мы в основном опираемся на путешествие Хейердала, — говорит Эвен.

— Можно и так сказать, — отвечаю я, — но главное — это ветер.

— Ветер, — повторяет за мной Эвен.

Я принимаюсь объяснять ему, что, согласно имеющимся у меня сведениям, все указывает на то, что в этих широтах дуют постоянные ветры. Раз они помогли Хейердалу пересечь океан, то могли домчать туда же и конькобежцев. Домчат и нас. Если захотим.

— А мы хотим? — спрашивает Эвен.

Я только пожимаю плечами:

— Хотим, конечно.

Мы садимся на землю передохнуть. Эвен рассказывает мне о новом увлечении: он занялся бросанием картошки. Так, мол, для пробы. Посмотреть, что получится. Картофелины бывают пищевые и бывают семенные, для посадки, а кроме того, бывают еще бросовые, которые ни на что не годятся: ни для еды, ни для посадки. Такую картошку надо бросать. И с этими словами он достает из сумки картофелину, которую, оказывается, таскал с собой, разрезает ее ножиком и одну половину дает мне. Своей половинкой он запустил в камень. Раздался звонкий шмяк, картошина разбилась и разлетелась во все стороны. Он говорит, чтобы я бросал свою.

— Глупость какая-то! — говорю я.

И все равно делаю, как он сказал, а сам чувствую, что испытываю почему-то чувство удовлетворения.

— Радость разрушения! — говорит Эвен. — Удовольствие, которое нельзя сбрасывать со счетов.

Он не считает, что зря переводит продукты. Просто в следующий раз, когда будет готовить еду, сварит на одну картофелину меньше. Получится баш на баш.

— Все это хорошо, — говорю я. — Но что ты думаешь об экспедиции?

— Я — за, — отвечает Эвен.

— Но экспедиция скорее нечто созидательное, а не разрушительное.

Эвен говорит, что он все равно — за.

— Ну а как тебе теория? Ты ее поддерживаешь и готов защищать?

— М-да!

Он говорит, что тут надо бы подумать, но выражает уверенность, что у меня есть про запас парочка других, если эта подкачает.

— Обязательно нужно на всякий случай заранее заготовить какие-нибудь запасные теории.

— Какие это, например? — спрашиваю я.

— Надо будет захватить с собой лакмусовых бумажек, — отвечает Эвен. — Чтобы проверять все на предмет кислотной или щелочной основы. Лакмусовая бумажка всегда может выручить пошатнувшуюся экспедицию.

— Хорошо! — говорю я. — Ты будешь отвечать за лакмусовые бумажки.

Эвен просиял. Он горд собой. Я вижу, как он растет на глазах, столкнувшись с ответственной задачей.

— А еще я всегда могу продолжить свои эксперименты по изучению сна, — говорит он. — Ведь это должно быть очень интересно — изучить, какое влияние оказывают на сон тепло и влажность.

Эксперименты по изучению сна? Что-то новенькое! Об этом он мне еще ничего не говорил.

Эвен поясняет, в чем они заключаются.

Теория сна, созданная Эвеном, гласит:

Мы спим, как правило, шесть-восемь часов каждую ночь. Конечно, тут возможны индивидуальные вариации, но в среднем получается примерно столько. Одни просыпаются сами. Другим для этого требуется сложная аппаратура, механические и электронные приспособления. Эвен задал себе вопрос. «Что происходит по другую сторону сна? Что произойдет, если спать и спать, сколько спится?» Вот уже несколько лет Эвен пытается установить пределы своих возможностей в отношении продолжительности сна. Он убежден, что непременно случится что-то великое и прекрасное, если только ему удастся доспаться до нужного момента, когда он перейдет критическую черту, обозначаемую буквой «К». На сегодняшний день ему удалось довести продолжительность сна до семнадцати часов. Но пересечения границы «К» так и не произошло. Какое-то шестое чувство подсказывает ему, что цель уже близка. Он уверен, что черта «К» проходит в диапазоне где-то между семнадцатью и двадцатью часами. Но условия окружающей среды ставят на его пути всевозможные помехи. Телефонные звонки. Посторонние звуки. Различные обстоятельства. Ох уж эти обстоятельства!

А вдруг черты «К» удастся достичь в Полинезии! Там среда гораздо мягче и условия спокойнее. И если Эвен будет избавлен от обязанности стоять на вахте, он сможет усиленно поработать над изучением сна. Создать стройную теорию.

На мой взгляд, мысль интересная. Возможно, не она принесет Норвегии всемирную славу, но все же, все же… Из малых ручейков рождается река.

Я пожал Эвену руку и сказал, что приветствую в его лице нового члена экспедиции.

Отныне нас уже двое.


Stop making sense.[6]

Я звоню Еве, моей будущей супруге, и спрашиваю, не могли бы мы встретиться. Она согласна. Я говорю, что моя коленка уже получше, но тут же спохватываюсь, потому что Ева предлагает покататься верхом вместе.

Я лихорадочно листаю желтые страницы. Л… Ло… Лош… Лошади. Я спешно нахожу телефон первого попавшегося коневодческого хозяйства, интересуюсь, могу ли я пройти у них молниеносный курс верховой езды. Я объясняю, что дело вовсе не в страстном желании выучиться верховой езде и вообще у меня аллергия на лошадей, но для меня это важно, для того чтобы заручиться финансовой поддержкой на организацию великой и славной экспедиции. Я обещаю хозяину упомянуть его имя в своих мемуарах. Хозяин конюшни отвечает, что за пятьсот крон может научить меня основным элементам верховой езды за несколько часов, а будет ли он потом упомянут в моих мемуарах, его совершенно не волнует. Прямолинейно и без сантиментов. Как и положено крестьянину. Мы седлаем коня, очень крупного и красивого. Конь совершенно черный, ну или почти что черный. Надеваем на него сбрую. Я слежу и стараюсь запоминать. Хозяин конюшни рассказывает, что подарил этого коня сыну ко дню конфирмации десять с лишним лет назад. А сын дал коню кличку Стоп-мейкинг-сенс. Отец с тех пор так и не смог к ней привыкнуть. Но нельзя же взять и переименовать коня как вздумается! Назовешь коня не так, как он привык, животное от неожиданности взбесится. Хозяин теперь очень жалеет, что подарил коня сыну на конфирмацию. Он поступил тогда необдуманно. Ему казалось, что сын так скорее образумится. У него появится чувство ответственности и т. д. Но какое там! У сына был тогда бунтарский период. В молодости многие через это проходят, говорит хозяин. Хотят всем показать, что они особенные, что у них свой путь, другой, чем был у родителей. Они бунтуют, покуривают потихоньку и дают своим лошадям странные клички. Его парнишка, можно сказать, далеко откатился от родной яблони.

И вот я уже сижу высоко в седле. Уздечку надо держать так-то и так-то. Свой вес надо распределить так, чтобы около сорока процентов приходилось на пальцы ног. Хозяин конюшни толкует про лошадей. Лошадь — это животное. Никогда не полагайся на лошадь. Лошадь умом не отличается. Она эгоистична и глуповата. Всякие истории о том, как лошадь бежит звать людей на подмогу свалившемуся наезднику, который остался лежать в глухой чаще со сломанной ногой один в зимнюю стужу, мало соответствуют действительности. Это бабушкины сказки. Для детишек. Лошадь только мечтает, как бы ей отдохнуть и пожрать. И заняться продолжением рода. Вот чего ей на самом деле хочется. Девчонки-тинейджерки приписывают лошадям ум и интуицию, но, по правде говоря, лошадь простовата. Как, впрочем, и сами девчонки в большинстве случаев. Оттого и не понимают. Лошадью надо править твердой рукой. И не бояться применять силу. Сев в седло, я должен спросить себя: есть у меня контакт с лошадью? Вот с этой лошадью есть ли контакт? Если нет, это опасно. Потому что лошадь-то — она сильная. Намного сильнее меня. Если не приручить эту силу, жди беды.

Так есть у меня контакт с лошадью или нет? Чуть потянешь за повод, и лошадь поворачивает вправо или влево, смотря в какую сторону я потяну. Хозяин конюшни говорит, что это можно сравнить с телефонным разговором. Сперва ты находишь нужный номер, потом набираешь и ждешь ответа. Только когда там откликнутся, ты можешь начинать говорить. Если заговоришь прежде, чем на другом конце взяли трубку, ничего не получится. Ты будешь говорить без толку. Никто тебя не слышит. То же самое и с лошадью. Сперва нужно установить контакт, а уж потом произносить то, что хочешь сказать. Я ответил, что все понял. По телефону я говорю часто и хорошо знаю, когда можно говорить, а когда нельзя.

Мы трогаемся с места. Я — на Стоп-мейкинг-сенсе. Он — на другой лошади рядом со мной. Главное, войти в ритм. Спина покачивается. Локти к туловищу. Поводья опущены. Колени и ляжки плотно прижаты к бокам коня. Слиться с движением лошади. Двигаться вместе.

Оказывается, это легче, чем я думал. Скоро мы уже едем рысцой. Сначала я трясусь в седле вверх-вниз, беспорядочно и неуклюже, потом до меня доходит, что надо пружинить ногами, чтобы получалось волнообразное движение. Захватывающее ощущение — сидеть так высоко и управлять этим крупным животным! Передвигаться в пространстве естественным образом, так сказать, в согласии с природой. Очень скоро я почувствовал вкус к верховой езде. Хорошо! Я чувствую себя королем, у меня появляется ощущение своего могущества. Если бы я жил в Средние века, я влетал бы на всем скаку в деревню и стегал хлыстом бедняков. Хозяин конюшни говорит, что у меня все получается. Получается на удивление хорошо. Девчонки-тинейджерки должны годами учиться, чтобы у них так получилось. Приятно иметь дело со взрослым человеком, говорит хозяин. Побольше бы взрослых людей! Однако, к сожалению, экономическая основа его хозяйственной деятельности опирается на работу девчушек-тинейджерок. Им бы только хиханьки-хаханьки. И как только самим не надоест! И куда ни глянь, всюду у них подружки. И подружкам тоже только бы похихикать. Вот так вот и приходится зарабатывать денежки.

Ну так как? Есть контакт с этим конем?

Кажется, в известной степени, да.


Мартин.

Еду в трамвае. Весь пропахший лошадью. Напротив меня сидит парень моего возраста с газетой. Мне видно, что он читает спортивные страницы. Он читает о «Росенборге». Мы разговорились. Обсуждаем, как они промазали штрафной. Надо же так! Симпатичный парень. Белокурый. Высокий. Но какой-то вяловатый. Устал, видно. Я спрашиваю его, чем он занимается. Прежде чем ответить, он нервно озирается, затем признается, что он учится в университете по специальности «социальная антропология». Изучает культуру праздников и проводит полевые исследования. Знаком с информатикой.

А культурами южных стран приходилось заниматься? Немножко приходилось. Ну в Африке, например, был. Присматривался там, что к чему. Беседовал с туземцами, кое-что сумел выведать. А как насчет Полинезии? В Полинезии когда-нибудь был? Нет, но читал о полинезийской культуре довольно много. Кое-что знает… А почему я об этом спрашиваю?

Парня зовут Мартин. Мы пожимаем руки и направляемся в кафе. Я выкладываю свою теорию, Мартин внимательно слушает. Изредка задает вопросы, и я вижу, что голова у него толковая. Спрашивает, например: «А как обстоит с финансированием?» — «Об этом можешь не беспокоиться, — отвечаю я. — С финансированием дело, можно сказать, в шляпе. Полный верняк. Это можешь предоставить мне». Мартин и сам только и мечтает поскорей отправиться в путешествие. Он слишком заработался над изучением своей специальности. Столько всяких праздников! Столько девушек! В общем, как-то уж чересчур. И все ведут на него облаву. Считают себя обманутыми. Они не верят Мартину, когда он говорит, что это были полевые исследования на тему дипломной работы. Говорят, это не оправдание. Откровенный парень этот Мартин! Все рассказал мне за чашкой кофе. А мы же совсем не знаем друг друга. Но я вижу, что он мне доверяет. Так, значит, девушки устроили на него облаву. Днем он даже не может показываться в университете. Сидит там только ночами. Когда не надо идти на праздники или проводить время с девушками, которые еще не успели с ним познакомиться. А кроме того, за ним ведет охоту кредитная касса. Ох, уж эта чертова кредитная касса! Все время преследует его по пятам! Жизнь без кредитной кассы стала для него неосуществимой мечтой. План погашения взносов и процентов такой длинный, что хватит на много лет двадцать первого столетия. Кредит давно просрочен и предъявлен к инкассации уже раз пять или шесть, но всякий раз в последний момент выручало маленькое письмишко. А так он висит на волоске. И денег у него ни шиша. Мартин мечтает собраться как-нибудь с духом, пойти в кредитную кассу и все уладить. Пускай он потеряет день на то, чтобы посидеть по-хорошему с глазу на глаз с кредитной кассой и наладить с ней отношения. Выпить на брудершафт. Выяснить все вопросы. Раз и навсегда. Кредитная касса, надо думать, тоже человек; хорохорится и петушится при дружках, а окажись с ней один на один, бери ее хоть голыми руками! Проблема лишь в том, что пойти туда не фунт изюму. Бывало, говорят, и так, что человек придет к ней с самыми мирными намерениями, а его там хвать — и в кандалы! Люди говорят, что есть там особенная бронированная комната, вся из железа. Железная комната Государственной кредитной кассы. Там тебя заставят подписать документы, по которым ты обязуешься поступить на работу за Полярным кругом. В железной комнате был подписан не один смертоносный документ.

Единственная надежда Мартина на то, что на него откуда-нибудь свалится куча денег, и тогда он рассчитается с долгами и станет опять свободным человеком. Часть его дипломной работы, по словам Мартина, представляет собой нечто совершенно новаторское и гениальное. Речь идет о новом междисциплинарном методе, в котором будут сочетаться антропология, физика и биология. Многие встретят такое неслыханное новшество с возмущением, но тем не менее это произведет сенсацию в научных кругах и принесет автору кучу денег. Сначала этой части дипломной отводилось скромное место небольшого примечания, но постепенно она разрасталась и разрасталась. И вот доросла до того, что заняла в работе главенствующее положение.

Мартин снова нервно озирается по сторонам и затем извлекает на свет свернутый в рулон лист чертежной бумаги, торчавший из его рюкзака. «Диплом еще не закончен», — говорит Мартин. Живя в городе, он никак не может завершить эту работу, из-за девушек, которые преследуют его толпами. Столько праздников! Ему нужна спокойная обстановка. Работа будет завершена. И это дело его жизни.

Я рассматриваю лист. Он очень большой. Почти плакатного формата. На нем представлена таблица. Бросается в глаза сходство с периодической системой химических элементов. Мартин кивает: здесь изображена периодическая система девушек, объясняет он. Знай, мол, наших! Едва дав мне взглянуть на таблицу, он тотчас же свертывает лист в рулон и убирает обратно в рюкзак. Мартин рассчитывает, что, когда он доработает свою таблицу, у него начнут обрывать телефон рекламные конторы и агентства по охоте за мозгами, психологи и разные ученые, отечественные и заграничные. Он дорого продаст свое творение. Уж это точно! Чертовски дорого.

Я спрашиваю Мартина, есть ли у него братья и сестры. Он говорит, что у него несколько братьев, но он младший. «Самый младший?» — спрашиваю я, а мысленно уже вижу, как нас встречают на аэродроме с оркестром, когда мы вернемся с полными чемоданами открытий, и потребуется эскорт, чтобы оградить нас от натиска журналистов, а картографы тем временем уже принялись за работу, чтобы отметить Норвегию на карте мира, раз и навсегда.

— Самый-самый младший, — говорит Мартин.

— Ты готов отправиться в Полинезию? — задаю я вопрос.

— Когда ехать? — спрашивает он.

Эрленд, Эвен и Мартин.

Итак, нас трое.


Английские чистокровные скакуны. Арабские кони. Ганноверские. Венгерские гидраны. Бельгийские арденнской породы. Липицкие.[7] Дёлефьелльские лошади.[8] Ева только ресницами моргает, слушая, как я рассказываю о породах, на которых мне доводилось ездить верхом. На диких лошадях я никогда не катался. Зато с домашними, или с Eccus caballus, как я зачастую их называю, у меня имеется некоторый опыт. «Люблю лошадей!» — говорю я, сам напуганный, что так рьяно взял с места в карьер. Я пытаюсь себя обуздать, но тщетно. «Впервые лошади появились в Северной Америке, — продолжаю я, но еще в древние времена перебрались в Азию, а оттуда расселились по Европе и Африке. Почему это произошло, никто точно не знает. Возможно, Америка уже тогда была слишком американизированной. В сентиментальном, коммерческом и напористом духе. В четвертичный период американские лошади вымерли. Такая жалость и безобразие! Но, к счастью, часть из них успела перебраться на другие континенты, где они стали размножаться и жили припеваючи. Я идентифицирую себя с лошадьми. Вот почему я так много езжу верхом».

С Евой дело стронулось с мертвой точки. Все идет как по маслу. В ее глазах я, похоже, идеальный мужчина. Значительно старше ее. С определенным жизненным опытом и так же увлеченный лошадьми, как она. Мы просто созданы друг для друга.

Вот мы и подошли к центру верховой езды, и я стараюсь создать впечатление, что часто бывал тут раньше. Дежурный по клубу смотрит на меня как на дурачка, но зря старается. Мы побродили по конюшне, выбирая себе лошадей. Тут у меня защипало в глазах и потек нос. Я то и дело отлучаюсь, чтобы за порогом высморкаться и глотнуть свежего воздуха. Вот выведем лошадей на свежий воздух, и станет, наверное, полегче. Еве я говорю, что немножко простудился, потому что катался недели две назад по пояс раздетый, а было холодновато, и Ева признается, что никогда еще не встречала такого заядлого лошадника, как я. Поганая штука аллергия! Она отдаляет меня от природы. Заставляет сторониться животных, с которыми я хотел бы дружить. Лошадей, собак, кошек и многих других. Очевидно, я носитель какого-то поврежденного гена. Наверное, наши с Евой дети тоже будут аллергиками. Придется Еве подыскивать себе другое хобби, а я сделаю вид, будто отказ от верховой езды для меня большая жертва. Но не стоит опережать события.

Мы выбрали себе коней и оседлали. Я исподтишка подглядывал за Евой — она привычно выполняла эту работу, — и сам старался делать все так же. Она не заметила, что я никогда не проделывал этого раньше. Она — слепа. Любовь всегда слепа. Должно быть, она уже влюбилась.

И вот мы сели и поехали. Я кое-как держусь, вспоминая свой двухчасовой опыт. До поры до времени. Но вот Ева пожелала пуститься в галоп. Таких вершин я еще не достигал под руководством моего деревенского наставника. Я, как обезьяна, повторяю ее движения, и вдруг моя лошадка припускает вскачь. Она черт знает как быстро скачет. К такому темпу я вообще не подготовлен. Тут я начинаю проклинать лошадей (an sich)[9] и четвертичный период за то, что он не покончил с этими чудовищами раз и навсегда. Впереди я слышу смех Евы. Беспричинный веселый девичий смех. Ей-то хорошо радоваться! Она живет полной жизнью! А я вцепляюсь в коня изо всех сил. «Это же денежки смеются там, впереди», — говорю я себе мысленно. Сотни тысяч крон, я могу получить их и сделаться великим путешественником и ученым! Напрягая последние силы, я стараюсь смеяться так же звонко, как она. Так, чтобы она услышала и почувствовала нашу общность, ведь мы с ней вместе, мы — не разлей вода, какие бы трудности ни встретились на дороге! Я хохочу чудовищно неестественным смехом. Фальшивым смехом. Я думаю: вот цена, какую платишь, чтобы добиться успеха в этом мире! Я перегоняю Еву, смеясь небывало притворным смехом. Наклоняюсь пониже, чтобы проскочить под веткой. Еле-еле проскакиваю, но теряю ритм. Наездник без ритма — вообще не наездник. Ева замечает это и смотрит ошеломленно. Навстречу еще ветка. Тут у меня уже нет ни единого шанса. Ветка бьет меня по плечу. Бумс! Я вываливаюсь из седла, а чертова лошадь несется дальше, устремившись куда-то в чащу, и скрывается там. Носится и резвится. У нее, у дурехи, свое на уме! Что она вообще понимает! А я валяюсь на земле с полными штанами и стараюсь не встречаться взглядом с Евой. Она повернула назад и подъехала ко мне, слезла с лошади и склонилась надо мной с озабоченным видом.

Очень больно спину. В самом неудобном месте. Но я говорю, что это всего лишь легкий ушиб. Подумаешь, царапина! Ничего серьезного.

— Слушай, а сколько раз ты вообще ездил верхом? — спрашивает Ева.

Вот он — момент истины, нежданно-негаданно.

— Ну, как бы это… — говорю я, смущенно улыбаясь.

— Ты так странно смеялся, — продолжает она. — Ты что, обманул меня?

Жестокий вопрос! Вся жизнь в один миг пробегает перед моими глазами. Я вижу себя ребенком. Юношей. Взрослым мужчиной. Взрослым? Нет! Куда мне до взрослого! Все, чего я не построил, маячит у меня перед глазами. Не построенные мною дома. Организации. И сама страна Норвегия.

Здесь покоится Эрленд, который не строил страну и вообще ни черта не построил. Мелодраматическим жестом я хватаюсь за Евину руку и испускаю дух, тихо и без драматического пафоса.


Очнувшись в больнице, я в первый миг испытываю облегчение, что живой, облегчение, что остался жив, несмотря ни на что, но затем оглядываюсь вокруг, чтобы посмотреть в лицо жестокой действительности. Рядом со мной сидят Ева и мои родители, и родители Евы. Меня мгновенно охватывает стыд, но, к счастью, эта волна быстро проходит. Это меня не сломит, думаю я. Это не сломит ни меня, ни мою экспедицию.

— Чего тебе вдруг взбрело залезть на лошадь? — спрашивает мой отец.

— Может быть, ты все-таки не так много ездил верхом, как ты рассказываешь? — говорит Ева.

— Может, и нет, — соглашаюсь я.

Но тут же напоминаю им про Кристофера Рива, артиста, который сыграл супермена, а потом остался парализованным после падения с лошади в 1995 году. Он был опытным наездником. Иными словами, со всяким может случиться.

— Да, такое может случиться со всяким, — кивает Ева. — Но, может быть, все-таки ты не так уж и часто ездил верхом, а?

— Да, — сознаюсь я. — Не так уж и часто.

Затем приходит доктор и говорит, что мне здорово повезло, я отделался только небольшим пролапсом. Пустяковым пролапсиком диска. Скорее всего, я уже через несколько дней смогу выйти из больницы.

— Ваше счастье, что у вас такой крепкий организм, — добавляет он перед тем, как уйти.

Глядя на доктора, кажется, что он даже несколько огорчен тем, что я так дешево отделался.

— Чертова лошадь! — говорю я.

А затем спрашиваю у Евы, согласна ли она выйти за меня замуж. Не верите? Действительно так вот прямо и спросил. Поступил как мужчина. «Ты согласна выйти за меня замуж?» — спрашиваю. Наверно, надо было сперва загадать, хотя бы на пуговицах, стоит ли сейчас спрашивать, но у меня вдруг появилось такое чувство — сейчас или никогда! Нападение — лучшая оборона! Ну и так далее.

Но Ева, как зачарованная, не хочет выходить за меня замуж.

— Ты что, чокнулся? — спрашивает она и выскакивает из палаты.

Я бы побежал вдогонку, но пролапсик не пускает, пришлось лежать и — куда денешься — встретиться глазами с моими родителями и Евиными родителями, они уже встали, чтобы уходить.

Сейчас или никогда! Я обращаюсь к Евиному отцу, директору, и спрашиваю, не найдется ли у него для меня несколько минут. Он неуверенно глянул, но, видно, почувствовал, что не может мне отказать, ведь я только что чудом избежал верной смерти. Я излагаю ему свою теорию и быстренько набрасываю в общих чертах картину экономической составляющей. Он улыбается. Ему понравилось, что я не испугался его и четко изложил обстоятельства. Он хочет пожать мне руку. Говорит, что побольше бы таких, как я! Не успел пережить одно приключение и уже полным ходом ведет подготовку к следующему! Он спрашивает меня, не потому ли я обратил внимание на Еву, и дает понять, что и сам, случалось, пользовался довольно грязными методами. Я говорю «да», именно поэтому я и обратил внимание на Еву. Но, кроме того, я вижу, что она очаровательна и у нее доброе сердце, и все такое.

— Правильно, — подтверждает директор. — Все так и есть.

И тут жена директора утаскивает его за собой из палаты. Она, видно, считает, что незачем углублять отношения с отвергнутым женихом, который только что схлопотал от их девятнадцатилетней дочери отказ. Но прежде чем убраться, директор мне подмигивает, оставляя мне тайную надежду, что скоро деньги потекут ко мне рекой.


Меня еще держат в больнице, и я живу тут настоящим барином. День-деньской валяюсь в постели, пью соки и обзваниваю потенциальных спонсоров и разные бюро путешествий, справляясь о ценах и всем таком прочем. Телефон у меня рядом с кроватью. Устройство современного норвежского общества мне импонирует. Куда ни повернись, всюду телефоны. Житуха — лучше некуда.

Меня навещает Мартин. Он очень загорелся моей идеей, и ему удалось составить компьютерную модель оледенения Тихого океана. Он показывает мне выведенные на принтер картинки. Они смотрятся очень красиво. Лед на них голубой и прочный, совсем как в моей теории, а ветер устойчиво дует на запад. Мартин говорит, что собирается заложить в программу человека на коньках, чтобы посмотреть, куда его (или, разумеется, ее) примчит, если он отправится в путь с побережья Перу. Мартин высказывает предположение, что коньки могли быть и золотые. Ведь золота у них там до прихода испанцев было навалом, и ничего, кроме золота. Золотые коньки! Эта мысль мне понравилась. И мне понравилось, что Мартин развил мысль дальше самостоятельно. Он, вроде меня, самостоятельно решает проблемы. Работа у нас идет дружно. Экспедиция еще только на стадии подготовки, а мы уже так хорошо сработались. Теория насчет золота особенно хороша тем, что золото не ржавеет и с ним не происходит никаких негативных изменений. Золото — всегда золото, хоть вся земля опустей и не останься людей. Пускай оно даже сотни лет пролежит под водой. Нам остается только смотреть, что блеснет на дне моря. Это гораздо проще, чем отыскивать ржавые железяки.

Мартин уходит, и, оставшись один, я лежу и думаю, как будет выглядеть наше путешествие. На чем мы поедем? С этим вопросом я пока еще не определился. Идеальным вариантом было бы всем надеть коньки и отправиться на них через Тихий океан. В таком случае моя теория получила бы серьезное подтверждение. Но там нет льда, и придется выбрать какой-то другой способ. Мы вполне могли бы, например, повторить подвиг Хейердала. Построить плот и отправиться тем же маршрутом. Но так мы только лишний раз подтвердили бы теорию Хейердала и притом попали бы туда, где среди коралловых рифов лежат золотые коньки. Третий вариант — отправиться прямиком в Полинезию на самолете, выбрать там остров и начать поиски золотых коньков. Все это надо обдумать и принять решение. В конце концов, я же руководитель экспедиции! Так что решение принимать мне, я должен показать себя лидером.

Я беру в больничной библиотеке книгу о великих географических открытиях. Решил почитать литературу по теме, чтобы быть на уровне предстоящей задачи. Наверняка мы будем попадать в конфликтные ситуации. Я должен буду разрешать эти конфликты, действуя твердо, но справедливо. Старинные мореплаватели, отправляясь в экспедицию, всегда имели при себе оружие. И применяли его в случае необходимости. Очевидно, самое наличие оружия как бы парализовывало волю экипажа. Как будто они понимали, что, если начнут бузить, на них найдутся пистолеты и мушкеты или что там еще было. Обзавестись, что ли, и мне пистолетом? Надо подумать. Но скорее всего, мое положение лидера основано на находчивости и психологических хитростях, а не на вооруженной силе. Одну подсказку по части психологических хитростей я нашел у капитана Кука:

«Вначале команда отказывалась употреблять в пищу кислую капусту, и тогда я применил метод, который безошибочно действует на матросов: велел каждый день подавать кислую капусту на офицерский стол, а офицерам было сказано всем, без исключения, есть это кушанье. Команде же было разрешено брать по своему желанию, кто сколько захочет, или совсем не брать капусты. Не прошло и недели после применения этого метода, как пришлось ввести ограничения и выдавать капусту порциями, ибо темперамент и наклонности моряков таковы, что какую бы им ни давали пищу и как бы она ни была полезна, они все равно будут отказываться и роптать против того, кто додумался ее предложить. Но как только они видят, что их начальники употребляют это с удовольствием, как и для них оно становится самым лучшим, что только есть на свете, а придумщик — отличным парнем».

Итак, если мои ребята откажутся есть кислую капусту, я буду знать, что мне делать. В нашем путешествии не будет цинги. Это, по крайней мере, точно. Ни у кого не будут выпадать зубы и ломаться ногти. Такого и в помине не будет. Посмотрев, что ем я, руководитель экспедиции, ребята наверняка захотят питаться тем же самым.

Egil the eggman, Egil the eggman, Egil the walrus. Kokokocho…

Навестить меня в больнице пришел мой старый знакомый Эгиль. Тот, что чуть было не купил поддельный «ролекс» во время нашего путешествия с «Интеррейлом». Знакомы мы с ним давно. У нас есть общие знакомые и кое-какие общие интересы. Когда мы с ним учились в университете, мы вместе ходили в кафе и пили красное вино. Слушали на CD «битлов».

Едва завидев Эгиля, я тотчас же понял, что он тоже должен участвовать. Во-первых, потому что он мне симпатичен. Нам весело вдвоем. Всегда было весело. Он славный парень. С хорошим чувством юмора, всегда понимает то, на что другой и внимания не обратит. Еще он — кладезь всяческих познаний. Возможно, не слишком любопытен, во всяком случае, не в традиционном понимании этого слова, когда человек до остолбенения поражается всему, с чем ни столкнется. Есть в нем, пожалуй, некоторое равнодушие, будто ему все наскучило. Зато какой он полиглот! Говорит на нескольких языках. Он также любитель хорошей литературы и искусства и даже уважает грамматику. Среди братьев и сестер он средний по старшинству. Иными словами, не новатор и революционер, но, с другой стороны, не проявляет слепой приверженности ко всему традиционному. Есть, правда, одно «но»: Эгиль не из тех, кто бредит жизнью на лоне природы и туристскими походами. Он отнюдь не турист. Он в основном любитель покурить за чашкой кофе и полежать на диване. Не знаю, как он справится с трудностями экспедиционной жизни.

Однако нам с Эгилем случалось вместе переживать драматические приключения. По крайней мере, близкие к драматическим. По разным поводам. Мне вспоминается, например, вышеупомянутое путешествие на «Интеррейле». Съехав в Рёдбю с парома, наш поезд надолго застрял в Путгардене. Мы, разумеется, выпили порядком пива, и мне надо было, во что бы то ни стало, срочно отлить, а ведь, пока поезд стоит, нельзя. Я отчаялся и пристроился отлить прямо в окно. Затея оказалась безнадежной. Верхнюю часть окна можно было немножко опустить вниз, но всего лишь на десять-пятнадцать сантиметров, не больше. Мне пришлось встать на откидной столик, и тогда я достал до щели, упершись спиной в потолок. Мне нужно было время, чтобы управиться, а по перрону неустанно рыскали немецкие таможенники с автоматами. Я пустил струю прямо на перрон в надежде, что таможенники не заметят. И они таки не заметили. Впоследствии я никогда не гордился этим подвигом, но в драматизме моему приключению никак не откажешь. Если бы меня угораздило облить какого-нибудь немецкого таможенника, тут бы такое началось! Не видать бы нам больше «Интеррейла» как своих ушей. Не знаю, может быть, мы бы как-нибудь и пробились и убежали бы, отстреливаясь, по крышам вагонов, но, к счастью, до этого не дошло. Единственный след, который я тогда оставил после себя, была лужа мочи, да и ту вскорости смыло дождем. Слава богу, шел дождь.

В другой раз мы с Эгилем были на острове Хальмэйа — жемчужине в устье фьорда в фюльке Нур-Трённелаг, там родина предков Эгиля, а сейчас не осталось жителей.

Мы приплыли на лодке с подвесным мотором, удили рыбу, смотрели на орлов и морских свиней, а затем причалили к острову, привязали лодку и пили вино, и смотрели телевизионную передачу с Олимпийских игр. Художественную гимнастику. На следующее утро лодки на месте не оказалось. Ночью подул ветер, и лодка сорвалась с привязи. Как видно, наше умение вязать узлы оказалось не на высоте. В середине дня, рассекая пенящиеся волны, приплыл кто-то из родственников Эгиля, таща на буксире нашу лодку. Он наговорил много сочувственных слов, но дал нам понять, что считает нас городскими неумехами. На Тихом океане ни у кого из нас нет родичей. И никто не притащит нам лодку, если она отвяжется.

Я спрашиваю Эгиля, как, мол, идут дела, как жизнь молодая. Помотав головой, он отвечает, что никак. В том-то и проблема! Если бы что-то шло! А так: работа скучная, погода паршивая, девушки циничны. Хотелось бы уехать куда-нибудь, где можно жить интересно, не прилагая усилий.

— Ничего, Эгиль! — говорю я, похлопав его по плечу. — Тебе приходилось провести зимнюю ночь под открытым небом?

Лежа в кровати, я еле дотягиваюсь рукой до его плеча. Со стороны это, наверное, выглядит довольно беспомощно, но, изловчившись, мне все-таки удается дружески похлопать его ладонью. Легонько похлопать.

— Насчет зимних ночей я как-то никогда не был любителем, — говорит Эгиль. — В зимнюю ночь я стараюсь держаться в помещении. Курить косячок и смотреть телевизор. Или читать. Когда не играю в «Расхитительницу гробниц».

— «Расхитительницу гробниц»?

Эгиль взахлеб принимается объяснять, что «Расхитительница гробниц» — это такая компьютерная игра. Самая интересная! Без партнера. Играешь совсем один. Очень длинная и запутанная, причем элегантно оформленная во всех отношениях: по звуковым эффектам, дизайну, движениям, окружающей обстановке. Ее трехмерный мир кажется ему гораздо привлекательнее, чем настоящий: Лара Крофт носится там по всему свету и расстреливает врагов, она прыгает, вскарабкивается на стены, плавает, подбирает нужные предметы и разгадывает тайны. И все это она совершает, как бы защищая добро, бескорыстно, бесстрашно и умело.

— Она?

— Что она?

— По твоим словам, это стрелок, взрывник, а между тем, мне показалось, что ты говоришь о женщине. Что-то тут не сходится!

Эгиль принимается объяснять, что нынче как-никак — конец двадцатого века, многое сейчас изменилось и усложнилось в обществе, и, если для меня такая неожиданность встретить в компьютерной игре героя женского пола, меня можно только пожалеть.

— И как же она выглядит? — спрашиваю я.

Эгиль понял, что я имею в виду.

— О'кей, — говорит он. — Нельзя сказать, чтобы совсем уж уродина. Между прочим, у нее большие, прямо-таки неестественно большие груди, учитывая, какая у нее стройная фигура. Такой уж ее придумали дизайнеры игры. Создавая верхнюю часть туловища, они выбирали между большими, роскошными грудями или маленькими и, может быть, даже обвислыми сиськами. Должно быть, это нелегкая дилемма, и, наверное, они долго ломали голову, задачка — не знаешь, как и подступиться. Поди, у них уже и руки опустились, однако никуда не денешься, надо же принимать какое-то решение, и тогда они махнули рукой — была не была! — и пририсовали ей действительно-таки большие и роскошные груди.

Я слушаю и смотрю на Эгиля. Я и не знал, что он так увлекается компьютерными играми. Наверное, если бы он знал, что я собираюсь пригласить его в необыкновенную экспедицию, он бы не стал так об этом распространяться. У меня появились сомнения в отношении Эгиля. Вроде бы компьютерные игры — детская забава, не так ли? Кстати, о детях! Мне вдруг вспомнился один сомнительный эпизод из детства Эгиля. И самое интересное, у этой истории было две версии. Версия Эгиля. И версия его мамы.

Версия Эгиля:

«У меня был в гостях приятель. Мы забрались в подвал и там играли. Мама крикнула сверху, что пора обедать. Приятель остался внизу. Когда мы уже кончали обедать, приятель вылез из подвала и сказал, что ему пора домой. Ему тоже надо обедать. Когда я снова спустился в подвал, там разгорался пожар. Приятель поджег что-то, а сам взял и смылся».

Мамина версия:

«Эгиль с товарищем были в подвале. Они играли со спичками. Подожгли там что-то да так и оставили. Эгиль пришел обедать, а его товарищ убежал домой. Во время обеда мы вдруг почувствовали запах дыма, мы еле успели загасить пожар, пока он не разгорелся по-настоящему».

И вот передо мной Эгиль. Славный парень во многих отношениях. Владеет языками, ну и все такое прочее. Но зимними ночами он забавляется компьютерными играми, а совершив преступление, тотчас же вытесняет его из памяти. Во всяком случае, так он поступал в детстве. Разумеется, если правильна версия его мамы. Наверняка этого знать нельзя, но, по всей видимости, так оно и было. Мы все склонны верить взрослым больше, чем детям. И потому, сознавая свою ответственность как лидера, я должен спросить себя: а годится ли Эгиль для моей экспедиции? Я обязан задать себе такой вопрос. Хоть это и больно.

Я спрашиваю Эгиля, какая у него была в школе успеваемость по О-циклу.

— Да ничего вроде — твердый середнячок, — отвечает Эгиль.

— А как насчет вязания узлов? Освоил еще какие-нибудь после того случая?

— Не-а, — говорит Эгиль. — Ни одного! Но ведь в тот раз это ты привязывал лодку.

— Мне помнится иначе, — говорю я. — Я точно помню, что лодку привязывал ты. Я стоял рядом и наблюдал, как ты ее привязываешь.

— Нет, это я стоял рядом и наблюдал, как ты привязываешь лодку, — говорит Эгиль.

— А мне, как я уже сказал, помнится иначе, — стою я на своем.

— Это ты привязывал лодку, — повторяет Эгиль.

После ухода Эгиля пришел отец Евы. Расспросив, как мое здоровье, он говорит мне, что ни Ева, ни ее матушка не знают, что он здесь, и не должны знать о его посещении.

Костюм на нем, судя по виду, эксклюзивный, а пальто, похоже, из верблюжьей шерсти. Верблюжья шерсть сейчас считается высшим шиком, сказал он, когда я у него поинтересовался.

Он хочет поподробнее узнать о планах моей экспедиции, и я рассказываю ему все детально, не упустив упомянуть про ликующие толпы и оркестры, которые, судя по всему, уже выстроились в очередь в конце туннеля.

Он высказался, что звучит это замечательно. Лучше и быть не может.

Я сказал, что мне необходимы сотни две тысяч крон, и он ответил, что, на его взгляд, это немного.

— Тебе виднее, — согласился я.

Он загорелся. Он выписывает мне чек на двести пятьдесят тысяч. Я смотрю, как он проставляет сумму, сначала буквами, затем цифрами. Двойку, пятерку и четыре нолика. Ошибиться тут невозможно. Он вписывает мое имя в нужную графу, свое — в другую.

— Но пусть это останется между нами! — говорит отец Евы.

Ему не нужна слава. Он не ждет дивидендов. И никакой благодарности. Неужели он не хочет, чтобы его именем был назван новый химический элемент, который мы можем открыть?

— О чем ты говоришь?!

Химический элемент? Названный его именем? Ну, нет! Хорош бы он был после этого! Так что об этом — молчок, договоримся раз и навсегда! И он признается мне, что делает это ради меня, потому что я напомнил ему его самого, каким он был в молодости, когда сам был переполнен разными идеями.

— Я тоже был таким же, — говорит отец Евы.

Деньги для него ничего не значат. Денег у него и так хватает. Ему понравился мой, как он выразился, трюк с верховой ездой. Ты делаешь вид, что собираешься бежать налево, противник сбит с толку, а ты в это время кидаешься направо, оставшись один с мячом и один выходишь на вратаря. Он считает, это был великолепный маневр. Ловко, мол, я обыграл дочку! А что она попалась и села в лужу, он даже не упоминает.

— Я сожалею, что обманул Еву, — говорю я ему.

— Забудь об этом! — отвечает ее отец. — Она молода, перед ней столько возможностей. Парни выстраиваются в очередь. Потом еще лошади. Одним парнем или одной лошадью больше или меньше, подумаешь — велика важность!

— Во всяком случае, у нее доброе сердце.

— Еще бы! Конечно же, доброе.

Это сказал ее отец.


Затем приходит еще один доктор и говорит, что я могу отправляться домой. Я спрашиваю его, нельзя ли мне еще у них полежать и хотя бы дочитать книжку, но он не разрешает. Ты, дескать, здоров. А здоровым нечего лежать в больнице. Тут с этим строго. Приходится мне убираться.


Руар.

На радостях, что с финансированием дело утряслось, мы с Мартином и Эвеном идем в ресторан. Мы пьем за здоровье Евиного отца и закусываем отличным рыбным блюдом. Мартин уговаривает Эвена купить блокфлейту. Кто-то из участников экспедиции должен же играть на каком-нибудь инструменте! А Эвен вряд ли успел перезабыть то, чему его учили в школе. Ведь как-никак он младше нас. Всего-то и прошло восемь лет с тех пор, как он учился в начальной школе. Кроме того, у Эвена, в отличие от нас с Мартином, еще не сформировалась личность. В двадцать лет формирование личности не завершено, и человек еще может многому обучиться, его развитие может пойти в самых разных направлениях. В последние годы в жизни Мартина было столько всяких событий. Он пережил много такого, что как-то отдалило его от таких вещей, как, например, игра на блокфлейте. Скорее уж на это еще способен Эвен. Это же вам не езда на велосипеде или плавание! Умение играть на флейте не сохраняется на всю жизнь. Его надо как-то поддерживать. Я вижу, как Эвен силится придумать аргументы, чтобы оспорить утверждения Мартина. Из кухни является повар узнать, понравилось ли нам угощение, и посмотреть, в состоянии ли мы еще высказать разумное суждение. Вот какой ресторан мы выбрали! Ресторан, где повар выходит побеседовать с посетителями. Очевидно, у него есть на это время, заведение у него маленькое и эксклюзивное. Здесь готовят вкусно и дорого. Стряпать можно поменьше, а зарабатывать столько же, сколько можно выручить на более дешевых блюдах, обслуживая вдвое больше столиков. И тут я замечаю, ведь повар — это же Руар! Руар, с которым мы в средней школе учились в параллельных классах. Мы же с ним вместе играли в баскетбол! Но потом потеряли друг друга из виду. И вот он, оказывается, стал поваром. Вот как бывает, и ты сталкиваешься с этим на каждом шагу. Люди, которых ты знал, становятся кем-то. Пока ты периодически к чему-то стремишься, ждешь, что будет дальше, гадаешь, кем станешь, скачешь с места на место и не можешь вразумительно объяснить, в чем тут смысл, вдруг, бац, замечаешь, что прошло уже несколько лет. А за это время другие стали мастерами. Выучились какому-то делу, успели набраться ценного опыта, и теперь за ними не угнаться. Все это мигом пронеслось у меня в голове.

Руар хорошо выглядит. Чуть раздался вширь, но выглядит хорошо.

— Хорошо выглядишь, Руар, — говорю я ему. — Раздался вширь, но, ничего не скажешь, выглядишь ты хорошо.

— Эрленд! — обрадовался он. — Неужели это ты!

— Кто ж еще! Я самый!

— Куда пропали твои волосы!

— Да вот пропали. Лысел-лысел и облысел.

— Да уж, что и говорить! — соглашается Руар, перекатывая за щекой табак.

Руар уже давно жует табак. Еще со школы. Я, кажется, упоминал, что мы с ним играли в баскетбол. В гимнастическом зале во время большой перемены. Или во дворе, если погода хорошая. Как-то на переменке Руар угостил меня жевательным табачком. Шведским жевательным табачком «Генерал». Табак свалил меня с ног. Все закружилось перед глазами и затошнило на первых же секундах. Помнится, я подумал, что Руар — это да, парень что надо, куда мне до него! Помню один случай перед магазином около школы. Руар и еще один парень обсуждали прошедшие выходные. Я только что вышел из магазина, где покупал пачку «Фокса». Это такие желтые сосательные карамельки, они быстро размягчаются и растворяются во рту, и тогда если плюнуть, то плевок получается желтый с белыми прожилками по краям, как будто белое и желтое в нем не хотят смешиваться. Должно быть, там действовала какая-то сложная химия. Мы все время поглощали тогда разные продукты в этом роде, совершенно ни о чем не задумываясь. Они же всюду лежали, только руку протяни. Ну вот мы и покупали. На это у нас хватало денег, и они продавались именно в тех магазинах, куда мы часто заходили. Совсем недавно я готов был поклясться, что они исчезли из продажи. Я решил, что их больше не делают, они сошли со сцены, а потом гляжу, они опять появились. Та же самая желтая дрянь. И ничуть не хуже, чем тогда. «Фокс» тут, никуда он не делся. И не сомневайтесь!

Так вот, я только что купил тогда «Фокса», выхожу из лавки и вижу, как Руар еще с одним парнем обсуждают прошедшие праздники. Они были на домашней вечеринке, где собралась повеселиться одна молодежь, без взрослых. Может, у кого-то родители были в отъезде. Не знаю. Но, вероятнее всего, компания собралась именно по такому случаю. Должно быть, от души напраздновались. Вообще в те времена негде было особенно праздновать. Среди нас не было таких, кто жил отдельно. Мы только тогда и могли закатить вечеринку, когда родители куда-нибудь уезжали. А родители в основном сидели дома. Где еще родителям находиться?! Особенно по вечерам. Тем более в выходные. Но в эти выходные родители у кого-то уехали, а Руар и этот парень остались дома. Из их разговора я понял, что там было пиво и другие напитки. Были девчонки и сигареты. Словом, все классические составляющие вечеринки. У меня-то тогда еще было мало личного опыта по части вечеринок. Я начал с этим позднее. Осторожный был мальчик. Как правило, в пятницу и субботу я сидел вечером дома. С родителями. Читал, с чем-нибудь там возился. Смотрел «Царского курьера» или «Громовых птиц», а не то даже «Сёгуна», сериалы с Ричардом Чемберленом в главной роли. В ту субботу, скорее всего, показывали «Пороховой дым». Еще, может быть, была пицца. Нет, «Царский курьер» шел, если не ошибаюсь, раньше. Но Руар и тот парень были не такими осторожными. Они не сидели дома перед телевизором. Они старались не упустить самое важное в жизни. Я с восхищением слушал, о чем они говорят. И тут услышал то самое. К концу вечера, когда все были в приподнятом настроении, как-то само собой получилось, что решили устроить соревнование по онанизму. Задача состояла в том, чтобы эякулировать в стеклянную емкость и посмотреть, у кого больше получится, а затем, исходя, как я полагаю, из результата, определить, кто из них больше мужчина, что в то время представлялось нам самым важным. Один из участников соревнования набрал полный молочный стакан. Так они говорили. Молочный стакан. У него он наполнился до краев. Размеры стакана при этом не уточнялись. Но, когда говорят «стакан», не имеют же в виду стопочку. Молоко никто не пьет маленькими глоточками. Обыкновенно человек берет ломоть хлеба или два и пьет молоко стакан за стаканом. Большими стаканами. Молочный стакан — не маленькая рюмочка. Это же совершенно ясно. И тот участник вечеринки наполнил, значит, вот такой стаканище. Должно быть, он и сам не понимал, как высоко поднял планку для всех прочих. Если тебе надо соразмерять свои возможности с целым молочным стаканом, ты неизбежно на годы вперед превратишься в собственных глазах в убогого неудачника. Я и сейчас еще помню то чувство бессилия, которое охватило меня тогда на улице перед магазином. Я почувствовал, что для меня это невозможно, и продолжаю чувствовать так по сей день.

А теперь вот Руар, оказывается, стал поваром.

— Так, значит, ты стал поваром! — говорю я.

— Да. В отличие от всех вас, дурачков. Вы вон учитесь-учитесь, а как до дела, ничего не понимаете. А я вот взял и стал поваром. И у меня все чин чином.

Руар нисколько не изменился. Все напрямик. Не ходит вокруг да около.

— Вкусная еда! — говорю я.

Эвен и Мартин меня поддерживают.

— Вся беда с людьми, которые едят хорошую еду, в том, — говорит Руар, — что никто из них не умеет сказать ничего вразумительного про ее вкус. Понимают, что вкусно, а внятно объяснить ничего не могут. Каждая вкусовая луковица (а у нас их несметное число), — говорит Руар, — содержит пятьдесят — семьдесят клеток, которые обновляются приблизительно каждые десять дней. Это означает, что вкусовые ощущения у нас всегда в отличной форме, если только мы не губим их табаком и другими ядами. Вкус и обоняние находятся в тесной связи друг с другом. Вкусовые ощущения зависят, с одной стороны, от вкусовых луковиц, с другой — от обоняния. У нас, — говорит Руар, — не хватает слов для выражения чувственных впечатлений вообще и вкусовых ощущений в частности. «Хороший» — очень скучное прилагательное. К еде нужно относиться как к искусству, литературе, кино.

Этот вопрос весьма волнует Руара. Он не видит причины, почему для описания еды нужно пользоваться какими-то другими словами. Я, между прочим, тоже. Мартин и Эвен с нами солидарны.

— Мы согласны с тобой, Руар, — говорю я.

Мы все согласны. Руар отошел, чтобы взять себе пива, и подсел к нам. Спрашивает меня, как дела.

— Спасибо, ничего.

— А ты так и не выточил ножку для лампы, — говорит Руар.

— Нет. Не выточил. Зато у меня сейчас планы. Великие планы. Экспедиция. Я подыскиваю участников. Экспедиция по Тихому океану. Он был покрыт льдом. Коньки. Различные теории миграции. Уйма теорий. Норвегия должна быть отмечена на карте мира. С деньгами дело в шляпе.

— Тебе не нужен повар?

— Разумеется, повар нужен!

И как только я раньше об этом не подумал! Похоже, я не умею широко мыслить. Это меня беспокоит. Руководитель экспедиции должен мыслить широко и быть дальновидным. Его мысль должна охватывать все и опережать всех остальных. Все случайности должны быть учтены заранее. Ни одна не должна застать врасплох. Если мне нужно было встретить повара для того, чтобы понять, что мне нужен повар, это — прокол. Хорош бы я был, отправившись путешествовать по Тихому океану без повара! Стряпать что попало и как придется — это же никуда не годится!

— Какое место ты занимаешь среди братьев и сестер? — спрашиваю я его.

— Как-то я никогда не задумывался, — говорит Руар. — Вроде бы хорошее. А ты в каком смысле спрашиваешь?

— В смысле младший ты, или старший, или средний ребенок?

Руар оказывается младшим.

Итак, у меня есть повар.


В одной из своих книг Хейердал пишет о том, как стать мужчиной. Он никогда не блистал в спорте. «Вечно проигрывающий в борьбе и в спорте» — как сказал он сам. Он никогда не ощущал себя молодцом, как это бывает у других мальчишек. Никогда не выделялся на уроках танцев и робел перед девчонками. Он был стеснительным, скромным и замкнутым мальчиком. Он любил бродить в одиночестве и собирать растения и животных. Но вот он перешел в гимназию и стал проводить каникулы в горах. Он решил закаляться. Он скатился с вершины Глиттертинн (2452 метра над уровнем моря), потому что там бушевала страшная пурга и ветер просто сбил его с ног. Он не знал, есть ли на его пути пропасти, но скатился сверху до самого подножия. Он отправился туда в самую метель, хотя привычные к горам опытные люди всеми силами старались его удержать. Хейердал и пес Казан. В самый разгар вьюги. Он хотел освободиться от того, что сам называл «отголосками впустую потраченного детства». Что значит «впустую потраченное детство»? И вот он среди завывания бури и слепящей метели улегся, забравшись в спальный мешок, где-то высоко среди Доврских гор, и чуть было не попал под поезд, потому что не разглядел рельсы и лег куда пришлось, подумав про себя: «Вот что сделает из мальчика мужчину!» Эти слова он сам написал: «Вот что сделает из мальчика мужчину!»

Что значит мальчик? И что значит мужчина?

Словарь лишь отчасти проясняет смысл.

Мальчик: ребенок или подросток мужского пола.

Мужчина: взрослый человек, лицо мужского пола.

Таким образом, на слово «взрослый» должна быть словарная статья. В словаре сказано, что слово «взрослый», с одной стороны, употребляется для обозначения возраста, с другой же — употребляется в смысле духовной зрелости. А слово «зрелый» означает «достигший полного развития, вполне сложившийся». «Полное развитие»! Достигшим полного развития может быть любой балбес. Подумаешь, велика важность! Это если говорить о физическом развитии. Ведь тело живет своей собственной жизнью. Оно достигает половой зрелости и начинает нами крутить и вертеть, как хочет. У тела свой интерес. А взрослое оно или нет, это меня как-то мало интересует. Но я-то говорю не о теле. К чему же тогда относится понятие «взрослый»? Имеется ли в виду, что ты можешь получить кредит в банке? Родить ребенка? Или речь о том, что ты получил образование? Что тебе пришла в голову самостоятельная мысль? Не знаю. Ясно только: я никогда не лежал под завывание бури где-то в Доврских горах, думая о том, что «это сделает из мальчика мужчину!» Повстречав меня на улице, любой человек, несомненно, скажет, что я мужчина. А если я совершу преступление, в газетах напечатают, что мужчина в возрасте около тридцати лет совершил то-то и то-то. Но я не ощущаю себя взрослым мужчиной, потому что не знаю, что это значит. И думаю, никто этого не знает. Даже Тур Хейердал. Я читал, что женщины, когда их просят описать идеал мужчины, часто называют Пола Ньюмена. Он симпатичный и сексапильный, говорят женщины, к тому же талантливый, душевный и добрый человек (Ньюмен каждый год отдает несколько миллионов долларов для больных детей). В нем есть все. Нежность и твердость одновременно. Женщинам это нравится. Ньюмен еще и воевал. Летал на торпедном самолете над Тихим океаном и стал гораздо более зрелым, чем полагается в его возрасте. У многих из нас проблема прямо противоположная. У нас нет зрелости и нет возраста. Возраст в наше время — ничто. Зато thirst is everything.[10]


Если бы я родился в 1900 году, то в двадцать девять лет пережил бы в октябре кризис нью-йоркской биржи, а потом последовавшие за ним десять лет экономического упадка и депрессии, охватившие все западные страны. Мне пришлось бы стоять в очередях на бирже труда в ожидании работы, которой нигде нельзя было получить. Может быть, мне пришлось бы голодать. Интересно, сделало бы это из меня мужчину или что там подразумевается под этим? Не исключено. Но я родился в тысяча девятьсот шестьдесят девятом, когда западный мир процветал, люди высадились на Луне и наслаждались жизнью на планете, где все было возможно. Молодежь, правда, подвергала сомнению ценности старшего поколения, однако, насколько мне известно, это не вызвало сколько-нибудь значительных социально-экономических последствий, и весь механизм продолжал работать без сбоев. И пока что для меня, двадцатидевятилетнего, одна тысяча девятьсот шестьдесят девятого года рождения, мало что предвещает в будущем колоссальный крах. Разве что наступит новое тысячелетие, о котором сейчас только и говорят. Оно может уже наступить, когда вы будете это читать. Все боятся предстоящей смены тысячелетий. Кто-то по религиозным причинам, ведь во что только люди не верят! Когда наступит этот момент, некоторые, вероятно, начнут выбрасываться из окон или еще откуда-нибудь, где достаточно высоко. Другие думают, что компьютеры, вычислительные машины не справятся с переходом от 99 к двум нулям. В пятидесятых годах программисты, решив сэкономить несколько битов, опустили перед обозначением года число 19. Между собой они хвастались, как здорово сэкономили эти биты. Нечего, мол, разбрасываться битами! Тут один бит, там другой, а из них, глядишь, набегут мега- и гигабайты. Биты — это деньги! Программисты и тогда уже знали, что при переходе к новому тысячелетию из-за этого возникнут проблемы, но решили, что до тех пор еще далеко, а там, глядишь, на смену старым системам придут новые. Они, вероятно, решили, что на это можно наплевать. Но системы остались старые. Их только развивали и развивали. А основа сохранялась прежняя. И теперь все в отчаянии. Ведь надо, чтобы компьютеры как-то справились с переходом в новое тысячелетие. По всему миру разрабатываются программы. Но они не будут готовы к нужному сроку. Что-то должно случиться, только никто не знает что. Я вообще-то не боюсь. Я радуюсь. Интересно же будет! И вообще, кто ж его знает! Может быть, и вовсе ничего не случится. Ну сменится старый год новым, как всегда. Но некоторые люди в полном отчаянии. Я читал про трех компьютерщиков из США. Ну, разумеется из США! Вечно все США! Они давно трудились над этой проблемой, но в конце концов опустили руки, поняв, что не смогут с ней справиться. И тогда они бросили работу и купили себе участки земли где-то в глубинке, в Юте и Аризоне. Они теперь посещают курсы кожевенного дела, запаслись водой и консервами, и оружием. Они считают, что система подачи электричества откажет, прекратится доставка бензина и продуктов. Поезда перестанут ходить. И все вообще остановится, так как не будет тока и нельзя будет исправить компьютеры. Они считают, что жить придется по принципу «everyman for himself».[11]

В этом есть что-то впечатляющее. Две маленькие циферки! Кто-то решил их пропустить. И какие последствия! Это как броситься вниз головой с высоченного моста. Обвязав ноги веревкой. Ты летишь вниз и наслаждаешься. Год за годом. Летишь все быстрее и вдруг, за две секунды до приземления, задумываешься. А не забыл ли ты прикрепить веревку к мосту. Ба-бах!

Если правы пессимисты и действительно настанет время «everyman for himself», у нас появится масса возможностей взять на себя ответственность за самих себя и своих близких. Возможность достигнуть зрелости в трудных условиях. Возможность сплавать за море на весельной лодке за зерном, и, может быть, тебя при этом обстреляют. Возможность заново все построить. Однако восстанавливать совсем не так увлекательно, как строить в первый раз. И я слишком нетерпелив, чтобы дожидаться нового тысячелетия. Надо как-то ускорить мою экспедицию! Пора мне запустить мое шоу!


На минуточку заскочил Мартин. Он говорит, что ему уже не терпится уехать куда-нибудь подальше. Он спрашивает, когда мы отправляемся, и дает мне секретный телефонный номер, которым был вынужден обзавестись. Ситуация совсем вышла из-под контроля. Во всех отношениях. Ежедневные звонки от кредитной кассы и разъяренных девчонок заставили его уйти в подполье. Теперь Мартин сидит дома и пытается работать над своей периодической системой девушек. Дело движется со скрипом. Он привык, когда хочется, выскочить в полночь, чтобы выпить банку-другую пива, а теперь — извините!.. Девушки обложили его со всех сторон и напирают. Он не может сосредоточиться над разработкой своего проекта. Ничего толкового не получается. В последние дни Мартин лишь начертил никому не нужную схему, отражающую его передвижения по Тромсё на протяжении последнего года. По образцу одной шведской схемы, напечатанной в «Мы и наш дом», своего рода справочнике по домоводству и проблемам семьи для пятидесятилетних женщин. Эта схема основана на исследовании, посвященном вопросам рациональной организации кухонного пространства с точки зрения наиболее эффективного использования времени. Исследования рабочих процессов на кухне проводятся во многих странах. Наиболее известна у нас систематизированная шведская схема, учитывающая сообщение между отдельными зонами кухонного помещения. («Путем продолжительных опытов были найдены основополагающие правила как для больших, так и для маленьких кухонь… Все рабочие места в кухне должны быть расположены так, чтобы расстояние между ними насчитывало наименьшее количество шагов… Расстояние до водопроводного крана и мойки, а также до шкафа с продуктовыми запасами и холодильника должно быть по возможности коротким… Там, где частично используется дровяная плита или где она служит единственным местом приготовления пищи, в рабочем столе должно иметься отделение для хранения дров. Сколько лишних миль приходится проделывать человеку в такой кухне, где вблизи дровяной плиты не предусмотрено специальное отделение для хранения дров!»)

Схема Мартина составлена не для того, чтобы экономить пространство или лишние шаги. По его словам, он только хотел отметить свои передвижения. Он вдруг почувствовал, что все время ходит по очень тесному кругу, имеющему мало отношения к окружающей реальности. Разумеется, не к его собственной, а ко всей остальной. К большой реальности. К той, что за пределами круга. Поэтому-то он и составил свою схему. И теперь, глядя на нее, он ощущает, как у него сжимается что-то в желудке, так он говорит. Ему надо уехать прочь. Проветрить легкие. Он чувствует, что только убивал время. Шатался по кафешкам, развлекательным заведениям, киношкам, заглядывал на бензозаправки за сигаретами, а так одни вечеринки да девушки в несметном количестве. Вечное топтание по замкнутому кругу. Из дому — в университет, на вечеринку, оттуда еще куда-нибудь, к девушкам и снова домой, с небольшими отклонениями, чтобы куда-то заскочить. В известной мере все это, можно сказать, подчинялось основной задаче, но все же… Пора остановиться! Да и задача еще так и не выполнена. А сейчас она сидит у него вот где, говорит Мартин, выразительно проводя ребром ладони по своему кадыку. Сейчас ему требуется перемена климата, и тогда он в два счета завершит периодическую систему девушек. Мартин весь в нетерпении, почти в отчаянии, и я комментирую его состояние, советуя ему успокоиться. Мы отправимся, когда все будет подготовлено. Не раньше, но, конечно, и не намного позже. Мартин смотрит на меня погасшим взглядом, но он меня понимает. Как не понять! Он делает несколько спокойных вдохов и выдохов и заявляет, что хотел бы обратить мое внимание вот на что: поскольку мне, вероятно, до отправки экспедиции потребуются некоторые предварительные изыскания, научные изыскания, он предлагает свою кандидатуру и готов поставить свои знания на службу общей задаче. Я отвечаю, что подумаю над его предложением. В данный момент я сильнее всего озабочен вопросом, где найти недостающих двух членов экспедиции. Двух хороших парней. Крепких и веселых, которым есть что предложить со своей стороны. Мартин советует мне поискать запасного игрока с подготовкой в области так называемых фундаментальных наук. С естественнонаучной подготовкой. Он полагает, что на одних гуманитариев не очень-то можно опереться. Во всяком случае, в экспедиции. Неплохо бы усилить состав кадрами из, так сказать, точных наук.


Ингве.

Я пришел в университет и жду в коридоре. У меня есть Мартин, Эвен, Руар и, под вопросом, Эгиль. Эти четверо у меня есть. И деньги. На «Кон-Тики» было шестеро. Так было удобнее всего распределить круглосуточные вахты. По четыре часа на брата. Я хочу, чтобы нас было семеро. С запасом. Значит, мне нужны еще два участника и, пожалуй, еще парочка теорий про запас — на всякий пожарный случай. Мысль моя шла следующим путем: где найти человека, у которого были бы теории и знания, желательно точные, если вдруг что-то такое потребуется? И я сам себе ответил, отчасти с подачи Мартина, но все-таки: на естественнонаучных факультетах университета. Вот я сюда и пришел. В одной из аудиторий шла лекция по физике. Студенты уже начали просачиваться в коридор. Парни. Девушки. Как я понимаю, их учили тому, что для понимания явлений природы необходимо исходить из элементарных и общезначимых принципов и законов. Я сам не силен в этих принципах и законах. Мне нужен человек, который в них разбирается. Я предвижу, что нам придется столкнуться с явлениями, требующими объяснения. С этим ведь сталкиваешься на каждом шагу, не выходя из дому. А в Тихом океане и тем более. Уйма всяких явлений. Их надо объяснять. Тут явленьице, там явленьице. Глядишь, и набралось что-то для общечеловеческой копилки знаний! Мне требуется физик. Вон показался парень, в котором определенно что-то есть. Коренастый крепыш с широкой улыбкой на лице. Хорошо выглядит. Взгляд живой и проницательный. Я вижу, что парень выносливый. Сильный и выносливый. Я верю, что о людях можно судить по внешнему виду. Мой опыт подсказывает: пословица, которая гласит, что у собаки надо смотреть на шерстку, имеет гораздо более широкое применение. Люди недооценивают этот полезный совет. Я приглядываюсь к идущему мне навстречу парню и вижу, как много могут поведать его осанка, взгляд, то, как он одет. Он надежен. С ним легко ужиться. Он тих и скромен в общении. И за плечами у него уже не одна зимняя ночь. Все это я вижу. Такой уж у меня природный дар. Наверное, я восприимчивее других. Не знаю. Но быть восприимчивым не значит быть лучше. Просто я восприимчивее, и все. Я останавливаю этого студента-физика и спрашиваю, не может ли он мне уделить пять минут. Представившись, я осторожно выспрашиваю его, чему его только что учили в физическом кабинете. Он любопытствует, уж не журналист ли я. Может быть, это опрос типа уличного, когда расспрашивают пятерых случайных прохожих, ну там для студенческой газеты, что ли? Он не против, если его в ней пропечатают. Нет, я не журналист, я собираюсь организовать экспедицию и т. д… А сейчас хотел бы узнать, что он изучает. Он изучает неметаллы. Фосфор, серу, водород, углерод, азот, кислород, галогены (фтор, хлор, бром, йод и астат). И благородные или инертные газы (гелий, неон, аргон, криптон, ксенон и радон). Неметаллы составляют, правда, лишь малую часть периодической системы, но они имеют важнейшее значение для жизни на земле. Например, в воздухе содержится 78 процентов азота и 21 процент кислорода. Так что остальное я, дескать, могу представить себе сам.

Его зовут Роджер. Мы направляемся в кафе (снова, в который раз — кафе), и он вежливо слушает, пока я излагаю ему свою конькобежную теорию. Он заявляет, что у него она не вызывает доверия. Так прямо и говорит! Брось, мол, это, и дело с концом! Гниловатая теория! Но ведь что-то мы все равно откроем, говорю я. То или другое, мало ли что! Неизвестное вещество, растение, какое-нибудь там явление, рыбу, да что угодно! Он только пожимает плечами и заявляет: если уж речь о том, чтобы Норвегия просияла на карте мира, рыбина, надо думать, нужна из ряда вон здоровенная. Такой вот сарказм! У парня негативный настрой. Ну как ты можешь напрочь отметать оледенение, что бы там ни говорили специалисты! Такие вот узколобые люди как раз и не дают ходу многим из нас, молодых, мечтающих внести свой вклад в общую копилку. Я напоминаю ему, какую жестокую борьбу пришлось выдержать Туру Хейердалу с официальной наукой, когда он вернулся после путешествия на «Кон-Тики». Разве мало было знаменитостей, которые вынуждены были потом каяться, признавая свою ошибку и правоту Хейердала! Нельзя исключать и такого поворота дела. Роджер возражает, что нет ничего хуже, как неумение учиться на чужих ошибках. Если тебе непременно надо самому повторить все ошибки, то ученый из тебя никудышный. Ты всегда сядешь в лужу. Я чувствую раздражение. Надо же! Всего пять минут, как познакомились, а он уже объявляет меня никудышным! Явно не тот подход! Надо относиться друг к другу с взаимным уважением и любознательностью. Нужна открытость. Я изложу тебе свою теорию, а ты мне свою. Затем мы доказываем их правильность и становимся друзьями на всю жизнь. С Роджером все не так. Он оказался не таким, как я думал. Я взорвался. Назвал его дураком и сказал, чтобы он убирался ко всем чертям. С кем не бывает сгоряча! Он уходит, и я остаюсь один, нехотя допиваю кофе с таким чувством, что все против меня ополчились. Я проявил инициативу, пытаясь подыскать физика, который внес бы в задуманное предприятие точные знания. Я побрился, сел в автобус и поехал в университет, выбрал, как мне показалось, подходящего парня. Причем не первого попавшегося. Нет, я сначала тщательно изучил их всех и только затем выбрал того, который, как я понял, принесет самую большую пользу. А тут оказывается, что он пустышка! Даже подумать страшно, что же представляет собой остальная группа! Орава балбесов. Мне тут нечего задерживаться.

И вот пока я сидел за столиком, предаваясь таким размышлениям, подходит вдруг парень и спрашивает, нельзя ли ему сесть за мой столик. Пожалуйста! Пускай только не воображает, что я собираюсь точить с ним лясы. Я огорчен и обижен и хотел посидеть один, допить свой кофе и уйти.

— Слушай, кто ты такой? — спрашивает парень: что-то, мол, я тебя тут еще никогда не встречал.

Кто я такой? Что за вопрос? Я не знаю, что отвечать. Мое имя ничего обо мне не скажет. Наверное, он хочет спросить, о чем я думаю, какие у меня ценности, откуда я появился. Я поглядел на него: он высокий и стройный, худощавый, и у него свежий цвет лица. Кажется, симпатичный. Ну, в общем, славный парень. Он постарше меня. Я говорю, что пришел сюда подыскать физика, который согласился бы принять участие в необычной экспедиции в область Тихого океана, но пока что не встретил никого, кроме сплошных идиотов, так что на данный момент подумываю бросить эту затею. Бросить — что? Я излагаю ему свою теорию и т. д. и т. д. Он протягивает руку и сует мне. Хочет, чтобы я ее пожал.

— Великолепная теория! — говорит парень.

Он так и видит перед глазами, как этот первобытный народ катит на коньках через Тихий океан. Его зовут Ингве. Меня — Эрленд. Он не физик, но интересуется физикой. В особенности волнами. Вообще-то он киновед. Знает многое про кино. Он давно этим занимается. А сейчас у него как раз такое чувство, что пора бы заняться чем-нибудь новеньким. Он хочет сам писать киносценарии. (А кто, спрашивается, не хочет!) Но это не так-то просто. В нем что-то надломилось, когда он понял, что разбираться в кино еще не значит, что у тебя получится писать сценарии. Чтобы преодолеть свои страхи, он стал посещать лекции по физике. В основном, чтобы как-то отвлечься. Натолкнуться на новые идеи. Иногда он захаживает еще на лекции по географии и ботанике. Интересующийся человек может открыть для себя столько разных направлений. Он сейчас на распутье. Надо решить, продолжать ли то, чем он до сих пор занимался, или выбрать новую дорогу. Кроме того, его бросила возлюбленная. Подумать только! Ведь такой славный парень с виду! Это просто необъяснимо.

Мы с Ингве так и просидели несколько часов, и между нами завязалась дружба. Я убедился, что он достаточно смыслит в физике, чтобы принести пользу во время путешествия. Ничего такого особенного в физике нет, говорит Ингве. Много разговоров вокруг горстки законов, которые управляют процессами, происходящими вокруг нас. Простенькие силы действуют так-то и так-то. Физику любят изображать чем-то очень трудным, потому что те, кто, в отличие от всех остальных, много о ней знают, хотят, чтобы так оно оставалось и впредь. Как сложную и недоступную для понимания науку расписывают физику средства массовой информации. Засилье СМИ! Нам с Ингве есть о чем поговорить. Потом еще зимние ночи. Ингве пережил такой опыт, так что ему это знакомо. Однажды, когда он работал на лесопосадке (что само по себе хороший знак), какому-то сотруднику в глаз попала щепочка. Она засела в глазном белке. Ингве пришлось ее вытаскивать. Со щепочки капала белая глазная слизь. Вот это зимняя ночь так зимняя ночь! А еще одному его родственнику глаз вышибло лыжной палкой. Глазное яблоко так и лежало на снегу. Жуткая история! Одним словом, Ингве много чего повидал на своем веку. В его жизни были и драма, и любовь, и утраты. Если это не закалка, то о чем вообще тогда говорить! И в придачу, он еще кое-что смыслит в физике. Меня это устраивает. Потом выясняется, что Ингве младший ребенок в семье. Берем его. Наш путь — к звездам!


Мы с Эгилем встретились и уладили то маленькое недоразумение с лодкой. Каждый пошел другому навстречу. Я — потому что не хочу с ним ссориться и хочу взять его в путешествие. А Эгиль — потому что почувствовал, что, если будет упрямиться, может упустить путешествие на Тихий океан. Мы перестали ершиться и помирились на том, что в случившемся были виноваты оба, так как оба привязывали лодку. Мы разделили вину пополам. Там было два узла. Один завязал Эгиль, другой — я. А никто из нас никогда не славился особенным умением по части вязания узлов. «Наверное, это мой узел тогда развязался!» — говорит Эгиль самокритично. «Нет, наверное, узел был мой!» — говорю я. Мы махнули рукой на престиж. Ощущение было приятным. Настроение поднялось, и Эгиль стал настойчиво предлагать посмотреть его снимки на лоне природы, где он сфотографирован с овцами. Он не чужд природе. В этом смысл посылаемого мне сигнала. И он уже начал читать литературу по Тихому океану. Эгиль упоминает о великой, «еще не разгаданной мозаике путей миграции народов в Тихом океане». Это впечатляет, и я подумал, что Эгиль все-таки молодец и серьезно относится к делу. Успех экспедиции должен превзойти все ожидания. Но тут он улыбнулся и сказал, что это слова Хейердала. Значит, Эгиль дошел до этой мысли не своим умом, но, как он говорит, нужно считаться с тем фактом, что времена нынче уже не те. В наше время своим умом много не выдумаешь. В наши дни так просто не бывает. Все мысли уже кем-то подуманы. Нам остается только уточнять нюансы.

Конечно же, он прав. Решено, Эгиль принят в экспедицию!

Мы пожимаем руки и называем друг друга «брат».


Ким.

Забежал Мартин и сказал, что нашел шестого участника. Его зовут Ким, и, по всему судя, отличный парень. В некотором роде художник. Занимается интересными вещами: графикой, живописью и графическим дизайном. Он фотографирует и снимает фильмы. Ким много чего умеет. Нам же как раз нужен человек, который убедительно запечатлеет наши открытия, а когда мы вернемся, сможет подготовить симпатичненькое печатное издание. В наши дни напечатать книжку дорогого стоит, считает Мартин. Разумеется, если это будет симпатичненькое издание. А у Кима наверняка получится то, что надо. В придачу Ким еще и компанейский парень. Легкий в общении, обходительный и все такое. А если мы хотим, чтобы мой экипаж был похож на экипаж «Кон-Тики», то художник в нем как раз очень кстати. Художника найти легче, чем человека, которому доводилось с боем прорываться сквозь ряды неприятеля. Если Ким мне понравится, он пройдет у нас по художественной квоте. Для того чтобы группа из семерых молодых людей являла социальный срез общества по представленным в ней умениям и способностям, среди них непременно должен присутствовать и художник. Это же ясно как день. Звучит почти как крылатое выражение, так умно это сказано!

Вдвоем мы отправляемся к Киму. Он сидит за компьютером, что-то там сканирует и сохраняет в фотошопе. Эта программа позволяет пользователю проделывать разные операции с картинками, объясняет нам Ким. Ким — худенький и тихий. Он пьет минеральную воду, а глаза у него красные, он уже много часов провел перед компьютерным монитором. Мы разговорились, и речь зашла о мультимедийных средствах информации. Кажется, эта штука сейчас самое-самое, высказываю я предположение. Ким объясняет, что «мульти» значит «много». Сочетание разных информационных средств. Это и есть мультимедиа. Перспективная штука. Мартин с ним согласен. Кто знает. Наверное, они правы. Выясняется, что Ким рос единственным ребенком. То есть он сразу и старший, и младший. Я насторожился. Вероятно, он несет в себе такое сочетание свойств, о каком мы, прочие, можем только мечтать. Противоборствующие свойства. С одной стороны, он бессознательно является активным сторонником существующего порядка, а с другой, на бессознательном уровне, — радикальным новатором, готовым в любой момент порвать с общепринятыми традиционными взглядами. Хорошая вещь — бессознательное! Ким ни о чем таком не задумывается, а просто занимается своим делом, не стараясь разобраться в своих побуждениях; он и не догадывается, какой мощный потенциал скрыт в его натуре. А подсознание между тем работает на полную катушку. Производит сортировку. И вдруг у него само собой возникает какое-то безошибочное ощущение, что надо сделать то-то и то-то, и он следует своему ощущению, не отдавая себе отчета, отчего так поступает. Потому-то он, наверное, и стал художником. Ким способен запросто прокладывать новые пути. Я вижу это по его лицу.


Итак, экспедиция собрана в полном составе. Первым долгом я вдумчиво побеседую со всеми. Мне надо знать, чем они дышат, поэтому я отправляюсь к каждому по очереди и завожу долгий разговор. Расскажи мне о себе, прошу я собеседника. Первая реакция у всех — веселое недоумение, но, поддавшись на уговоры, человек соглашается. Я выслушиваю их истории. В их историях нет ничего необычного, но мне все равно интересно знать. Да и кто может сегодня похвастаться чем-то необычным? Да никто! Я начинаю с Мартина.


«Рассказать о себе?» — спрашивает Мартин. Потом улыбается и говорит, что этот вопрос заставляет его вспомнить вечеринки, где он бывал тинейджером. Засидевшись допоздна, ты начинал рассказывать о себе. Кто ты такой и что ты думаешь. В этом возрасте о чем только не думалось. «О'кей! — говорит он. — Я не против. Раз хочешь, давай расскажу».


Мартин о Мартине.

Родился в тысяча девятьсот шестьдесят девятом. Рос в Бюоссене в Тронхейме. Вообще-то это район богатых людей. Мы жили там, потому что у дедушки был в этом районе участок еще с тех времен, когда это была сельская местность. Мы на нем построили дом. Папа у меня архитектор. Для мальчишки там было приволье. Есть где поиграть. Поля. Озеро. Незастроенные пустыри. Я был младшенький при двух старших братьях. Они много старше, так что я вел сравнительно безболезненное существование. Почти без конфликтов. Один из братьев иногда принуждал меня покупать у него надоевшие вещи. Но вообще-то быть младшим братом совсем неплохо. Когда появился я, родителям уже поднадоело следить за каждым шагом своих сыновей. И мне выпало много свободы. Родители развелись, когда мне исполнилось двенадцать лет. Острых проблем для меня в связи с этим не возникало. Не могу сказать, как на меня подействовало это событие. Я был занят своими делами. В начальной школе все у меня шло отлично. Я всегда правильно отвечал и всю дорогу играл в футбол. На переменках все играли. На площадке скапливалось по десять-двадцать вратарей и двести игроков. Я был одним из лучших и пользовался заслуженным авторитетом. Правда, портил удовольствие тот факт, что у меня слабо получалось с плаванием и я долго никак не мог научиться ездить на велосипеде.

В школе второй ступени началась сплошная тоска и вообще было паршиво. Нагрузки. Заплеванные табачной жвачкой потолки. Физкультура и спорт. Ледяные руки от снежков. И уроков на дом прибавилось. Я носил оранжевые брюки и выбивался из общего фона. Очень утомительно, когда люди не дают прохода и на каждом шагу кричат тебе: «гомик». Мне не хватало общения с нормальными людьми. Период с тринадцати до пятнадцати лет мне меньше всего хотелось бы снова пережить.

Гимназия тоже оказалась для меня сплошным разочарованием. У меня там было такое чувство, что я не узнаю ничего нового. Я-то думал, в гимназии будет как в университете: свобода и самостоятельность, что там будут люди, с которыми есть о чем говорить. Ан нет! К счастью, там же учился кое-кто из моих друзей, но хотелось найти и новых. А вне школы для нас начался период увлечения панками. Поздновато, конечно, но все же. Мы ходили на концерты, слушали «Татуированные рыла» и тому подобные группы. Я был вроде бы анархистом, но как-то рок-н-ролла все прибывало и прибывало, а политика шла на убыль. Постепенно музыка вообще забыла про то, что государство нужно разрушить. Музыка играла крайне важную роль. В зависимости от музыки решался вопрос, что я собой представляю и что представляют собой другие люди. Мои радикальные установки служили скорее чем-то вроде украшения. Очень удобно, как своего рода НЗ.

Потом настал период интенсивного посещения вечеринок. Все прямо с ума посходили и только думали, как бы поскорее напиться. Ты отправлялся на вечеринку и тотчас же принимался пить. Часто там бывало и угощение, и прочие удовольствия, но с этим ты быстренько расправлялся, а дальше уже рыскал по комнатам в поисках максимального удовольствия при минимальной затрате времени. Орать и носиться — вот чем все главным образом занимались! Носиться туда-сюда и вдрабадан напиваться. Я на этом уровне подзадержался. Мой первый сексуальный дебют состоялся, когда мне стукнуло уже восемнадцать. На этих вечеринках всегда находились кружки, где царила, так сказать, мертвая зыбь. Сиди и веди умные разговоры с ребятами из «красной молодежи». Мне никогда не удавалось их переспорить, но, к счастью, у меня были приятели, которым это удавалось. Я вращался в такой среде, где заметно преобладали артистические амбиции.

Когда мы окончили гимназию, был период серьезной безработицы, и поступление в университет оказалось самой реалистичной альтернативой. Я проучился там исключительно долго. Даже не знаю, что об этом сказать. Иногда бывало здорово. Но ерунды тоже хватало. Денег мало и полно посредственностей, с ними надо было как-то общаться. Собирался писать дипломную о религии, вере и логике в одной деревне Кот-д'Ивуара. Я отправился в Бельгию учиться французскому, но угодил в город с фламандским населением. В довершение всего умер мой африканский учитель-барабанщик, и тут мой интерес окончательно угас. Вдобавок барабанщик оказался вовсе не таким славным парнем, как я думал. Он был одним из тех чернокожих, относительно которых меня предостерегали представители норвежского здравоохранения. У него была болезнь, передающаяся половым путем, а он занимался этим самым направо и налево.

Сейчас я в основном занят своей периодической системой, теорией коммуникации и компьютерным программированием, словом, тем, что относится к этой области. Мне кажется, я этим увлечен. По крайней мере, мне хотелось бы так думать. Но порой меня охватывает разочарованность. Ты все время должен доказывать, что ты самый умный. Это очень утомительно. Самое страшное — стать одним из тех, кто знает всего понемножку. Таких людей становится все больше. Но еще страшнее стать узким специалистом, ведь это значит упустить все остальное.

Я не чувствую, что мне есть что доказывать. Оптимистичный взгляд на будущее блистает своим отсутствием. Любовь — одна из редких вещей, в которые я еще в состоянии верить. Хотя порой и с трудом.


Ким о Киме.

Родился в тысяча девятьсот семьдесят третьем. Детство прошло в Сингсакере в Тронхейме. Удачно расположенный район с видом на центр и на фьорд, кругом красота. Хорошенькие маленькие улочки. Холмы и садики, деревянные заборы и загородки. Средней величины и маленькие жилые домики. Отличные дома старой застройки, населенные довольно обыкновенными людьми. Среди них, помнится, были пастор, репортер, работавший на радио, пенсионеры. Хороший уголок для ребенка. Уютный и спокойный. По соседству много ребятни. Я любил делать что-то руками, придумывать любил. Например, понарошку воображал, как будто я не я, а кто-то другой. Впрочем, все дети так играют, и тут нет ничего особенного. Ни братьев, ни сестер у меня не было. Периодически я подолгу оставался один. Иногда мне бывало трудновато встраиваться в социальный контекст, но в основном детство вспоминается мне как хорошая и приятная пора. Мои родители — архитекторы. Они развелись, когда мне было пять лет. Помнится, все обошлось без всякой драмы. Они продолжали жить в одном и том же доме. Гораздо хуже было, когда умерла бабушка. Тут я увидел, что для отца это горе, и на меня это произвело впечатление.

В детском саду нам было весело. Я все старался быть поближе к девочкам. Там было несколько девчушек, с которыми я все время держался за руки.

Мне очень хотелось полежать с девочками рядом, хоть на матрасе, хоть на травке, но они всегда придумывали какое-нибудь другое занятие. Это вызывало сильную фрустрацию. Помню еще, как глубоко тогда ранило, если тебя поздно забирали, когда все уже разошлись по домам. Иногда такое случалось.

В начальной школе я был активен. Играл в оркестре, снимал видеофильмы, выпускал газету. Проблемы были с математикой, с норвежским и английским не было. А еще я хорошо рисовал. В пятом классе я написал пьесу о Тарзане. Физкультуру глубоко ненавидел. Никогда не стирал физкультурный костюм. Я не вынимал его из мешка, так что он насквозь провонял. На переменке я чаще бывал один, потому что не играл в футбол. Вместе с товарищем побывал на телевидении с нашим оркестром. Это было потрясающе. Еще я ходил на таэкван-до. Я не достиг особенных успехов, но, наверное, благодаря этому стал сильным. А главное, там вертелись девчонки. И я дружил с девчонками. Они все болтали. Я влюблялся, но девчонки этого не замечали и только и знали что болтать да болтать.

Ни в начальной, ни в средней школе я не вливался в коллектив. Я никогда не делал то, что другие. Должно быть, я был чудаком. Играл в театре и всегда получал главные роли. Мне кажется, в те годы я был самодовольным и не отличался скромностью. Я всегда говорил что думаю, и нередко мне приходилось из-за этого страдать. В гимназии я переменил тактику. Вел себя потише, и мне стало легче сходиться с одноклассниками. Наш класс ходил на экскурсию в академию художеств. Я был пленен, подал туда заявление и в восемнадцать лет поступил. Сокурсники были лет на семь-двенадцать старше меня. Было увлекательно и здорово трудно. Все вдруг стало можно. И на все были свои законы.

Я растерял старых друзей. Пришлось научиться многому за короткое время. Я зарабатывал, рисуя для газет, и стал активистом киноклуба. Это было как обязательное приложение. Черный костюм — и сыпать именами. Я частенько поминал «Сияние» и «Заводной апельсин». Весь погрузился в искусство и культуру, равно как и в архитектуру. Я был страстным фанатом Гринуэя. Искусство кино занимало в моей жизни важнейшее место. Не так, чтобы за компанию с друзьями, нет, один, я отправлялся в дальний путь, чтобы поучаствовать в каком-нибудь семинаре. Кино было для меня прямым продолжением детства. Думаю, именно поэтому я так им увлекся. Ребенком я воображал миры, в которых можно было представить все что угодно. В моих играх действовала та же драматургия, что в кинороманах. А еще я увлекался графическим дизайном. Вообще-то мне хотелось заниматься всем сразу. Снимать, озвучивать, писать сценарии и делать дизайн. Мне и сейчас этого хочется. Я с оптимизмом смотрю в ближайшее будущее, но не уверен в долгосрочной перспективе. Боюсь, что не справлюсь с тем, что намечено, и не сумею разобраться, чего же я, в сущности, хочу. Чувствую, что время уже поджимает. Поступив так рано в академию, я вроде бы дал сам себе фору. Но теперь она израсходована. Теперь приходится наверстывать. Я слишком романтически представлял себе жизнь, как гладкую дорогу, она расстилается и расстилается впереди. А там еще столько возможностей! Но сейчас чувствую, что закоснел. Я вроде бы устроился надежно и удобно. Но боюсь, что топчусь на одном месте. Мне хочется перемен. Иногда я думаю, что надо бы круто менять жизнь каждые семь лет. Сниматься с насиженного места. Куда-то переезжать. Находить новых друзей. Браться за что-нибудь новое. Не знаю, хватит ли моего внутреннего запаса, чтобы все реализовать, но я бы хотел разобраться и приложить руки, чтобы осуществить возможное. Я боюсь, что буду потом недоволен тем, как прожил жизнь. Боюсь, что буду раскаиваться. Наверное, это распространенный страх. Только бы не напророчить! В конечном счете все, наверное, сводится к тому, чтобы быть честным с собой. Если ты честен с собой и чувствуешь, что доволен, тогда, пожалуй, нечего бояться. Но я не чувствую себя вполне довольным. И, кроме того, я не так уж уверен, что вполне честен с собой. У меня нет ощущения, что я делаю что-то важное, хотя догадываюсь, что, когда делаешь что-то важное, ты сам чувствуешь, что все правильно, а меня такое чувство посещает очень редко. Вот это меня мучает.


Ингве об Ингве.

Родился в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом. Детство провел на улице Недре Алле в Тронхейме. Обыкновенный средний класс. Интеллигенты. Хорошо успевал в школе, не особенно напрягаясь. Все давалось легко. Увлекался спортом. Много играл в футбол и занимался прыжками. Прыгал с отцом по вечерам. Ребята дразнили за то, что у нашей семьи нет автомобиля, а старшие братья были обормотами. Я рос развитым ребенком и употреблял заковыристые словечки, которых не знали одноклассники. Частенько дрался. Был достаточно силен. Положение мое среди сестер и братьев развило во мне сильный инстинкт конкуренции. Терпеть не мог проигрывать. Это во мне так и осталось. Не люблю играть в игры, где не надо думать о том, проиграешь ты или выиграешь. Люблю командовать и сам устанавливать правила. Это обычно не нравится девушкам. Они не любят конкуренции. Великим примером для подражания у меня был мой дядюшка. Он работал в области графического дизайна, и у него была супервосьмимиллиметровая камера. Он направил меня в творческое русло. Я рано понял, что не пойду по стопам родителей и не стану учителем. Я много читал. Меня тянуло жить в придуманном мире.

Мне понравилось писать и снимать на камеру, и я работал в киноклубе и в журналах. Кино постепенно перевесило все остальное. Я — романтик. А романтики любят кино. Возвышенные, идеальные представления о мире. Красивые женщины. Большие ожидания и головокружительные падения. Мое воображение пленила свойственная кино ностальгия. Сентиментальность и меланхолия. Тоска по простым временам. Тоска по будущему или прошлому. Но вечная тоска. Киноклуб стал моим миром. Пойти в школу, посмотреть фильм, потом отправиться куда-нибудь выпить, долго спать рядом с подружкой, в субботу днем сказать вступительное слово к фильму перед полным зрительным залом, затем засесть в ресторане. Отличное было времечко! Все прочно и надежно. Я — человек общительный, и у меня хорошо получалась роль окруженного толпой друзей любителя киноискусства. Учился в Стокгольмском университете и жил совершенно безмятежно. У меня был на все собственный взгляд, очень определенный и довольно экстравагантный. Я высказывал свое мнение очень уверенно. К сожалению, я потерял былой оппозиционный настрой. Теперь я уже не юноша и сам оказался мишенью для нападок. С этим трудно примириться. Мне больше по душе положение младшего, когда ты, глядя на людей, думаешь, до чего же они по сравнению с тобой степенные. Мне неприятно, что я все чаще и чаще встречаю людей младше себя, и они считают меня взрослым и умным. Вот и в экспедиции я самый старший. Это мне очень не нравится. Странно, но, по-моему, молодежь сейчас уважают просто за молодость. Как будто главное — это быть молодым. Ты молод, вот ты и в дамках. Молодежь запросто управляется с кнопками, в которых старшие не разбираются. И средства массовой информации, и рекламные бюро вовсю этим пользуются. А я, как ни обидно, опоздал и не захватил эту тенденцию…

Я боюсь включиться в систему и в то же время хочу этого. Встроиться в систему, как бы оставаясь особенным ответвлением. В этом заключается цель. Я не знаю, возможно ли ее достичь. Я ощущаю себя повзрослевшим мальчиком, а не мужчиной. Во всяком случае, мне довольно редко случается ощущать себя взрослым мужчиной. Лишь изредка и мельком. В ситуациях, когда от меня требуется выступать в качестве взрослого, я внутренне испытываю чувство отстраненности. Мне как-то не верится, что такое происходит всерьез, но в светлые минуты понимаю, что это время уже не за горами.

По сравнению с теми, чья молодость пришлась на первые послевоенные годы, мы, я думаю, растеряли часть их иллюзий, а в каком-то смысле с иллюзиями ведь легче чего-то добиться, нежели без них. Многие у нас уже не верят, что от них что-то зависит, и потому даже не пытаются. Раньше надо было бороться с нацистами и восстанавливать страну. Каждая личность что-то значила, и от каждой личности что-то зависело. Сегодня каждый каждому клиент. Мы только и делаем, что продаем и покупаем. Все свелось к торговле. Как мне представляется, после войны среди людей были распространены отношения, окрашенные невинностью и искренностью. Они обладали той девственностью, которая для нас, как мне кажется, стала недосягаема. Честное слово тогда дорогого стоило. Зато мы больше понимаем и лучше разбираемся в разных вещах. Мы богаче знанием. По-моему, в наше время стало проще быть не таким, как все. Меня беспокоит, что, возмущаясь несправедливостью, я одновременно чувствую, что меня она совершенно не трогает. Ну, понимаешь, я отмечаю про себя, что меня это как-то мало волнует.

У меня своего рода профессиональная болезнь от бесконечных фильмов, которых я насмотрелся. У меня смешиваются жизнь и вымысел, хотя они и редко совпадают. Так, от любовной жизни я жду невероятно многого, иногда мои ожидания оправдываются, иногда нет.

И все-таки по натуре я оптимист. Я верю, что если мы возьмем все лучшее от поколения родителей и все лучшее от нашего, то кое-что у нас должно получиться. Во мне все время сидит мысль: как мало я еще сделал. Недостаточно вкладывал душу и так далее. Мне не хватает сопротивления. Все у меня идет как надо, но, по сути, я верчусь на одном месте. Это как если бы ты, играя в футбол, не считал голов. Как будто тебя это не касается. Нет у меня королевской мысли!


Эгиль об Эгиле.

Родился в тысяча девятьсот шестьдесят девятом в Нью-Йорке. Детство в разных районах Тронхейма. После развода родителей рос вместе с двумя сестрами у матери. Не скажу, чтобы у меня было счастливое детство. Я был сложным, погруженным в себя ребенком. Ощущал себя не таким, как другие, но ужасно боялся чем-то выделяться. Я был стеснительным, но смелел в толпе. На уроках был саркастичен и забавлял класс, наслаждался реакцией соучеников. Саботировал преподавателей. Меня страшно притягивало все недозволенное. Мы воровали и покуривали в лесу, после себя оставляли поджоги. Еще меня, помнится, очень занимали животные, в особенности хищники. Кроме того, футбол и коньки. Стен Стенсен. Это был первый герой, которым я восхищался. В старших классах я стал спокойнее, но никогда не относился к школе серьезно. Не учил уроков. Все предметы давались мне так легко, что раз плюнуть, не надо было даже пальцем шевелить. О старших классах у меня мало радостных воспоминаний. В целом со школой у меня не связано ничего хорошего. Разве что одно — я все время был тайно влюблен в какую-нибудь девочку из своего класса. Мне до сих пор тошно смотреть на школьные здания. После я перешел в гимназию во Франции, куда каждый год принимали некоторое число норвежцев. Тут я внезапно изменился, стал одеваться по-особенному, во все черное, соорудил себе эпатажную прическу, слушал депрессивную пост-панковскую музыку. Словом, обзавелся всеми прибамбасами альтернативной молодежной культуры восьмидесятых. Нас было там несколько таких ребят. Мы чувствовали себя особенными и выдающимися, презирали окружающее нас нормальное большинство, старательно изображали из себя богему, шатались по злачным местам, выпивали и плевали на все, точно нам и черт не брат. В сущности, я был просто самонадеянным щенком. В этом возрасте все по-своему сходят с ума. Богемная жизнь была для меня важнее школы. Я все чаще пропускал уроки и, не закончив и половины гимназического курса, вынужден был вернуться в Норвегию и здесь сдавать выпускные экзамены экстерном. Но задним числом то время вспоминается как очень счастливое. Возможно, я ностальгическая личность, но, как вспоминаю, душа радуется. Мы были тогда все молодняк, только что вылетевший из гнезда. Мы сами за себя решали, как нам жить, и все вокруг было так ново. Первый год мы жили в интернате, а дальше надо было самим подыскивать себе жилье. В это время я открыл для себя литературу. Я лелеял романтический миф о писателе как о поклоняющемся вину, бескомпромиссно посвятившем себя поискам истины художнике, носителе некоей непостижимой тайны, эпатирующем людей нарушением всех принятых правил. Но при всем том мой интерес был глубоким и искренним. Литература стала для меня откровением. Все стало на свои места, среди прочего я понял, что не так одинок в этом мире, как думал раньше, в нем есть люди, похожие на меня. Тогда я решил, что тоже буду писателем.

Учеба в университете не принесла с собой ничего особенного, я остался совершенно равнодушен к этому событию и изображал перед однокурсниками, что не понимаю их восторгов. Отчасти это объяснялось тем, что мои родители были научными работниками и такие слова, как «семинар» и «реферат», я с детства слышал в будничных разговорах. Поэтому никакого старания в учебе я не выказывал. Прогуливал лекции, откладывал экзамены, обязательную литературу прочитывал по диагонали. Я способен заинтересоваться любым предметом, но слишком нетерпелив, чтобы подолгу что-нибудь изучать. Если что-то не захватило меня сразу же, я становлюсь безразличным. Может быть, это самые худшие из моих свойств. Я ленив и недисциплинирован и склонен выбирать самые легкие пути. Я слишком редко берусь за что-нибудь новое, не умею брать усидчивостью там, где не удалось схватить с наскоку. Сейчас у меня в кармане несколько свидетельств о сданных экзаменах, но я ни в чем не чувствую себя компетентным специалистом. То есть я занимаюсь литературой и знаю свой предмет, но обязан этими знаниями не университету. Во всяком случае, я предпочитаю думать, что они нахватаны откуда пришлось, что я дошел до них самостоятельно. Карьеристом я вообще-то никогда не был. У меня всегда были чисто творческие амбиции. Они появились еще в отрочестве, но так и остались нереализованными. Мне всегда не хватало дисциплины и терпения довести что-то до конца. Кроме того, я слишком высоко мечу и никогда не бываю собою доволен. От природы я одаренный человек, но на практике никуда не годен. Я всегда только мечтал, но ничего не осуществил. Оглядываясь назад, я чувствую, что толком ничего значительного не сделал. И если уж подвести итог своей взрослой жизни, это и близко не стоит с тем, о чем я мечтал десять лет назад. Учеба там и сям, несколько мест работы, города, квартиры, любовницы, друзья, — все в целом составляет длинный ряд фрагментарных попыток, без единого плана и руководящей линии. Но что поделаешь — что есть, то есть! Может быть, то, что я говорю, звучит пессимистично. Однако я слепо верю в любовь. А это уже кое-что.


Эвен об Эвене.

Родился в тысяча девятьсот семьдесят седьмом. Детство прошло в Сверресборге в Тронхейме. Отличное место для детства! Полно ребятни. Оставшиеся с войны бункеры, пещеры, озера, ручьи, поле для гольфа, футбольные поля. У нас было все. Неподалеку от школы стояли заброшенные фабричные корпуса. Повсюду валялись шестеренки. Чем тебе не Эльдорадо! К школе я хорошо относился. Гордился старинным, красивым зданием, хотя учеба меня увлекала меньше. Я без особых усилий хорошо учился. Все мои интересы сосредоточивались вокруг свободного времени. Не то чтобы я был уж очень непослушный, но на уроках болтал порядком. Вообще-то я был застенчивым и неважно играл в футбол, но любил смешить других, чтобы они на меня смотрели.

(Здесь необходимо отметить, что футболист из Эвена был совсем никакой и команда, в которой он играл, имела жалкий вид. Поскольку пишущий эти строки — его брат, то, естественно, я обладаю гораздо большей информацией, чем та, которую он сам пожелал о себе сообщить. Может быть, это несправедливо, но так уж устроен мир. Однажды Эвен вместе со своей командой отправился в Швецию, сыграть матч с одной из тамошних команд-лилипутов. Приехали и проиграли со счетом 1:13, причем их единственный гол был забит противниками в собственные ворота. После этого Эвен доказал, что он научился что-то соображать, так как с тех пор бросил футбол. В возрасте восьми-девяти лет он уже понял, что на свете есть вещи и поважнее футбола. Кому-то для таких умозаключений требуется гораздо больше времени, а кое-кто так никогда до них и не дорастает.)

Фрёкен учительница меня любила. Теперь вон всех учителей с самого первого класса называют учителями, а у нас еще была учительница, которую мы называли фрёкен, и она меня любила. Может быть, она вообще всех любила, не знаю, но благодаря ей ходить в школу было для меня удовольствием. Однажды она устроила нам соревнование по умножению, кто скорей скажет ответ. Она давала примеры со страшной скоростью, и кто не мог дать ответ, должен был садиться. По моим воспоминаниям, это продолжалось несколько часов. Дома все удивились, узнав, что у меня так хорошо идет устный счет, но весь интерес у меня пропал, когда кончились упражнения на умножение и деление в уме. Я не мог понять, зачем мне теперь это нужно. Родители у меня были заботливые и внимательные, они объясняли мне непонятное и старались заинтересовать. Это очень повышало интерес к учению. Я никогда не стремился быть первым. Не видел в этом смысла. Я следил за тем, чтобы у меня были хорошие отметки, позволяющие поступить туда, куда хочешь. И в результате оказалось, что я набрал ровнехонько столько баллов, сколько нужно, ни на одну десятую сверх. Просто идеально! Я был очень доволен. В гимназии в общем и целом было неплохо, но ужасно много лишнего труда. Всякие там ненужные предметы. Однако хорошее окружение, и народ подобрался ничего. Школа находилась в центре. И рядышком кафе. Кафе — это неплохо. Я всегда хотел поступить в университет. Насчет этого даже не возникало вопроса. Я решил начать с истории. Но теперь как-то не знаю. Пока плыву по течению. Может быть, выбрать что-то связанное с радио? Может, стану журналистом. У меня нет руководящего плана. Но меня это не беспокоит. Студенческие годы — сама по себе вольготная жизнь.

К остальному я отношусь с несокрушимым спокойствием. На мир смотрю с оптимизмом. Судя по всему, хороших людей на свете хватает. Это меня интересует сильнее, чем всякие войны или катастрофы. Всегда найдутся люди, которые все тебе разрушат. Я не думаю, что земля вот-вот погибнет. Конечно, мы должны быть начеку, но, думаю, все как-то утрясется. Меня никогда не увлекало участие в экологическом движении. Львиная доля преподавания в школе была посвящена экологии, нам внушали, что надо беречь окружающую среду, и я не сомневаюсь, что это правильно. Но меня это как-то не зажигало. Не знаю почему. От жизни я жду многого. Мечтаю получить от нее все, что только возможно. Многое увидеть, во многом принять участие. Моя жизнь всегда была устроена надежно, и сейчас я чувствую себя так же уверенно.


Руар о Руаре.

Родился в тысяча девятьсот шестьдесят девятом. Жил то тут, то там, но с восьми лет в Тронхейме. Мы жили на окраине, рядом чистое поле. Отличное место! Слегка напоминало город-спутник. Народ там подобрался разный. Я увлекался спортом, дамами и музыкой. Пошел было в гимназию, не имея определенного плана. Подумывал об университете, но потом передумал. На что мне это?! Меня больше привлекали конкретные специальности. На мой взгляд, слишком много развелось людей, которые производят одни только идеи и всякую там муру. Мои одноклассники выбрали университет. Их дело! А я перемахнул из гимназии в будущие повара. Я был на несколько лет старше остальных, и они казались мне несмышленышами. Не все повара такие умные. Это я точно знаю. Ничего удивительного, что я выбрал профессию, связанную с питанием. Питание приводит к общему знаменателю всех людей. Великая и увлекательная профессия! Тут ты все время учишься, узнаешь что-то новое. Мне кажется, я овладел ею довольно-таки неплохо. Признанные авторитеты поварского искусства меня не колышут. Воображают о себе невесть что и думают, что лучше их не бывает, а чаще всего это зануды, и, кроме традиции, для них ничего не существует. Ну и пускай их себе. Все равно постепенно вымрут!

В моей профессии нетрудно найти работу и сравнительно легко начать самостоятельное дело. Я сам участвовал в становлении нового предприятия, которое начиналось с нуля. Хорошее сырье и творческий подход к его обработке. Я против снобизма и считаю, что главное — чтобы еда была вкусной, а не только красивой на вид. Я пробую что-то новое, делаю ошибки и радуюсь, когда получается. Но работа трудная. Тяжелый физический труд и психические нагрузки. Люди быстро на ней сгорают. Я решил соблюдать осторожность. Встаю около двенадцати и отправляюсь на работу, читаю газету, пью кофе. Затем заказываю товар, сижу на телефоне, рассылаю факсы во все края. Нанимаю других поваров и навожу порядок. Потом, часиков в четырнадцать, начинается работа на кухне. Меню я составляю еще накануне, так что остается распределить задания на кухне, но многое я делаю и сам. Я всегда принимаю меры на случай, если вечером у меня окажется полный зал посетителей, и у нас никогда не остается ничего лишнего, что пошло бы в отходы. Вообще-то получается довольно изящно. Мы открываемся в семнадцать часов и работаем без остановки до самого закрытия в двадцать три часа. Я приучился держать в голове двадцать-тридцать заказов. После закрытия ты остаешься такой измотанный, что даже сам удивляешься. Мы целый день на ногах. Многие нажили воспаление сухожилий.

Эта профессия оказалась труднее, чем я думал, и я стараюсь отключаться после работы, сбрасываю напряжение до нуля. Если начнешь раздражаться, пиши пропало! Но я собираюсь вообще избавиться от кухни. Думаю, лучше уж буду разрабатывать меню и доводить до кондиции блюда, подготовленные другими. Иначе недалеко до инфаркта и инвалидности. Здорово бывает, когда посетители довольны. Потому я и не бросаю свое занятие. Я не воображаю себя художником, но считаю свою работу творческой. Восемьдесят процентов моих друзей занимаются каким-нибудь художественным творчеством. Уж не знаю почему. Я доволен своей жизнью, и, как мне кажется, то же самое можно сказать о многих моих знакомых. Большинство, конечно, чересчур много работают. Как и я. Но, по-моему, нам это нравится. Люди любят делать что-то своими руками.

Так оно и есть, это сущая правда.


Такие вот они, мои ребята. Наверняка в них есть что-то еще, и в деле обнаружатся какие-то другие стороны. Но так уж бывает всегда. Нельзя воздать должное человеку, бегло обрисовав его в самых общих чертах в рамках краткой биографии. Однако некоторые отправные точки намечены. От них, так сказать, уже можно плясать.

Первое, что мне бросается в глаза, ребята не похожи на людей, профессионально подготовленных для участия в экспедиции, цель которой — возвеличить Норвегию. И в каком-то смысле мне это даже нравится. Никто не сможет сказать мне потом, что я выполнил свою задачу благодаря тому, что у меня был хорошо подготовленный экипаж. Я выбрал обыкновенных, здоровых и славных ребят. Так что все должно получиться.


Создание команды.

Я поработал над литературой о том, как создается команда. Действительно, так не бывает — собрал компанию и в путь! Тут все не так просто. Сперва надо сделать команду сплоченной. Нельзя забывать, что мы — семь непохожих личностей, с различным прошлым и жизненным опытом. Мы не можем, да и не обязаны мыслить одинаково. Но мы должны лучше познакомиться друг с другом, чтобы научиться уважать взгляды своих товарищей. В основе должно лежать хорошее взаимопонимание. Если это есть, то не страшно, когда в чем-то обнаружатся разногласия. Я как руководитель обязан сплотить участников экспедиции в единую команду. Выработать командный дух. Мы легко можем попасть в напряженную ситуацию опасности и стресса. В экстремальной обстановке все зависит от того, насколько мы доверяем друг другу, от выработанного заранее правильного тона общения. Иногда полезно вовремя посмеяться. Самый распространенный способ сплотить команду, по-видимому, поход в горы. У руководителей экспедиций написаны об этом целые книги. Их можно найти в библиотеке. Собираешь ребят и ведешь их в горы. В долгие походы. Там вы рыбачите, пьете воду из ручьев, таскаете на спине тяжелые рюкзаки и спите в палатке. Тут все рядом, и сразу видно, если кто-то не переносит человеческой тесноты, тяжелых физических нагрузок или психологического давления.

Правда, в Тихом океане вроде бы не так уж и часты гористые местности. Судя по «Нэшнл джиографик», там сплошь кораллы и пальмы. Поэтому у меня такое ощущение, что таскаться с ребятами по горам — это отчасти мартышкин труд. К тому же стоит зима и в горах жуткий мороз. Крутые обрывы и бездонные пропасти. Наверное, должны быть и другие способы создать команду.


Мы начинаем помягче, с центрального бассейна Тронхейма. Плавание для нас важно. И ныряние. Я иду с задней мыслью, что заодно смогу убедиться, действительно ли все умеют так хорошо плавать, как говорят. У всех у них якобы есть значок по плаванию, но у меня все-таки имеются кое-какие сомнения. Я звал их в бассейн с утра пораньше, но они мое предложение не одобрили, и пришлось встречаться в обеденное время. И вот мы все собрались, вооруженные плавками, полотенцами, шампунем и всеми прочими обязательными купальными причиндалами.

Кто был раньше не знаком друг с другом, знакомятся, пожимают руки. Это торжественный момент. Вот наконец мы все встретились — семеро молодых мужчин, или парней, или как там нас еще назвать, средь бела дня в Норвегии, которая, как известно, родина богатырей, — с пластиковыми сумками в руках мы направляемся в бассейн, ведь нам нужно познакомиться перед предстоящим далеким, замечательным путешествием. Мы чувствуем себя избранниками, нам суждены великие свершения. Я естественно вхожу в роль лидера и сам покупаю на всех билеты. Пропустив остальных, я стою на верху лестницы и смотрю, как они спускаются в гардероб, хохочут, как мальчишки, завязывая дружеские отношения.

Пока мы переодеваемся, я, в своей роли руководителя, рассказываю ребятам, как почетен значок за плавание, учрежденный Норвежским обществом пловцов в 1935 году. Это маленький значок, который носят на пиджаке. Он прикалывается как булавка. Его выдают, если ты проплывешь двести метров. Это обязательное требование. Время не ограничивается. Если на двести метров тебе потребуется неделя, ты все равно получишь значок.

В школе у нас было много разговоров об этом значке. Сперва тренировались несколько месяцев. Это вам не у родной мамочки. Всех гнали в воду, как миленьких. Норвежские власти пожелали, чтобы все норвежские дети во что бы то ни стало научились плавать. Как же иначе! Нация, умеющая хорошо плавать, очевидно, должна и в остальных областях быть умелой. Так, наверное, они решили. Любой ценой, но мы все непременно должны были научиться плавать. Тех, кто боялся воды, обыкновенно это были девчонки, все равно заталкивали в воду, и тренер поддерживал их на плаву при помощи специальной удочки с карабином. Учитель неторопливо шел вдоль бортика, думая о своем, а девчонка на удочке помирала от страха.

Затем, спустя несколько месяцев, которые мы провели, трясясь чуть не каждый день в автобусе, регулярно курсировавшем между школой и бассейном, настал великий день, когда надо было сдать экзамен на этот самый значок. Мы проплыли положенные двести метров, заработав поощрительный кивок своего тренера — могучего здоровяка, слыхом не слыхавшего ни о какой там педагогике, но, судя по всему, имевшего медали за спортивные заслуги, полученные, видимо, на соревнованиях местного масштаба, хотя, может быть, и на первенстве страны. К тем, кто не научился плаванию (такому-то простому делу!), он не испытывал ничего, кроме презрения. Значок выдавали не бесплатно. За него надо было еще заплатить. Двадцать пять крон или около того. Не так уж и дорого он стоил.


Мои ребята выдержали испытание блестяще. Они запросто могли бы проплыть и вдвое больше, но я не стал этого требовать, чтобы не показаться в их глазах с первой минуты слишком жестким руководителем, безжалостным железным воином, который требует от рядовых того же, чего и от себя. Потом мы порезвились у трамплина. И Мартин разговорился с какой-то девушкой в резиновой шапочке. Она изучает немецкий и, по ее словам, заядлая любительница физкультуры. Мартин дал мне понять, что девушка такого типа ему еще никогда не встречалась. Он уже точно знает, какое место она должна занять в его периодической таблице. Под одним из самых нижних атомных, или — как это называется у Мартина — девичьих, номеров. Основательная. Не склонна вступать в реакцию, завязывая отношения.

В парной мы оказываемся одни, и я, решив, что сейчас очень подходящий момент, провожу первое пленарное собрание. Я поднимаюсь и, встав перед ребятами, как офицер перед строем, начинаю речь, время от времени небрежным движением плеская холодной водой на каменку. Я говорю, что, судя по всем признакам, мы составили сплоченную группу, которая представляет собой интересный и практически применимый срез различных познаний и умений. «Вы должны понимать, — объясняю я, — что я мог бы выбрать кого угодно, — тут я держу выразительную паузу, — но я выбрал вас». И я снова держу паузу, дав последним словам чуточку повисеть в воздухе, постепенно растворяясь в клубах пара. Затем я рассказываю, как меня осенила теория миграции, когда я на коньках пересекал озеро Лианванн, слушая гудение подталкивающего меня в спину ветра и звенящее пение скользящих по льду полозьев. Я останавливаюсь на том, как, словно чудом, уладился финансовый вопрос. Я излагаю им, как по писаному, всю историю пункт за пунктом. Рассказывая, я поочередно мерю взглядом присутствующих, чтобы понять, какое впечатление на них производят мои слова. Мой рассказ их воодушевил. По крайней мере, судя по выражению лиц. Я строю свое обращение так, чтобы каждый в отдельности почувствовал себя выделенным из всех, почувствовал, что я обращаюсь лично к нему. Для этого требуется особое искусство. Я об этом читал. Я перевожу взгляд с Ингве на Мартина, Эвена, Руара и Эгиля. А в следующий миг охватываю взглядом всех вместе, всю группу в целом. Нужно, чтобы они почувствовали, что мы представляем дружную и спаянную команду. С одной общей целью.

Я говорю им, что крепко верю в свою теорию, но тем не менее буду только рад, если кто-то тоже подбросит какую-нибудь идейку, собственный проект, который повысит значение экспедиции. Так что, мол, предлагайте хотя бы по мелочам, чем вы хотите заняться в Тихом океане. Например, собирать какие-нибудь образцы, проводить эксперименты в контролируемых условиях, ну, словом, в этом роде. Это может быть что-то из области естественных наук. Но можно и из гуманитарных. Можно также что-то искусствоведческое. Я стараюсь не исключать заранее никаких направлений. Я хочу, чтобы мои ребята чувствовали, что я встречаю их с распростертыми объятиями и хочу услышать самостоятельные мысли. Так сказать, ответственность как основа свободы. Я хотел бы, чтобы они по возможности изложили свои планы и проекты письменно, присовокупив несколько слов о себе, чтобы я мог, сопоставив разные проекты, иметь в голове полную картину того, что мы можем выполнить в ходе экспедиции.

— Вопросы? — обращаюсь я к слушателям как заправский оратор, закончив свое обращение.

Ребята переглядываются. Задумываются.

Слово берет Эгиль.

— Слушай! А эта твоя теория миграции, не слишком ли она шаткая? Такое впечатление, что ты взял ее с потолка. Случайные ассоциации во время катания на коньках. Под эмпиризмом ведь, похоже, понимается что-то совсем другое, не так ли?

Хороший вопрос!

Я молчу и мнусь. Плескаю водой на печку. Помещение так заволокло паром, что сидящего на верхней полке Эгиля совсем не видно. Я еще не совсем понял, как лучше сформулировать ответ. На помощь мне приходит Эвен.

— О'кей! — говорит Эвен. — Пускай она шаткая, но все равно хорошая. Эрленд сам понимает, что риск велик, зато тем эффектнее будет выигрыш, если теория подтвердится. Нельзя же совершенно исключать такую возможность, что какой-нибудь продвинутый доисторический народ перебрался в Полинезию на коньках. Вот мы и выясним, так оно было или не так. В обоих случаях мы расширим кругозор человеческих познаний. Итак, я задаю риторический вопрос: что мы теряем?

Хороший ответ!

Мартин спрашивает, имеет ли кто-нибудь хоть какие-то познания в археологии. В конце концов, мы же должны искать что-то закопанное под землей. Может быть, на морском дне, может быть, на суше. Надо же иметь какое-то представление об археологии. Я парирую вопросом: «Неужели это так уж трудно?» Не боги горшки обжигали! Всего-то и надо, что копать землю. Ну, может быть, с осторожностью, чтобы не поломать культурные памятники прежде, чем они будут извлечены на свет. Мартин отвечает, что надо уважать знания других специалистов. Археология ведь тоже особая научная дисциплина. Есть профессора археологии. Я отвечаю, что, естественно, надо уважать. Будем копать уважительно. И довольно об этом.

— А как насчет безопасности? — спрашивает Ингве. — Не будет ли это опасно? Может быть, нам надо взять с собой врача?

— Еще не хватало! — говорю я. — С врачами вообще не оберешься хлопот. Как-то получается, что они занимают страшно много места. И говорят громко. Разумеется, все должны будут подписать страховку. А в остальном что? Просто соблюдать осторожность. Я вот, например, отлично помню лекции по оказанию скорой помощи, прослушанные на водительских курсах, даром что минуло уже десять лет с тех пор, как я получил водительские права! Неправда ли, это кое-что обо мне говорит? Фиксация конечности. Дыхание рот в рот. Шок и его последствия. Так что все помню! А потом мы запасемся разными вакцинами, тогда организм сам будет вырабатывать антитела против всякой дряни. Маленький укольчик, и организм сам наводит порядок! Медицина же добилась ну прямо-таки фантастических успехов. Болезни, которые раньше косили сотни тысяч людей, теперь нам нипочем, они совершенно отступили. Возьмем, например, холеру. Достаточно выделить эту мелкую холерную дрянь и ввести ее в руку. Иммунная система тотчас же обнаруживает ее и сразу принимается вырабатывать антитела, так что, если ты потом попьешь холерной воды, у микробов не будет ни единого шанса. Организм уже наготове. Он хладнокровно убивает микробов и выбрасывает их с мочой в туалет или выводит их еще каким-нибудь, более замысловатым способом. Я сам удивлен собственным красноречием. Похоже, я и не знал, какой я талантливый руководитель!


Из бассейна мы отправляемся попить пива, а затем идем ко мне и заедаем его фантастическим обедом, который, как по мановению волшебной палочки, возник под руками Руара из самых, казалось бы, невзрачных ингредиентов, какие нашлись в холодильнике и в буфете. Уж эти мне повара! Потом мы еще чуточку выпили и поиграли в скрэббл. Отличный способ сплотить людей в команду!

Несколько напряженное настроение возникло, когда я вздумал написать «negerhus»[12] и выиграл дважды по три очка, а также пятьдесят дополнительных очков за то, что сразу использовал все свои буквы. В сумме набежало такое количество очков, что за мной уже невозможно было угнаться. «R» осталось лежать от прошлого раза. Все было совершенно честно. Но ребята завозражали. Уперлись, и все тут. «Negerhus» — слово, которого нет в норвежском словаре, объявили все вслед за Эгилем. Новоиспеченная дружба подверглась неожиданному испытанию. «Почему это нельзя написать „negerhus“? — возмутился я. — Какое вам еще нужно доказательство? Я же его написал, и со смыслом все, кажется, в порядке; „negerhus“ — дом, где живут негры, или дом, построенный одним или несколькими неграми». Я обвожу ребят взглядом. Останавливаю взгляд на каждом. Глаза в глаза. Никто, даже мой родной брат Эвен, не желает пойти мне навстречу. Полезли в словарь, самый полный, какой есть в продаже, и тут, к моему величайшему недоумению и огорчению, выяснилось, что единственным сложным существительным, начинающимся на «neger»,[13] является слово «negerarbeid»[14] — нехорошее, расистское выражение, которое никак не может способствовать взаимопониманию между людьми. А мой стилистически нейтральный «negerhus» отсутствует в словаре, и значит, не существует! Я вынужден сдаться. Мне стоит огромного, невероятного труда скрыть страшную злость, какую я испытал в это мгновение. Мне обидно и досадно. Улыбнись и не переживай! Проигрыш и выигрыш надо принимать одинаково, всегда сохранять — так его и растак! — одинаково ровное чертово настроение!

В итоге мне пришлось написать слово «regn»,[15] оно дало три очка, но общая сумма оказывается до смешного маленькой по сравнению с той, какую я мог бы заработать. Я предлагаю перекур и отправляюсь в кухню, стараясь успокоиться и посмотреть на дело иначе, постаравшись отыскать в случившемся позитивную сторону. Я утешаю себя тем, что лучше уж конфликту возникнуть в условиях цивилизации, которая держит нас в определенных рамках, а не посреди Тихого океана, где никакие социальные структуры не помешают мне разбить Эгилю очки, а он без очков как без рук.

Глубокой ночью мы расстались уже настоящими друзьями, и я, ложась спать, подумал, что вот мы и преодолели самый критический этап в создании единой команды. Несмотря ни на что, процесс прошел безболезненно. А, как известно, это и не бывает просто. Все так говорят. Просто никогда не бывает. Какая неприятная точка зрения! Почему, скажите на милость, это непременно должно быть непросто?


Сижу, листаю книжку «Кон-Тики». Пытаюсь собраться с мыслями. Стараюсь представить себе общую картину, что еще надо организовать и какие следующие шаги предпринять. У меня есть теория, участники будущей экспедиции и солидная сумма денег. Теперь пора обдумать все конкретно.

Набираю телефон Министерства иностранных дел и, объяснив, кто я такой и по какому делу звоню, спрашиваю, не могли бы они мне помочь подыскать необитаемый остров, куда мы могли бы поехать. Дама на коммутаторе вежливо и равнодушно выслушивает мое затянувшееся объяснение, а затем хладнокровно переводит мой звонок на отдел. «Образ Норвегии в окружающем мире». Великолепный отдел! Сначала я вынужденно прослушиваю электронную версию какого-то симфонического произведения, наконец трубку берет женщина и говорит мне, что они ничем не могут мне помочь. Она объясняет, что я сел между двух стульев, не уточняя притом, какие стулья имеются в виду. Она дает мне понять, что обыкновенно руководители экспедиций сами выбирают пункт, куда хотят отправиться. Иными словами, и здесь я нарвался на саркастический ответ. Наше налаженное, как машина, общество насквозь пропитано сарказмом. Я догадываюсь, что тут, если хочешь, чтобы тебя принимали всерьез, следует прибегнуть к определенным методам маркетинга. Хейердал так и поступил. Например, он сфотографировался в Клубе путешественников в Нью-Йорке в компании Германа Ватсингера, Петера Фрейхена и вождя клана Фергюса, хотя кто это такой, поди разберись. Они стоят вокруг большого глобуса и держат в руках карту, на которой Хейердал что-то показывает, над ними торчит голова бегемота с разинутой пастью, за спиной высовываются поставленные стоймя бивни. На другой стене можно различить фотографии человекообразной обезьяны, негра с волосами торчком, негра, стоящего по стойке смирно рядом с носорогом, а кроме того, несколько (только что открытых?) диких ландшафтов.

Такая фотография внушает доверие. Хейердал и Ватсингер причесаны гладко, волосок к волоску, и одеты в строгие костюмы, оба при галстуках, из нагрудного кармашка уголком торчит платочек. Фрейхен тоже в костюме, но не такой приглаженный, как это, вероятно, и ожидается от путешественника по Гренландии, а вождь клана Фергюс и вовсе предстает в кильте и гольфах; не знаю, может быть, в те времена это не выглядело так необычно. Тут сразу видно, что это путешественники и ученые. В путешествиях им не до разных там глупостей и фокусов. Все честно и без подвоха. Будь у меня такая фотография, все проблемы с имиджем экспедиции были бы решены раз и навсегда.

Я принимаю решение, первое из многих (пора привыкать к тому, что решения зависят от меня). Я намерен отправиться с Мартином в Клуб путешественников и сделать такую же фотографию. Занятно, однако, как, оказывается, принимаются решения! Только что ты не знал, что делать, и вдруг, в следующую секунду, знаешь! Что-то такое происходит с тобой в одну секунду. Ты прокручиваешь в голове бесчисленные варианты и вдруг думаешь: на то-то и то-то я не буду обращать внимания, приоритетным для меня является то-то и то-то, и поэтому я принимаю такое-то и такое-то решение. Потрясающий процесс! Мозг все расставил по полочкам. Отсеивает негодные варианты, пока не остается один-единственный. Сигналы забегали туда-сюда — и готово! Очень тонкий инструмент.

Надо, конечно, оставить тот же глобус, а мы с Мартином будем стоять и показывать что-то на карте или обменяемся старомодным рукопожатием. А если еще нам повезет откопать какого-нибудь вождя клана Фергюса и щелкнуться вместе с ним, это тоже не помешает.

Я изучаю возможности, как попасть в Нью-Йорк иначе, чем самолетом. Выбор оказался скудным. Самый экстремальный вариант — пересечь из конца в конец Россию, через Берингов пролив переправиться на Аляску, а оттуда отправиться к югу в США. На это у нас уйдет месяц или два, и я чувствую, что мне как-то не хочется предлагать Мартину такой путь. Другой способ добраться морским хич-хайкером. По крайней мере, что-то такое я слышал. Идешь на пристань и договариваешься с капитанами, может быть, кто-то согласится тебя взять. Пересечь Атлантику можно за несколько дней. Быстро и надежно.

Мартин так не считает. Он говорит, что надо лететь. Это единственно разумный способ. Я возражаю: плыть на корабле спокойнее. Можно читать, вести беседы, кормить чаек, до отвала надышаться свежим морским воздухом. Но Мартин видит меня насквозь и сразу спрашивает, уж не боюсь ли я летать. Я признаюсь, что да, мол, есть чуток. Мартин говорит, что я страдаю иррациональной фобией (боязнью определенных ситуаций, явлений природы, предметов или животных), и мы должны разобраться, в чем тут закавыка. Он интересуется у меня, страдаю ли я просто навязчивым страхом или это настоящее психическое нарушение. Последнее, как я понял, хуже. Он говорит, что я не должен от этого отмахиваться. Между прочим, от десяти до двадцати пяти процентов населения в тот или иной момент жизни страдают от приобретенной фобии.

Мартин уверяет, что летать на самолете совершенно безопасно. В гражданской авиации частота аварий приближается к нулю, на сто тысяч летных часов приходится всего одна авария с фатальным исходом. По словам Мартина, картина тут ясная. Он говорит, что лететь самолетом — самое безопасное, что только можно выбрать, включая сидение на диване, приготовление вафель и — уж не знаю, откуда он взял такие сведения, — спортивную ходьбу.

Мартин тащит меня в библиотеку и находит в энциклопедии статью «фобия». Там я прочел среди прочего, что «фобии, по мнению психоаналитиков, представляют собой невротическую реакцию на запретные мысли и импульсы, причем объект, вызывающий фобию, выступает в качестве символа запретного содержания».

Ну, вот это уж вообще какой-то бред! С чего бы вдруг у меня появились какие-то запретные мысли или импульсы. Со мной никогда ничего подобного не было! Чтобы у меня и вдруг появился страх перед самолетами из-за того, будто бы какие-то мои мысли (или импульсы) противятся чему-то запретному, что символизирует собой самолет! Еще чего не хватало! Даже подумать смешно. Просто я нервно отношусь к самолетам по той причине, что самолеты иногда падают и все, кто был в самолете, погибают. Между прочим, как раз недавно такое случилось. Самолет врезался прямо в море. Ба-бах!

И я же не один такой. Вспомним Денниса Бергкампа, нидерландского футболиста, он сейчас выступает за «Арсенал». Он тоже никогда не летает самолетами и пропускает матчи вне Лондона, если туда нельзя добраться на автомобиле. Но Бергкамп — это Бергкамп. Я же руководитель экспедиции. Тут все иначе. Меня очень возмутило, что большая и серьезная энциклопедия высказывает такие инсинуации по поводу моих мыслей и импульсов. И в результате я почувствовал, что мне все нипочем и море по колено, откуда-то вдруг явился такой кураж, что я решил плюнуть на всякие там фобии. Я подумал: раз так, ну и ладно! И мы с Мартином отправились в ближайшее бюро «САС» и купили билеты. На все про все хватило каких-то пятнадцати минут.


Я отправил факс в Клуб путешественников и сообщил, что планирую провести экспедицию в духе Хейердала, в некотором роде по его стопам, и потому хотел бы сфотографироваться с одним из членов моей команды рядом с их глобусом.

И вот мы с Мартином уже сидим в самолете. Вылет из Осло задержался из-за каких-то неполадок. Что-то надо было заменить, но что именно, нам никто не объяснил. Может быть, стульчак унитаза, а может быть, и крыло. Никакой информации не было обнародовано. Мы сидели в аэропорту и все курили и курили. Мартин курит все время разные сорта. У него нет приверженности к определенной марке. Мартин рассказывал мне, что как пойдешь покупать сигареты, можно просто свихнуться. Пускай, мол, лучше табачные короли не слишком на него надеются. Он собирается вот-вот бросить и потому сейчас накуривается впрок. Тут мы читаем в газете, что Фрэнк Синатра лежит в Лос-Анджелесе при смерти. Несомненно, это придаст особую остроту нашему пребыванию в Нью-Йорке, если окажется, что он при нас умрет. Мыслишка не слишком благородная, но все же. И вот теперь-то уж самолет наверняка свалится, раз я так подумал.

В аэропортовском автобусе случилось из ряда вон выходящее происшествие. Кто-то из пассажиров направился к шоферу с отвалившимся сиденьем. Дело было в час пик, народу много. Мужчина с громоздким сиденьем под мышкой протискивался вперед, и на лице у него было выжидательное выражение; очевидно, он-то думал, что шофер похвалит его или похлопает по плечу за то, что он такой внимательный, но получил холодный прием. Шофер попросил его вернуть сиденье на то место, откуда он его взял. Это было печальное зрелище. Мужик, как наказанный, потащился обратно через битком набитый салон. Это было плачевное зрелище. Такими мелкими поражениями весьма богата наша жизнь. Думаю, мне бы и в мысли не пришло тащить отвалившееся сиденье к шоферу, чтобы сообщить тому о поломке. А мужик так сделал. И схлопотал за это неприятность.


Мысли во время первого полета.

Мысль номер один. Я вижу полуостров Лабрадор. Там внизу лежит снег. Низкое солнце. Море.

Мысль номер два. Жизнь — это экстремальный вид спорта.

Мысль номер три. Я лечу со скоростью девятьсот километров в час, до земли отсюда десять тысяч метров, температура за бортом пятьдесят градусов ниже нуля.

Мысль номер четыре. Это место — между жизнью и смертью. Как раз, так сказать, посерединке.

Мысль номер пять. Если подумать, в таком месте находится сейчас относительно немного людей. Это как-то выделяет меня из толпы.

Мысль номер шесть. Только теперь, в возрасте двадцати девяти лет, я по-настоящему заинтересовался спортом. Раньше я считал, что спорт — это для дураков. Теперь я так больше не думаю. Мы с Мартином уже несколько раз говорили о мировом чемпионате по футболу, а на прошлой неделе у меня было пять интересных бесед о бобслее.

Мысль номер семь. Я доверил свою жизнь посторонним людям.

Мысль номер восемь (под впечатлением только что пролистанного журнала «Нэшнл джиографик»). An explorer is someone who goes to the edge of knowledge and brings back something new.[16] Туда-то мы и собираемся отправиться. The edge of knowledge.[17] Именно туда, и никак иначе.


В Нью-Йорке мы не теряли времени даром. Мы зарегистрировались в YMCA (Американской христианской ассоциации молодых мужчин), где можно получить дешевые гостиничные места. У Ассоциации есть пункт о христианской направленности ее деятельности, однако останавливаться у них можно и не будучи христианином. Мартин пошел принимать душ, а я стою и дожидаюсь, когда закончит говорить по телефону мужчина итальянской наружности. Повторив несколько раз «too much, too much», он наконец кладет трубку. Ну слишком так слишком! Такое не мешает и повторить несколько раз. Когда он закончил, я позвонил в Клуб путешественников. Они не ждали нас так скоро, вдобавок засомневались, можно ли позволить нам снимать в их помещении. «Послушайте!» — говорю я и сообщаю, что буду у них прямо сейчас.

Бернард, дежурный у входа в Клуб путешественников, вызывает свою начальницу, которая выражает крайне скептическое мнение относительно нашего проекта. Тихий океан никогда не был покрыт льдом, не моргнув глазом, безапелляционно заявляет она. «Это ты так думаешь», — говорю я. А я думаю иначе. Дама-начальница отправляется к своему начальнику. Начальство на начальстве, один над другим — бесконечная цепочка. Возвращается дама с небольшой депутацией и объявляет, что они должны обсудить наш вопрос, так что наведайтесь, мол, завтра. Назавтра мы снова тут как тут, и начальственная дама говорит нам: «О'кей! Можете снять свою фотографию. Но это будет стоить вам сто долларов». Но сперва мы должны заполнить кучу формуляров, Клуб намерен обезопасить себя на тот случай, если мы — вообразите себе такое! — не дай бог, вздумаем воспользоваться его добрым именем и общественным весом в неблаговидных целях. Мне даже выписывают квитанцию. И затем один из секретарей фотографирует нас с Мартином перед глобусом, позади глобуса и сбоку от глобуса. Это тот же самый глобус, что и на фотографии Хейердала, но с тех пор его переставили в другое, гораздо менее интересное помещение. Ни бегемота на стене, ни бивней, никакого тебе вождя клана Фергюса, ни даже, на худой конец, фотографии негра со вздыбленными волосами. Комната темная и унылая. Я спрашиваю себя: почему так. Может быть, с тех пор, как все на земле уже открыли, такие клубы отыграли свою роль? От былого великолепия не осталось следа. Теперь здесь царят тишина и запустение. В гостиной не видно отдыхающих в креслах путешественников, покуривающих сигары и попивающих джин-тоник и между делом заключающих друг с другом пари, кто скорее совершит кругосветное путешествие, или строящих планы новой экспедиции, основанные на секретных картах или легендах, тайну которых им кто-то открыл перед смертью. Все, что можно было открыть, уже открыто. Для Клуба путешественников настали плохие времена. Тут тоже свое падение конъюнктуры. Ничего удивительного, что они берут сто долларов за пользование своим глобусом. Секретарь все щелкает и щелкает моим маленьким «Инстаматиком», а начальство, заглядывая в дверь, прохаживается на наш счет, потому что для него мы выглядим слишком непрофессионально. Да и одеты мы не в строгие костюмы. После съемок с нами провели короткую экскурсию по залам. Внушительные старинные помещения, полные раритетов со всего света и портретов всех путешественников, которые ныне или в прошлом были связаны с клубом. На стенах осталось место для новых портретов, и я бросаю замечание в том смысле, что кое-кому, может быть, придется еще произвести переоценку своих взглядов относительно распространения льдов в районе Тихого океана. Я высказываю это очень тонко, с почти незаметным ехидством.

Затем мы с Мартином ради праздника расщедрились на экскурсию на статую Свободы и сфотографировались там. Свобода — хорошая вещь! Она заслуживает памятника. На свете тьма несвободных людей. Так что нам чертовски повезло. На катере, конечно, полно японцев, которые кормят чаек. Ох уж эти японцы! Не одно, так другое.

На обратном пути в гостиницу мы увидели книжный магазин, на котором висела афиша, что прямо сейчас там выступит с докладом на тему «The rediscovery of adulthood»[18] некто по фамилии не то Флай, не то Блай. Для меня вопрос о взрослости представляет некоторый интерес, а поскольку делать нам все равно нечего, мы с Мартином зашли и сели. Флаю или Блаю лет уже за семьдесят, волосы его уже побелели, и он говорит о том, что в западном мире люди в наше время не желают больше взрослеть. Мы все сплошь подростки, говорит он. Взрослые люди деградируют, превращаясь в подростков, а молодежь, видя это, тоже теряет охоту взрослеть. Прежде цель состояла в том, чтобы стать хорошим человеком, в наши дни люди мечтают стать знаменитыми в раннем возрасте. На Вудстокском фестивале 1968 года собралась веселая компания, говорит он. Чувство общности было тогда очень сильно, все переживалось сообща, и люди во что-то верили. Сейчас многие молодые люди утратили веру в себя, они стали мрачными, интровертными, равнодушными, ими овладели деконструктивистские настроения. Почему так?

Общество в наши дни переживает сложности, говорит он. Экономические проблемы, многообразие семейной структуры. В ряде областей царит застой. Но ведь и в Индии тоже трудно найти работу, однако там незаметно, чтобы индийцы не могли распроститься с юностью. И тут лектор заводит разговор о том участке мозга, который называется неокортекс. Этот участок отвечает за нашу деятельность, связанную с исследованием окружающей среды. Благодаря ему мы способны выживать. По крайней мере, так было раньше. В наше время можно выжить без углубленного изучения окружающей среды, но стать взрослым человеком нельзя, считает Флай. Или Блай. Мне это показалось интересным. Оказывается, когда в детстве ты сотни часов проводишь за беготней, бросанием камушков и так далее, все это делается по воле неокортекса. Докладчик цитирует Вордсворта, тот считал, что развитие мужчин и женщин идет не от детства к взрослости, а от детства через природу к взрослому состоянию. И если в твоей жизни не будет какого-то времени, посвященного единению с природой, ты на всю жизнь так и останешься ребенком. Так считал Вордсворт. Флай-Блай говорит, что он разговаривал с учителями начальной школы, они рассказывали, что детишек приходится насильно выгонять на воздух, чтобы они побегали. Дети теперь не хотят выходить из дома. Не знают, чем заняться на улице.

Люди слишком заняты и часто не справляются с трудными родительскими обязанностями. Дети смотрят телевизор или играют с компьютером. У людей не хватает терпения учиться чему-то такому, что не находит немедленного применения. Никто не желает жертвовать собой. Мы идем по пути к появлению детского мира.

Кое-что из того, что он сказал, я слышал и раньше, но тем не менее это заставляет задуматься. Я как будто не узнаю себя. Я бы и рад стать взрослым, но не знаю, что это значит. Я не понимаю, что это такое. Неужели я больше думаю о том, как мне стать знаменитым, чем о том, как стать хорошим? Не знаю! Я бы не сказал, что так уж мечтаю прославиться. Но я хочу, чтобы Норвегия стала заметной страной на карте мира, я ведь уже говорил, что задумал этот жест в знак благодарности за все хорошее. Но как прославить Норвегию, самому не став знаменитым? Я не могу отвечать за то, что там делают или не делают дети, пока на мне не лежит эта ответственность. Тут уж виноваты другие. Ну давайте, пожалуйста, выпихните их уж как-нибудь на воздух, гоните этих чертенят под дождь и под снег! Туда их, на воздух! Пускай проветрятся. И я не думаю, что с моим неокортексом что-то там не в порядке. Я-то набегался и накидался камушками, когда был маленький. Но вот деконструктивность — это да, это во мне есть. Это висит на моей шее. Может, со мной все обстоит и не так уж мрачно, но я расправлюсь со всей этой дрянью. Оторву по кусочкам, только клочки полетят. Раз, и нету!


Мысли во время второго полета.

Мысль номер один. Как-то оно все получится? Причем «все» я подразумеваю в самом широком смысле слова.

Мысль номер два. Поразительно, что каждое утро наступает рассвет. Вечно так продолжаться не может.

Мысль номер три. Скоро проснутся мои родители.

Мысль номер четыре. Мне начинает хотеться завести детей.

Мысль номер пять. Не знал, что Англия так выглядит.

Мысль номер шесть. Там, внизу, живет кто-нибудь поинтереснее нас.

Мысль номер семь. Давненько что-то не видел на аэродромах ассенизационную машину. А значит, дерьмо сбрасывают прямо сверху. Ледяное дерьмо. Прямо сверху.

Мысль номер восемь. Надеюсь, я не окажусь в самолете в такой день, когда пилоту придет в голову мысль: «А на кой черт все это надо? Каждый день я перевожу людей по воздуху туда и сюда. Я думал, что, если они полетают по свету, они станут умнее и что-то начнут понимать, но они ничегошеньки так и не поняли. Это же сплошь идиоты! А возьму-ка я да и бухну их всех в море».


По возвращении в Тронхейм продолжается работа над созданием команды. Мы отправляемся за город на Бюмарк походить на лыжах. У Кима и Эгиля нет лыж, поэтому мне пришлось раздобыть для них лыжи, но с этим все оказалось просто. В Норвегии хватает лыж. Лыжи не дефицит. Ингве явился с «телемаркским» снаряжением и выглядит как на картинке. Воплощение лихого лыжника. Эгиль выглядит не так здорово. На нем хлопчатобумажные штаны из дангери и нет лыжной шапочки. За дружескими разговорами мы шагаем в сторону приюта Эльгсет, а тем временем сами собой крепнут связывающие нас узы. В Эльгсете мы закусили принесенными с собой бутербродами и перекинулись в картишки. Понемногу мы становимся сплоченной командой.


Засел за чтение проектов, которые представили в письменном виде остальные. Каждый написал несколько слов о намечаемых исследованиях. Вроде бы недурно. Вообще-то это нужно на всякий случай в виде дополнительной гарантии, если вдруг выяснится, что главная теория оказалась ошибочной.

Эвен: «Не люблю писать о себе. Ты же и так в основном все знаешь. Мой главный проект относится к изучению сна и наступления „К“-пункта. Что будет, если с этим не получится? Кроме этого вопроса меня также занимает эрозия. Я собираюсь провести несколько экспериментов по исследованию эрозии. Кроме того, я, как мы договорились, добуду лакмусовую бумагу. Я ответственный за лакмус. Что в Тихом океане относится к кислотам, а что к щелочам — эта тема, как мне представляется, тянет на Нобелевскую премию».

Руар: «Буду поваром. Ловля рыбы. Написание поваренной книги. Экспериментальная проверка вопроса, возможно ли половое воздержание».

Ким: «Я обнаружил, что вполне способен имитировать Хейердала. Это легче, чем я думал. Кроме того, мое дело — наглядная документация путешествия и исследовательских работ при помощи фотографических снимков и киноматериалов. Буду набрасывать эскизы для современного ковра, выполненного в стиле знаменитого ковра из Байё. Это необходимо. Ковер, который все расставит по местам. И вообще займусь разными необходимыми вещами».

Мартин: «Закончить периодическую систему девушек. Изучать наши сны, выяснить, меняются ли сны в более теплом климате. Отвечать за техническое снаряжение и, разумеется, не терять из виду всего, что относится к полинезийской культуре. Я не исключаю, что мы можем обнаружить следы древних поселенцев. Постараюсь раздобыть оборудование, необходимое для исследования ДНК».

Эгиль: «Наблюдать, как мы организуем свою деятельность. Мы будем представлять собой малое сообщество. Меня интересуют малые сообщества. Наблюдать, как каждый будет реагировать. Изучать жизнь в зоне отлива. Курить и пить кофе. Вчера, кстати, я сыграл в „Гробницу“, часть „На палубе“. Тоже замечательный уровень. Мне нравятся уровни с открытым, просторным ландшафтом, где далеко видно, например, Тибет, — когда ты находишься на вершине лесистого холма, а далеко внизу под тобой расстилается озеро, и с другой стороны виднеется вдалеке лыжный приют, перед которым стоит красный снегоход. Ты знаешь, что снегоход дожидается тебя. Через час ты сядешь на него и поедешь. Эта игра не перестает меня восхищать. Возможно, она даже лучше „Гамлета“, которого я сейчас читаю (хотя я согласен, что это довольно странное сравнение)».

Ингве: «Предоставить в распоряжение экспедиции мои естественнонаучные знания. Исследовать местные природные явления. Наблюдать за погодой и ветром. Измерять то, что поддается измерению. Найти новый элемент или любое, какое ни попадется, неизвестное вещество. Выдержать дольше, чем Гвинет Пэлтроу, которая тоже жила на необитаемом острове и писала об этом в журнал „Мари-Клэр“. Написать киносценарий».


С помощью Кима я составил кратенькую подборку и послал ее в средства массовой информации. В нее входит заметка о наших планах, а центральное место занимает фотография, где мы с Мартином сняты рядом с глобусом. Добавив несколько добрых слов о себе, я скрепляю весь материал нарядной скрепкой. Еще в начальной школе мы поняли, что подходящая скрепка — тот завершающий штрих, который во многом определяет общее впечатление. Да! Начальная школа — это вам не чепуха на постном масле.

Отклики не заставили себя ждать. Уже на третий день позвонили с Норвежского государственного радио и попросили об интервью. Я бесстрашно согласился. Объяснил про лед и коньки и почувствовал, что меня в общем и целом принимают вполне всерьез. И тут вдруг говорят, что связались с Тенерифе, на линии Тур Хейердал. Сам Хейердал! Голос, несомненно, его. Мне предлагают задать ему вопрос. Я вспотел, но взял себя в руки и спросил, не кажется ли ему несправедливым, что в мире все открыто и описано даже то, что еще не было описано в его время. Хейердал не соглашается. Он считает, что осталось еще множество неоткрытых вещей.

— Что нам искать? — спрашиваю я.

Хейердал отвечает, что все прячется под землей.

— Копайте землю, — говорит он. — Там все зарыто.

Я пишу на листочке: «заступы» и киваю. Надо будет покопать.

— Тебе было страшно на «Кон-Тики»? — спрашиваю я.

Он говорит, что так верил в свой проект, что совсем не боялся. Но вот то, что и остальные ничего не боялись, это, как он считает, было особенно замечательно.

На этом интервью закончилось, а меня так и распирает от вопросов. Вот как оно теперь! У средств информации нет времени, чтобы углубляться в тему и как следует поговорить. Им пора переходить к следующему номеру программы. И затем к следующему. Нужно дать музыку. Люди хотят слушать музыку. Такую, чтобы можно было подпевать.

Вернувшись домой, я вдруг сообразил, что Хейердал не стал комментировать мой проект. Мне неизвестно, хороший это знак или дурной. Может быть, он почувствовал угрозу себе. Может быть, он понял, как гениальна и нова моя теория, и старается ее замолчать. Ишь он хитрец, этот Хейердал!

Радиоинтервью очень помогло. Из холода я попадаю в тепло. Могучие крылья массовой информации возносят меня вверх, и уже вскоре после передачи мне звонят из музея «Кон-Тики» с предложением одолжить мне их спутниковый телефон. Им он все равно не нужен. И моя теория тронула их за живое. Они считают, что она очень смелая. Очевидно, она неправильна, говорят они, но их радует, что я решил заняться вопросом миграции в области Тихого океана. Что бы ни делалось, это лучше, чем ничего. В музее «Кон-Тики» нашу затею сумели оценить. Мы договариваемся о встрече.


Мы с Мартином отправились на край города покупать панели с солнечными батареями. Мы обходим магазины, перечень которых заполняет желтые страницы. В каталоге они все кажутся абстракциями, но тут, на окраине, обнаруживается, что они реально существуют. У них есть фасады и прилавки. Они есть в действительности. За прилавками стоят живые люди. Утешительное зрелище. Живое олицетворение того, что абстрактно представлено в желтых страницах, оказывается грузноватым мужчиной, который все время говорит по телефону (действие желтых страниц), излучая доброжелательство. Он показывает нам, что у них есть. Дает объяснения про солнечные батареи. Мы говорим, что нам нужно питание для портативного компьютера и спутникового телефона. Вот и все. Наш консультант производит на бумажке какие-то расчеты. Нам потребуется в день столько-то энергии, следовательно, нам нужно столько-то ампер, а в Тихом океане этих самых ампер навалом. Дело только за тем, чтобы их как-то извлечь. Консультант, очевидно, считает, что, если солнце зря светит целыми днями на море и песок, в этом нет ничего хорошего. Бесполезное солнце. Он отыскивает нужную нам панель, присоединяет необходимые провода и желает нам на прощание удачи.

С помощью Мартина я покупаю еще и портативный персональный компьютер, маленький и изящный. Я выслушиваю объяснения про необходимые нам байты и герцы. На нем я могу записывать все мои научные заметки, а также поддерживать связь с окружающим миром посредством спутникового телефона. Это, может быть, еще и не совсем то, что называется мультимедиа, но близко к ним.

Вечером я упражняюсь на компьютере, и мы с ним скоро находим общий язык, хотя включенный в его программу запас слов, как мне кажется, несколько бедноват. Так, например, он предлагает мне заменить «эякуляцию» на «эвакуацию», а «неприятно» на «приятно». А почему бы и нет? «Приятные» вещи звучат гораздо позитивнее, чем «неприятные». А такому слову, как «эякуляция», вообще не место в статье о миграции в области Тихого океана. Оно выскочило у меня как случайная опечатка.


Что еще осталось сделать до отъезда? Не так уж и много. Я должен купить снаряжение для кемпинга, найти остров и, кроме того, узнать, каким образом нам лучше всего добираться. Поскольку Министерство иностранных дел не захотело мне помочь, придется самому решать эту проблему. Как находят необитаемый остров? Сейчас их осталось мало. Вот до чего мы дожили! Мы, люди, расселились по всему свету. Подойдя к этому совершенно некритически, мы завладели землей. Материками и островами. Где есть земля, там везде живут люди. Но должны же быть хоть какие-то исключения! Кое-как я уговорил Мартина позвонить во французское посольство и спросить, не найдется ли у них лишнего островка где-нибудь во французской Полинезии. Он нужен нам ненадолго. Всего-то на месячишко или около того. Французы сделали на это глухое ухо. Притворились, что не понимают. Постарались представить нашу просьбу невесть какой трудной задачей. Хотя они так прямо и не сказали, но у нас с Эгилем создалось такое впечатление, что они не хотят ни с кем делиться своими землями, чтобы в свое удовольствие взрывать там время от времени атомные бомбы или летать туда чартерными турами и проводить с удовольствием отпуск. Чертовы французы! Вот возьмем да и откажемся пить французские вина! Так что можете на нас больше не рассчитывать! Я купил путеводитель по этому региону и стал искать там альтернативу первоначально намеченному пункту назначения. Австралия расположена слишком уж далеко от того места, куда приплыл на Кон-Тики Хейердал. К тому же там все кругом ядовитое. Самое ядовитое место на свете. В Новой Зеландии ничего ядовитого нет, но ведь это крупная страна, а не необитаемый остров, так что тоже для нас не годится. Но, кроме того, есть еще целый ряд тихоокеанских государств. Тувалу. Тонга. Фиджи. Острова Кука. Я читаю, что написано про все эти страны. На островах Кука нет малярии. Уже неплохо! Кое-что, от чего можно отталкиваться. Потому что какой прок сделать удивительное открытие, но подцепить малярию и погибнуть во цвете лет? Способность целым и невредимым вернуться домой в каком-то смысле не менее важна, чем способность отправиться в путешествие. Я определенно собираюсь вернуться. И мои ребята тоже. Я — стайер. Я ощущаю себя стайером. Мы вернемся из путешествия. Ни о какой малярии не может быть и речи!


Я собираюсь ехать в Осло, чтобы поискать, нет ли там случайно каких-нибудь полинезийских посольств, и тут среди сборов появляется Руар. Он заскочил ко мне в сильном волнении. Он был на вечеринке и познакомился там с парнем, у которого, оказывается, есть хорошие связи на островах Кука. Так вопрос об острове разрешился самым неожиданным образом. Этот человек знает норвежца по имени Магне — как говорят, парень свой в доску. Так вот, Магне время от времени бывает на Раротонге. У него там что-то связанное с судоходством. Промелькнуло что-то насчет морских перевозок. Наверняка он знает, за какие ниточки надо там подергать.

Мартин связывается с Магне по е-мейлу, и тот действительно оказывается отличным парнем. В течение нескольких дней, проведенных в лихорадочной деятельности, все само собой становится на место, мне, можно сказать, не пришлось даже и пальцем шевельнуть. Иногда мир поворачивается к тебе удивительно доброй стороной. Он и велик и в то же время мал. В нем бывает грустно, но он необыкновенно прекрасен. Безжалостен, но человечен. Дело пойдет, и жить можно. Всегда будут возникать и разрешаться противоречия. Диалектика! Противоречия. Конца им никогда не будет.

Первое письмо от Магне

Привет, Эрленд!

Спасибо за письмо по е-мейлу. Проект, которым ты занимаешься, очень интересен.

Я считаю, что было бы практичнее провести исследовательскую работу здесь, на островах Кука, чем во французской Полинезии.

1. Потому что здесь меньше бюрократии, и мы знаем тех, кто выполняет те или иные функции.

2. Отсюда дешевле добраться до какого-нибудь острова.

Могу предложить следующие острова.

Пальмерстон, население составляет 26 человек. Все говорят по-английски и все носят фамилию Марстерс. Очень интересная история.

Мануае. Занимает одна семья. В прежние времена — ссыльный остров.

С островом нет регулярного сообщения, однако он расположен более или менее в центре. Так что нетрудно было бы договориться о стоянке.

Такутэа. Ненаселенный остров. Птичий заповедник. Требуется особое разрешение, чтобы сойти на берег, а также для пребывания на нем.

Вообще, вероятно, проще устроиться на населенном острове, чем на ненаселенном. Предлагаю Мауке, население около 200 человек. У жителей есть телевизоры, но не принимается ни одна телевизионная станция. Пользуются видео.

В этой области Тихого океана сталкиваешься с бесчисленными нерешенными проблемами. Часто, мечтая о том, чтобы там развить торговлю и сделать жизнь островитян лучше, невольно спрашиваешь себя, а станет ли им действительно лучше, когда они будут похожи на нас? Станут еще зависимее от снабжения извне? В качестве главного аргумента часто звучит, что если мы не сделаем этого, то сделают другие. Либо какое-нибудь миссионерское общество, либо нефтяная компания.

Из снаряжения вам потребуется: навес от дождя или палатка, способная защитить от дождя и ветра. Сезон циклонов закончится только в апреле. Хорошо также иметь москитную сетку.

На о-вах Кука нет малярии.

С дружеским приветом, Магне.

Второе письмо от Магне

Приступаю прямо к делу.

Давайте в качестве первой альтернативы сделаем ставку на Мануае.

Хозяева Мануае живут на острове Аитутаки. Постараюсь выбрать завтра время, чтобы с ними связаться. Для того чтобы на пару недель получить остров в свое пользование, вам, полагаю, придется заплатить кое-какой взнос. После этого отпадают проблемы с палатками. Местные власти не хотят связываться с путешествующими налегке дикими туристами или с группами, приезжающими с дешевыми турами. Они считают, что на них страна заработает слишком мало.

Палаточное снаряжение должно быть новым, совершенно не загрязненным землей и другими «бактериями», которые могут нанести ущерб здешней природе.

Временной аспект.

На Тихом океане огромные морские пространства. Некоторые острова расположены очень изолированно от остального мира, так что контакт с ними имеет место лишь несколько раз в году. В последнее время заход судов на острова северной части — раз в месяц. От Раро до Мануае при благоприятных погодных условиях можно доплыть приблизительно за сутки. Вам надо иметь в виду, что отправление и прибытие зависят здесь не от пассажиров, а от грузов.

Рекомендуется относиться к временному аспекту не так, как к нему относятся в индустриальном обществе западного типа. Часто бывают циклоны, непогода или другие обстоятельства, из-за которых корабль не сможет прийти к условленному сроку, чтобы забрать вас с острова. Здесь нет вертолетов и т. д.

Поэтому, оформляя билеты, берите обратный билет с открытой датой. Здесь нет регулярных рейсов, ха-ха! Парусные суда также не будут курсировать после сезона циклонов, который закончится в апреле.

Ваш проект очень увлекателен, но вы должны заранее приготовиться к изменениям, жизнь катится не по рельсам, и вы можете застрять там дольше, чем собирались.

Касательно болезней. Могут возникнуть трудности с тем, как достать лекарства. Захватите с собой набор для оказания первой помощи и руководствуйтесь здравым смыслом.

Магне.

Третье письмо от Магне

Привет! Только что имел телефонный разговор с ключевым персонажем в делах, связанных с Мануае.

Он сказал: приезжайте! Он — член правительства, а также главный администратор по делам этого острова.

Когда будете на аэродроме и в агентстве по иммиграции, скажите просто, что вы — туристы и собираетесь жить в мотеле «Орхидея».

Все остальное мы уладим с Теарики Джейкобом. Он хочет, чтобы вся переписка велась через меня.

Чтобы пожить месяц на Мануае, вы должны привезти гостинец, подарок хозяевам острова. Остров во фрихольдерском владении, и правительство не имеет к нему никакого отношения. Все должно остаться между нами и собственниками земли, тогда дело сладится.

Относительно подношения. Они ничего не требуют, но от вас зависит предложить сумму, которую может вынести ваш бюджет и которая была бы удовлетворительной для землевладельцев.

Далее от вас, возможно, потребуется не налагать никаких обязательств на землевладельцев.

То есть вы осуществляете ваш проект на свой страх и риск.

Купите страховку, которая будет включать все возможные риски.

Магне.

Четвертое письмо от Магне

Еще раз привет, Эрленд!

Посылаю вам факсом карты острова Мануае.

Дар в 10 000 норвежских крон — это очень хорошая сумма для землевладельцев.

Думаю, для них такая большая сумма будет приятным сюрпризом. Они будут очень и очень покладистыми.

Заранее как-то планировать вашу доставку на остров невозможно. Жизнь здесь слишком богата неожиданностями.

Мы не можем назначить определенной даты, потому что это не приведет ни к чему, кроме огорчений, если все пойдет не по плану.

Но вот первое, чему вам придется научиться: принимайте жизнь такой, какая она есть.

Когда вы планируете прибыть на Раротонгу?

С приветом, Магне.

Пятое письмо от Магне

Привет, Эрленд!

Вода на Мануае в основном нечистая, но тут наверняка должно было сохраниться много цистерн. Помнишь — раньше на острове жило гораздо больше народу.

В остальном никаких особенных проблем. Вы можете привезти с собой сколько угодно консервированных припасов. Как вы собираетесь переправлять вещи на сушу?

Собираетесь ли вы взять в аренду алюминиевую лодку или «зодиак»? Все можно устроить, если мы будем заранее знать, чего вы хотите.

Магне.

Шестое письмо от Магне

Привет.

Мне случайно подвернулась простенькая установка для фильтрации воды, вам она может понадобиться.

Называется мини-«Сондре».

Если будете брать установку (около 250 крон), то не могли бы вы заодно купить фильтр и для меня (около 100 крон)?

Это хороший аппарат, я пользовался им больше полугода.

Магне.

Седьмое письмо от Магне

Привет, Эрленд!

Вот проект контракта. Теарики сегодня зайдет ко мне в контору.

Пребывание на острове обойдется вам в 2000 долларов, но Теарики хочет получить 500 долларов отдельно. За организационные хлопоты и т. п. Что касается аренды «зодиака» или алюминиевой лодки, то я подыщу для вас что-нибудь за полцены.

Будьте здесь 21, тогда мы сможем переправить вас в тот же день, как только судно закончит погрузку. Оно прибудет на Раро в понедельник 16 или 17, если все пройдет гладко. Затем они загружаются, и где-то в субботу 21 или воскресенье 22 в полдень отплывают.

Все зависит от погоды и погрузки.

Memorandum of Agreement

Between:

Owners of free hold land of the Island of Manuae, represented by Teariki Jacob, and seven Norwegian scientist writers, represented by Erlend Loe.

The scientists will stay about one month on Manuae doing research. This is a follow up of Thor Heyerdahls expeditions in the South West Pacific.

As a thank to the owners of the Island the scientists want to show their good will and give them a donation of $NZ 1500.

The scientists will stay on the island on their own risk and expenses.

They hereby declare that there should be no charge or any expense-claim what-so-ever towards the owners of Manuae or anybody in the Cook Islands.

The Island of Manuae is unique and the visitors promise not to disturb any wild life fauna or flora.

The island is going to be left as it was found.

If any claims are arisen due to negligence the expedition leader Erlend Loe promises to refund any expenses occurred.

Teariki Jacob Erlend Loe

On behalf of owners and Expedition Leader

Cook Island government.[19]

Часть 2

We must incidentally make it clear from the beginning that if a thing is not science, it is not necessarily bad. For example, love is not a science. So, if something is said not to be a science? It does not mean that there is something wrong with it; it just means that it is not a science.

Richard P. Feynman[20]

По-над Тихим океаном

Мы сидим в самолете и уже пересекли один океан и Америку. Сейчас мы изготовились пересечь другой, великий — Тихий океан. Отправление было чрезвычайно драматичным, так как я забыл книжку «Справочник по выживанию». В ней рассказывается все, что нужно для того, чтобы мы выжили. А я ее забыл! Я обнаружил это в макси-такси на пути к аэродрому. Сперва я не хотел ничего говорить, потому что с нами был журналист. Мне не хотелось осрамиться уже в самом начале пути, но потом я передумал (я решил, что если с кем-нибудь из нас что-то случится и он не выживет только из-за того, что мне гордыня помешала остановить такси, мне это будет трудно пережить) и попросил шофера остановиться возле дома моих знакомых, у них, как мне было известно, тоже есть эта книга.

За несколько дней перед отъездом я побывал в аэропорту и купил билеты. Семь билетов Осло-Раротонга туда и обратно. Они стоили сто тысяч крон. Довольный я вышел из аэропорта, и тут меня угораздило уронить все билеты в большую лужу, пока я отпирал свой автомобиль. Наругавшись от души, я подобрал билеты, вернулся в здание аэропорта и поменял их на новые. Дама отнеслась ко мне с сочувствием и пониманием. Она выписала новые билеты и пожелала счастливого пути во второй раз.


Прошло уже шесть часов с тех пор, как мы выкурили последнюю сигарету. Больше всех, кажется, страдает Эгиль. Во время промежуточной посадки в Лос-Анджелесе он чуть ли не кидался на стенку, когда понял, что нас заставили сидеть в зале, где нельзя курить. Я пытался объяснить ему, что теперь во всей Калифорнии везде запрещено курить, но он сделал глухое ухо. Вообще-то Эгилю незачем его делать, одно ухо у него и правда глухое. Во всяком случае, с пониженным слухом. Не помню только какое — правое или левое. И тут в самый разгар своего раздражения ему вдруг взбрело заключать со мной пари. Я давно утверждал, что «Царский курьер» первоначально шел по субботам, а Эгиль так же долго настаивал, что его передавали по четвергам. Каждый из нас абсолютно уверен в своей правоте, но оба как-то воздерживались на что-то поспорить. А тут вдруг давний спор поднялся на другой уровень. Никакие доводы уже не помогают. Перепалки из «да» и «нет» в прошлом. Остается только дождаться, пока какое-нибудь авторитетное лицо не установит, кто из нас прав, и проигравшему останется только пенять на себя. В каком-то смысле последний отрезок времени перед заключением пари — самый интересный. Споры, препирательства. Из этого можно многое извлечь. Ну вот мы, значит, заключили пари. Эгиля довел до точки кипения никотиновый голод. Мы поспорили на поллитра, не то чтобы очень высокие ставки, не такие уж мы оба заядлые материалисты, и все же тут многое поставлено на карту. Нас обоих волнует результат, каждый хочет оказаться правым. Я-то знаю, что я прав. Но весь ужас в том, что Эгиль, похоже, точно так же убежден в своей правоте. Это же какой-то парадокс! Не может он быть так же уверен. То есть, чтобы до глубины души. «Царский курьер» не шел по четвергам. Разумеется же нет! Четверг — будний день. Какой же директор канала запустит «Царского курьера» по четвергам? Это же безумие. Ну не верю я, что Эгиль так считает! Ведь это сериал для семейного просмотра! Тут вся соль в том, что большие и маленькие могут смотреть его вместе. Дружно собравшись перед телевизором. Курьер скачет через всю Россию, захватывает еще и Монголию, если я чего-то не путаю, и все время сталкивается с разными проблемами. Кто-то его хочет захватить и т. д. Но он со всеми управился. Передачу давали по субботам. В конце семидесятых. Совершенно точно. Но Эгиль ни за что не соглашается, пока не услышит подтверждения от кого-нибудь, кто связан с телевещанием. А мы сейчас очень далеко от норвежского телевещания. Просто не сказать, как далеко.


Ким и Ингве сидят с довольным видом. Они нашли общую тему и теперь планируют, как им наилучшим образом обеспечить документальными материалами наше путешествие. Ким благодаря знакомству на телевидении получил там взаймы шикарную DV-камеру. Каждый раз, как он направляет камеру на Руара, тот с недовольным лицом поднимает ладонь, чтобы показать свое отвращение. Он не любит сниматься. Может быть, у него есть что скрывать. Я где-то читал, что повара часто бывают замешаны в темных делишках. Мошенничества с организацией мнимых акционерных обществ, наркотики и тому подобное.

Мартин разложил перед собой свою периодическую систему и что-то в ней помечает. Впервые за долгое время он отдыхает от своих забот. Кредитная касса, девушки — никто тут его не достанет. Для них он за пределами досягаемости и с каждой минутой удаляется все дальше. Со скоростью тысяча километров в час. Эвен повернулся к иллюминатору, хотя за стеклом темнота. Под нами Тихий океан. Могучий, свободный ото льда океан. В нем плавают акулы. Эвен наслаждается минутой. Он закусывает тем, чем с короткими интервалами угощает нас «Эйр Нью Зиланд» (Ladies and gentlemen, boys and girls — welcome aboard this Boing 747, bound for Honolulu, Rarotonga and Aukland).[21] Когда наши взгляды встречаются, Эвен поднимает вверх большой палец и уж бог весть почему произносит слова «Wonderful Copenhagen».[22]


Последние дни перед отъездом промелькнули в лихорадке сборов. Мы ездили по городу и закупали снаряжение. Водяной фильтр, примус, микроскоп, вместительные металлические ящики, которые должны защищать чувствительную электронику от стихий и резких ударов. Надо было еще наладить конфигурацию компьютера и спутникового телефона, чтобы они сочетались друг с другом. Все-то теперь надо конфигурировать! Раньше об этом и речи не было. Сверхъестественно бескорыстный умелец из золотых страниц сделал для нас эту работу. Он вовсю конфигурировал, а сам усмехался себе в усы. Видно было, что это ему по душе: какие-то выходы и вводы, стопбиты и биты памяти, совместимость и черт его знает, что там еще! Наконец спутниковый телефон и компьютер нашли общий язык и стали общаться друг с другом. Вообще-то эта штука впечатляет. На практике это означает, что мы сможем из любой точки на свете, где бы ни оказались, принимать и отправлять сигнал радиоэлектронной связи, а проще говоря, позвонить по телефону. Тарифные ставки, разумеется, кошмарные, но мне как-то удалось уговорить одну солидную газету, что им будет выгодно оплачивать эти телекоммуникации. За это я буду посылать им очерки о ходе исследовательской работы.

Мы также встали на учет в Норвежской авиационной скорой помощи. Мы надеемся, что при необходимости они прилетят и заберут нас. Если только поблизости окажется аэродром, тогда они прилетят. Так они сами сказали, и мы подумали, что условие вроде бы приемлемое. Беда только, что поблизости у нас не будет ни одного аэродрома. До него еще сутки добираться морем. На судне, которого у нас не будет. Так что надо постараться не болеть.


Из приятных вещей перед отъездом случилось следующее. «Хельспорт» предложил мне купить у них палатку, спальные мешки и накидки от дождя со значительной скидкой. Я тотчас же ухватился за это предложение. И вот сейчас с нами в багаже едет большая палатка «лавву» на восемь человек. У каждого из нас, кроме того, тропический спальный мешок и накидка от дождя. Потому что, как мы узнали, там довольно часто идет дождь. Обычно это как-то не приходит в голову. А оказывается, вон оно что! Небесные хляби разверзаются. Ну и все такого типа. Уж эти мне погодные клише! Все они родом из тропиков.

Другая новость — из музея «Кон-Тики»: они дали нам рулон миллиметровки и велели отмечать как можно точнее все следы прежних поселений, какие только встретятся нам на Мануае. Этот остров наверняка никогда не изучали антропологи и археологи, так что подобного плана еще нет. Там могут скрываться сокровища. Следы жизни. Для науки все интересно, объяснили нам в музее. Так что, мол, не подведите!

Затем мы связались с «Реал Турмат»[23] — фирмой, которая почти безропотно дала нам сто упаковок съестных припасов для экспедиции. Маленькие пакетики с селянкой, пастой, говядиной, сайдой со сливочной кашей, мясного рагу с картофелем и еще каких-то концентратов. Ты просто срезаешь верх пакетика, наливаешь туда кипяток, размешиваешь, даешь немного постоять и не успеешь оглянуться, как готово роскошное питательное блюдо. Такую еду употребляют серьезные ребята, когда поднимаются на Гималаи или участвуют в уитбредовских кругосветных парусных гонках.

И вот мы летим в самолете. Посланцы Норвегии, отправляющиеся на край света. Собирающиеся исследовать то, что лежит за пределами изученного мира. Все сомнения отброшены. Снаряжение у нас настоящее экспедиционное. Мы похожи на экспедицию. И мы таки экспедиция! А я — руководитель этой экспедиции.


Мысли во время третьего полета.

Мысль номер один. Небо и море. Так что же я такое затеял?

Мысль номер два. Как много всего, чего я не знаю.

Мысль номер три. С чего это они так громогласно и настойчиво говорят, чтобы мы держали ремни безопасности пристегнутыми?

Мысль номер четыре. Это только кажется или самолет действительно почти все время трясется?

Мысль номер пять. Теория моя ни за что не выдержит проверки.

Мысль номер шесть. Надо было мне стать врачом.


Из этих шести мыслей я дольше всего задерживаюсь на первой и пятой. Остальные по сравнению с этими всего лишь мелькнувшие мыслишки. Я сижу с ощущением, что здорово заврался. Набрался нахальства, и вот вам пожалуйста! Сказать правду, свою теорию я выдумал с кондачка. Меня опьянил свежий зимний воздух и дерзкие теории миграции Хейердала. Коньки так легко скользили по льду Лианванна, одна мысль цеплялась за другую. Я чувствовал себя таким сильным и уверенным. А теперь наступило похмелье. Если теория оправдается, будет, конечно, сенсация. Для лидера плохо, когда он терзается сомнениями. Я старательно скрываю свое настроение, но, спрашивается, не проглянет ли оно потом, так что рано или поздно его заметят.


Перед тем как отправиться в путь, я ратовал за то, чтобы самому, может быть, в компании с Мартином, поехать сначала в Южную Америку рубить бальсовые деревья и плыть на плоту через океан, как Хейердал с его командой. Ну чтобы всем доказать, что ли. Тогда даже если бы конькобежная теория и не оправдалась, мы все равно совершили бы геройский подвиг. Большинство категорически отказалось плыть на плоту через океан, но Эвен и Мартин, кажется, были не прочь. Нам наверняка хватило бы нескольких бальсовых стволов. Ведь строить плот на троих это же совсем не то, что на семерых. Мы вполне могли бы построить плот, как у Кариуса и Бактуса, с парусом и что там еще полагается, и запросто пересечь океан. Так я думал. Но потом Эвен и Мартин прочитали ту часть «Кон-Тики», где говорится о рубке деревьев и сплаве леса, и им сразу расхотелось. Им не понравилось описание джунглей, через которые пришлось пробираться Хейердалу и Ватсингеру. Этот лес стеной стоял по берегу реки, а в нем затаились голодные аллигаторы. И самое худшее! Цитирую: «Наш плот привлек пристальное внимание стоявших на берегу людей зловещего вида, которые представляли собой уродливую смесь индейцев, негров и испанцев». Эта фраза все решила для Эвена и Мартина. Они отказались ехать со мной. Несмотря на то, что мы, люди, живущие в современном обществе, придерживаемся иного отношения к представителям чужих культур, чем пятьдесят лет тому назад. Позитивное отношение мы впитали с молоком матери. Мы поняли, что мы, как и наши взгляды, ничуть не лучше других. Саамы, индейцы, эскимосы, негры — такие же люди, как и мы. Они — наши братья и сестры. Мы поняли, что в своем отношении к миру мы не должны исходить из мысли, что наша культура является единственно разумной. Этноцентрическое мировоззрение приказало долго жить. Так, по крайней мере, считал мой гимназический учитель обществоведения. Истинная картина имеет, однако, свои нюансы. Такие культурные и образованные люди, как Эвен и Мартин, начинают нервничать при мысли о том, до каких поступков может додуматься человек, в котором смешалась кровь индейцев, негров и испанцев. По словам Эвена, самое неприятное тут испанская часть. С неграми и индейцами всегда можно как-нибудь столковаться, они — дети природы, у них все в порядке с преданиями пращуров и т. д. А вот с испанцами это сложней, они гораздо неуравновешенней. Они — конкистадоры, жестоки к животным, к женщинам и к другим людям, они бессердечны, лукавы, алчны до золота и могут в любой момент сорваться из-за пустяка. Мартин уверял, будто бы видел статистическую работу, из которой явствовало, что все выжившие при крушении «Титаника» так или иначе имели в жилах каплю испанской крови.

Когда стало ясно, что Эвен и Мартин отказываются, я очень обиделся и рассердился. Наружно. Я только делал вид, а по правде, испытал облегчение. Хорошо, что обошлось без Южной Америки. Как-то там все не налажено. В политическом смысле вообще дело дрянь. Футбол и наркотики. Демократия настолько нестабильна, что никогда не знаешь, что случится завтра. Это я знаю от людей, которые там побывали. На дорогах носятся как сумасшедшие, а если тебя на этом поймают, только всего и надо, что дать полицейскому на лапу. Вдобавок и в джунглях опасно. Полно змей и черт знает какой нечисти. Достаточно заглянуть в любой номер «Нэшнл джиографик», чтобы убедиться, какие там обитают страшилища. Причем кое-какие из них даже еще не открыты наукой.

Решение созрело, когда мы позвонили одной девушке, знакомой Эвена, которая учится по обмену в Эквадоре. Она отнеслась к нашей проблеме серьезно и пообещала взять кокосовый орех, покрасить его в красный цвет (водостойкой краской), съездить на автобусе к побережью и бросить орех в Тихий океан. План заключался в том, что орех доплывет по течению до Полинезии и будет выброшен волнами прямо на наш остров. Конечно, это будет не слишком научно. Скорее, символический жест. В честь Хейердала. Наш способ воздать ему честь. Если орех доплывет, газеты посвятят ему целый разворот. Или хотя бы заметку.


Я читаю книжку о выживании. Ее написал какой-то псих из Особого подразделения военно-воздушных сил, суперэлитной части британских вооруженных сил. В книжке просто и доходчиво рассказывается, как можно выжить в самых что ни на есть экстремальных условиях. Надо всегда быть готовым ко всему чему угодно, где бы ты ни находился. Случиться может все. Похоже, норма для автора — это война. Стоит тебе на секунду расслабиться, и все — тебе кранты. Подобно тому, как есть люди, полагающие, что мы живем в теплый промежуток ледникового периода, этот тип уверен, что все время идет война, а если вам кажется, что это не так, то лишь потому, что вы случайно оказались в тихом местечке, но положение может измениться в любой момент. Поэтому нужно все время быть начеку, подозрительным, настороженным, в постоянном состоянии готовности. При необходимости можно убивать животных и людей. И нужно всегда (следует неустанно напоминать себе, что именно всегда) иметь при себе ящичек или сумку со спасательным набором на случай какого-нибудь ЧП. В ящичке лежат самые необходимые предметы, в сумке — набор побольше.

Набор ящика включает в себя спички, стеариновые свечи, кремни, увеличительное стекло, иголку и нитку, рыболовные крючки и лески, компас, стеклянный баллон, наполненный тритием (он может светиться годами, написано в книжке), стальную проволоку для изготовления силков, ножовку (ножовкой можно спилить даже очень толстое дерево), набор для оказания скорой помощи и лекарства (антибиотики, желудочные таблетки, антигистаминные препараты, противомалярийные таблетки и марганцовка), медицинский скальпель, кондомы (не для обычного использования, а для наполнения водой).

Сумку со спасательным набором нужно всегда держать под рукой, когда ты едешь на машине, плывешь в лодке или летишь на самолете. В ней должен быть аппарат для варки пищи, запас топлива, карманный фонарик, сигнальные ракеты, сигнальный флажок из флуоресцентного материала, горячее питье, а кроме того, покрывало из алюминизированного пластика, под ним можно укрыться в случае крайне неблагоприятных условий.

Я подумал, что зря я не прочитал повнимательнее эту книжку до того, как мы выехали из Тронхейма. Похоже, я слишком легкомысленно относился к этим самым средствам безопасности. У нас-то в Норвегии все так хорошо и надежно устроено. Там мы знаем друг друга. Ходим себе в гости. И очутиться в бедственном положении у нас — из ряда вон выходящий случай. Другая ситуация тут. Это же экспедиция! Того и гляди, попадешь в передрягу! «Помни, — говорится в этой книге, — голой рукой ты ничего не разрежешь. Твой нож — это настолько важная часть экипировки, предназначенной для выживания, что он всегда должен быть у тебя заточен и находиться под рукой, чтобы в любой момент ты мог его применить… Следи, чтобы он был чистым… Никогда не метай его в деревья или в землю… Выработай привычку постоянно проверять, на месте ли он у тебя. Это должно стать у тебя рефлекторным движением, когда ты входишь в теснину. Просмотр своих карманов и проверка снаряжения должны стать для тебя инстинктивным действием». Сурово сказано!

Вытеснив страх и придя немного в себя, я подумал, что напоминание не кидать нож в деревья или в землю звучит даже забавно. Очевидно, автор заметил, как мальчишки и взрослые мужчины любят этим заниматься. Без всякой практической цели. Кидаешь, чтобы посмотреть, воткнется нож или нет. Это универсальный рефлекс. Вот возьму, черт подери, и буду кидать ножик в деревья, подумал я. Авось и воткнется! Но Особое подразделение военно-воздушных сил не советует этого делать. Чтобы уж совсем довести себя до отчаяния, читаю главу под названием «Авиационные аварии».

«Падение самолета или вынужденная посадка на пересеченной местности влекут за собой драматические последствия». Там написано, как надо вести себя при падении и после него. Даются советы и сообщаются маленькие хитрости, увеличивающие шансы на выживание. «Когда самолет остановился, но не ранее этого, следует покинуть кабину тем способом, который был указан инструктором перед полетом… Чем больше вещей ты захватишь с собой, тем лучше. Однако не задерживайся, собирая свои личные принадлежности. Именно при таких обстоятельствах ты будешь рад, что взял с собой, кроме остального багажа, еще и ящик или сумку со спасательным набором».

Да что же это такое, конца этому нет!

«Ты будешь находиться в состоянии психического шока и находиться на грани паники. Если начнется пожар или будет риск возгорания, держись на расстоянии, пока опасность не минует, однако не уходи дальше, чем необходимо для твоей безопасности. Следи, чтобы никто не курил в случае, если где-то вытекает горючее… По возможности отдели мертвых от живых. Ведь мертвые представляют собой часть пугающего окружения, и без них легче успокоить выживших». Затем ободряющий призыв использовать в пищу продукты, к которым ты не привык. «Если в твой тренинг входили опыты, приучающие употреблять в пищу непривычные вещи, тебе будет гораздо легче обеспечить свое пропитание». Затем о том, что нужно приглядывать за детьми, если кто-то из них выжил в катастрофе. «Грудные младенцы выглядят очень хрупкими, но они многое могут вынести, — написано в этой книге. — Детям требуется утешение и забота, в особенности, если они потеряли своих близких… Нужно следить, чтобы они не бегали без присмотра. Не играли с огнем или подвергали себя иным опасностям».

Я вдруг пожалел, что так рано бросил заниматься в скаутском отряде. Здесь открывались такие возможности, о каких я тогда не догадывался. Я мог бы научиться обращению с ножом и веревками, и огнем, но я у них не выдержал. Я пробыл в отряде полгода, когда мне было семь лет, и мне хватило. Я этого не вынес. Отчасти потому, что я с малых лет скептически относился к коллективным вылазкам на природу. Отчасти потому, что мне казалось странно, зачем надо садиться в кружок вокруг женщины, которую полагалось звать Багелой, и играть в игру Кима: игру, где нужно за минуту запомнить, какие предметы лежат на полу (спички, лупа, карандаш, ключи и т. д.), после чего их закрывают, а ты должен эти предметы назвать. Багела не давала никаких поблажек. Только поспевай! Потом, может быть, будут экскурсии на природу, и тогда надо примечать все, что только можно. Вот прошел лось. Там сидит птичка. Ну в таком роде. Однако упущенного не воротишь! Мне никогда не быть волчонком. Я стал руководителем экспедиции, минуя скаутские ступени. Мне не избежать трудностей.

Загорелые стюардессы снова подают нам закуску. Сначала главное блюдо — что-то вроде пасты, а затем желающим предлагают хлеб из корзинки. Я беру кусочек хлеба, но не могу себя заставить съесть. Может быть, виноваты одолевшие меня сомнения по поводу исхода экспедиции, но я испытываю робость и малодушие. Я цепляюсь за этот ломтик хлеба. Вот мы и подружились! Я внушаю себе, что это живое существо, миленький зайчишка или белочка, и покачиваю его из стороны в сторону, как будто он идет ножками. Затем я сажаю его себе на плечо и даю посмотреть в окошко. Но не успела наша дружба зародиться, как стюардесса убрала еду вместе с моим дружком. Стоило мне на секунду отвлечься, и кусочек хлеба исчез. Мой лучший друг! Был и нету. Это не укладывается в голове.

Среди полинезийцев

Дрожащие, мы стоим и курим на аэродроме Раротонги, одного из островов Кука, временная разница в одиннадцать часов ощутимо сказывается на самочувствии, зато вокруг шеи у нас надеты гирлянды белых орхидей или как там еще называются эти цветы. В этой стране не разрешается разбивать палатки, поэтому я боялся, как бы таможня не завернула нас тут же обратно, обнаружив, что наши ящики битком набиты экспедиционным оборудованием. Мы объяснили, что везем подарки, и таможенники приняли это заявление благосклонно. Должно быть, решили, что подарки — это хорошо. Нас пропустили. И вот мы здесь. На Раротонге. Маленьком островке с одетыми зеленью скальными образованиями, по ним там и сям разбросаны пальмы. Небо затянуто тучами, накрапывает дождик. Жарко, но не так чтоб слишком. Реактивный авиалайнер, похоже, самое крупное сооружение на острове. Время — шесть утра.

Улыбающийся мужчина, которого, как нам сперва послышалось, зовут Гаффельтрак, жмет нам по очереди руку и поздравляет с приездом. Они с женой — хозяева пансионата, где мы будем жить. Услышав его имя, Ингве вздрогнул от неожиданности и даже переспросил, правильно ли он понял, что хозяина зовут Гаффельтрак. Оказалось, нет. Зовут его Коффери. Ингве восхитился: какое красивое и экзотическое имя — в нем смешались кофе и эвритмия, и тут же спросил, нельзя ли все-таки называть его Гаффельтраком. Дружелюбное выражение Коффери сменяется ледяным, и он окидывает Ингве злобным взглядом: еще чего вздумали! Либо называйте меня Коффери, либо подыщите себе другой пансионат. О! Здесь живет гордый народ, не склоняющий головы! С ним шутки плохи!

Мы погружаем багаж в пикап Коффери и отправляемся к пансионату. С левой стороны — море. Вдоль дороги стоят маленькие домики, с огородами, курами; ездят мопеды, изредка попадается автомобиль. Люди в большинстве еще не проснулись. Коффери объясняет, что на Раротонге сегодня воскресенье, а его жена, между прочим, немка («She is German of course»[24] — сообщает он, не уточняя, почему сие обстоятельство само собой разумеется).


Сидим сонные на крытой террасе самого большого из всех бунгало, по которым нас расселили. Эвен отправился по кокосы и минут через пять-шесть возвращается с добычей. Он сияет от счастья — такая экзотика! Он принимается рубить по ореху саамским ножом, чтобы расколоть скорлупу. Эвен орудует так непрофессионально, что со стороны страшно смотреть. По телевизору это выглядит иначе. Но вот орех вскрыт, и, сделав на пробу первый глоток прозрачной жидкости, Эвен пускает орех по кругу. Вкус сладковатый и молочный. Не так замечательно, чтобы хотелось пить это каждый день, но, в общем, вполне ничего. Заглядывает как бы мимоходом Коффери и говорит, чтобы мы не стеснялись и угощались фруктами и кокосами. Ешьте, мол, сколько хотите. Только с орехами надо поосторожнее. Они висят высоко и, когда падают, стукают очень весомо. Среди смертей от несчастного случая удар кокоса по голове здесь относится к числу самых распространенных. А пальмы нависают почти над всеми дорогами, так что прогуливаться по ним довольно-таки опасно.

В саду при доме растут папайи, манго, киви и лайм. Достаточно протянуть руку. Итак, не успели мы сойти с самолета, как уже полным ходом привыкаем к укладу жизни, основанному на охоте и собирательстве. Сплошной О-цикл! (Эрленд работает очень хорошо. Позитивное отношение и самостоятельность в решении проблем. Проявляет интерес и активен на уроках.)


География: острова Кука представляют собой архипелаг из пятнадцати островов, разбросанных на пространстве в два миллиона квадратных километров. Для сравнения: Норвегия и остров Ян-Майен занимают всего лишь 386 958 квадратных километров, включая Свальбард.

Главный остров — Раротонга. На нем проживает десять тысяч человек из восемнадцатитысячного населения островов Кука. Столица, в которой мы сейчас находимся, называется Аваруа и занимает площадь, равную нескольким футбольным стадионам. Здесь есть магазины, и бары, и кинотеатры, и все прочее. Архипелаг расположен в трех тысячах километров к северо-западу от Новой Зеландии, к югу от экватора, но севернее Южного тропика. Климат тропический, то есть жара адская и влажно, через неопределенные промежутки времени на острова налетают разрушительные ураганы. Население — сплошь из полинезийцев, они близко родственны новозеландскому народу маори. Первый контакт населения с европейцами относится к 1789 году (дата чем-то знакомая), когда заявился один из мятежников с Баунти, произведя большой переполох. До этого на самом северном острове успели поживиться испанцы, а капитан Кук исследовал южные острова и, понятное дело, назвал их в честь самого себя. Позднее, в XIX веке, на архипелаг ринулся боевой отряд миссионеров, они завезли на острова учение Христа и ряд европейских болезней, причинивших местному населению много неприятностей, прежде чем их удалось победить. Дальние отзвуки того визита до сих пор напоминают о себе в виде англоязычно звучащих имен, непомерного усердия в посещении церкви, а как следствие — благочестия, пугливого взгляда и привычки подавлять свои чувства.


Удобно расположившись на террасе, мы с Эвеном бездельничаем. Мы вымотаны жарой и перелетом. Неплохо было бы чуток поспать, но не получается. Меня охватила непобедимая вялость. Мы еще не знаем, что это ощущение непрестанно будет сопровождать нас на протяжении всей экспедиции. То, что сейчас, — еще цветочки, предварительный намек на то, что нас ждет впереди. Но мы этого еще не знаем.

После долгих разговоров: идти — не идти, мы лениво поднимаемся, выходим на воскресную улицу и, купив гроздь бананов, тащим ее вдвоем, ухватившись с двух сторон, домой, все время поглядывая на пальмы и передвигаясь зигзагами во избежание потенциальной опасности от падающих орехов. Мы чувствуем себя так, словно попали под перекрестный огонь и на каждом шагу рискуем жизнью. А поскольку мы не вооружены, нам нечем отстреливаться. Мы совсем беззащитны. Идем, два жалких туриста, отданные на произвол и посмешище падающих орехов и местного населения, которое, кстати, в этот час катит на мопедах в церковь.

Руар встречает нас сидя на террасе с банкой пива. У него утомленный вид, и он никак не может решить: прихлопнуть ли ему муху или лучше не беспокоиться?

Выходит Мартин с заспанными глазами. Ему, говорит, приснился тревожный сон. Кажется, во сне его мучили угрызения совести из-за того, что он недостаточно ходил на лыжах. Он любит лыжи, но ему всегда кажется, что он ходил слишком мало. В Норвегии давление общественного мнения принимает чудовищные размеры в том, что касается лыжного спорта. Если ты нечасто ходишь на лыжах, тебе вообще нечем похвастаться. И вот теперь здесь, где царит тропическая жара, а снега нет и в помине, подсознание улучило удобный момент, чтобы переработать эмоции. Во сне Мартин видел себя стоящим у подножия горы Мёрдарбаккен в Фалуне, на трехмильных гонках, которые ежегодно проводятся в рамках Шведских лыжных игр. Снег был липкий, и вообще все хуже некуда. Мартин еле полз, хотя выкладывался изо всех сил. То и дело его обгоняли другие лыжники, а когда он наконец-то взобрался на вершину, то увидел там в полном сборе всю элиту лыжных гонок на длинные дистанции. Они безжалостно потешались над ним и грозились убить. Дэли, Мюллюле, Альсгор, Прокуроров (Проккен), Вальбуса и другие, кого Мартин с ходу не узнал, хотели его убить. Мартин повернул назад, чтобы съехать вниз, но Мёрдарбаккен вдруг перевернулась и оказалось, что путь Мартина опять лежит в гору, а элита лыжных гонок на длинные дистанции приблизилась, и Мюллюле заорал: «Мы тебя убьем!» И тут Мартин проснулся. Он сказал, что очень разочарован. Никогда бы не подумал такого об элите стайерских гонок. Такие солидные, хорошие люди, как гонщики на длинные дистанции, оказались заурядными убийцами. Вот как можно иногда ошибаться! И особенно его разочаровал Мюллюле. Он всегда казался Мартину таким симпатягой. А тут выдал себя во всей красе. Нет, спорт высоких достижений — грязное дело!

Потом Мартин вдруг вспомнил, что Стуре Сивертсен тоже был среди шайки убийц. Тактик Сивертсен, хитрец и добрый, милый человек. Непостижимо!

Мартин сидит и тихо качает головой. Не спрашивая, надо ли, я протягиваю ему банку пива, и он бросает на меня благодарный взгляд, исполненный чувства, за то, что нашелся человек, который его пожалел.


Сначала мы ни за что не могли взяться и только спали да пили пиво, но, проведя так неделю, слегка очухались и уже могли думать о дальнейших шагах по осуществлению своей экспедиции. Наш помощник Магне, норвежец, который организовал нам контракт об аренде острова, сейчас в отъезде, но он оставил нам указания, к кому следует обращаться.

В продуваемой ветерком конторе на набережной сидит человек по имени Тапи, у него есть нужные связи, и он может нам посодействовать, если захочет. Приняв всю нашу компанию, он в течение короткого собеседования успевает нас здорово запугать. Мы пытаемся скрыть наш страх перед неизвестностью, но Тапи не обманешь, он мгновенно раскусил наши уловки. Туземцев не проведешь! Все наши вопросы в основном сводятся к одному: чего мы должны остерегаться? Is this dangerous? Is that dangerous?[25] И он подтверждает нам: да, почти все связано с опасностью. Он рассказывает, что Мануае — не просто обыкновенный необитаемый остров. Ему нет равных в мире, потому что его коралловый риф и лагуна сохранились в первозданном состоянии. Лагуне острова Мануае предполагается придать статус национального парка. Это означает, что там можно встретить чуть ли не все виды живности, обитающей на пляжах и в мелководье. Во время собеседования я делаю заметки в блокноте, а затем подчеркиваю двойной чертой то, что написано в «Книге о выживании». В результате у меня набегает длинный убийственный список: чего мы должны остерегаться. Первое и главное — солнце. Солнце в здешних широтах дьявольское. Пять минут на солнце без соответствующей защиты, и все — ты уже валишься с ног и, по выражению Тапи, ловишь кайф от галлюцинаций. На втором месте — рыба-камень: «Если наступишь на нее, то от укола шипов, расположенных на спинных плавниках, получаешь порцию яда, что ужасно больно и может представлять опасность для жизни». За ней следует скат. Огромные, похожие на птиц рыбы с размахом крыльев в несколько метров: «Ядовитый шип на хвосте может нанести тяжелый, порой смертельный вред». Мурена. Угорь толщиной с мужскую ляжку, вооруженный жуткими зубищами. «Мурены встречаются в придонных водах. Они кусаются, как бешеные, обороняя свою нору». Морские змеи. «Они не нападают первыми и редко кусаются, но их яд — самый страшный из всех змеиных ядов. Старайся не приближаться к ним в воде. Встретив на берегу, их можно поймать длинной рогулиной — они очень вкусны». Раковины. Гигантские «раковины-убийцы, зарывающиеся в глубину тропического рифа, иногда достигают таких размеров, что, захлопнувшись, могут удерживать точно в капкане руку или ногу». Акулы. А как же без акул! «Если поблизости есть акулы, старайтесь в воду не мочиться и не испражняться, поскольку это привлекает акул… Опустите голову под воду и кричите. Лучше всего делать это группой, но может подействовать и когда ты один. Если у тебя есть нож, приготовься им воспользоваться. Меться акуле в нос, или в жабры и в глаза». Кроме всего прочего, нужно быть осторожным с кораллами, они наносят незаживающие раны, причем некоторые ядовиты. Следует остерегаться ударов кокосовых орехов по голове, кокосового краба (у него невероятные клешни, кокосовый краб, только представьте себе, залезает на вершину кокосовой пальмы, там отщипывает свежие орехи и потом их поедает). Еще есть коварные морские течения, насекомые (комары, песчаные мухи, кусачие тысяченожки), ураганы, нехватка воды и еще, как мы узнали на собственном опыте, — ностальгия.

Эвен вычитал, в чем выражается симптом настоящей ностальгии. Верный, так сказать, ее показатель: человек начинает ругать разные другие места — чертов Париж, например. Если так, значит, ностальгия на пороге.


Во всех отраслях есть свои писаные или неписаные предостерегающие лозунги, но, по-моему, наш списочек — самый длинный. Мы с удовольствием обошлись бы и без него. Нас начинают одолевать страхи. Единственный человек, на ком они заметно не сказываются, это Руар. Он у нас твердый орешек. Некоторые (я сознательно не называю имен) уже поговаривают, а не бросить ли нам затею с экспедицией, но я держусь твердо и, как хороший стратег, на всякий случай созваниваюсь с цветочным магазином в Осло с просьбой передать роскошный букет Норвежской авиационной скорой помощи для того, чтобы заручиться с их стороны позитивным отношением, которое побудит их предпринять экстренные усилия, если мы попадем в беду.

Вот уже несколько дней прошло в ожидании зафрахтованного Тапи судна, оно единственное в этом районе может доставить нас на Мануае. Наше состояние напоминает апатию. Мы сидим на террасе и пьем пиво, глядя на потоки дождя, они хлещут с неослабевающей силой.

Все тропическое, кажется, отличается чрезмерностью. Дождь, жара, зелень, численность насекомых и петухов, ночной мрак.

Ребята развлекаются, гоняя несчастного таракана туда и сюда, пока Эвен не приканчивает его, раздавив новенькой сандалией Эгиля. Эгиль обижается и говорит Эвену, что тот мог бы выбрать другую сандалию, постарее.

Мелкие конфликты. Так текут наши дни.

Я сам коротаю время, вырезая разные штучки из бананов. Хорошенькие, маленькие безделушки. Банан твердый, как камень, и совершенно непригоден для еды. Я выставляю свои изделия на террасе и фотографирую.

Эгиль и Ингве задались целью доказать друг другу, кто кого может положить на лопатки. Они перебрасываются именами былых спортсменов и их достижениями, пока один из них не заявляет, что он пас. Еще они затеяли спор, как правильно называется Тунис: Tunis или Tunesia.[26] Главный аргумент Ингве заключается в том, что в наше время почти не осталось названий стран, оканчивающихся на — ia. Так, дескать, Тунис назывался раньше. Эгиль тут же ловит его на промахе и сыплет названиями: Испания, Болгария, Боливия и еще два-три десятка стран, чем подрывает легковесные доводы Ингве. На этот конфликт они потратили целый день. Аргументы принимают все более обидную форму. Под конец мне пришлось вмешаться и откопать словарь CD-Rom, записанный у меня в компьютере. Тут их дискуссия завершается. Эгиль прав. Тунис у нас называется Tunesia. Поняв, что проиграл спор, Ингве проводит остаток дня в уединении.

Ким тоже отдыхает, но мысленно готовится к жизни на острове. В его мрачном воображении художника все опасности представляются особенно жуткими и удивительными. Наш Ким усматривает здесь некую диалектику. Он заговаривает о том, что мы должны поставить на колени фауну острова Мануае. Показать ей, кто тут хозяин. Так, например, по прибытии мы можем убить по одному представителю каждого вида. Тогда остальные еще подумают, прежде чем бросаться на нас. «Хорошая идея, Ким!» — говорим мы, надеясь, что он и сам одумается, не дожидаясь, когда мы объясним ему, какая идеология скрывается за такими поступками.

Эгиль не спит и бродит в потемках. Он посветил на меня фонариком и сказал, что его разбудило какое-то завывание и ритмический бой барабанов. Может быть, это какой-нибудь туземный ритуал, предполагает он. Полинезийцы, с которыми нам довелось встретиться, производят не особенно надежное впечатление. По их виду невозможно сказать, что у них на уме. И чем они там занимаются по ночам, нам понять невозможно.

Кима ужалила толстая оса, в какие-то считанные секунды его рука здорово вздулась. Оса, погибшая от травм, нанесенных в ответ могучим хлопком, преподносится на экспертизу мистеру Коффери, и он сообщает, что оса не идентична той, что представлена в «Книге о выживании», которую раскрыл перед ним Ким: «Ощущение от укуса такое, как будто тебя ткнули раскаленным шилом, несколько таких укусов одновременно могут представлять угрозу для жизни». Но это, значит, другая оса. Огромная и страшная, но не представляющая угрозы для жизни. После этого случая Ким держится начеку. Осторожно выглядывает из-за углов.


После нескольких дней бездеятельности появилась охота искупаться. Дождь наконец перестал. Коффери дает нам велосипеды, и мы катим мимо аэродрома, а затем еще немножко вдоль побережья. Если глядеть только направо от дороги, вид все больше напоминает датский пейзаж на побережье Зеландии. По-моему, если не придираться к деталям, то он похож на пляж возле Хорнбека. Еще малость, и мы будем в Копенгагене. А там я закушу свиной колбасой с хлебом и всем, что к ней полагается.

Мы купаемся и валяемся на песке. Море невероятно теплое. Градусов тридцать, так приблизительно оценивает температуру Руар, а с его приблизительной оценкой никто никогда не спорит, на нее можно положиться. Так теперь повелось. Уже вырисовывается определенный порядок. Он ощущается во всем. Я беру кусочек коралла, и тут же на ладони проступает кровь. Проплавав четверть часа, я обнаружил, что у меня обгорела спина. Надо обзавестись перчатками ныряльщиков, плавательными майками и тапочками. Будучи убежденным противником лишней экипировки, я сдаю свои позиции. Без этих предметов, действительно, не обойтись. Мысленно набрасываю план покупок и распределяю, кому за чем идти, — пока только мысленно. Остальные еще не догадываются, а я все уже четко распределил. Вот как должен работать хороший руководитель экспедиции, думаю я. Он намечает план, уточняет, и все становится ясно и четко. Без долгих проволочек. Сделал, и готово!

По дороге домой на нас обрушивается ливень, так же внезапно, как недавно прекратился. И хлещет пуще прежнего. Так часто бывает. Я проверял по литературе: непогода налетает так же внезапно, как и прекращается, и редко в ослабленном варианте. Внезапно и резко. В литературе это отмечено во всех описаниях погоды. И если погода меняется со штормовой на солнечную и штиль, то тоже внезапно. Не так, чтобы перемена растягивалась на часы и дни, а внезапно. Такие фразы мне всегда казались смешными и слишком надуманными. Я считал, что погода подчиняется воле рассказчика, но теперь понял, что рассказчик подчинялся воле погоды.

Дождь лупит с такой силой, что прямо больно. Без накидок нам просто был бы конец. В довершение у Мартина сломался велосипед. Цепь застряла и никакими силами не поддается. До дома далеко. Мартин пешком тащится с велосипедом, мы оставляем его, а сами едем вперед просить Коффери, чтобы тот подобрал беднягу на пикапе. Коффери неохотно соглашается. Маленькие драматические и совсем не драматические события. Из них и складывается жизнь.

И снова мы сидим на террасе чуть ли не в прострации. Ребята теряют терпение. Я опасаюсь, что моральный дух упадет, прежде чем мы примемся за дело. Все дождь и дождь. Мы же собрались в путь за новыми открытиями! Чтобы Норвегия стала заметна на мировой карте. Мы явились сюда не затем, чтобы пить пиво и играть в дорожные шахматы. Мы заразились общим настроением, царящим на Раротонге. Жизнь тут течет в замедленном темпе. Спешить некуда. Туземное население, похоже, живет настоящей минутой, да и то еле-еле. По нашему впечатлению, что-то незаметно, чтобы социальные системы функционировали здесь, как им полагается. Надо скорее отправляться, пока мы не пропитались здешними настроениями. Как неустанно повторяет Ким: «Нar blir inga barn gjorde».[27] Ким любит высказываться по-шведски. Не знаю почему. Но у него получается круто. Как будто шведы покруче нас.

Я поймал Тапи на набережной и поговорил с ним. Тапи уверяет, что судно уже на подходе. В северной части архипелага у них были какие-то проблемы с погодой, поэтому, мол, они задерживаются. Расписания в этой части мира не действуют, говорит он. Тут все зависит от могущественных сил, так что выдерживать расписание можно только тогда, когда они на твоей стороне. А еще он спрашивает, не отправить ли с нами проводников, знакомых с местными условиями. Как мне покажется такое предложение? У меня оно не вызывает никакого энтузиазма. Мне совершенно не хочется. Тапи кивает, но я ухожу от него с таким чувством, что за мной не останется последнее слово. Я уже пожалел, что задавал столько дурацких вопросов в нашу предыдущую встречу. Очевидно, он нас раскусил и понял, что мы совсем зеленые новички. Мне это досадно. Семь норвежских писателей и ученых! Звучало так здорово! И вот наступает разоблачение. На мой взгляд, уж больно рано.


Мы начали отовариваться. Довольно по-крупному в смысле объема. Канистры для воды, принадлежности для подводного плавания, ножи-мачете и топоры, плащи и корыта, столовые приборы, огромное количество риса, фасоли, приправ и всего прочего, что даст возможность Руару поддерживать наши жизненные силы. Пять тюбиков с мазью, содержащей антибиотики, под названием бактробан. Очевидно, она относится к предметам первой необходимости на случай царапин или порезов. Крем от загара и алоэ-вера от сухости кожи. Парафин для плиты и лампы, а также батарейки для фонариков и еще куча всяких мелочей. В дополнение к этому наше снаряжение включает большой запас предметов для игр и развлечений. Фрисби, петанк, волейбол, бумеранги, колоды карт, шахматы, ятзы и тому подобное. Это тоже нужно.

Судно стоит у пристани. Нас ждут. Ко мне направляется улыбающийся Тапи и просит меня познакомиться с двумя коричневыми парнями, они стоят рядом и улыбаются. Улыбаются все. Это Мии и Туэн.

— Они поедут с вами, — говорит Тапи.

Я отвечаю, что, кажется, мы уже договорились, что справимся без посторонней помощи. Тапи говорит, что вовсе мы так не договаривались. Мии и Туэн поедут с нами. Только так, и не иначе. Не может быть и речи, чтобы отпустить нас без сопровождающих. С морем шутки плохи. Мало ли что может случиться. Тапи не желает нести ответственность, если с брошенными без присмотра на необитаемом острове семью норвежскими писателями и учеными вдруг что-то стрясется. Это — критический момент! Мое самолюбие задето. Ведь я — руководитель экспедиции, а сейчас мое лидерство поставлено под сомнение. За нами нужен присмотр! К нам приставляют нянек! Ужасно, ужасно неприятное положение! Самая мысль о том, что мы не сумеем вести себя как надо, если нас оставить без присмотра, действует убийственно: а как же свободное проявление личности? Нам придется все делать с оглядкой. Придется притворяться. Катастрофа!

Мии и Туэн, оказывается, представляют собой население Аитутаки — формально они владельцы Мануае. Им принадлежит право рыбной ловли в лагуне и право взимать плату за использование остальных природных ресурсов. Я оцепенел в раздумье, в первые секунды у меня даже мелькнула мысль, а не прервать ли на этом все путешествие, но в следующий миг нас уже погнали на судно по сходням, а затем заработал мощный дизельный мотор. Слишком поздно! Сокрушительное поражение. Я развенчан и разоблачен. Я уже не начальник собственной экспедиции. Что скажет норвежский король? Не таким он представлял себе это предприятие!

Ребята принимают случившееся более спокойно. Они говорят, что в общем-то это, наверно, не так уж и глупо. По крайней мере, в смысле безопасности, так будет даже лучше. Но Эгиль настроен скептически. Он боится, что присутствие туземцев помешает ему полностью проявить свою личность. Ему не нравится, что посторонние люди будут наблюдать за нами во время наших научных исследований и развлечений. При них, чего доброго, еще и купаться придется в плавках! Либо так, либо надо сломать все межкультурные преграды. Мии и Туэн должны понимать нас, а мы их, чтобы все участники принимали друг друга такими, какие есть. Но тут уж потребуются гигантские усилия. Невообразимые.

Опомнясь от потрясения, я собираю ребят и выступаю с импровизированным анализом создавшейся ситуации. Прошло неплохо. Я говорю, что надо постараться увидеть во всем позитивную сторону. Вмешались непредвиденные обстоятельства, которые мы не в состоянии контролировать. Мы никак не можем на них повлиять. Однако это еще не причина, чтобы горевать, говорю я. Сам я никогда не был приверженцем такого подхода, чтобы во всем негативном стараться отыскать позитивную сторону, но все же речь получилась довольно убедительной. Она подействовала. Все воспряли духом, вновь обретя оптимизм, хотя бы поверхностный. Мы поддерживаем друг друга. Именно этому мы учились во время своих тренировок в бассейне и у меня дома. Мы команда что надо!


Перестав переживать, я пошел проверить, на месте ли наше снаряжение и хорошо ли оно закреплено. Я старательно избегаю встречаться взглядом с Мии и Туэном, которые уже начали следить за нашими передвижениями. Брат Тапи успел собрать несколько гарпунов для ловли рыбы. Я делаю вид, будто проверяю, хороша ли его работа. Гарпуны сложены вместе с канистрами для воды в двенадцатифутовой алюминиевой лодке с подвесным мотором, привинченным к днищу. По идее, мы должны использовать эту лодку, чтобы перебраться через коралловый риф на остров.

Я завожу дружбу с капитаном. Он рассказывает, что его судно, как это ни странно, имеет норвежское происхождение. Магне и Тапи пригнали его с острова возле Тронхеймского фьорда. С Хитры или с Фрёйи. Там оно свое отслужило, но тут великолепнейшим образом обрело новую жизнь. Таков теперь мир. Вещи, которые выбрасывают за ненадобностью жители индустриальных стран, продаются туда, где меньше денег и не так строго соблюдают правила безопасности. Это грузовое судно. Его длина составляет метров двадцать пять-тридцать. Нам предоставили место на самой корме, на палубе, с шестью гамаками, в них мы можем валяться и спокойно любоваться на море. Раротонга остается все дальше и дальше за кормой. Пока что сплошь романтические впечатления.


Спустя несколько часов вся романтика улетучилась в область преданий. Вот и для нас настал час испытаний, подумал я. Ким с его тонкой и ранимой душой художника валяется на палубе, размазанный среди пятен машинного масла и банановой кожуры в луже собственной блевотины. Он уже не способен воспринимать ничего вокруг. Судно сильно раскачивается из стороны в сторону. С каждой волной его захлестывают тонны морской воды, она прокатывается по всей палубе, прежде чем стечь в море. Мне страшно. Я тоже блевал, но, по сравнению с Кимом, более цивилизованно. Руар словно и не заметил качки. Интересно знать, на чем сломается Руар? Эвен, Эгиль, Ингве и Мартин лежат в гамаках и выглядят довольно бледно. Невозможно заняться каким-то разумным делом. Остается только лежать и ждать, когда волнение утихнет. Тут шкиперу вдруг пришла в голову неожиданная идея, и он сообщил нам: перед тем как направиться к Мануае, он зайдет сначала на другой остров. В этих местах людей часто посещают неожиданные идеи. Тут все вроде как в штейнеровской школе. Они сами решают, чем им заниматься, меняют свои планы, как сочтут нужным. И в этой неразберихе мы собираемся устроить свой летний лагерь!

Решение шкипера означает, что нам предстоит провести один лишний день на борту. Это худшая новость за все последнее время. На камбузе для нас приготовили спагетти с мясными консервами.


На Атиу остановка. Островок, где живут люди и есть почта, между густых зарослей кое-где проложены коротенькие дороги. На набережной нас встречает Роджер — этакий новозеландский доктор Джекил и мистер Хайд. Судя по выражению лица, его ничто не может напугать. Он привел нас в свое бунгало, и там мы, сами не заметив как, открыли банки с пивом. Только несколько часов спустя Ким произнес первые слова. Еще недавно он смотрел смерти в глаза. Ну что тут скажешь! Словами это не опишешь! Язык наш пуст и лжив. Мы с Эвеном взяли напрокат мопеды, объехали остров, искупались, и я снова порезался о кораллы.

Роджер выставил нам еще пива и развлекал, пока мы не повеселели, и тут он отверз уста и показал себя настоящим монстром. Он решил подготовить нас к самому худшему. Например, он слыхал, как один человек вызывал с Мануае помощь по радио. Он там чуть не сошел с ума. Песчаные мухи доводили его до помешательства. Он еле пищал, умоляя за ним приехать и забрать с острова. Песчаные мухи отвратительны. Такие малюсенькие, их еле разглядишь глазом. От них не спасает ни москитная сетка, ни вообще ничего. Они могут сожрать человека. И еще: если налетит ураган, настоящий, такой, какой бывает раз в сто лет — а это может случиться, сейчас самый сезон, — тогда нас ждет верная гибель. Волны накроют остров целиком. Такое не так давно случилось с островом неподалеку от нашего. Народ гибнул как мухи. А Мануае лежит очень низко над уровнем моря: всего каких-нибудь два-три метра. В дополнение к этому Роджер подтверждает нам все, что мы и без того знаем о других опасностях. Он говорит, что не хотел бы оказаться на нашем месте. Я только надеюсь, что Норвежская авиация скорой помощи получила наш букет, а какая-нибудь благожелательная секретарша выставила его на самом видном месте.


Я отвел Роджера в сторонку и еще раз проверил на нем, какое впечатление производит моя теория о заселении Полинезии обитателями Южной Америки в эпоху оледенения Тихого океана. Сейчас мне требуется хоть какая-то поддержка, чуточку позитива — но он только посмотрел на меня и покачал головой.


Роджер на Атиу король. Он всем тут заправляет. Без его участия не обходится ни одно здешнее предприятие. Зайдя в лавку, мы услышали разговор. «What's Roger up to today?»[28] — спрашивает кто-то. «He's cutting timber»,[29] — отвечает другой. Куда ни сунься, всюду Роджер. Его имя открывает перед вами любую дверь. Мы с Мартином навестили здешнего доктора, чтобы пополнить свой запас антибиотиков (мы что-то сильно занервничали), и стоило нам упомянуть Роджера, как тот сразу же одарил нас таблетками совершенно бесплатно. Слух о нас разнесся по острову: эти люди вздумали отправиться на Мануае. Господи, помилуй их!


На следующий день судно продолжило прерванное плавание. Теперь волны потише, но Ким все равно лежит белый как полотно и не способный ни к какому общению. На закате мы подходим к Мануае и едва успеваем разглядеть полоску песка и пальмы, как все окутывает ночная тьма. Капитан стал на якорь не доходя рифа и сказал, чтобы мы приготовились с рассветом покинуть корабль.


Эту ночь я почти не спал. С того места, где я лежу, виден ковш Большой Медведицы. Он перевернут вверх тормашками — отчетливый знак, что мы забрались далеко от дома. Я все думаю, когда будет рассвет. Кому нужен такой густой мрак? Через неравные промежутки времени я встаю и прохаживаюсь по палубе, закусываю печеньем «Капитанское», выкуриваю сигаретку. Эгиль стоит, уставясь во тьму. Он думает, что опять собирается непогода. Мне кажется, он ошибается. Я не полагаюсь на Эгиля в том, что касается толкования мелких и путаных погодных примет. Во многом другом я на него полагаюсь, но в этой области — нет. Спор кончается обычными пререканиями, и я чувствую, что на сей раз моя возьмет, отчего по всему телу расплывается тепло.

Потом я снова ложусь в гамак и переживаю, мысленно переоценивая свою затею. До этой минуты мои прожекты носили чисто персональный характер и не вырастали во что-то гигантское, выше меня ростом. Но эта экспедиция не по моим силенкам. Я затеял нечто, что мне не по плечу. Столько людей кроме меня вовлечены в предприятие, которое я задумал и организовал! Целая система заработала только по той причине, что мне вздумалось что-то такое создать и у меня возникла собственная идея миграции. От такого кто хотите занервничает! Я чувствую, что мне это неприятно. Не знаю, дозрел ли я до таких задач. Появись сейчас какое-нибудь начальственное лицо и спроси вдруг: а кто тут за все отвечает? — я бы спрятался в кусты. Сперва отказался бы: не я, мол, не я, а потом скрылся бы.

Счастливы те, у кого не возникало идей о миграции.


Понапрасну промаявшись несколько часов в гамаке, я наконец вздремнул. Мне приснилось, что я занимаюсь сексом с Джери из группы «Spice Girls». В бодрствующем состоянии она представляется мне самой вульгарной и неаппетитной из всей этой компании, но у подсознания свои пути. Я не могу им управлять. Подсознание само выбирает, чего ему надо.

При первом проблеске рассвета я уже стою у поручней и смотрю на проступающий перед глазами остров Мануае. Величавое зрелище! Коралловый риф протянулся на сколько видит глаз, а за ним раскинулся остров с песчаным пляжем и пальмовой рощей. По сути, тут как бы два острова. Они расположены двумя полумесяцами, повернутыми друг к другу. Я видел карту шкипера. Между островами — лагуна, просторная и кристально чистая. Наконец-то запахло птицами. Между прочим, впервые. Давно пора! Проснулся Мартин, подошел, встал рядом со мной, загадочно улыбаясь. Перед нашими глазами не что иное, как банальная картинка южного океанского острова. Картинка, давно вошедшая в наше коллективное бессознательное. Затаенная улыбка — единственно разумная реакция на нее. Я рассказываю Мартину свой сон, и он признается, что ему тоже снилось нечто подобное. Он даже ездил в турне со «Spice Girls» и очень даже понравился всем пяти девицам.


Легкая лодка спущена на воду и наполняется нашим снаряжением. Мии и Туэн считают волны, в точности, как Папильон из одноименной книги и фильма. Через риф тянется узенький проход. Мы должны попасть точно в него. Ширина рифа целых тридцать метров, преодолеть его в другом месте невозможно. Проход — единственный путь к берегу. Мии сообщает, что каждая одиннадцатая волна достаточно высока, чтобы пронести в лагуну. Мы с Кимом первыми сели в лодку. Капитан и команда желают нам удачи. Только тут я осознал, что наша высадка связана с настоящей опасностью. Капитан говорит, что были здесь и погибшие.

Мы ждем на самой кромке рифа и считаем волны. Внезапно Мии дает полный газ, и мы несемся на гребне волны. С грохотом натыкаемся на кораллы. Мы промахнулись на несколько метров. Все выскакивают из лодки и перетаскивают ее волоком к проходу, а каждая волна грозит опрокинуть лодку. Наконец мы устанавливаем лодку там, где надо, и гребем что есть сил. Мы двигаемся к острову. Вдруг грести стало легко. Мы в лагуне. Вода в ней зеленая и тихая. Мы бредем по мелководью к берегу, подталкивая лодку. Вода нам по пояс, потом до бедер, потом только по колено. Я первым выскакиваю на берег и замираю в умилении. Следом за мной выходит Ким. Мы обнимаемся. Ким рад без памяти, что под ногами снова твердая почва. Я тоже рад, но в более общем смысле.

Тридцать два костра

Первый день

Мы с Кимом встречаем на берегу по очереди выходящих из воды ребят. Все добрались благополучно. Мы пихаемся, как мальчишки, и ругаемся, потому что у нас не хватает слов, чтобы выразить нашу радость. Затем переносим снаряжение к опушке леса, или джунглей, как предпочитает выражаться Эвен, чтобы вещи не валялись на солнцепеке, или чем черт не шутит, если хлынет дождь. Лодку мы вытаскиваем подальше на берег и на всякий случай привязываем к пальме. Судно, на котором мы прибыли, на прощание дает два гудка и скрывается за горизонтом. Теперь мы совсем одни.

Мы потрясены открывшимся перед нами зрелищем. Остров фантастически красив. Пляж растянулся в ширину на двадцать метров и покрыт смесью песка и коралловой крошки. Он полого спускается к лагуне — она раскинулась под ним зелено-синей гладью, среди которой кое-где над поверхностью торчат коралловые островки. В нескольких сотнях метров от берега начинается риф. Мы видим, как над ним взлетают, разбиваясь, накатывающие волны. Грохот прибоя доносится слабым шумом, напоминающим шум далекого водопада. За спиной у нас лес, или джунгли. Я не знаю, по каким признакам лес можно называть джунглями. Деревьев тут, во всяком случае, много. Кокосовые пальмы и другие. На земле валяются прорастающие кокосовые орехи. Если повезет, из них вырастут новые пальмы. Все усыпано бурыми пальмовыми листьями. Должно быть, недавно тут промчался шторм.

Мии и Туэн, наши смуглокожие друзья, растягивают между деревьев большой тент и ставят под ним маленькую палатку на двоих. Они предлагают и нам поставить рядом свои палатки, но нам не хочется раскидывать свой лагерь вплотную к ним, и мы пошли бродить, подыскивая подходящее место. Решив обойти вокруг острова, мы двинулись по пляжу на восток, беседуя и наблюдая фауну. Лагуна так и кишит рыбами. Мы заметили их даже у самого берега. Огромные стаи лазоревых и сверкающих рыб, кто их знает, может быть, пожирают друг дружку, а нам тоже хотелось бы полакомиться рыбкой. Среди кораллов возле береговой полосы бегают и ползают толпы каких-то существ. Крабы или раки, или кто там еще, убегают и прячутся при нашем появлении. По-моему, им не понравилось, что мы — люди. Они бы больше обрадовались нам, если бы мы были крабами. Дальше пляж делает изгиб и сужается. Исчезают камешки под ногами, и, песок становится мельче. Мы находимся на оконечности острова, повернутой к другому островку. Тут потише. Доносящийся с рифа шум прибоя умолк. Здесь не чувствуется ни ветерка. Стало заметно жарче, жара удушающая. В песке мы замечаем норы и решаем, что их, наверно, вырыли кокосовые крабы. Мы обсуждаем возможность поставить свой лагерь здесь, но большинство, чтобы не сказать все, высказываются против. Чтобы доставить сюда снаряжение, придется перетаскивать его на несколько километров. Слишком уж хлопотно. И, кроме того, как-то не вызывает восторга мысль поставить лагерь почти на головах у кокосовых крабов. Кокосовый краб как-никак существо известное. Бог знает, какие темные качества он развил в себе в ходе эволюции, в результате вековых мутаций! Должно быть, это хитрая тварь, которой палец в рот не клади. Лучше все-таки не рисковать. Пускай уж краб живет сам по себе, не соприкасаясь с нами.

На обратном пути мы увидели первого ската. Двух скатов. Они плывут бок о бок вдоль берега. Сплошь черные сверху и сплошь белые снизу. Зрелище отчасти даже величественное. Мы тычем в их сторону пальцами и высказываемся, как это великолепно. Эвена разбирает охота швырнуть в них камешком, но тут я, старший брат, руководитель экспедиции, останавливаю его. Живи и жить давай другим! Этот завет я хотел бы внушить младшему братцу. Я снимаю сандалии и босиком шлепаю по лагуне. Вода невероятно теплая. Почти не дает прохлады.

Не осталось никакого сомнения, что мы очутились на одном из островов Тихого океана.

Мы на Мануае.


Палатка-«лавву» поставлена. Современный воздухопроницаемый саамский дизайн. Она находится бок о бок с палаткой Мии и Туэна. Так получилось. Решено, что это практичнее всего. Ко всему прочему, как раз тут, если пройти несколько сотен метров, в лесу есть вода. Нужно быть поближе к воде.

Вода — дождевая и собирается в колодце, который наполняется водой, стекающей по дождевым трубам с крыш ветхих домишек, которые когда-то служили фабрикой копры. Мы узнали, что несколько лет назад остров был взят в аренду каким-то датским богатеем. Датчанин со своими людьми добывал копру — белое, питательное ядро кокосовых орехов — и выжимал из нее масло. Спрос на кокосовое масло прекратился, когда США довольно грубо убедили людей перейти на маисовое. Вот и прикрылось производство копры на Мануае. Но домишки остались. Вероятно, тут жили десять-пятнадцать человек. У них даже был теннисный корт. Скоро его поглотит тропическая растительность. В настоящее время дома используются рыбаками с Аитутаки, рыбаки изредка сюда заглядывают на пару недель, но, судя по надписям на стенах, уже лет пять они здесь не появлялись.

Мы — первые люди на Мануае за последние пять лет. Было бы, конечно, еще шикарнее и убедительнее, если бы мы были вообще самыми первыми или хотя бы первыми в наш современный век, но чего нет — того нет. Кто-то тут уже побывал раньше. Но, очевидно, это не были ученые и писатели. Да, нам предстоит провести обширную программу исследований. Нужно зарегистрировать и объяснить все факты. Заметки, аналитические статьи, гипотезы — на это потребуется время. Но сначала нужно построиться. Наконец-то мы будем строить! Отыскав в домишках несколько скамей и стол, немного досок, мы отнесли их в лагерь. Здесь мы сколотили кухонный стол и полки, оборудовали уютный уголок под столовую и сконструировали остроумную систему подачи воды. Мы трудимся молча и сосредоточенно. Работы распределились как-то сами собой. Отлынивания, в общем, не наблюдается. Ингве, правда, пытался приставать с громогласными рассуждениями о том, как Гвинет Пэлтроу строила свою хижину, очутившись на необитаемом острове, но мы на него не обращали внимания. Ну, что она, какая-то несчастная кинозвезда, может понимать в искусстве выживания в условиях дикой природы? Ужасно мало, надо думать. Я даже не могу себе представить, что она из того же теста, что и мы, грешные.

Поработав несколько часов, мы соорудили неплохую инфраструктурку. Мы довольны. Все стоит крепко. Строительство можно сравнить с глотком воды после дней, проведенных в безводной пустыне. Приступать надо неторопливо, смочить язык и горло, прежде чем осторожно отхлебнешь первый глоток. Иначе реакция организма будет негативной. Такое мы не раз и не два видели в кино. Точно так же важно не переусердствовать со строительством, если раньше ты занимался этим редко или вообще никогда не пробовал. Надо брать осторожный старт.

Я отпускаю ребят. Говорю, что на сегодня они свободны. Исследовательская работа подождет до завтра.


Нежданную передышку мы используем по-разному.

Эвен и Мартин подвесили свои гамаки и устроились полежать. У Эвена поначалу были, кажется, какие-то амбициозные планы насчет того, чтобы заняться чтением, но он махнул рукой и заснул. Ингве и Эгиль решили искупаться. Надев панамы и облачившись в специальные купальные майки, они улеглись в воде у самого берега. Руар мастерит мормышку, а Ким рисует на берегу, усевшись на камне. Я стараюсь показать всем своим видом, будто для меня не существует разницы между рабочим и нерабочим временем, в надежде, что такое отношение к делу передастся остальным. Поэтому я достаю микроскоп, который получил в качестве премии от книжного клуба еще подростком. Я смонтировал прибор, установил зеркальце таким образом, чтобы оно отражало солнце, и принялся изучать листок неведомого дерева. Я не знаю, как дерево называется, но оно вполне может оказаться важным культурным растением, прибывшим сюда из-за моря в мешке южноамериканского странника. В структуре листка не наблюдается ничего такого, что противоречило бы моему предположению о его южноамериканском происхождении. По крайней мере, я ничего такого не обнаружил. Маленький кусочек великой мозаики, рисующей картину путей миграции по Тихому океану, встал на свое законное место.

Мии и Туэн вышли в лагуну и ловят большой сетью рыбу. Кто-то ведь должен заниматься обыкновенным бытом! В другой раз, может быть, мы вместо них отправимся рыбачить. Все надо делать по очереди, во всяком случае, по идее. Создается впечатление, что они ближе знакомы с примитивными способами добывания пищи, чем мы. Поэтому вполне справедливо и правильно, если рыбу ловить будут они. Не знаю. Когда они вышли из воды с полными охапками рыб-попугаев, мы с Руаром взялись за тонкое дело обработки. Руар твердой рукой повара разделывает рыбу на филе, а я стараюсь как могу. Ученые ведь вообще отличаются неуклюжестью в том, что относится к простым будничным занятиям. Это же всем известно. Как мне кажется, Мии и Туэн обсуждают меня на своем странном языке и говорят: может быть, он неловок в быту, но зато какое море интеллекта!


Вечером мы наслаждаемся сказочным обедом под открытым небом. Thank you, father, for the food we are about to eat. Bless this food. Bless us all in Jesus name. Amen.[30] Молитву читает Мии. Мы все смущенно поглядываем на Мии и Туэна, они на несколько секунд, пока длится молитва, закрыв глаза, замерли со смиренно сложенными руками. Мы как-то не можем отнестись к этому со всей серьезностью. Мы стараемся как можем, но у нас не очень получается.

На самом деле, это, конечно, серьезно. Мии и Туэн верят в Бога. Их чувство надо уважать. Что ни день мы узнаем что-нибудь новое о самих себе и окружающих людях.


После обеда мы собираем опавшие пальмовые листья и складываем их в кучу. Я захватил с собой такую штуковину, которая называется «Тайгер-тим файр-стикс». Каждый блок можно разделить на тридцать кусочков, он представляет собой разновидность сухого парафина и помогает легче разжечь костер в ветреную или дождливую погоду. Мы сможем разжечь тридцать «тайгер-тимовских» костров. Это первое.

Я связываю с кострами большие надежды. Мне представляется, что они могут служить той точкой, возле которой всем можно собраться — своего рода классный час, где мы будем подводить итог проделанных за день исследований и обсуждать актуальные темы, вносить свои предложения и замечания запросто и без стеснения. Остальные ничего не знают о моих надеждах. Я держу их при себе. Если рассказать, из задуманного ничего не получится. Ребята начнут стесняться и думать, что непременно надо сказать что-то важное. Я жду, чтобы все сложилось как бы само собой.

Первый костер

— Представляете себе, как это будет — снова пойти в кино! — говорит Ким. — Я хочу сказать, после того как мы вернемся отсюда, где только море и солнце. Не подумайте — я не имею ничего против того, чтобы побыть здесь. Мне тут нравится, и я уверен, все будет здорово. Просто мне вдруг подумалось, как хорошо будет пойти в кино! Купить билет, войти в зал и посмотреть какой-нибудь фильм, о котором я еще ничего не слыхал и не знаю, что там будет дальше. Понимаете? Я заранее радуюсь, думая, как же мне тогда захочется в кино!

Мы все задумались о словах Кима и примолкли. Летят в костер окурки. Я уже забеспокоился, что никто не подхватит тему и Ким так и останется наедине со своими мыслями. Но тут Эгиль говорит, что он чувствует то же самое, когда вспоминает о «Расхитительнице гробниц». Дома его ждет на сиди-роме Лара Крофт. Она, поди, сама не знает, что ждет его. Это в ней самое хорошее. И все равно, как только он вернется, она всегда тут как тут. Всегда готова мчаться через незнакомую чащу, подстрелить какого-нибудь зверя и погрузиться в бездонную пучину, чтобы добыть драгоценный клад. Ну просто-таки замечательная игра! Эгиль даже затряс головой при одном воспоминании. Опыт, приобретенный в обществе Лары, уже пригодился ему в нашем путешествии, говорит Эгиль. Он не раз уже останавливался и спрашивал себя: как поступила бы в этой ситуации Лара? Она энергична и находчива. Всегда в хорошей кондиции. Часто она поступает именно так, как надо. Нам есть чему у нее поучиться. И главное — игру можно остановить в любой момент. Хочешь остановить прямо в момент падения с обрыва — пожалуйста! Самое лучшее, конечно, остановить игру, когда ты в безопасности, когда только что завершил трудную операцию и получил передышку. Например, когда ты стоишь на какой-нибудь вершине и вся местность у тебя перед глазами.

Мартин подхватывает:

— Вот и я тоже, как подумаю, что компьютерную игру можно остановить, так прямо зависть берет. Потому-то жизнь не может состязаться с игрой и всегда перед ней проигрывает.

Сколько раз Мартин сам стоял на вершине Стурхейе, обозревая тронхеймский фьорд, и думал: вот бы остановить этот миг… Как было бы здорово! Например, когда ты повстречал девушку. Ты только что увидел ее. Ну, скажем, в студенческом клубе неделю или две назад. Вы еще не успели поцапаться. Ты побывал у нее дома два или три раза, а она позавтракала у тебя, и вы сходили в кино или в театр, пьеса была так себе, и вы оба насчет этого согласны. Уже заходил разговор о том, чтобы ты познакомился с ее родителями, а она с твоими, но все это вроде бы не к спеху. Вы все время целуетесь, и жизнь кажется приятной и легкой. И тут ты нажимаешь на кнопку «сохранить игру». Отправляешь все это в память. Даешь название и складываешь в папку, чтобы потом вызвать. Ведь ты знаешь, что рано или поздно появятся проблемы. Может быть, не сегодня и не завтра, но рано или поздно они возникнут. Проблемы обречены возникать. Это, черт возьми, так же неизбежно, как то, что мы когда-нибудь умрем. В общем-то проблемы — это ладно, ничего особенного! Но иногда они принимают гипертрофированные размеры. Вы перестаете понимать друг друга, звереете и злобствуете. Беда в том, что мы не знаем, что будет дальше. Вот в чем загвоздка. Нам ничего неизвестно. Поэтому мы не знаем, как в том или ином случае умнее поступить. Мы даже не всегда понимаем, что мы чувствуем. И только задним числом сознаем, что поступили неправильно. Вот в чем была наша ошибка, говорим мы себе. Ужасно обидно понимать это, когда ты уже ничего не можешь поделать, потому что момент упущен. Он уже промелькнул. У тебя был шанс что-то предпринять, а ты его проморгал, потому что не знал, какие выйдут последствия.


Вот если бы можно было вернуться к тому, что было тогда, вернуться к тому моменту, когда появились проблемы, когда ты стоял на Стурхейе и за спиной у тебя ничего не было, и ты глядел на тронхеймский фьорд и видел его до самого моря, вернуться в тот миг, когда ты еще не успел засунуть в карман скомканный лист с написанными под горячую руку словами, надеть лыжи и, съехав по чудесному спуску, покрытому свежевыпавшим снежком, воротиться туда, где ездят трамваи и по улицам ходят девушки, где скопились все проблемы — представь себе, как это было бы гениально! Это же была бы совсем другая жизнь. Мы могли бы вернуться назад, вооруженные знанием о том, в чем была наша ошибка. Иными словами, мы находились бы в той же самой точке, что прежде, с теми же возможностями, но были бы уже умнее. Нам даже не потребовался бы безграничный объем памяти. Довольно было бы отключиться три раза в жизни. Остановить свою жизнь и вернуться назад. Для новой попытки. Всего три разочка! Никакой там вечной жизни и прочего в таком роде. Нет! Три раза, и все! И уж тогда держаться крепко. Не жульничать. Тогда жизнь не была бы такой беспощадной, хотя, надо думать, в ней осталось бы достаточно беспощадности даже на самый пуританский взгляд. Вероятно, ощущение времени стало бы тогда странным, ну и что из этого? Время и без того нелегкая ноша!

Мартин смотрит на нас.

— Ну, что вы скажете? — спрашивает он.

Костер уже почти догорел. Ингве, протягивая руку, обнимает Мартина за плечи.

Что тут можно сказать?

Это была первая ночь на острове.

Второй день

Проснувшись, я обнаруживаю, что в палатке никого нет, кроме нас с Мартином. Остальные куда-то разбрелись ночью. Должно быть, им стало жарко. Лежат, где кто пристроился, на пляже и возле кухонного стола. Эгилю есть что порассказать о сумасшедшей ночи с комарами и песчаными мухами. Он мало поспал. В самые тяжелые часы он даже подумывал, уж не податься ли в христиане. Дойдя до отчаяния, он взмолился, обращаясь к Богу: «Если Ты уберешь сейчас комаров и песчаных мух, я уверую в Тебя!» Но этого не случилось. История не раз доказала, что небезопасно испытывать Бога такими просьбами. Пора бы Эгилю знать.

Меня насекомые не особенно донимали. И товарищи сообщают только о спорадических укусах. Эта дискуссия обещает стать регулярной. Как потом выяснится, я буду на протяжении всего нашего пребывания на острове отрицать существование песчаных мух. Эгиль, в свою очередь, останется при убеждении, что я ошибаюсь. Ясно, что здесь есть какие-то мелкие насекомые. Крошечные, как мошка. Но все же они не невидимы. Таков предмет спора. Эгиль утверждает, что они невидимы, слишком мелкие, их нельзя различить невооруженным глазом. Иными словами, он говорит о трех основных супостатах: комарах, мошках и песчаных мухах. Я считаю, что речь идет о двух: комарах и мошках. Для меня песчаные мухи и мошки — одно и то же. Мы так никогда и не придем к единому мнению. Но мы стараемся. Вот как оно будет дальше.

Ингве предлагает устроить у нас букмекерскую контору, которую мы будем держать по очереди. Надо сделать денежные ставки на наше психическое здоровье, считает Ингве. Кто-нибудь рано или поздно непременно спятит. Без этого не обойдется. А поскольку мы не знаем, когда это произойдет, то лучше заключить пари не откладывая. Получится вроде ежедневного тотализатора. Шансы определяются, исходя из состояния психического здоровья на данный день. Так, например, Эвен сегодня выглядит крепким, несокрушимым, как скала. Следовательно, у него шансы на выигрыш ниже. Поставив сегодня деньги на Эвена, ты рискуешь проиграть. А вот у Эгиля, напротив, была изнурительная ночь, и, следовательно, делая ставку на него, ты имеешь больше шансов выиграть. Между прочим, можно ведь нарочно приставать к нему и раздражать, и тогда к вечеру он сорвется. Букмекер освобождается от других поручений, пускай носится с деньгами, заткнув за ухо карандаш, предлагает Ингве. Тут я занял жесткую позицию. Заявил: «Нет!» Не хватало нам внутренних раздоров! Если кто будет сходить с ума, его личное дело. Нечего на этом наживаться. Хорош бы я был руководитель, если бы допустил нечто подобное! Ингве недовольно ворчит, он же только выдвинул предложение, а я говорю: «Вот и ладно». Любые предложения будут встречены с благодарностью, но я оставляю за собой право отклонять неудачные. И поскольку уж начался этот разговор и настроение у нас с Ингве все равно было испорчено, я заодно решил его попросить, чтобы он перестал без конца говорить о Гвинет Пэлтроу. Последние несколько дней он непрестанно вспоминал, как она строила хижину, и как добывала пищу, и как делала то да се, и какие мысли высказывала, — мне, честно говоря, порядком поднадоело все это выслушивать. Не хочу я слушать, как он сравнивает нашу амбициозную исследовательскую экспедицию с какой-то жалкой парой ночевок этой Пэлтроу, которые к тому же были совершенно безопасны и целиком и полностью подстроены по заказу журнала «Мари-Клер».

Ингве бросает замечание, что подозревает во мне обиженную гордыню. Он, конечно, прав, и хватит об этом.

Итак, впереди у нас новый день. Нужно распределить обязанности. Мы решили печь хлеб каждый день. По очереди. Затем нужно наносить воды, помыть посуду, и кто-то должен следить, чтобы керосиновая печь всегда была в рабочем состоянии. Я сторонник того, чтобы эти обязанности выполнялись без специального расписания и графика дежурств. Кое-кто из присутствующих хочет, чтобы был график. Поскольку я начальник, то первый раунд остается за мной. Пробуем обойтись без графиков. Графики напоминают мне жизнь в коллективе. Не то чтобы у меня был печальный опыт, но у нас ведь экспедиция. Мне хочется видеть в нас ответственных и добросовестных людей. Графики дежурств означают моральное банкротство. Они нанесут удар по нашей независимости и способности предвидеть.

Первым хлеб печет Руар. Он замешивает тесто из муки, воды и растительного масла и выпекает в воке круглые плоские лепешки. Получилось вкусно. У нас большой выбор продуктов для бутербродов. Банановая и шоколадная паста. Джем. Но уже во время первого завтрака над столом появилась тучка. Все молчат, но кому-то из нас кажется, что выбор маловат. Возникает вопрос, сколько у нас в запасе коробок с шоколадной пастой. Руар терпеливо каждый раз отвечает. Мы высчитываем, сколько продукта нужно на один бутерброд, и множим на ожидаемое число завтраков. Результат не слишком утешителен. Мы пытаемся представить себе завтраки без шоколадной пасты, и перед глазами встает невеселая картина. Становится досадно. Появляется иррациональная мысль: не хочу, чтобы мне досталось меньше шоколадной пасты, чем остальным, вследствие чего паста исчезает быстрее, чем ожидалось. Получается самоисполняющееся пророчество. Я об этом знаю из курса общественных наук, но впервые могу наблюдать такое явление собственными глазами. В определенном смысле — тоже О-цикл. О-цикл, встречающийся с собою нос к носу.

После завтрака я мою посуду. В Тихом океане. Мы моем в Тихом океане всякую всячину. Такие вот мы ребята!


Эвен и Ким копают отхожую яму. Предполагалось, что я тоже буду с ними копать, но я не в форме по причине пораненного большого пальца. Не знаю, откуда взялась эта ранка — розовая и открытая. Мне она не нравится. Эвен спрашивает, нельзя ли позаимствовать половинку «тайгер-тим файр-стика», чтобы развести костер на дне отхожей ямы, — в книге о выживании сказано, что на дне должна лежать зола. Я сомневаюсь, делиться или не делиться «тайгер-тимом». Я мыслил себе так, что «тайгер-тимы» будут использоваться только для вечерних костров. Однако следует проявлять гибкость и не жадничать, а кроме того, зола в отхожей яме пойдет на пользу нам всем. Я отдаю половинку. Вечерний костер наверняка можно разжечь и остатком «тайгер-тима». Так даже получится больше костров. Костер — это здорово! Постараюсь представить себе, что это один и тот же костер. Часть моего костра сгорит в отхожей яме! То есть нельзя сказать, что целых два костра, но все-таки больше, чем один.


Когда яма готова, настает время купания. Первые три минуты в воде потрясающи. Тело чувствует прохладу. Затем температура выравнивается, и мы продолжаем потеть, сидя в воде.


В тот самый момент, когда я хотел приняться за исследования, жара так усилилась, что нечего и думать о работе. Я ложусь в тень и уже не способен думать ни о чем, кроме одного: скорей бы прошла жара! Долой жару! Кругом лежат, где придется, остальные. Прямо на земле, как и я. Никакая деятельность теперь немыслима.

Я несколько часов раздумываю, что надо бы встать и взять книгу, но так и не нахожу в себе сил. Что поделаешь, слишком уж жарко! Вот и строй после этого планы.


К закату солнца мы почувствовали себя в силах побродить по острову и пообщаться. Эгиль заходит в лагуну метров на сто от берега и радостный возвращается.

— Тут все время чувствуешь дно под ногами, — сообщает он, — и нет никаких оснований полагать, что дальше будет глубже.

Если так, то можно подумать, что из Южной Америки люди сюда дошли пешком.

— Вот так и работают ученые-исследователи, — говорит Эгиль. — Сто метров проверяешь, а затем исходишь из предположения, что на следующих десяти тысячах все будет точно так же.

Мартин говорит, что он обратил внимание на то, как мы ходим. Мы делаем маленькие, коротенькие шажки. И он высказывает догадку, что оттого-то нам и жарко. Такое наблюдение. Он дарит нам его.

— Делайте с ним, что хотите, — говорит Мартин.

Когда мы обратили внимание, что нам нужна рыба для обеда, было уже слишком поздно. Настала тьма, но, к счастью, Мии и Туэн успели наловить много-много рыбы. На этих парней можно положиться!


Thank you, father, for the food we are about to eat. Bless this food. Bless us all in Jesus' name. На этот раз коротенькая молитва кажется нам уже вполне уместной. Мы не пошевелили и пальцем, но рыбу, черт возьми, получили. Кому-то нужно принести за это благодарность.

Я объясняю Мии и Туэну, что нам требуется время для акклиматизации. Несколько деньков. Затем начнутся исследования. Они меня поняли. Ведь мы явились сюда из холодной страны, бледные и землистые.

«Yes», — соглашаются они. А произносят это как «Ye-e-e-e-es», чтобы подчеркнуть, что нам нечего смущаться.

Второй костер

Атмосфера у костра царит задумчивая, не чувствуется радостного оживления. Очевидно, ребята сомневаются, что оправдали ожидания. Это поганое чувство, и чтобы оно не сгустилось, я нашел остроумный выход, взял слово и поведал историю про Исака, маркграфа Мельничное Колесо с железной бородой. И про его лошадь. Трудно выбрать что-нибудь более духоподъемное, подумал я.

Этот человек не кто иной, как главный герой самого знаменитого романа Гамсуна «Соки земли». Я начинаю с самого начала. Слежу, чтобы все внимательно слушали. Гамсун получил за этот роман Нобелевскую премию. В нем говорится об Исаке, который с пустыми руками пришел в далекую лесную глухомань на целинную землю. Он строит землянку для своих двух коз. Он поднимает целину. Удобряет землю. Тут приходит Ингер. Ингер с заячьей губой. На селе никто не хочет на ней жениться, вот она и пришла. Исак лег спать и возжелал ее так сильно, что добился ее. На другой день Ингер от него не ушла. Да так и осталась. И вот Исак и Ингер зажили вдвоем и родили детей. Они поставили дом и обустроили усадьбу. Понемногу обзавелись коровой, лошаденкой. А распаханной земли становится все больше. Когда Ингер забеременела третьим ребенком, появился захожий лапландец Ос-Андерс и показал Ингер — ну что бы вы думали? — убитого зайца. Ну, куда это годится, показывать беременной женщине с заячьей губой убитого зайца! Где ж это слыхано! Ох уж мне эти лапландцы! Никогда не знаешь, что им взбредет в голову! Ну и разумеется, беда не заставила себя ждать. Ингер родила девочку с заячьей губой. Она убивает ее, не желая девочке пережить того, что сама пережила смолоду. Молва о преступлении облетает всю волость, и Ингер попадает в тюрьму. В Тронхейм. Она отсидела там шесть лет и за это время узнала многое о мире, чего никто не знает в ее глухом краю. Возвращается Ингер уже с дочкой, которой была беременна еще до ареста. Девочку зовут Леопольдина. Исак приезжает за Ингер в волость и забирает домой. Он поставил в телеге сиденья, чтобы Ингер и Леопольдина ехали не хуже других. Исак едва узнает свою Ингер. Она одета такой щеголихой и держится непривычно. Осанисто. Она повидала свет. А заячья губа исчезла, ее прооперировали. Исак оробел перед ней и не знает, что и сказать. Он вроде бы даже испугался: вдруг жизнь в глухомани теперь уже не по ней? Они едут домой как будто немного чужие. Леопольдина задремала в телеге, и Исак укрыл ее чем-то, кажется своей курткой, точно уже не помню. Исак и Ингер сели среди вереска отдохнуть. Погожий денек, а до дому еще далеко. Дом, кстати, к ее приезду был покрашен. Это первый покрашенный дом в тех местах. Исак живет в достатке. Он хотел удивить Ингер. Пока они так сидели среди вереска, беседа что-то затихла. Исак не может найти нужных слов, и тогда он вдруг возьми и подыми лошадь. Подошел, нагнулся ей под брюхо и приподнял, так что передние ноги лошади оторвались от земли. Чтобы проделать такое, нужна огромная силища. А Исаак-то, он, ого, какой силач!

Поднял лошадь, как ни в чем не бывало. А Ингер глядит и думает: зачем он это сделал? А как-то неловко и объяснять.

Но я, кажется, понимаю его. Исак не знал, что ей сказать. Он растерялся, оставшись наедине с Ингер, при виде ее красоты и свежести. Он очень стосковался по ней. И вот она приехала. Что же ему было, так и стоять немым остолопом и признать свое поражение? Ему захотелось показать, что он еще молодец. Так уж мы, люди, устроены, что хотим, чтобы нас любили такими, какие мы есть. Если мы не владеем словом, то непременно умеем делать что-то другое. Ну кто не побывал в такой ситуации, когда поднять лошадь представляется единственным правильным выходом? «Эх, была бы у меня лошадь!» — думаем мы тогда. А у Исака лошадь была. Он ее и поднял. Такая реакция тоже имеет право на существование. Не надо ее списывать как отжившую. Ведь некоторым из нас довелось отказаться идти в армию по призыву, и мы кое-что узнали о войне и мире и разрешении конфликтов. У всякого на это свой способ. Исак поднял коня. Такой поступок требует уважения.

Когда я закончил, воцарилось молчание. Рассказ был дослушан. Наверное, ребята соображают, что я хотел сказать, и теперь ждут не дождутся, чтобы я им объяснил. Пускай додумывают сами. Я наслаждаюсь чувством, как растут мои лидерские таланты. Я умею воодушевить других. Для каждого у меня всегда найдется улыбка, всем-то я успеваю протянуть руку помощи и воодушевить. Умею в каждом пробудить лучшее, что в нем есть. Извлечь, чтобы оно проявилось. Причем так, чтобы им казалось, будто оно проявилось само собой.

И снова ночь.

Эгиль подумывает, не лучше ли спать в воде. Он решил, что там поменьше комаров. Я его отговорил.

Третий день

Я совершаю пробежку по пляжу. Натыкаюсь на Кима. Он сидит на камне с кокосовым орехом в руках. Стучит по ореху и говорит, что это для него как яйцо, в котором заключен его стресс. В период перед отъездом было столько всяких дел. Как, впрочем, и на протяжении нескольких предыдущих лет. Такая круговерть! Все так и мелькает в глазах. Ким говорит, что он, кажется, еще не отошел от этой суматохи… Он слишком много работал. Один заказ тянул за собой другой. И конца этому не было видно. Это уже становилось обычным стилем жизни. А когда ты вдруг останавливаешься, как сейчас на острове, тебя мучает беспокойство. Это вроде пасхальных каникул. Ты мечешься, занимаясь подготовкой вылазки в горы, закупаешь продукты и вино, укладываешь в рюкзак и не успеваешь пораньше выйти из дому. Затем волочешь поклажу на лопарских санях в гору. Обливаешься потом и ругаешься. Наконец ты добираешься до заваленной снегом, нетопленой хижины. Ты откапываешь ее из-под снега, протискиваешься в дверь, распаковываешь поклажу, растапливаешь печку, садишься и думаешь: «Какого черта!.. Тихо-то как…» Ну и что дальше?

Иногда Ким брался за коммерческие заказы. Нет, я не прошу его рассказать, как это бывает. Он исповедуется сам. По собственной инициативе. Ему нужно облегчить душу. Я уже встречался с чем-то подобным. Художник, которого занесло в рекламу. Они чувствуют себя там паршиво. У них такое чувство, будто они заключили договор с дьяволом. Но зато легкие деньги. Уйма легких денег.

Это самая банальная отрасль, какую ему только приходилось встречать, рассказывает Ким. У рекламщиков бредовое представление о творчестве. Как будто лучший способ использовать творческие способности — это направить их на то, чтобы всучить какой-нибудь продукт, нужный или ненужный, определенной целевой группе. Любые предложения, самые банальные, принимаются на ура. Все, что им самим не пришло в голову, что для них ново, — гениальная идея. Их запросы невероятно легко удовлетворить. У этой породы, говорит Ким, при слове «коммуникация» кровь моментально приливает к половым органам. Им все равно, какая там «коммуникация», лишь бы она передавалась так называемым творческим способом. Тогда это да — коммуникация. Тогда их органы раздуваются шарами. Вот, например, недавно Киму позвонили из какой-то конторы в Осло. У них раскручивался крупный заказ в плане коммуникации, самый что ни на есть типичный, как у них считается, и им понадобились рисунки. Обратились к Киму, он у них считается исполнительным работником и оригинальным художником со свежим стилем. У Кима было туго с деньгами, выбора не было. Они привезли его на самолете в Осло. Контора, конечно, жутко модерновая, светлая и вообще крутая во всех отношениях, все работники — молодежь между двадцатью и тридцатью пятью, страшно любезные и приятные. Полно симпатичных девушек, которые то и дело спрашивали Кима, не желает ли он перекусить или чего-нибудь выпить. Потом пришли молодые ребята лет двадцати с хвостиком и увели Кима в какой-то маленький зеленый холл. У Кима сложилось впечатление, что их не интересует ничего, кроме игровой приставки «Сони», но они как-то взяли себя в руки и сорок пять минут проговорили про коммуникацию. Как бы вступительный раунд. Все понимали, что эта прелюдия ни к чему. Нужно же как-то оправдать взимаемые с заказчика за услуги сколько-то там тысяч. «Да уж, — скажут они потом заказчику, — на это угрохали вон сколько рабочих часов. Без этого невозможно. Мы провели деловые встречи, подыскали художника, вызвали его самолетом из Тронхейма и всесторонне обсудили с ним коммуникативные задачи, связанные с потребностями вашего мероприятия. Мы относимся к делу серьезно». Кима они вскользь спросили, сколько бы он хотел получить за свои рисунки. Зная по опыту, как себя вести, он перестал скромничать, набрался храбрости и заявил, что рассчитывает получить за рисунки довольно-таки солидную сумму. Ребята из рекламного бюро переглянулись, стараясь скрыть улыбки. Один из них веселым голосом сказал, что ладно, мол, договорились. У Кима создалось впечатление, что он мог бы запросить вдвое и втрое больше и они заплатили бы не моргнув глазом. Очевидно, эти ребята подумали, что Ким художник, какой, дескать, с него спрос, он решил, что сумма значительная. Пускай так считает и дальше. Рекламщики живут в мире фикций. Они зарабатывают гораздо больше других, предлагая идеи, до которых мог бы додуматься любой мало-мальски уверенный в себе человек. Они не способны посмотреть на себя со стороны. Воображают, будто заняты важным делом. Очевидно, так думает большинство людей, зарабатывающих несколько сотен тысяч в год. И срабатывает механизм по той простой причине, что кому-то удалось убедить богатых людей, будто сфера коммуникаций — это какое-то волшебство, в котором разбирается только малая горстка избранных личностей. Нам необходима их помощь, если мы хотим сбыть то, что нам нужно продать. Нам нужна помощь специалистов по коммуникации. Чего бы это ни стоило!

У нас на острове хватает стрессовых моментов. И много покоя. Если у тебя есть покой, тебе больше ничего не надо. Спокойные люди — явный кошмар для начальников маркетинга. К таким людям ни с какого боку не подберешься. Им не нужны вещи. Таким человеком хочет стать Ким. Но чтобы успокоиться, требуется время. У него только одно желание — тихо посидеть, глядя на море, и успокоиться. Первые недели действительно выдались беспокойными и утомительными. Но он надеется почувствовать себя счастливым и довольным. Подобраться к этому медленно, но верно…

Мы с Кимом искупались и трусцой побежали к лагерю. Солнце поднимается все выше. Эвен испек хлеб. И шоколадной пасты пока что хватает.


После завтрака нас опять одолела жара. С дикой силой. Солнце нестерпимо печет. У Мии и Туэна нашелся лишний кусок брезента. Они поделились с нами этим куском, и мы из последних сил натягиваем его над кухонной лавкой. А натянув, укладываемся под ним. Я лежу и мучаюсь, что пришлось позаимствовать брезент. Перед отъездом мы еще спорили — взять нам один кусок или два, но в конце концов решили, что во втором нет необходимости, а кроме того, и без него больно уж много придется тащить. И вот мы поняли, что допустили глупую оплошность. Этой темы мы избегаем. Если мы в ближайшее время не привыкнем к жаре, то можно констатировать полный провал. Мии и Туэн, занимаясь ловлей рыбы или расчисткой подлеска возле лагеря, искоса посматривают на нас. Понятно, что они думают! Пока что сомнительно, что мы действительно ученые и писатели. В их глазах мы, вероятно, бездельники.

Мартин непонятно откуда нашел в себе силы почитать. Я спрашиваю, что он читает.

— Да так, научную фантастику, — отвечает он и поворачивает обложку с Мелом Гибсоном.

«Обратный отсчет». Что-то про другое время-измерение. Действие происходит в неопределенном будущем. Люди превратились в машины и тому подобное.

— И о чем там написано? — спрашиваю я.

Мартин объясняет, что если в общих чертах, то в основном речь идет о траханье и информации.

— Короче говоря, книга для мальчишек.

— Можно и так сказать, — соглашается Мартин. — А разве мы не мальчишки? А раз мы мальчишки, то все знают, чего от нас ожидать. Есть темы, которые неизбежно выплывают. Мы, может быть, думаем, что не выплывет — ан нет, она тут как тут! На том все и держится. Траханье и информация — две составные части нашего коллективного мальчишеского бессознательного.

Мартин принял эту неизбежность и вот читает свой роман. Я спрашиваю его, хорош ли роман, на что Мартин только пожимает плечами: дескать, трудно сказать. По первому кругу ты просто читаешь. А после пускай подсознание переваривает содержание, как ему нравится. Мартин не собирается вмешиваться.

— Так, значит, тебе наплевать? — спрашиваю я.

— Ну в каком-то смысле, можно сказать, что да, — отвечает Мартин.


Эгиль спрашивает, не мог бы я взять со стола и передать ему зажигалку, он хочет закурить сигарету.

— Я обниму тебя в знак благодарности, — говорит он.

Я сижу рядом. Встаю и подаю ему зажигалку. Он обнимает меня, сначала по-хорошему, а потом стискивает, и объятие принимает ироничный оттенок. Такие уж мы есть, мальчишки. Боимся проявить чувство. Если мы хотим обняться с другим мальчишкой или пожать ему руку, то обнимаем и пожимаем побольнее, чтобы не возникало никаких эмоциональных недоразумений. Мы не способны обниматься просто и душевно. Своим жестом мы маскируемся.


Пополудни накрапывал мелкий дождичек. Солнце уже не такое невыносимое, я собираюсь с духом и отправляюсь пройтись по пляжу. Подбираю под ногами камешки и изучаю их неопытным взглядом. Они не говорят мне ничего о своем происхождении. Я мечу их в лагуну.

Мартин тоже поднялся и пошел. Он сорвал два свежих пальмовых листа, сел и что-то плетет. Задумал сплести корзинку. Меня радует, что он неожиданно проявил инициативу, а про себя отмечаю, что на сегодняшний день Мартин первый кандидат на звание «the best employee of the week».[31]

Ким сидит с сигарой и похож на Джека Фьельдстада из «Девяти жизней». Похож прической. Его взлохмаченная шевелюра придает ему весьма воинственный вид, который свидетельствует об активной жизни, полной опасностей. Так выглядят головы на старинных картинах, где изображены мужчины, занятые тяжелой физической работой. Обычно волосы у них гладко причесаны, но когда мужчина разгорячен тяжелой работой, когда он испытывает душевное напряжение, когда в любую минуту грозит смерть, взлохмаченный чуб падает ему на лоб. Еще он, как правило, выглядит небритым. В прежние времена люди брились по нескольку раз в день. А что было делать?! Давление мужских половых гормонов ощущалось сильнее, не то что нынче. У Кима вид впечатляющий: как будто он знает, о чем говорит, хотя на самом деле он молчит.

Ингве трудится над сюжетом киносценария. Он хочет привезти с собой из путешествия готовую рукопись. Рабочее название, кажется, «Борьба за нацистскую шерсть». Сценарий художественного фильма из времен Второй мировой войны. Что-то вроде фарса с серьезным подтекстом.

— Только бы не получилась развеселая комедия! — говорю я.

— Ни в коем случае, — отвечает Ингве.

История будет написана тонко и взвешенно.

Группа Сопротивления крадет у нацистов шерсть и перевозит ее контрабандой. Они сталкиваются с мощным противодействием и обнаруживают, что среди них есть шпион. Творится черт знает что. Но в финале шерсть попадает к старушке, которая должна организовать вязку носков для небольшой, замкнутой общины в Вестланне. Разумеется, в тот год выдалась морозная зима, а у людей совсем не осталось носков. Ингве спрашивает меня, как мне нравится. Я отвечаю, правда, не положа руку на сердце, что, по-моему, звучит захватывающе. Ингве считает, что нужно завлечь норвежцев на норвежские фильмы. Господи, еще бы!

Эгиль сидит в воде, смотрит на свои руки и приговаривает: «Загар, загар, загар!» Он очень доволен.


Чтобы успокоить свою совесть, я отправляюсь с Мии и Туэном в лагуну ловить традиционным способом рыбу. Обнаруживается, что привезенные нами гарпуны никуда не годятся. Слишком толстые. Когда попадаешь в рыбу, она из-под гарпуна выскальзывает. Мии смеется. Вместо гарпунов пришлось воспользоваться сетью. Метров тридцать в длину и шириной в полтора метра. Мы ставим сеть так, чтобы она отгораживала часть лагуны, расходимся цепочкой и загоняем рыбу в ловушку. Бедняги-рыбы ни о чем не догадываются до последнего момента, когда уже поздно спасаться. Тогда мы вытаскиваем запутавшихся в сети рыб и швыряем на берег. Рыбы красивые. Крупные, ярко-синие, с клювом, как у попугая. Потому их и называют рыбами-попугаями. Туэн предупреждает меня, чтобы я берег пальцы — если укусят, будет очень больно. Все тут опасное или вредное. На руках у меня перчатки. На ногах купальные тапочки. И специальная майка для купания. И шляпа. И солнечные очки. Половина работы — надевать снаряжение.

Мне завидно, что Мии и Туэн как-то без него обходятся.


Мы с Руаром опять чистим рыбу, и за работой я отважился спросить, действительно ли тот парень на вечеринке наполнил целый молочный стакан своим эякулятом. Руар не отвечает напрямую. Он кивает, но по языку его жестов и мимике я догадываюсь, что к этому кивку следует отнестись скептически.

— Ну, почему ты не скажешь прямо «да» или «нет»? — пристаю я.

Но Руара не так-то просто сбить с толку. Он напускает на себя непроницаемое, таинственное выражение. Наверное, я так никогда и не узнаю правду.

Третий костер

Эгиль подготовил сообщение о симпатичных спортсменах, уделив основное внимание конькобежцам второй половины семидесятых годов. Магическом отрезке, как он выразился об этом периоде — золотом веке конькобежного спорта. Я не очень внимательно вслушивался в его рассказ, но, закончив, он призвал и нас представить свои списки самых симпатичных спортсменов всех времен. Это, конечно, не так занятно и не так легко, как назвать самых несимпатичных, что, однако, не помешает нам сделать свою попытку. Рано или поздно, говорит Эгиль, все равно кому-то придется…

Я выбываю из игры на ранней стадии обсуждения. Мое увлечение спортом продлилось всего несколько месяцев, и я мало что могу от себя добавить. Остальные вывалили целую кучу имен отечественных и зарубежных спортсменов. Футболистов, конькобежцев, альпинистов, пловцов и бог знает кого еще. Имена так и сыплются. А надо ли при обсуждении самых симпатичных спортсменов учитывать их достижения? Как я понял, это самое главное в нашем вопросе.

Эвен считает, что невозможно говорить о том, кто был самым симпатичным на протяжении всей истории спорта, хотя бы потому, что до наших времен сохранилось крайне мало прославленных имен. Простые трудяги, к примеру, оставались безвестными еще при жизни, а уж после их смерти мы тем более не можем судить о том, насколько они были приятные или неприятные люди. Спорить тут бессмысленно.

— Ясно, по крайней мере, одно, — говорит Ингве, — что слаломисту Томбе совершенно не место в нашем списке.

С ним никто не спорит.

Однако сама постановка проблемы представляется неудачной. Этого нельзя не заметить. В общем-то, если посмотреть, все мы славные люди. В отношениях с кем-то мы хорошие. Кто-то ведь любил даже самых ужасных тиранов.

Эгиль говорит, что обсуждение отклонилось от темы. Сообщение о спортсменах не повод говорить о тиранах, а если мы не в состоянии обсуждать его тему в том виде, как она предложена, то, пожалуйста, не хотите и не надо.

На этом интерес к дискуссии как-то увял. Стойко продолжают ее только Ингве и Эгиль. Вполуха я слушаю, как они соревнуются, кто лучше помнит состав футбольных команд разных лет.

— «Росенборг» тысяча девятьсот семьдесят девятого года! — с вызовом говорит Ингве, и Эгиль должен перечислить всех игроков команды, каких он помнит.

Семь или восемь имен, которые назвал Эгиль, не произвели на Ингве никакого впечатления. Правда, когда Эгиль называет Тора Роберта Йохансена и Йоргена Сёрли, он одобрительно кивает, но чего это стоит, если Эгиль пропустил Вигго Сундмоена — «Осский[32] экспресс», как предпочитает называть его Ингве?

У нас с Эвеном затеялась отдельная беседа, мы отходим помочиться и глядим на звезды, а после, вернувшись к костру, я замечаю, что Ингве, кажется, отличился на западногерманской команде 1982 года. Но он все равно недоволен собой. Вон какой он, оказывается, амбициозный! Ну как это он мог забыть, например, Пьера Литбарски? Он сам не понимает, как мог такое допустить! У него же и сейчас перед глазами, как этот коротышка мчится по полю!

И тут вдруг мы замечаем, что нас незаметно взяли, так сказать, в окружение крабы-отшельники. Мы уже видели их поодиночке в дневное время, когда они неуклюже пробирались куда-то, неся на заду свои домики. Если мы слишком приближались, они прятались, уходя в свою скорлупу. Самые маленькие были величиной со шведскую котлетку, но большинство размером с кулак и сплошь красные. С ними у нас не возникало проблем. До сих пор. Но сейчас они, кажется, впервые как следует обратили на нас внимание и собрались вместе, чтобы организованно с нами расправиться. Как только наступает тьма, крабы, откуда ни возьмись, появляются толпами, должно быть, вылезают из каких-то укромных уголков острова. Среди крабов, кажется, распространилась молва о людях и ожидаемом пиршестве. Очевидно, у них существует сложнейшая система коммуникации, в которой не разобрался бы сам Аттенборо с его штабом. Их сотни, быть может, даже тысячи. Они заполоняют весь пляж и, похоже, дружно направляются к куче органических отходов позади палатки; как выяснилось, место для нее было выбрано неудачно. Звук, издаваемый крабом-отшельником, очарователен, производит чуть жалобное и забавное впечатление, но звук тысячи крабов неприятен и устрашающ. Они ползут в поисках чего-нибудь съедобного. Они поедают все что угодно, без разбору. Уж коли на то пошло, они готовы поедать даже испражнения. Сейчас они подбирают рис, упавший с наших тарелок. Эгиль инстинктивно реагирует на это неприязненно. Он гонит их с пляжа, но они все время возвращаются. Особенно настырных Эгиль швыряет на кострище. Посидите, мол, и хорошенько подумайте! Может быть, до чего-нибудь умного и додумаетесь.

Четвертый день

Я занялся исследованиями. Едва успев позавтракать, я уже полным ходом окунулся в исследования. С неба накрапывает, и нет такой адской жары, как раньше. Я чувствую себя бодрым и энергичным. С собой я взял Мартина и Эвена. Ким сопровождает нас, чтобы запечатлеть исследовательский процесс на пленке. Мы плывем по лагуне с аквалангами, в масках и с ластами на ногах, зорко оглядываясь вокруг. С помощью компаса мы вычислили, с какой стороны отважные первопроходцы, прибывшие на коньках из Южной Америки, могли выйти на берег. Они бежали сюда с запада, следовательно, должны были подойти к восточному берегу острова. Там и остались лежать их коньки. Настроение у нас самое оптимистическое. Все трое — Мартин, Эвен и я — то и дело показываем друг другу под водой поднятый вверх большой палец. Впереди плывет Мартин. У него есть сертификат курсов подводного плавания, а за плечами — суровый морозный день под водой. Он плывет уверенными гребками. Нас двоих это успокаивает. Поскольку мы остаемся у самой поверхности воды, нам не нужно беспокоиться о декомпрессии и содержании кислорода в крови.

Мы изучаем географию дна лагуны. Мы действуем систематически и основательно. Ни один камешек, ни одна рыбешка не ускользают от нашего внимания. Мартин тычет пальцем и радуется. Рыбы сверкают всеми цветами радуги, как в телевизоре. Несколько смущает, правда, тишина. Обыкновенно, когда мне показывают фильмы о природе и подводные съемки, как эта, с экрана звучит голос диктора, записанный на звуковой дорожке. Голос, поясняющий, что происходит перед нашими глазами. Иногда фильм сопровождается музыкой в духе Вангелиса. А здесь полная тишина. Вообще-то я слышу только свое собственное дыхание в трубке. И если эта среда представляет собой сложную экосистему различных организмов, то разбираться, что к чему, мне надо самостоятельно. Чертовски мало получаешь даровых услуг во время такой подводной прогулки!

Мартин уже принялся переворачивать лежащие на дне камни. Мы с Эвеном с нетерпением ждем, что обнаружится под ними, когда уляжется взбаламученный песок. Пока нигде никаких коньков. Эвен бросает нетерпеливые взгляды, но я жестами показываю, что тише, мол, тише, погоди спешить! Молод он еще! Ему подавай все сразу! Терпение — не добродетель молодежи. Вот я — другое дело, потому что я старше. У меня есть выдержка и настойчивость. Я из тех, кто не так-то легко сдается. Если тут лежат коньки, мы их найдем. Такова моя установка. И неважно, сколько потребуется времени.

Вдруг Мартин замер в оцепенении. Он показывает на щель между скоплениями кораллов. Оттуда высунулась мурена. (Они кусают, как бешеные, что попало, защищая свою нору.) Зрелище прямо-таки жуткое. Вся зеленая. Мурена — зеленая. И крайне опасная, и совершенно не склонная к сотрудничеству. В медленном ритме она раскрывает и закрывает пасть. Вот она на несколько дециметров выползла из своей норы и смотрит на нас. Затем снова уползает в нору. Вероятно, решила поточнее рассчитать, как ей лучше разделаться со всей нашей четверкой, чтобы самой при этом не пострадать. Я застыл на месте как зачарованный. Единственное, о чем я способен подумать, это об отрывке из книги «Кон-Тики», где Хейердал пишет: «Коралловые рифы являются убежищем страшных угрей с длинными ядовитыми зубами, которыми они легко могут оторвать человеку ногу. При нападении они двигаются, извиваясь с молниеносной быстротой, и внушают панический ужас местным жителям…» Далее он описывает случай, бросающий страшный свет на то, что мы переживаем в настоящую минуту. Двое членов его команды переходили вброд лагуну, и тут случилось следующее: «На обратном пути через риф они то и дело вспугивали каких-то странных рыб и пытались поймать некоторых из них; внезапно на них напало не меньше восьми крупных угрей. Эрик и Герман увидели в прозрачной воде, как те приближались, и вскочили на большую коралловую глыбу; угри стали извиваться вокруг нее. Скользкие чудовища толщиной с мужскую голень были усеяны зелеными и черными пятнами, напоминая ядовитых змей; на маленькой голове блестели злые змеиные глаза, а зубы, острые как шило, имели в длину два-три сантиметра. Когда маленькие покачивающиеся головки, извиваясь, приблизились, Эрик и Герман взмахнули ножами; головка одного угря была отрублена, другой был ранен. Кровь в воде привлекла целую стаю молодых голубых акул, которые набросились на мертвого и раненого угрей, а Эрику и Герману удалось перепрыгнуть на другую коралловую глыбу и уйти».

Единственная неточность в описании Хейердала — то, что касается маленьких головок и толщины с мужскую голень. У мурены, которая остановилась перед нами, голова такая, что про нее никак не скажешь, что она небольшая, а толщиной она с мое бедро. У Эвена и Мартина описание мурены из книги Хейердала вряд ли так же свежо в памяти, но они после первого испуга реагируют в точности, как я. Мы немедленно поворачиваем и во весь дух пускаемся плыть к берегу. Последнюю часть пути мы уже не плыли, а улепетывали бегом. Ласты мешали нам набрать сколько-нибудь приличный темп. Мы чувствовали себя неуклюжими, чуя за спиной дыхание смерти. Мурены, надо думать, бросились за нами в погоню. Преследуют по пятам. В одно мгновение я просчитываю свои шансы на спасение. Нас четверо. Значит, мои шансы равняются двадцати пяти процентам. Я часто задумывался над этим, когда смотрел по телевизору передачи о природе. На западном побережье Африки собираются на лежбищах большие стада тюленей. Им нужно выплывать в море в поисках пропитания. В море их поджидают белые акулы. Как бы ни легли карты, ясно, что некоторые тюлени непременно погибнут страшной смертью в зубах хищников. Но они должны плыть или умрут от голода, и их новорожденные детеныши тоже погибнут, если мать не съест достаточно пищи, чтобы у нее появилось молоко, или чем там еще питаются эти тюленята. Тюлени прыгают в воду и плывут во весь дух. Они рискуют, надеясь, что акулы сожрут кого-нибудь другого. Они рассчитывают затеряться в общей массе. И большинство выживает. Но несколько тюленей попадается акулам. А тюленей гораздо больше, чем нас. Ким, Эвен, Мартин и я — всего четверо. Тюленей сотни. По сравнению с тюленями, наши шансы совсем невелики. Задыхаясь, мы мчимся по лагуне. Вокруг нас сверкают пенные брызги. Рыбы удирают от нас во все стороны. Наконец мы выбрались на берег и повалились на песок. Я пересчитываю, сколько нас. По-прежнему четверо. Слава богу! Если бы мы убили мурену ножом, приплыли бы голубые акулы, и тут уж нам бы действительно не поздоровилось. Акулы и угри-убийцы! Да что же это за напасть такая? Мы тут приехали, чтобы мирно заняться научными исследованиями, и вдруг какой-то угорь нам помешал! А люди еще хвастаются, что человек победил природу! Попробуй победи ее, черт возьми, не тут-то было!

Остаток дня мы проводим на почтительном расстоянии от воды. Я прошу у Эвена позволения занять на время его гамак и пытаюсь отдышаться. На это требуется время. Мии, Туэн и Руар ловят рыбу к обеду. Они шлепают в воде среди кораллов беззаботно, как малые дети. Не понимаю, о чем они только думают! Мартин подкручивает что-то и прилаживает какие-то проводки на солнечных батареях, стараясь добиться, чтобы они зарядились. До сих пор они никак не желали заряжаться. Жуткий случай с муреной напомнил о том, как важно, чтобы заработал телефон. Мы не знаем, когда в следующий раз нас поджидает какая-нибудь опасность. А я хотел бы отправить в Норвегию краткие репортажи для газеты. Мартин занят важным делом. Лежа в гамаке, я подбадриваю его, бросая какую-нибудь веселую реплику.

Эвен, довольный, возвращается из леса с охапкой лайма. Он нашел лаймовое дерево. Это придаст особую прелесть нашим трапезам и добавит вкуса питьевой воде.

Ингве невозмутим, как скала. Он мастерит черпак из кокосового ореха. Это парень — что надо. А вот Эгиль — совсем не то. Невзирая на мои неоднократные напоминания, он до сих пор не удосужился вымыть посуду после завтрака. Он требует, чтобы установили график работ. С какой стати ему брать на себя все мытье только потому, что так решил я, его старый приятель! Вот если бы ему намекнули раньше, например вчера, или если бы сегодня была его очередь по графику, тогда бы другое дело. Тогда бы он и сам видел, что сегодня его черед, и мог бы морально подготовиться. Его натура восстает против того, чтобы по первому требованию кидаться выполнять работу, которую с таким же успехом можно отложить. Ему нужно почувствовать внутреннюю потребность. Такой уж он есть. Он согласен, что, наверное, это печально, но тут уж ничего не изменишь. Я, естественно, поддаюсь на провокацию и отправляю Эгилю записку с предписанием, что ему надлежит заняться мытьем посуды. Так срочность задания выглядит уже убедительней, соглашается Эгиль. И попив еще кофе и покурив, он без особого рвения собирает оставшиеся от завтрака чашки и миски и отправляется с ними к лагуне, не преминув сначала окинуть ее подозрительным взглядом.


Чудом избежав беды, Ким потом еще несколько часов не может прийти в себя от потрясения. Он вышагивает в одиночестве взад и вперед по пляжу и качает головой, погруженный в думы о жизни и смерти.

— Расстояние между этими двумя явлениями так мало! — говорит Ким. — Что уходит со смертью? Если, например, убить осу, она перестает шевелиться. Что же было в ней такого, чего теперь нет?

— Была жизнь, — отвечаю я.

— Душа? — спрашивает Ким.

Я пожимаю плечами.

Ингве говорит, что да, мол, душа. Эгиль говорит, что никакой души нет. Дух — это чушь, говорит он. Ким взволнован. Он считает, что трудно представить себе, как это так: только что была жизнь, и вот уже смерть! Было живое существо и вдруг стало безжизненное. Жестоко и в то же время прекрасно. Такие вещи и формируют восприятие художника. Если когда-нибудь окажется, что Ким стал великим художником, в этом будет и частица моей заслуги.

Обед сегодня удался лучше, чем когда-либо. Рыбы-попугаи, приготовленные на гриле, сбрызнутые лаймом и начиненные рисом и чесноком. После Мартина Руар еще один претендент на звание employee of the week. Кормит он нас просто замечательно. Еда на таком вот острове становится выдающимся событием. Мы едим гораздо меньше, чем я привык. Так, например, между главными трапезами мы ничем не перекусываем. А я привык время от времени перекусить. И только и жду, когда Руар объявит, что еда поспела. Но он объявляет это очень уж редко. Еда приобретает решающее значение. Поэтому Руару достается много добрых слов. Как-то даже обидно! Можно подумать, что Руар пользуется большей популярностью, чем я, начальник экспедиции. Чуть погодя я сам усмехаюсь, что мог такое подумать. Что за приступ неуверенности! Руар, конечно, и популярен, и вообще молодец, но я как руководитель все равно пользуюсь достаточной симпатией своей команды. Мы с Руаром на разных уровнях. Руководитель экспедиции и повар. Просто смешно!


Когда настает время разжигать костер, я валю на дрова целое дерево. Дерево гнилое и трещит, как спичка. Внутри оказывается муравейник. Там тысячи муравьев. Целая колония. Сложная, создававшаяся веками экосистема, общество со своей иерархией и структурой. Я безжалостно кидаю дерево в костер. Вопрос стоял: оно или я? — думаю я про себя, хотя это не совсем так. Так нужно думать, когда живешь естественной жизнью. И вся замечательная экосистема сгорает в несколько секунд. И снова мы получаем возможность наглядно познакомиться с О-циклом с близкого расстояния. Тут мы наблюдаем О-цикл в самом примитивном и бесчеловечном его варианте.

Четвертый костер

Сегодня суббота, и Руар решил, что в этот день каждому будет выдано по банке пива. Уже сейчас видно, что мы уделили слишком мало внимания деликатесам. Надо было взять с собой много-много пива и спиртных напитков, они лились бы у нас рекой, и это так подняло бы наше настроение! Мы же современные люди, горожане! В нас куча всяких комплексов и душевных преград. Свое мнение не высказывается вслух. Алкоголь растопил бы в нас лед. Но мы поступили недальновидно. И получилось у нас, что пива хватит, если пить только по субботам, по банке на человека, да еще по капельке коньяку или кальвадоса на особые случаи, например, когда случится прорыв на исследовательском фронте. Этого нам мало. Помню серию плакатов, рекламировавших виски в ряде заграничных журналов несколько лет назад. Там была, например, картинка, на которой стоит человек с абажуром на голове, а под ней написано: «Remember all those times you thought you were funny?»[33] В этом что-то есть! Требуется достигнуть определенного состояния, чтобы пробить брешь в бесконечных защитных психологических механизмах. Но ничего не поделаешь, наш заезд пройдет в безалкогольном режиме. Я-то представлял себе, что здесь, на острове, мы иной раз позволим себе порезвиться, как принято в мужской компании, дадим выход молодецкому задору — напьемся и будем орать и колотить палками по деревьям, но теперь об этом можно забыть. Виноваты Руар и Ингве — они отвечали за закупку провианта. Надо было мне получше за ними приглядывать! Вдобавок Ингве еще отличился, купив малиновый и ванильный чай. На вкус это черт знает что! Ингве явно плохо стал соображать, и в настоящий момент его имя занимает одну из самых нижних строчек в списке претендентов на звание employee of the week. Напрасно он пытается компенсировать свои промахи, смастерив миски из кокосовых орехов. Черпаки и миски — это из области человечка на луне в пряничном кафтане. Мисками хорошо пользоваться, но от них не напьешься пьяным. Задав легкую головомойку Ингве и Руару, я предоставляю слово Эвену, и он объявляет, что приготовил доклад о сне.

— Сон является одним из жизненных условий множества организмов, — так начал Эвен. — Мышцы расслабляются, сердечный ритм и дыхание замедляются, уменьшается сжигание калорий и прекращается высшая психическая деятельность. Мы погружаемся в свое подсознание, — красивая мысль, как считает Эвен, — и впечатления прошедшего дня перерабатываются, превращаясь в сны, в ходе циклического процесса, в котором отдельные циклы занимают девяносто минут. Тело получает свое, а душа — свое.

Сон — одно из простейших и прекраснейших явлений. Очищенный, ты пробуждаешься от сна, чтобы начать новый день. Каждый день становится новым. Неиссякаемый источник дней! Такова наша данность. Нам ничего не дано, кроме дней. Разделенных периодами сна. Гениально в своей простоте!

В нормальных условиях сон прекращается, когда удовлетворена потребность в отдыхе. Против этого-то и направлены усилия Эвена. Он не может понять, почему ему никак не удается преодолеть точку «К». От чего зависит момент, когда отдых кончается? Очевидно, что не по твоей воле. Воля ко сну сильна, но тело ему противится. Тогда каким образом можно искусственно сконструировать такие условия, чтобы сон не прерывался, как только потребность в отдыхе оказывается удовлетворенной?

После окончания гимназии Эвен взял себе год отдыха в буквальном смысле слова и жил у друзей нашей семьи в Нидерландах. Несколько вечеров в неделю он посещал языковые курсы, — и все. Он пытался спать как можно больше. В конце концов довел сон до шестнадцати-семнадцати часов в сутки. Остальные часы тратил в основном на удовлетворение самых примитивных потребностей организма: питание, мытье, посещение туалета, а сверх того оставалось разве что немножко, чтобы с кем-то поговорить. Эвену было двадцать лет, и перед ним стоял сложный выбор, как устраивать свое будущее. Каким путем идти? Он не хотел принимать поспешное решение, сначала нужно было достичь полной ясности и свободы духа, и, главное, он хотел, чтобы подсознание тоже в этом участвовало. Поэтому нужно было спать как можно больше. Однако проспать больше шестнадцати-семнадцати часов ему не удавалось. Что будет, если он преодолеет этот рубеж? Что, если подсознание подскажет ему тогда нечто важное, выдаст что-то скрытое в самых глубинах души? Неужели он упустит подсказку только по той причине, что слишком рано просыпается? Разумеется, нет! Нужно пребывать во сне до тех пор, пока не будет установлен нужный контакт. Другого решения тут быть не может. Спать. Спать, спать! Тут, на острове, условия можно назвать ненормальными. И Эвен допускает возможность, что именно здесь что-нибудь произойдет. Но он хочет, чтобы мы его поняли, приняли его позицию и оставили его в покое. Не подумайте, мол, что это он только что выдумал. Нет, он работал несколько лет. И разные шуточки, вроде того, например, когда ему во сне вымазали рот зубной пастой, он не собирается принимать с добродушным юмором. Он говорит нам, что мы попытались подняться выше уровня школярского юмора. Если человек хочет спать, так оставьте его в покое. Взамен Эвен обещает не лезть в наши дела, разумеется, пока его не просят.

— За один обыкновенный день мы воспринимаем тысячи впечатлений, переживаем множество чувств и мыслей, — говорит Эвен. — Некоторые длятся всего лишь сотые доли секунды. Наше сознание не успевает зарегистрировать их даже приблизительно. Но тем не менее они есть. Каким-то образом они присутствуют. Мы разговариваем с множеством людей. Говорим «привет!» направо и налево, в связи с каждым разговором у нас возникают разные мысли о встреченных людях. К примеру: «А у нее хорошенький носик!» Или: «Если нам помериться силами в армрестлинге, то я его переборю». А потом идем себе дальше и не придаем никакого значения тем мыслям, какие нас посещали. Но потом эти мысли иногда снова приходят тебе во сне. Они нам либо мешают, либо помогают. Подсознание их просеяло, придало им значение какого-нибудь послания, выбрало их актерами, так сказать, в фильме про нас самих.

Тут мы с Эвеном встречаемся взглядами. Я даю ему понять, чтобы он не переборщил. Пафос штука опасная. У нас у всех на него аллергия.

Главное, что хочет доказать Эвен: люди, которые не удосуживаются посмотреть собственные сны, убогие и опасные личности. Эвен таким не доверяет. Ни на секунду. Нужно вообще относиться с долей скепсиса к людям, которые спят менее восьми часов в сутки. С ними никогда нельзя знать заранее, что они могут выкинуть. Ведь есть целый ряд политиков и вообще всяких торопыг, хвастающих, будто они спят всего три-четыре часа. Все остальное время они решают мировые проблемы. Маргарет Тэтчер была из таких. И сегодня, задним числом, никто не будет отрицать, что она никуда, на фиг, не годится. Возможно, она была бы больше похожа на человека, если бы не пожалела времени поспать еще несколько часов.

Обыкновенный день в жизни студента Эвена представляет собой нечто хаотическое и бессвязное. Так каковы же должны быть дни государственной деятельницы Маргарет Тэтчер? Эвен выхватывает лист бумаги и рисует на нем схему, иллюстрирующую потребность в сне в зависимости от того, что ты пережил за день.

— Ну вот, тут все видно, — говорит Эвен. — Сон совершенно необходим, и к нему нельзя относиться наплевательски. Подсознание соединяет все элегантнейшим образом. Без сна нас разнесло бы на кусочки.

Мартин подхватывает тему, затронутую Эвеном. Была у них в детском саду одна девочка, которая постоянно появляется в его снах. Она всегда выполняет роль морального стража. Она говорит: «Не делай этого, Мартин. Мне кажется, ты слишком часто занимался этим в последнее время». А в другом сне появляется учительница Мартина, которая преподавала у нас в старших классах. Она всегда говорит Мартину, что хорошо помнит его и страшно рада встрече. «Ах, это ты, Мартин!» — говорит она, а затем между ними начинается секс, и настроение у него отличное.

Подсознание всем заправляет. Нам мало что нашлось к этому добавить. Эгиль сообщает, что несколько лет назад ему снилось, как он занимается сексом с Мадонной. Но дело не сладилось, Мадонна стала выражать нетерпение и рассердилась. Это был неприятный сон. Эгиль не получил от него удовольствия, как, впрочем, по-видимому, и Мадонна.

Ингве только что тоже видел сон, уже тут, на острове: он спасал из горящего дома сексапильную цыганочку, чем-то похожую на Гвинет Пэлтроу. Она была полуголая, и у Ингве поначалу не было никаких задних мыслей. Такой уж у него характер. Героический. От природы. Но под конец все, разумеется, завершилось сексом. А цыганка покорно подчинялась и всю дорогу только его благодарила. Руар говорит, что просто слушать тошно.


Снова ночь. Перед тем как ложиться, я обращаюсь ко всем с просьбой подналечь на исследовательскую работу. Не то чтобы так уж спешно, но все-таки хорошо бы выполнить задуманное. И тогда в итоге мы сможем позволить себе несколько дней отдыха.

Пятый день

Мы плывем с аквалангами далеко от того места, где встретили мурену, но мы напряжены и на душе нехорошо. Мы не чувствуем уверенности. Повсюду подстерегают опасности. И вообще, кто может гарантировать, что доисторические выходцы из Южной Америки сбросили коньки после того, как миновали риф? К стыду нашему, нужно признать, что никто. С таким же успехом они могли снять коньки по ту сторону рифа, и в таком случае отыскать их будет почти невозможно. Это уже экстремальный спорт.

Такая мысль меня смущает. Доисторические обитатели Южной Америки, легко скользя, радостно мчались по льду океана день за днем и миля за милей, они устали и выдохлись. Возможно, завидев землю, они отреагировали на это иррационально. Скинули, не долго думая, коньки и бросились бегом на берег. Они не задумывались, перебрались они через риф или нет. Можно ли их винить? Пожалуй, нельзя. Они были замечательные люди, спонтанного склада и, как большинство индейцев, жили настоящей минутой. Коньки сослужили свою службу, и тогда они выбросили их. Они открыли новый мирок. Зачем им теперь коньки? Они наверняка понимали, что ледниковый период завершается. Для них было важнее разбить лагерь, изготовить летнюю одежду, чем думать о коньках. Явление всем нам знакомое. Как приходит весна, нам уже не до коньков. Валяются себе где-нибудь, куда их засунули. А как зима, их ищешь часами, пока найдешь. И если бы мы не знали наверняка, что когда-то снова наступит зима, мы, конечно, тоже кинули бы их прямо на льду. Надо поосторожнее судить об индейцах. Мы и сами ничуть не лучше. Одно только плохо, что из-за такого поведения индейцев я могу предстать в нелестном свете. Ведь из-за того, что индейцы были такими недальновидными и привыкли поступать спонтанно, люди могут засомневаться в моей теории. Это неприятно и немного обидно. В худшем случае окажется, что я затеял всю экспедицию на основе непроверенной теории. За что, не вдаваясь в отдельные нюансы, бессовестно ухватятся СМИ. Возможно, придется устраивать возвращение не таким публичным, как планировалось.

Мартин трогает меня за плечо и показывает куда-то пальцем. В прозрачной воде видно, как к нам не спеша плывет скат. «Игра закончена, ребята!» — объявляет он нам по-своему. Мы быстро поворачиваем назад и плывем к берегу. Последнюю часть пути проделываем бегом. Неуютное место лагуна! Находиться в ней опасно для жизни.


Дальнейшие поиски коньков исключены. Совесть не позволяет мне заставлять ребят плавать в таких водах, где обитают самые ужасные из всех возможных представителей морской фауны. Если бы у нас был хотя бы гарпун или маленький автомат, один мог бы стоять на страже, пока другой ищет коньки. Ну а так мы голые и беспомощные. В лагуну вообще лучше не лезть. Это нелегкое решение, но как руководитель я не вижу другого выхода. Слишком тяжела мысль, что у кого-то из нас могут откусить руку или ногу. Не больно мне хотелось бы звонить в Осло и запрашивать по телефону скорую помощь, потому что надо пришить откушенную ляжку!

Принимая такое решение, я ставлю под удар свое доброе имя и репутацию, но ответственное отношение и безопасность должны быть на первом месте. Я же не беспринципный ученый, готовый пожертвовать чем угодно ради того, чтобы доказать свою теорию! Уж лучше я примирюсь с поражением. В том, что я брошу поиски коньков, есть и своя хорошая сторона, так как я по-прежнему могу утверждать, что, по моему мнению, они там есть. Во всяком случае, никем еще не доказано, что их там нет. Никто не сможет с уверенностью утверждать, что я заблуждаюсь. В каком-то смысле было бы хуже, если, проискав под водой целый месяц, мы так ничего бы и не нашли. Тогда мне, вероятно, пришлось бы признать свою ошибку. Теперь же я могу сказать, что заветный клад сторожили чудовища. Думаю, люди меня поймут.

Само по себе ошибаться не так и страшно. Многие ошибались. История насчитывает сотни подобных примеров. Колумб считал, что Америка — это Индия. Ряд умных людей полагали, что Земля является центром Вселенной. Кто-то верит, что существует причинная связь между задутой свечкой и гибелью моряка. В пятидесятые годы глава «IВМ» заявлял, что компьютер, конечно, замечательная вещь, но во всем мире их понадобится не больше четырех-пяти экземпляров.

Уж коли ошибаться, то лучше ошибиться основательно.

Но пока что я еще не допустил ошибки. Я только не смог найти то, что искал. Надо походить возле берега и посмотреть, не лежат ли коньки поблизости. Может быть, я даже отважусь осторожно отплыть на несколько метров от пляжа. Но, в общем и целом, займусь-ка я лучше поисками других следов миграции. Вдруг самый скопидомный из индейцев, дрожавший над любимой вещью, закопал свои коньки в песке? Я этого не исключаю.

Я отвожу в сторонку Ингве, мою, так сказать, ходячую энциклопедию, и говорю ему о своем решении — пускай, мол, коньки лежат, где лежали, потому что так лучше из соображений нашей, а следовательно, и государственной безопасности. Он говорит, что, на его взгляд, — это мужественное решение. Мало найдется ученых, способных, когда нужно, вовремя остановиться. Это свидетельствует о безупречной принципиальности и твердых моральных устоях. Победа, одержанная во имя гуманизма. Сколько новейших достижений науки дорого обошлось людям!

Ингве горд, что служит под началом такого руководителя, который не идет к цели, ступая по трупам, ради того, чтобы доказать свою теорию.

— Значит, лучше перейти к запасному плану, — говорит Ингве.

— Да, именно так, — говорю я и объясняю, что как раз этого-то я и боюсь.

Я так сильно верил в теорию конькобежцев, что не подготовил никакого запасного плана. Да, у нас есть несколько мелких теориек, но ничего достаточно убедительного и обоснованного. Ведь наверняка есть еще черт знает сколько всего, что ждет своего открытия. С чего начнем?

Ингве рассказывает мне о современном состоянии дел в науке. Во взглядах на будущее науки существует два основных направления. Одни говорят, что наивно было бы верить, что в науке и впредь будут такими же темпами совершаться великие открытия, как в последние триста лет. Главное — открыто, и теперь следуют только уточнения и дополнения. Это плохо для таких, как я, О-циклистов, которые с пеленок воспитаны с мыслью, что им предназначено что-то открывать и придумывать теории. Направление серенькое…

А есть и противоположное направление. Мы пока затронули только самую поверхность, считают его сторонники. Мы знаем много важного, но нужно проникать глубже в материю, мы знаем, что то-то и то-то происходит, но мало знаем — почему? Сторонники этого взгляда указывают, что сто лет назад никто не мог бы предсказать появление теории относительности, квантовой механики или фундаментальной теории происхождения вселенной. Иными словами, в следующие сто лет допустимы такие же гигантские прорывы. И мы не в состоянии это предвидеть, так как теперешние наши представления будут опровергнуты.

Это направление я назвал бы ярким и увлекательным. Это направление по душе мне и всем энтузиастам. Оно открывает широкие перспективы. Великие открытия могут появиться когда угодно, возможно, не в виде новых континентов, но в виде… Интересно, а в виде чего? В виде чего, Ингве?

Ингве говорит, что тут возможно многое, но он, к сожалению, не совсем в курсе передовой науки. Он всего лишь скромный наблюдатель…

— Ну да, ну да! Давай уж, говори скорее! Так чего же мы можем ожидать?

Много еще загадок в изучении вселенной, говорит Ингве. Все связанное с Большим Взрывом выглядит довольно туманно, и хотя мы знаем, что вселенная расширяется, остается невыясненным, в какой стадии расширения она теперь находится, а в целом, если взять это в более общем плане, еще предстоит ответить и на вопрос: почему она расширяется и как протекает процесс? Кроме того, предстоит колоссальная работа, чтобы как-то увязать Эйнштейнову теорию гравитации с квантовой механикой. Задачка не детская. Происхождение жизни тоже, собственно говоря, остается тайной. Мы кое-что знаем о том, как развивалась жизнь, но само возникновение, момент, когда молекулы неорганического вещества внезапно обрели способность репродуцирования и стали собираться в клетки, — пока что для нас загадка. А еще гены. Остается проделать огромную работу, чтобы составить карту всех генов, разобраться, какую каждый из них выполняет задачу, а затем понять, как ими манипулировать, чтобы люди никогда не болели или чтобы половой член стал длиннее… А уж мозг, господи, с мозгом вообще работы еще непочатый край! Мы даже не знаем, что такое сознание. Некоторые думают, что знают, но на самом деле этого не знает никто. И на каком этапе эволюции мы научились планировать, выбирать тот или иной путь, договариваться о том, где мы встречаемся после охоты! Это дало нам огромное, можно сказать, даже нечестное преимущество перед прочими бедными животными, которые год за годом бегали как попало, наудачу и радовались, если повезет поймать зайца или оленя, или за кем там они гонялись? А тут, глядь, люди их уже опередили, да толпой и с оружием! Куда уж было животным с нами тягаться! Тем самым была в корне подорвана самая мысль о честной игре. От этого удара природа так и не оправилась.

Так что вон сколько еще осталось, и это еще не все, говорит Ингве. Мы можем выбрать систематический подход к проблемам или делать ставку на случайную удачу. Оказаться в нужное время в нужном месте и так далее. Часто ведь бывает, что ищешь одно, а находишь другое. На этом трудно базироваться, но можно походить-поискать по острову — глядишь, что-нибудь и найдем. Или хотя бы возникнет какая-нибудь удачная ассоциация. Это уже немало!

Мимо поспешает Эгиль. Мы вводим его в курс проблемы. Он говорит, что надо спросить себя, что бы на нашем месте сделала Лара Крофт. О'кей! И что бы она сделала? Он говорит, что в «Расхитительнице гробниц» всегда открывается какой-нибудь страховочный путь, из любого положения находится выход. Иногда все кажется совсем безнадежным, но это значит, что мы чего-то не заметили. Там есть ответ на любой вопрос. Надо только не сдаваться. Искать, искать и не сдаваться! Но он напоминает нам, что между нашим миром и миром «Расхитительницы гробниц» существуют важные различия. Если забыть об этом, у тебя ничего не получится. Одно из различий, самое главное, в том, что «Расхитительница гробниц» сконструирована людьми, понимающими толк в литературе, — как выстраивается увлекательный сюжет и все такое; само собой, понятно, что им нужно выстроить мир, где господствуют причинно-следственные связи и одно событие влечет за собой другое, без этого игра никуда не годилась бы как развлечение, и ее никто не стал бы покупать, кроме идиотов-нигилистов. Мир же, в отличие от «Расхитительницы», сконструирован силами, о которых мы ничего не знаем. Одно открытие не обязательно тянет за собой другое. Тут нет того, чтобы всегда находился спасительный выход, который только надо хорошенько поискать. Опять же тут, если ты вдруг застрял, не найдешь решения в интернете. И в этом-то самая суть проблемы. «Расхитительница гробниц» создана людьми. А мир — нет. Физические законы мало чем похожи на законы драматургии. События не выстраиваются как увлекательный сюжет, никто не старается поинтереснее запутать след, чтобы зритель обрадовался, открыв истину. Физические силы — всего лишь сигналы и импульсы. Крошечные частицы, которые взаимодействуют друг с другом. Электричество и магнетизм действуют по всем направлениям: ты мне отдаешь электрончик, я тебе нейтрончик… Физические силы возникли давно, задолго до того, как мы об этом узнали, они существуют независимо от нас, и никакие эмоции тут ни при чем, просто иначе нельзя. Так уж есть, и иначе быть не может.

Хейердал сказал, чтобы мы копали в земле. Может быть, это хорошая мысль. Когда чуток спадет жара, пойду поищу заступ.

Пятый костер

Руар, обычно не большой любитель отвлеченных рассуждений и всяческих крайностей, берет у костра слово и неожиданно выступает с жесткой, но сравнительно хорошо формулированной речью о нынешнем положении дел. Во-первых, начинает он, наша экспедиция плохо организована. Он говорит, что я хороший парень, но хотелось бы спросить, не слишком ли я о себе возомнил? Он замечал такое за мной еще в старших классах гимназии. Он говорит обо мне, что я был всегда славным и компанейским парнем. Отлично играл в баскетбол, хорош как нападающий и как защитник, но стратег из меня никакой.

— Мыслить масштабно тебе не дано, не в обиду будь сказано! Теория конькобежцев с самого начала была хлипкая, — продолжает Руар, — но я не хотел ничего говорить, раз уж меня пригласили поваром. Эта теория не стоит и пяти эре. Придумай-ка что-нибудь получше! — заявляет Руар. — А во-вторых, мир катится к чертям собачьим.

Это, конечно, не новость, но Руар считает, что сейчас очень кстати об этом напомнить. На острове мы в каком-то смысле находимся как бы за пределами остального мира, вне времени и пространства, мы тут одни. У всех у нас в голове такое представление, будто бы раньше все было лучше, но ведь ничто не доказывает, что это действительно так. Может, было лучше, а может, и нет. Вероятно, что-то там было лучше. А что-то и хуже, чем сейчас. Тосковать по прошлому — это болезнь. Мы думаем, что люди из Сопротивления во время войны были такие молодцы, что дальше некуда. Кто-то, верно, и был, но многие с тех пор состарились и теперь заигрывают с неонацизмом. Они говорят, что отстояли нашу страну, а сегодня ее переполнили эмигранты, а мы словно ничего не замечаем. Надо, понимаете ли, беречь чистоту норвежской крови. Ну, совсем психи очумелые! Против чего же тогда все боролись во время войны? А еще говорят, что нужно прислушиваться к старшим! Смех да и только! Есть старики что надо, а есть дурачье. Не бывает ничего окончательного и абсолютно правильного, говорит Руар. На каждом шагу встретишь какую-нибудь закавыку. А мы все равно оглядываемся назад, чтобы найти, на что опереться! Лучше уж смотреть вперед. Многое, что веками было для людей основополагающей истиной, за последний век отброшено за ненадобностью. Бог, например, и тональная музыка, и семья, и лошадь в качестве тяглового животного, и большая проза, и смирение, и умение пользоваться вещами дольше одного сезона. Все это пошатнулось. Особенно худо обстоит с тональной музыкой, считает Руар. И с лошадьми. Раньше ты, по крайней мере, мог быть уверенным, что музыка звучит в тон чему-то, с чем ты можешь себя идентифицировать, а сегодня не обязательно так. И лошади используются только в коммерческих целях. Если мечтаешь в наше время о лошади, ты уже реакционер.

После столь бессвязной тирады мы примолкли и погрузились в задумчивость. В молчании сели за ужин, представляющий собой a hightech expedition meal.[34] Эвен покрошил себе в тарелку питательного печенья «Wheat Bix», чтобы заткнулся организм, громко требующий клетчатки.

Когда все наелись, Ким говорит:

— Представляете, как было бы здорово пойти сейчас в кино!

Ингве ловит его на слове. Вскочив, он зовет нас с собой. Светя себе карманными фонариками, мы направляемся к старой фабрике копры, от которой остался только скромный сарай. Ингве велит нам садиться, выключить фонарики и смотреть на самую темную стену.

— Какой фильм будем смотреть? — спрашивает Ингве.

Голос его зазвучал очень уверенно. Это говорит не какой-то там физик-дилетант! Это настоящий киношник, знаток материала, который все видел и знает все про фильмы и актеров, помнит даты и сюжеты.

— Я хочу посмотреть «Париж-Техас», — заявляет Ким.

— Пожалуйста! — отвечает Ингве.

Он начинает с вводного слова, как раньше в различных отечественных и заграничных киноклубах. Он рассказывает о первых фильмах Вима Вендерса, творческом пути этого режиссера, объясняет, обрисовывает исторический контекст и лишь после этого, напевая чувствительную гитарную музыку Рая Кудера, комментирует то, что мы сейчас видим на экране. Пустынный пейзаж, засушливый, дикий и неприветливый. Идет человек. В голове у него все путается. Он оброс бородой. Мы не знаем, откуда он идет. Не знаем, кто он такой. Но вот он здесь перед нами. Идет. Громко звучит красивая музыка. Человек отбрасывает пустую фляжку из-под воды. Он шагает и шагает. Наконец набредает на какую-то хижину, на окраине цивилизованного мира. Ему нужно воды. История неторопливо разворачивается. Человек несколько лет считался пропавшим. У него есть сын. Где мать, они не знают.

Мы присутствуем на необыкновенном киносеансе. Ингве проводит нас по всему сюжету. Он помнит кадры, ракурсы съемки. Важнейшие реплики. Мы сидим тихо как мыши, когда Гарри Дин Стентон находит свою Настасью Кински, с которой он нехорошо обращался, когда они были вместе.

— I knew these people, — говорит Ингве. — These two people. They were in love…[35]

Мы так растрогались, что после окончания фильма нам было не до того, чтобы долго обмениваться впечатлениями. Мы залезли в спальные мешки. И даже не замечали комаров.

Снова ночь.

Все новые и новые ночи.

Шестой день

Глубокой ночью я встречаю Мартина, который тоже бродит как неприкаянный. Мы посветили друг на друга «маглитами», оба такие усталые, что нам не до общения. А все комары! Впервые я чувствую, какой это кошмар. Я подошел к воде и яростно натер ноги и плечи шершавым песком, а сам сплю на ходу, сон не отпускает меня и зовет назад в постель. Эта ситуация потом осталась в моем воспоминании как огромное, смутное приключение, как фантастическая картина, увиденная в кино много лет назад.


Я просыпаюсь, когда солнце уже взошло. На берегу. Почти у самой кромки воды. Это единственное место, где как-то можно жить. Кое-кто из наших тоже устроился неподалеку. С трудом разлепляя глаза, мы глядим друг на друга и мотаем головами, вспоминая свои ночные приключения. Лучше всех пережили эту ночь Ким, Ингве и Руар. Они оказались предусмотрительнее и захватили с собой спальные коконы из москитной сетки. Так они спаслись от комаров, хотя и не совсем. У Кима, например, волдырь от укуса на губе. Потому вид у него довольно-таки чудной. У Мартина более шестидесяти покусов на спине. Эвен даже не приблизился к «К»-точке, поэтому он расстроен. Все вокруг приглашает поспать. Ни одного громкого звука, только успокоительно плещут волны, и никаких будильников или назначенных встреч. Он мог бы спать и спать, но комары сильно мешают. Единственный выход привыкнуть к комариной напасти — это, как саамы, не обращать внимания, пусть себе кусают и кусают, пока тело не привыкнет. Тогда, может быть, и удастся достичь точки «К».


За завтраком я рассказываю свой сон. Во сне я видел королеву Соню, которую, разумеется, никогда не встречал в жизни да и никогда о ней особенно не вспоминал. Я ничего не имею против нее, но никогда бы раньше не подумал, что она поселилась в моем подсознании. Я сидел во дворце с королевой Соней. Мы беседовали в легком и приятном тоне, и, кажется, у меня было такое ощущение, что мы с ней отлично ладили. Я спросил у нее, можно ли мне снять брюки. Соня сказала, что да, пожалуйста, и я так и сделал. Я сидел в трусах и беседовал с ней. Немного спустя я спросил, можно ли мне закурить сигарету. Она сказала, что да, конечно, или что-то в этом смысле. И вот я сижу в одних трусах (боксерских шортах), покуриваю и непринужденно беседую с королевой.

Во сне у меня совершенно не было ощущения неприличности ситуации. Странно, но я ощущал ее как вполне естественную. Что подумала Соня, я не знаю. Надеюсь, ее это не шокировало. Я же не имел в виду ничего плохого!

Мартин говорит, что мой сон ясно показывает: должность начальника экспедиции ударила мне в голову. Но мне кажется, он ошибается. Я чувствую, что у меня все, включая представление о себе, вполне под контролем.

После завтрака Мии попросил меня поговорить с ним наедине. Ему хорошо известно, что я — руководитель. Все общение между Мии, Туэном и нашей группой — через меня. У них есть чувство иерархии. Мии говорит, чтобы мы больше не брали вещей из домов. И чтобы мы вернули на место этажерку, которую Эгиль и Ким вчера вынесли оттуда на пляж. Если приедут рыбаки с Аитутаки и увидят, что мы пользовались скамейками, столами и полками или другими вещами оттуда, нам придется ночевать на море. They will make you sleep on the ocean. Вот какими словами он выразился. Угроза весомая. Этажерку мы покорно поставили на место. После этого решили идти на охоту. Вот уже несколько дней, как мы питаемся рыбой. Рыба — это неплохо, но ребятам нашего возраста требуется мясо. Иначе что-то не хватает протеинов. Ведь организму нужно вырабатывать семенную жидкость и много чего еще. Мы пойдем охотиться на диких свиней и кур, которые водятся на острове. Никаких других млекопитающих на нем, кажется, нету. А «Книга о выживании» предостерегает от однообразной пищи, в особенности плохо питаться исключительно крольчатиной. Если будешь питаться одними кроликами, ты умрешь. Съедай хоть по тысяче кроликов каждый день! В крольчатине отсутствуют какие-то важные витамины. Достаточно добавлять к крольчатине хотя бы несколько травинок, но о таких вещах почему-то всегда забываешь! Приводят примеры с канадскими охотниками на пушного зверя, которые ели исключительно крольчатину и умерли от неправильного питания. «Опасно! Кроличья диета!» — написано в «Книге о выживании». Но, к счастью, это к нам не относится. Здесь нет кроликов. Зато есть свиньи и куры. Вот их-то теперь и надо изловить и съесть. Предстоит захватывающее мероприятие. Сонливости вдруг как не бывало. Это уже больше напоминает жизнь на необитаемом острове, какой мы ее знаем из книг. Скоро мы, чего доброго, начнем называть Эгиля жирным и пай-мальчиком и разобьем ему очки.

Нужно поймать, убить и съесть добычу, призывает Руар. Эгиль добровольно вызывается быть следопытом и высматривать жертву. Куры — как раз то, что надо Эгилю! Почти всегда, когда я звоню ему в Тронхейме, он занят приготовлением куры. Понаблюдав немного за курами, он является доложить о результатах. Он считает, что идеальный способ ловли — это, подкравшись незаметно, зарезать их ножом или набросить на них гамак. Как заметил Эгиль, куры в основном ходят парочками, и он думает, что их система оповещения даст сбой, если напасть врасплох. Похоже, что до нас они никогда не видали человека. Здесь у них нет естественных врагов. Только друзья. Друзья и пальмы. А это значит, что их инстинкты притупились и не работают. Они больше не действуют. Если повезет, можно сделать вид, что ты пришел к ним с добром, а потом, когда они успокоятся, убить. Жестокий метод! О-цикл да и только!

Мы вооружились и повели охоту. Прочесываем джунгли. Цепочкой. Я впервые иду в цепочке и внезапно начинаю понимать кое-что в охотничьих мифах. Не во всех. Но кое в каких точно! Мы идем убивать. Это дело серьезное. Оно нас спаяло. Эгиль взял на себя командование и движется чуть впереди остальных. Он крадется под деревьями и подает нам сигналы, чтобы мы не шумели.

За несколько часов мы не встретили ни одной курицы. А когда наконец на одну набрели, успели прийти в такое возбуждение и накопили в себе столько агрессии, что начинаем как попало и не прицелившись швыряться в нее ножами и камнями. Курица, разумеется, убежала, а мы, несолоно хлебавши, возвращаемся в лагерь.

Узнав, куда нас носило, Мии и Туэн смастерили изящные силки — хитроумное маленькое устройство из согнутой ветки: ветка спружинит, когда на него набежит курица.

В ожидании добычи Мии и Туэн сообщают мне о колодце, который они обнаружили в глубине острова. Они спрашивают меня, не специалист ли я по воде. Меня это радует. Значит, они верят в мои способности как руководителя экспедиции. Я залезаю в колодец, пробую воду и киваю, после чего выбираюсь своими силами, как гимнаст. Задав им несколько вопросов о местной фауне, я, пожалуй, впервые за все время чувствую себя настоящим начальником экспедиции, какие бывали в старые добрые времена. Затем я наношу чертеж колодца на миллиметровку — бумагу, которую мне дали в музее «Кон-Тики». Наверное, они обрадуются. Колодец! Возможно, что древний. Кто знает! И возможно, он сконструирован тем же способом, что в Южной Америке. В таком случае еще один кусочек разрозненной мозаики стал на свое место.

Через час обнаружилось, что в силки попалась курица. Она болтается вниз головой, и вид у нее растерянный. Мии относит ее в лагерь. Он берет в руку большой нож, всем своим видом показывая, что готов по первому моему знаку перерезать курице горло. Ребята обступают нас кружком и напряженно ждут, что будет дальше. Убийство животных для нашего брата не обыденное событие. Никто из нас не воспитывался в деревне. Убийство животных происходит в других местах, в которых мы не были. И вот вдруг в моих руках оказалась власть над жизнью и смертью! Достаточно моего кивка. Но курица смотрит на меня, и вид у нее оторопелый. Наверняка она думает, что хуже уже не будет; после того, что случилось, все должно повернуться к лучшему. Бедная дурочка! Я пытаюсь подавить сентиментальный приступ. Это же всего лишь курица! Пернатое! Она не может мыслить. Но тут мне вспоминаются фильмы «Освободить Вилли» — два по-настоящему плохих фильма, где взрослые вообще ничего не понимают, дети понимают многое, а животные понимают все. Даже вспомнить смешно! Все шиворот-навыворот, по сравнению с тем, как мы думаем. Ну а вдруг все же они правы! Курица обо всем догадалась и теперь, как Иисус Христос, готова меня простить, потому что я не ведаю, что творю! От меня ожидают, что я подам знак к убийству. Мии уже приставил нож к горлу курицы.

— Как думаешь, Руар, — спрашиваю я, радуясь в душе, что можно разделить с кем-то ответственность, — хватит в ней мяса? Пустить ее под нож?

— Не стоит того, — говорит Руар авторитетным тоном повара. — Нас десять персон, а курицы еле хватит на одного. Нет смысла ее убивать. Кроме того, с виду она старая и жесткая.

— Отпусти ее, — говорю я.

Мии выпускает курицу, и она бросается прочь со всех ног.

Тут есть свое величие. В моей власти было убить, а я даровал жизнь! Я не нарушил хрупкого равновесия природы. Не беру от нее больше того, что мне необходимо. White hunter. Black heart.[36]

Шестой костер

Я открываю вечерний костер словами о том, что мы не должны сломиться из-за мелких трудностей, которые встретились нам на пути наших научных исследований. Я пытаюсь вспомнить какие-нибудь красивые фразы в том духе, что в борьбе с препятствиями мы становимся сильнее и, взбираясь на крутой склон, мы поднимаемся выше, и все такое прочее, но как-то мне ничего толком не припоминается. Да и не в них же, в конце концов, дело! Ребята сразу поняли главное. Я говорю, что в любой момент нам может улыбнуться удача. Надо только быть начеку и смотреть открытыми глазами. Рано или поздно непременно должно что-нибудь такое случиться. Потом мы посидели в молчании, чувствуя себя дружной командой, устремленной к общей цели.

Мартин сказал, что хочет поделиться с нами идеей, которая пришла ему в голову. Но мы должны обещать, что никому ее не разболтаем. На этой идее будет строиться его будущее материальное благополучие. На этой и еще одной, то есть периодической системе девушек. Итак, у Мартина есть в голове идеи. И они между собой связаны. К периодической системе он вернется через несколько дней, а эту хочет проверить на нас сейчас. Если мы только пообещаем никому о ней не болтать. А кому болтать? Кроме нас, на острове все равно никого нет.

Идея Мартина касается черных ящиков. Записывающих устройств. Тех, которые устанавливают на самолетах. Эти устройства записывают все разговоры между летчиками и переговоры пилотов с авиационным диспетчером. Все, что произносится, сохраняется в черном ящике. Если самолет терпит крушение, ящик находят и прослушивают запись сказанного. Там можно услышать последние слова, а в ряде случаев можно различить звук начавшегося взрыва и, кроме того, можно, наверное, разобрать, что именно взорвалось — мотор или что-нибудь другое. Таким образом узнают, в чем причина аварии и какие принять меры, чтобы предотвратить впредь подобные случаи.

Мартин считает, что эти системы слишком хороши, чтобы целиком отдать их на откуп авиационной промышленности. Он предвидит огромный потенциальный рынок спроса на черные ящики среди жен и мужей, любовников и любовниц, включая сюда и партнеров по однополому браку: пожалуйста, мол, жалко, что ли? Всякий, кто имеет опыт длительной совместной жизни, по себе знает, что когда-то в ней наступает момент споров и препирательств и всегда бывает, что один начинает говорить: «Я этого никогда не говорил, ты ошибаешься». Или: «Ты всегда приписываешь мне какие-то высказывания и взгляды, которых никогда не было». Или: «Вот всегда ты так говоришь». А другой на это отвечает, что на самом деле, мол, он (она) упомянул (упомянула) об этом только раза два. В подавляющем большинстве ссоры начинаются с недоразумений, которых бы не возникало, если бы мы понимали, что мыслим и говорим по-разному, объясняет Мартин. А между тем это так. И вряд ли в ближайшем будущем в этом плане произойдут радикальные изменения. Поэтому лучше уж заранее настроиться на существующие обстоятельства и, сделав соответствующие выводы, носить при себе маленький черный ящичек (по словам Мартина, они будут маленькие, карманного размера, и стоить будут пустяк — каких-нибудь четыреста-пятьсот крон), записи потом будут складываться в архив с обозначением даты, и, возможно, к ним добавят подходящую поисковую систему, которая позволит быстро находить высказывания с определенными словами или фразами в нужный момент, как только вспыхнет следующая ссора. Тогда, по крайней мере, не придется терять даром время на выяснение, кто что сказал или не сказал, а вместо этого ты сосредоточишь свое внимание на опровержении или ослаблении смысла сказанного либо заверишь другую сторону, что ты вовсе не это имел в виду. Таким способом гораздо проще будет прийти к разрешению конфликта и помириться, ведь, как правило, оба спорщика очень любят друг друга. А сэкономленное время можно использовать, чтобы сходить в кино или еще как-нибудь проявить любовь и ласку.

Ящик будет настроен на голоса двух партнеров и автоматически включаться при начале разговора. Запись начинается, как только к тебе обратится с какими-нибудь словами тот, кого ты любишь или считаешь, что любишь. Таков план Мартина. Он работает над конструкцией. В ближайшие годы он намерен подать заявку на патент, защищающий его права world wide.[37] Можно подумать и о централизованном архиве, куда будут пересылаться записи; база данных, возможно, будет храниться в Лондоне. Мартину нравится Лондон. В этот архив можно будет позвонить из любой точки земного шара (ведь не всегда конфликты происходят дома) и через несколько минут получить факсом или почтой распечатку предшествующих диалогов. Главная идея заключается в том, что распечатка будет доступна в момент, когда злость еще не остыла. Ведь когда ты остынешь, тебе уже неинтересно знать, кто что сказал, когда, какими словами и почему. Тогда тебе ничего не надо, кроме того, что вы вместе и вам хорошо. До следующего скандала.

Раньше Мартин еще ни с кем не делился своими мыслями. И сейчас волнуется, что мы на это скажем.

— Мда! — откомментировал Ингве. — Тут будет много хлопот с личным правом, например, кто-то пригрозил кому-то, что убьет, и таки убивает. Как быть в этом случае: подлежат эти материалы использованию на судебном процессе или нет? И все такое.

Вопрос типичный для Ингве. Он общался с целым рядом студенток юридического. Мартин об этом еще не задумывался. И ему неинтересны такие тонкости. Так как мы считаем — хорошая это идея или плохая?

Естественно, мы соглашаемся, что это хорошая идея. Именно таких ящиков в мире и не хватало!

— Молодец, Мартин! — говорим мы. — У тебя получится.


Выдалась необыкновенно прекрасная ночь. Месяц светит так ярко, что, кажется, еще чуть-чуть, и можно бы читать. Свет отражается от песка, как от снега. Ингве рассказывает про новый сюжет, который он разрабатывает. Речь пойдет о государственных арбитрах по трудовым спорам, мужчинах и женщинах. У нас в Норвегии государственным арбитром, как известно, является Рейдар Вебстер. Каждую весну он занимается улаживанием споров между работодателями и профсоюзами рабочих и служащих. Его работа — уговорить обе стороны вести друг с другом переговоры, предотвращать забастовки и конфликты. Это важная должность, но, похоже, вся работа занимает всего один месяц. Интересно, чем занимается Вебстер остальное время года? Вот о чем будет фильм. Ингве утверждает, что есть где-то потаенная долина, где государственные арбитры собираются в остальную часть года и где они не занимаются арбитражем. Там они ведут развеселую жизнь, охотятся на мелкую дичь, тусуются, любятся, гуляют и жируют. Таким способом они набираются энергии, чтобы день и ночь напролет заниматься переговорами в тот долбаный месяц, который наступает каждый год с приходом весны. В остальное время они так же старательно загорают, чтобы предстать красивыми, когда их будут показывать по ТВ. Ингве считает, что в этом сюжете кроется богатый социально-критический потенциал. Не знаю, может быть, он и прав. В конце концов, недаром же он столько лет занимается кино!

Седьмой день

Я просыпаюсь, разбуженный голосами Кима и Руара, которые переговариваются, лежа в спальных мешках, между тем как из-за океана встает солнце. Ким говорит про «Sound of Music»,[38] про то, как ему нравится этот фильм. Ведь и правда песни хороши! Climb every mountain, follow any stream, until you find your dream,[39] ну и так далее. В общем, здорово, ничего не скажешь! Руар говорит, что не помнит ни одной песни, но ему нравится сцена, когда главная героиня вытаскивает из девчонки свою мотыгу и отряхивает ее, постучав о крыльцо.

Ким говорит, что это Руар, наверное, спутал с каким-нибудь другим фильмом.

Так начался этот день.

А продолжился он несусветной жарой, когда невозможно какое бы то ни было взаимодействие между клетками мозга и остальным организмом. Нервные импульсы не достигают места назначения. Моторика, интеллектуальная деятельность, интуиция — все выходит из строя. Единственное, на что мы еще способны, это лежать пластом в тени, ощущая, как делятся клетки; деление все замедляется и замедляется. В сущности, вокруг этого все и вертится. Вокруг деления клеток. Без клеточного деления все остальное было бы пшик. В какой-то момент необъяснимого прилива энергии Эвен спрашивает, не хотим ли мы поиграть в волейбол. Никто не отвечает, и, немного подождав, он берет свое предложение обратно. Оно было очень недальновидно. Эвен был не в себе.

Седьмой костер

Все рано ложатся, и мы остаемся с Кимом и Эвеном, рассуждая, как можно легким и приятным способом заработать деньги. Деньги ведь нужны. Куда же без денег! Жалко, но это так. А ведь как хорошо, когда ты можешь распоряжаться своим временем, тратить его с пользой, заниматься тем, что тебе нравится и т. п. Иначе ты в один прекрасный день посмотришь на себя и неожиданно поймешь, что растратил десятки лет на всякую никому не нужную ерунду, а скоро и жизнь кончится. Такого нельзя допустить. Однако это легче сказать, чем сделать. Каких только коммерческих идей не приходит людям в голову! Бывает, что дурацкие, а бывает, и более или менее ничего.

У нас как раз есть парочка, как мы думаем, неплохих.

Мы с Кимом обнаружили, что у нас с ним есть общий приятель по имени Кьяртан, отличный парень. Такой отличный, что хоть на биржу выставляй. Когда мир откроет, какой парень Кьяртан, его акции вмиг подскочат до небес. Мы владеем контрольным пакетом, и остается только толкнуть Кьяртана средствам массовой информации. Когда будет видно, что курс акций уже не поднимется или когда Кьяртан перестанет быть отличным парнем, мы продадим акции и выйдем из игры. Часть прибыли должна, конечно, отойти Кьяртану. Он не должен чувствовать, что его использовали. План блестящий. Мы договорились ознакомиться с рынком акций и, как только вернемся домой, тотчас же приступить к действиям. Единственное, нас слегка смущает, что нехорошо использовать инсайдерскую информацию. Но выход есть. Нужно только не говорить никому, что мы знаем про Кьяртана, какой он отличный парень.


У нас с Эвеном есть идея насчет животных. Точнее говоря, насчет белок. В детстве у нас в саду водились белки. Белка — наше любимое животное. Мы знаем, как интересно наблюдать, когда белка грызет орешки. Белки трогательные зверьки, но дело не только в трогательности. Вообще это трудно выразить словами. Весело видеть, как кушает белка, тебя переполняет радость, когда ты смотришь, как она берет двумя лапками подсолнечное семечко, откусывает от него, а сама все время настороже, следит, все ли спокойно, не подстерегает ли поблизости какая-нибудь опасность. А уж как она умывается, нечего и говорить! Если бы люди поближе общались с белками, общий уровень стресса наверняка бы понизился. Поэтому мы с Эвеном подумываем о том, не стоит ли нам открыть пункт проката белок. Белки напрокат. Rent a squirrel.[40] Hyr en ekorre.[41] Хорошо звучит на многих языках. Можно бы организовать мультинациональную сеть — и после нескольких лет хорошего маркетинга брать напрокат белок вполне может войти в обычай вместо, например, проката видеофильмов. Фильмы все одинаковы, а человеку хочется чего-нибудь новенького. Согласно информации, имеющейся у меня и у Эвена, новизна — насущная потребность современного человека. Нам хочется перемен. Все новенькое — здорово. Старенькое прискучило. Чем плохо: взять за относительно небольшую плату двух-трех, а может быть, трех-четырех белочек, запастись бутылкой лимонада и картофельными чипсами и приятно провести вечер дома, устроившись на диване и глядя на белочек. Разумеется, ручных и воспитанных, которые скачут по книжным полкам и по столу, выделывая всякие милые штучки, вызывающие невольную улыбку. Набегавшись, белки придут к тебе на руки и заснут, свернувшись калачиком, после бурного, но приятного дня, проведенного в обществе тебя и, может быть, твоей семьи.

Нам необходимы животные. И это истинная правда. Одна из редких настоящих истин. Эвен вспомнил одно телевизионное интервью со шведской девочкой, которая ждала в уличной толпе, когда проедет президент Ельцин во время своего визита в Швецию несколько лет тому назад. Она хотела посмотреть, будет ли у него с собой какое-нибудь животное. («А вдруг он привез с собой какое-нибудь животное?» — «А почему тебе интересно?» — «Потому что хорошо, когда есть маленький друг».) А причина, по мнению Эвена, в том, что человеку приходится сталкиваться со всякими сложностями: отношения с другими людьми складываются непросто, а с животными ему куда проще. Нам кажется, что мы понимаем животных, и чувствуем, что они понимают нас. Они не ждут от нас сложных объяснений, ничего не требуют, не попрекают, не обманывают, зато они за все благодарны и ласковы. Животные дарят нам безоглядную любовь. От человека ты ее редко получишь. Человек любит с оглядкой, на определенных условиях. Животные в этом отношении как литературные персонажи. Они дарят нам такое тепло и заботу, с какими мы знакомы по художественной литературе, по знаменитым любовным историям, по нашим мечтам, — таких не может нам дать никто, за исключением разве что Иисуса Христа. Но для этого нужна вера в Христа. И если этой веры нет, иди за любовью к животным. Белочки же, возможно, самые прелестные представители животного царства, по крайней мере, если говорить о грызунах, а мы часто их поминаем. Так уж получается, что в грызунах есть нечто особенное. Спокон веков. Мы с Эвеном переглядываемся. Идея хороша. Но над ней требуется изрядно поработать. Сперва надо обратиться в контору по поддержке предпринимательской деятельности, а там наверняка заставят пройти курсы, где учат, как рассчитывать прямые налоги и накладные расходы, и невесть еще что. Тоска! Да еще, не успеешь ты рот раскрыть, как правительство уже сует тебе палки в колеса, и тогда мы начнем голосовать за крайне правых, чтобы добиться такого снижения налогов и вычетов, при котором малые предприятия смогли бы удержаться на плаву. Так стоит ли овчинка выделки? Не надо себя обманывать. Вопрос в том, что останется от идеи в реальности. Так часто бывает. Мы говорим: знаешь, надо бы сделать так-то и так-то, как было бы здорово! А потом говорим: вот если бы мы сделали то-то или то-то, вышло бы все хорошо. Всегда в сослагательном наклонении. Так уж повелось, когда возьмешься осуществлять идею. А жаль! Действительно жаль! Но что делать, тут уж ничего не попишешь.

Восьмой день

Накрапывает дождик, и Эгиль встал рано, он занят исследованиями. Наконец-то делается дело. Он обратил внимание, что с утра песок по всему пляжу лежит ровно, он аккуратно прочесан крабами-отшельниками, они все прибрали, не пропустили ни одного квадратного сантиметра. Крабы исползали пляж вдоль и поперек. Сейчас он хочет найти, где они прячутся днем. Он пробует отыскать их по следам, размышляя о том, что крабами-отшельниками управляют такие же непонятные силы, как и дикими северными оленями в Канаде. Об этом писал Хельге Ингстад в «Жизни охотника за пушным зверем», рассказывая о годах, проведенных в безлюдной глуши среди дикой природы. Ингстад писал о том, как загадочны пути миграции северных оленей. Никогда нельзя точно предсказать, куда они двинутся. И никто не знает почему. Можно предположить, что здесь замешаны какие-то причины из области зоопсихологии, в которых нам никогда не суждено разобраться. Эгиль говорит, что мы слишком мало знаем о том, какие механизмы управляют поведением животных. Выяснить это — долгая история, но Эгиль готов внести свой вклад в решение этих вопросов.

Побродив с полчаса по следам крабов, Эгиль возвращается с найденным крабом. Краб большой и красный и все время старается цапнуть Эгиля за руку. Экий озорник! Эгиль бросает его в воду, чтобы посмотреть, что будет дальше. Ничего. Краб просто лежит в воде.

— Что, если он не может дышать под водой? — спрашиваю я.

— Почему бы ему там не дышать, — говорит Эгиль. — Уж, наверное, как-нибудь научился в ходе эволюции.

Однако похоже, что он не прав. Крабу явно не понравилось в воде. Он спрятался в панцирь, словно какой-нибудь зайчишка-трусишка. Эгиль идет за ним и вынимает из воды. Аккуратно кладет на песок. Краб постепенно оживает. Отсюда Эгиль делает вывод, что крабы-отшельники не любят воды. Чем не эмпирическое наблюдение! Это означает, что крабы пришли сюда, еще когда тут не было моря, или тоже добрались по льду, как индейцы. Крабы следовали по следам конькобежцев, питаясь отбросами, которые после них оставались. Так за один утренний час Эгиль сумел добавить маленький кирпичик в разгадку сложной тайны крабов-отшельников.


Идя завтракать, я замечаю, что Эвен тоже занят полевыми исследованиями. И как руководитель я возрадовался сердцем. Эвен смастерил себе свистульку из трубочки и палочки, обмотанной на конце тряпицей. Получилась примитивная версия дудочки с подвижным язычком, которую можно иногда встретить среди детских игрушек или в «Ромлингах» — детской телевизионной передаче семидесятых годов. «Ромлинги» представляли собой что-то вроде научно-фантастического спектакля для малышей, где действовали существа, сделанные из рулонов туалетной бумаги и бечевки, объяснявшиеся друг с другом пронзительными свистками. Для детского телевидения это был, вероятно, отчаянный авангардизм, как я понял гораздо позднее. Но тем не менее! Эвен изготовил свистульку, а теперь играет на ней, усевшись на дереве. Он объяснил, что пытается подражать невероятным голосам тропических птиц. Он хочет выяснить, признают ли его птицы за своего собрата. Поиграв всего несколько минут, он почувствовал, что они его чуточку признали. Птицы уже готовы принять его в свою стаю. Скоро он станет у них своим и тогда легко выяснит, что они едят, как спариваются, а может быть, даже о чем они думают, сидя на деревьях.


Мартин после долгих трудов подсоединил-таки телефон и компьютер к солнечным батареям. Приборы получили питание, и я звоню в Норвегию, связываюсь с газетой и объясняю, что на первых порах у меня были кое-какие проблемы с оборудованием, но если в ближайшие дни будет солнечно, газета получит отчеты об исследовательской работе. Редактор, взявший трубку, был поражен, что у нас нет постоянной солнечной погоды с ясным небом. Я говорю ему, что он сам не знает, о чем говорит, и советую ему поездить по свету. Сидя за письменным столом, ничего не узнаешь…

Мартин ходил за водой и вернулся белый как полотно. В колодце, рассказывает он, лежат две дохлые крысы. Вероятно, уже давно, потому что начали разлагаться. Прошло уже две недели, как мы пьем оттуда воду. Воду мы очищали, но не кипятили. Мартину стало нехорошо. Я зову Мии и Туэна, и вместе мы вытаскиваем трупики. До последнего момента я надеялся, что это будут поддельные крысы, две игрушки, которые кто-то привез, чтобы подшутить над нами. Но нет, оказалось, что это два маленьких мышонка. Живые, они, наверное, были очень симпатичные. Противно думать, что внутри у нас где-то болтаются бактерии от дохлых мышей. Отныне мы будем кипятить воду. Причем хорошенько.


День выдался активный. Вовсю идут исследования, и все трудятся не покладая рук. Ким работает над эскизом современной версии ковра из Байё. Он отразит всю нашу эпоху. Мартин уточняет свою периодическую систему. Вид у него таинственный. Он криво улыбается и, видно, доволен самим собой. Руар мастерит мормышку, которая должна приманить всех скатов и мурен. Он считает, что пора нам выудить их из воды и поубивать. Лагуна должна стать безопасной. Задача нелегкая, но кто-то же должен сделать эту работу. Если не мы, то она достанется тем, кто приедет сюда после нас. А куда годятся такие эгоистические настроения! Никуда не годятся, считает Руар, совсем никуда.

Я сам решил обойти остров по кругу. Я запасаюсь водой, печеньем и миллиметровкой и пускаюсь в путь. Пляж становится все более и более каменистым, и вскоре я замечаю, что шагаю по застывшей лаве. Об этом я читал в книгах. Коралловые атоллы — это затонувшие вулканы. Потрясающе! Возникновение и гибель. Поднялись из моря и снова разрушились. Вот что значит эрозия! Наш остров — голубая мечта учителя, ведущего предмет О-цикла. Здесь есть все. Опасности и тайны, флора и фауна, движение воздушных масс и смена температур. Все на нем есть, все на нем можно доказать. Ну держитесь, уж я вам покажу! В приподнятом настроении я вступаю в рощицу неподалеку от пляжа. Почва здесь каменистая, покрытая нитевидной порослью. Растение раскинуло свои отростки, как тонкие ручки, во все стороны. Оно, не долго раздумывая, цепляется за все, что попадается на пути и за что только можно ухватиться. Оно живет в поиске, хочет странствовать, открывать новое, фиксировать свое местоположение. Растение не успокоится, пока не прочешет каждый сантиметр пространства в пределах его досягаемости. Оно жаждет знаний, жаждет расширить свой кругозор. Вот это растение в духе О-цикла! Я чувствую, я уверен, что никто не видел его раньше. У этого растения такой характерный вид, что каждый дурак его узнает. Я назову это растение — растением Учителя О-цикла. Трудяги-учителя этого заслужили: они из года в год бодро стараются пробудить в очередном юном поколении интерес к сокровенным тайнам мира, несмотря на недостатки учебников и на то, что детки то и дело вертятся, не в состоянии усидеть спокойно ни минуты, потому что гормоны уже берут свое. Вечно эти гормоны! Без них мир бы был совсем другим. Таким спокойным.

Наконец я обогнул восточную оконечность острова и поворачиваю к западу. Берег перед глазами усеян объектами, нанесенными морской стихией.

Передо мной расстилается Тихий океан. Волны накатывают с востока, всегда с востока, и в ветреную погоду океан перебрасывает объекты через риф. Во мне встрепенулся исследовательский дух и, встрепенувшись, принимается отмечать увиденные объекты — их тут многие сотни, — стараясь определить, откуда они взялись, как попали сюда и кому могли принадлежать, прежде чем очутиться в море. Вот идеальная задача для выученика О-цикла! Осмысление фактов и работа фантазии в сочетании с общим представлением об условиях окружающей среды. География. Обществоведение, статистика, психология — всего понемножку. О-цикл — это предмет с взаимопроникновением различных дисциплин. В О-цикле сведено воедино все лучшее из разных отраслей знания. В то время как другие профессора живут замкнуто, необщительно и в хмуром одиночестве курят трубку каждый в своем кабинете, профессор О-цикла доступен и общителен, любознателен, не связан догмами и всегда открыт для новых идей. Какая еще дисциплина может сравниться с О-циклом?!

Нельзя забывать, что Тихий океан занимает колоссальную площадь. А Мануае совсем крошечный островок. Так что можно только удивляться количеству предметов, занесенных сюда волнами. Я разрабатываю две основные гипотезы.

1. Море полным-полно плавающих по волнам объектов, так что на каждом острове можно обнаружить на пляже выброшенные на берег предметы.

2. Все пути ведут к Мануае, поэтому ветры и течения все выносят на его берег.

Гипотеза номер два мне нравится больше. Она служит хорошим подкреплением теории о миграции конькобежцев. Предметы приплыли сюда, потому что не могли не приплыть. Коньки лежат где-то рядом на дне моря, потому что благодаря сильному попутному ветру индейцы не могли не прибежать именно сюда. Одно тесно связано с другим. Так, может быть, все ветра дуют в сторону Мануае? Это было бы величайшим открытием. В таком случае моим именем будут названы метеорологические феномены. Возможно, я поступаю неправильно, предвосхищая свою будущую славу. Моя убежденность казалась бы более искренней, если бы я не думал о том, что последует, когда мир узнает о моих гениальных открытиях. Но, мне кажется, было бы наивно считать великих людей такими уж завзятыми идеалистами. Я отказываюсь верить, будто Амундсен, Нансен, Колумб, Магеллан, да все, кто угодно, совершая свои подвиги, не мечтали о славе. Наверняка это укрепляло их мотивацию. Исследовательская задача играла по отношению к ней заместительную роль. А добивались они славы. Денег. Женской благосклонности. Траханья и информации. Все как один. Но сперва они совершили свои подвиги. У них было терпение и упорство. Вот и я должен быть таким же. Сперва потрудиться, а потом уж будут и лавры.

А ну-ка, разберемся, откуда приплыли все эти вещи! Мне предстоит много поработать, чтобы их классифицировать. Для того чтобы назвать все, что мне тут попадается, трудно избежать долгого перечисления. Но что поделаешь! Такова исследовательская работа. Не забывайте, изложение результатов исследования — задача нелегкая. Что лучше, опуститься до популяризаторства, склонясь перед невежественными массами, или же обращаться к посвященным? Я выбираю средний путь. Это соответствует моей внутренней сущности. Я всегда иду своим собственным путем. Меня нельзя подровнять со всеми под общую гребенку.

Я нашел колечко, которое дают кусать младенцам, игрушечный телефон, красный гоночный автомобильчик (Китай), бутылку с этикеткой «Джеймс Бэрроу» — джин? Шампунь из Восточной Европы, зажигалку «Бенсон и Хеджес» (США?), четыре морских каната, три зубные щетки «Колгейт», на одной из них, сильно потрепанной, написано «Колгейт-классик», бутылку из-под «Белой лошади» (Шотландия), оранжевую ручку от чего-то, три корабельных буйка, на одном из которых стоит надпись «Орана», зубную щетку с названием «Клоуз-ап», сандалету из Бразилии, бутылочку из-под туши, ящик из-под рыбы (property of United Fisheries — Unauthorized users prosecuted),[42] пять пришедших в негодность бутылок из-под кока-колы (с отвалившимся кусочком лака на логотипе поперек слова «Always»), баночку антикоррозионного спрея (США), детскую кружку с нарисованными на ней играющими мальчиком и девочкой и китайской надписью (Китай?), зеленую бутылочку из-под «Пальмолив-Колгейт» A/S Danmark (Дания), семь отличных пляжных сандалет (Франция), две бутылки из-под виски «Сантори» (Япония), бутылку от «Перье» (Франция), какой-то туалетный набор, маркер, три бутылки из-под «Эвиана» (Франция), моторное масло «Тотал», еще пять из-под других моторных масел, сухое молоко «Нестле» (Франция), 0,75 л «Йопле» (Франция), черное пластиковое колесо с надписью «Cimet 200-SO», крышку от пластиковой коробочки для пищевых продуктов, две бутылки из-под «Оранжины» (Франция), сандалету с Таити, красную двадцатилитровую пластиковую канистру (Греция), часть спасательного буйка, бутылочку от детской присыпки фирмы «Джонсон» (Новая Зеландия, Австралия), бутылку из-под спрайта (США), а также огромное количество обломков разных вещей, которые когда-то были целыми и понятными, но, проплавав в воде, стали неидентифицируемы: обломки труб, куски пластика, разбитые бутылки, всякие материалы, форму и функции которых кое-как можно было угадать. То, что было, а потом перестало быть вещами. Перестав существовать как вещи, они превратились в обломки и осколки вещей и теперь покидают сей мир.

Все эти предметы представляют собой сложный комплекс данных, так, с ходу, я не в состоянии их обработать. Требуется провести мудреные подсчеты: сложение, вычитание, дифференциальное исчисление и трудно сказать, что там еще. Очевидно, мне придется прибегнуть к компьютерной обработке этих данных. В подсчетах нужно будет учитывать массу факторов: где произведены вещи, откуда приплыли, как долго находились в воде. Предстоит непростая работа, но результат, судя по всему, даст развернутую картину морских течений, а следовательно, и представление о путях миграции в центральной части Тихого океана. Весь процесс расчетов усложняется тем обстоятельством, что люди теперь не сидят дома, как, по моим представлениям, было раньше. Раньше люди сидели дома, что-то там строгали и толковали друг с другом о разном, иногда пекли пироги и ходили в гости. Но редко отправлялись в заморские края. Об этом мало кто думал. Заморские края были слишком уж далеко. Вне пределов досягаемости. Нынче же людям не сидится дома. Все ездят туда-сюда, почем зря что-то там импортируют-экспортируют. Задача исследователя усложнилась. Но мы, исследователи, народ стойкий. Мы не сдаемся при первой же трудности.

Приведу в порядок собранную информацию и заложу ее в память компьютера. Ведь это вроде главное, что в наше время делают с информацией. Ее закладывают в память компьютеров. А с помощью специалистов я, возможно, составлю парочку диаграмм, всяких там столбиков и прочей графики, которая все доходчиво продемонстрирует. А потом, возможно, я сформулирую этакий хорошенький законник, и он встанет в один ряд с законом Ома и прочими подобными. Учебник О-цикла для начальной школы. Это было бы здорово! Но, похоже, я снова забежал вперед. В данный момент правильнее всего ограничиться конкретными наблюдениями. Сейчас я могу только констатировать, что многие из найденных на пляже объектов, по всей видимости, прибыли сюда из Франции. Не соблазняясь преждевременными, научно не обоснованными выводами, я лишь могу предположить, что, очевидно, французская Полинезия расположена неподалеку отсюда. Если там что-то бросают в море, выброшенное приплывает сюда. В этом нет ничего необъяснимого. Причина в течениях. Об этом я догадался, потому что у меня есть кое-какие познания в географии, какая-никакая основа, на которую можно опереться. Другой, менее опытный исследователь мог бы на моем месте попасть впросак, ошибочно заключив, что французские объекты были брошены в воду на Атлантическом побережье Франции, например в районе Бордо или Ларошели, и оттуда, несомые течением, приплыли к берегам Мануае, проделав путь через Атлантический океан, через все, какие ни на есть, шлюзы Панамского канала, а затем через Тихий океан. Мысль хорошая и заманчивая, но я в нее не верю. И я отбрасываю ее. Такова главная задача ученого: отбрасывать негодные теории. Твердой рукой. Отбросил — и конец! Вот так вот грубо и без всяких там сантиментов…

Посвятив несколько часов тщательной классификации объектов, я отправляюсь дальше и возвращаюсь в лагерь к самому обеду. Мии и Туэн наловили сегодня исключительно много рыбы. Мы съели всю. Ничто так не стимулирует хороший аппетит, как фундаментальные исследования.

Восьмой костер

По моей просьбе Эвен решил поделиться с нами своими историческими познаниями. Эвен единственный среди нас выбрал историю в качестве основной дисциплины, и кому, как не ему, по плечу такая задача — за один вечер представить краткий и четкий обзор мировой истории. Я чувствую, нам это необходимо. Полезно взглянуть на себя как на конечный результат процессов, развивавшихся в течение тысячелетий до нашего рождения. Это, как мне кажется, вызывает чувство смирения, а ученый, испытывающий смирение, наверняка хороший ученый.

Эвен оговаривается, что прочтет доклад быстро. Стыдно сказать, но к занятиям в университете он относился не слишком ревностно. Он говорит, что ему самому сейчас неудобно, но раз нужно, он попытается набросать беглый очерк.

Всемирная история по Эвену.

Первые люди появились довольно-таки давно. Вроде бы там фигурировала цифра четыре. То ли сорок тысяч лет назад, то ли сорок миллионов, а может быть, даже и всего четыре тысячи, хотя четыре тысячи это вряд ли — но трудно вспомнить. Впрочем, вы же сами понимаете, о чем речь. Это было давно, но не так чтобы совсем уж до чертиков, по крайней мере, если мыслить крупными масштабами. Вообще-то человек живет на земле совсем недавно. Это нам непрестанно втолковывали, сравнивая наш мир с часами. Сперва был сплошной хаос и геологические процессы. Потом что-то там появилось, никто не знает точно когда. Жизнь стала развиваться. Виды возникали и вымирали. Потом появился человек. Но если представить себе мир в виде часового циферблата и условно принять, что все началось в 00:00 часов, то динозавры появились в 23:55, человек существует на земле всего лить одну минуту, а мы, то есть Эгиль, Эрленд, Ким, Ингве, Руар, Мартин и Эвен, прожили всего лишь какую-то там одну секунду. Неудивительно, что мы немного успели сделать. Нам не за что мучиться угрызениями совести. Однако же эти секунды, в которые укладывается существование человечества, мы называем мировой историей. Никогда еще никому не удавалось натворить столько гадостей за какую-то минутку.

История в первую очередь занимается письменными источниками. Все остальное — отвлеченные спекуляции. Первые следы человека мы находим в Рифтовой долине на территории Танзании. Там люди и жили. Чем они занимались, не имею ни малейшего представления, но, по всей вероятности, это было общество, основанное на охоте и собирательстве, людям часто приходилось голодать, и в их жизни было много жестокости. Установить определенные даты тут сложно, но в дальнейшем ясности уже больше. Месопотамия, Египет, Евфрат и Тигр — вот там все началось по-настоящему. Наверное, за несколько тысяч лет до Рождества Христова. Ну, скажем, тысячи три или четыре. Люди занимались земледелием и строили пирамиды. Они считали себя здорово продвинутыми. Канун нового времени отмечен революцией в области земледелия. Вот о нем я сейчас и говорю. О новом времени. Когда люди додумались успокоиться и возделывать землю, все пошло эффективнее и более систематично. У них появился прибавочный продукт, а с ним уже можно было что-нибудь купить и продать. Оказалось, что это занятие людям никогда не наскучит. Чуть только у нас появляется немножко свободного времени, мы начинаем покупать или продавать вещи. А потом они придумали письменность. Появился высший класс — класс администраторов.

Ну а потом была Эллада, примерно за тысячу лет до Рождества Христова. Там-то все и закрутилось. Тут и там народ стал собираться в города. Полисы. Города-государства. Возникла Западная культура. Самое интересное — это около 400 г. до P. X., Сократ и прочая компания. Они мыслили и чего только ни делали.

Все это, обратите внимание, главным образом, о Европе. Потому что сейчас мы говорим о глубокой древности. Что тогда происходило в других местах, я не так хорошо себе представляю, но там тоже было много всякого. Это точно. Вот в Китае, например, люди очень многого достигли. Создали несколько тысяч статуй воинов и усердно занимались изучением звездного неба. Тогда думали, что по звездам можно прочесть будущее. Это ошибочное мнение остается распространенным и в наши дни.

Потом у нас был Рим. Тут границы неопределенные. Во владении римлян было все Средиземноморье и кое-что еще. Наивысшего расцвета Рим достиг к пятидесятому году до Рождества Христова. Огромная империя со столицей в городе Рим. На севере были готы. Затем появилось христианство, и начались гонения. Римский император принял христианство, и тогда все немного поуспокоилось. А христианство стало распространяться. Если раньше эта религия отличалась терпимостью, за всеми признавая право на существование, то тут установилась чуть ли не религиозная диктатура. Государство вестготов пало в 300 году. Появляется папское государство. Разрыв между Западом и Востоком. Идет ожесточенная борьба между Папой и германским императором за инвеституру. Много случаев экскоммуникации. Пешком то ли в Каноссу, то ли из Каноссы. И Папа стал важной персоной. Восточная часть империи не подчинилась папской власти. С падением вестготского государства приходит конец античности и начинается Средневековье. Насчет того, когда оно началось, существуют различные мнения. После падения государства вестготов пошли долгие разборки и было много шума.

Испания была завоевана арабами. Возможно, что и Португалия. В этом нет полной ясности. Арабы дошли до какого-то города во Франции, называется как-то на «ф», — кажется, Фонтен и что-то там еще, точно не помню, — но там и остановились.

Затем началась эпоха великого переселения народов. Черт! Запутанная история. Всюду рыскают визиготы и лангобарды, и еще многие другие, и завладевают Италией и держатся за нее. Тут у меня нет ясной картины. В 700 году на арену выходит Карл Великий и берет себе титул Римского императора. Он объединил значительную часть Европы. Перенес центр на север. Тут уж точно началось Средневековье. Распространение феодализма. Раздел земель и установление милитаристских систем. Король выдает привилегии на владение землей своим вассалам, а они обязуются поставлять ему по первому требованию войско, а войско требуется все время, без перерыва. Простые люди должны помалкивать. Они трудятся от зари до зари. За то, что могут получить защиту на случай войны. Так оно и тянется все в таком духе.

В Норвегии происходят важные вещи. В девятом веке мы ребята что надо и несколько веков мчимся с ветерком. У нас нет христианства, нет феодализма, мы живем на свой лад. В сущности, мы и всегда так жили. Около 870 года у нас совершается набег на линдисфарнский монастырь. Эта дата знаменует начало эпохи викингов. После этого много пировали. Пировали и торговали. Где мы только не побывали, тогда-то и вошли в историю. Потом мы стали христианами и утихомирились. Мы присоединились к Папе и к Европе. И приблизительно тогда же вновь была отвоевана Испания. Реконкиста. Папа всеми командует. Потом появляется инквизиция. Замечаете, как оно все ускоряется? Весь исторический процесс. Время сжимается. С каждым годом все больше событий. Причина появления инквизиции в том, что Папа и кардиналы испугались и решили искоренить всякую ересь. Началось с Испании и Франции, но потом так и покатилось дальше. Инквизиция — это, в общем, была такая организация, которая должна была переубедить еретиков, а если нет, то сжигать их на костре. Цель была, чтобы никто не был еретиком. Варварство, конечно, но в Средние века они ничем не брезговали.

Эвен сделал паузу, отошел к пальме и помочился, прежде чем продолжить рассказ.

Итак, Средневековье. Папа и феодализм. На чем мы там остановились? Ах да! Испанцы и португальцы плавают на парусных кораблях повсюду. Морской путь в Индию, Америка. Мир расширяется. Для торговли имело важное значение, что они навезли из-за моря золота и других ценностей. Разумеется, все вещи имели свою цену. Другие народности завоевывались и обращались в христианство. Там люди мерли как мухи от европейских пуль и болезней.

Затем Реформация. 1530 год. Началось с того, что на церковной двери было вывешено сколько-то там тезисов. На этом кончилось Средневековье. Мартин Лютер повел религиозный спор, вопрос был в том, какой должна быть Церковь. На этот счет существовали различные мнения. В Европе произошел религиозный раскол. Для Северной и Западной Европы характерно лютеранское&кальвинистское&еще чье-то там направление в понимании христианства. Протестантство. Пиетизм и строгие нравы. Дворянство постепенно утрачивает власть. На сцене появляется новая группа — буржуазия. Купечество и тому подобное. Они набирают силу. Потеснили дворянство и сами стали опорой королевской власти. Появляется меркантилизм; король управляет экономической деятельностью, раздает экономические привилегии. Цель — как можно больше увеличить доход. И все это время, конечно, то и дело идет война и много всякой ерунды, но я говорю об основных линиях развития. Кардинальных линиях. И вот в XVIII веке буржуазия вырвалась вперед по сравнению с дворянством, и грянули революции. Тут образовались США, и в связи с этим было много всякой кутерьмы. Здесь главная дата — 1776 год. Французы и англичане сцепились в Канаде, но США вывернулись на редкость удачно. Их конституция содержит в основном те же идеи, которые затем получили отражение во французской. С одной стороны, права человека, а с другой, всякие глупости. Например, то положение, что все имеют право носить оружие. Сейчас вон этот дурак Чарльтон Хестон заладил и твердит, как заведенный, несусветную чушь в защиту права на свободную продажу оружия: «Guns don't kill. People kill».[43] И не доходит до него, что если так, то пипл не должен иметь оружия!

А потом — держитесь крепче, чтобы не упасть! — совершилась промышленная революция. В конце XVIII — начале XIX века. Судить — не дело историка, однако так и хочется спросить, такой ли уж она была удачной. Но как бы то ни было, начало было положено в Великобритании. Они имели сырье со всех концов империи и, разумеется, кое-какие ноу-хау.

Это изменило всю экономику. Новые товары. Железные дороги. Все стало выстраиваться в систему. Была заложена основа современной цивилизации. Англия намного обогнала все остальные страны. За ней следовали США и Германия. Объявился новый класс — рабочие. Настало господство либерализма. А это значит — путь вперед. Главная идея, наверное, была в том, что люди желают получить разные вещи, а при свободных условиях эти вещи производятся, и все будет отлично. Но властьимущие не принимали во внимание рабочий класс, и Маркс их притормозил. Можно сказать, раз и навсегда. Растет социализм. Национализм и империализм тоже заметно выросли. Европа на гребне волны. Материально мы превосходим всех остальных. Мы подчиняем себе значительную часть остального мира, или, может быть, правильнее было бы сказать, она подчиняет, поскольку мы-то в этом все-таки не участвовали. Военное превосходство. Африка и Азия почти ничего не значат. Идет мощная конкуренция. Каждый стремится стать самым великим и могущественным. Ввоз сырья принимает огромные размеры.

В 1871 году Бисмарк объединяет Германию. Нечто подобное происходит в это же самое время в Италии. Гарибальди? Так в Европе появилось два новых государства. Дело идет к Первой мировой войне. Россия между тем тоже выросла. Внезапно в Европе оказывается несколько мощных государств. Атмосфера складывается малоприятная. Да просто-таки нетерпимая. Все это сложилось приблизительно к 1900 году. В международных делах все нестабильно. Сменяющиеся альянсы. Тут все очень запутанно, в конечном счете мы получаем с одной стороны альянс Италии, Австро-Венгрии и Германии, а с другой — Франции, Англии и России. В результате ряда досадных случайностей это приводит к Первой мировой войне. Сербский националист застрелил австрийского наследника престола. Лучше бы он этого не делал! Тройственный союз объявляет войну России в 1914 году, кажется, 3 августа. У немцев был хитроумный план Шлиффена. Они собирались раздавить Францию, войдя в Париж сразу с различных направлений. Правый фланг должен был двигаться через Бельгию, чтобы довести дело до победного конца, но это им не удалось. Парижские извозчики возили солдат на позиции. Началась окопная война под Верденом. Четыре года в окопах. Невероятные страдания и потери. Германии пришлось вести войну на два фронта. И тут все выходит из-под контроля. Внезапно война перекинулась на все моря и на множество стран, а также колоний. Начался сумасшедший дом. В войну втягиваются США. И тут Германия не выдержала. Полная и безоговорочная капитуляция. 11 ноября 1918 года — перемирие. 1919 год — Версальский мирный договор. Он был унизителен для Германии. Она лишилась права держать вооруженные силы плюс должна была выплачивать огромные репарации. Одновременно мы получаем революцию в России. 1917 год. Коммунистическая революция. Большевики вывели Россию из мировой войны. Они считали, что не имеют к ней никакого отношения.

После войны ситуация в Европе совершенно переменилась. Франция и Англия переживают подъем, Германия — упадок. Безработица и крайнее недовольство. Экономике пошло на пользу, что теперь нужно все восстанавливать. США давно уже была страной мечты, и все вдруг завершается 1929 годом. Тут все перевернулось. Долгая депрессия. Экономика у всех летит ко всем чертям. В Германии Веймарская республика. Так нет же! Гитлер пробивается к власти. Развивает промышленность и, несмотря на запреты, обзаводится огромной армией. Снова все страны вооружаются. Рост военной промышленности способствует появлению новых рабочих мест, и вот вам уже Вторая мировая война. Словно какой-то рок. Снова берется на вооружение план Шлиффена. Немцы вторгаются в Польшу, Нидерланды, Бельгию и захватывают большую часть Европы. Тут есть много чего интересного, на чем стоило бы остановиться, но я проскочу мимо. Война есть война. Практически войну выиграли США и Англия, через пять лет. Германия еще одну войну проиграла. Убиты миллионы евреев и других подвергшихся преследованиям групп, военных и гражданских лиц, отчасти самым гротескным образом. Это никогда не должно повториться.

США снова оказываются в победителях и героях. У них появилось множество неотложных задач. План Маршалла (спасибо, конечно, за помощь!). Естественно, это делалось с задней мыслью: не допустить дальнейшего распространения коммунистического влияния. Зависимость Западной Европы от США еще более усилилась. Германию победители разделили. Все пуще огня боялись, как бы она вновь не объединилась. Европа распалась на Западную и Восточную. Западная пережила очередной расцвет. Многое нужно было восстановить. Настроение царит оптимистическое, как никогда.

Чуть не забыл: Япония очутилась в стане побежденных. Они так долго упорствовали, что США решились применить атомную бомбу. После этого люди поняли, что война никогда уже не будет такой, какой она была раньше. Русские стали развивать ту же технологию, и это наложило отпечаток на последующие сорок пять лет. Холодная война. И много шпионской литературы. Создавшаяся ситуация усиливает раскол Европы. Случился еще ряд войн. Многие из них связаны с отношением США к коммунизму. Вьетнам. Корея. Никарагуа. Гватемала. Хватает!

На всем мире отразилась борьба за власть между США и Россией. Сложилась тупиковая ситуация. И так продолжалось вплоть до конца 1980-х годов. Но тут происходит подписание договоров о ненападении, начинается гласность и прочее. Советский Союз пал в 1991 году. Коммунистическая партия не смогла удержать его от развала. Пало все. Пала Берлинская стена, и люди плакали и обнимались. Настала открытость. В известном смысле победили западные ценности. Капиталистические идеи быстро проникают в бывшие коммунистические страны. Однако и по сей день все еще много хаоса. В России и на Балканах, и еще в разных местах. И конца этому, похоже, не видно.

Ну, вот вам все! Вот как это было. Так и не иначе. Есть вопросы?

Ким спрашивает Эвена, согласен ли тот, что если коротко подвести итоги всей прошлой истории, то остается только признать, что это была горестная глава. Эвен отвечает, что склонен с этим согласиться.

Мартин спрашивает Эвена, есть ли у него какой-нибудь любимый период.

— Мда… Можно бы сказать, это Древняя Греция, — отвечает Эвен. — Но вообще-то она довольно скучная. Демократия и куча философских рассуждений. Пожалуй, этот период скорее можно назвать важным, чем интересным. Вот Средние века были бурные. Сплошное сумасшествие. Все можно! Грубо, но лихо! Между Средними веками и Первой мировой войной много скучной жвачки, как мне кажется. Но мировые войны — это захватывающе! Жестоко и захватывающе. О них уже достаточно понаписано. В Первой мировой войне все очень запутанно, а вот со Второй все понятно. Виноват был Гитлер. Это ясно как день. Поэтому об этой войне снято столько хороших фильмов. Отличить, кто плохой, кто хороший, всегда можно запросто. Но вот цифры просто сумасшедшие. С этим нельзя шутить. Мир во многих отношениях утратил после Первой мировой войны свою невинность. Погибли миллионы гражданских лиц. Прежде такого не бывало. До Первой мировой войны мир был моложе. Мир еще должен быть молодым,[44] так считают многие. На самом деле этого незаметно. Во всяком случае, когда речь о войне.

— Ну а как насчет Балкан? — спрашивает Эгиль.

Эвен отвечает, что слабо разбирается в тамошних событиях. И мы все соглашаемся, что по поводу Балкан у нас нет ясного представления. Эгиль добавляет, что с нетерпением ждет того дня, когда можно будет купить исторический труд об этих событиях, чтобы увидеть общую картину. Но при нынешнем положении разобраться в этом вопросе дело безнадежное. А пока, что бы там ни говорилось, остается только надеяться на лучшее для всех участников конфликта.

Девятый день

Пока мы завтракали, над морем открылся в тучах просвет. Оттуда льется такой дивный и роскошный свет, что я прихожу в состояние на грани экстаза, и на мгновение в меня закрадывается опасение, что сейчас с небес спустится Иисус Христос творить суд над живыми и мертвыми. Ведь скоро наступит конец тысячелетия и все такое. Разве не тогда наступит срок его пришествия? А вдруг он возьмет да и явится загодя. Такой человек, как он, уж наверное не станет откладывать все до последней минуты. Он захочет делать все не спеша, принять душ после долгого пути, поесть, отдохнуть и набраться сил перед тем, как приступить к великому делу. Но я надеюсь все же, что я неправ. Надеюсь, он не придет. Вроде бы как-то не ко времени. Особенно если учесть, что мы тут так далеко от дома и все такое.

К счастью, просвет снова закрылся, и полил дождь. Лучше уж пускай дождь, чем солнечное небо с Иисусом, который станет вершить суд направо и налево. Да кто он такой, чтобы судить? Что он о себе думает? А вдруг он ошибется? Вдруг он застанет меня в тот момент, когда я буду делать что-то совсем для меня нетипичное, а он подумает, что, поди, этот Эрленд всегда так делает, и осудит меня на совершенно ошибочном основании! Или вдруг он не примет во внимание, что многие, как, например, я сам, в целом неплохие ребята, хотя и не верят в Бога, но, как правило, не поступают с другими людьми так, как не хотели бы, чтобы те поступали с ними? В таком случае это была бы трагедия для очень многих людей. Сдается мне, что никому бы от этого лучше не стало.

Дождик набирает силу. Превращается в свирепый дождище. Внезапно с неба полило так, что хоть смейся, хоть плачь. Это что-то уже запредельное! Мы выставляем под дождик все ведра и лоханки и собираем воду. Вода хлещет с брезентовой крыши. В течение пяти минут набралось сто семьдесят литров. Воды у нас хоть залейся. Проблема, возникшая в связи с дохлыми мышами, исчезла сама собой, по крайней мере, на ближайшие несколько дней. Когда все емкости наполнились до краев, мы вылезли под дождь и стали мыться как под душем. Я намылился розмариновым шампунем несколько раз. Я постирал свои вещи. Помыл все, что только можно помыть. Настоящее наслаждение!

Когда дождь прекратился, от растений запахло сырой свежестью. Обоняние обострилось. Вероятно, потому, что я не так сильно, как обычно, перегружаю его резкими и ядовитыми раздражителями. Я испытываю общее ощущение чистоты и порядка. От моря и пляжа постоянно веет одними и теми же запахами, поэтому, когда появляется что-то необычное, я сразу же это чую. Даже лежа в гамаке на расстоянии двадцати метров от кухни, я мгновенно ощущаю запах примуса, когда Руар его разжигает. А когда Эгиль в нескольких метрах от меня проходит с куском мыла в руке, я совершенно отчетливо улавливаю запах мыла. Должно быть, это мыло «Стерилан».


С озабоченным видом ко мне подходит Мартин и показывает рукой в сторону рифа. Там показалась лодка. Легкая шлюпка. Действительно, лодка там. Лодка возле нашего острова? Неслыханно! А что если это пожаловала кредитная касса? Мартин боится, что это они. Он говорит, что до него доходили слухи, будто у них есть на службе человек, выпускник унтер-офицерской школы, который умеет запускать торпеды. Если ты переедешь в Швецию, они и там тебя отыщут. Они придут к тебе под дверь, поставят в саду палатку и не уйдут, пока ты не заплатишь. В Германии тоже похожая система. Если ты задолжал деньги, тебя находит человек, одетый кроликом, и таскается за тобой. Повсюду! Куда бы ты ни пошел! Везде у тебя за спиной кролик. Они не имеют права прибегать к насилию или выжимать из тебя деньги другими способами, но могут отправлять за тобой человека в костюме кролика, который будет преследовать тебя на улице, в магазине, в кино. Повсюду. Мартин подозревает, что кредитная касса хочет применить к нему подобные грязные методы.

Лодка наверняка так и будет стоять на одном месте час за часом, день за днем. Они хотят доконать его психическим воздействием. В итоге Мартин не выдержит, никто не выдерживает, и сам поплывет к лодке и подпишет что угодно.

Вот этого он и боится. Наверняка родители проболтались, где он. А теперь игра кончена. Наемники кредитной кассы сидят там, в лодке, и наблюдают за нами. Они берут на карандаш все ценности, какие у нас тут есть, а потом явятся и все заберут. И у меня будут огромные проблемы, как отчитаться перед музеем Кои-Тики.

Мартин в отчаянии. Он уже сомневается, стоило ли вообще ради этого затевать так называемое образование. Когда он учился в университете в Бельгии, выходило много статей и ходили разговоры о том, что у мужчин теперь появилась надежда на операцию, которая удлиняет половой член, или хрен, как мы его обыкновенно называем. Мартин тогда в Бельгии несколько приуныл, и вот он все высчитывал, сколько сантиметров он может прикупить за двести тысяч, полученные в кредит на учебу, и высчитал, что может рассчитывать на хрен длиной в пятьдесят сантиметров. Вот тогда это уже будет действительно хрен так хрен!

А теперь всё — заезд прошел без него.

Но не только Мартин не в ладах с кредитной кассой. Эгиль тоже чувствует себя не в своей тарелке, пока у рифа маячит эта лодка.

Эгиль говорит, что в Норвегии слишком мала коррупция. В этом отношении мы отстаем от многих стран. Хорошо бы завести дружбу с кредитной кассой, поприглашать ее на дни рождения и вечеринки, потом, когда познакомишься получше с нужными людьми, пойти с ними куда-нибудь вместе посидеть в тесной компании и тихонько намекнуть, что ты, мол, будешь очень обязан, если тебе аннулируют долг или, на худой конец, скостят его. За это ты или там твой родственник отремонтирует им дом или поколдует над сынишкиным мопедом, чтобы добавить в мотор лишние лошадиные силы. Эгиль и Мартин стали говорить, что они спрячутся в джунглях, пока не минует опасность, но я отвечаю им, что это бесполезно. Коли уж кредитная касса добралась сюда на утлой лодчонке за тысячи миль от Норвегии, то наверняка не уйдет, сколько бы они ни прятались в джунглях. Лучше уж, мол, оставайтесь и встретьте врага лицом к лицу. Как настоящие мужчины. В кусты прячутся только мальчишки.

У Эгиля есть неплохой опыт общения с официальными организациями. Он обнаружил, что те тоже иногда поддаются, если им заговорить зубы. Эгиль часто пользовался этой их слабостью, когда требовалось оплатить какой-нибудь счет. Однажды он был дома и смотрел телевизор, в пять часов дня, и тут явился контролер, который, конечно же, и слушать бы не стал никаких заверений, будто у Эгиля вообще нет телевизора, если он своими ушами еще с лестницы услышал звук телика. Но когда Эгилю по почте пришел счет, он составил изящное письмо, что брал телевизор на время у своего знакомого, а вообще-то он, дескать, заклятый противник всякого телевидения, и приемник понадобился ему только для просмотра документального видеофильма, посвященного засилью телевидения. Они ему поверили. А как же иначе! Они ведь должны исходить из того, что люди говорят правду. Не могут же они обвинять людей во лжи без всякого документального подтверждения! А для того чтобы шпионить за каждым человеком, нужны колоссальные средства.

Но на кредитную кассу такие письма не подействуют. В кредитной кассе не такие легковерные и мягкосердечные люди. Если ты должен им деньги — значит должен. А государство получит с тебя свои деньги во что бы то ни стало. Оно будет преследовать тебя по всему свету и не даст тебе ни минуты покоя. Знания стоят дорого. Хотя не обязательно знание — сила. Это хорошо видно на примере Мартина и Эгиля. Оба они богаты знаниями, но силы и власти у них очень мало. Так что все равно придется им выкладывать денежки. Нелепо, но такова уж система. И характерная черта системы — то, что изменить ее трудно. Сколько уже было попыток изменить ту или иную систему — и не сосчитать! Но удавалось это лишь в единичных случаях, и не обязательно к лучшему. Случалось и так, что система становилась еще хуже. А это значит, что все осталось по-старому. Кроме того, дело это, похоже, очень хлопотное. Чтобы справиться с ним, нужно целиком и полностью посвятить себя этой задаче. Некоторые тратят на это всю жизнь. Well done![45] Мы, обыкновенные люди, не такие беспокойные по натуре. Мы уж лучше думаем, пускай оно остается как есть. Но мы никогда не упустим случая покритиковать систему. Это нам ничего не стоит. А иногда даже интересно. Ругать систему на все корки очень даже интересно. Вот мы ее и поругиваем.


Остаток дня мы проводим в подавленном настроении. На большинстве из нас висят долги в кредитную кассу, выплаты по ним просрочены, и каждому уже случалось раз-другой получать грозные письма с предупреждением о санкциях. Хуже всех влип, конечно, Мартин. Но Эгиль тоже трясется, и Ингве, и Ким, только на Руаре ничего не висит да у Эвена лишь маленький кредит. Он ведь еще только вступил в этот замкнутый круг, бедняга! Если по правде, за мной тоже числится кредит. Я несколько раз просрочивал выплату, но мне удавалось умаслить их ласковым голосом по телефону и уболтать благодаря великолепному владению риторикой. На сей раз я не уверен, что у меня получится. Не помню, заплатил ли я причитающийся взнос перед тем, как уехать, или решил тогда, что можно и подождать? Последнее вполне вероятно. Голова у меня была занята другим. Надо было отправляться в экспедицию. Так что у меня не было никакого желания заниматься вдобавок будничными и прозаическими проблемами.

Думаю, мне нет особенных причин опасаться. Ведь я добропорядочный человек. Вот уже несколько лет я ни разу не прокатился на трамвае зайцем.

Кроме того, мы и так расплачиваемся хотя бы уже и тем, что находимся здесь. Благодаря нам лучи славы озарят нашу родину. Это ведь тоже надо учитывать. Люди, совершающие подвиги ради своей страны, должны в награду освобождаться от платы за обучение! И все, кто работает более или менее в рамках О-цикла. Автоматически. Странный это контракт, которым мы связаны: мы обладаем богатыми знаниями в обществе, которому нужны знающие люди, но оно же заставляет нас за эти знания расплачиваться. Когда мы приобрели какие-то знания, их уже никто не может у нас отобрать. Знание неотделимо от своего обладателя. Но они оплачены кредитной кассой. И она желает вернуть себе свои деньги. Это единственное, о чем они думают. Все о деньгах да о деньгах! А забрать себе знания они не могут. Они могут слать нам напоминания, бегать за нами по пятам до самого Мануае, однако если мы откажемся отдавать деньги, знания-то все равно останутся при нас, так называемая «сила» останется с нами. Словом, как тут ни угрожай, это всегда будет восприниматься не совсем серьезно. Угроза реальна, что ни говори, и все-таки не смертельна. И не так уж мы боимся кредитной кассы. Если бы не масса хлопот. Никакого тебе покоя. Они поделили нашу жизнь на отрезки от взноса до взноса, сообщают нам, чего мы реально стоим. Мы должны быть им благодарны за то, что они дают нам возможность получать образование, между тем как страна, несомненно, испытывает потребность в таких людях, как мы. Они считают, что сделали нам одолжение, предоставив кредит. Мы считаем, что сделали большое одолжение им, став высокообразованными людьми. Это же не сравнишь с апгрейдом компьютера! Апгрейд стоит несколько сотен крон за шестнадцать мегабайт RAM, отчего система заработает быстрей и все будет немного лучше, чем было, но ведь убери из компьютера эти шестнадцать мегабайт, он вновь станет таким непроизводительным, каким был раньше. У человека же нельзя так просто локализировать ту плату, которую вставили для апгрейда. У него она состоит из клеток, и нервов, и нервных импульсов. Ее невозможно удалить.

Поэтому-то они и придумали преследовать нас, вставать на якорь и сидеть в лодке, чтобы давить нам на психику. По-моему, довольно примитивный метод при нынешних-то современных методах коммуникации! Но кредитная касса, судя по всему, предпочитает проводить с человеком личную беседу, встретясь лицом к лицу. Добрый старый метод! А ведь сколько сейчас разговоров об интеллектуальном капитале и будущем! Главное сейчас не мускулы и первичные отрасли. Главное — идеи, и знания, и информационные связи. Умственный капитал. Ресурс будущего. Это — я. Это — мы. Кредитная касса должна бы это понять и отстать от своих должников, вместо того чтобы сторожить тут на лодке, притворяясь обыкновенными рыбаками.

— Тоже мне рыбаки чертовы! — говорит Эгиль.

И мы оба видим по выражению наших лиц, что на этих словах можно бы и поставить точку, однако нам этого мало, мы жаждем еще что-то добавить, идем на поводу у самих себя, своих инстинктов, одно слово тянет за собой другое, и мы не останавливаемся, пока я не дошел до «дерьмовых рыбаков», а Мартин повторил «рыбалка чертова». На этом слова иссякли, и сказать уже больше было нечего.

Потом стемнело, и на лодке зажглись фонарики. Мы собираемся на привычном месте и пытаемся по возможности насладиться обстановкой, но нам так и не удается сбросить с себя напряжение. Мы не разжигаем костра. Мы не хотим облегчать им задачу. Мы ощущаем себя под наблюдением. У кредитной кассы наверняка есть возможность обзавестись биноклями для ночного видения и новейшими достижениями шпионской аппаратуры. Через равные промежутки времени мы бросаем пугливые взгляды на лодку, теша себя слабой надеждой, что как-нибудь сюда случайно заплывет китовая акула и, раздраженная видом лодки, шмякнет по ней хвостом так, что кредитная касса пойдет ко дну. Таких китовых акул тут видимо-невидимо. Они огромных размеров. У Хейердала о них написано. Они запросто могут перевернуть лодку. И очень легко раздражаются. Как и вообще все животные. Природа! Вот, пожалуй, единственный шанс, на который мы можем рассчитывать. Природа сильнее кредитной кассы. Через миллионы лет природа возьмет свое и одержит верх. И все отвоюет обратно, даже от кредитной кассы мокрого места не оставит, тогда-то уж будет вдоволь времени хорошенько все обдумать.

Десятый день

На исследовательском фронте важный успех. Я нашел древнюю окаменелость с отпечатком маленькой медвежьей лапки — стопы или ступни, как она там называется! Отпечаток такой отчетливый, что почти не оставляет сомнений. Я взволнованно показываю окаменелость Мартину, и он говорит, что припоминает детскую песенку, подтверждающую мою находку. Звучит она приблизительно так (Мартин напевает мотив и произносит слова):

Ля-ля-ля — что-то такое на «лю» или «рю».
Я на мишек посмотрю,
Да на мишек из Перу,
Мишки-малышки
В темноте как мышки,
Они лапками трюх-трюх,
А я на мишек все смотрю,
Глянь-ка, мишки из Перу.

Вместе с песенкой моя находка представляет собой неоспоримое доказательство того факта, что острова Тихого океана были заселены выходцами из Южной Америки. Неудивительно, что индейцы взяли с собой в путешествие через ледяные просторы океана своих мишек. Индейцы и медведи — в этом явно что-то есть! Так было с незапамятных времен. Индейцы садятся на звериные шкуры и постятся в ожидании, когда увидят своего магического зверя, и почти всегда перед ними в конце концов появляется медведь. Медведь наверняка символизирует силу и хитрость и еще что-то. Индейцы не могли перенести мысли, что они попадут в какое-нибудь место, где нет медведей. Поэтому и захватили с собой своих местных. А кроме того, им же еще нужно было мясо. И молоко. У хорошего медведя достаточно молока. И было, конечно, совсем нетрудно перевезти их по льду, раз они такие маленькие и любят лакомиться медом. Но какая у них здесь оказалась жизнь? Можно только догадываться. Вот они и вымерли. Наверное, не могли приспособиться к жаре. Пока царило оледенение, климат им подходил, но потом, когда лед исчез и остров оказался изолированным среди морских просторов, они сдались. «Нет, это нам не годится», — должно быть, подумали медведи. Говорят, дикие народности живут в ладу с природой и ее созданиями, но тут в мире животных произошла трагедия и нарушила лакированный образ индейцев.


Пока мы с Мартином заносили находку в журнал путешествия, история с кредитный кассой приняла драматический оборот. Два человека спрыгнули с лодки в воду. И вот они плывут к рифу. Мы отчетливо видим их. Они выбрались на риф, перешли через него и, снова прыгнув в воду, поплыли через лагуну, прямехонько к нам. Никакое бегство практически невозможно, но Эгиль делает такую попытку. Он решил дорого продать свою свободу. Если кредитная касса желает его схватить, то пусть будет готова к рукопашной схватке в джунглях. Он дунул к лесу и скрылся.

И вот пловцы идут по воде к берегу. Один — пятидесятилетний мужчина, весь смуглый, с растрепанной бородой, одетый в крошечные плавки. Из тех людей, которые покупают себе плавки раз в жизни, в молодости, а потом им уже некогда думать о таких пустяках, так что человек и не замечает, что и тело его, и мода на купальники за это время успели измениться. С виду он кроток, в нем нет ничего грозного. Второй более мрачного склада, а может быть, он так держится от застенчивости. Этот помоложе. Оба похожи на европейцев, во всяком случае, они белые. Перед мысленным взором Мартина проходит вся его жизнь. Как многое осталось не сделанным, как многое он не успел сказать! Но вот старший из незнакомцев обезоруживающим жестом машет нашему Мии, и тот машет в ответ. Это словно поворотная кульминация мрачного фильма. Ты уже думал: все, герою конец, но сюжет поворачивается совсем иначе. Старый фокус! Мартин это заметил, и на его лице проступила робкая улыбка. Напряженные плечи расслабились, улыбка стала шире. Младший из пришельцев подходит к Мии и Туэну и садится с ними рядом в тенечке. Мии скатывает ему сигарету. Они — друзья. Вот вам перипетия и катарсис. В точности, как требовали древние греки. Это — очищение. Мы своими глазами видим, что прием срабатывает в жизни не хуже, чем в спектакле. Все, чего Мартин еще не сделал и не сказал, он успеет сказать и сделать. Ситуация разрешилась самым лучезарным образом.

Это приехал Том. Начальник гавани Раротонги. Вместе с приятелем, имени которого я не запомнил. Том здоровается с нами и спрашивает, как наши успехи на исследовательском поприще. Он говорит, что часто наведывается сюда, когда выдается пара свободных деньков. Тут хорошо ловится рыба. А на мощной моторке да при хорошей погоде добраться можно всего за семь-восемь часов. В плохую погоду и думать нечего. Тогда чересчур опасно. Но сейчас — то погода хорошая. Он никуда не торопится, сидит и рассказывает морские байки. О том, что портовое дело тут сильно отстает от Гонконга, о всяких казусах со страхованием и о коррупции наверху. Истории его бессвязны и звучат странновато, но облегчение, которое мы испытали, поняв, что он не представитель кредитной кассы, так велико, что все остальное уже кажется неважным. Из рассказов Тома мы поняли, что судоходное сообщение работает, как правило, с интервалом в шесть недель. Связанные с морским транспортом операции, как правило, укладываются в шестинедельный срок. Судно задержалось на шесть недель. В компании Ллойда шесть недель разбирались со страховым случаем, на ремонт ушло шесть недель. Никто здесь не связывается с такими делами, которые заведомо потребуют менее шести недель.

А стоит все, как правило, десять тысяч долларов. Это твердая цена. Так удается обойтись без долгих и утомительных переговоров. Десять тысяч долларов. Круглая сумма. Легко запомнить.

После того как Том и его приятель вплавь отправились к своей лодке, мы остались лежать в тенечке в самом радужном настроении. Руар принес кокосовых орехов, и мы за них принялись. Эвен протягивает мне орех и предлагает попробовать. Этот почему-то вкуснее других. Почему? Вот послушайте! Эвен гулял по пляжу и напевал себе что-то под нос, а потом вдруг понял, что слышал эту песню в «Бешеных псах» и тотчас же вспомнил слова: «She put the lime in the coconut and drank it all up».[46] Тут уж Эвен не мог не проверить сам, — и так мы вдруг изобрели прохладительный напиток, гораздо вкуснее беспримесного кокосового молока. Вот так знание, даже такое, казалось бы, бесполезное, как киноведение, неожиданно обернулось чем-то полезным и приятным.


— А где же Эгиль? — спрашивает вдруг кто-то, когда мы блаженствуем в тени, наслаждаясь лаймом с кокосовым молоком.

Эгиль куда-то исчез. С тех пор, как он кинулся в джунгли, никто его больше не видел вот уже несколько часов. Как помнится, он не взял с собой ни еды, ни питья, ни ножа-мачете. Ким говорит, что он вроде бы нес под мышкой книгу. Но с книгой там долго не протянешь. Скоро наступит тьма. Мы решили не рисковать, бросая Эгиля на всю ночь в одиночестве и голодного на съедение насекомым. Они замучают его до смерти, и нам будет очень стыдно. И мы вовсе не хотим лишиться Эгиля. Мы все его так полюбили. Он же один из нас!

Нас слишком мало, чтобы прочесывать местность, рассыпавшись цепочкой. Поэтому мы разделяемся на группы по двое и отправляемся на поиски. Руар и Мартин идут в джунгли, Ким и Ингве — на запад вдоль берега, а мы с Эвеном — на восток.

По пути мы рассуждаем, что, скорее всего, Эгиль отыщется на пляже. Ведь сколько ты ни плутай в джунглях, все равно рано или поздно где-нибудь выйдешь на опушку. Мы уверены, что скоро его найдем. Через равные промежутки времени мы пьем воду. Пить воду — очень важно.

Эвен рассказывает, что его проект по изучению сна продвигается плоховато. Спать здесь оказалось чуть ли не труднее, чем дома. Дома стены отгораживают тебя от остального мира, а здесь мир, так сказать, все время тут как тут. Непрерывно. Двадцать четыре часа в сутки. И никуда ты от него не денешься. Эвен говорит, что ему даже совестно передо мной. Он чувствует, что не оправдывает возложенных на него ожиданий. Я говорю, чтобы он об этом не думал. Теперь, когда у меня в коробке лежит окаменелая медвежья лапа, я могу позволить себе снисходительно относиться к результатам других исследований. Все будет в порядке, говорю я, так что ты, Эвен, не волнуйся. Он же мой младший братишка, и я страшно рад, что он со мной, независимо от того, сколько он будет спать.

Эвен спрашивает, можно ли ему кое-что мне сказать. Да, разумеется можно! Как же иначе! Брат я тебе или не брат? Он говорит, что ты, мол, не сердись, но временами он тоскует по своей жизни в Тронхейме. Он понимает, что мы не навечно сюда приехали, а вот поди ж ты!

— Чего же тебе не хватает? Ты можешь выразить связно?

— Ну, как это объяснить?! Иногда вспоминаешь, как ты приходишь из университета, а в почтовом ящике тебя ждут каталоги. Каталоги разных товаров. Я не так часто покупаю что-нибудь из этих товаров, но ведь приятно посмотреть на картинки, как бывало, когда мы были детьми и к Рождеству нам присылали каталоги игрушек. Помнишь, наверное, — говорит Эвен, — как мы, лежа в постели, вместо того чтобы спать, все рассматривали картинки и не могли оторваться, и мечтали о разных игрушках. Картинки с товарами часто бывают ужасно красивые. И такая разбирает до них охота!

Я понял, что мой брат хочет сказать.

— А больше ничего нет, о чем бы ты скучал?

— Есть.

Он соскучился по пустяковым городским событиям, непредсказуемым и одновременно предсказуемым. Непредсказуемым в том смысле, что никогда не знаешь, что сейчас случится, но предсказуемым потому, что они непременно случаются в местах, где собирается народ. Я как-то не сразу врубился, о чем он. Прошу привести примеры.

— Ну, скажем, мы сидим в автомобиле и ждем, когда загорится зеленый свет, — говорит Эвен. — Часть машин собирается свернуть, и они мигают сигнальными огнями. Понимаешь?

Я понимаю.

— Сигнальные огни мигают несинхронно, но один понемногу догоняет другой. И вдруг они начинают мигать в унисон, а потом снова расходятся. Получается особенный ритм.

— О'кей! И что дальше?

— А дальше ничего и не надо, — говорит Эвен. — Это уже кое-что. Не бог весть, но все-таки.

Я не могу спорить. В городе ты столько всего получаешь за просто так. В результате ты как бы получаешь больше радостей, чем если бы придумывал их сам. Хотя пример не особенно удачен, я понял, что Эвен имеет в виду.

— Ну а есть вещи, о которых ты не жалеешь?

Порой бывает полезно сформулировать и это.

Эвен никак не жалеет о новом магазине, открывшемся на первом этаже его дома. Магазин торгует карнавальными принадлежностями и, как думает Эвен, обречен на банкротство. У него нет никаких шансов на успех. Эвену больно заглядывать в глаза его недальновидному и обреченному на провал хозяину. Встречаясь с ним, Эвен всегда спешит поскорее пройти мимо, точно виноватый. Причина неудач — несообразительность владельца. То есть он сам виноват, а Эвен ходит как побитый.

Я советую Эвену почаще вспоминать о владельце карнавальной лавки и о других лицах или явлениях, без которых ему не жалко обойтись. Может быть, тогда он получит больше удовольствия от пребывания на Мануае. Тут ведь как-никак тоже что-то происходит. Волны, накатывающиеся и разбивающиеся о риф. Парящие в воздухе фрегаты с ярко-красными шейными мешками. Выветренные камни, которые мы кидаем в лагуну. Прочие мелочи, о которых мы мечтаем у себя дома. А если он слегка и поскучает, это тоже не беда. Недаром же говорится, что скука — это один из путей к покою и счастью. Туда много разных путей. Скука — только один из возможных, но может быть, и не самый худший. Эвен обещает мне хорошенько обо всем подумать. Однако довольно разговоров! Где-то там остался бедный Эгиль. Один. Мы должны его разыскать.


Обогнув восточную оконечность острова, мы оказываемся на пляже, усеянном выброшенным морем хламом. Эвен поражается его количеству и разнообразию точно так же, как удивился я несколько дней назад. И реагирует точно так же. Он говорит, что это захватывающее и в то же время отвратительное зрелище. Мы с Эвеном очень похожи. В нас течет одна кровь, и нами управляют одни и те же гены. Одинаковые гены, оказавшиеся рядом в пространстве. Это — мы с Эвеном!

Пройдя примерно половину периметра острова, мы искупались и присели передохнуть. Расположились рядом с гигантским мертвым крабом и стали поджидать остальных. Через четверть часа из джунглей показались Руар и Мартин. Они нигде не обнаружили следов Эгиля.

Все вместе мы отправляемся навстречу Киму и Ингве. Через час уже стемнеет. Мы прибавляем шагу.

Мы шлепаем по берегу, как вдруг до нас доносятся крик и какой-то шум в джунглях. Неожиданно из леса выскакивает Эгиль и бежит к пляжу. Он прикрывается широким веером пальмовых листьев и кричит, что он — привидение. Начинает отмахиваться от Кима и Ингве, которые подоспели к нему сзади. Завидев нас, он и нас принимается отпугивать. Затем валится с ног. Он потерял сознание. И мы несем его на руках в лагерь.

Девятый костер

Мы привели Эгиля в чувство, накормили и дали попить. И вот он лежит у костра. Ким принес ему свою москитную сетку. Время от времени я подхожу к Эгилю и отираю его лицо мокрым полотенцем. Бедняга не в себе. Он бредит, у него лихорадочные видения. Должно быть, перегрелся на солнце. Единственное, что он говорит, это: «It's like а jungle sometimes it makes me wonder how I keep from going under, ha ha ha».[47]

Мы сидим вокруг костра и дружно переживаем обиду на кредитную кассу. На нас произвело сильное впечатление, когда мы увидели Эгиля, взрослого парня, в таком состоянии. Не помнящего себя. Бессвязно бормочущего, перепуганного и больного. Мартин говорит, что у нас есть повод для иска. Мы должны подать в суд на кредитную кассу в защиту себя, Эгиля и сотен тысяч других людей. Эгиль может стать знаменем в борьбе против кредитной кассы. Наш коронный аргумент состоит в том, что если можно подать в суд на табачную кампанию и выиграть иск, то отчего нельзя добиться того же в тяжбе с кредитной кассой. В наше время все курильщики ясно отдают себе отчет, что курить опасно, и все равно курят. Точно так же все, берущие заем в кредитной кассе, отдают себе отчет, что долг придется возвращать, и все равно берут кредит. Кредитную кассу наверняка можно обвинить в сокрытии информации о том факте, что заем ухудшает качество жизни. Они нас обманули. Если взять по-настоящему хорошего адвоката, все должно получиться. И в отличие от жертв табакокурения мы не потребуем компенсации. Мы требуем только аннулировать наши долги. Норвежская экономика процветает так, что можно только позавидовать. Время от времени разные политики пытаются убедить всех в обратном, но это же чистый блеф. Если аннулировать долги работающих по найму, это создаст кучу свободного времени. Времени, которое может быть использовано для размышлений и занятия общественными делами. Сейчас в обществе сложился перекос в сторону занятости. Люди слишком заняты. Им некогда поговорить. Работают в хвост и в гриву, чтобы расплатиться за свои знания и вещи. Выработка общественного мнения и дискуссии морального плана протекают в основном в среде безработных и наркоманов. Остальным некогда. Такие вот неважные дела!

Дискуссия продолжается, и мы приходим к выводу, что существует очень мало специальностей, которые нам нравятся. Все мы, без исключения, в первую очередь хотим быть свободными людьми. Независимыми. Мы не в состоянии сформулировать, на какую же работу мы бы с удовольствием согласились, но всем нам хочется самостоятельно распоряжаться своим временем. Быть гибкими. Не трудиться над чем-то таким, в чем мы не видим смысла. Может быть, мы слишком уж избалованные. Наш с Эвеном отец часто повторяет, что мы предъявляем к жизни чересчур завышенные и нереальные требования. Наш отец — учитель гимназии. Он говорит, что в его молодости люди жили как живется, и в основном все были довольны. Они гоняли футбольный мяч на пустыре, и им было весело. Никто тогда не говорил, что хочет стать профессиональным футболистом и миллионером. Они играли в футбол, хотя денег на этом не зарабатывали. А нынче в каждом классе найдется несколько девочек и мальчиков, мечтающих устроиться в профессиональном спорте где-нибудь в Англии или Италии. Или стать поп-музыкантами мирового уровня. Или актерами. Режиссерами. Мы слишком высоко метим. Рассказывая это, папа только качает головой. Он боится, как бы мы не стали поколением разочарованных и недовольных людей.

Но мы-то, сидящие сейчас вокруг костра, сами уже попробовали работу, на которой приходилось попотеть. Периодически мы тоже впрягались. Неожиданно со всех сторон так и посыпались истории о разных работах, и между нами даже возникает что-то вроде соревнования — у кого была самая скверная.

Ким вытаскивал провода из контактов на протяжении нескольких дней. Я, правда, как-то не совсем уловил, что там к чему, но, должно быть, это была какая-та временная халтура, которой он занимался когда-то в юности. Бессмысленные отроческие халтуры! В один прекрасный день они, надо думать, окрасятся в ностальгические тона. Эгиль, как уже сказано, находится в невменяемом состоянии, но я в курсе его жизненного пути и могу рассказать, как он замещал однажды учителя в невменяемых классах, на девяносто пять процентов состоявших из иноязычных учащихся. Спустя несколько недель, после ряда неудачных попыток добиться хоть какого-то порядка и относительной тишины, он махнул рукой. Он понял, что оказался не тем человеком не на том месте, и решил, что с природой лучше не спорить. Отстраненным взглядом он видел себя сидящим за кафедрой и мысленно формулирующим убедительное заявление об увольнении, между тем как класс продолжал жить собственной жизнью.

Ингве разносил газеты и работал мойщиком в Стокгольме, но по нему не скажешь, чтобы его это сильно мучило. Ингве всегда держится молодцом. В жизни он — типичный победитель.

Эвен продавал телефоны. Об этом он никогда не говорит.

Мартин проходил альтернативную службу в университете. Долгих шестнадцать месяцев он переписывал бумаги и пил кофе. После этого он так скис, был так вымотан, что уже не знал, на каком он свете, и даже подумывал подать иск о компенсации. У него было такое чувство, что кто-то обязан за это раскошелиться. А кроме того, он чистил пескоструем стены в четырехквартирных домах в Отилиенборге в Тронхейме, это летом-то да в защитном костюме, да на солнцепеке, пачкотня такая, что и сравнить не с чем. Песок забивался повсюду и беспокоил еще недели спустя.

Руар прикреплял наклейки на мешочки с надписью «содержит грецкие орехи», наклеил их миллион на различные изделия Нидарской шоколадной фабрики. Кто-то забыл упомянуть про орехи в товарной декларации, и если бы от них заболел страдающий аллергией ребенок, например в семье адвоката Верховного суда, поднялась бы такая буча, что не обрадуешься.

Я сам тоже проработал несколько горячих деньков в качестве подсобного рабочего по монтажу портальных кранов. У мастера родом с севера, под началом которого я работал, все разговоры вертелись вокруг денег и касались непонятных мне вещей. Как подсобный рабочий я должен был подавать ему тяжеленные металлические пружины и другие вещи, какие ему могли потребоваться, забирался на качающиеся леса на восьмиметровой высоте. Иногда к мастеру заглядывали другие мастера и вели свои непонятные беседы. Запертый в громадном ангаре, я должен был слушать их вульгарные замечания, и кончилось тем, что я оттуда ушел.

Победителем стал некий малый, кого мы не знали, но с ним дружил Руар. Он на лето поступил работать на бойню. Ему велели надеть рабочий комбинезон и послали в подвал, находившийся под самым цехом для забоя скота. В потолке распахнулся люк, и вниз полетели потроха только что убитого быка. Малый должен был собрать потроха и сложить их в какой-то там контейнер. Сверху упали кишки. Еще теплые. Ему надо было смотреть в оба, чтобы они не попадали ему на голову. Это было похоже на какую-то компьютерную игру. У тебя есть три жизни, и ты должен отбежать с внутренностями, пока тебя не пришибло по башке непрерывно сваливающимися сверху новыми порциями. Заполнив один грузовик, ты получаешь передышку и зарабатываешь бонусные очки, затем все начинается сначала. Если же ты наберешь пятьсот очков, не потеряв ни одной жизни, ты получаешь кучу бонусных очков, а если тебя стукнет по башке три раза, ты вышел из игры.

Так оно было тем летом.

После продолжительного молчания, когда все погрузились в задумчивость и костер уже догорал, Ким заявил, что мы слишком мало поговорили о Дэвиде Бирне. Мартин и Ингве его поддержали. О'кей! Может быть, вы правы. Но ведь вас же никто не останавливает. Не моя задача все время предлагать новые темы. Что вы хотели о нем поведать? Выяснилось, что Ким хотел только напомнить, что Бирн хороший человек. Делал много добра. Надо будет взять это на заметку.

Одиннадцатый день

Сегодня опять вернулась чудовищная жара. Ребята работают мало или бастуют. Эгиль пришел в себя. Он стал более вменяемым. Но по-прежнему слаб. Он лежит в тенечке, а другие за ним ухаживают. Он не отказывается от кофе и курит. Хороший знак. По его словам, забравшись в джунгли, он почувствовал себя на грани безумия. Странное было ощущение. Его мучила жажда, было нестерпимо жарко, и голова плохо соображала. Наконец до него дошло, что он куда-то не туда забрел, и тогда он присел, чтобы собраться с силами. Он читал взятую с собой книгу. Сборник стихов Туа Фарсстрем «После ночи, проведенной среди лошадей». Автор — финская поэтесса, получившая впоследствии литературную премию Норвежского совета. Тогда мы этого еще не знали. Но теперь знаем. Страшно хорошие стихи… Тут вдруг Эгиль почувствовал, что эти стихи содержат карту острова Мануае, он встал и пошел, как показывала карта. Понятно, ничего хорошего из этого не могло получиться. В результате он еще больше заблудился в джунглях. Но все равно он твердо и нерушимо верил, что в стихах содержится карта. Он был не в себе, но не сознавал этого. Это было что-то страшное. Стихи могут содержать в себе многое, но они никак не могут быть картой. Теперь-то Эгиль это уразумел.

Я даю Эгилю попить водички и утешаю. Говорю, что с кем, дескать, не бывает! Эгиль говорит, что он хочет домой. С него хватит. Мало того, что он чувствует себя разбитым, у него еще и волдыри на ногах. Волдыри образовались, потому что он расчесал комариные укусы. Если их не обработать, это может очень плохо кончиться, но я смазал ранки бактробаном и говорю ему, что надо поспать. Эгилю кажется, что я не принимаю его всерьез. Если он отрежет себе ногу, тогда мы поймем и начнем относиться к нему по-человечески. Зря мы думаем, что он побоится отрезать себе ногу. Перед безногим открывается море разных возможностей, говорит он. Можно ковылять так, можно опираться на палку, сделать себе протез, научиться водить инвалидную коляску. Жизнь для него на том не кончится. Я говорю ему, что домой нам пока еще собираться рано. Так что давай-ка, мол, выбрось чепуху из головы! И чем скорее, тем лучше.

«Ну, если уж не домой, тогда хотя бы в больницу», — стоит на своем Эгиль. В больнице есть ларек, и туалеты, и холодильник, и девушки, девушки. Правда, с девушками что-то там такое связано, но Эгиль не может вспомнить, что именно. Интересно, а что там в них было такого особенного? Коленки, что ли? Круглые такие, мягкие коленки? Эгиль трогает себя за колени, проверяя, так это или не так. Но, похоже, чувствует, что вроде бы нет, коленки — не то. Должно быть, что-то другое. Вот уже несколько недель мы тут не видели девушек. Как-то непривычно. Вообще такое бывает, только когда война. Эгиль хочет в больницу. На Раротонгу. Если начальник порта Том еще раз заглянет к нам, Эгиль может отправиться с ним, предлагаю я. Эгиль кивает. Он уже воображает себе, как это будет. Он лежит в больнице, и там у него молниеносно закручивается роман с хорошенькой сестричкой — красотка каждый день приносит свежий венок из орхидей и вешает ему на шею, а затем спрашивает, не нужно ли ему чего-нибудь. Когда никто не видит, они целуются и занимаются сексом средь бела дня, когда ее начальство думает, что она натирает ему мазью ногу. Когда их роман обнаруживается, ее переводят на другое отделение, но роман все равно продолжается по пневматической почте. Интимные записочки, вложенные в специальные футлярчики, мчатся по трубопроводу через всю больницу. И конца этому не видно. Сотни писем, полные признаний и неутолимой тоски. Наконец она заходит к нему в палату и, положив ему на лицо подушку, словно шутя, прижимает к его лицу, или же (поскольку в таких случаях всегда происходит одно из двух) они в четыре руки поднимают умывальник, пробивают стену и сбегают, как индейцы, в джунгли и, поселившись там, живут, питаясь дикими плодами и любовью.

Я понял, что Эгиль хочет вернуться домой. Ему нужны цивилизация и привычные условия жизни. Пожив на безлюдном острове, ты начинаешь легче подмечать то хорошее, что есть в обыденной жизни. Дома мы стремимся на необитаемый остров. На необитаемом острове нас тянет домой. Это срабатывает безотказно и точно, как банк. Это — закон. По сравнению с ним закон Ома — детский лепет!

Я спрашиваю Эгиля, о чем он мечтал в Тронхейме.

— О солнце и море, — отвечает Эгиль.

— Ну, вот видишь! — говорю я ему.

Эгиль молча кивает. Он подбирает с земли камешек и лениво бросает в краба-отшельника на пляже.

— Так ему! Пускай получает по заслугам! — говорит Эгиль.

Иногда получаешь облегчение, выплеснув свою агрессию на более слабого. А иногда и это не помогает.


Я изучаю медвежью ступню. Она не помещается под микроскопом, поэтому я отскоблил от камня несколько крошек и положил их на предметное стеклышко. Каменные крошки не пропускают света. Перед глазами у меня только темные пятна. Если в них и сохранилась какая-нибудь ДНК, то природа постаралась ее надежно спрятать. У природы на это есть много хитростей. Ее нельзя прочесть, как открытую книгу. Для этого требуется специальное оборудование. Мой микроскоп недостаточно специален. Я-то надеялся зарисовать медвежью спираль ДНК в своем дневнике, раскрасить ее со всем возможным старанием, но придется довольствоваться тем, чтобы только на нее посмотреть. Фантазия у меня работает хорошо. Перед моим внутренним взором возникают спирали ДНК, красивые и удивительные. Я легко могу установить, из Южной ли Америки или еще откуда-то поступил этот генный материал.


Хотя день в самом разгаре и стоит жара, все настроены более активно и производят более экстравертное впечатление, чем обычно. Ингве предлагает поиграть в футбол, но большинством голосов его предложение отвергается. Слишком уж много беготни и усилий. Лично мне играть в футбол не особенно хочется, хотя я в общем-то умею владеть полем. Вместо футбола мы ставим волейбольную сетку из москитных пологов. Мы освободили площадку и принялись играть пара на пару. Я играю на пару с Ингве, он всегда чрезвычайно серьезно относится к игре и спорту. Он любит устанавливать правила и принимать за всех решение. Наверное, это семейная черта. Когда он не выигрывает, с ним трудно ладить. Эгилю достается роль зрителя. Как выздоравливающий, он полеживает, устроившись на опушке. Наверное, так даже лучше, потому что, если не считать Ингве, он среди нас самый азартный игрок и одинаково сильно переживает, когда проигрывает и выигрывает.

Мии и Туэн сидят в сторонке, слушают по портативному радиоприемнику круглосуточно вещающий на островах Кука религиозный канал, непрерывно передающий псалмы, и посматривают на нас. Я рассказал им про найденную окаменелость и теперь рассчитываю, что они взглянут на нас другими глазами, чем раньше. Выполнив часть научной работы, мы с чистой совестью можем немножко отдохнуть за игрой в мяч. Во время передышки, когда я пил кокосовое молоко, ко мне подошел Мии и спросил, не найдется ли у меня какой-нибудь книжки. Он, к сожалению, захватил с собой только одну книгу, сборник проповедей местного священника, ее он перечитал уже два раза, и сейчас ему скучно. Я показываю ему ящик с нашими книгами, и он моментально отыскивает в нем «Библейский код» — спекулятивную поделку, Мартин смеха ради купил ее в аэровокзале Франкфурта. Я жутко раскаиваюсь, что не убрал куда-нибудь эту книженцию, прежде чем ее обнаружил Мии. Один еврейский математик открыл, что в Библии содержится потаенный код, в ней самым хитроумным способом закодировано все, что было раньше и что случится в будущем. Достаточно, например, компьютеру выбрать из текста каждую сотую букву, или каждую тысячную, или какую там угодно еще по счету через любой интервал — и, бац, получаешь предсказание о том, когда подстрелят какого-нибудь государственного деятеля, когда начнется страшная война или весть о том, что мы семимильными шагами приближаемся к концу света. И, конечно же, этот математик проделал ту же штуку с «Войной и миром» Толстого и не нашел там ни единого предсказания. Следовательно, Библия закодирована. Увлекательная, в своем роде, мысль — доказательство существования Бога для тех, кто в нем нуждается, но если ты верующий, но не очень начитанный человек, то для тебя это совсем неподходящая книга. И вот Мии ее нашел, а у меня не хватило духу вырвать книжку из его рук и сказать, что такое чтение не по его уму. Чтобы как-то компенсировать вред, я вручаю ему в придачу номер «Арены», где, как я знаю, есть картинки с обнаженной натурой и тест на средства, помогающие в сексе. Всегда надо стараться уравновесить вещи. Перебор в одном направлении всегда вреден. А я знаю, что и Мии, и Туэн получат удовольствие от цветных разворотов «Арены». Я уже слышал их комментарии. Они были не менее грубыми, чем наши. Только упаковка другого сорта.


Мы с Мартином озабоченно анализируем дела на сигаретном фронте. Если сложить все, что у нас есть в запасе, и разделить на ожидаемое число дней, которые нам еще предстоит провести на острове, то получается, что у нас остается максимум по три сигареты в день на человека. Мало. Никогда еще у нас не было так много времени на перекуры и так мало сигарет. Мартин за то, чтобы всем курить кто сколько хочет, пока сигареты не кончатся, а уж тогда как-нибудь перебьемся, но мне это не нравится. Мы можем стать раздражительными, перессориться, из чего возникнут всяческие неприятности. У Эгиля припасено немного табака, но он с самого начала ясно объяснил, что милостыню не подает. «Берите с собой курева сколько надо», — сказал он. Он повторял это не раз, прозорливо предусмотрев подобную ситуацию. К тому же зависимость от табака у Эгиля сильнее, чем у меня и у Мартина. Так что все честно.

Но Мартин говорит, что видел у Мии целый ящик новозеландского табака для самокруток. А сейчас мы уже дали ему почитать книжку и журнал, так что не исключено, что в крайнем случае он может стать нашим поставщиком. Вдобавок Мартин знает наизусть номер телефона доверия для курильщиков. Когда станет совсем уж плохо, он позвонит и попросит совета. Может быть, они там знают какие-нибудь тропические растения, которые можно сушить и использовать как заменители табака, если ночи станут уж совсем нестерпимо длинными и мучительными.


Ближе к полудню я вдруг вижу, что все, кроме Эвена, сбились в кружок на пляже и о чем-то тихонько совещаются. Меня охватило беспокойство, я почувствовал, что назревает угроза моему авторитету. Там что-то затевается. Еще вчера я готов был поклясться, что ребята слишком раскисли, чтобы устроить мятеж, но сейчас моя уверенность испарилась. Потом ребята подходят ко мне и заявляют, что надо поговорить. Они хотят поставить на голосование вопрос о графике дежурств. Не секрет, что до сих пор с уборкой, походами за водой и мытьем посуды все худо-бедно, но как-то устраивалось. Кто-то делал побольше, другие поменьше. Но я все равно остаюсь противником графика. Я хочу, чтобы все шло своим естественным ходом. Эвен согласен со мной, а Ким в принципе тоже согласен, но голосовать будет за график. Мартин, Ингве и Эгиль приводят в пользу графика веские доводы. Руар не участвует, потому что он повар. Эгиль стоит за график, поскольку знает по себе, что одной внутренней дисциплины тут мало. Ингве считает, что было бы как-то спокойнее знать, что ты обязан сделать и когда. И совесть не будет зря мучить. Мартин же хочет вводить график, потому что до настоящего момента тратил много энергии, отслеживая, не делают ли остальные меньше работы, чем он. Мы голосуем, и график принят большинством голосов. Только мы с Эвеном проголосовали против. Мне досадно, но я справился с собой, чтобы не показать своего недовольства.

Десятый костер

У костра атмосфера сгущается. Мы сидим, вооружившись субботней банкой пива, и над нами витают слова недовысказанной критики и взаимных упреков. Ребята считают, что уже совершенно ясно — решение научных задач экспедиции висит на тонюсеньком волоске. Мою окаменелость с медвежьей ступней они отметают как недостаточное доказательство. Возможно, я и прав, говорят они, но перспектива навсегда связать свое имя с окаменелой медвежьей лапой малопривлекательна. Им хочется чего-нибудь поконкретнее. Чего-нибудь значительного. Твердой, так сказать, валюты. Мы должны найти что-нибудь получше ископаемой окаменелости. Они утверждают, что я рисовал им картину путешествия, полного необычайных событий, после чего Норвегия навсегда воссияет на карте мира. Но до сих пор мы к этому ни на шаг не приблизились, занимаясь пустяками. Мы купаемся, пьем кокосовое молоко. Читаем и играем в волейбол. Ребята уверены, что беда экспедиции в ее руководстве. У экспедиции нет сильного руководителя. Вот что они говорят.

Я поражен их критикой, и мне обидно. Возможно, они и правы, что никому из нас по возвращении на родину не достанутся лавры героя. По крайней мере, если исходить из нынешнего положения дел. Но я не считаю, что следует впадать в панику. Мы же еще не собираемся уезжать! А кто, спрашивается, занимается ерундой? Только не я. Зачем же на меня тыкать пальцем! Да, у меня тоже случались часы затишья, но я-то, во всяком случае, пытался пробовать себя в различных областях. Я пытался. И требую это признать. А если ребята чувствуют, что ленились, и теперь хотят свалить вину на меня, то, по-моему, так поступать стыдно, и я от них такого не ожидал. Воля ваша, если хотите себя проявить, давайте старайтесь, никто вам не запрещает. Я буду только рад, если кто-то из нас набредет на великое открытие. И неважно, кто это будет. Все вместе мы должны поддерживать друг друга. Дружными усилиями. Так было задумано с самого начала. Мой мирный и рассудительный тон успокоил разбушевавшиеся страсти. Поговорить по-хорошему — значит, сделать первый шаг к изменениям, говорю я с высоты своей умудренности. И повторяю, что я прекрасно понимаю, что их беспокоит, и согласен, что с этим надо что-то делать, но не признаю, что наши дела обстоят так уж плохо. Кроме того, медвежья лапа достаточно убедительное доказательство и вызовет в определенных кругах несомненный интерес, говорю я. Нельзя, конечно, ожидать, что ее сумеют по достоинству оценить непосвященные, зато в ученых кругах она вызовет ажиотаж, а именно в этих кругах пишется история. Возможно, мы прославимся и не сразу, но постепенно слава нас догонит. Наша экспедиция протекает удачно, говорю я ребятам. Возможно, что тут я чуточку покривил душой, однако руководитель иногда вынужден жертвовать правдой во имя товарищеских отношений. В самые хорошие минуты я чувствую, что над нами витает дух Хейердала, он здесь, рядом и, наблюдая за нами, ободряюще кивает. Самыми сильными впечатлениями, под стать Хейердалу, были до сих пор переправа на лодке через коралловый риф, встреча в лагуне с муреной, дожди и находка окаменелой медвежьей ступни. Тут сам Хейердал не мог бы справиться лучше нашего. В других случаях мы, по моему ощущению, опирались на более зыбкую почву, казались беспомощными и растерянными, и у нас было мало надежды на великие открытия, а мои достижения по О-циклу можно не считать ни во что. Это в тяжелые минуты.

— Дух Хейердала — что-то уж слишком расплывчатое. Что ты под ним подразумеваешь? — спрашивает Ким.

— Это трудно передать словами, — отвечаю я. — Ну, например, нерушимое товарищество, твердая вера в свою цель, любознательность и стойкость. И дружба всех людей.

Эгиль говорит, что от любознательности его почему-то с души воротит. У всякой любознательности должны быть разумные границы. Мир, действительно, увлекателен и разнообразен и все такое прочее, но, подивившись на него какое-то время, надо заняться чем-то реальным. Всю жизнь только и быть открытым для нового и удивляться ему кажется ненормальным. С какого-то момента нужно наконец принять вещи такими, какие они есть, и тратить свою энергию на конкретные действия. И раз уж он взял слово, то хочет нам предложить повернуть наши исследования в русло наук гуманитарных. Он считает, что мы понапрасну тратим силы, когда ищем в природе сами не зная чего. Так мы предстанем перед будущим в роли дилетантов. А судить о нас станут в будущем. И поскольку основа у нас в гуманитарных науках, надо проводить эксперименты, соответствующие нашим знаниям. Я возражаю, мне кажется, было бы печально отказаться от мысли об основополагающих открытиях. Свернув с пути квантитативных методов исследования, ты тотчас же оказываешься на минном поле. Я бы предпочел выложить на стол цифры и неопровержимые факты, которые каждый желающий может перепроверить. Но в то же время я вижу, что Эгиль в чем-то прав. И я говорю:

— Ну, положим. И что же ты конкретно имеешь в виду?

Эгиль не уточнил. Он говорит, что должен подумать.

Я говорю, что пока никто не предложит ничего лучшего, мы будем двигаться в прежнем направлении, но хотелось бы увеличить интенсивность. И тут я напоминаю ребятам о тех амбициозных планах, которые они подавали мне в письменном виде перед отъездом.

Это служит сигналом для самокритических высказываний, обещающих вылиться в слова благодарности за дружескую поддержку. Завтра они примутся за дело. Тут Кима совсем занесло, и он предлагает проводить ежеутренние летучки. Так принято на различных предприятиях. Как он читал, такие летучки очень полезны и эффективны. Кроме того, он предлагает завести специальную тетрадь, брать все на карандаш и широко распространять информацию. К счастью, его предложение отвергается из-за явной несообразности. Ежедневные летучки с отчетом обо всей имеющейся информации в тридцатишестиградусную жару на коралловом атолле, где никто не отвлекается на деловые встречи и где тишину не нарушают телефонные звонки, — идея совсем уж безумная и за уши притянутая. Очевидная глупость.


Вернувшись к костру, после того как помочился, Эвен сообщает, что поблизости кто-то вырезал на пальме «Хуй и пизда вместе всегда». Ребята хохочут. Но я огорчился и расстроился, чувствую себя опустошенным. Я отреагировал на это почти по-девичьи и думаю теперь: «В чем я допустил ошибку?» Довольно скоро перестав себя укорять, я задался конкретным вопросом: кого угораздило там нагрешить? Виновника нужно разоблачить и наказать. Я по очереди вглядываюсь в их лица, переводя взгляд с Кима на Эвена, с Эвена на Мартина и Руара, с Руара на Эгиля и Ингве и затем снова с Руара на Эгиля. Задержавшись на Эгиле, я почему-то снова возвращаюсь к Руару. Руар вспотел, я замечаю, что у него подергиваются губы. Наконец он не выдерживает и разражается сумасшедшим хохотом. Не смог удержаться, признается он. Как ни старался, но под конец не выдержал. Ну никак было не удержаться. Им двигала какая-то неодолимая сила. Какая? Божественная, что ли? Да ну, какое там! Желание, озорство. Он же вот уже несколько недель живет в воздержании. Нет сил терпеть. А мы об этом никогда не говорим, будто ничего такого не существует. Кто ж это вытерпит! А вот вырезал эти срамные слова, и вроде как отлегло. На какое-то время.

Я решил мальчишескую выходку спустить на тормозах. Широта взглядов, очевидно, качество хорошего руководителя. Надо позволить ребятам высвободить все, что накопилось. Возможно, и отдача прибавится.


Эгиль предлагает нам просмотр нового фильма. Он хочет, чтобы мы забыли о разногласиях, фильм должен нас объединить. Хорошее искусство, говорит он, стирает противоречия. Мы отправляемся на фабрику копры и рассаживаемся по местам. Эгиль хочет посмотреть «Ран» Куросавы, а Ким «Летнюю сказку» Эрика Ромера, но Ингве уже сам решил, что нам покажет. Сегодня у нас пойдет «Более странно, чем рай» Джима Джармуша. Своим выбором он попал в самую точку. Джон Лури живет в Нью-Йорке. К нему приезжает в гости племянница из Будапешта. У него нет никакого желания с ней возиться, но у нее нет здесь других знакомых, и вскоре они едут втроем с приятелем навестить бабушку в Кливленд. Они стоят на берегу Кливлендского озера, покрытого льдом и снегом, и не находят нужных слов, совсем как мы сейчас на острове, а потом отправляются во Флориду и выигрывают деньги на скачках. Джон Лури по случайному недоразумению оказывается в самолете, который летит в Европу, а племянница остается с кучей денег.


Когда мы легли спать, Эгиль спел мне на сон грядущий песенку. О том, что на всем свете все детки спать легли, закрыли глазки. Жуткое вранье! Так не бывает, чтобы все дети одновременно спали. Чистая небылица. Нарочно придуманная, чтобы внушить детям, что день закончился. Потому что ночь не наступает сразу на всем белом свете. И на самом деле каждую секунду дети просыпаются и ложатся.

Двенадцатый день

Активный день. Прямо за завтраком я выдвигаю план, чтобы мы крепче сплотились и работа шла дружнее. Мне так неприятно, когда мы ссоримся, говорю я под свежим впечатлением вчерашнего разговора. Поэтому я придумал нововведение, которое называю Организацией позитивной среды, или ОПС. Мы ежедневно будем собираться на краткую беседу, и каждый сможет свободно высказаться, чем он доволен или недоволен, поделиться сам, что у него наболело, будь то любой пустяк или что-нибудь важное. Затем я отправляю ребят на исследовательские задания с тем, чтобы еще до полудня получить от них отчет о проделанной работе.


Мартин усиленно принимается за свою периодическую систему девушек. Эгиль и Руар намерены с миллиметровкой искать следы прежних поселений. Ингве наблюдает за эрозионными процессами. Ким рисует свой ковер, а Эвен, вооружившись лакмусовой бумажкой, идет выяснять, где тут щелочная, а где кислотная среда. Я же направляюсь вдоль берега, чтобы поискать, не выбросили ли волны кокосовый орех, брошенный приятельницей Эвена в море с побережья Эквадора. Вероятно, он уже приплыл.


В полдень мы собираемся в кружок на ОПС. Ребята явились не такие бодрые, как я ожидал. Эгиль и Руар не нашли никаких признаков поселений, их в джунглях искусали комары. Больше они туда ни ногой! Но Эгиль сообщает, будто бы наблюдал двух крабов-отшельников, которые стимулировали друг друга ртом (иными словами, поза «шестьдесят девять»). Он утверждает, что мы сделали воистину великое научное открытие: оральный секс имеет целью исключительно наслаждение и совершенно не связан с функцией продолжения рода. До сих пор считалось, что подобные действия характерны только для человека. И теперь распространенное в биологии представление о том, что животными управляют только инстинкты выживания и продолжения рода, потерпело сокрушительный крах. Это в корне подрывает все, на чем основана теория эволюции. Если наблюдение Эгиля получит подтверждение, наша экспедиция безусловно достигла успеха. Это на всю оставшуюся жизнь обеспечит нам развороты в «Нэшнл джиографик». И телевизионные дебаты. Такая перспектива нам всем очень понравилась.

Ингве совершил долгий поход и удостоверился, что далеко проникший процесс эрозии затронул весь остров. Следы эрозии видны повсюду.

Эвен набрал кучу лакмусовых проб в самых разных местах, но он не может с полной уверенностью вспомнить, какой цвет — красный или синий — означает присутствие кислоты. То есть он не может сказать ничего нового.

Мартин и Ким, кажется, очень довольны своей работой. Они говорят, что результаты мы узнаем позже. А я сообщаю, что нигде не обнаружил признаков кокосового ореха, пущенного в плавание из Эквадора, несмотря на то что его было обещано покрасить позаметнее в ярко-красный цвет.

Эгиль воспринял подведение итогов наших исследований, как сигнал к работе в других направлениях. И сразу же выступил с новым предложением. Выдвинуть предложение — это же самое главное! Критиковать направо и налево любой горазд, а предложить что-нибудь новое не всякому дано. И вот у Эгиля готово предложение. Так что, мол, слушайте!

— На острове собралась небольшая группа, — говорит Эгиль. — Это создает прекрасные предпосылки для экспериментов по изучению различных форм и способов организации человеческого общества. Пускай естествоиспытатели занимаются природой, — говорит он. — А вот мы давайте-ка решим лучше что-нибудь из политических проблем! А таких проблем уйма.

Неполадки в политических системах губят столько жизней, что никакие успехи науки не компенсируют потерь. А следовательно, сюда и надо бросить все силы.

Таких речей от Эгиля раньше нельзя было услышать.

— По-моему, ты никогда не увлекался политикой, — говорю я.

— Ну и что! Зато часто о ней думал. Тут на острове есть все возможности для проведения экспериментов в контролируемых условиях и в обстановке, легко поддающейся учету.

— А каковы твои политические убеждения? — спрашивает Ингве.

— Вообще-то я всегда считал себя социалистом, — говорит Эгиль. — Но больше всего меня волнует вопрос о распределении благ в международном масштабе. Я не хочу вдаваться в норвежскую политику и не участвую в выборах. В Норвегии с распределением и без того все в порядке, ты согласен? По-моему, норвежские рабочие зарабатывают вполне прилично, больше, чем ученые.

Ингве возражает, что Эгиль должен отдавать свой голос на выборах, и пока он не ходит на выборы, все его доводы останутся плоскими и малоубедительными. Можно же, в конце концов, проголосовать и пустым бюллетенем.

Эгиль считает — что в лоб, что по лбу.

Мартин на прошлых выборах опустил чистый бюллетень, и это принесло ему моральное удовлетворение. Он всем рекомендует поступать так же.

Ким считает, что опускать чистый лист, это все равно, что проголосовать за себя.

В результате короткого опроса выяснилось, что мы все считаем себя левыми. Но никто из нас никоим образом не принимает активного участия в политической жизни. Это бесполезно, и нам неохота выяснять, правильно ли наше мнение. О политике мы разговариваем редко. И построить ничего такого не построили. Мы то есть. Но сейчас у нас появился шанс. Какую политическую систему можно считать самой лучшей? Давайте испробуем их сами! Отнесемся к делу серьезно и проверим на практике все системы в виде, так сказать, ролевой игры, а тогда уж сделаем выводы. Правительства и народы уже испробовали все в действительности, но люди так и не пришли к единому мнению. Существует огромное количество вариантов насчет того, какая политическая система может считаться самой лучшей. Миру требуется, чтобы кто-то навел наконец порядок в этих понятиях. А кроме того, черт побери, мы просто обязаны обогатиться собственным опытом.

ОПС оказался чрезвычайно успешным мероприятием. Идеи и предложения сыплются как из рога изобилия. Именно об этом я и мечтал, когда мы собирались в путешествие. Заинтересованное и ревностное отношение. Это точь-в-точь похоже на мои ожидания.

Наконец-то что-то стронулось с места!

Одиннадцатый костер

Разговор ведется о том, почему мы так безразличны к политической жизни. Ведь мы не холодны и не равнодушны. Отнюдь нет! Большинство из нас — парни горячие и любвеобильные. Да вот уж больно легко видеть насквозь тех, кто нами правит. Ими движет либо глупость, либо какие-то замещающие мотивы. Нигде не чувствуется божьей искры, и всегда выходит что-то не так. Кроме того, у многих из нас родители, в нашем детстве, были политически ангажированными людьми. Тогда это было распространенным явлением. Все только и говорили о политике. Некоторых из нас еще в колясочке возили на первомайские демонстрации. Вероятно, это оказало обратное действие. В четырнадцать лет я посещал политкружок социалистической молодежи, но продержался там еще меньше, чем в бойскаутах. Мы сидели за столами и вычерчивали какую-то пирамиду, бог знает, как она там называется, где в самом низу пролетарии, а буржуазия и духовенство на вершине, и вокруг красуются средства производства. И у меня была возлюбленная из семьи еще более радикальной, чем мои родители. Она посещала подпольные собрания, где у всех детей были подпольные клички. Понятно, что долго такое невозможно выдержать. Надоедает до предела. В особенности если ты живешь в такой стране, где в общем-то все неплохо, а различия между людьми, в сущности, не так уж и велики. Да еще учтем, что в наше время некоторые идеологии сильно поистрепались. На нашей памяти, например, было несколько крупных войн, а в социалистических проектах Советского Союза, Китая и кое-каких других стран обнаружились существенные изъяны.

К тому времени, когда мы родились, создавалось такое впечатление, что мир уже окончательно устроен. Он нам не принадлежит. Не мы его строили. Единственное, что осталось на нашу долю, — поддерживать мир в порядке и, когда надо, ремонтировать. Мы родились в условиях объекта, не требующего ничего, кроме косметического ремонта. Много ли тут увлекательного? Наши действия ничего не убавят и не прибавят. Давно всем известно, как человек относится к вещам, которые ему легко достались, и к тем, о которых он мечтал, долго копил деньги и лишь потом смог их купить.

Подростками мы слушали не столько музыку, утверждавшую, что мы — сила, способная что-то изменить (The times they are a'changing),[48] сколько твердившую, что все на свете не имеет смысла, кругом все плохо, общество катится в тартарары, а единственное, что нам остается, — это пребывать бессильными зрителями происходящего (I was looking for а job and then I found a job, and heaven knows I'm miserable now).[49] Мы слушали «Bauhaus» («Bela Lugosi's Dead») и «Joy Division» («Love will tear us apart»), и «The Cure», и «The Smiths», и «New Order» — группы, в которых музыканты пели о безнадежности, усталости, депрессии и страданиях при такой вялости, когда даже не хватает энергии покончить с собой. Лидер «Joy Division» однажды собрался с силами, сделал это, и тогда друзья-музыканты стали приходить к нему на кладбище в годовщину его смерти. Это было время упаднических настроений. Музыка отражала упаднические настроения общества и находила отклик у тех из нас, кому тоже жилось не слишком легко. Похоже, тогда многим вообще было не до веселья. Может, молодежь всегда такова, не знаю, но в наше время довольно часто родители расходились. Наверное, на то были свои причины, но и последствия не заставили себя ждать. Теперь стало нормой, что любовные союзы заключаются не на всю жизнь, и человеческое существование отныне скорее печально, нежели прекрасно. Да, может быть, так оно и есть. Недаром люди все чаще задумываются о том, какая грустная штука жизнь. Такие проблемы нельзя решить, просто сойдя с поезда.

Подобные ощущения бытуют до сих пор. Человек становится интровертным и начинает заигрывать с буддизмом и сатанизмом, и чем там еще? Ким добавляет, между прочим, что есть такой калифорнийский буддизм, разрешающий пить и трахаться, и курить, и вообще, все, что хочешь, при условии, что делаешь это в просветленном состоянии.

— Ну а как насчет электронных игр? — спрашивает Мартин. — Можно заниматься электронными играми?

— Уверен, что можно, — отвечает Ким.

Тринадцатый день

Олигархия.

Великий политический эксперимент идет полным ходом. Мы рассмотрим все системы, основательно и без дураков. И мы будем бескомпромиссны и откровенны и не будем ничего принимать как должное, на веру. Это тоже из О-цикла. В высшей степени. Это касается нас всех.

Мы решили, что естественно будет начать с того, что, кажется, представляет собой самую древнюю и самую распространенную из всех форм организации общества, а именно с олигархии, то есть власти немногих. Эта форма характеризуется тем, что очень ограниченное число лиц правит массами, которые не имеют возможности контролировать правителей. Очень немногочисленная группа распоряжается всеми остальными. Звучит малоприятно, но, вместо того, чтобы, следуя инстинкту, отвергнуть эту форму, мы решили ее опробовать.

Так мыслят ученые.

Мы решили, что олигархия будет у нас представлена двумя лицами и мы выберем их путем жеребьевки. Все пишут свои имена на листочках бумаги и кладут их в мою кепку. Жребий выпал на Эвена и Руара. Они будут распоряжаться нами целый день.

Итак, мы начинаем.

Первое распоряжение Эвена гласит, что мыть посуду вместо него будет Ким. Ким протестует, но вынужден подчиниться. Спокойно, Ким, таковы условия эксперимента! Критику будешь высказывать после, когда мы будем подводить итоги. А пока делаем так, как скажут Эвен и Руар.

Они — власть, а мы — народ и средства производства. Мии и Туэн тоже средства производства, но мы им этого не говорим.

Эвен и Руар поудобнее укладываются в гамаках, и Руар велит подать ему воды, еды и женщин.

— Нету здесь дамочек, и ты это прекрасно знаешь! — говорит ему Ингве.

Разгневанный Руар требует, чтобы Ингве выпороли, но тут мы вмешиваемся и советуем Руару быть поосторожнее. Ведь, как знать, может быть, завтра он перейдет в разряд производительных средств. Мы долго топчемся вокруг олигархов, натираем их кремом с алоэ-вера, бьем комаров и тому подобное. Наконец Руар замечает, что дела-то стоят. Похоже, никакие ценности не производятся. Он отправляет двоих из нас ловить рыбу, а остальных — на постройку мавзолея, где после смерти будут покоиться его бренные останки. Он говорит, что пускай на это будет затрачено сколько угодно времени, но гробница должна быть великолепной. Спешить особенно некуда, достаточно, если она будет закончена лет через пятьдесят-шестьдесят.

Мы с Эгилем и Мартином недовольно принимаемся копать песок, перебрасываясь шепотом заговорщицкими речами. Мы мечтаем о государственном перевороте, но едва мы успели начать строить планы, как подходит Эвен и говорит, что они с Руаром не чувствуют себя в безопасности, лежа в гамаках. Двоих из нас они решили произвести в воины, мы будем лейб-гвардией и должны стать на часах возле гамаков, чтобы их охранять и в случае чего защищать, желательно не жалея своего живота. Всякое ведь может случиться. Если в массах возникнет недовольство. Итак, Эгиль и Мартин превращаются в воинов, а я остался в качестве единственного раба, занятого тяжелым трудом. Мне это совсем не нравится. Не с кем плести заговоры. Я вынужден пестовать свое возмущение один, на собственный страх и риск. И вот я все копаю и копаю. Тысячи тысяч людей веками трудились вот так. Ради пустячной страницы в истории. В результате был построен ряд замечательных сооружений, но и только.

Когда Ингве и Ким вернулись с рыбой, Руар отдает распоряжения, как ее следует приготовить, и потом они с Эвеном забирают себе лучшие куски, вторые по качеству достаются воинам Эгилю и Мартину, а все прочие довольствуются подливкой да тем, что осталось. Затем нам приказывают продолжать работу, практически на голодный желудок. От солнечного зноя мы чуть не падаем в обморок. В таких условиях рабы долго не выживут. Под охраной своих лейб-гвардейцев олигархи наблюдают за строительством. Они поднимают нас на смех и говорят, что надо мыслить масштабно. Ведь речь идет об их посмертной славе! Я отвечаю, что строить из сухого песка не так-то просто, но тут Эвен и Руар переглядываются с гвардейцами, и Эгиль осведомляется, не желаю ли я получить по морде.

Немного погодя является Мартин и сообщает, что нам с Кимом поручается построить плот, поплавать на нем вокруг острова и подчинить окрестные земли. Остров уже кажется олигархам тесноватым. Они хотят расширить свои владения и обзавестись женщинами, чтобы продолжить свой род и обеспечить продолжение династии. Они также подумывают о том, что надо бы рабам и солдатам тоже дать возможность умножить свой род, и тогда мы станем образцово-показательным обществом, где каждый индивид будет знать свое место и между различными классами будут удобные непроницаемые перегородки. Тут Ингве получает приказание сделать перерыв в земляных работах и позабавить олигархов веселыми историями или занятными шутовскими телодвижениями. Если не сумеешь позабавить, тогда — мой меч, твоя голова с плеч. We are not amused.[50]

Двенадцатый костер

На общем обсуждении мы единодушно заключили, что этот день, в смысле О-цикла, очень интересен и поучителен, но мнения не совпали в оценке того, хороша или нехороша олигархическая система правления. Эвен и Руар считают, что все функционировало отлично, а у остальных серьезные сомнения. Эгиль и Мартин сказали, что было тяжело, пока они не превратились в воинов, а потом стало гораздо лучше. Ким, Ингве и я высказались в том смысле, что весь день прошел бездарно и олигархическая форма правления как система — дрянь и ни к черту не годится.

Четырнадцатый день

Апартеид.

Мы продолжаем начатое вчера. Испытываем другую форму правления, которая по сути тоже представляет собой власть кучки людей; никто из нас в нее в общем-то и не верит, но поскольку о ней было много толков в нашем детстве, мы не можем удержаться, чтобы не попробовать самим, что это такое. Всем нам близка песня «Free Nelson Mandela!».[51] Под нее мы танцевали, целовались под нее, зажигали свои зажигалки, когда Питер Гэбриэл пел о Стивене Бико, а теперь нам интересно узнать, что же это было.

Мы с Мартином теперь белое меньшинство, распоряжающееся 87 процентами природных ресурсов, остальные, включая Мии и Туэна, — черное большинство. Мы вышвыриваем их из лагеря и принимаем закон об обязательных удостоверениях личности, которые они обязаны предъявлять нам по первому требованию. Они не имеют права выходить на улицу после наступления темноты. О праве голоса и образовании не может быть и речи. Сексуальные связи между белыми и черными считаются вне закона. Они должны держаться на расстоянии не менее ста метров от лагеря, а находиться ближе могут только в том случае, если исполняют для нас какую-то работу. Любые организации, разумеется, запрещены. До нас, кажется, дошли слухи, что рано утром была организована партия под названием «Национальный конгресс Мануае» (НКМ), и этого было достаточно, чтобы мы приняли жесткие меры, выдворив Эгиля, предполагаемого лидера партии, на камень среди лагуны, неподалеку от мурен. Он в бессрочном изгнании. А мы в любой момент готовы произвести новые аресты. Имеют место отдельные инциденты превышения полномочий со стороны правящего меньшинства. Так, например, недавно Мартин пнул по лодыжке Ингве. Ингве получил по заслугам, так как пытался набрать из колодца воды. Я написал плакат и выставил его на пляже. На нем нарисованы две стрелки. На одной надпись «Europeans only»,[52] на другой — «Coloureds only».[53] Естественно, мы с Мартином забрали лучшую часть пляжа себе. Черным нужно довольствоваться каменистым участком к западу от лагеря. Однако у них хватает других дел, так что загорать некогда. Так, в настоящий момент они копают ирригационный канал, тянущийся через весь остров, причем мы велели им заодно поискать, нет ли там алмазов. Вечером мы осмотрим их тела, чтобы проверить, не пытаются ли они утаить и незаконно вынести несколько камушков.

Они трусливы, ленивы и безобразны. Нам с Мартином кажется, что они напоминают мартышек, и потому будет правильно, если их жизнь отделится от нас и мы останемся каждый сам по себе. Лет через тридцать, то есть когда мы и Эгиль уже состаримся, мы подумаем о том, чтобы выпустить его и разрешить его партию, а может быть, даже и согласимся на свободные выборы и тем самым огребем по Нобелевской премии на брата. А до тех пор пускай нам другие прислуживают, а мы будем себе развлекаться серфингом, ни о чем таком не задумываясь.

Тринадцатый костер

Собравшись вокруг костра, мы ведем разговоры. Каждый делится тем, каково ему было и что он при этом чувствовал. Бессилие и безнадежность — эти слова раздаются со всех сторон. Несколько человек упоминают о том, что этот эксперимент выматывает силы. Лучше было бы расслабиться, поиграть во что-нибудь и вообще поменьше работать.

Эгиль считает, что пора бы кончать с нашей затеей. Не забывайте, мол, что мы и так проделали немалую работу, говорит он. В будущем нам скажут «спасибо». Вот, например, сегодня мы выяснили, что система апартеида ни у кого не вызывает восторга.

— Это я и без того знал! — говорит Мартин.

— Ну, так теперь ты это будешь знать еще лучше, — говорю я.

Признав, что этот мир довольно паршивое место, мы отправились спать.

Пятнадцатый день

Абсолютизм.

Для такой формы правления характерна крайняя, по сути неограниченная, концентрация власти в руках одного лица. Звучит не слишком-то привлекательно, но мы решили следовать условиям, заданным в рамках эксперимента, и испробовать эту форму, прежде чем делать окончательный вывод.

Существует два вида абсолютизма. Одна называется просто абсолютизм, а другая — просвещенный абсолютизм. Мы договорились испробовать обе. Решили, что до обеда у нас будет просто абсолютизм, а после обеда начнется просвещенный. Но сперва нужно подыскать правителя. Я спрашиваю, будут ли добровольцы, и все поднимают руку.

— Это несерьезно, ребята! — говорю я им.

Но руки снова поднимаются, никто не желает уступать, приходится мне выбирать с помощью считалки: элле-мелле посидели, два в ведре, два в воде, снип-снап-туды-сюды, вылетаешь ты… Повторяем это пять или шесть раз, прежде чем наконец правителем остался Ингве. Он потирает руки, и по блеску в его глазах мы сразу чувствуем, что он уже коррумпирован до мозга костей.

Первым долгом он заставляет нас таскать себя по острову, пока обозревает свои державные владения. Примерно час мы таскали его туда и сюда, время от времени давая ему окунуть в воду ноги и поднося ему очищенные от скорлупы кокосы.

Потом Ингве пожелал посидеть на импровизированном троне и чтобы народ его приветствовал. Мы дефилируем перед ним, изо всей мочи крича, что он самый лучший и самый главный. Когда мы проголодались и стали жаловаться, что у нас нет хлеба, Ингве, ухмыляясь жирными губами, заявил, чтобы мы вместо хлеба кушали пирожные. А затем были устроены цирковые представления. Ингве требует, чтобы мы боролись друг с другом пред его очами до победного конца. Идущие на смерть приветствуют тебя! Начинают Эвен и Мартин. Силы у них примерно равные, Ингве заскучал и объявил ничью. Следующими он выбирает Эгиля и меня. С нами зрелище обещает быть захватывающим, поскольку я крупный, а Эгиль маленький. У него такие тоненькие запястья, что, как посмотришь, трудно удержаться от смеха. Так и вышло: мне ничего не стоило побороть Эгиля, и тогда Ингве требует, чтобы я его прикончил, иначе он велит бросить меня на съедение муренам. Дилемма! К счастью, нас выручает гонг. Время обеда. Конец самодержавному правлению Ингве.


Пообедав и искупавшись и снова проведя процедуру «элле-мелле», на трон в качестве просвещенного монарха возвели Кима. Это уже совсем иная ситуация! Просвещенный абсолютизм относится к эпохе Просвещения, когда считалось, что во всех случаях жизни следует руководствоваться разумом. Философы эпохи Просвещения, по словам Эгиля, отличались оптимистическим взглядом на будущее и верой в науку, а монарху времен просвещенного абсолютизма полагалось быть «первым среди слуг народа» и проводить экономические и культурные реформы на благо страны.

Ким показывает себя добрым и умным монархом. Он подталкивает нас к научным исследованиям и работе на поприще литературы и искусства, приказывая нам сделать плоды наших трудов доступными для простого человека, в данном случае для Мии и Туэна. Иными словами, он инициирует культурную реформу, направленную на то, чтобы отныне наука и искусство заняли почетное место. Хорошая мысль, и мы уповаем на то, что со временем он проведет также ряд экономических реформ, однако тут нас ждет разочарование. Все, что он еще предпринял, — это велел Мии и Туэну проверить подвесной мотор лодки и прочистить фильтр в водоочистителе, потому что запасы дождевой воды у нас кончились и мы снова вынуждены пить кишащую бактериями колодезную воду.

Мы переживаем радостные часы прогрессивной деятельности. Эвен создает проект железной дороги, ее можно было бы проложить из конца в конец острова. Эгиль пишет биографию Кима (под рабочим названием «Просвещенный и всеми любимый»). Ингве сочиняет либретто, а Мартин кладет его на музыку. Руар высекает из пальмового дерева бюст Кима, а я копаюсь в земле, в надежде, что вопреки вероятности в ней отыщутся трюфели.

Ближе к вечеру Ким пожелал, чтобы мы все вместе сели в лодку и поплыли на соседний остров. Там мы еще не успели побывать, и Ким представляет себе, что у нас получится такая экскурсия, как он видел однажды в кино, где все бегали, веселились, объедались и плясали полинезийские пляски, ну и все такое прочее. Такая экскурсия очень соответствует идеалам Просвещения. Мы стремимся к знаниям и одновременно стараемся наслаждаться удобствами и вволю радоваться жизни. Двое из нас держат в руках пальмовые ветви, защищая Кима от солнца, Мии правит лодкой, а остальные старательно любуются лагуной и делают наблюдения, чтобы впоследствии написать книги о флоре и фауне и составить точные карты для пользы ныне живущего и грядущих поколений. Второй остров ненамного отличается от нашего, только на нем всего как бы поменьше. Меньше территория, меньше деревьев и меньше выброшенного волнами мусора. Словом, он поскучнее.

Под кустом я нахожу нечто, по виду чертовски похожее на лосиные экскременты. Но я их не трогаю. Моя медвежья окаменелость и так достаточно спорная находка, чтобы еще усугублять ее заявлением о лосях в дебрях Полинезии! Я наблюдательный и серьезный исследователь, но иногда меня нужно защищать от меня самого, так сказал Эвен. К счастью, у меня хватило разума понять, что он прав.

На кратком привале Ким объявляет, что видит в нас скорее братьев и друзей, чем своих подданных, Мартин в это время массирует ему ступни, и я слышу, как они сплетничают о придворных. Они хохочут и фыркают, и между ними уже намечаются гомоэротические отношения, как между рабом и господином. Со стороны трудно понять, в шутку это или всерьез, хотя, наверное, все-таки в шутку.

Четырнадцатый костер

У костра мы приходим к заключению, что абсолютизм так же неинтересен и в нем так же мало толку, как в олигархии и апартеиде. Даже Ингве это понял, хотя ему выпало насладиться всеми прелестями абсолютной власти. Зато в просвещенном абсолютизме есть много хорошего. Разумеется, все зависит от личности монарха и его просвещенности. В самом удачном варианте это одна из наиболее разумных форм правления. Она не так уж сильно отличается от тех условий, которые царили на острове до того, как мы приступили к экспериментам. Мне самому кажется, что я управлял всеми твердой и просвещенной рукой, хотя и не называл себя монархом. С меня хватит быть руководителем экспедиции. Выше я не стремлюсь.


Когда я лег спать, то не мог уснуть из-за дискуссии, которую вели между собой Эгиль и Мартин. Подумать только, они обсуждали грамматику! По-моему, Мартин сыграл роль всего лишь невинного слушателя, подстрекателем же выступал Эгиль. Он рассказывает о падежах. Он говорит, что и в наше время в норвежском еще остались диалекты, в которых используются падежи. В немецком же есть четыре падежа, а в финском — держись, а не то закачаешься, — целых четырнадцать. Они почем зря склоняют существительные и большинство других частей речи во временном, пространственном и прочих аспектах. Склоняют даже имена. Ну и язык! Он даже на слух производит дурацкое впечатление, будто его выдумал ребенок. В именах по падежу можно даже узнать, в какую сторону идет человек — к нам или от нас, какого он пола, и сколько ему приблизительно лет, и где он обычно празднует Рождество.

Финны — неплохие люди, говорит Эгиль, но в финском языке черт ногу сломит. И он советует Мартину держаться от финского языка подальше. Это было последним, что я услышал, перед тем как заснуть.

Шестнадцатый день

Консерватизм.

В гимназии Эвен получил наивысшую оценку на экзамене по истории политических идей. Ему досталась тема «консерватизм». Так что он обладает необходимой квалификацией для руководства этой частью эксперимента.

— Консерватизм, — начинает он бойко, как на уроке, — исходит из уважительного отношения к традиции, к мудрости, заключенной в знаниях, которые несут в себе традиционное мышление и вера, нравы и обычаи, законы и общественное устройство. Короче говоря, главная мысль тут сводится к тому, что раз все это есть и так давно существует, значит, это должно быть хорошо и правильно. Консерваторы очень трепетно относятся к основополагающим ценностям. Им нравится думать, что общество держится на религии и тому подобных солидных основах, и хотят, чтобы оставалось так и впредь. Реформы нужно вводить постепенно и осторожно. Нет в консерваторах огонька. Все новое они принимают скептически. Они любят говорить, что «изменять нужно для сохранения». Развиваться общество должно ровно и стабильно. И они за то, чтобы иметь сильное государство, которое активно вмешивалось бы в экономику. Они не хотят отпускать поводья и предоставлять неограниченную свободу, но государство не должно брать на себя те задачи, которые с успехом могут выполнить другие, например уборку мусора. В том, что касается отношения к социальному обеспечению, консерватизм близок к социализму, но в том, что касается права собственности и частной инициативы, он ближе к либерализму. Высшая ценность — личная свобода, но истинная свобода (что бы там под ней ни понимали) предполагает ответственность и внутреннюю дисциплину каждого отдельного лица. Главным средством предотвращения злоупотреблений консерваторы полагают разделение властей и децентрализацию. Для того чтобы человек был свободным, власть должна быть разделена.

— Молодец, Эвен! Высший балл!

Так как же нам создать консервативное общество у нас на острове?

Эвен считает, что это проще простого.

— Например, вы будете государством, — говорит он, указывая на Руара и Кима.

Эвен считает, что если государство представляют двое, власть достаточно разделена, а если Ким, например, будет находиться на другом конце острова, то вот вам и децентрализация. Эгиль же будет представлять рыночные силы, Ингве — Церковь, а мы, остальные, окажемся свободными индивидами. Дальше пускай все идет само собой. Всего и делов-то! Мы будем просто охранять существующее положение вещей и можем ощущать себя свободными и нравственными гражданами.


Когда роли распределились и Ким отправился на другой край острова, мы все прилегли отдохнуть. Приятно, но скучновато. Я спрашиваю Руара, не организовать ли нам шахматный турнир, но он отвечает, что, поскольку ничего такого у нас никогда еще не было, это было бы слишком поспешно. Нельзя же изменять свои привычки вот так, с бухты-барахты! Подобные предложения следует сперва хорошенько обдумать, говорит Руар. Если следовать каждому импульсу, то утратишь свое лицо, и общество станет непривычным и нестабильным. Держать под контролем свои импульсы — вот что должно стать нашим лозунгом, о чем мы всегда должны твердо помнить. Эгиль одобряет мою инициативу и считает, что она может дать важный стимул экономике. Это вызовет приток зрителей, и можно будет продавать майки, колбасу и воздушные шарики и you name it.[54] Но Ингве высказывается в том смысле, что с точки зрения Церкви проводить время за игрой нехорошо. Если смотреть в корень, то шахматы ничуть не лучше карточной игры. Такова позиция Церкви.

— Ну а Ким? Как вы думаете, он выскажется за шахматный турнир?

— Поди спроси Кима, — говорит Руар.

— Уж больно он далеко, — посетовал я в ответ.

Эвен поясняет, что вот это-то и есть самое главное, что несет с собой разделение властей. Когда ты хочешь что-нибудь изменить, требуется много сил и времени. Для того оно так и задумано, чтобы все было непросто. Такое общественное устройство приводит к тому, что большинство предложений кладется под сукно и все остается по-прежнему.

Тайный девиз консерваторов гласит: «Скучай потихоньку!»

Пятнадцатый костер

Спустя довольно долгое время, после того, как мы уже давно пообедали и разожгли костер, притащился Ким. Он голоден и говорит, что за всю жизнь у него не было более скучного дня, чем сегодня. Он все время просидел на камушке, изображая децентрализованную часть государства. Ничего не совершалось, и он весь день только и думал о девушках. Дородных, дородных девушках.

Консерватизм оказался слишком скучным, чтобы мы могли отнестись к нему всерьез. Нет, это — не для нас! Очевидно, консерватизм лучше всего годится для тех добропорядочных христианских юношей, которые собираются пойти по стопам своих отцов и стать адвокатами Верховного суда.

Семнадцатый день

Коммунизм.

Мы погружаемся в эксперимент после того, как Эгиль и осознавший свои интересы передовой отряд рабочего класса, совершив революцию, установили диктатуру пролетариата. Все средства производства стали общими. Идея теперь в том, что могучее чувство товарищества воспрепятствует появлению алчности и эгоизма. Общество стало бесклассовым. Мы должны трудиться по способностям и получать по потребностям. На словах — это идеально.

Эгиль возглавляет коммунистическую партию, членами которой являются все, кроме Кима. Ким представляет оппозиционную интеллигенцию, он сидит в джунглях с кляпом во рту. Ингве — правая рука Эгиля. Все вместе мы выходим в лагуну ловить рыбу. Мы загоняем рыбу в сети и чувствуем крепкую спайку. Мартин делает цифровой камерой групповой снимок и вводит его в компьютер. Мы похожи на идеальное маленькое сообщество, где не существует никаких конфликтов и трений. Ингве держит в руке крупную рыбину, а перед нами на берегу лежит еще много всякой рыбы. Едва Эгиль увидел снимок, как революция начала пожирать своих детей. Он болезненно реагирует на то, что рыбину держит не он, а Ингве. Между прочим, это же все-таки он, Эгиль, наш вождь! И он обвиняет Ингве в лизоблюдстве и в том, что тот в душе мечтает вернуться к классовому обществу. Ингве-де реакционер собачий и выпячивает свою личность. А его вечные восторги по поводу Гвинет Пэлтроу доказывают, что у Ингве отсутствует скромность и он сам страдает звездной болезнью. Так утверждает Эгиль.

Через полчаса фотография выглядела уже совершенно иначе. Мартин обработал ее с помощью специальной компьютерной программы. Ингве со снимка исчез. Его стерли. Рыбину держит Эгиль, теперь она стала вдвое крупнее, причем выглядит Эгиль гораздо лучше, чем в жизни. Ингве с кляпом во рту валяется в джунглях рядом с Кимом. Он выведен из игры. Эгиль уже подумывает организовать на втором острове трудовой лагерь.

Я скептически смотрю на правление Эгиля и высказываю свои мысли Эвену. Вскоре я тоже лежу рядом с Кимом и Ингве, связанный и с затычкой во рту. Эвен настучал на меня. На меня донес родной брат! Такой вот неожиданный поворот! Не осталось никаких возможностей высказывать критику. Внезапно все стал единолично решать Эгиль. Но так мы не договаривались. Как-то само собой так получилось.

И вот Эгиль сидит и пишет свой манифест, а Мартин тем временем стирает меня на фотографии, а Руар пытается добывать железо. Железо — важный элемент пятилетнего плана экономического развития, составленного Эгилем. Часть пойдет на производство оружия, часть — на экспорт.

Эвен собирает все книги и готовит большой